Покидать пещеру было пронзительно грустно; никто не знал, будет ли впереди хоть одна такая тихая пристань. Полусознательно отметились — пещера не только пахла их запахом, но и хранила их следы. Хорек написал сажей на гладком камне: «Урук-хай с севера оставили тут товарища. Смерть тварям, месть, свобода!» Мелкий и Шпилька нарисовали три оперенные стрелы на удачу. Расколотые кости сгребли в угол. Паук бросил тут же разбитые башмаки, поменяв их на другие, унаследованные от Вьюги, и тоже думал о нем с тихой благодарностью, которую постеснялся бы высказать.

Рассовали оставшуюся еду по торбам. На всякий случай наполнили фляги водой, хотя воды вокруг хватало, тяжелый холодный дождь так и лил, не унимаясь. Проверили напоследок оружие, все затянули, попрыгали — вышли в дождь и день, уже сереющий ранними сумерками.

В первые же десять минут шаг превратился в размеренный бег обыкновенного марша. Ровный шум дождя сглаживал все звуки, его сырой запах царил над горами, уложив все прочие запахи, но арши все равно принюхивались и прислушивались, легко отодвигая ветки с листьями, уже подернутыми ранней ржавчиной осени.

Они сразу вымокли и перестали об этом думать. Теперь их грело быстрое движение, пища, съеденная накануне, и спокойная решимость. Надеялись быть на месте ранним утром. Надеялись, что это не будет совсем поздно.

Как всегда на марше, их мысли вошли в определенную и привычную колею. Никто не думал о том, что ждет отряд по прибытии на место. Все глаза читали мокрые заросли, каменные насыпи, уступы скал и жидкую грязь под ногами, как развернутый манускрипт, выискивая в неразборчивых, полусмытых дождем строчках опасные намеки; все уши нацеливались на малейший звук, несущий опасность и смерть, — скрип тетивы, стук копыт, покатившийся камень, лязг металла, дыхание, голос; дождь, как серый фон, оттенял и скрадывал собой все.

Тропинки в густых зарослях на склоне отыскивались с трудом, и размытая глина скользила под башмаками — на сложных местах арши хватались за ветки и каменные выступы, чтобы не скатиться вниз, а кое-где приходилось карабкаться едва ли не на четвереньках, но все вокруг было спокойно. Враги не рвались в эти горы, труднодоступные и, несмотря ни на что, больше принадлежащие побежденным, чем победителям, — пока было светло, бойцы видели внизу за пеленой дождя пестрые лоскутья возделанных полей, которые уже начали убирать, и далекие населенные пункты, но никто, кроме жаб, мокрых взъерошенных птиц и дождевых червей, не встретился им в пути.

Темнота опустилась рано. Ночь пришла такая темная, что узкие щели орочьих зрачков расширились во весь глаз, но все равно с трудом ловили жалкие капли света. Едва различая дорогу глазами, бойцы положились на чутье и слух, выбирая направление по внутреннему, никогда и нигде не подводившему аршей, странному чувству, похожему на компас, встроенный в душу. Этот компас помогал существам их расы ориентироваться в кромешной тьме и лабиринтах любых пещер, безошибочно находя дорогу там, где человек или эльф безнадежно заблудились бы в течение пяти минут; вот и сейчас, в дождливом мраке, бойцы точно знали, куда следует бежать, чтобы на рассвете выйти точно к цели.

Дорога, показавшаяся бы страшным кошмаром любому другому двуногому обитателю мира, встряхнула аршей, заставила их собраться и сосредоточиться, заострила чувство партнерства, как всегда происходит в стае хищников, готовящихся напасть, но почти не утомила и уж точно не напугала. Звуки окружающей темноты не несли никакой угрозы; от обрывов веяло особым странным сквозняком, а неустойчивый камень под ногой компенсировался протянутой рукой товарища. Арши молчали, погруженные в наблюдение за всем окружающим, но это не мешало им моментально реагировать на звук изменившегося дыхания или сбившихся шагов бегущего рядом — как всегда в подобных случаях, отряд становился перед боем неким сплоченным целым.

Они бежали всю ночь; на рассвете под ногами появилась каменистая, но довольно ровная дорога, идущая вверх, — отряд вышел к перевалу. Светало. Дождь поредел и теперь еле моросил. Время от времени кто-нибудь из бойцов встряхивался, пытаясь чуть обсушить волосы, но это был скорее инстинктивный, чем по-настоящему полезный жест.

Когда белесый рассвет уже пробивался сквозь каменную стену облачности, дорога вильнула, и запах, который больше не отгораживала скальная гряда, обрушился на ноздри всех вместе со встречным ветром. Клык остановился, а за ним и остальные.

Запах не оставлял ни сомнений, ни надежд.

— Ну вот… пришли, — пробормотал Паук.

— Подойдем поближе, — сказал Клык, нагнулся и принялся рассматривать на мокрой дороге глубоко врезавшиеся в мелкий щебень следы подков. — Вот, видели это?

Арши занялись изучением следов. Шпилька и Мелкий нагнулись, чтобы их понюхать; дождь почти смыл запах, но чутким носам хватило его еле заметного остатка. Шпилька сморщилась и чихнула. Мелкий сплюнул сквозь зубы:

— Я думал — просто люди…

— Вот интересно, — протянул Красавчик, — этим-то что в горах надо?

— Этим везде надо, — сказал Клык. — Они расширяют владения. Думаете, они не интересуются пещерами, где есть рудники, лаборатории и все такое? Зря так думаете. Вспомните Черные Провалы.

— Оттуда… — задумчиво произнесла Крыса, присев на корточки и трогая следы пальцем. — Из леса. Лошадь тяжелая… Под кем-то лошадь убили… или труп везли… или…

— По-моему, просто люди с ними тоже были, — сказал Паук. — Великоват отряд… Хотя… кто знает, сколько их теперь!

— Пойдемте вперед, — сказал Клык. — Мне надо кое-что проверить.

Команда побежала дальше, в направлении, противоположном тому, куда вчера вечером умчались всадники на подкованных лошадях — к месту вчерашнего боя.

Когда-то вход в подземелье аршей был тщательно замаскирован, как всегда делали во избежание лишних неприятностей инженеры их расы. Сейчас любой догадался бы, где находился спуск в пещеры — прежде, до битвы.

Только теперь спуска не было.

Громадная насыпь щебня, в который рассыпались падавшие глыбы, обломков камня, искореженных кусков металла, из которого в свое время состояли ворота, выдранных с корнем и перемолотых взрывом деревьев, росших когда-то на горном склоне выше входа — все это вырастало из тела горы, как могильный холм. В ответ на сотрясение сверху сошла лавина; она содрала склон камнепадом, дорогу на перевале засыпало вывернутыми с привычных мест валунами. Пыль прибил дождь, свежие изломы камня влажно поблескивали вкусным красно-коричневым цветом…

Запах гари, гремучего студня и детонаторов почти совсем смыло дождем, остались лишь еле уловимые струйки, вытекающие из-под обломков и чуть заметно щекочущие ноздри. Зато запах крови и недавней смерти висел над уничтоженной дорогой, как туман, заставляя аршей оскаливаться и пригибаться к земле. На обочине дороги лежала убитая камнями лошадь; ее развороченный бок, вымытый ночным ливнем, выглядел куском свежей дичи, приготовленной к обеду. Между камнями торчал клок мокрой зеленой тряпки — то ли плащ, то ли часть попоны. У самой пещеры дождь моросил в сплошную кровь, маслянисто-красную, слишком алую для арша, перемешанную с лохмотьями внутренностей, источающую резкий запах чужой плоти. Рядом с кровавой лужей валялся сапог из тонкой кожи цвета топленых сливок, сшитый тщательно и вычурно, но тела нигде не было видно.

Клык присел на мокрые камни рядом с насыпью над входом. Две руки цвета зеленоватого воска, судорожно зажавшие в кулаки песок и мелкую щебенку, виднелись из-под обломков, левая — по запястье, правая — почти по локоть, но несколько тяжелых глыб совершенно скрыли от взгляда остальное. Капли дождя стекали между пальцами по мертвой коже безразлично, как по траве. Клык, скрывая смерть от глаз, принялся сгребать на руки убитого арша рассыпавшиеся обломки камня.

Его команда шарила вокруг, восстанавливая картину боя. Нападавшие забрали трупы своих с собой — те, до которых сумели добраться, но не стали возиться с трупами аршей. Молодой боец в легких доспехах охранника все еще сидел в расщелине, привалившись к стене. Арбалет валялся рядом, но ни одной стрелы в колчане не осталось, зато тонкая стрела с белым оперением торчала между его бровями. Второй охранник, постарше, с лицом, покрытым старыми шрамами, лежал на спине с ятаганом в руке — стрелы пробили шею и правую руку у самого плеча, но оружие он держал крепкой смертной хваткой. От третьего остались еле узнаваемые куски тела и голова, застрявшая между камнями высоко над дорогой; дождь смыл с нее кровь, сделав похожей на часть раскрашенной деревянной статуи.

— Что-то мало их, — сказал Красавчик, оглядываясь. — Даже если считать того… руки…

— Так и должно быть, — отозвался подходящий Клык. — Остальные — там, — кивнул он в сторону засыпанного прохода. — Надо думать, пока охрана вела бой, увели из зоны женщин с детьми, ученых и работяг, а потом взорвали вход, чтобы кое-кто обломался… Из любого пещерного сектора есть несколько выходов — не обо всех же гад знает… Досадно.

— Из-за того, что помахаться не вышло? — спросил Мелкий, которому, судя по лицу, тоже было досадно.

Клык усмехнулся, не удостоив его ответом. Бойцы собрались вокруг него.

— Надеялся, что нас примут, если в драку ввяжемся? — спросила Шпилька.

— Не то чтобы, — хмуро ответил Клык. — Думал, тут уцелел кто-нибудь. Думал, если сможем чем-то пригодиться, то пересидим в здешних горах какое-то время. Может, хотя бы бальзама у них прикупим и настоя… доспехи поменяем… Мне не больно-то хочется с такой, как Крыса, на человеческий патруль налететь — тяжелая и не экипирована толком.

— Я еще легкая, — возразила Крыса. — Мне еще долго ходить. Панцирь раздобудем. Что вообще может мне повредить, у меня вся родня бойцы, а тот, он среди войны зачат и родится среди войны, я сама так родилась, ничего с ним не сделается… Да, Пырей?

Пырей дунул ей на макушку; выглядел он невесело:

— Дурочка… все равно надо местечко присмотреть потише. И потом, вам же жратва нужна хорошая… вот помрет он с голодухи…

— О чем разговор, не пойму? — хмыкнул Хорек. — Так рассуждаете, будто нам несколько пещер предлагают в личную собственность и гарнизон для охраны! Спокойно или беспокойно, а добираться домой все равно придется…

— Всюду враги… — задумчиво пробормотал Паук. — Плохи дела… Я тогда думал — может, ту пещеру осмотреть, нашу, где мы ночевали. Вдруг она соединяется с жилыми секторами где-нибудь…

— Нет, — отрезал Клык. — И не пори чушь, никакая она не наша. На земле с чужаком непременно будут разговаривать, но под землей нынче могут убить молча, сами знаете. То, что шляется по чужим подземельям, считается гномами и отстреливается без разговоров. Все. Я решил. Пырей, там, на склоне, сидит мертвый лучник, примерно Крысиной комплекции, снимите с него доспехи, пусть ее пузо хоть что-то защищает. Вообще, мертвых надо обыскать — люди наших не осматривают. Может, у кого бальзам с собой…

— Здешние озвереют, если узнают, — возразил Мелкий.

— В благодарность мы закопаем их бойцов. Тогда простят, что мы их обшмонали. Только все надо делать очень быстро… мне тут неуютно. Бывает, гады возвращаются. И потом, если они положили глаз на пещеры… Короче, действуйте!

Никто больше не стал спорить.

Пырей помог Крысе затянуть шнурки на панцире и пристегнуть наручи. Надежная тяжесть сразу воспринялась частью тела; широкий пояс со стальными пластинами отлично укрыл живот, главную крепость Крысы — ей стало гораздо спокойнее. Она опустилась на колени и лизнула мертвого в холодную щеку:

— Спасибо, родись внуком твоего брата.

Пырей кивнул. В сумке чужого бойца обнаружились кусочки вяленой конины, полоски мягкой кожи, годные на перевязки и на многое другое, пара метательных ножей, связанная узлом-оберегом, и, самое главное, маленький бурдючок с настоем, известным врагам под именем «орочье пойло». Люди упорно считали, что этот темный, довольно густой, пронзительно горький напиток сродни их вину — на самом деле он варился из пещерных грибов и особого вида черной плесени, растущей близ подземных озер, а его действие ни в малой степени не напоминало действие алкоголя. От глотка настоя отступали голод и усталость, ускорялись движения, прояснялись мысли и появлялась странная жестокая целеустремленность — арш будто превращался в острие собственного меча, стальное, совершенно несгибаемое, стремительное и равнодушно-методичное. Напиток представлялся незаменимой вещью в бою или на марше; правда, все арши знали, что его нужно непременно закусывать, лучше — мясом, и злоупотреблять им нельзя, как бы этого ни хотелось: не чувствуя боли и усталости, пока внутренний резерв не иссякнет до дна, боец мог запросто сжечь себя живьем, просто в один прекрасный момент упасть замертво. Однако все знали также, что этим правилом легко пренебрегают в особенно ответственные моменты, если понимают, что для победы нужны все силы без остатка.

Пырей, как и его подруга, был благодарен мертвому — за эти дополнительные силы, которые могут очень понадобиться.

У второго стража Клык с Красавчиком тоже нашли чуть початый запас настоя, но бальзама у него не обнаружилось.

— Знали, на что шли, — констатировал Клык. — На смерть. Им резерв силы нужен был, а не здоровье. Хорошие ребята.

— Что нам с того, что они хорошие, — буркнул Красавчик. — Барлог побери, нам-то лекарство нужнее… еще закапывать их… совсем превратились в каких-то плакальщиков по мертвым…

— Давай, давай, кусайся, — усмехнулся Клык. — Тебя самого бросят гнить у всех на виду, допрыгаешься!

Он бы еще пораспространялся о чести и благодарности, тема хорошо ложилась на душу, но еле слышный шорох насторожил уши Клыка и заставил ноздри нервно раздуться.

— Что? — не шепнул, а только двинул губами Красавчик.

В ответ Клык очень медленно положил флягу на грудь трупа и так же медленно обернулся, раскрыв вперед пустые ладони.

— Я тебя чую, — сказал он в густые кусты, торчащие между двух замшелых валунов. — Твоих бойцов тоже чую. Выходите.

Красавчик вздохнул и сел, положив руки на колени.

Из-за кустов выбрался совсем молодой арш, одетый в роскошную широкую куртку из гнедой лошадиной шкуры, накинутую поверх легкого панциря, в штаны из мягкой кожи и высокие башмаки. Его лицо, усталое, но удивительно свежее по сравнению с бойцами Клыка, еще выражало напряжение и нервозность, хотя арбалет он уже опустил. За франтиком показались еще двое, не старше Мелкого; их одежда и вооружение явно выдавали гражданских — в лучшем случае, охотников.

— А ты немало стоишь, ворюга, — сказал франтик. — Чуешь… с подветренной стороны?

— Я не ворюга, — возразил Клык, выпрямляясь. — Мы заплатим, раз есть живые. Мы слышали взрывы вчера вечером, но из-за перевала, потому в драку и опоздали.

— Вы двое? — спросил франтик. По-видимому, ему было неловко, а его свита косилась на Клыка с опаской.

— Нет. Нас восемь. А ты не стражник, — произнес Клык настолько бесстрастно и между прочим, что франтик не оскорбился.

— Не стражник, — сказал он, чуть пожав плечами. — Мы были смотрителями Линии Ветров.

Эта фраза, по мнению Клыка, стоила целого пространного монолога.

Линия Ветров, сложные пути, по которым проходят воздушные потоки, — для подземного города все равно, что кровеносные сосуды для человека. Сквозняки, циркуляция воздуха — вентиляция для пещерных кузниц и шахт, вытяжки для очагов, сложная система связи, когда вместо почтового голубя сведения несет запах… Обвал, сбивший Линию Ветров, — стихийное бедствие, творящее много бед, смотрители должны вычислить и расчистить завал как можно скорее. Постройка не на месте, перемешивающая или перекрывающая потоки воздуха, — преступная небрежность, караемая изгнанием из клана, если только хозяева постройки не уничтожат ее сами раньше, чем случится несчастье.

Эти ребята в мирное время занимались чрезвычайно ответственной и почетной работой. Ребята с головами. Ученики инженеров, не иначе. Специалистам такого класса простительно детское франтовство, они его отрабатывают, но дико видеть тут, на поле боя, эти челки ниже бровей, куртейки в крученых шнурах, светлые рубцы на зеленовато-смуглой коже щек, складывающиеся в охранные знаки… Этих ребят надо было увести одними из первых, заботиться и беречь, чтобы поселок выжил.

— Кто ж тебя с ними отпустил в патруль? — спросил Клык. — Не говорю, что ты слабак, но тебе тут совсем не место…

— Я не патрульный, — хмуро ответил франтик. — Мы за Громом и его бойцами пришли, — пробормотал он, отводя глаза. — Раньше нельзя было, всю ночь прочищали пути, которые взрывом засыпало…

— Почему вы? — спросил Красавчик. — А стража где?

— Где положено, — отрезал один из сопровождавших франтика, тоже тот еще франтик. Красавчик, глядя на его хмурую рожицу, подумал, что ни один боец в здравом уме не станет продевать стальные колечки в ноздрю, даже если это дивно выглядит и нравится девушкам до писка. В первой же рукопашной это колечко будет стоить владельцу половины носа. — Кто ты такой, чтоб тебе все рассказывать?!

Тем временем команда Клыка, заслышав голоса, собралась вокруг. Среди бестий войны, спокойных, грязных, в боевых ранах, с отчаянными осунувшимися физиономиями, юным смотрителям стало совсем неуютно — они инстинктивно придвинулись друг к другу, им заметно хотелось держаться за оружие.

— Да ты не нервничай, — сказал Паук. — Мы же шли сюда, чтобы вашим помочь, только опоздали. Что ж, отношения выяснять сейчас, что ли?

— Мы хотели закопать товарищей вашего Грома, как своих друзей, — пояснил Клык. — И искать ваш поселок, чтобы предложить свои услуги. Вы ведь сами пошли, потому что бойцов мало и они очень заняты?

Смотрители переглянулись.

— Вы можете решать, — сказал Клык. — Вы и более важные вещи решали…

— Да что за глупость? — встряла Шпилька, сморщив нос. — Что за секреты? Мы что ж, по-вашему, людям побежим рассказывать? Мы сюда шли как к своим…

Франтик взглянул на Шпильку и невольно улыбнулся. Даже с выбитым клыком, со ссадиной на щеке, мокрая и грязная, она выглядела неотразимо.

— Вы нездешние… вы — наемники? Вряд ли мы сможем как следует заплатить, мышка.

Хорек и Красавчик разом выпалили какое-то возражение, которое было понято лишь по интонации — Клык остановил их жестом.

— Мы много не спросим. Приютите наших девочек, а нам дадите бальзама и пожрать. Сейчас время такое, что никто ни на ком наживаться не станет.

— Меня не надо ютить, — сказала Шпилька. — Мне тоже бальзама и жрать. Мы от Серебряной реки сюда добрались — как думаете, стоим чего-то, а?

Женские чары работали безотказно. Местные расслабились настолько явно, что Мелкий подумал: «Если этот пижон будет нюхаться со Шпилькой, я дам ему в ухо». Впрочем, смотрители понимали ситуацию лучше, чем Мелкий предположил.

— Меня звать Шорох, — сказал франтик, обращаясь в основном к Клыку. — Ты прав, у нас сложное положение. Еще какое! Так что, если пойдете с нами, просто пойдете… я не знаю, насколько это для вас важно, но эти горы вас примут.

— Важно, — сказал Клык твердо. — Идем.

…Изначально Шорох и его спутники собирались забрать тела вниз, в Последний Приют здешнего клана, но у смотрителей появились защитники, а значит, можно было оставить мертвых бойцов наверху, закопать в землю — лучшее, что может ожидать арша после смерти. Арши — дети Земли, плоть — земля, кости — камни; все они верили, что при жизни и посмертно вернее всего быть как можно ближе к матери.

Крыса хотела вернуть панцирь лучнику, она уже знала, что его последнее имя — Лезвие, но Шорох возразил:

— Не стоит, наверное. Он бы сам отдал девочке, тем более — тяжелой, так что оставь.

Пырей кивнул. Такой союз — неплохая вещь. Их уже охраняет Вьюга, так, быть может, тень Лезвия тоже разбудит в момент опасности или дунет в затылок, когда надо будет срочно обернуться. Пусть.

Крыса согласилась, но вложила в ладонь мертвеца свой метательный нож:

— Мы поменялись. Теперь мы с вашими — друзья.

Клык, наблюдавший за дорогой, вздохнул и сказал мрачно:

— Я все понимаю, но поменьше церемоний. Мне тут не очень нравится.

Тела уложили в глубокую трещину, засыпали щебнем. Не стали делать никаких отметок, чтобы не веселить людей. Постояли минутку рядом.

— Все думаешь, вести ли нас вниз? — спросил Паук у Шороха, который грыз костяшку указательного пальца. — Нервничаешь?

— Нет, — Шорох мотнул головой. — Пошли.

Те, кто прокладывал тропу к потайному проходу, заботились о секретности, а не об удобствах: этой тропой надлежало пользоваться только в крайних случаях, в экстремальной ситуации. Не только человек, но и арш-чужак, не знакомый с местностью, не отыскал бы узкий и крутой подъем, заканчивающийся отвесной каменной стеной. Тесаную плиту, закрывающую вход, приводил в действие рычаг, надежно скрытый в узкой глубокой нишке, замаскированной под естественную щель между камнями. Чтобы добраться до него, надлежало засунуть в щель руку едва ли не по плечо — вряд ли это можно сделать случайно.

Но наемники точно знали, что этим защита от случайностей не ограничивается, поэтому никто из них не ступил в темноту коридора, открывшегося за воротами: чревато. Вперед пропустили местных. Шорох и его товарищ с кольцом в ноздре, по имени Комар (первое имя, конечно, мама, наверное, так назвала, а нового еще не получил по молодости лет) с минуту отключали все секретные механизмы, спрятанные в полу и стенах. Этот вход не предназначался для гостей. Всякий, вошедший сюда без местного провожатого, был бы убит на месте автоматическим охранным устройством. Устройства такого рода зависят от фантазии хозяев, но смерть на стальных остриях, стремительно и перекрестно выдвигающихся из стен, или под рухнувшей сверху каменной плитой одинаково неизбежна. Любые механизмы аршей работали безотказно.

Длинный прямой коридор, в котором потенциальных врагов ждали ловушки, закончился развилкой из трех коридоров, ведущих дальше. Вопрос о том, какой из них идет в жилой сектор, мог возникнуть только в человеческой голове — для аршей запахи, доносящиеся с трех направлений, делали выбор очевидным. Из ближайшего, сворачивающего вправо, ужасно несло гремучим студнем, дымом и тлением — он вел в секторы, которыми хозяева пожертвовали. Из коридора, уходящего резко влево и вниз, доносился тонкий запах воды, лишайников и старой факельной копоти; оттуда же припахивало летучими мышами — подземное озеро, можно не сомневаться. Только центральный коридор терпко благоухал маслом из хвои горной сосны — древним знаком, указывающим на безопасность, светильным газом, дымом и чуть заметно — копченым мясом. Этот коридор уходил скорее вверх, чем вниз, и именно там сейчас находились хозяева.

Третий смотритель, носивший вполне профессиональное имя Сквозняк, повернул рубильник на стене: центральный коридор тускло осветился газом, горящим в стеклянных шарах. Более яркого света глазам аршей не требовалось, хотя многим из них яркое освещение нравилось чисто эстетически, словно утонченная роскошь и дополнительные возможности для зрения.

— Светильники уцелели, надо же, — восхитилась Шпилька. — А ведь так грохнуло…

— На самом деле грохнуло-то целым уровнем ниже, — мрачно уточнил Шорох. — Здесь, конечно, тоже тряхнуло будь здоров, — он кивнул на темную нишу с разбитым шаром, — но внизу намного хуже.

— Нижним секторам конец, — сказал Комар. — Там — могила, общая могила.

— Неужели вода дошла сюда? — спросил Клык. — Мы думали, вы все-таки далеко оттуда живете…

— Дошла?! — Комар с размаху стукнул себя ладонью по груди. — Да ты бы видел, как эта проклятая вода дошла!

— Ворота в галереях выбивала, — тихо вставил Сквозняк. — С ревом… Понимаете, мы всегда жили очень низко, самые нижние ярусы глубоко под горами, там — естественные пещеры, строиться было очень удобно…

— А теперь вон там вода стоит, — Шорох махнул рукой влево, и наемники согласно покивали. — Поднялась до этих ярусов почти…

— Тут много подземных источников, — усмехнулся Сквозняк. — Соседи нам всегда завидовали, мол, вода, и теплая вода, и рыба водилась в озере…

— Давняя привычка, — понимающе сказал Паук. — Если опасно, то всех уязвимых увести поглубже…

— Когда вода спадет… я сестричек поищу… — Комар перешел почти на шепот. — Если спадет… если узнаю…

Наемники отвернулись. Мелкий в порыве сочувствия толкнул Комара плечом, тот ответил благодарным взглядом и ответным пинком. Коридор вывел в широкую разветвленную галерею; тут расположилась верхняя часть подземного поселка хозяев — блокпост и рабочий сектор.

Галерея освещалась очень скудно, но не это оказалось для наемников главной приметой бедственного положения клана, который здесь обитал. Бойцы вслед за Шорохом прошли мимо кузницы и оружейных мастерских; в их глубине, непривычно темной, тихой и холодной, молчали вентиляторы, а запах старой гари перебивался запахами холодного железа и пепла. Главный генератор громовых сил и насосы, качающие в поселок воду, тоже бездействовали. Пещера казалась ненормально пустынной. Смотреть на это было так же тяжело, как на раненого, лежащего без чувств.

— Совсем плохо? — спросил Паук. — Первый раз вижу, чтоб оружейники бросили работу во время войны…

— Оружейники либо в патруле, либо отсыпаются после патруля, — ответил Шорох. — Те, кто выжил. Только Хромой Пес не выходит наверх, он один тут клинки ребятам точит и полирует, но ему тоже надо спать когда-то…

Некоторые проходы закрывали окованные сталью створы из цельных бревен. Их никто не охранял — вряд ли при создавшемся положении вещей некий разгильдяй мог бы отправиться в шахту, принадлежащую клану, не справившись у старших. Зато горели светильники у статуи Господина Боя, общего старшего предка: слишком многие сейчас хотели разговаривать с тенями своих погибших родичей. Чтобы предку было легче доносить голоса живых до тех, чья плоть стала землей, хозяева принесли из Последнего Приюта его череп, побуревший от времени, который теперь покоился у предка на ладонях.

Шорох, проходя, благоговейно провел пальцем по костяной скуле, вниз, до великолепного клыка:

— У него теперь бойцов больше, чем у нас…

Наемники переглянулись.

— Не слишком-то рассчитывайте на мертвых, — брякнул циничный Хорек. — От живых пользы больше.

— Посмотрим, какая от вас польза, — отозвался Шорох, похоже, обиженный этим замечанием.

— Увидите…

— Хватит, — сказал Клык. — Хватит уже, не следует огрызаться. Нам в бой идти вместе.

Зрелище, которое открылось глазам наемников, было столь же трогательным, сколь и невероятным. В зале, образованном перекрестком двух широких галерей, на тюфяках, брошенных около бассейна, где бил горячий ключ, вповалку спали местные бойцы. Их было никак не больше трех-четырех десятков. Еще с десяток бойцов бодрствовали; те, кто приводил в порядок снаряжение, что-то жевал и негромко переговаривался, встали навстречу чужакам.

— Шорох, это что за шарага с тобой? — спросил угрюмый боец с кровавым рубцом на переносице и щеке.

Его цепкий взгляд и поза полной готовности к чему угодно показались Клыку гораздо более уместными во время войны, чем полудетские лица и франтовской вид подгорных умников. Клык дружески ухмыльнулся и хотел ответить, но боец с простоватой открытой физиономией восхищенно протянул, уставившись на Шпильку:

— Ой, девочки…

Кто-то фыркнул. Боец с располосованным лицом стукнул говорившего по затылку с тенью досады, но без малейшей, впрочем, злости.

— Ты кто…

— Я — Клык из Холодных Пещер, а ребята со мной.

— Клык Смерти, — уточнил Хорек. — Имя с позапрошлой войны.

— Где эти Холодные Пещеры? — спросил молодой боец с прицеливающимся взглядом лучника. — Что-то не припомню…

— Это — почти три месяца пути на север, — пояснил Красавчик.

— Далеко…

— Мы воевали за Карадраса, — сказал Паук. — Теперь можем за вас. Вот что Клык хотел сказать.

— Наемники, значит… — Располосованный посмотрел на Клыка так, будто хотел его обнюхать, но не решился: он был младше Клыка лет на пять-семь. — Вот как…

— Только не надо… — запальчиво начал Мелкий, и Паук ткнул его локтем.

— Называть вас продажными шкурами? — усмехнулся располосованный. — Я и не собирался вообще-то. Я — Нетопырь из-под Теплых Камней. Здесь теперь старший в клане.

— Ага, — сказал Клык, и окружающие очень хорошо поняли значение этого «ага». Арши иногда умеют заменять одним междометием долгие комментарии.

Это словечко означало, что Клык готов подчиняться чужому вожаку, хотя тот моложе и ведет себя как младший, во-первых, потому что такт и опыт запрещают старому наемнику наводить в чужих пещерах свои порядки, а во-вторых, потому что молодой боец мог стать вожаком в такое непростое время, только основательно показав себя. Хозяева — а Шорох с товарищами в особенности — успокоились настолько, что принялись ухмыляться и принюхиваться.

— Хорошо, — сказал Нетопырь. Это слово тоже имело больше смысла, чем обычно.

Оно было произнесено чуточку слишком быстро. Клык Нетопырю польстил, его команда была очень нужна клану Теплых Камней — скрывать очевидный факт не имело смысла. Никакой агрессии со стороны хозяев не предвиделось. Отношения начинались удачно.

— Расскажи мне, что надо делать, — сказал Клык, давая Нетопырю понять, что не намерен с ходу требовать луну с неба.

— Жрать хотите? — спросил Нетопырь. Он, по-видимому, очарованный изысканными манерами наемников, решил тоже блюсти этикет.

— Давай, — кивнул Клык. Предложение стоило того, чтобы его принять отнюдь не только из чистой вежливости.

Радушие хозяев произвело на бойцов Клыка самое благоприятное впечатление. Теперь и они ухмылялись; Мелкий позволил ближайшему бойцу себя обнюхать, Паук и лучник обменялись самыми дружескими затрещинами. Шпилька ухмыльнулась и потупилась, зная, что неотразимо выглядит с такой миной, скромной, лукавой и многообещающей — стоящие рядом откровенно принюхивались.

— У нас много еды, — заявил лучник слишком мрачно для такого приятного сообщения. Эта мрачность тоже была понятна, но наемники все равно порадовались про себя.

— Точно, — подтвердил Шорох. — И никакого дерьма, вроде человечины. Даже сыр есть.

Команда Клыка вразнобой вздохнула. Сыр выглядел невероятной роскошью, воспоминанием о далеком, давно оставленном доме, о запахе ручных яков, которых арши пасли на горных плато в самых недоступных для людей местах, о надежности родных пещерных сводов… Шорох подметил точно — человечину во время войны добыть едва ли не легче, чем любое другое мясо, но это не та еда, которой можно наслаждаться: во-первых, у всех мясоедов собственное мясо отнюдь не деликатес, а во-вторых, люди все время себя чем-нибудь да травят. Обычно, во время осады или длительных боев, перспектива питаться убитыми врагами аршей совершенно не прельщала, хоть люди традиционно и утверждали обратное.

Нетопырь не пригласил наемников дальше, в наскоро устроенный из брошенных караульных помещений жилой сектор. Команда Клыка расселась у жаровни, стоящей под щелью вытяжки поодаль от бассейна. Арш, уже вышедший из детского возраста, но еще не ставший по-настоящему взрослым, был отправлен за едой для новых бойцов клана; за ним увязались любители ходить за провизией.

Местное угощение оказалось выше всяческих похвал. Кроме вяленой конины и мяса яков, команде Клыка предложили целый круг сыра, мешочек ржаных сухарей и пару бурдюков, полных напитка из забродившего горного ячменя, каковой напиток с человеческой точки зрения ассоциировался с пивом.

— Шикарно живете, — сказала Шпилька, отломив кусочек сыра. — Я уже забыла, когда сыр пробовала.

— Странный сыр, — заметил Красавчик. — Не похож на наш. Не пахнет яком… слишком нежный какой-то…

— Это овечий, — сказал Нетопырь. — Из товаров Карадраса. Его люди привозили всякую эту роскошь — еду там, тканую шерсть, пергамент — в обмен на некоторые наши пустяки.

— С людьми торговали? — спросил Клык. — Крепко, крепко… Медью? Я от кого-то слышал, что у вас…

— У нас точно медный рудник, — подтвердил Нетопырь. — Но руду людям продавать — слишком жирно. Нет… в породе попадаются зеленые камешки… медные изумруды, знаешь? За такой люди с себя готовы кожу содрать, хотя эти штучки им, в сущности, не нужны. Так… на цацки…

— Люди любят блестящее, — заметила Крыса. — Можно понять… симпатично.

— Эльфы — тоже, — добавил Паук, и все посмотрели на него.

— Что — эльфы? — моргнул Нетопырь.

— Блестящее любят. Понятно, что их дозор делал у вашего парадного входа, — сказал Паук и хрустнул сухарем. — Они прознали от людей, что у вас тут изумруды, медь… где медь, там еще зеленые камни… А эльфы любят все зеленое. И блестящее.

— Это не парадный вход, — медленно сказал Нетопырь. — Здесь просто наши на них нарвались, когда патруль возвращался. Был бой и все такое, а они…

— Погоди-ка. — Клык отложил кусок мяса. — А парадный где? И куда же еще параднее, чем тот?

Вокруг между тем собрались местные бойцы, заинтересованные разговором даже больше, чем едой. Нетопырь как-то слегка смешался, будто вопрос не доставил ему особого удовольствия.

— У нас же был договор с Карадрасом, — пояснил он нехотя. — Мы с людьми торговали, он к нам иногда своих гонцов посылал, если что… Нам должен был потом отойти весь Горячий Хребет и территории вокруг, ты слыхал? Железная и медная руда, пещеры, пастбища… За что наши воевали, как ты думаешь?

— При чем тут договор? — спросил Клык. — Про договор я еще в крепости Карадраса слышал. Теперь придется начинать все снова-здорово, человеческий король этот договор нипочем не подтвердит. Ты мне про парадный подъезд расскажи.

— А что тут рассказывать? — буркнул Нетопырь. Вокруг опять повисло заметное напряжение. — В свое время, чтобы людям не приходилось ездить вокруг, через перевал, мы пробили вход из западного сектора, в сторону Серебряной реки. Прямо напротив моста через ущелье.

— Вот это круто, — сказал Клык и вытер ладони об штаны. Никто из его команды уже не жевал.

— Что это круто? — в голосе Нетопыря уже звучало нешуточное раздражение. Он медленно встал. Это больше не напоминало поведение благодарного младшего. — Что тебе круто, чужак?

У бойцов Теплых Камней изменились лица. Шпилька сделала еле заметное движение вверх, но осталась сидеть — больше никто из наемников не двинулся с места.

— Так неудобно разговаривать, — негромко произнес Клык снизу. — А драться с тобой я не собираюсь, и тебе не советую, Нетопырь. Объяснить тебе надо? Хорошо, объясню. Вы взорвали проход с той стороны, где люди бывают раз в сто лет, а эльфы вообще могли только случайно припереться. А там, где Серебряная река, человеческая страна, королевские земли и эльфийские леса, у вас остался вход, специально рассчитанный на людей. Ведь рассчитанный?

— Там вентиляция, свет… — вырвалось у Шороха, но он тут же замолчал.

— Да ладно, — сказал Клык. — Я так и думал. У клана есть выходы в какие-нибудь места понадежнее? Вроде того, которым мы сюда пришли, только хорошо бы подальше от этого места…

— Да Барлог побери, с чего это ты считаешь, что в нашем клане все дурнее пустого горшка?! — Тон Нетопырь не снизил и рядом с Клыком не сел, но присел на скальный выступ у жаровни. — Мы сюда пришли лет сто тридцать назад. Тут нормально устроенный поселок, ясно тебе?

— Ясно. Значит, надо заделать проход в сторону Серебряной реки. А лучше — и мост через ущелье разобрать.

— Ничего себе! — один из бойцов Нетопыря присвистнул и ухмыльнулся. — Парни знают свое дело. Старый не успел прийти, как уже предлагает радикальные штучки, чтоб я лопнул!

— Этому мосту уже уйма лет! — встрял курносый арш с разбитой скулой. — Ты чего, не понимаешь? Это же столько времени все налаживалось — и торговля, и дороги через горы, и прочее…

— Про торговлю уже можно забыть, — сказал Паук.

— Ой да почем ты знаешь, что будет потом! Люди за изумруды…

— С людьми же вечно так: война — перемирие, война — перемирие… Когда иначе-то было?!

— О чем с ними разговаривать! Всякий пришлый тут будет учить…

— Надоело уже взрывать собственные галереи, нет, правда, надоело, ребята. В щелку, что ли, забиться на манер мокрицы?

— Да я не понимаю вообще, — Хорек даже стукнул кулаком по колену, — вы что, от гномов набрались, что ли, тут все?! Вам этот мост дороже бойцов из клана, да? Дороже?

Нетопырь показал верхние клыки:

— Слушай, старый, заткни этого слизняка, пока я его не заткнул! Вас, похоже, слишком хорошо приняли, да? Так вот, имей в виду, моему клану этот трепливый недоносок не нужен.

Паук как раз вовремя успел перехватить руку Хорька, потянувшуюся к метательному ножу, и эффектной демонстрации не вышло, а Клык даже не оскалился, только усмехнулся:

— Гостеприимство, говоришь? Да мы же смертники, Нетопырь, мы все это уже поняли! Ты ведь хочешь прикрыть этот мост нашими спинами, чтобы он потом когда-нибудь детям твоего клана пригодился. Нашими — очень удобно. Своих-то бойцов у тебя мало… так что не обижай Хорька. Он тебе нужнее, чем ты хочешь показать — не все ли тебе равно, какая у смертника комплекция.

Нетопырь вдохнул, будто хотел огрызнуться, но сощурился и промолчал.

— Правда, что ли? — пробормотал Шорох.

Ему никто не ответил. Крыса и Пырей переглянулись. Шпилька отломила еще кусок сыра и стала его есть, демонстративно не обращая ни на кого внимания, — бойцы Теплых Камней смотрели на нее восхищенно. Красавчик плеснул в кружку пива, его лицо сделалось отстраненно равнодушным, будто он слишком устал, чтобы злиться. Мелкий что-то пробормотал себе под нос.

— Что? — переспросила Шпилька.

— Сволочи, — повторил Мелкий громче. — И нечего на меня так смотреть — что я, не прав?

Паук пнул его кулаком в колено, скорее поощряя, чем пытаясь оборвать.

— И что будем делать? — спросил Пырей.

— Что всегда, — произнес Клык насмешливо. — Что умеем, то и будем делать. Чтобы хозяева не решили, что зря нас угощали. Будем воевать за этот клан.

Бойцы Теплых Камней, еще недавно готовые сцепиться с командой Клыка, заподозрив его товарищей в цинизме и неблагодарности, сильно изменили мнение о наемниках за время разговора. Арш, похожий на лучника, ухмыльнулся, присел рядом с Клыком и спросил:

— Пойдешь с нами на ту сторону? Посмотреть, а?

— Я бы карту посмотрел, — сказал Клык. — У вас хорошая карта есть? Для смотрителей или инженеров?

— Сейчас! — с готовностью отозвался Сквозняк, сорвался с места и пропал в тоннеле, ведущем в жилой сектор.

— А я схожу взглянуть на мост, — сказал Паук. — Ладно, Клык? Мы с Пыреем сходим… Как тебя звать?

— Молния. — Имя как влипло лучнику. — Я командую патрулем.

— Почему с Пыреем? — спросил Красавчик. — Лучше меня возьми…

— Мы же не собираемся прямо сейчас ввязываться в бой, — сказал Паук. — Отдохни пока.

— Как твоя рана? — К Красавчику подошел темноволосый арш с торбой, подвешенной сбоку на ремне. — Вроде чистая, но лучше еще бальзама приложить…

— И мне, — подсунулся Мелкий.

Сквозняк принес карту, и компания Клыка вместе с инженерами Теплых Камней собралась вокруг, рассматривая расположение секторов и коммуникаций, настолько сложное, что человеку оно показалось бы совершенно нелогичным. Нетопырь следил за всем этим, скрестив руки на груди и щурясь.

— Не все же у вас завязано на том выходе, — заметил Клык. — Я понимаю, местечко прекрасное: вентиляционные шахты, родники там… но ведь не все же!

— Ты, Клык, очень умный, — сказал Нетопырь, приблизившись. — Я даже удивляюсь, какой умный для бродяги. Если бы я знал с ходу, может, по-другому бы разговаривал с тобой. Ты же ведь, наверное, сам все понимаешь, раз ты такой умный?

— Я понимаю, — отозвался Клык. — Хочешь на горку влезть и вкусного съесть. В остатки былой роскоши вцепился мертвой хваткой, хочешь, чтобы их тебе сохранили… Не уверен, что это возможно.

— А ты спроси своих друзей, — Нетопырь печально усмехнулся. — Без всяких красивостей — спроси. Вы же всегда шли на риск, нет? Разве это больший риск, чем по лесам шариться сейчас? И потом. Ты не думай, что мы — такие неблагодарные гады. Кто уцелеет — тот в нашем клане уцелеет. Ваши раненые отдышатся, ваша девочка здесь родит, под защитой наших пещер, — разве это того не стоит?

— Своих-то вы не защитили, — хмуро пробормотал Пырей.

Эти слова вызвали бы взрыв негодования не только у Нетопыря, но и у бойцов из его клана, если бы Паук не двинул Пырея локтем под ребра:

— Думаешь, им это радостно?.. Скажи, Нетопырь, а из ваших женщин хоть кто-то выжил?

— Еще познакомишься, — ответил Нетопырь. — Те, кто выжил, вам понравятся. Бойцы и смотрительницы. У нас теперь не поселок, а военный лагерь… Вашу тяжелую девочку будем защищать как свою — редкое это зрелище по нынешним временам… и еще… ты, Клык, старше всех наших бойцов. Подумай, что это значит, раз такой умный.

— Все эти слова — задаток, да? — хмыкнул Клык. — Ладно. Считай, что я принял. Ты прав кое в чем. Где умирать — все равно, а драться лучше среди своих.

Нельзя сказать, чтобы его команда согласилась с энтузиазмом… но резон в этих словах был.

Те наемники, которые поднялись наверх вместе с Молнией, не пожалели — прекрасное выдалось зрелище.

Дождь давно кончился; мягкий вечерний свет пучками золотых нитей пробивался сквозь просветы в облаках, горный склон блестел влажной листвой, а дальние вершины казались острыми кусками сахара, завернутыми в мокрую серую вату туч. В глубоком ущелье клубился холодный туман — а над туманом висел мост. Его выгнутое тело из тесаных каменных плит вырастало из розово-серого массива горы, будто он возник так же, как гора, сам по себе, без участия чьих-то рук. Дорога, ведущая через ущелье, виднелась далеко в обе стороны и вниз.

А «парадного входа» в поселок аршей люди вполне могли бы и не заметить. Тяжелые створы каменных ворот, поросшие мхом, выглядели так же естественно и природно, как мост — люди бы так не сделали.

— Видал? — вопросил Молния самодовольно.

— Видал, — Паук вздохнул. — Замечательный мост. Жалко.

— Может, обойдемся как-нибудь без взрывов? — спросила Шпилька с надеждой. — Очень здорово…

Паук промолчал, ответил Пырей:

— По этому мосту могут проехать три всадника в ряд. Запросто. Кому это надо?

— А вот, кстати, и они, — подал голос второй лучник, который сопровождал наемников в разведку, — Ястреб, светловолосый молодой арш с безразлично-мрачным лицом. Верхние фаланги обоих мизинцев на его руках были откушены в знак нестерпимой скорби, и до сих пор он не произнес ни слова. — Легки на помине…

— Ничего себе! — фыркнула Шпилька. — Словно у себя дома разъезжают!

Скулу Ястреба свела судорога — Паук хотел толкнуть его плечом, но воздержался. Отряд людей верхом на конях, под золоченым штандартом короля Теодора, того самого, которого мечтал сбросить с трона Карадрас, сиял надраенными панцирями и яркими бляхами на лошадиной сбруе в трех-четырех полетах стрелы внизу и слева. Кони шли неторопливой рысью. Люди держались непринужденно и спокойно, как полагается победителям, — они не могли видеть аршей, занявших позицию довольно высоко над дорогой. Разведчики укрылись с той тщательностью, которая поражает людей, заставляя их сочинять сказки об орочьем колдовстве. Горы всегда берегли аршей по-матерински нежно; любой куст, любой камень, любой скальный выступ становились для них куском крепостной стены с удобной бойницей, любая трещина и щель прятала, позволяла подобраться к врагу бесшумно и неожиданно и следить за ним со всем возможным комфортом.

— Смотрите, — сказал Паук, — рыцарь королевы Маб.

Рыцарь на тонконогом белоснежном коне ехал рядом с командиром отряда и знаменосцем. Его зеленый плащ тек по ветру струей дыма.

— Он что, шест проглотил? — хихикнула Шпилька.

— У людей это называется благородной осанкой, — пояснил Паук. — Спесь эльфийская…

— Обалдеть, — пробормотал Молния. — Совсем страх потеряли. Это им лес, что ли?

Тем временем всадники подъезжали все ближе. Зоркие глаза аршей уже различали черты обветренных физиономий королевских солдат и точеного лица эльфийского рыцаря, бледного и неподвижного, будто у статуи. Оружие горело в вечернем свете белым холодным огнем.

— Глупо делать мечи блестящими, да? — начал Пырей, и тут рядом тренькнула тетива. Надменный рыцарь тяжело рухнул с коня с черной стрелой, торчащей между бровями. Белый конь шарахнулся и заржал.

— Ястреб, ты — дурак! — прошипел было Молния, но накололся на взгляд Ястреба, как на отравленный шип. — Все равно не стоило, — снизив тон, закончил он с досадой.

— Теперь поздно препираться. — Паук выдернул стрелу из колчана. — Вали их, пока не смылись!

Строй людей смешался. Ближайшие к убитому всадники соскочили с коней, кинулись осмотреть труп, будто могли ему чем-то помочь. Командир озирался, подбирая поводья, и лошадь под ним танцевала, нервно перебирая ногами. Ехавшие в арьергарде схватились за мечи, совершенно бесполезные в данной ситуации.

Арши, вооруженные на сей случай не арбалетами, а большими луками, весьма наглядно показали королевским солдатам, что в качестве лучников на белом свете хороши не только эльфы. Паук и Пырей очень быстро поняли, что эти люди, эти пижоны в блестящей одежде на холеных лошадях, не столько телохранители рыцаря, сколько его почетный эскорт. Те, другие, с которыми наемники встречались в свите Карадраса, не стали бы так глупо суетиться, стоять в полный рост без малейшего прикрытия, изображая собой дивные мишени, браниться, стрелять наугад по кустам, размахивать руками и призывать на помощь валаров. Им не надо было разоряться и ждать неизвестно чего — им надо было гнать коней прочь, причем во весь опор, но статус, вероятно, не позволял им позорного бегства. В результате люди спохватились, когда из двух десятков солдат уцелело лишь пятеро — и те непростительно медлили.

Паук уже радостно думал, что рассказывать о стычке у моста будет некому — Шпилька очень изящно выбила из седла одного из беглецов, а он снял второго стрелой в затылок, но выжившие так отчаянно пришпорили коней, что стрелы Ястреба и Пырея упали, не долетев до цели.

Молния в сердцах швырнул лук на камни:

— Ястреб, пропади все пропадом, зачем ты, зачем?! Не можешь себя в руках держать — не сопровождай разведчиков, Барлог побери! Теперь эти гады растреплют о засаде, и на мост припрется целая армия…

Ястреб сжал кулаки так, что побелели костяшки:

— Это наши горы!

— Это правда. — Паук все-таки пнул Ястреба в бок, а тот не отстранился, хоть и не ответил. — Это наши горы, надо было людям показать, чтобы не таскали сюда всякую мразь. Все равно мост в карман не спрячешь… Но здесь действительно нужно будет усилить патрули. Непременно будет бой, я ручаюсь, Молния… так или этак, а все равно сцепились бы тут.

Молния поднял лук и вскинул на плечо:

— Может, ты и прав… но Нетопырь не хотел особенно привлекать их внимание к мосту…

— Вот интересно, — проговорила вдруг Шпилька, — а зачем они сюда ехали? Как вы думаете?

— Правильный вопрос, Шпилька, — заявил Пырей. — Что, Молния, Нетопырь не хотел привлекать внимания людей, говоришь? Ха-ха, да они уже пришли сюда!

Арши спустились на дорогу. Среди человеческих тел бродили холеные кони, которым не хватило ума разбежаться. Шпилька поймала за узду вороного, потрепала по шее:

— Лапочка вкусная!

Пырей хохотнул. Ястреб осмотрелся, обнажив клинок, перерезал горло раненому и подошел к трупу рыцаря. Несколько минут простоял нагнувшись, глядя в надменное белое лицо, и вдруг рубанул по этому лицу мечом, с яростного размаха. Кровь и мозг брызнули в стороны, брызги попали на Паука и Молнию, Молния, отряхиваясь, раздраженно спросил:

— Ястреб, тебе делать нечего?

— Он служил гадине из леса, — хрипло проговорил Ястреб, рукавом стирая кровавые кляксы со щеки, перекосившись от омерзения. — Носил знаки гадины, воняет лесными тварями…

— Он уже издох, — произнес Паук примирительно. — Барлог с ним, брось… — И ухмыльнулся, отстегивая от кафтана командира отряда золотистый крученый аксельбант. — Смотрите, какой шнурок! Наверное, из настоящего шелка…

— Ты у нас просто помешан на шнурках, — хихикнула Шпилька. — Лучше сюда посмотри, штука какая!

— Мерзость какая, — заметил Паук, подходя.

— Да уж, — сморщился Пырей, бросив беглый взгляд. — Может, конечно, и гномов работа, но похожа на лесную. Противная, в общем…

Шпилька осторожно, двумя пальцами, держала блестящий предмет. Тонко кованная из золота заколка в виде лилии, с алмазными капельками на листьях, вспыхивала острыми радужными огоньками, когда ее поворачивали под разным углом.

— Не знаю… — протянула Шпилька задумчиво. — Блестит… хочется смотреть… хотя…

— Чара. Из-за таких штучек люди друг другу глотки рвут, — напомнил Молния презрительно. — Им тоже, наверное, смотреть хочется. Спрячь, она по-человечески дорогая.

— А я бы не стал подбирать всякую дрянь, — сказал Пырей, отвинтив крышку фляги и принюхиваясь. — От эльфийских цацек никому добра не было.

— Лучше вылей, — предложил Паук. — Их выпивка, по-моему, гораздо хуже побрякушек. От нее дуреют. А золото все-таки пригодится. И кстати — что с лошадьми делать будем, а, ребята?

Пырей еще раз понюхал флягу, чихнул и отшвырнул ее в сторону. Паук подкинул в руке кошелек одного из мертвецов:

— Это золото мне больше нравится. А та штучка… точно, противненькая. Барлог возьми, ну почему если они видят что-то живое и милое, их непременно тянет сделать мертвую копию, блестящую, холодную… Всегда-то им надо запереть живое в золото, чтобы время для него остановить… честно говоря, каждый раз тянет блевать, как вижу…

— Потому что они не рожают, — сказала Шпилька. Она сунула заколку в сумку и теперь непроизвольно терла руки об мокрую траву. — У них вместо живых детей — каменные.

— Да кончайте уже, — взмолился Молния. — А то меня вырвет сейчас!

— Мудрое слово, — сказал Ястреб. — Замолчали и пошли отсюда. Надо сообщить вниз.

Бойцы с торопливой методичностью осмотрели тела. Ничто, кроме золота, не остановило их внимания — стрелы людей были длинноваты и слишком легки для орочьих луков, прочее оружие, красивенькое и неудобное, доброго слова не стоило, личные вещи казались бессмысленными, а припасы отзывались настоящим ядом. Так тела неудачников и канули в пропасть под мост — при оружии и амуниции. Они могли бы не обижаться в стране теней, если только от людей остаются тени. Лошадей было жалко разгонять, но все равно разогнали, зарезав только нескольких: вечерело, и никто не сомневался, что за длинной ночью придет довольно сложное утро; свежая конина представляла собой провиант для бойцов, которые выйдут наверх.

А наверх позже вышли многие.

…К тому времени, когда по Линии Ветров пришел сигнал от разведчиков — тяжелый душный запах лаванды, тревога, призыв, — те, кто остался с Клыком, уже успели осмотреться по-настоящему.

В поселке уцелело немного жителей, и в основном — молодежь, бойцы и присоединившиеся к бойцам технари и рудокопы. Калек, женщин с маленькими детьми и доживающих век стариков клан погубил, пытаясь спасти; из таких выжили только дети, которые уже обрели достаточно самостоятельности, чтобы остаться среди бойцов, и женщины из профессионалов, нужных для ведения войны. Большинство инженеров клана, которые обеспечивали безопасность пещер, пропали вместе с теми, кого остались защищать.

Уцелевших отличали отчаянные лица, откушенные мизинцы, шрамы от собственных когтей на щеках у женщин и абсолютная готовность принять любой бой, чтобы мстить со всей возможной жестокостью.

К тому времени, как пришел сигнал, уже решили, что Крыса останется в госпитале вместе с целительницами клана, но она вдруг поняла, что с Пыреем в таком случае может больше никогда не увидеться, и, нарушив все планы, отправилась наверх с бойцами. Красавчик, которого тоже собирались оставить внизу, с ранеными клана, оскорбился до глубины души.

— Вы будете драться за меня, а я тут отсижусь, так, Клык? — мрачно проговорил он, догнав и остановив своего старого командира. — С чужаками! Здорово придумано. И потом ко мне будут приходить ваши тени, а здешние меня с дерьмом сожрут за то, что я жив. Славно.

— Сдохнуть торопишься? — усмехнулся Клык. — Может, еще успеешь?

— Наверно, в хорошей компании хочу сдохнуть, — Красавчик осклабился. — Вместе с тобой драться безопасней, чем под этими сводами с местными пижонами сидеть. И потом — даже Шпилька ушла…

Клык не нашелся, что возразить, только сморщил нос.

— Слушай, Клык, — сказал Мелкий, приблизившись, — это что ж выходит? Если меня завтра убьют, я для всех так и останусь Мелким? Ну что за… я же урук-хай все-таки!

— Чем это плохо? — спросил Клык. — Важно не то, как тебя звали, а что о тебе запомнили, глупости болтаешь…

— А может, тебе после этого боя дадут другое имя, — вмешался Хорек. — Мало ли, как все обернется. Может, тебя вообще назовут Ветер или Огонь, если выйдет что-нибудь особенно удивительное. А может, ты еще лет пятьдесят проживешь и десять имен поменяешь…

— А бой точно будет завтра? — спросил Мелкий, ответив Хорьку признательным взглядом. Он почувствовал себя польщенным.

— Думаю, да. — Клык тщательно свернул карту, начерченную на отлично выделанном пергаменте, и окликнул Шороха: — Забирай обратно. Я ее наверх не понесу — мало ли, как все сложится, а в чужих руках ей совсем не место.

— Знаешь, Клык… — Шорох чуть замялся. — Я хотел тебе кое-что сказать… Пойдем со мной… карту отнесем.

Клык пожал плечами. Пошел за Шорохом мимо бойцов, проверяющих снаряжение, мимо оружейной мастерской, где теперь горел огонь, метались тени и был слышен звон молотов по наковальням и шелест стали шлифуемых лезвий, мимо ведущих вниз штолен, откуда тянуло холодом и глубиной… Шорох свернул из тускло освещенной галереи в сумеречный узкий коридор, а из него — в маленький зал, отлично проветриваемый и залитый светом горящего газа. Здесь, на стеллажах, вырубленных прямо в камне стен, хранился клановый архив. В библиотеке никого не было.

Шорох положил карту в нишу, рядом с другими, повернулся к Клыку, развязал торбу, висящую на боку, и вытащил странный предмет. Клык посмотрел на эту вещь, не прикасаясь: продолговатый брусок в ладонь шириной, а длиной — в полторы, зеленовато-серый, поверхность кажется какой-то жирной, с тусклым блеском, будто у слюды или стеатита, а из бруска торчит круглый штырь, металлический, мутно-желтый, может, латунный. И запах…

— Это — гремучий студень? — спросил Клык негромко. — Я с таким дела не имел, но запах чуял много раз, не ошибиться…

— Он самый, — кивнул Шорох. — Чтобы активизировать детонатор, надо нажать это до упора. Шарахнет на счет «пять». Держи.

— Нетопырь нас этой штукой не снабдил, — хмыкнул Клык. — Ты сказал ему?

— Нет. Знаешь, Клык, он все-таки просто боец, а я — инженер, я все понимаю. Ты видел карту? Если гад войдет в тот вход, за мостом, то дойдет до шахт, там рукой подать. Наши пещеры просто… ну, что говорить, нельзя, чтобы вошли. В общем… в случае чего… ты скажи своим. Или сам, или пусть еще кто-нибудь… Но в случае чего… вы взорвите его к Барлогу… возьми еще один, на всякий случай… Хватит с запасом.

Клык взял бруски и осторожно сложил их в свою походную сумку, разместив рядом с флягой так, чтобы случайно не нажать на детонаторы. Пнул Шороха в плечо:

— Не поднимайся наверх. Внизу ты еще будешь очень нужен, а наверху тебя легко убьют. И не жалей, что не дерешься. Иногда мозги нужнее кулаков. Не поднимешься?

Шорох ответил на пинок, хотя заметно смутился. Ухмыльнулся, посмотрел в сторону:

— Не знаю… Посмотрим…

Снаружи наступала ночь, влажная, но теплая и тихая. Тоненькая полоска зари, рдеющая золотисто-алым, как рдеют угли под пеплом, постепенно меркла далеко на западе, а над головами уже сгустилась прозрачная чернота, и в ней медленно плыла щербатая медная луна. Ночь пахла мокрой землей, холодной осенней сладостью, кровью и железом — бойцы занимали позиции. Клан Теплых Камней ждал гостей на рассвете и загодя готовился к их приему.

Проходя по горному склону, совершенно обычному на посторонний взгляд, но давно превращенному аршами в помесь наблюдательного пункта и крепостной стены, Клык рявкнул на молодых бойцов с черными лицами рудокопов, которые наладились развести костер:

— Хотите, чтобы все точно знали, что мы уже здесь?! Ваш огонь будет дивно виден из долины, вы б еще поорали на человеческом языке: «Эге-гей, дорогие люди, мы вас уже заждались!»

Компания устыдилась; совсем юный арш, который хотел поджечь хворост, сконфуженно спрятал огниво. Из-за воротника его куртки высунулась и тут же пропала нервная бурая мордочка с черными блестящими бусинками глазок и двумя пучками пышных усов.

— Сопляк, — усмехнулся Клык. — Ты что, в бой свою крысу потащишь? Не жалко друга? Ведь выронишь в рукопашной, а ее затопчут.

— Где я ее оставлю? Она же с детства у меня за пазухой живет, она еще лысая была, когда я ее взял. Я ее в шахту всегда с собой носил. Они вибрацию чуют и на газ реагируют лучше нашего, и вообще… — Арш вздохнул. — Пойду выпущу ее… только она же обратно придет.

Он побрел прочь, а его приятели с досады на отсутствие огня затеяли возню.

— Эй, за уши не кусаться! — крикнул кто-то из темноты. Не участвующие в потасовке ели сырую конину и перекидывались злыми шуточками на человеческий счет. Арша с длинными волосами, по-человечески собранными в пучок на затылке, кокетливо взглянула на Клыка, смутилась, встретив его мрачный взгляд, и принялась подтягивать тетиву дальнобойного лука.

— Бойцы, комариная холера… звери… — проворчал Клык, отходя.

— Что? — окликнул Нетопырь. Он размещал над дорогой своих лучников. Молния сопровождал его.

— Шикарные бойцы у тебя, вот что. Зверюги, — ирония в голосе Клыка совершенно погасила досаду. — Люди, не доходя, от ужаса обгадятся. Челочки, колечки, шнурочки, хвостики, ручные крыски… Зажрались вы тут, со своими шахтами и Карадрасом.

— Они еще дети, — произнес Нетопырь негромко. — К тому же — мастера, шахтеры, рудокопы, а не солдаты… И что ж, они виноваты, что у них опыта мало?

— Конечно, нет. Опытные на Серебряной реке легли?

— Клык, Барлог побери! Они за наши горы…

— Заткнись, Нетопырь, не ори. Слушай. Стрел достаточно?

— Есть стрелы.

— Вот и славно. Стрелять твои рудокопы умеют? Им — тоже луки, хорошо бы не доводить до рукопашной, если стрелами заставим людей развернуться, будет отлично. А если их будет многовато и они попрут-таки через мост… тогда мы первые их встретим. Выбери самых толковых, чтобы нормально рубились, потом покажешь — а я пойду скажу своим пару слов.

Нетопырь выслушал удивленно и насмешливо, но не возразил, а кивнул и удалился. Клык послушал, как он приказывает кому-то поднимать наверх все наличные запасы стрел и зовет неких Змея, Искру и Полосатого, ухмыльнулся и поднялся на каменный выступ, заросший кустами, где его ждали наемники. С ними можно было не договариваться о месте встречи — их присутствие обозначили хорошо знакомый запах и голоса. В голосах не слышалось ни единой нотки нервозности или тревоги.

— …такая девочка! — говорил Хорек восхищенно. — Вы бы видели, шик! Зовут Жаба, и имя по глазам дали, глаза золотые, светятся, а вот тут вот три такие маленькие бородавочки… Да что там… а пахнет! Не поверите. И волосы по плечи.

— Вот, значит, как, — хихикнула Шпилька. — Волосы по плечи, значит. Бородавочки на щечке. И оба клыка, конечно, целы… И она тебя погрела, а? Ну разумеется, как можно устоять против Хорька…

Хорек облизнул клыки и осклабился:

— Ревнуешь, малышка?

Шпилька сморщила нос:

— Враки, как всегда враки!

— Точно, брехня! — Мелкий ткнул Хорька в бок кулаком. Тот ответил тычком же:

— Она сказала, что ей нравятся настоящие бойцы!

— Именно ты, да?!

— Вот именно я!

— Трепло!

— Это правда! — подтвердил Красавчик со смешком. — Шикарная девочка, целитель, я ее видел. Глаза чудесные, золотистые, на щеке точно бородавки, да еще какие! С пушком сверху, полжизни отдать… Пахнет запредельно. И надавала авансов Пауку, а Хорек слышал…

— Ах ты! — Хорек схватил Красавчика за шиворот, но тот изящно вывернулся и дернул Хорька за ногу. Через миг они катались по траве, пинаясь и мешая друг другу встать. — Паук! — выкрикнул Хорек, тщетно пытаясь освободиться от противника, более сильного и крупного. — Ну хоть ты им скажи!

Шпилька и Мелкий хохотали. Паук, сидящий на камне неподалеку, поднял глаза от шелкового шнурка, растянутого между пальцами в руну «жара», ухмыльнулся:

— Я ничего не видел…

— Предатель! — Красавчик отпустил Хорька и швырнул в Паука комком дерна. — Тебе наплевать на истину!

Паук ухмыльнулся еще шире:

— Мне изложение понравилось. И потом, эта красотка Жаба — та еще штучка. Мало ли что она потом Хорьку пообещала…

Хорек шлепнул его по спине ладонью:

— Ты-то все понимаешь…

Пырей и Крыса не участвовали в этой возне. Они сидели поодаль, на мху, прижавшись друг к другу, и смотрели, как догорает закат.

— Ты мне пообещай, что спустишься вниз, когда рассветет, — сказал Пырей.

— Не хочется. Да что ты, в самом деле! Мы с тобой вместе достаточно…

— Вот именно, что уже достаточно. Крыса, нам утром отколется, я чувствую. У меня всегда перед этим затылок ломит…

— У меня хороший панцирь. Я стреляю не хуже Шпильки. Мне здешний оружейник на мече лезвия поправил. Я хочу остаться.

— Тогда меня убьют. Я буду все время следить за тобой и пропущу удар.

Крыса сунула голову Пырею под мышку и глухо проговорила оттуда:

— Я уйду. Но если тебя без меня убьют, я к себе больше никого никогда не подпущу. Рожу только один раз. А когда он вырастет, откушу мизинцы до ладони и буду мстить, пока меня не убьют…

Пырей вздохнул:

— Ладно. Договорились…

— Ребята! — позвал Клык, подходя. — Подойдите поближе. Есть дело.

Когда наемники подошли и расселись вокруг, Клыку стало очень спокойно. На эту компанию он мог рассчитывать полностью. На эту компанию и Нетопырь мог бы рассчитывать полностью, если бы хоть раз имел дело с настоящими бестиями войны и понимал, что они такое, но Нетопырь был подгорный пижон, боевой опыт Нетопыря явно ограничивался патрулированием границ, поэтому он…

Впрочем, все это не важно.

Клык оглядел своих бойцов. Хорька он знал дольше всех, Хорек был ему ближе всех… но Хорек слишком эмоционален по натуре, его слишком заводят драки, ведет азарт. Это не годится… Красавчик, Мелкий, девочки… Пырей… Пырея Клык бы вообще хотел придержать около себя, чтобы в случае чего… Паук. Вот.

— Паук, — сказал Клык, вынимая из сумки брусок гремучего студня, — знаешь, что это?

Паук бросил наматывать шнурок на запястье. Кивнул:

— Догадался. Пахнет…

— Держи. Этот штырь — детонатор. Вобьешь до упора — и бросай. Рванет на счет «пять». Знаешь, зачем даю?

Паук снова кивнул:

— Для моста.

— Это если станет ясно, что иначе не выйдет. Не раньше. Понял?

— Тебе Нетопырь дал? — спросил Паук, убирая брусок в сумку.

— Нет. Шорох. Но это все равно. Ты — спокойный, ты хорошо поймешь, когда надо будет. Даже если я не смогу сказать.

— Ладно, — Паук чуть ухмыльнулся и потянулся всем телом. — Только подремать бы чуток…

— Спите, — сказал Клык. — Завтра мы покажем местным, как это делается. Держитесь рядом со мной — вами я командую, не Нетопырь.

Бойцы принялись устраиваться на ночлег. Мелкий толкнул Клыка в колено:

— А мне тоже взрывалку можно?

— У меня больше нет, — сказал Клык. — Я бы дал тебе, но ты из-за плеча хорошо не размахнешься.

Мелкий разочарованно фыркнул и свернулся клубком между поросшими травой валунами. Через некоторое время заснули почти все; только Крыса и Пырей возились и шуршали — может, грелись.

Клык сидел на холодном камне и смотрел вниз, где далеко-далеко в долине горели еле заметные огоньки. Все вышло хорошо. Паук — спокойный и умный, он понял, какого свойства это дело, по глазам видно, что понял, но дергаться не стал. Все будет в порядке.

…Вроде бы хозяева Теплых Камней думали о бое на рассвете, но все произошло много позднее. Утро выдалось ясным и тихим. После него пришел свежий и очень теплый день. Стояла тишина, и солнце поднималось все выше; ни одной, самой крохотной тучки не осталось на небе, синем и гладком, а листва, начавшая желтеть, казалась позолоченной на этом ярком атласном фоне. Осколки слюды на горной дороге блестели, как роса — и никто-то по ним не ехал, хоть дозорные и не спускали с дороги глаз. Нетопырь успел дважды усомниться в том, что люди вообще придут нынче, но Клык не сомневался ни минуты. Люди не спустят уничтоженный отряд и убитого рыцаря королевы Маб. Иногда в людях чуточку просвечивает что-то орочье, когда они рвутся мстить за погибших товарищей, к примеру. Поэтому, когда Нетопырь хотел отпустить резерв, поднятый вчера по тревоге, Клык только головой помотал:

— Не верю, что в этих местах живет какая-то особая порода людей. К тому же в том отряде был эльфийский рыцарь. Они — такие, как все, они придут.

К полудню местные бойцы грызли вчерашнюю обветрившуюся конину вместе с муравьями, которые неизбежно оказываются на всяком, хранимом на открытом воздухе мясе, и перекидывались циничными и нервными замечаниями. Команда Клыка заняла наблюдательные пункты и ждала; наемники не злились и не хохмили, они смотрели на дорогу.

И когда далеко внизу заклубилась пыль, а в пыльных клубах ровно ничего не блестело и не сияло, Крыса просто лизнула Пырея в щеку, всхлипнула и пошла ко входу в пещеру. Потому что это самое отсутствие блестящих побрякушек рассказало наемникам важную вещь: к мосту поднимаются не глупые пижоны, умеющие только гарцевать на конях в королевской свите и красоваться перед девочками, а настоящие бойцы. Люди точно такие же, как везде: мстить за дураков пришли профессионалы. А времени осталось ровно столько, сколько понадобится всадникам, чтобы доехать до моста…

Клык обернулся раньше, чем его успели ткнуть в спину, и увидел Шороха с компанией смотрителей. Они были в легких охотничьих панцирях и при боевых ятаганах. В другое время зрелище показалось бы Клыку уморительным.

— Что надо? — сказал он, стараясь не раздражаться.

— Просто мы с тобой, командуй, — сказал Шорох.

— Значит, Нетопырь тебя отпустил, а я — твой командир, да?

— Нетопырь сказал, что тебе нужны еще бойцы, так что… ну да, ты — наш командир.

Клык ухмыльнулся, и эта ухмылка обманула смотрителей, а наемников рассмешила. В следующий миг Шороху устроили такую образцово-показательную трепку, что его друзья просто шарахнулись в стороны, как крысята из обрушенной норки.

— Я тебе что сказал, охламон?! — шипел Клык, прижимая Шороха, задохнувшегося после пары затрещин, к скальной стене, нажав на его горло локтем, а свободной рукой держа за ухо. — Ты где должен быть? Забыл? Ты сам сказал, что я — твой командир, но на потроха Барлоговы мне нужны бойцы, которые не исполняют приказов?!

— Я думал… — глотнув воздуха, пробормотал Шорох, с трудом обретя дар речи, но Клык торопился и не дал ему договорить:

— Брехня, ни о чем ты не думал! Тебе просто подраться захотелось. Тебе надо думать о Линии Ветров, о том, что будет, если придется взрывать ворота, а ты тут шикарно подохнуть решил. — Клык выпустил его несчастное ухо и, в виде заключительного штриха, врезал ему под ребра. — Отправляйся вниз. Забирай свою мелюзгу, и чтобы я тебя не видел, пока не спущусь в библиотеку. Все.

Шорох с некоторым трудом разогнулся, кивнул и обреченно махнул рукой не на шутку огорчившимся смотрителям. Его компания уныло побрела вниз, а Клык перемахнул через поросшую вереском каменную плиту и направился к лучникам, искать Нетопыря. Он очень торопился.

Лучники так замечательно смотрелись — серо-зеленоватые на серо-зеленом склоне, в отличных расщелинах, между камнями и в кустах, что Клык даже несколько успокоился. Но Нетопырю все равно высказал:

— Я просил бойцов, а ты прислал мальчишек-инженеров, которым впору еще по коридорам жуков собирать?!

— Они сами напросились, — возразил Нетопырь чуть виновато и даже сам не заметил, что оправдывается. — Я нашел тебе бойцов…

— Умных надо беречь, — буркнул Клык, оглядывая компанию, рассевшуюся по каменной гряде рядом со входом в пещеру. Взгляд остановил Ястреб, замерший с тяжелым ятаганом на коленях, — и Клык смягчился.

— Ладно. Это — кое-что. Сделаем так. Я постараюсь не пустить людей в пещеру, в шахты и поселок. А ты оставайся с лучниками, у тебя будет одна забота — вывести из строя как можно больше врагов, и все. Годится?

Никто не спорил, и Нетопырь не стал. Арши редко выясняют драками, кто старше и сильнее, драки нужны им совсем для другого. Ступенька, на которую нужно встать, всегда чувствуется после нескольких часов общения — без выяснений, просто чувствуется, ее определяет инстинкт. Клык мельком подумал, что в этом и состоит главное отличие армии аршей от армии людей — вожака аршей никогда никто не назначает, нет никакой грызни за власть, в какой-то момент вожак определяется сам собой. Это не почетно и не трагично, просто вдруг выясняется, что за все отвечаешь ты.

Это Клык уже проходил.

…Люди были готовы к стрелам, вот что Клык понял сразу.

Люди выслушали беглецов и сделали правильные выводы. Они иногда неплохо соображали, если дело касалось войны, надо отдать им должное. Увидев примкнутые к седлам щиты из дубленой воловьей кожи, Клык понял, что люди готовы к стрелам. И еще он понял, что надо будет драться на мосту.

А по мосту пройдут три лошади в ряд. Горная честь… Это был чересчур широкий мост. Клык предпочел бы, чтобы одна лошадь еле протискивалась между перилами. Тогда можно было бы принимать бой хоть с целой армией — для стрел слишком близко, а для рукопашной дико неудобно, нападающие будут толкаться и мешать друг другу, в конце концов все будет завалено трупами, раненых начнут сталкивать в пропасть и развернутся как миленькие, когда поймут, что застряли окончательно и бесповоротно. Но — широкий мост…

— Нетопырь, — добавил Клык, следя за приближающимися силами врага, — скажи ребятам, пусть кроме людей стреляют по лошадям. По животу, по ногам. Колючки для копыт перед мостом разбросали?

— Еще перед рассветом, — Нетопырь свирепо усмехнулся. — Ну и понаблюдаем же танцы, дружище!

— И сами станцуем, — сказал Клык. — Будет бойня. Ты видишь, сколько их? Хорошая будет драка. Ты приготовься, Нетопырь.

Нетопырь кивнул. Его стрелки лежали на горном склоне, прижимаясь к нагревшимся и действительно теплым камням родных гор, прицеливаясь и выжидая. Команда Клыка вместе с парой десятков здешних бойцов сидела и лежала в зарослях кустарника, обнажив ятаганы и нервно принюхиваясь. Пока пахло лошадиным потом и пылью, а не кровью.

Первая кровь, впрочем, пролилась не от стрел. Лошади авангарда попали на колючки. Четыре кованых шипа, расположенные так, чтобы одно острие неизменно и жестко смотрело вверх, как бы колючка ни легла, преградили путь кавалерии лучше, чем любая каменная стена. Первый же конь, вбивший колючку в копыто так, что треснуло не только само копыто, но и кость над ним, взвился и пронзительно закричал, сбрасывая со спины всадника. Строй сломался. Через миг закричала вторая лошадь и сразу за ней — человек, выбитый из седла и упавший под копыта.

В этот момент с шелестом ударили стрелы.

Щиты взяли правильно. Щитами даже попытались прикрыться. Но влететь на всем скаку на мост, прикрываясь от стрел, и сразу кинуться в рукопашную у людей не получилось. Отряд за несколько минут превратился в кашу вопящих от дикой боли, вскидывающихся в «свечку» и рушащихся навзничь лошадей, людей, которых собственные кони давили и ломали, в судорогах катаясь по земле, раненых и убитых стрелами… Кто-то на чистом азарте попытался прорваться на мост, вскинув утыканный стрелами щит над головой, но лошадь, напоровшись на очередной шип, дико вскрикнула и шарахнулась в сторону. Всадник вылетел из седла через парапет — и его крик, такой же безумный, как у лошади, погас в пропасти.

Атака захлебнулась.

Люди отступили под ливнем стрел, забрав раненых и приколов бьющихся в пыли несчастных животных. Люди всегда кичились любовью к лошадям, но во время военных действий были склонны воспринимать их не как боевых товарищей, а как расходный материал, оружие или транспортное средство — иначе учли бы старую орочью тактику, жестокую и эффективную. Теперь им пришлось избавляться от лошадей, гнать их вниз по дороге, а арши, глядя сверху вниз, подсчитывали человеческие потери, сами пока абсолютно целые.

Молодежь Теплых Камней свистела и фыркала, но бойцы Клыка не расслабились ни на йоту — они точно знали, что это только более или менее удачное начало драки.

Сам Клык, раздувая ноздри, наблюдал за человеческой суетой и приподнимал верхнюю губу в презрительном оскале.

— Нетопырь, — сказал он, наконец, — все это — дурость, что ты про мост думаешь.

— Это почему еще?! — Нетопырь тоже оскалился, но в его тоне уже не слышалось настоящей враждебности. — Мы же договорились насчет моста…

— Дурость, дурость это, — повторил Клык и потер костяшкой пальца кончик носа. — Мы будем драться за мост, положим там ребят… допустим, отобьемся в этот раз. И что, тебе кажется, что люди больше пробовать не будут? Да ты людей не знаешь! Они же из одного принципа прилипнут к этому мосту, как мухи к дерьму. Это у тебя только первый бой… ну, с нами вместе. А когда мы подохнем, кого выставишь в авангард? Второй раз, третий, четвертый? Они же будут буром переть, все равно тебя вынудят.

Нетопырь в сердцах врезал кулаком по замшелому валуну:

— Боишься, старый?

— У меня одна шкура, Нетопырь. И у моих ребят тоже по одной на брата. Я согласен подохнуть за клан, который нас примет, но с пользой подохнуть, понимаешь ты? Сейчас подыхать за мост совершенно без толку. Он слишком широкий, понимаешь?

Бойцы Нетопыря мрачно слушали. Он сам принялся выдирать мох из трещин камня, не глядя на Клыка.

— Нам нужен этот мост, — сказал он, отвернувшись в сторону. — Мы вам заплатим.

— Если кто-нибудь уцелеет, — хмыкнул Клык. — А мост нужен, чтобы овечий сыр из долины возить, да? И тканую шерсть? Неумно, Нетопырь.

— Сильно сказано! — огрызнулся Нетопырь, лязгнув клыками.

— Это правда, про мост, — тихо произнес Молния. — Дай им исполнить, Нетопырь. Люди уже очухались.

— Хочешь поспорить? — Нетопырь повернулся к нему. — Ну давай подеремся, предатель!

Молния сморщил нос и оскалился:

— Как ты можешь называть меня предателем?!

Клык пнул его в бок и поймал руку Нетопыря:

— Уймитесь, дурни оба. Не сметь кусаться перед боем. Молния, позови моих ребят. Поговорить надо.

Молния скользнул между валунами, как ящерица. Нетопырь, отведя глаза, произнес куда-то в сторону и вниз:

— Клык, нам нечем его взрывать. Наверное, ты прав, но нам нечем…

— Это не твоя печаль, — возразил Клык. — У меня есть. Мост мы, быть может, и не удержим, но бойцов тебе сбережем.

Нетопырь протяжно вздохнул и стряхнул с ладоней моховую труху и крупинки земли. Команда Клыка появилась рядом так тихо и быстро, что молодой лучник вздрогнул.

— Принял решение? — спросил Паук. — Работаем?

Клык кивнул.

— Работаем, — сказал он. — Встречаем людей на мосту, смотрим, как пойдут дела, и если все плохо — заканчиваем взрывом… как договаривались, — добавил, снизив голос до еле слышного шепота. — Потроха Барлоговы, если бы кое-кто не уперся всеми рогами, взорвали бы мост ночью — и дело с концом… люди бы пришли, поскулили и уползли…

— Люди наступают, — сообщила Шпилька.

…Команда Клыка, сопровождаемая здешними бойцами, встретила авангард врага так неожиданно, как могут только арши. Казалось, входили на пустой мост, а вошли на занятый. И уж в чем у аршей всегда было преимущество, так это в умении драться на очень ограниченной площади, ведь в пещерах всегда так. Лаз, узкий проход, тонкая перемычка. Плюс орочье интуитивное чувство партнерства, бессловесная связь душ, малознакомая людям.

Горстка бойцов не произвела впечатления на ломящуюся по мосту толпу ровно до тех пор, пока не скрестились клинки. Колючки, так и валяющиеся под ногами, делали свое дело и сейчас, когда люди спешились — они впивались в ступни, пропарывая подошвы сапог, отвлекали внимание на себя и усиливали смятение и давку. Арши, за первые же минуты залитые своей и человеческой кровью с головы до ног, использовали преимущество по полной — первые ряды человеческой армии оказались так зажаты между аршами и напирающими задними, что ни о какой свободе маневра речь не шла. В считаные мгновения в них не стало порядка, не стало строя, кажется, уже не стало и цели — многие люди в состоянии, близком к панике, только распихивали всех вокруг, мешая своим же товарищам. Слишком большой отряд людей встал на мосту. У лучников-аршей нашлось сколько угодно времени, чтобы выбрать цель и поразить ее без всякой помехи, как деревянную мишень. Человеческие трупы стоймя торчали в толпе, пока их не сбрасывали в пропасть.

Арши отчасти расплатились за Серебряную реку.

Клык, не успевавший отмечать потери сердцем, но замечавший их холодным разумом бойца, понял, что мост все-таки может быть сохранен, хоть и кровавой ценой. Он уже хотел дать отбой использованию взрывчатки, но тут Паук исполнил свой собственный неожиданный номер: улучив момент, вытащил гремучий студень из сумки, вбил детонатор, чуть придержал и швырнул вперед, не на мост, а за него, в самую гущу наступающих.

Кажется, у кого-то на той стороне хватило ловкости поймать кусок гремучего студня на лету, но выбросить его в пропасть ловкач то ли не успел, то ли не догадался. Раздался грохот, от которого вздрогнули скалы — и на совершенно обезумевших людей сверху хлынул поток щебня, крови, разорванной в клочья плоти и обломков костей. Обугленная человеческая голова упала с неба на головы авангарда, который шарахнулся в стороны и полетел через оба парапета.

Взрыв и сотрясение вызвали камнепад. Через миг на дорогу за мостом с гулом обрушились валуны и песок, накрыв раненых, живых и трупы. Уцелевшие на мосту заметались, кто-то повернул назад, кто-то, обезумев, сиганул через перила — и битва превратилась в резню. Спустя малое время на мосту не осталось никого, кроме аршей, которые, держа наготове обнаженные клинки, перешли через ущелье, перешагивая трупы и добивая раненых.

Клык, слизывая кровь с разбитых губ и все еще скалясь, оглянулся на свою команду. Паук, явно заговоренный от мечей, шел рядом; он потерял шлем и выглядел так, будто кто выплеснул чашку крови ему в лицо и на грудь. Шпилька, которая в драке пронзительно визжала у Клыка за спиной, методично выдергивала из трупов свои метательные ножи. Пырей, урча, облизывал лезвие ятагана; в этой битве он был страшен, как лапа Барлогова, настоящая машина разрушения — вероятно, потому, что, в сущности, дрался за Крысу. Мелкий отстал — он выдернул копье из живота Красавчика и теперь сидел на корточках рядом с мертвым другом, держа его остывающую руку. Клык вздохнул: Хорька перекинули через парапет, и проститься с ним не было никакой возможности. Шпилька подошла понюхать вожака в щеку — по ее лицу текли слезы, смешиваясь с кровью из распоротой скулы. Клык ласково пнул ее в плечо.

Бойцы Нетопыря подотстали, но догнали компанию Клыка на другой стороне ущелья. Люди, сумевшие чудом уцелеть, сбежали по дороге вниз, но, судя по всему, их было немного, и их проводили стрелами. Молния злобно рассмеялся, показывая на торчащие из-под каменной груды окровавленные человеческие руки. Пырей снес умирающему врагу голову и наблюдал за последними содроганиями тела. Шпилька врезала очередной нож между глаз человеку, из последних сил потянувшемуся к мечу.

— Ребята! — закричал Ястреб от обрыва. — Идите сюда, что покажу! Весело!

Арши подошли посмотреть — и зрелище того стоило.

Самое «веселое» заключалось вовсе не в том, что одного из вражеских солдат скинуло с дороги взрывной волной и теперь он отчаянно и безнадежно цеплялся за рвущиеся и ускользающие из пальцев стебли горной травы, вправду уморительно болтаясь над пропастью. Нет, Ястреба привлекло то, что бедолага не был человеком. Взглянуть на эльфийского рыцаря, когда тот не гарцует на белом коне, выпрямившись и задрав подбородок, а извивается в тщетных поисках опоры, как крысенок, пойманный за хвост, — это не каждому удавалось.

Компания Клыка невольно расхохоталась, несмотря на общее мрачное настроение.

Ястреб облизнул собственный меч.

— Я ему сейчас пальцы отрежу, — объявил он тоном распорядителя праздника. — По одному. Интересно, сразу сорвется?

Эльф, бледный, как могут бледнеть только люди и эльфы — до цвета мела даже на губах, — смотрел на него с неописуемым выражением бессильной ярости, отвращения и тоски. Судя по этому выражению, он уже почти решился разжать пальцы и разбиться вдребезги, но тут встрял Паук.

— Ястреб, — проговорил он странным тоном, — а подари его мне?

Ястреб на миг опешил, но решил не спорить:

— Да забирай! На потроха Барлоговы он тебе? Ты что-то придумал?

— А вот смотри, — сказал Паук и нагнулся к эльфу, протянув ему раскрытую ладонь.

Громадные глаза эльфа расширились еще больше. Бойцы, собравшиеся вокруг, уже поняли смысл развлечения Паука и с любопытством наблюдали, что будет дальше. Эльф кусал губы до крови, выбирая между смертью и помощью, принятой от врага, а арши потихоньку начали заключать пари о том, что перевесит: эльфийская спесь или здравый смысл и желание выжить.

— Скорее сдохнет, чем прикоснется к аршу, — презрительно произнес Коршун и сплюнул в шаге от головы эльфа.

— Слышь, Паук, — сказал Клык, — они ядовитые, говорят. Не трогал бы ты его…

Шпилька захихикала, за ней рассмеялись и остальные. Возможно, эльф сделал для себя какой-то вывод и решился. Он с трудом разжал судорожно стиснутую руку с ногтями, содранными до крови и живого мяса, и протянул ее навстречу Пауку. Шпилька завизжала от восторга:

— Пырей, я выиграла! С тебя вареное яйцо!

Паук схватил эльфа за запястье и рывком вытащил на дорогу. Потом толчком в плечо отшвырнул к скальной стене и выдернул из ножен на поясе эльфа кинжал — больше при пленнике не нашлось никакого оружия.

Эльф прижался к камню всем телом, будто чародейская сила его народа позволяла ему пройти через скалу и исчезнуть. Как все эльфийские рыцари, он казался очень юным — на его точеном лице с кожей, как полированный мрамор, без намека на морщины или шрамы, не росло ни бороды, ни усов, какие бывают у людей. Темно-синие холодные глаза заслуживали бы, пожалуй, даже одобрения, будь они поменьше. Тело эльфа, его руки и ноги будто кто вытянул в длину, и рядом с коренастыми аршами он вправду напоминал высокого тощего оленя среди горных яков; изрядно нелепа для взрослого существа была и хрупкость длинной шеи, пальцев, запястий, которые Паук, кажется, мог бы переломать, не напрягаясь, как веточки, но ведь как-то выдержала тяжелый бой эта хрупкая конструкция… Светлые волосы, густые, блестящие, спадающие волной ниже плеч, растрепались и спутались; зеленый бархат с золотым шитьем от крови и пыли совсем потерял цвет. В общем и целом эльф, разумеется, не был красавцем, но и от гадливости никого не мутило. Так себе, не намного хуже человека.

На Паука пленник смотрел настороженно, презрительно и оценивающе. Паук в ответ задумчиво рассматривал его, машинально завязывая узелки на кожаной шнуровке панциря.

— Теперь приколешь его? — спросил Пырей.

Паук мотнул головой:

— Нет пока. Стоило тащить его наверх, чтобы приколоть. Охота кое-что проверить, понимаешь?

Клык протянул руку. Эльф шарахнулся, Клык поймал его за плечо и свободной рукой дотронулся до его лица и шеи, имея в виду, вероятно, кожу, не прикрытую одеждой. Эльфа передернуло от омерзения, он сглотнул и отодвинулся, а Клык отпустил его и озадаченно отступил на шаг.

— Надо же! — произнес он удивленно. — Говорят, эльфы очень противные на ощупь, а этот… не то чтобы, конечно, приятный, но, похоже, не ядовитый.

Шпилька тут же тоже попробовала — эльф с заметным трудом подавил приступ тошноты, когда она провела пальцем по его щеке.

— Как же так? — спросил Молния. — Столько разговоров, что до этих тварей и дотронуться нельзя…

— И все врут! — радостно сообщила Шпилька. — Так, страшные солдатские рассказки… — понюхала собственный палец, обтерла его об штаны и заключила: — Не ядовитый, только воняет гнусно.

Вокруг усмехались. Молодой арш из здешних беззлобно ткнул эльфа в плечо, тот дернулся так, будто до него дотронулись горящим факелом.

— Похоже, скорее мы для него ядовитые, — хмыкнул Клык.

— Вообще-то не в этом дело, — сказал Паук, и все на него посмотрели. — Вы не думайте, это правда. И про яд, и про чары. Просто этот… он, понимаете, не эльф.

Бойцы удивились.

— Ну вот, — разочарованно протянула Шпилька. — А кто? Вчера-то мы такого стрелой убили…

— И тот был не эльф, — сказал Паук. — То есть они действительно эльфийские рыцари и на самом деле служат гадине из леса, все такое — только они не эльфы. Настоящие эльфы не воюют. А эти — это… ну, изуродованные люди. Рабы эльфов, понимаете?

Удивление достигло точки кипения. Кто-то присвистнул.

— Точно? — спросил Клык.

— Клык, — сказал Паук, — помнишь, я еще хотел рассказать, как видел эльфийскую королеву? Эльфы не похожи на людей. Совсем. Люди… ну, они не вполне, но… как сказать… они нормальные живые существа. А эльфы — они нежить, Клык. Они — совсем другое дело. Я потому и не хочу этого убивать. Мне… ну интересно, что ли, станет ли он опять человеком или теперь уже все, с концами…

— Забавно, — буркнул Ястреб. — Ты с фантазией, парень.

— Мне его жалко, — сказал Паук. — Если ему совсем хана, я его потом убью. А если нет, то, может быть, и не убью. Посмотрю.

— Ты мне потом расскажи эту историю про эльфов, — попросил Клык. — А то я не все понял.

— Я расскажу. — Паук оттащил пленника от стены и связал его руки впереди, своим любимым шнурком — довольно символически. — Только потом. Когда больше времени будет.

Мелкого от эльфа оттаскивали Пырей и Шпилька вдвоем. Его руки от шеи пленника отодрал Паук — на шее остались кровавые следы когтей, окруженные шикарными синяками. Кожа эльфа была будто специально создана так, чтобы любая пустяковая рана на ней выглядела смертельной или вроде того.

Потом Мелкий орал: «Да что ж это, такая мразь будет жить, когда Красавчика убили! Я ему все равно сверну башку, чтоб не зарился на чужое, тварь! Да его на ленточки порезать надо, чтоб знал!» — А эльф смотрел на него с видом оскорбленного величия, брезгливо и зло. Паук двинул ему по затылку, просто, чтобы стереть с его лица это выражение, провоцирующее Мелкого, — эльф прикусил язык, сглотнул и стал смотреть в небо.

А Шпилька сидела на мосту рядом с телом Красавчика и слизывала кровь с его лица. Клык мрачно смотрел на нее и думал, что, пожалуй, Шпилька больше любила Красавчика, чем хотела показать.

— Говорил я ему, — пробормотал Клык почти про себя. — Надо было ему приказать остаться. Левый глаз ему выбили — и вот ударили слева, он не видел…

— Он бы не остался, — возразил Мелкий, шмыгнув носом. — Я ему сам яму выкопаю. Он должен не в камне, а в земле лежать. Он был такой настоящий… Он ведь меня прикрыл, Клык.

— А этого маленького парня, который был с тобой, Клык, тоже убили? — спросил Нетопырь, подходя.

— Он был герой, Нетопырь, — ответил Клык, прихватив клыками верхнюю губу. — Его звали Хорек. Он умер за Теплые Камни, а ты его назвал недомерком.

Нетопырь отвел взгляд.

— Мои бойцы найдут его тело, — произнес он виновато. — И мы оставим его череп в Последнем Приюте.

— Надеешься, что он тебя простит? — горько усмехнулся Клык. — Да он и при жизни-то на тебя зла не держал. Его тень будет защищать твой клан, Нетопырь. У тебя большие потери?

— Четырнадцать плюс раненые, — сказал Нетопырь. — Могло быть больше, знаешь, гораздо больше.

— Могло, — согласился Клык. — Повезло.

— Ага, — Нетопырь снова принялся выдирать мох, теперь из перил моста. — Повезло, что вы пришли вовремя. Так что…

— Оставим все эти политесы на потом, — сказал Клык. — Надо убрать трупы.

И пока швыряли в пропасть тела людей, а своих закапывали в землю на склоне, пока собирали оружие и зализывали раны, пока закладывали под мост взрывчатку, эльф сидел у скальной стены, положив связанные руки на колени, не пытался бежать, а пристально наблюдал со странной миной. Выражение оскорбленного величия исчезло, смененное напряженным болезненным вниманием. Скользнув по неподвижной фигуре эльфа беглым взглядом, Клык подумал, что это существо, возможно, несколько умнее, чем кажется с первого взгляда. Поэтому и не стал возражать, когда Паук поднял эльфа за шиворот и подтолкнул вперед, чтобы вместе с ним спуститься под гору…

…Дэни открыл глаза и увидел красный отсвет на каменном потолке. Горит огонь в очаге, подумал он, даже не приподнявшись. День сейчас? Ночь? Время в пещере спуталось, искусственный свет смешал части суток во что-то аморфное, имеющее значение только для орков.

У огня кто-то сидел; горбатая тень колебалась на стене. Дэни тряхнул головой, смахивая волосы с глаз, потянулся, чувствуя во всем теле ленивую истому, похожую на давнюю усталость, и окликнул:

— Паук, это ты?

Сидящий у огня обернулся. Дэни увидел клок белесых волос и ухмыляющуюся мордочку с выбитым клыком.

— Это я, — радостно сообщила Шпилька. — Паук в патруле.

— Мне нужно с ним поговорить. — Дэни хотел сесть, но голова закружилась, и он снова улегся на тюфяк. С удивлением обнаружил, что накрыт шерстяным одеялом, довольно-таки шершавым и колючим, но безупречно теплым. — Позовешь?

Шпилька мотнула головой:

— Он сам придет. Хочешь молока? У нас теперь есть молоко.

— Откуда? — Дэни приподнялся на локтях, поражаясь собственной разбитой слабости. — Я хочу, но откуда вы взяли?

Шпилька подошла с глиняной крынкой. Молоко оказалось не коровьим, а каким-то заметно другим, довольно жирным, со странным привкусом, и теплым, будто его вскипятили и остудили.

— Яки были у соседей, — сказала Шпилька, придержав крынку. — Кое-кто выжил. Теперь в этом поселке собрались почти все уцелевшие из окрестностей. А наш Клык — вожак нового клана. Он старший. Нетопырь, Паук, Пырей, Топор, Дурман и Молния у него в свите.

— А Дурман и Топор — это кто? — спросил Дэни машинально. Остальные имена почему-то были знакомы, и в голове царил страшный сумбур. Он не только не мог понять, день сейчас или вечер, но и сколько времени он проспал. Казалось, что долго, ужасно долго. Казалось, он пару раз просыпался от кошмаров и снова засыпал. Чудно, действительно.

— Топор — вожак ребят с Драконьего Гребня, — ответила Шпилька. — А Дурман командовал инженерами на Серебряной реке. А что?

— Так… — Дэни протянул ей полупустую крынку, и вдруг увидел собственную руку, кости, рвущие кожу, руку кого-то, чуть не подохшего от голода, не эльфийскую, совсем не эльфийскую…

«А почему, собственно, ей быть эльфийской, — подумал он. — Чья это рука? Инглориона? Дэни?

Кто же я такой?»

Шпилька сидела рядом на корточках и наблюдала с доброжелательным интересом. Дэни чуть улыбнулся и спросил:

— А я долго провалялся?

Шпилька легонько пнула его в плечо — Дэни отчетливо осознал, что орка соразмеряет силу, чтобы не причинить ему боль.

— Почти месяц, — сказала она. — Сентябрь пришел к повороту.

Дэни зажмурился, мотнул головой, борясь с мутной слабостью, и вдруг понял, что она сказала:

— Сколько?!

— Дней двадцать пять.

Дэни сел, обхватив колени руками. Колени показались совершенно не своими.

— Но почему?!

Шпилька ткнула его носом в щеку — Дэни неловко отмахнулся ладонью.

— У тебя была горячка — знаешь, какая? Ребята здорово удивлялись, что ты выкрутился. Паук думает, что это не только от простуды, хотя ты здорово простудился, по-моему. Тут еще и чары. Ты же бредил такими вещами…

— Месяц… — пробормотал Дэни. — Я чуть не умер. Я месяц пробредил. И… Шпилька, мне очень надо поговорить с Пауком. Пожалуйста.

«Мне страшно, — хотел прибавить он. — Я, кажется, потерял себя. Может, Паук поможет мне найтись. Кажется, он знает, хоть приблизительно, где искать…

Кажется, он говорил что-то очень важное».

— Ну хорошо, — сказала Шпилька. — Я попробую. Ты допивай молоко.

И вышла из пещеры, оставив Дэни с его отчаянными мыслями.

Он смотрел на себя и видел собственную человеческую болезненную худобу. Костюм эльфийского рыцаря исчез; на Дэни была широченная полотняная рубаха и штаны из такого же грубоватого серого полотна. «Чистая одежда, — подумал Дэни. — Кто же возился со мной все это время?»

«Слуги Зла, — сказал он про себя и усмехнулся. — Слуги Зла вообще, а конкретно наверняка Паук. Паук до чего-то доискивается. Он устроил со мной этот опыт, и ради опыта не дал мне подохнуть… или ради чего?»

Двери в пещеру, где жила компания Паука, не было. Дэни, не напрягая слуха, слышал звуки поселка. Слышал кузницу, плеск воды, еще какие-то рабочие звуки, ровный механический гул чего-то, что ему ничего не напоминало. Слышал шаги и голоса, вернее, орочье урчание, хрюканье и визг, слышал, как бегают и визжат орчата — такие звуки просто не могли издавать взрослые существа, и Дэни снова усмехнулся про себя.

«Они — големы из грязи. Они выходят из камня. Ну да».

В пещере сверху тянуло подземельным холодком, а от очага пахло горящим углем, молоком и мясным отваром. Инглориону этот запах показался бы тошнотворным, но у Дэни он вытащил давние, стертые несметными десятилетиями воспоминания о мамином курином супе и более свежую, но размытую болезнью память о вкусе горячей и жирной солоноватой жидкости. «Будем надеяться, что это отвар мяса яков, — подумал Дэни с той же внутренней горькой усмешкой. — Им меня поили, когда я был в состоянии что-то пить. Поэтому я не умер.

Вероятно, кроме отвара мяса было еще что-нибудь неприемлемое для эльфа. Орочье пойло. Какие-то их зелья. Чем-то они меня вытянули.

И эта дрянь, которая оставила или заставила меня жить… она окончательно выжгла из меня все остатки эльфийского. Впрочем, о чем я вообще?! Какие остатки? Кого я пытаюсь обмануть? Себя?

Я — человек. Дэни Лисс, ученик плотника из деревни Светлый Бор. Этой деревни, кстати, давным-давно нет. Там теперь городок, Светлоборск, от моего дома ничего не осталось, от моей улицы ничего не осталось, от деревянной церквушки, куда ходили молиться Эро мои родители, ничего не осталось… от деревенского кладбища, где, наверно, похоронили и маму, и отца, и сестренку, и Кэтрин, — тоже ничего не осталось. А я все жил. И все это проходило мимо, не задевая меня. А теперь все вернулось с беспощадной яркостью и шарахнуло разом, все, что не отболело за эти двести или триста лет — и я, дурак, еще приплел к своим человеческим болячкам Темного Властелина и, валары знают, какие еще неописуемые силы.

Ну да. Есть им дело до меня. Эльфийская спесь, — подумал Дэни брезгливо. — Но почему? Почему — эльфийская, и как я мог прожить такую бездну лет, я — не эльф, а простой смертный? Как я сумел не состариться? Как вообще вышло, что я считал себя эльфом, а?

Может быть, это каким-то чудом известно или понятно Пауку? Какова, однако, умора — орк понимает тебя лучше, чем ты сам! Описаться или обрыдаться!»

Кружилась голова, и хотелось спать, болезнь еще не ушла окончательно, и Дэни чувствовал мутную слабость, но так хотелось дождаться Паука, что он встряхивал головой, отгоняя сон, и причинял себе намеренную боль воспоминаниями. Теперь из запертых, замурованных глубин памяти всплывали такие на диво яркие картинки, что хотелось кричать, будто от ожога. Дэни уже готов был биться головой о стену, колотить по ней кулаками и орать: «Что я такое? Да что же я такое? Я — законченная сволочь или просто чья-то добыча?!» — когда в пещеру, сопровождаемый Шпилькой, вошел Паук, внеся с собой запахи ветра, дикого чеснока, горной травы и хищного зверя.

Дэни улыбнулся. Он смотрел на орков, как в первый раз, совершенно трезвым и ясным взглядом, и поражался изменившейся общей картине. Почему, собственно, эти живописные хищники казались ему такой уж неописуемой мерзостью? Дэни оценил каменные бугры мускулов под лоснящейся зеленоватой кожей и звериное обаяние подвижных морд с цепкими, насмешливо-разумными взглядами; он рассмотрел рысьи кисточки жесткой шерсти на ушах и собачьи носы, безусловно, предназначенные для такой же тонкой, как и у ищеек, работы, отметил тяжеловатую, будто у медведей или волкодавов, опасную грацию движений. Монстры? Почему, собственно? Только потому, что они отличаются от людей?

«Но ведь волки, пумы, яки тоже изрядно отличаются. И их никто как будто не называет монстрами, уродами и порождением Зла. Хищники? Опасны? Так опасны не только волки и пумы, но даже одичавшие псы и необъезженные кони. И что вообще не опасно в нашем несовершенном мире?

А если, к примеру, волк не добил меня, когда я был ранен? Или конь вынес с поля боя? Положим, медведь лизнул, когда я валялся в беспамятстве, и привел в чувство. Ведь я был бы благодарен зверю, честное слово. Я решил бы, что эта бессловесная тварь не лишена какого-то своеобразного понимания доброты и дикого, но благородства. Только орк не может рассчитывать на мою признательность. Я не припишу ему ни благородства, ни доброты, ни разума. Он в любом случае — гнусная дрянь, преследующая отвратительные цели.

Ну и кто же я? Эльфийская спесь! Эльфийская мразь…»

Паук ткнулся носом Дэни в ухо и втянул воздух, заставив человека отдернуться в сторону.

— Ничего, — произнес орк удовлетворенно. — Уже не пахнешь, как полудохлый. Что хотел?

— Сказать спасибо, — вырвалось у Дэни почти бессознательно.

Паук ухмыльнулся, и за его плечом хихикнула Шпилька.

— Не стоит, — сказал орк. — У меня свой интерес.

— Какой? — тут же спросил Дэни. — Вот что я хотел спросить. Ты ведь знал заранее, ты убедил меня вспомнить — так из чего ты хлопочешь? Какая тебе нужда?

Шпилька устроилась на краешке тюфяка, а Паук присел на корточки, сматывая с запястья изрядно засаленную плетеную веревочку.

— Люди говорят, — начал он, глядя не на Дэни, а на собственные пальцы с веревкой, натянутой руной «дорога», — что всякие вернувшиеся долго не живут.

— Какие это «вернувшиеся»? — пораженно спросил Дэни. — В смысле — вернувшиеся из Пущи? Это же невозможно!

— Почему? — возразил Паук, нацепляя петлю на указательный палец. — Люди рассказывали, что очень возможно. Что кое-кто возвращался.

— Это какие люди? — спросил Дэни. — Холуи Карадраса?

— У меня там не было приятелей среди людей, — сказал Паук. — Они у Карадраса все-таки здорово накрученные были, боялись аршей. А вот в армии Фирна у меня был настоящий товарищ. Его убили в том бою… ну, помнишь, я рассказывал?

Дэни кивнул:

— Да, когда ты… якобы видел Государыню.

— Угу, — сказал Паук. — Тогда. Этого парня по-человечески звали Шек, а по-нашему — Громила. Он красивый был человек, не то что ты. Высоченный такой и почти квадратный. С нормальными мускулами. Першерона из обоза мог поднять, как овцу. Из людей бывают очень стоящие…

— Паук, — перебил Дэни с досадой, — давай без лирики, а? Ты начал о том, что он рассказывал…

— Ну да, — Паук ухмыльнулся несколько смущенно. — Паршивый из меня рассказчик. Так вот. Он рассказывал, что у него в городишке жила женщина по имени Чокнутая Эльза. Когда эта Эльза была молодая, у нее был друг, но они не грелись, а хотели по-человечески пожениться, знаешь?

Дэни хмыкнул:

— Ну, имею представление.

— Этот друг был, как Громила говорил, вроде тебя. То есть, как любят эльфы, такой весь… игрушечный. И молодой. И не дотрагивался до своей подруги по-настоящему. И все хотел чего-то такого… как Громила говорил, высокого. Отличиться. И один раз ушел в лес, а в лесу пропал.

— Он ушел к Государыне, — пробормотал Дэни. — Как я. Ты что же, хочешь сказать, что многие эльфы — не эльфы, а просто люди? Люди, как я? Которые просто ушли в Пущу, а Государыня их приняла? Такое может быть?

— Наверное, может, — сказал Паук. — Я ведь уже сказал, друг этой Эльзы ушел в лес и пропал там с концами. А какие-то пастухи потом говорили, что видали лешачку верхом на твари. И Эльза очень горевала. Может, думала, что этот парень в беду попал, а может, жалела, что у нее детей от него теперь не будет — она с самого начала хотела, чтобы были дети. Сначала она все плакала, а потом начала его искать в лесу.

— Совершенно бесполезно, — сказал Дэни. — Кто угодно в Пущу попасть не может. Это — Закрытый Путь, через кровавый ручей. Или ты этот ручей перешел и теперь видишь дорогу, или нет, тогда ты можешь тысячу лет блуждать…

Паук согласно покивал:

— Вот-вот. Она и не могла его найти. Ходила-ходила… Громила говорил, что эта Эльза была красивая по человеческим меркам и хорошо пахла, так что ее многие хотели, но она никого к себе не подпускала, а все искала того…

Дэни вспомнил про Кэтрин и содрогнулся.

— И что? — спросил он шепотом.

— Ну что… Прошло много лет. Эльза стала старая, человеческие мужчины больше к ней не принюхивались, и о ней заговорили, что она с ума сошла. Вроде как ищет парня, который уже давным-давно умер. Но однажды эта Эльза вернулась домой вместе с ним. С живым.

— Да?! — закричал Дэни, так что Шпилька шарахнулась и фыркнула:

— Не вопи в ухо!

— Вот именно, — подтвердил Паук. — Только Эльза была уже старая, с морщинами, седая, а этот парень совершенно не изменился, будто вчера ушел. Он Эльзу обнимал, и было похоже, что она ему бабушка, а не подруга.

— Кошмар какой! — вздохнула Шпилька.

— И что дальше? — спросил Дэни, которому вдруг стало очень холодно. Он натянул одеяло, но все равно не мог согреться. — Что с ними сталось?

— Они поженились, — сказал Паук. — Их все расспрашивали, как так вышло, что они опять встретились, но Эльза почти ничего не помнила, только плакала, а этот парень отмалчивался. Он по деревне все ходил, ходил… все трогал, рассматривал, как разбуженный… и у него было такое лицо, будто он хочет вспомнить сон, но не удается. В общем, сначала он с Эльзой был ласковый, но все остальное его бесило, а потом и Эльза начала бесить. И он стал пить с людьми эту дрянь, от которой дуреют.

— Он спился? — спросил Дэни тихо.

— Не успел, — сказал Паук. — Шел вечером пьяный, упал и умер. Года не прошло. Говорят, сердце разорвалось. А Эльза, когда узнала, пошла домой, сделала петлю из веревки, надела на шею и задохнулась. И все.

— Ужасно жалко, — сказала Шпилька.

— И ты решил, что я — как он? — спросил Дэни, кутаясь в одеяло. — Но почему?

Паук толкнул его в колено:

— Громила говорил, что этот парень утверждал, будто он был солдатом королевы Маб.

Только тут Дэни почувствовал, что уже давно плачет — слезы текли сами собой, и из-за болезненной слабости он не мог остановиться. Он смутился, вытер рукавом лицо и сказал:

— Это сильно, Паук. Я понял. Ты, вероятно, прав. Я ужасно устал… но нам с тобой надо обсудить одну вещь.

— Какую? — спросил Паук с интересом.

— Пойдешь ли ты со мной в Пущу, — сказал Дэни и лег на спину. Слабость становилась совершенно непереносимой. — Прости, у меня больше нет сил слушать. Я могу только думать. Я… подумаю…

Сон навалился мягко и тяжело, как толстое ватное одеяло.

Дэни разбудили орочьи голоса и запах еды. Он открыл глаза и сделал смелую попытку сесть — попытка почти удалась, а Крыса заметила движение и подала Дэни руку.

Держась за Крысино запястье, он уселся.

— Смотрите! — завопил Задира, переходя с языка аршей на язык людей. — Эльф очухался!

— Вовсе я не эльф, — возразил Дэни. — Кажется, все узнали об этом раньше, чем я.

Заявление вызвало общий смех. Паук сказал:

— Поздно спохватился! Я знаю, что по-человечески тебя зовут Дэни, и все знают. Ты, когда бредил, орал, что ты — Дэни Лисс, только это имя ничего не значит. Так что, по-нашему, быть тебе Эльфом, пока тебе не дадут новое имя.

— Ничего себе! — возмутился Дэни. — Теперь я не хочу!

Шпилька и Крыса завизжали от восторга, Задира ткнул его в плечо и насмешливо заявил:

— Да ты сам не знаешь, чего хочешь! Ты же сам громче всех верещал, что ты — эльф, всем мозги проел, а теперь отказываешься, да? Ребята, нет, скажите, он не дурак после этого?

Дэни задумался. Шпилька воспользовалась моментом и понюхала его в шею, вызвав нервный спазм от щекотки:

— Бедняжка, — протянула она якобы сочувственно. — Это так подло с их стороны, я понимаю. Но ты же знаешь, Эльф, они такие гады. Им только дай над кем-нибудь поиздеваться. И придумать какое-нибудь подлое прозвище им ничего не стоит.

— Ага! — радостно подхватил Задира. — Слуги Зла, что возьмешь!

Паук с Пыреем переглянулись и ухмыльнулись, Клык почесал за ухом и сказал:

— Ты, Паук, интересную штуку затеял. Я в жизни не видел, чтобы кто-то из людей так отбрыкивался. Не поверите, но обычно им льстит сравнение — а этот еще и… того. Действительно якшался с лешачкой.

— Клык, — сказал Дэни, — это меня не оскорбляет. Просто я вроде бы наконец понял, что это — неправда. Это как если бы тебя назвали Эльфом.

Его слова вызвали новый приступ веселья.

— Ну, во-первых, меня-то не назовут, — возразил Клык, ухмыляясь. — Во-вторых, я сам себя так не звал. А в-третьих, мы с тобой сильно различаемся.

Орки были настроены скорее иронически, чем злорадно. Дэни смирился.

— Хорошо, — произнес он с грустной улыбкой. — Но у вас ведь не так, как бывает у людей. Имена не на всю жизнь, я хочу сказать. Возможно, это имя — ненадолго?

— Зависит от тебя, — сказал Паук. — Имена дают по делам. А твои дела пока так плохи, что, кроме Эльфа, ничего не светит.

— Паук, — вмешалась Крыса, — ты лучше дай человеку пожрать, хватит его воспитывать. Не так уж он плох на самом деле. Не хуже большинства других людей.

— Угу, — согласился Паук. — Он уже выкарабкался. Теперь, я думаю, не подохнет, если ему вареного мяса дать.

— Эльфы мяса не едят, — тут же встряла Шпилька.

— Точно! — снова подхватил Задира. — Они едят мед! Брр-рр…

Дэни невольно рассмеялся.

— Ну да, мед я ем, — сказал он. — Но вот в данный момент мясо, наверное, ем тоже. Тем более что меда у вас наверняка нет.

— Мед есть, — пробурчал Клык. — Не так уж много. Для лечебных целей.

Вероятно, у Дэни сделалось очень понятное выражение лица: Крыса, ухмыляясь, принесла горшок с медом, а все прочие откровенно приготовились наслаждаться редким зрелищем — человек по доброй воле пожирает такую гадость.

А Дэни ел восхитительный горный мед, пахнущий пряным горячим летом, мед, хранимый прямо в сотах, чувствуя, как ему становится жарко. Наверное, со стороны это выглядело не так отвратительно для орков, как все ожидали: любопытная Крыса даже осторожно сняла пальцем каплю меда с горшка и лизнула палец. Впрочем, результат ей не особенно понравился.

— Ужасно сладкое, — заявила она разочарованно. — На вкус точно такое же, как на запах. Как это можно жрать — уму непостижимо.

Пырей куснул ее за острый кончик уха.

— Ясное дело, — сказал он. Дэни первый раз сумел услышать в орочьей речи и повадках тихое тепло. — Ты же сейчас все тянешь в рот только для того, другого парня. Это ему было интересно.

Крыса толкнула его плечом. Дэни пил молоко и наблюдал за ними, удивляясь не столько тому, что видит ласки орков, сколько тому, что каким-то образом не видел их раньше.

«Крыса, — думал он, — жена… ну, скажем, официальная подруга Пырея. Судя по всему, они относятся друг к другу с искренней любовью. Но как, скажите на милость, их нежности могли казаться мне злобной грызней без причины? Я же не так глуп, чтобы не понять — где были мои глаза и мозги?

Да чтоб я лопнул! Крыса и Шпилька — действительно женщины! Это весьма заметно, и вовсе не только потому, что они мельче ростом. У них же совсем другие повадки, они мягче, осторожнее в общении, не лишены своеобразного кокетства. Я даже вижу, что Задира безнадежно влюблен в Шпильку, она его дразнит и цепляет, а он готов все простить и со всем согласиться. Вот только самой Шпильке, похоже, больше нравятся Клык и Паук, но Клык общается с ней, как с девочкой, а Паук только отшучивается…»

Дэни размышлял и поражался: «Ну и как можно не замечать настолько простых и очевидных вещей? Насколько предвзятым должен быть взгляд, чтобы принимать за жестокость и злобу дружескую возню и любовную игру? И почему это мой взгляд был настолько предвзятым?

Я убивал их, не задумываясь, — вспоминал Дэни, и ему становилось все сильнее не по себе. — Я же так спокойно их убивал, как деревенская тетка кур не режет. Если мне случалось убивать людей, которые были врагами Пущи и служили Злу, я чувствовал что-то вроде сожаления и досады на судьбу, смутно, еле-еле, но все-таки чувствовал. А орков отстреливал, как мишени… ну, скажем, как подвижные и опасные мишени, но уж в этом случае единственным чувством была радость… и, кажется, азарт. Еще один гад, ага.

Для меня эти существа были только отвлеченным принципом, Злом, Тьмой, грязью, ужасом — мне и в голову не могло прийти, что они существуют и вне войны, как-то устраиваются, дружат, любят, держатся друг друга…»

В приступе раскаяния и стыда Дэни погладил Шпильку по голове, по белесым волосам, напоминающим на ощупь собачью шерсть, она фыркнула и сбросила его руку, а Задира тут же довольно ощутимо ткнул Дэни кулаком в бок. Это показалось трогательно и смешно — и Дэни шлепнул его по руке, предлагая продолжить возню.

— Задира, — сказал Паук, смеясь, — ты его не убей. Мне интересно, долго ли он сам протянет.

— Здесь ему спиться нечем и подруги у него нет, — ухмыльнулся Задира, и Дэни понял, что историю несчастной Эльзы уже обсуждали.

— Так ты решил, Паук? — спросил он, тоже вспомнив эту историю. — Пойдешь со мной?

— Куда? — спросил Пырей с любопытством.

— В эльфийский лес, — пояснил Паук. — Угу. Знаешь, Эльф, я еще не до такой степени псих.

— Обалдеть! — Шпилька воздела руки. — Ты, Эльф, похоже, еще бредишь! Паук, он же ненормальный!

— Может, и нет, — возразил Клык. — Хотя звучит это дико.

— Что я там потерял? — спросил Паук насмешливо.

— Паук, — сказал Дэни, улыбаясь, — перестань меня провоцировать. Ты уже основательно раскрылся. Тебе это тоже нужно. Ты же хочешь выяснить все до конца, а никак иначе не получится. Без меня тебе в Пущу не попасть и ничего не увидеть, если, конечно, твой исследовательский пыл простирается так далеко.

Паук принялся разматывать неизменную веревочку; Дэни подумал, что орк либо нервничает, либо просто взволнован перспективами.

— Не знаю, — сказал Паук. — Не уверен, что в этом есть смысл. И потом — тебе-то туда зачем? У тебя же там снова крыша потечет.

Дэни кивнул.

— Потечет, — сказал он, не опуская глаз. — Поэтому и зову тебя. Чтобы ты присмотрел за моей крышей. Если ты не поддаешься чарам настолько, насколько говоришь об этом, то мне очень нужна твоя помощь. Ты ведь не думаешь, что я могу просто остаться в вашем милом логове и забыть о прорве лет, которая пропала неизвестно куда, и о своих родных, которых я бросил непонятно почему. У меня не получится. Я не настолько тупой, Паук.

— Ты прожил ужасно долго, а ведешь себя, как детеныш, — сказал Паук.

— Я не чувствую себя детенышем, — возразил Дэни. — Но ужасно долго жившим я себя тоже не чувствую. Я — какая-то ненормальность, вроде того парня, которого любила Безумная Эльза. И мне очень нужна помощь, за которой, кроме тебя, больше не к кому обратиться.

— А люди? — спросил Пырей. — Ты же на самом деле человек. Я, честно говоря, думал, что ты вернешься в страну людей. Ваши с нашими обычно так уж близко не живут.

— Видишь ли, Пырей, — сказал Дэни, — я не могу. Во-первых, мне некуда, не к кому идти. Мои друзья, моя родня, моя подруга — все давно умерли. Я не могу даже сходить на их могилы, потому что могил, скорее всего, тоже не осталось. Умерших людей уже лет сто пятьдесят сжигают, кладбища травой заросли… И во-вторых, люди мне не подмога. Если даже я уломаю кого-нибудь из людей идти со мной, для этого мне придется врать, потому что в правду не поверят — у этого согласившегося, как Паук говорит, крыша потечет так же быстро, как и у меня.

Пырей толкнул Дэни в плечо, Клык кивнул, и Паук сказал:

— Ты прав, пожалуй. Но ты уверен, что дойдешь? Ты пока полубольной.

Дэни смутился. Крыса шлепнула его ладонью между лопаток, и Дэни догадался, что это нужно понимать, как жест дружеской поддержки.

— Я вам больше не враг, — заявил он, снова чувствуя стыд, досаду и страстное желание все исправить. — Совсем не враг и не хочу быть врагом. И я хочу разобраться, понимаете? Я хочу разобраться, как вышло, что эта война идет с начала времен и что мы не видим друг друга в упор. И еще я хочу понять, кто отвел мне глаза и зачем. Паук, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне! — помолчал и через силу добавил: — Ты с некоторых пор мой единственный друг… не то, что у людей называют другом, а… мне так кажется.

Паук поднял глаза от шнурка, запутанного в угловатый орнамент, и просто сказал:

— Я пойду. Только сначала приди в себя.

— Ну и дурак, — нервно проронила Шпилька. — Вернее, оба дураки. С Эльфа и взять нечего, а ты, Паук, просто дурак каких мало. Тебе подохнуть хочется?

Паук польщенно ухмыльнулся и щелкнул ее по носу. Клык принялся задумчиво ковырять лезвием ножа обглоданную кость.

— Октябрь — время подходящее, — сказал он, проводя по кости бороздки. — Когда идут дожди, следы учуять тяжело, пасмурно, серо, видимость плохая… слились с миром, не пахнем, незаметны… Так что, если будут дожди, то вполне можно попробовать. Только ты имей в виду, Паук: если туда идти, то непременно надо вернуться. Потому что если вы оба там умрете, то никому никакой пользы от этого не будет.

Дэни и Паук переглянулись и едва ли не хором пообещали:

— Не умрем! — И Дэни в приступе неожиданного веселья ткнул Паука кулаком в плечо совершенно типичным орочьим жестом.

У него здорово отлегло от сердца.

…Орки, живущие в поселке, занимались мирными делами даже в такое время, когда наверху шли постоянные стычки.

Дэни бродил по поселку, пытаясь привыкнуть к пещерам и не заблудиться. В те дни его компания вечно торчала наверху, охраняя подступы к выходам на поверхность, и за человеком некому было присматривать. Жители поселка знали о том, что Дэни под покровительством друзей вожака, поэтому теоретически ему не грозила опасность серьезной ссоры с кем-нибудь из местных. Никто не мешал ему осматриваться. Постепенно выздоравливая, Дэни смотрел на жизнь поселка и думал.

Тем для размышлений хватало.

Орчата рассматривали и обнюхивали его с бесцеремонной щенячьей непосредственностью, от которой быстро отучают человеческих детей и которая казалась оркам совершенно естественной. Никакого намека на этикет и дисциплину в человеческом смысле тут, в пещерах, никто бы не усмотрел. Орки всегда задавали именно те вопросы, на которые хотели получить ответ, и говорили именно то, что хотели сказать — человеку от этого иногда бывало отменно худо.

— А почему ты такой тощий? — спрашивало милое существо с еще мягкой шерсткой, стоящей дыбом на макушке. — А ты настоящий эльф или так? А ты много кого убил?

— Не знаю, — говорил Дэни. — Не настоящий. Да, много.

— Хочешь улитку? — спрашивало от щедрости душевной другое существо, у которого шерстка была забрана в четыре пучка, а один молочный клык выпал. — Скоро их уже не будет, они к зиме прячутся.

— Я их не люблю, — признавался Дэни, и улитка съедалась без его участия.

Дэни видел, как орки-женщины пряли и ткали расчесанную шерсть яков, и как из той же шерсти делался войлок, плотный, как панцирь. Как-то раз он целый час торчал около кузницы, наблюдая за оружейниками, пока старый орк по имени Хромой Пес не рявкнул, что зрители уже надоели. Дэни смотрел, как орки зачем-то вытягивают из нагретой меди бесконечную, очень тонкую нить, и как другие орки подолгу принюхиваются к воздуху в разных местах пещеры и поправляют висящие и трепещущие от сквозняка на выступах камня пергаментные полоски. Однажды он случайно забрел в круглый зал, где вращалась и гудела громадная, опутанная медными нитями вертушка, и даже сам воздух там казался каким-то странным и вибрировал от гула, но из этого зала его тут же выпроводили, не позволив рассмотреть все как следует.

Никто ничего не объяснял. Дэни попросил объяснений у Паука, но тот махнул рукой, сказав, что у людей нет подходящих слов. Прочие хихикали, толкались, но не говорили и этого.

Однажды, неподалеку от лестницы, ведущей на карниз, по которому Дэни ходил с Пауком к роднику, случилась особенно неудачная встреча. Светловолосый вояка с располосованной шрамами равнодушной мордой, который носил на шее в виде стильного украшения шнурок, продетый в человеческий шейный же позвонок, остановился, рассматривая Дэни пристальным холодным взглядом, уперев лишенные мизинцев ладони в колени, а потом сказал по-человечески, отменно чисто, почти не взвизгивая и не похрюкивая:

— И на потроха Барлоговы ты сдался Пауку? Убийца, урод, мордой и сейчас смахиваешь на лешаков… Какая от тебя может быть польза?

Дэни растерялся. Он вспомнил этого орка, который смотрел с края пропасти, приятеля Паука, и не нашелся, что ответить. Орк поймал его за шею, притянул к себе, принюхался и отпустил. Дэни невольно шарахнулся, а орк сказал:

— Ты уже совсем не воняешь лешачкой. То есть, по-моему, вполне годишься в пищу. И это, дорогуша, я думаю, единственное, на что ты годишься.

— Некоторые считают, что люди невкусные, — сказал Дэни, попытавшись улыбнуться.

Ухмыльнулся и орк. От его мины Дэни взяла оторопь.

— Эти некоторые не умеют их готовить, — проговорил он с такой вкрадчивой ласковостью, что Дэни захотелось немедленно убраться с его глаз долой. — Они — наемники. У них возможностей не было. Им надо было с такими вот тварями как-то уживаться. Мертвечина — да, не слишком хороша. Но если резать кусочки из живого — то не намного хуже человеческой коровы. Слишком жирное, конечно, мясо, и с привкусом — в общем, мясо, словно у свиньи, но вполне…

Орк сделал шаг вперед, а Дэни — шаг назад, и почувствовал лопатками шероховатую твердость стены. Орк ухмыльнулся шире, показав волчьи клыки.

— И потом, — продолжал он в том же тоне, опершись на стену изуродованной ладонью, — в этом случае не очень важно, вкусно или невкусно. Это было бы весело, понимаешь? Лично я бы тебя и связывать не стал: ткнуть вот сюда, пониже шеи — и готов. Дергаться не будешь. Но быстро не сдохнешь.

Дэни глубоко вдохнул, пытаясь устоять перед этим шквалом вкрадчивой ненависти.

— Я тебе кого-то напоминаю? — спросил он.

— Мою подругу, — сказал орк, чей оскал уже не притворялся усмешкой. — Мою мать. Моих друзей. Когда я вижу таких, как ты, я вспоминаю, кто их убил.

— Я не знал, — прошептал Дэни. — Честное слово, мне жаль, что вы…

— Ты еще не знаешь, насколько мне это неинтересно, — сказал орк.

Дэни вдохнул еще раз и выпрямился.

— Ты хочешь отомстить за них мне? — спросил он спокойнее. — Ну давай. Это очень удобно — мстить тем, кто без оружия и не воюет. Гораздо удобнее, чем вооруженным.

Орк отстранился и снова окинул Дэни неприязненным взглядом с головы до ног.

— Умно, — оценил он. Теперь орочье рычание в его голосе было слышнее. — Хорошо выкрутился, прихвостень лешачки. Я запомню. Только имей в виду — ты жив исключительно благодаря Пауку.

— Да знаю я, — проронил Дэни устало. — Я помню, что ты хотел меня убить еще тогда, в день битвы. Но, видишь ли, боец, я не воюю с вами из-за Паука, и не потому, что я пленник Паука, а потому, что я хочу быть его другом.

Орк оскалился.

— Чесотка от таких друзей, если вовремя не вывести, — сказал он, сморщив нос.

— Я не воюю с аршами, — повторил Дэни. — И жалею, что воевал. А ты можешь ненавидеть меня, сколько хочешь, только за то, что я человек.

— Ты не человек, — сказал орк. — Ты — какой-то полукровка. Полуэльф.

— Я — обыкновенный человек, — сказал Дэни. — Правда. Паук назвал меня Эльфом, но это шутка. Меня зовут Дэни Лисс, я родился у людей, жил в человеческой деревне. Со мной случилась странная история, но это не сделало меня эльфом.

Орк хмуро почесал за ухом.

— Интересно, что из этого выйдет, — сказал он, снизив тон. — Меня зовут Ястреб. Ты мне не нравишься, но… Барлог с тобой. Трепло.

И ушел, оставив Дэни с исцарапанной душой.

Что бы об этом ни говорили эльфы вместе с людьми, арши вовсе не питают к людям исконной непримиримой вражды. Арш и человек, как пес и кот, могут ужиться до теплой дружбы и разделенной пополам пищи, а могут искалечить или уничтожить друг друга, в зависимости от обстоятельств. Паук за время, проведенное мной под Теплыми Камнями, похоже, привязался ко мне, говоря, что ему «просто нравятся некоторые люди». Мне никогда не приходилось слышать от знакомых людей, что им «просто нравятся некоторые орки», и я в очередной раз мучился злой пристрастностью человеческих оценок.

Я же за упомянутое время аршей по-настоящему полюбил, полюбил до физического восторга, как можно восторгаться громадным мощным мохноногим першероном или отважным угрюмым волкодавом, который проникся к тебе дружескими чувствами. Арши отогрели мою вымороженную душу. Паук стал мне кем-то вроде побратима; я уважал вечно хмурого Клыка, способного видеть куда дальше многих людей, мне было весело с Задирой и Шпилькой, я, пожалуй, слегка завидовал Пырею…

Еще одно отличие аршей от людей заключается в отсутствии у них понятия об интимности. Любовь в любых, даже самых телесных, проявлениях здесь не прятали от чужих глаз, она воспринималась всеми, как доброе и естественное, вовсе не стыдное дело. Я видел, как рожала Крыса — зрелище, которое шокировало меня, а для аршей стало, пожалуй, тревожным, но радостным. Полагаю, что железная мускулатура арши справилась с родами легче, чем хрупкое тело человеческой женщины; впрочем, арши вообще не склонны демонстрировать собственные страдания и боль. Детеныш оказался крохотным, кажется, меньше человеческого младенца, но я почти не помню грудных детей, так что, возможно, ошибаюсь. Это новорожденное существо, зеленовато-бурое, страшненькое и умилительное одновременно, вылизывали Пырей и Шпилька по очереди, потом Крыса приложила его к крохотной грудке, едва набухшему соску, откуда детеныш высасывал нечто желтоватое и густое, совершенно не похожее на молоко в моем понимании.

Шпилька помогала Крысе нянчить младенца, и мне померещилась какая-то грустинка в ее обычных колких шуточках. Я имел глупость спросить, не хочет ли и она стать матерью.

— Я никогда не буду матерью, Эльф, — сказала Шпилька и потерла пальцем нос. — У меня уже один раз мог быть ребеночек, но не случилось. Так что теперь я наемница. Я из своего клана ушла. Я воякам вроде этих нужнее, чем клану.

— Как же так? — спросил я, что, безусловно, было еще глупее. — Ты же красавица! Все арши, кто тебя видел, говорят, что ты просто прекрасна — как же могло случиться?..

Шпилька задрала рубаху, и я увидел сетку чудовищных рваных шрамов на ее животе и груди.

— Это меня люди убивали, — сказала она просто. — Я была младше Крысы, маленькая дура. Мне все время хотелось листья перецвет-травы жевать, а она в горах не растет, так я вниз спускалась. Вот меня и поймали люди. Они думали, что меня убили, а умер только ребеночек. И все.

— Ты уже тогда была солдатом? — спросил я, стараясь дышать ровно.

— Нет, Эльф, — сказала Шпилька. — Меня еще звали Мошка, я присматривала за яками и перепелок ловила в горах. На Каменных Отрогах, это туда дальше к северу. Солдатом я стала потом. Я просто не могла рассказать о произошедшем маме и другу. Я подумала — пусть лучше считают, что я мертвая. Я же говорю — маленькая дура была и дурила по-страшному. Но, может, все и к лучшему.

Задира, который сидел поблизости на корточках и слушал, лизнул ее в щеку и заявил:

— Ты — Госпожа Боя, ты — лучше всех. — А Шпилька фыркнула, шлепнула его по носу и сказала:

— Ты — Мелкий, а подхалимаж не оплачивается. — Но мне кажется, что обожание Задиры стало с того дня менее безнадежным.

От Шпильки я впервые услышал, что наемниками арши становятся не от хорошей жизни. Позднее я узнал, что Пырей и Крыса — последние представители небольшого клана, когда-то жившего на северо-востоке, в Сыром Урочище, и полностью уничтоженного в ходе очередной войны. Еще позднее, что Клык и пятеро его друзей, погибших в боях еще до встречи со мной, дали обет своим хранителям мстить за родню, сожженную людьми заживо в каких-то северных горах. Задира оказался сиротой, выросшим среди кочующих бойцов; Паук издавна дружил с людьми, которых официальные власти считали преступниками и отщепенцами… Любой из моих товарищей-бродяг в глубине души мечтал о собственном клане, как люди мечтают о семье — в компании наемников, сплоченных боями, быстро складывались почти невозможные для людей родственные отношения.

Шпилька сшила мне куртку из лошадиной шкуры и хихикала, говоря, что теперь я выгляжу почти как настоящий боец. В благодарность я почесал ее за ухом, и синяк на моей скуле потом две недели не сходил. Ах, как мне льстило, что она собирается сопровождать меня! Шпилька заменила мне сестру, меня восхищала и трогала сила ее духа, а больше — сложная смесь нежности с язвительностью, присущая только женщинам. Она и Крыса напоминали мне, что в мире людей тоже есть женщины, что и у меня все еще может появиться возлюбленная.

И что ради Государыни и ее мира абсолютной нечеловеческой красоты я бросил живую девушку, любившую меня. Это я собирался запомнить как можно крепче.

Впрочем, мне не так уж легко удалось привыкнуть к их по-настоящему неприятным для человека особенностям. Я знал, к примеру, что мои товарищи-хищники легко могут охотиться и на людей. Нужда в этом — вопрос вкусовых пристрастий. Многим аршам, к примеру Пауку, человечина на вкус не нравилась, но Пырею она нравилась, а Ястреб, как я полагаю, иногда готов был сожрать человека живьем из чистого принципа, утоляя скорее мстительную ненависть, чем голод. Они не видели в поедании врагов ровно ничего из ряда вон выходящего; как говорил Пырей: «Все же на кого-то да охотятся, только коровы траву щиплют». Впрочем, бойцы могли благоговейно съесть и тело собственного мертвого товарища, если его было негде похоронить, а тела Господ Боя съедали почти всегда, чтобы оставить в клане их физические частицы, складывая бережно сохраненные кости, особенно череп и пальцы, в каменной усыпальнице последнего приюта. Думаю, этот дикий, с человеческой точки зрения, обычай легко мог появиться у жителей пещер, инстинктом чувствующих опасность чумы от разложения трупов, которые невозможно закопать.

Арши вообще чрезвычайно чистоплотны, все потому же — в пещере очень важно поддерживать порядок на должном уровне, иначе можно накликать беду. Сложные, выше моего понимания, механизмы качали в поселок воду и создавали искусственный ветер, очищавший воздух. На отбросах поселка арши разводили грибы, которые употребляли в пищу и в качестве лекарства. Та же странная сила, которая распределяла роли в клане аршей, заставляла их и не пачкать вокруг собственных жилищ и чиститься с тщательностью, мало понятной людям. Правда, тела аршей, даже чистые, все равно издают довольно резкий запах — запах хищников, но он им не мешает, скорее, даже помогает ориентироваться и узнавать своих в пещерной темноте.

Когда я впервые увидел, как ели арши трофейную лошадь, меня ужаснуло их обыкновение пожирать мясо живого зверя. Я оценил, как чувствовал бы себя, исполни Ястреб свою угрозу. Зрелище было нестерпимым настолько, что я наорал на Паука.

— Неужели вы не понимаете, что творите?! — рявкнул я так, что он шарахнулся и дернул ухом. — Чем эта несчастная животина провинилась?! Ты хоть соображаешь, насколько ей больно, Паук?!

Все бойцы оторвались от мяса и посмотрели на меня.

— Так ведь живая она вкуснее, — сказал Задира.

— Точно, — кивнул Пырей и облизал нож. — Волки тоже их рвут живьем. Они ведь так свежее, Эльф.

— Но она же мучается! — Я еле удержался, чтобы кому-нибудь не врезать. — Давай тебя так же есть, Пырей!

Тогда Паук встал и перерезал бедной кобыле горло. Кажется, все были разочарованы, но никто не стал возражать и возмущаться. Авторитет Паука стоил дорого: когда он шел по жилому сектору, все тянулись его обнюхать и дотронуться, он был любим в клане — потому больше никто не жрал добычу заживо при мне. Не знаю, делалось ли это без меня, но претензии на такие радикальные перемены, по-моему, чрезмерны.

Я думал, Паук потом наедине выскажет мне свои соображения по поводу хождения в чужой монастырь со своим уставом, но он только толкнул меня плечом и ухмыльнулся. Я так и не понял, что он хотел этим выразить: насмешку или сочувствие.

Странно, что во время наших зимних вылазок наверх и патрулирования принадлежащих клану Теплых Камней земель, стычки с людьми взывали к моей совести гораздо слабее, чем страдания пожираемой аршами скотины. Похоже, в кругу друзей, с которыми мне в кои-то веки было по-человечески тепло, я бессознательно решил воспринимать королевских солдат и эльфийских рыцарей заодно, как грабителей, зарящихся на чужое. Молния и Нетопырь говорили: «Это наши горы», Клык со своей командой тоже говорили: «Это наши горы» — и, когда наступила зима, я уже был склонен считать, что это наши горы, мои с орками горы, и ни люди, ни эльфы по большому счету не имеют на них прав.

Я быстро понял, что именно влечет в эти горы чужаков. Арши преобразовывали подземелья поразительно, как никто больше — в их поселках легко могли жить любые другие существа. Я вспоминал рассказы о подгорных эльфах и гномах, и сама собой возникла мысль, что в завоеванных пещерах, буде таковые удавалось заполучить, упомянутым гномам и эльфам оставалось только навести внешний лоск по своему вкусу, потому что все прочее было уже устроено настоящими хозяевами. Даже выучив язык аршей, я не смог понять до конца, каким полусверхъестественным образом создаются их подземные жилища. Паук, который пытался мне объяснять, сам был не силен в науке, а ученые только смеялись над моими вопросами. Я сумел вникнуть только в простейшие вещи: металл для оружия обрабатывается в высшей степени странным, нечеловеческим и неэльфийским образом; шкуры для шитья одежды и обуви подготавливаются невозможным, алхимическим способом, а запах втягивается в специальные воздушные ходы и выносится наружу; потоки подземных рек, вращая лопасти каких-то чудных машин, согревают и освещают подземные селения… Я видел в шахте тележки, которые двигались, хотя их никто не толкал. Я видел пергаментные фолианты, содержащие странные знания, малопостижимые для людей, но не имеющие ничего общего с колдовством. Ближе к весне, когда обитатели Теплых Камней с уцелевшими обитателями Драконьего Гребня разыскали и восстановили подземную мастерскую, я увидел совершенно чудовищное оружие аршей — огненные жерла, с грохотом изрыгающие пламя и тяжелые чугунные шары на сотни шагов вперед.

Клык говорил, что это новое слово в войне. Что будь это оружие в клане во время боя за мост, мост удалось бы отстоять. На меня этот кошмар тоже произвел впечатление… но совершенно против воли я подумал, что теперь у моих товарищей есть чем противостоять эльфийской светлой магии.

Не будь у аршей этого изощренного чутья на возможности природных сил и способы их использования, они уже давно были бы уничтожены эльфами и людьми во славу того, что их враги называют Светом. Может, поэтому, когда горные лучники расстреливали на перевале всадников-разведчиков или устраивали искусственные обвалы на дорогах, по которым поднимались люди, я участвовал в этом легко и безо всякой рефлексии. По большому счету, аршей интересуют только горы и предгорья. Людям тяжело и непривычно жить в этих мрачных местах; только жажда золота и подгорных драгоценностей, помноженная на желание не покупать, а взять даром, плюс ненависть к аршам толкают моих родичей на обычный разбой.

Я бы сказал, война вообще бывает всего лишь двух видов: разбой и попытки отбиться от разбойников. То, что арши не воюют между собой, наводит на неприятные мысли насчет добродетели людей — об эльфах я вообще предпочел бы умолчать.

Арши сделали меня своим. Я стал, вероятно, первым человеком, своим в их суровом горном мире. И я, несмотря на какой-то скрежет душевный, был готов сделать для них все, что смогу.

Даже организовать разведку в эльфийскую Пущу. Мне не хочется думать, насколько это важно для меня самого.

…Мы отправились на рассвете ясного апрельского дня.

Акварельное небо мерцало над горами; с ледников дул резкий холодный ветер, но солнце уже начинало всерьез пригревать. Мир вокруг исполнился девственной прелести: цвели розовые крокусы, цвел белый вьюнок, зацветали дикие вишни — и перевал окутывал невесомый розовый туман цветения, пахнущий медом и холодной водой. В расщелинах еще кое-где темнел старый лед, но чем ниже мы спускались, тем пышнее и ярче становилась молодая зелень наших гор. Ящерицы, более совершенные, чем эльфийские украшения, бронзовые, серо-бурые и темно-оливковые, с тонким и точным узором, струящимся от головок к кончикам хвостов, сновали между валунами в ожидании полуденной жары; роскошный фазан, синий, зеленый и золотой, шумно вспорхнул из кустов, осыпав мох вокруг вишневыми лепестками.

— Ужасно вкусный, — заметила Шпилька.

— Пусть летит, — сказал Паук. — Все сыты.

— Да я так, просто вспомнила, — проронила Шпилька. — Как ждали в засаде, рядом с Рябиновым Бродом, дня три голодные, а эти куры запросто перед носом ходили, непуганые, нахальные такие. Будто понимали, что нам стрелять нельзя. Помнишь, Мелкий?

— Я — Задира, — возразил тот огорченно. — Ну что ты, в самом деле?

Шпилька хихикнула, толкнула его плечом — и день для Задиры явно окрасился радугой. Паук снисходительно за ними наблюдал.

Мои арши были экипированы подобающим образом — как всегда; мы не собирались появляться в человеческих поселениях всей компанией. Только меня одели в трофейные человеческие тряпки: в бархатные штаны и зеленую куртку поверх рубахи, в сапоги, сделанные в столице и выглядящие дороже, чем настоящие. За зиму я научился бриться — и был тщательно выбрит, а волосы, за полгода отросшие до полного неприличия, остриг до плеч: мы старались сделать из меня горожанина с претензиями, может, даже дворянина. Шпилька отдала мне эльфийскую брошку в виде лилии, свой военный трофей, — заколоть плащ на плече, а Молния откуда-то раздобыл тисненый эльфийский ремень с берилловой пряжкой. Я долго рассматривал свое отражение в зеркале — сам себе казался деревенским увальнем, едва прикинувшимся чем-то поважнее, но арши уверяли, что, несмотря на все их старания, я — вылитый эльф. Ястреб даже хмуро заметил, что «это, похоже, не лечится». В общем и целом я надеялся, что вполне сойду за союзника Пущи, особенно если люди не будут присматриваться.

В мои обязанности входило общение с людьми, видите ли. Я обещал ребятам покупать еду в деревнях и расспрашивать о положении в стране с военной точки зрения, но про себя просто хотел разговаривать с людьми. Кажется, хотел доказать себе, что я тоже человек. Кажется, надеялся, что смогу вернуться к своим сородичам. Может, еще под влиянием моих драгоценных друзей надеялся на любовь — но об этом довольно стыдно говорить.

Ребята достали мне эльфийский меч в шикарных филигранных ножнах, кованный из истинного серебра, сияющий голубым светом в их руках и рядом с ними — совсем такой же, как был у меня в Пуще. Я подвесил его на пояс, хотя было страшно жаль оставить в пещере подарок Клыка и Хромого Пса — боевой меч аршей, длиной почти с эльфийский, кованный под мою руку, из темной стали нечеловеческого качества, с просто прирастающей к ладони в бою рукоятью, и великолепной гардой, надежно защищающей кисть. Только осознание того очевидного факта, что этот меч выдаст меня с головой, заставило с ним расстаться: считается, что эльфийское оружие лучшее на свете, но я, испробовав в деле и то, и другое, готов опровергнуть эту избитую истину.

Мифрилловое оружие светится, когда рядом орк. В этом его основной плюс. Подозреваю, что без помощи магии эльфийским воинам было бы чрезвычайно непросто обнаружить присутствие поблизости таких умелых и бесшумных бойцов, как мои милые друзья. Мне же это достоинство было абсолютно ни к чему: я знал, что рядом орк, и всей душой желал, чтобы так продолжалось и впредь…

Впрочем, я несносно многословен. Арши, когда я начинал что-то рассказывать, уставали от тех длинных периодов, к которым меня приучила речь Пущи, и вскоре принимались тыкаться и щипаться, надеясь сделать мой рассказ более компактным. Досадно, что эти воспитательные меры не возымели успеха. Нелегко сбрасывать кожу; за триста лет болтовни «высоким штилем» я отвык от метких словесных формул, мне никак не удавалось перейти на краткую и точную манеру аршей, даже в легендах похожую на военное донесение. Я постараюсь быть менее утомительным, но, увы, не могу ручаться за себя.

Итак, мы шли в розовом цветочном тумане под розовым зоревым светом — а лично я еще пребывал в розовых грезах насчет собственного человеческого будущего — и почти не разговаривали, наслаждаясь горным покоем и блаженной тишиной. Моя команда знала, что в долине не будет ни того, ни другого.

Я только приостановился рядом с каменным изваянием на скальном выступе, поросшем мхом, — оно притягивало и долго не отпускало взгляд. Вырезанный из горного массива арш сидел в позе отдыхающего бойца, вытянув ноги и подперев подбородок кулаком, задумчиво глядя на восход. В громадной фигуре, роста в два человеческих, была та грубоватая точность и выразительность, какой вообще отличалась скульптура аршей — при очень условной манере исполнения и выветрившемся от времени камне статуи никто не усомнился бы, что изображенный не молод, но и не дряхл, что ему свойствен цепкий и острый разум воина и что он очарован озаренным горизонтом до экстатического оцепенения. Горная лаванда, застилающая камень, на котором арш сидел, седой мох, пробившийся в трещинах его тела, и паутинка вьюнка, поднявшегося по бедру и согнутой руке, придавали его фигуре теплый шарм старины.

Мои ребята остановились рядом со мной.

— Паук, — спросил я, — ты не знаешь, кто это? Господин Боя?

— Тролль, — ответил Паук. — Окаменевший тролль. Понимаешь?

В его голосе мне послышались благоговение и нежность. Шпилька подошла к изваянию, чтобы прикоснуться к каменной ступне, на которой грелся задумчивый уж.

— Тролль? Я слышал, что эти существа выбираются из пещер только по ночам, и солнечные лучи превращают их в камень, — сказал я несколько озадаченно. Признаться, я слышал и еще немало: что тролли тупы и злобны, что они жрут все, что не прибито гвоздями, а прибитое сперва отрывают, а пожирают потом. Что тролли — слуги Зла в той же степени, что и орки. Что между троллями и орками идут постоянные войны — и далее, все в том же роде. Я бы озвучил и это, но у моей команды был такой одухотворенный вид, что подобное как-то не пошло с языка.

— Снова эльфийские бредни, — возмутился Паук, опершись спиной о каменное колено изваяния точно так же, как прислонился бы к товарищу по оружию. — Тролль — это просто арш, который разговаривает с землей. Больше, чем Господин Боя. Ну… как тебе сказать? Вроде того, что он знает язык камня, говорит с горами, и горы ему отвечают. Если клану нужен великий боец, то тролль может очень здорово вырасти — вот, как этот. Это дар… ну, надо быть очень мудрым и очень чистым, тогда земля и камень дадут силу.

— Ага, — сказала Шпилька, рассматривая и поглаживая пальцами крохотные белые цветки на поросшей мхом каменной ладони. — Только ненадолго. Смертный же устает на себе силу всех гор таскать, тем более — в бой. Вот и присаживается отдохнуть и посмотреть на солнышко — лет так на сто или двести.

— Говорят, его можно разбудить, — встрял Задира. — Если его родичам очень нужно. И еще, если твари из леса приходят, то тролли встают и навешивают им люлей.

— Угу, — согласился Паук. — Теплые Камни — хорошее место, да? В плохих местах троллей не бывает. Он же вот так сидит, а сам охраняет свои горы от всякой дряни. А солнце всегда светит ему в лицо.

— Это — сказка? — спросил я, устыдившись.

— Почему? Это — правда, — констатировал Паук. — Ну ладно, пошли, ребята, он тут за нашими присмотрит.

Задира на прощание хлопнул тролля по спине, и мы направились к перевалу.

Мне пришлось целую зиму учиться поспевать за аршами, которые обычно передвигаются не шагом, а полубегом, но нынче моя компания не слишком торопилась. Ребята грустили, спускаясь с гор; люди говорят, что дома и стены помогают, арши убеждены, что рожденным в горах не может быть по-настоящему хорошо на равнине. Невольно я проникся их печалью. Удивительно, как быстро в клане аршей чужак становится родственником! Правда, я был откровенно бедным родственником, неумехой, невеждой и неудачником — тем более поразительно, что это не тыкали мне в нос при любом удобном случае.

Воздух становился все теплее и гуще, солнце сияло все ярче, и горное безмолвие уже нарушало жужжание шмелей и пчел над цветами, пение птиц и шелест юной листвы. Мы на ходу грызли сухари и вяленое мясо яков, но остановились, чтобы напиться из родника; как во всех здешних источниках, вода имела неистребимый медный привкус, к которому я уже успел привыкнуть, а камни, на которые она стекала, покрывала голубовато-зеленая шелковая патина. К полудню мы вышли к проезжей человеческой дороге, но направились не по ней, во избежание неприятных встреч, а по тропе, проложенной аршами выше по склону, далеко не такой комфортной в смысле пеших прогулок, зато удобной для наблюдения.

Я оступился и ушиб колено, когда мы пробирались по узенькому карнизу над отвесной стеной высотой в полет стрелы. Вероятно, если бы Паук не схватил меня за шиворот, я разбил бы не колено, а голову — временами приходилось пробираться, прижимаясь спиной к скале и рассчитывая только на сомнительное чувство равновесия. Моя рубаха промокла от пота, пока мы лазали по скалам, цепляясь за неровности камня, и когда уже к вечеру мы, наконец, спустились в предгорья, я почувствовал настоящее облегчение.

В глубине души я думал, что легче было бы принять бой на нормальной дороге, чем много часов подряд бороться с головокружением и слабостью в ногах, сознавая, что под тобой настоящая бездна. Должен с огорчением признаться, что не люблю высоты; если под моими ногами нет нормальной надежной опоры, то чувствую себя весьма неуютно. После боя за мост я несколько раз просыпался рывком и в холодном поту: мне снилось, что я сорвался и падаю, отказавшись от помощи Паука. Наяву я научился скрывать страх перед высотой и управлять им, но теперь меня, признаться, пугает сила эльфийских чар. Королева Маб умела создавать идеальных солдат: обычный человеческий страх выжигался до пепла вместе с чувством опасности. Человеческое мужество, заключающееся в преодолении страха и слабости, Государыню, очевидно, не устраивало — оно замещалось бесчувственным покоем. Я все время думал, что мне придется разговаривать с эльфийскими рыцарями, и от этих мыслей заранее становилось неприятно.

…Уже вечерело, когда я увидел вдали и внизу черный остов сгоревшего строения. На фоне молодой зелени и теплого неба цвета топленых сливок эта руина выглядела довольно неприятно, слишком наглядно напоминая о серьезных боях, шедших здесь совсем недавно.

— Бывший постоялый двор, — сказал Паук. — Тут еще прошлым летом драка была, королевские стрелки, кто-то из солдат лешачки и ребята с Драконьего Гребня. До Серебряной реки еще.

— Откуда ты знаешь? — спросила Шпилька.

— Подойдем поближе, — сказал Паук, и мы подошли, хрустя щебнем и углем, через которые лишь кое-где пробивались весьма неуверенные в себе травинки.

Это и вправду был постоялый двор, причем когда-то уютный и неплохо устроенный. Из почерневшей земли еще торчали обгоревшие жерди коновязи; обвалившаяся каменная кладка выдавала убитый жаром колодец — на его дне еще виднелось немного воды, смешанной с золой и жидкой грязью, от воды сильно несло падалью. Жилые строения, хлев, конюшня — все сгорело дотла, остались только черные от копоти стены, сложенные из плоского камня, кое-где рухнувшие, и торчащие в стороны обугленные потолочные балки. Ни папоротник, ни шелковая горная трава, ни даже бурьян и лопух не росли на этом пожарище, только вездесущий вьюнок уже протягивался через угли и копоть к щербатым стенам, осторожно хватаясь цепкими усами за почерневшие камни. Тут было отнято так много жизней, что земля пропиталась смертью на ладонь.

— Мне рассказывал Нож, — сказал Паук, подойдя ко мне так тихо и неожиданно, что я вздрогнул. — Он, знаешь, уцелел в этой драке, но его ребятам, по большей части, не повезло… Что, видишь, как тут все было, да?

Я видел, еще как. Я так часто видел что-то подобное, мне пришлось участвовать в стольких стычках с аршами, что надо было только чуточку сосредоточиться — и память восстанавливала все сама собой: и лязг оружия, и хриплую брань людей, и визг орков, и треск пламени с грохотом обваливающейся крыши, и злобное, захлебывающееся ржание лошадей… Кровавые лужи, вонь, растерзанная плоть, расколотые черепа, трава, порыжевшая от трупного яда…

— Сюда посмотри, — буркнула Шпилька непривычно хмуро.

Я сделал шаг за полуобвалившуюся стену, наступил на обломок стрелы, врезавшийся в щебень двора, как в живое мясо — и увидел черную груду неопределенных очертаний. Осенние дожди и тающий снег размыли ее: в бесформенной черноте мне померещился обгорелый череп в орочьем шлеме, переломанная, не по-человечески широкая грудная клетка, еще прикрытая погнутыми стальными плашками, какие арши нашивали на куртки для защиты от стрел, еще кости, грудой, как хворост…

Это я тоже видел. Их тела стаскивали в кучу, еле преодолевая тошноту, брезгливо, обернув руки в перчатках полами плащей, чтобы случайно не дотронуться по-настоящему. Их оружие швыряли в ту же кучу, все вперемешку, давясь от отвращения. На трупы и оружие бросали охапки соломы, лили масло и запаливали с нескольких сторон. Сторонились чадного дыма, вытирали слезящиеся глаза, кашляли и кляли Зло и его представителей. Уверяли, что на месте сожжения их трупов никогда не вырастут цветы.

Так никогда не поступали с телами людей, не говоря уже о павших эльфах. Мы, рыцари Государыни, должны были ненавидеть врагов Пущи, но уважать их — если те, разумеется, были не орками. Общий тон велел быть снисходительно-просветленным, надменно-вежливым, общий тон велел оказывать мертвым врагам подобающие почести — если те, разумеется, были не орками. Об уважении к оркам было бы дико даже подумать. Их яростная отвага в бою воспринималась, как одержимость, их тактика, их боевой талант почему-то считались воплощением всей дурости мира, вне зависимости от исхода боя, их победа называлась торжеством Зла и грязными чарами, их поражение — естественным ходом вещей. Я не помню, чтобы кто-нибудь, из людей ли, из эльфов ли, остановил руку с мечом, занесенным над раненым. Впрочем, орки не сдавались, вероятно, понимая, что их судьба — лишь победа или смерть.

Зато я помню умирающих, брошенных в костер живыми. Я думал, что душевная боль, которая чуть не убила меня осенью, больше не вернется, но тут, около этого погребального костра, не оплаканного, без воинских почестей, еще полного обгорелых костей, которые не удосужились прикрыть землей — эта боль снова зазубренным лезвием врезалась под ребра. Я задыхался от стыда. Общий тон велел оказывать милость к любым падшим — разумеется, не оркам. Общий тон велел не рубить для костра живого дерева, не снисходить до гнева на животных, избегать всего, хоть чем-то напоминающего жестокость — но орков все это не касалось никаким краем. Рыцари Пущи хвастались убийствами орков, как никогда не посмели бы хвастаться охотничьими трофеями, боясь обвинения в кровожадности. Мы были такими светлыми, такими высокими, такими чистыми, что эта горняя высь и чистота вошли в поговорку у людей — никто не замечал нашей темной стороны, наша темная сторона считалась светлой, наша жестокость считалась благом, люди были готовы ей подражать. Мы ведь были жестоки только с орками, Эро Великий, Варда, Дева Запада, больше ни с кем, только с орками!

Когда Паук тронул меня за локоть, я вспомнил, куда и зачем мы шли. Я поднялся с колен. Мне хотелось снять плащ и укрыть им кости бойцов, умерших за свои горы. Мне хотелось выть в голос, я прокусил губу, пытаясь выглядеть хоть немного достойнее. Я постарался вытереть слезы понезаметнее — стыдные, стыдные слезы, сопли, распущенные задним числом, когда уже ничего нельзя исправить…

— Это было давно, — сказал Паук, когда я осмелился на него посмотреть. — И это сделал не ты.

— Это ничего не значит, — возразил я. — Паук, я такое делал, и хуже делал… Я — Эльф, ты сам знаешь. Мне, вероятно, никогда не получить другого имени. Вернувшимся из Пущи очень тяжело снова жить среди живых существ.

— Может, у тебя и будет другое имя, — сказал Паук. — Я понимаю, что Эльф — это ужасно обидно.

Я только махнул рукой:

— Да на что уж мне обижаться…

Задира и Шпилька принесли цветущий багульник, вереск и сосновые ветки, чтобы прикрыть кости — и я рвал папоротник, режущий ладони, укрывал им кострище и думал, что это единственно возможная попытка Эльфа высказаться перед тенями погибших и хоть отчасти вернуть себе веру в справедливость…

…Мне не хотелось ни с кем разговаривать, когда синим молочным вечером того же длинного дня мы шли по проезжему тракту. Мне казалось, что ребята просто не могут не вспоминать о моем прошлом. Я думал о Топоре, слишком молодом для настоящего вожака, взявшем ответственность за остатки клана по отчаянной необходимости, как это сделал Нетопырь — как он отбрасывал пятерней назад короткую сивую челку и тер подбородок с длинным, плохо зажившим шрамом. Еще я думал о погибших товарищах Топора и о его выживших друзьях, о Ноже, ровеснике Задиры, с рваным ухом и вечной кривой ухмылочкой, о Жженом с багровым пятном старого ожога на осунувшейся хмурой физиономии, о Выдре, взъерошенной девчонке с откушенными фалангами мизинцев…

Я почти не смотрел вокруг. Взошедшая луна слишком нежно золотила молодую листву, свежий ветер благоухал слишком сладко, а дорога слишком гладко стелилась под ноги для моих мрачных мыслей. Я впал в непозволительную рассеянность, из которой был выведен чувствительным пинком Паука.

— Проснись, Эльф, — сказал он. — Не видишь, что ли?

Я поднял глаза от дороги. На обочине, весь увитый вьюнком, сахарно белел в вечернем сумраке памятный знак Пущи. Мраморный воин, безупречный в своей надменной красоте, простирал к луне руку, вскинутую в приветственном жесте. Работа восхищала искусством: мастера Пущи сумели точно передать и атласную гладкость кудрей, и мягкие складки плаща, небрежно накинутого на плечи воина, и бесстрастный покой прекрасного юного лица… На точеном постаменте, шелково-нежном, красовалась золоченая надпись: «Эти горы будут свободны от сил Мрака и Зла».

— Вот гады! — воскликнул Задира, тряся кулаком. — Это точно недавно, не может быть, чтобы давно тут было!

— Недавно, недавно, — кивнула Шпилька. — Осенью, наверно. Поубивала бы…

Паук, прикусив верхнюю губу клыком, мерил статую брезгливым взглядом. Я тронул его за плечо:

— Великолепная работа, да?

Он обернулся ко мне, взглянув, как в первый раз:

— Этот эльфийский мертвяк? Однако расползаются, как вши… Еще кровь не успела свернуться, а они уже приперли сюда этого истукана…

Я слегка смутился льдом его тона.

— Конечно, им не следовало его тут ставить, — произнес я примирительно, — но, если отвлечься, хорош ведь?

Паук пожал плечами. Задира фыркнул, а Шпилька подобрала комок подсохшей грязи и швырнула в лицо статуи, расплющив его грязной кляксой на белоснежной скуле:

— Да ты что, Эльф, скажешь тоже! Хорош! Да, это они умеют: выделывать пуговички, шнурочки, тряпочки, все неживое — старались, сразу видно! Но ты на морду его погляди! Ты на тело погляди! Мертвяк мертвяком, прав Паук. Чурбан с тупой харей — тошно смотреть!

— Шпилька! — озарило Задиру. — А давай ему башку открутим? Мордой в грязь, чтоб поняли, когда увидят?

Шпилька воинственно взвизгнула и подхватила с обочины сухую палку толщиной с оглоблю:

— Давай! Легко!

Когда она замахивалась, я дернулся вперед, чтобы остановить ее руку, но тут вдруг неожиданно для себя увидел статую так, как видят ее арши. Для них не существовало человеческих критериев; лицо, фигура, осанка статуи не совпадали с их стереотипами прелести или возвышенности — а больше ничего в ней не было. Ни грана живой непринужденности, так отличающей орочьи скульптуры, ни малейшего намека на живое вообще совершенно не виделось в этой необыкновенно тщательной работе; помпезная, выверенная, статичная поза дополнялась отсутствующей миной идеализированного лица — без пор, шрамов, морщин, без малейшей индивидуальной черты. Лощеная, пафосная, избыточная красота вдруг показалась мне, так же как моим спутникам, необыкновенно противной — как холодное насилие над естеством.

Шпилька врезала статуе по шее, и мраморная голова с треском откололась и грохнулась в пыль. Паук с омерзением оттолкнул ее ногой, вдавив лицом в дорожный песок. Задира подбежал и изо всех сил уперся в бок безголового воина, пытаясь повалить его на землю вместе с постаментом:

— Паук, Эльф, помогите же, Барлог заешь! Нечего ему тут стоять! Это наши, наши горы!

Шпилька воинственно потерла нос, бросила палку и присоединилась к нему:

— А ну навались! Пусть лешачка себе этого истукана, знаешь, куда запихнет?!

Тогда мы с Пауком не выдержали и нажали вместе с ними. Статуя подалась, качнулась — мы шарахнулись в стороны, и она рухнула, разваливаясь на куски, взметнув пыль и оставив за собой квадрат вдавленной почвы, пахнущий разрытым погребом и кишащий червями. Паук зачерпнул в придорожной канаве жидкой грязи и наляпал ею на свежем изломе мрамора руны аршей: «Валите в лес!» Какая-то непонятная сила окунула мои пальцы в ту же канаву и вывела ими ниже, эльфийской вязью: «Эти горы свободны!»

Потом Задира и Шпилька расписывали мраморные осколки орочьей бранью, а мы с Пауком стояли в стороне, соприкоснувшись локтями, и смотрели на это поношение. И ни капли раскаяния или возмущения во мне не появилось.

— Глупо это, да? — произнес Паук с несколько смущенной ухмылкой. — Как дети, все равно…

— Наверное, не так глупо, — сказал я и толкнул его плечом. — Никто не позволял ставить этого идола на вашей земле. На насилие логично отвечать насилием, разве не так?

У меня чуточку отлегло от души.

Остановившись на ночлег примерно в миле от разбитой статуи, мы решили не разжигать костер. Огонь виден далеко; к чему разведчикам обнаруживать себя? Согласно карте, начерченной и рассчитанной с той точностью, какая вообще присуща инженерам аршей, ближайшая деревня находилась не дальше, чем в трех — трех с четвертью милях отсюда. Вдруг какой-нибудь местный пропойца, заблудившись, вздумает завернуть на огонек?

Мы условно перекусили. Вяленое мясо вовсе не так плохо с чесноком и ржаными сухарями, но сухарей осталось немного, а чесноком я, по ряду причин, решил не злоупотреблять, поэтому ужин нельзя было назвать отменным. Мне ностальгически хотелось теплого молока с медом, Задира и Шпилька обменивались мыслями о превосходстве сырого или чуточку тронутого огнем мяса над походным провиантом. Эта болтовня несколько скрасила нынешнюю скудность ужина.

Потом мы устроились спать в папоротнике, завернувшись в плащи, только Паук остался сидеть под разлапистой, наклонно растущей елью, в карауле, на всякий случай. Вечер был свеж и довольно тепел, я заснул быстро и проспал, кажется, лишь несколько минут, но проснулся от дикого озноба, когда небо уже вовсю начинало рассветно бледнеть.

Я кутался в плащ, поджимая под себя ноги и втягивая голову в плечи, но это слабо помогло. Утренник выдался просто исключительно холодным — трава вокруг поголубела от инея, дыхание отмечалось паром, как в зимний мороз. Мои товарищи, впрочем, блаженно спали, не обращая внимания на холод — уютно, словно котята в корзине, и пар клубился над их головами. Я позавидовал.

Шпилька, сидевшая на месте Паука, на охапке еловых ветвей, полюбовалась на мою возню, потерла щеку и ухмыльнулась:

— Рано еще, Эльф!

— Шпилька, — взмолился я, — погрей меня, а? — и только проговорив, сообразил, как это звучит на языке аршей.

Шпилька задохнулась от неожиданности и негодования:

— Ты, Эльф, наверное, совсем одурел! Я думала, у тебя лучше с головой. Знаешь, мы с тобой товарищи, конечно, но подружку для погреться поищи-ка в другом месте!

Я не успел возразить — меня душил хохот, зато гневная Шпилькина тирада разбудила ребят.

— В чем дело? — возмутился Задира, протирая глаза. — Вы чего орете, еще ночь!

— Эльф мне предлагал греться, — сообщила Шпилька мстительно.

У Паука случились конвульсии от смеха, а Задира, похоже, принял ее кокетливое заявление не то чтобы всерьез, но как личный вызов:

— Эльф, а уши тебе давно не откусывали?

— Свои уши побереги, Задира, — отозвался я. — Тебя, дружище, я уже разок валял, нет?

И вышло именно то, чего моим душе и телу не хватало в данный момент: Задира ввязался в потасовку, через миг мы катались по папоротнику и полусерьезно друг друга пинали — и я, наконец, согрелся. После этой возни от меня валил такой же пар, как от Задиры; Паук со Шпилькой получили дивное утреннее зрелище и явное удовольствие.

— Съел? — стряхивая с себя прилипшие травинки, фыркнул Задира. — Тоже мне…

— Спасибо, милый, — сказал я. — С тобой было очень тепло, возможно, теплее, чем с нашей барышней. Можно называть тебя подружкой?

Ах, какое у него было выражение лица! Такой приступ возмущения, что любо-дорого — он даже не нашелся, что на такую наглость ответить, только пнул меня в плечо! Шпилька завизжала от восторга.

— Дураки, — заявил Паук благодушно. — Эльф просто мерзнет почем зря, как все люди. Он вообще не это в виду имел, просто болван и говорить толком никак не научится.

— Гады вы, — смеясь, сказал Задира. — Просто сволочи, всем известно. А Эльф со Шпилькой меня подначили, подонки. Шпилька, ты с ним заигрывала, да?

Ну и от Шпильки получил, конечно. У Задиры, видимо, появился очень умный план реванша: одно дело возиться со мной, а другое — с боевой подругой. Но он напрасно лизнул ее в уголок губ, когда представилась возможность, — Шпилька тут же его оттолкнула, встряхнулась и сказала:

— Все, хватит, давайте завтракать.

Завтрак вышел очень ранний, зато вся наша команда пребывала в прекрасном расположении духа. Мы ели и смотрели, как розовый краешек солнца приподнимается над горами, а белесое небо наполняется дивным зоревым светом — это было лучшей приправой к нашей скромной трапезе.

К городу мы подошли гораздо позднее полудня, ближе к вечеру. Воздух потеплел, стало почти жарко; день был так ярок, что городская стена, королевские штандарты над ней и юная, еще золотистая зелень придорожных деревьев казались раскрашенной картинкой в книге. Я смотрел из перелеска, как вдалеке, над воротами, развеваются алые вымпелы с золотыми львами, — и мое сердце колотилось сильно, до боли.

Паук предложил. Возможно, мне надо было отказаться, но теперь поздно. Он уже передо мной, город Светлоборск. Здесь, триста лет назад, когда он был еще небольшой деревушкой, я родился.

Страшно было идти. Не знаю, почему. Я не сомневался, что никто из горожан мне не угрожает. Я не сомневался и в том, что мои ребята, дожидаясь меня за городской чертой, отлично сумеют постоять за себя. Но при этом я почему-то чувствовал дикий страх, от которого дрожали колени и подкатывала тошнота.

Я даже пожаловался Пауку:

— Старина, мне не по себе.

Паук хлопнул меня по спине:

— Угу. Боишься узнать еще что-нибудь нестерпимое. Ты прости, Эльф, но ведь дальше будет еще хуже. Это только люди, потом-то пойдут эльфы… Мы по-любому узнаем много всякой дряни.

— Я не слишком уверен в себе, — сказал я. — Жаль, что тебя не будет со мной.

— Глупо было бы, — отозвался Паук. — Только раскроемся. Ты же не драться, всего лишь поговорить. Ничего, все путем. Главное, в Пущу пойдем вместе.

Я кивнул. Они все обнюхали меня на прощанье и скрылись в кустарнике, когда я пошел к большой дороге, ведущей к воротам.

На дороге пару раз попались крестьянские фуры, влекомые пузатыми мохноногими лошадками, и разок — тележка, запряженная осликом, груженая бочками масла, сопровождаемая веселой толстой девахой; прочие пешком брели и в город, и из него. Простая публика: бродячие подмастерья в смазанных сапогах и домотканой одежонке, несущие ящики с инструментами, просто бродяги, девки и отставные солдаты, один из которых еле тащил на костылях плохо подогнанную деревянную ногу. Впрочем, ни с кем из пешеходов мне не захотелось поговорить, хотя они посматривали на меня с любопытством и даже неким ожиданием.

У самых ворот меня обогнал эльфийский рыцарь на вороном, в темно-зеленом плаще с золотой ветвью посла; он заметил меня и успел смерить удивленным и презрительным взглядом. Я истолковал взгляд так: «Ты — эльф, ничтожество?! Не может быть! Но, как бы ни было, я не стану разговаривать с пыльным оборванцем. Вероятно, мне померещилось». «Хорошо, — подумал я. — Тебе померещилось. Возможно, мы еще встретимся. Любопытно, что ты направляешься в этот город таким аллюром — Пуща и столица далековато, все-таки…»

Городская стража у ворот выглядела трезвой и собранной: город жил по законам военного времени. Это тоже показалось мне странным — в горах пока продолжалось затишье.

— Эй, рыцарь! — окликнул меня бородач в шлеме со львом. — Съемные лошади — на постоялом дворе «Дивная заводь»!

Я отстраненно почувствовал на своем лице якобы приветливую надменную полуулыбку, сказал: «Благодарю» — и слегка кивнул. Такой королевский апломб и равнодушная любезность людям нечасто удаются, если только не репетировать годами, но меня за сотни лет жизни в Пуще это пропитало до костей. Стоило расслабиться — лезло само, привычка — вторая натура. Если мой вид и оставлял желать лучшего, то манеры рыцаря Пущи, очевидно, по-прежнему производили впечатление.

Стражник и его компания дружно взяли «на караул». Я чуть усмехнулся и ответил еще одним кивком, в следующий миг повернувшись к ним спиной. «Я — эльф, — подумал я, — сейчас это хорошо, буду эльфом и дальше. Но с чего это люди так стелятся и расшаркиваются передо мною? Неужели стелились и раньше, только я не обращал внимания, принимая как должное?

Однако…»

Лошадь была мне совершенно не нужна, но я пошел взглянуть на постоялый двор с чудным названием. В мое время — в мое человеческое время, я хочу сказать — подобные местечки назывались «У Джека», «Жареный петух», «Бодрая корова» или как-нибудь в этом роде. Но я не узнавал и всего остального.

Ах, как я боялся узнать! Думал — увижу маленькую церковь, увижу улицу… увижу громадный дуб, который рос неподалеку от нашего старого дома и вполне мог бы прожить триста лет… разорву сердце в клочья! Нет, не узнавал. Не видел. Все было совершенно чужим, даже более чужим, чем уже освоенные орочьи пещеры.

Город выглядел чище, чем я ожидал. Глаза эльфа легко усмотрят залежи грязи, совершенно незаметные смертному, а его уста надменно произнесут: «Человеческая помойка!» — но в своем нынешнем положении я не видел упомянутых залежей. Улицы мощены и метены; на заборах из ажурной, тонко кованной решетки, в эльфийских звездах и стилизованных мистических розанах — горшочки и корытца с цветами. На штукатурке стен нарисованы колонны, увитые благородным плющом, отчего дома кажутся холщовыми декорациями в балагане. И всюду — фонарики, хорошенькие, надо сказать, фонарики. Тоже с восьмиугольными звездочками. Раньше такие звездочки считались среди смертных знаком, привлекающим нечистую силу.

Люди… особенно чудны были те, что побогаче. Горожанки — в белом и зеленом, в этаких невинных платьицах, изображающих одежды эльфийских дев, зато с глазами, обведенными сажей, и волосами, на выбеливание которых, очевидно, ушло много труда. В высшей степени забавно такая мода смотрелась на явных девках — выбеленных, нарумяненных, с якобы эльфийскими очами, нарисованными по всему лицу, в тяжеленных медных побрякушках, тоже стилизованных «под Пущу»… Что до горожан… Я бы сказал, что это напомнило мне, скорее, гномьи ухватки. Просто удивительно, как горожанам нравились теперь золотые цепи толщиной с колодезную, торжественно носимые поверх бархатных камзолов, перстни с яркими камнями и брошки размером с блюдце, закалывающие широчайшие плащи… Впрочем, на пути к постоялому двору я встретил юнца, определенно изображающего эльфа, — с напряженным, беспокойным лицом и злыми глазами.

Продавец угля зыркнул в его сторону, усмехнулся, развернул ослика и завопил:

— Уголь для очагов! Купите, хозяйки!

Разве что плебс выглядел как всегда. Нищие, разумеется, эльфами не рядятся. И эти самые неряженые провожали меня настороженными взглядами, сплевывая под ноги. А я чувствовал, как мой ум заходит за разум в попытках понять, что это случилось с людьми за время моего отсутствия.

Моя мать боялась Пущи и пыталась уберечь меня от встречи с Государыней как могла — оставим пока мою собственную глупость. Мой отец определенно считал, что с эльфами лучше не связываться, и велел мне всегда носить с собой нож из кованого железа. Мои односельчане, жившие слишком близко к границе Пущи, не говорили об эльфах громко, вбивали в дверные косяки гвозди, вешали над дверью подковы — не для того ли, чтобы отгородиться от эльфийских чар? Нет, Государыня и Перворожденные прекрасны, никто не спорит, но… гроза прекрасна, когда наблюдаешь за молниями издали.

И никому, абсолютно никому не пришло бы в голову изображать из себя эльфа и накликивать беду. Расшалившуюся девочку одернули бы: «Молоко скиснет!»

Нынче в городе, по всей вероятности, питались одной простоквашей.

Граница Пущи нынче была не то что близка — она как-то сместилась, смешала понятия. Я припоминал человеческие взгляды в свою сторону, когда, верным рыцарем Государыни, сопровождал послов ли, солдат ли — вспомнил даже собственные мысли: «Просто удивительно, как люди любят тех, кто их презирает!» Да, разумеется, люди и раньше смотрели восхищенно, но теперь откровенно пялились, пожирали глазами мое лицо и мои эльфийские побрякушки…

Мне стало жутко. Я с трудом взял себя в руки.

Вдобавок вокруг было слишком много женщин, рассматривающих меня, улыбающихся, поправляющих волосы, облизывающих губы… Эльфийский морок уже не отделял меня от них; я чувствовал ужасную неловкость, просто не знал, куда деть глаза. Я жил так долго, но понятия не имел, как общаться с человеческими женщинами, смущавшими меня до слез, я — девственник королевы Маб, которого столетиями передергивало от гадливости при мысли о грязной человеческой возне. И вот — я мог думать о любви, женщины смотрели на меня призывно и ласково, но…

Я поймал себя на мысли, что ищу среди них Кэтрин. Я, жалкий глупец, дважды дезертир, пытался дважды войти в текущую воду. Кэтрин была давным-давно мертва, но деревенский мальчишка, вдруг пробудившийся во мне, никак не мог смириться с этой мыслью. Я вспомнил ее такой нежной, такой юной, такой милой… не может быть, чтобы моя подруга вышла замуж, забыв меня, родила пятерых детей, стала полной веселой тетушкой, потом — седой старушкой, а потом — травой, ромашками, земляникой…

Нигде ее не было. У меня снова начала болеть грудь, а женщины смотрели на меня, заговаривали со мной; их голоса эхом отдавались в душе, делая еще больнее:

— Хочешь пирожок, рыцарь? С вишнями!

— Душка-солдат, ты так на эльфа похож! Скажи, ты вправду из Пущи или только так?

— Рыцарь, а рыцарь! Моя мамаша комнаты сдает! Скажи, эльфы в городе живут, а? У нас чистенько…

— Ну что ты смотришь таким букой? Пойдем выпьем вина! Угостишь меня?

От женщин пахло пачулями и розовым маслом. Светловолосая, с яркими губами, в девственном платьице из небеленого льна с эльфийским орнаментом, глядя слишком прямо, выпятив грудь, протянула руки, чтобы до меня дотронуться — и я шарахнулся назад. Вокруг рассмеялись.

— Мальчик из Пущи для тебя слишком чистенький, Эльвира!

— Бессмертные — та-акие недотроги!

— Вот с ними всегда так! Рыцарь, а рыцарь! Ты целоваться-то умеешь?

— Он королеву Маб любит…

Это был какой-то темный бесконечный кошмар. Я выдернул плащ из чьих-то рук и ускорил шаги, еще ускорил, почти побежал. Мне вдогонку смеялись; их смешки ранили меня, как иглы. «Эльфийская спесь!» Что тут не так? Человек, мужчина, очевидно, не должен удирать, если женщины его зовут. Что со мной? Глупость? Трусость?

Я мог бы поцеловать любую, я чувствовал. Любую из них — обнять, поцеловать, дотронуться так смело, как Кэтрин ни за что не позволила бы… но мне совершенно не хотелось. Я никак не мог понять, почему. В человеческой жизни мне так мечталось, чтобы девушки любили меня, чтобы смотрели восхищенно, чтобы… скажем, чтобы желали — так что же не по мне теперь?

«Пуща по-прежнему крепко в меня вколочена, — думал я. — Нет, я уже не люблю королеву Маб той всепоглощающей, страстной, самоотверженной любовью, которую чувствует любой ее рыцарь. Мне ужасно хочется жить человеческой жизнью. Я завидую интрижкам аршей. Я мечтаю о настоящей подруге. И глупейшим образом пасую, когда мне предлагают…

Эльфийская спесь… Мальчик из Пущи слишком чистенький? А почему это так мерзко звучит, милостивые государи и государыни?»

— Фиалки, фиалки, первые фиалки! Купите, миленькие!.. Эй, эльф, купи фиалок, вы же любите!

Небо уже начало выцветать, когда я нашел постоялый двор «Дивная заводь». До этого мне попались трактир «Дева Запада», харчевня «Поющие ивы» и питейное заведение «Вересковый мед». Я чувствовал себя, как разгуливающий во сне, а сон становился все абсурднее и тяжелее.

Все эти улицы, Златоцветные, Ясеневые и Синезвездные, все эти названия кабаков, отдающие какой-то романтической пошлятиной, — все это настолько не напоминало моей прежней человеческой жизни, что я как-то не верил в увиденное. С чего это смертным играть в эльфов до такой степени? Что за бред, что за нелепая затея?

Постоялый двор «Дивная заводь» представлял собой двухэтажное здание, якобы украшенное псевдоколоннами. Название владелец выписал эльфийской вязью, золотыми рунами по темно-зеленому фону. Вывеску украшали тряпичные цветы, успевшие изрядно выгореть на солнце. Стиль хозяина этого заведения показался мне вульгарным и дешевым, как начищенная медь, изображающая золото.

Я вошел. Довольно обширный зал ярко освещали свечи в бронзовых подсвечниках-лилиях. Стены были расписаны по штукатурке эльфами, пляшущими под ивами; эльфы напоминали подгулявших аристократов, а верхнюю часть ив покрывала жирная копоть, сгущавшаяся на потолке до черноты.

Посетителей оказалось куда больше, чем я ожидал, — мне едва удалось найти местечко. Два вспотевших скрипача на невысоком помосте отжаривали мелодию, до такой степени эльфийскую, что у меня закружилась голова; центр зала занимали вертящиеся пары. Я притулился на колченогом табурете, машинально взял протянутую лакеем кружку.

Рядом со мной, за столом у стены, оказалась изрядно подвыпившая компания: горожане из простых мещан, загорелый бритый мужик с плечами и руками кузнеца, молоденький, побагровевший от вина и духоты купчик и солдат в гвардейском мундире, лет тридцати, с туповатым свирепым лицом. Солдат главным образом и говорил, остальные завороженно слушали.

— Я говорю, едрить-копать, половина бригады тогда полегла! — Солдат вытер пот рукавом и грохнул кружкой об стол. — По трупам перли, едрить… кишки скользят, кругом кровища — на копья, как на колья, едрить! Капралы до хрипоты оборались: «Вперед!» да «Вперед!» — а куда вперед, едрить, если такое…

— Но вошли же? — спросил купчик и шмыгнул носом. — Ведь вошли же?

— Ну а то, едрить! — Солдат снова врезал кружкой, она треснула, эль расплескался по столу, солдат взревел: — Эй, выпивки, гаврики! Оглохли, босота?!

Кто-то сунул кружку, солдат отхлебнул сразу половину — он уже был безобразно пьян, но я чувствовал, что до сна ему еще далеко: с опьянением справлялась давняя злоба и еще, пожалуй, злорадство. Солдат победно оглядел горожан и осклабился не менее внушительно, чем арш:

— Ну мы и пустили пух! Кто из гарнизона уцелел — того на копья! Смеху что было, едрить… А потом показали этим слюнтяям, почем красная водичка! Прихвостни Зла, едрить-копать… одна бабенка со стены сиганула, так мозги на аршин разлетелись пра-а…

— Во! — рявкнул кузнец и захохотал. — А вы где были, союзники? — вдруг обратился он ко мне. — Ваши-то где ошивались, лучники-то, я спрашиваю? — спросил он, неожиданно зверея. — Союзники… на чужом горбу в рай…

— Ч-чистоплюи, — согласился солдат. — Вот-вот, едрить, они вот так всегда рожу и воротят. Перворожденные, едрить, бессмертные… Барин брезгають…

На меня смотрели. Отвратительно пахло элем, потом, жирной едой и перегаром, я почти задыхался. Солдат ухмыльнулся:

— Ну, что не пьешь, босота? За Государыню, за союз, едрить?

Я обозначил глоток; от эля несло кислятиной.

— Не знаю, о какой бойне ты говоришь, — сказал я. Тон вышел до такой степени правильно ледяным, что их это даже слегка отрезвило. — Я видел, как ваши стратеги сделали в горах все возможное, чтобы проиграть битву, а твои сослуживцы лезли в петлю, не слушая команд. Так что…

— У-тю-тю… — Солдат сморщился, складывая в трубочку расползающиеся мокрые губы. — В горах! То — в горах! А то — на восточной границе, едрить! Мы им — про Свет, а они — дулю! П-прихвостни…

Я глубоко вдохнул горячий липкий воздух:

— Ты говоришь о людях? О ваших восточных соседях? Не об орках?

Солдат придвинулся ко мне, дыша перегаром, я отстранился, и он захохотал:

— Не дергайся, п… птенчик! До всех дойдет дело! И до тварей дойдет, не бойсь! Били мы их, били…

— Я долго не был в Пуще, — сказал я. — Что случилось?

— Зимой соседи наших послов развернули, — пояснил купчик. — Они у Темного Владыки оружие покупают, не лучше тварей, право. Говорят, их король приносит в жертву Тьме младенчиков, представляешь?

— Снюхались с орками! — рявкнул кузнец мне в самое ухо и снова захохотал так, что задребезжала посуда. — Мы их всех уделаем, но ты мне скажи — Пуща-то ведь с нами или как? Лучники-то?

— Вероятно, — сказал я, шалея от духоты и дикости ситуации.

— Душенька! — вдруг выкрикнул толстенький масленый горожанин с пьяным всхлипом, и я с трудом уклонился от его поцелуя. — Мы-то с вами, ты скажи Государыне! Ты скажи, золотко, — мы, мол, завсегда за Свет и Добро, головы положим, но всех наставим на путь…

От его слов и тона прочие будто разом раскисли. Кузнец обнял меня за плечи и прижал к себе — я еле сдержался, чтобы не двинуть его локтем под ребра.

— Мы же все понимаем, слышь, — прорычал он доверительно. — Весь народ, как один, все, значитца, хотят Света и Добра. Мы же ваши первые союзники, мы все понимаем, а?

— Вот-вот, — вдохновенно встрял купчик, шмыгая носом. — Не мы, так наши дети, но гармонии обязательно достигнем! Без Зла! Без старости! Без болезней! Так ведь в Пуще?

— Это — не сразу, — возразил толстячок. — Постепенно. Сперва порядок и красота. А потом — Свет, Добро, Любовь… главное, чтобы никто не мешал.

— А кто будет мешать — с навозом смешаем, едрить-копать! В грязь их втопчем, сс-сучат…

Приумолкшие скрипачи между тем грянули с новой силой. Раскрасневшаяся взлохмаченная женщина, по-видимому, молодая, но так раскрашенная «под эльфийскую деву», что я не мог точно определить ее возраст, схватила меня за руку и потащила к себе:

— Ну что ты, рыцарь! Пойдем плясать! Давай! Давай, покажи, как в Пуще пляшут!

Я встал. Кто-то из горожан подтолкнул меня в спину, а женщина повисла у меня на шее. Скрипачи урезали плясовую — и следующие… о, Дева Запада, следующие десять лет, наверное, я плясал с этой женщиной. Время остановилось, как в Пуще, музыка эльфов опьянила меня сильнее, чем эль, мне было жарко от женских рук, и все это напоминало дикий сон, крутясь вокруг меня пестрым грохочущим колесом…

Впрочем, в тот момент на несбыточный сон, скорее, походила блаженная горная тишина. «Я хочу домой», — подумал я о поселке под Теплыми Камнями, но тут плясовая кончилась, а меня потянули за плащ.

Я отпустил женщину и обернулся.

На меня смотрел гном.

Я механически присел на подставленный табурет. Бред продолжался.

Гномы, холуи Государыни, прислуга Пущи, в мою эльфийскую бытность были для меня существами, пожалуй, не менее презренными, чем люди, но они все-таки тоже относились к миру Пущи, и видеть гнома в этом человеческом кабаке показалось дико. А он расположился спокойно и вальяжно, по-хозяйски; перед ним на столе стояли тарелки с тушеным мясом и пикулями, а вместо глиняной кружки с элем — стеклянный, в бронзовой оправе кубок с вином, судя по цвету — порядочным. Гном изволил кушать.

Не безумное ли зрелище?

Люди отодвинулись, будто решив дать нам спокойно поговорить. Люди… о, здешние люди уважали гнома, это просто било в глаза! Они испытывали ко мне и к Государыне сильные и странные чувства, но уважали-то они гнома, вот что выглядело самым невероятным! Меня они могли хватать руками, на меня повышали голос, на меня смотрели вожделенно, а перед гномом явно заискивали: одного его взгляда хватило, чтобы надоедалы убрались подальше.

— Здорово, рыцарь, — произнес гном вальяжно.

Я небрежно кивнул, разглядывая его. Одежда гнома, сшитая тщательно и прекрасно, этот тяжелый драгоценный бархат и полоски мерцающего меха, его великолепные сапоги из тонкой кожи, золотая цепь на груди и баснословные перстни на коротких толстых пальцах — все это украсило бы человеческого государя, но сейчас выглядело какой-то циничной насмешкой. Гном — как все гномы: искаженная, сплюснутая, коренастая фигура, сутулый, почти горбатый, полный, голова без шеи втянута в плечи; брюзгливое лицо старика, исполненного нестарческой внутренней силы, якобы украшено ухоженной бородой…

«Молодых гномов не бывает, — вдруг подумал я. — И женщин-гномов не бывает. Откуда же они берутся? Выходят из камня, как говорят легенды? В отношении орков подобные легенды меня уже однажды обманули…»

— Славная брошь, — сказал гном, рассматривая золотую лилию, закалывающую мой плащ. — Северо-западная работа, очень чистая. А алмазы из Девичьих Копей, я отсюда вижу. Я могу дать за нее триста золотых — хорошая цена, а? Здесь на такой вещице можно чудненько заработать…

Я еле подавил пренебрежительный смешок:

— Гном, я не продаю побрякушек!

Гном благодушно рассмеялся в ответ:

— Ну скажи еще «смотри, с кем говоришь!», рыцарь, хе-хе… Что, орел, птицам деньги не нужны? Ах ты, горная сень, вы ж на Хозяйку вкалываете за песенки и хлебушек, как же я забыл!

Меня бросило в жар — то ли от ярости, то ли от стыда; я почувствовал, как кровь прилила к щекам.

— О, мы гневаемся? — весело спросил гном. — Никак, орел, ты меня услышал? И даже понял? Ах ты, какая новость! Камни потекли, ветер остановился…

— Я не глух, — сказал я. — Я просто не помню, чтобы такие, как ты…

— Надо же, — усмехнулся гном. — Они не помнят! Ты что, никак, думаешь, что ли? Редкие дела. Как это Хозяйка допустила, вот удивительно… думать-то вам, орлам, тоже вроде бы не к чему. Ваше дело — парить в этих ваших небесах и убивать кого следует, а думать, рыцарь, это не ваше дело…

— Как ты еще жив? — спросил я. — Это, конечно, смело и, надо полагать, неглупо и жестоко, но ведь любой рыцарь должен бы отрезать тебе язык за такие слова…

Гном искренне расхохотался.

— Орел, о чем ты говоришь! Да вы ж с ваших позлащенных небес и не слышите, что там гномы лепечут! Вот ты когда-нибудь обсуждал с кем-нибудь из наших хоть что-то?

Я покачал головой.

— Вот видишь… А ты ведь в Пуще не год и не два — по гонору заметно. Вы, орлы, таких низменных вещей, как деньги, понять никак не можете — вам об этом слышать нельзя, вы и не слышите. Куда бы оно годилось: рыцарь Хозяйки — и вдруг хлопочет из-за денег! Неблагородно, знаешь ли, да и невыгодно…

В диком хаосе внутри моей несчастной головы начали появляться какие-то проблески.

— Я в Пуще не год и не два? — пробормотал я почти про себя. — Погоди, ты хочешь сказать, что знаешь… что эльфы вовсе не воплощаются, а…

Гном, совсем развеселившись, хлопнул себя широкой ладонью по колену:

— Забавен ты, орел, я скажу! Ах, какой тон, глаза какие! Да подумаешь, страшный секрет, кто его не знает-то? Разве такие вот, как ты, не от мира сего — или смертные, которым вообще ничего знать не положено. Да и те, заметь, в последние годы догадываются. Ишь, вырядились — надеются. В Пущу хотят, вечно жить, сладко жрать, песенки петь, юные личики… раскатали губы — на ворот не накрутишь!

Его насмешливая речь оглушила меня. Гном наблюдал, как я пытаюсь собраться с мыслями, и от души развлекался.

— Хозяйке не всякий подходит, — продолжал он с самодовольной ухмылкой. — Ей, ясное дело, надо, чтобы в человечишке было хоть что-то ценное: руки, мозги, душа… Одна незадача: душа-то нынче реже всего встречается, оттого Мама и беспокоится за свою армию. И новенькие эльфятки у нее пошли молоденькие — совсем детки, пятнадцать, четырнадцать… Девственность нынче в цене, хе-хе. Скоро и десятилетних не останется…

«Паук прав, — подумал я, чувствуя, как горячая капля пота стекает по виску. — О Варда, Дева Запада, что же это?»

— Тебе надо в Пущу возвращаться, — посоветовал гном покровительственно. — Ты поспешай, а то тут, среди людишек, можешь начать стариться. Опыт-то появляется, нехорошо — думать вот начал…

— Как тебя зовут? — спросил я, стараясь дышать ровно.

— Какая тебе разница, орел? Ну, Дарин, допустим, и что?

— Дарин… прости меня… ты тоже был человеком? — едва выговорил я.

Гном снова рассмеялся и отхлебнул из кубка:

— Хочешь выпить? Винишко-то из Пущи, эланоровое винцо, трактирщик через наших достает. Три золотеньких кувшин, недешево… Нет? Напрасно, угощаю… Ну ладно, ладно. Что с тобой делать, орел, если ты такой чудачок? Человеком, говоришь? Давненько дело было, я уже и не помню…

— Смеешься надо мной?

— Ну что ты? Как можно над эльфом смеяться? Я так, сам над собой…

— Ты… пришел в Пущу — и стал гномом? Но почему? Почему — гномом? Это же…

Гном улыбнулся почти ласково:

— Низко, да? Нет, орел. Тут дело в чем: у одного человека обычно либо мозги, либо прекрасная душа. Ты же у нас, по всему видать, был мальчик с порывами, а? С идеалами? Хозяйка таких издалека видит. Вот и рви горло за идеалы. Все справедливо. Не зря жить хотел? Вот тебе цель — воюй со Злом. Зла-то мно-ого, на всех хватит. А мы — простые, как башмак. У нас — голова на плечах, нам ее терять попусту неохота. Мы в Пущу пришли не за фигней, а за делом. За золотом, за властью. Она дала. Она добрая, Мама, Хозяйка наша, она всем дает — только делись. Денежки — за процентик, фенечки — за работу. А уж здоровье или, там, бессмертие — само по себе, только уж неземная красота нашим не положена. Да и проку в ней нет — несолидно как-то, — гном довольно сально ухмыльнулся и закончил: — От вас, орлов, парения требуют, чистоты, а мы так, мы можем чуток и попачкаться: смертные девки и за золото любят, а в идеалах мы не нуждаемся…

Тут я вдруг вспомнил слышанное когда-то от человеческих солдат чудное словечко — «сгномиться». Оно означало «стать скупым и несговорчивым», а еще «превратиться в преклонном возрасте в мизантропа и брюзгу, чрезмерно заботиться о самых низких прихотях»… Напрягая память, я вспомнил также, что видел людей, становящихся к старости похожими на гномов, будто низость и мелочность горбили и уменьшали их, тянули к земле… эти обрюзгшие лица, погрузневшие тела, пропавшие в плечах шеи — я видел их часто, но никогда не задумывался и не сравнивал…

— Горные мастера — люди?!

— Так а то ж? Тут дело какое… если у тебя на уме идеалы да амбиции, быть, значит, горным эльфом. Ваши идеалы сильно тормозят мозги… Подгорные чертоги там, каменные цветы резать или еще какую бесполезную ерунду — вот это по-вашему. Ты, значит, вечное добро искал, а те дурачки — вечную красоту, ну-ну… А если дело не в цветочках, а в матерьяле — в золотишке, в камешках, — тогда другой коленкор… Ну да ты уже понял.

— Понял, — сказал я и отстегнул брошку от плаща. — У тебя булавки нет, Дарин?

Он хитренько посмотрел на меня и принялся рыться в безразмерных карманах:

— Булавки нет… Злого железа не ношу, чтоб Хозяйку не обижать, а бронза гнется… Слушай, орел, а давай меняться? — Он вытащил на ладонь малахитовую брошь в виде дубового листа. Прожилки на малахите создавали удивительную иллюзию жизни, вещица выглядела характерно для эльфийской работы, но краешек камня треснул и откололся. — Смотри, лучше булавки. Я даже приплачу пару золотых…

Я невольно улыбнулся его прозрачной уловке: Дарин решительно не верил в разум эльфийского рыцаря.

— Спасибо, — сказал я, взяв каменный листок и кладя на стол золотую лилию. — Ты мне ничего не должен. Я хотел тебе ее просто подарить, но ведь плащ свалится…

Дарин явно хотел схватить лилию, но сдержался, взял, не торопясь, и принялся рассматривать бриллианты, изображающие росу, с алчным вожделением.

— Славненькая штучка, — приговаривал он, крутя брошь перед свечой. — Ах ты, идеалист… откуда вы только беретесь… Знаешь, — сказал гном, подняв, наконец, глаза от золота на меня, — ты — славный мальчик, в сущности, только… жаль тебя. С твоими идеалами тебя… ну кто захочет, тот и получит. И найдет, как поиметь.

— А ты, — спросил я, закалывая плащ, — ты — любишь Хозяйку, Дарин?

Гном усмехнулся цинично и грустно:

— Ага. Я — ее, она — меня, такая уж у нас взаимная любовь с интересом… Ты… вот что я тебе скажу. Ты не слишком-то верь глазам, если сможешь. Глаза — они же врут. И душа — врет. А идеалы — те просто сплошное вранье… Ты себе что ж, дружков среди смертных нашел, что мозги заработали?

— Среди смертных, — кивнул я. Чистая правда.

— Молодец. Подохнешь, зная себе цену, — улыбнулся Дарин. — Жутко благородно. Самый лучший из всех ваших идеалов — правда.

— Спасибо. Я пойду.

— Лети, лети, орел. И думай, пока сможешь. Счастливенько!

Я пожал его руку, руку гнома — впервые в жизни, в эльфийской жизни, и вышел из зала.

Воздух, сладкий, свежий и чистый, опьянил меня до головокружения. Голубой молочный вечер встал над городом; сумерки укутали своей мягкой вуалью все, что кричало и резало глаз, вечерняя свежесть смягчила и разбавила резкие городские запахи. Нежную синеву небес уже прокололи острые огоньки звезд, а огромная луна щедро позолотила черепицу и жесть городских кровель.

Мир вокруг меня полнился блаженной тишиной. Прохладный ветер остудил мои горящие щеки и вернул мыслям ясность. Я шел по мостовой между темными купами деревьев — и мне казалось, что все еще не так ужасно. Я чувствовал уже не злость и досаду, а горячую признательность гному и странную, непонятно чем вызванную жалость к людям.

Странную жалость к жестоким, грубым, глупым пропойцам. Неэльфийскую.

«Вероятно, — думал я, — дело в том, что я тоже человек. Я — человек. Мне, по-видимому, свойственно жалеть себе подобных. Ведь они такие же, как я. Их тоже легко обмануть, подставить, использовать. Они тоже верят всему, что видят — и пойдут за тем, кто покажет нечто соблазнительное.

А я начал было думать, что мои собратья хуже орков… Пожалуй, не хуже, нет. Просто — уязвимее. Но жить мне все равно хочется в горах. Люди на удивление не любят тишины — а я, оказывается, очень ее люблю. И спокойное здравомыслие тоже люблю.

Спокойное здравомыслие моего друга Паука. Вот чего мне сильно не хватает сейчас. Надо поговорить с ним», — подумал я и ускорил шаги.

И тут ночная тишина вдруг показалась мне зловещей — шаги за спиной прозвучали как-то неспокойно. Боевой опыт, шестое чувство — я явственно ощутил опасность и резко обернулся, схватившись за эфес.

Таким образом владелец ножа, блеснувшего в лунном свете, не всадил свое оружие мне под лопатку, а я, вместо того чтобы снести ему голову, всего-навсего отпрянул в сторону.

И рассмотрел нападавшего, который сделал по инерции шаг вперед и злобно уставился на меня, сжимая свой нож в кулаке. Клинок длиной с две ладони; простецкая городская работа. Самодельное подражание форменным кинжалам армии человеческого короля.

А человек — совсем молодой парень, белобрысый, с хмурой плебейской физиономией, плотный, вероятно сильный, но, очевидно, городской увалень, не боец, неуклюж и нерасторопен. Я смотрел на него, держа меч в руке, и отлично понимал, что могу убить этого человека так же просто, как городская кухарка сворачивает шею цыпленку.

Незадачливый убийца, как видно, тоже это понял. Сосредоточенная хмурость на его лице сменилась яростным гневом — он со звоном отшвырнул нож в сторону и рванул на груди куртку.

— Ну! — выдохнул, глядя на меня посветлевшими от ненависти глазами, на которые навернулись злые слезы. — Давай, бессмертный, давай, прирежь меня! Скажешь, что я Злу служу, чего там! Ну, что встал-то!

Я вложил меч в ножны.

— Не воюю с детьми, — сказал я, мучительно осознавая, что эльфийский лед в моем тоне не разряжает, а усугубляет обстановку. Кажется, я уже могу разговаривать по-человечески, но стоит чуть разволноваться, как Пуща тут же дает о себе знать. Эльфийская спесь! Жаль, жаль, что Паука тут нет — он может и с людьми, и с такими, как я, он может со всеми…

Парень сплюнул мне под ноги:

— Струсил, да?! Самый чистенький, да?! Так я тебе и поверил, сволота несчастная! Все вы…

Я вдохнул и попытался представить себе, что в этом случае сказал бы Паук. Вышло плохо:

— Я ведь вижу тебя впервые… за что ты хотел убить меня?

Парень подобрал нож, не сводя с меня глаз:

— А чего это ты спрашиваешь? Я хотел — и предовольно с тебя. Я, может, блин, Темному Властелину служу. Ясно тебе, гад?

Я улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка не вышла правильно снисходительной:

— Темного Властелина не существует.

Он дико вытаращился на меня:

— Это ты говоришь?! Ты?! Эльф?!

— Я уже давно не эльф, — сказал я. — Я вернулся из Пущи. Я пробыл эльфом триста лет, а до того жил… ну, предположим, в полумиле отсюда жил. В маленьком доме на краю деревни. Рядом с колодцем.

Он все рассматривал меня — с головы до ног, пораженно, и, наконец, еле выговорил:

— Быть не может! Никто не возвращается из Пущи… ну, если только в сказках, ради любви какой-нибудь огромной, какой не бывает…

— Любовь тоже бывает, — сказал я, вспомнив о Безумной Эльзе.

Парень немного опомнился. Жажда убийства постепенно исчезла с его лица и из глаз. Он ничего не имел лично против меня, понял я. Он просто страстно хотел убить эльфа. Любого эльфа. И это мне чрезвычайно интересно.

— Как тебя зовут? — спросил я как можно дружелюбнее и проще.

— Элиас Ламли, — сказал парень и криво ухмыльнулся. — Я — сын кузнеца. А тебя — Келеберн?

— Нет, меня — Дэниэл Лисс. И я сирота, к сожалению. Но когда-то был сыном плотника и мечтал поступить в гвардию… Знаешь, Элиас, вот забавно, я только что разговаривал с кузнецом в трактире на постоялом дворе «Дивная заводь»…

— Это мой батька, — мрачно сообщил Элиас. — Опять небось в хлам нахлестался, скотина. Как моего брательника убили, так он там и хлещет каждый день. Лучше бы сел, подумал…

— Кто убил твоего брата, Элиас? — спросил я, уверенный, что это сделал некий эльф. — Это было давно?

— Недавно, блин. Зимой, блин. На войне с этими… с Чернолесьем.

— А почему «блин»?

— Да это словечко такое, блин… — и Элиас невольно усмехнулся. — Ну ладно, поддел. Неужели ты правда из Пущи ушел? С ума сойти… Ну ладно, не стоять же тут, как дуракам… пошли, что ли…

— Пьянствовать, что ли? — улыбнулся я.

— Нет уж, я в рот не беру. Навидался, блин… тьфу, привязчивое словцо! Пошли, типа поговорим.

И я пошел за ним в переулок, к его дому рядом с кузницей.

Брехнул крупный пес: я увидел, как из-за ограды метнулся косматый силуэт.

— Брось, Охламон, это ж я, — сказал Элиас, но Охламон уже ткнулся мне в руки, крутя хвостом. С собаками я отлично ладил еще… чуть не сказал «при жизни».

Я вдруг ощутил себя воскресшим из мертвых. Из давно мертвых. Безумная мысль.

Элиас открыл дверь. Из темноты дома пахнуло сушеными яблоками, сыром и каким-то незнакомым резким запахом, который мне, пожалуй, не понравился.

Элиас чиркнул кресалом, разжигая странную лампу — фитиль, смоченный резко пахнущей жидкостью, ярко загорелся под длинным стеклянным колпаком с отверстием сверху. Осветилась просторная комната, в которой простой деревянный стол покрывала плетеная на эльфийский лад скатерть, на стульях лежали вычурно вышитые подушки, а стены украшали ужасного письма пейзажи с лучезарными небесами и золотыми деревьями.

Дом кузнеца?

— Что это за запах? — спросил я. — Странная лампа…

— Горючка, — сказал Элиас, пытаясь стряхнуть въедливый душок горючки с рук. — Ею костер тоже можно разжечь. Ну воняет, зато дешевая. К свечам не подступиться, да и толку-то в них! Сгорели — и все, всего удовольствия — на вечер, блин… травник будешь?

Я кивнул. Элиас налил из кувшина в оловянную пивную кружку холодного настоя семи трав; травник горчил.

— Ты сказал, типа из Пущи вернулся? По любви, что ли, огромной?

— Да нет… скорее, пожалуй, по огромной ненависти…

— К ней? — голос Элиаса упал до шепота. — К Государыне?

— К ее врагам, — сказал я, совершенно не представляя себе, как объяснить юному горожанину мои обстоятельства. — Это не очень интересно. Интересно другое — за какие страшные злодеяния ты собирался меня убивать. Видишь ли, Элиас… Вообще-то, меня хотели убить многие, но обычно — при совершенно иных обстоятельствах. Я перекинулся парой слов с твоим отцом; он уверял, что горожане и вообще подданные короля Теодора — верные союзники Пущи…

Лицо Элиаса, на котором все его малейшие эмоциональные движения отражались, как ветер на воде, потемнело. Он выглядел, как воплощение стыда и злобы.

— Ну да, — он яростно мотнул головой, будто пытаясь вытряхнуть из нее отвратительные мысли. — Бена убили, а батьке хоть в глаза наплюй! Телячий восторг, блин… Только и слышишь «эльфы, эльфы», чтоб они полопались! Помешались все на эльфах… уроды…

— Война началась из-за королевы Маб? — спросил я. — То есть ты так считаешь?

Элиас глотнул травника, как рома:

— Ты думаешь, я дурак, да? Не-ет, ты хуже думаешь, ты думаешь, я подлец. Ты думаешь, я в натуре служу Злу, ну или там кому — в спину убиваю кого ни попадя, эльфов, да? Ты думаешь, я конченый?

— Нет. Я думаю, ты в беде.

— Ну вот, — Элиас глотнул еще, вздрогнув от горечи. — Сеструха проснись-траву добавляет, чтоб было покрепче… но горько, блин. Я тебе скажу. Только не смейся и не перебивай. Я, знаешь, почему с тобой вообще стал разговаривать? У тебя вид был… человеческий.

Я улыбнулся:

— Я старался. После Пущи это непросто.

Элиас кивнул:

— Я догадался. У меня друг был, мы росли вместе. Найджел. Хороший парень, просто хороший парень, понимаешь, но… как тебе сказать? Больше всех надо. Типа, за всех ему плохо. Ему однажды отец вломил, что он слепому свою куртку отдал — ну все такое. Я вместе с ним дрался все время, ну повсюду ему надо было ввязаться… И один раз он пропал. Понимаешь?

— Ушел в Пущу?

— Знаешь, сейчас время такое, многие пропадают. Говорят, их орки воруют и жрут, горы-то рядом, блин. Когда война с Карадрасом была, орки были за него — так что теперь они злые вообще, как псы, ну и крадут людей. Детей там… Но это было еще давно, а про Найджела все равно думали, что его орки украли. Орки же… сам знаешь. Только я потом его видел.

Я смотрел на Элиаса и чувствовал, как ему мучительно трудно говорить долго и связно. Он делал большие паузы и сжимал кулаки; ему было трудно перевести дух от давней боли — и мне это очень ложилось на сердце.

— Я его видел, говорю… Я ходил в деревню, к деду, а по тракту ехали эльфы… ну и он среди них, Найджел. Он был уже совсем на себя не похожий, но я ж его с детства знал, понимаешь? Он был красивый, офигенно красивый, весь в зеленом — и какой-то… — Элиас судорожно вздохнул.

— Ты его окликнул, но догадался, что твой друг тебя забыл, да?

У Элиаса дернулась щека:

— Окликнул. А он — как не слышит. Тогда я подошел поближе — они шагом ехали. Он на меня посмотрел… как на блевотину…

— Он забыл тебя.

Элиас грохнул по столу кулаком, совсем как его отец:

— Себя он забыл, блин! Я говорю: Найджел, вали домой, что ты тут, тетка Полина все глаза выплакала, а он мне: отойди от меня, смертный! Бессмертный, блин! Ты бы слышал, как он это сказал! Все равно, что плюнул в лицо…

— С тех пор ты перестал верить?

Элиас поднял отчаянные влажные глаза:

— Дэни, понимаешь, раньше ему было курицу зарезать жалко, а теперь он меня бы прирезал — не сморгнул бы! Или тетю Полину. Или еще кого из своих, — Элиас тяжело перевел дух. — Раньше он всех жалел, а теперь в нем и на грош жалости не осталось, вот что.

— Ты это рассказал…

— Да кто мне поверит, блин! Тетя Полина только разревелась — утешаешь, говорит, меня. Эльфы, они же, считается, светлые, высокие. Перворожденные, блин. Эльфы нашему королю, чтоб он опух, помогли с Карадрасом справиться! Теодор с Государыней договорился, честь и слава, блин… а сам только налоги повышает, старая пьянь, — на последних словах Элиас невольно понизил голос. — Ждет небось, чтобы Государыня ему молодость вернула, эльфы, говорят, это могут. Да, еще подожди…

— Тебя нельзя назвать преданным вассалом, — улыбнулся я.

— А кому я изменял? — Элиас снова грохнул кулаком по фамильной привычке. — Мой брат за него умер, чтоб он опух, соседи теперь, считается, продались Темному Властелину, а раньше все были союзниками, шерсть к нам возили — а я все верный. Вот исполнится мне двадцать — он и меня пошлет подыхать за корону, я пойду, я подохну, а ты говоришь!

— Я не всерьез, Элиас, — сказал я. У меня опять резануло в груди; он был так юн и так невероятно беспомощен перед тяжело постижимым для смертного могуществом Пущи, магией Государыни, что я испугался за него — и за других. Мое сочувствие аршам оказалось только первым шагом по этой стезе — милые друзья из-под гор хотя бы могли за себя постоять. У своих собственных сородичей я видел лишь абсолютную беззащитность.

— Да понял я, — отозвался Элиас устало. — Я же все вижу. Бабушка-покойница еще, бывало, говорила бате, мол, Дерек, воткни булавку в воротник, а он: мамаша, все это чушь. Никакого зла от эльфов не бывает. Эльфы — светлые, они добро творят, они — союзники нашему королю. И точка. Ну да, — протянул он тоном горько обиженного ребенка, — союзники они! Наши парни умирают, а они тут рассекают, все в золоте. А если им кто из людей приглянется, так они из него душу вынут своей магией, блин! И девчонки, что ты думаешь? Они же помешались на эльфах! Им же теперь подавай эльфов, а сам ты — грубая скотина, блин, без обхождения. Ну да. Очень они эльфам нужны! Такая дура на эльфа пялится-пялится, а он на нее — как на вошь, как на коровью, блин, лепешку глядит. Как же, бессмертный, блин! Светлый, прекрасный… падла… А ей, похоже, только за радость…

Я ткнул его в плечо, как ткнул бы арша, — Элиас слабо улыбнулся:

— Ты не думай, я не трус. Я просто… ну как сказать… Ведь когда такой рыцарь, блин, на тебя смотрит — фиг ты ударишь, фиг выругаешься. Будто заранее проиграл, блин. Я же пробовал! — выкрикнул он в совершенно детском отчаянии. — У меня же все слова куда-то деваются! Просто язык проваливается в задницу — а он смотрит. А потом еще скажет, мол, что, вахлак, высказался? Ну свободен, проваливай. Словно король холопу…

— Я знаю, — сказал я. — Я сам был такой. Я знаю, как это происходит… И, видишь ли, мне интересно, понимал ли ты, когда замахивался на меня этой заточенной железкой, что любой эльф со своим боевым опытом, исчисляемым столетиями, услышит тебя за милю, оценит твои намерения — и исход будет один. Ты — подонок, приспешник Тьмы, трус, подлец, ты сам это проговорил. Тебя убили бы с наслаждением, без малейшего колебания, без сомнений. Ты понимал это, а?

Элиас попытался лихо усмехнуться, но вышло неубедительно:

— Так зато все и увидели бы, чего все эти, блин, рыцари стоят!

— Юный дурень, — хмыкнул я, чувствуя, как волной накатывает тоска, смешанная со стыдом. — Никому и ничего ты бы не доказал. Ты стал бы для всех мертвым негодяем, предателем — и уже никаких шансов оправдаться у тебя не осталось бы. Эльф оказался бы совершенно правым в любых глазах — разве не так? Пуща всегда права, пока люди ведут себя излишне эмоционально, а оттого — глупо.

Видимо, у меня изменилось лицо, потому что Элиас выкрикнул:

— Не делай такую рожу, а?! — и добавил тоном ниже, с горечью: — Вылитый эльф, блин…

— Ну что ты вопишь, Эли? — вдруг услышал я девичий голос из темноты коридора. — Я сплю, а ты орешь, как пастух на коров…

— Спишь — и спи! — огрызнулся Элиас. — Нечего тебе тут…

Но девушку это совершенно не испугало. Она вошла в комнату, кутаясь в белую вязаную шаль; ее светлые, словно у Элиаса, волосы, заплетенные в классические эльфийские косы, спускались почти до пояса, а плотная фигурка и обветренное личико, круглое, яркое, совершенно простенькое, даже, пожалуй, плебейское, вдруг показались мне необыкновенно милыми.

Такое же было у моей собственной, давно умершей сестренки.

— Вали к себе, Эльза! — рявкнул Элиас. — Сейчас батя притащится — тебе что, пьяные бредни слушать охота, блин?!

Я глотнул воздух ртом:

— Как ты ее назвал?!

— Эльза, чтоб ей, — хмуро выдал Элиас. Он был совсем не рад тому, что его сестренка видит меня — и я понял причину его мрачности: Эльза смотрела на меня, округлив глаза и приоткрыв рот:

— Ой, а что ты мне не сказал, что эльфа позовешь?

— Вот, видал?! — Элиас в негодовании чуть не сломал себе руку об ребро столешницы. — Сейчас сюсюкать начнет, дура!

— Я не эльф, Эльза, — пробормотал я, еле справляясь с болью в груди. — Элиас, не кричи, пожалуйста. Не годится кричать на женщину, даже если она кажется тебе неправой.

Элиас сморщил нос, как Ястреб. Эльза улыбнулась совершенно прелестной улыбкой, приоткрыв беличьи зубки с едва заметной щелью между передними резцами — моей мечтой всей этой зимы, человеческой, неидеальной, теплой улыбкой:

— Твой гость — обманщик. Он — эльф, люди так не говорят!

— Да ты его послушай! — возмутился Элиас. — Брату не веришь, блин, так ему поверь. Он тебе скажет…

— Мой брат, — сказала Эльза, продолжая совершенно солнечно улыбаться, — почему-то эльфов терпеть не может. Ты его прости, пожалуйста. Ты знаешь, — добавила она, грустнея, — он ведь вообразил, что Бенку из-за эльфов убили — все перепутал. Говорят, болезнь такая есть — когда человек Добро от Зла отличить не умеет…

— Ну и дура, блин! — выдохнул Элиас безнадежно. — Вот говорю-говорю — а никто ни пса не понимает!

Я хлопнул его по спине, как хлопнул бы Задиру, желая его утешить. Меня поражало, что на людей эти простые орочьи жесты действуют совершенно так же, как на аршей — эльфы никогда не прикасались друг к другу без чрезвычайной нужды. Глаза Элиаса немного ожили, он без слов понял, что я придерживаюсь его точки зрения; Эльза огорченно вздохнула:

— Грубиян мой братец, да? Вот знаешь, рыцарь, в городе ведь почти все такие, даже благородные. Только и могут, что рычать друг на друга… Я же знаю, в Пуще мужчины совсем другие. Вот ты говоришь так любезно, так… ну, в общем, эльфы — они чистые.

— Ну да, — встрял Элиас. — А люди — грязные, блин!

— Элиас, — сказал я, — дело не в этом. Эльза, видишь ли, иногда наружный вид очень не соответствует сути вещей. К примеру, Элиас кажется грубым и глупым, но он, честное слово, не глуп и не так груб, как ты думаешь, просто он не умеет красиво выражать красивые чувства — этому надо учиться. А иногда наружность точно соответствует сути, но это соответствие как бы не додумывается до конца. Как эльфы…

— Они умеют все делать красиво, — перебила меня Эльза. — И они чистые, а мне так хочется чистого, вы бы знали! Драишь все кругом, драишь — а все равно грязно, даже слова…

— Видишь? — вопросил Элиас. — Вот она как понимает!

— С Эльзой трудно спорить, — сказал я. — Я сам чувствую почти то же самое. Элиас, ты ведь тоже видишь, что эльфы чистые и прекрасные, только дело не в этом. Снег — это, наверное, самая чистая вещь на свете, правда? Поздней осенью мир — сплошная грязь, слякоть, хмурь, а когда выпадает первый снег, все становится светлым, чистым и прекрасным, верно ведь? Сплошная сияющая белизна, хрустальный эдем, совершенство. Никакой грязи, никаких гнилых листьев, никакой мерзости… Только одно крохотное обстоятельство: ничего не вырастет, пока снег не растает. Никакие цветы на снегу не цветут, а в ледниках, где снег лежит вечно, цветы не цветут никогда. Снег чист, светел, прекрасен — но холоден. Смертельно.

Они выслушали меня пораженно; Элиас кивал в такт словам и вдруг улыбнулся, почти как его сестра:

— Во-во! Дэни, блин, вот тут ты в точку попал! Я сам так всегда понимал, только сказать не мог!

А Эльза печально покачала головой:

— Тебя зовут Дэни? По-моему, это слишком жестоко. Ты ведь сам эльф — я не верю, что ты такой смертельно холодный, как говоришь.

Я начал было объяснять, в чем дело, но тут во дворе, радостно повизгивая, взлаял Охламон и грохнула калитка. Возвращался подгулявший кузнец. Из комнаты было отлично слышно, как он со второй попытки поднялся на крыльцо, пнул пустое ведро, обратился к валарам и проклял Тьму, а потом грохнул дверью.

Элиас взглянул на меня устало:

— Слушай, Дэни, забери ее отсюда… ну хоть в сад. Я его утихомирю пока.

Я кивнул. Элиас выскочил в сени, откуда слышались проклятия и грохот, а Эльза с готовностью проводила меня через другую дверь и веранду в маленький садик на заднем дворе.

Здесь было чудесно свежо, почти тихо — и луна уже сияла, как фонарь эльфов. В ее голубоватом свете я отлично видел лицо Эльзы: волосы девушки шелково блестели, глаза светились, отражая лунные блики.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она, не опустив ресниц.

— Нравишься, — сказал я. — Разве прямые вопросы больше не доводят до беды?

Эльза грустно улыбнулась:

— Доводят. Если с людьми. Но ты — совсем не такой, я чувствую. Ты же меня не обидишь?

— Да чтоб мне сгореть! — вспомнил я давнюю-давнюю детскую присказку, и Эльза рассмеялась:

— Вот видишь… Послушай, Дэни, не говори больше, что ты не эльф, пожалуйста. Я же все вижу. Просто ты самый светлый из всех. Эльфы такие высокомерные, они с человеческими девушками не говорят, а ты говоришь, потому что ты добрее других…

Я глубоко вдохнул; это обычно помогало мне справиться с отчаянием:

— Эльза, я разговариваю с тобой только — и исключительно — потому, что я человек. Любой эльфийский рыцарь может думать только об одной женщине — о королеве Маб. О Вечной Государыне. Попробуй это понять.

Эльза задумалась. Свет луны мягко обливал ее, ее кожа казалась бархатистой, как лепесток эланора, а ресницы бросали на щеки длинные тени. Момент казался мне мучительно прекрасным; уже догадываясь, что ничего не смогу объяснить, я еще на что-то надеялся.

— Королева Маб — из всех женщин самая счастливая, — проговорила Эльза мечтательно. — Живет в Пуще, в самом красивом месте на свете, никогда не старится, всегда молоденькая… Всю работу там делают чарами, всегда все есть, а главное — всегда весело. У нас-то все время крутишься-крутишься, то одно, то другое — никогда нет времени повеселиться, только если вечеринка в воскресенье… и думаешь, хоть бы уж она подольше не кончалась! А королева Маб может целыми неделями веселиться, да что неделями — годами! Выбрать самое-самое замечательное — да и сделать, чтобы так было всегда!

Я попытался улыбнуться:

— Эльза, а ведь это входит в привычку… ты много видела смеющихся эльфов?

Эльза пожала плечами:

— Над чем им смеяться в городе? Грязища да невежество — тоже мне развлечения!

— Ты забываешь о важных вещах, — попытался я еще разок. — У королевы Маб никогда не бывает детей. Тебя еще полюбят сильнее, чем королеву Маб… и более человечно…

Ее личико вдруг стало отчужденным, почти враждебным.

— Ну да, — сказала она, вдруг повзрослев на двести лет. — Очень мне надо! Какой-нибудь олух, вроде моего братца, муженек будущий, его родня, работы целый воз… потом еще дети пойдут!

— Ведь это прекрасно…

— Очень! Целыми днями стоять у корыта, пеленки стирать, а ночами нянчиться с маленьким? Пока любимый муженек в трактире сидит? А потом состариться, сморщиться, зубы потерять — и все?! Страсть, как весело! А когда жить-то? Нет уж. Я еще не знаю, как, но жить мне хочется лучше. И чище. Я еще придумаю способ.

В этот момент я поймал себя на мысли, что впервые в жизни истово, как любой из аршей, ненавижу королеву Маб. Всеми силами души, всей доступной мне силой страсти. Безумная Эльза, вероятно, так ненавидела ее за своего потерянного друга — я вдруг возненавидел Государыню за Безумную Эльзу и за ее юную тезку, которую я потерял так же безвозвратно.

Я ощутил это так, будто королева Маб украла душу маленькой Эльзы. Без души ее милое тело не могло мне принадлежать. Я подумал о городском парне, который так же, как я, до боли полюбит ее круглые глаза, светлые косы и ямочки в уголках губ; может, он ошибется и женится на ней — тогда его душа тоже пропала, а жизнь заранее отравлена…

— Ах, как я хотела бы жить в Пуще, — вздохнула Эльза. Она снова улыбалась, но эта теплейшая человеческая улыбка была эльфийской чарой, иллюзией, обманом. — Быть эльфийской девой, прекрасной, всегда молодой… Чтобы вокруг — только рыцари Пущи, чистые, светлые… никаких городских паршивцев, у которых одно на уме.

— Да, — не сдержался я, — у рыцарей на уме никаких глупостей. Все рыцари Государыни — девственники.

Эльза хихикнула:

— Ну и славно! Знаешь, чтобы любить, ничего такого и не надо! Главное — чтобы красиво и весело, а красивее эльфов нет никого. И потом — влюбиться в этот лед… это ведь тоже здорово, в своем роде. Ты же любишь королеву Маб — без всякого всего — сто лет, да? Или уже больше? Так вот, просто с обычной женщиной тебе бы за месяц надоело. Я навидалась!

— Эльза, я сбежал! Сбежал из Пущи, от королевы Маб, от всей этой прелести — и…

— Дэни, ты ведь врешь! Никто оттуда не бежит, что бы ни болтали сказочники. Там — хорошо. Никто и никогда не сбежит из места, где хорошо, весело и прекрасно. Ты просто надо мной смеешься.

Я, уже задыхаясь от боли, молча признал, что Эльза права, права, будь я проклят! Настолько права бывает только королева Маб. Тяжело описать, насколько я ненавидел Государыню в этот момент. Внутри меня все обледенело от ненависти и ужаса. Мне так хотелось любить Эльзу, всей душой, изо всех сил любить, я умер бы за нее, я сжег бы себя собственной нежностью, но в конечном счете все это ушло бы к королеве Маб.

Я увидел вечный лик королевы Маб в горячей, настоящей, человеческой девочке. Моя Государыня украла не только душу Эльзы, еще — мою любовь, на которую уже не могла рассчитывать. Я опять чувствовал невероятную человеческую беззащитность.

Я потихоньку начинал понимать. Чем больше я понимал, тем хуже мне становилось. Что я мог дать людям с моей состарившейся родины, кроме бесполезной любви и ничего не меняющей жалости?!

— Ты уже уходишь? — огорченно спросила Эльза.

Ее огорчение казалось таким настоящим, что я остановился. Она подошла ближе и взяла меня за руки. Меня бросило в жар от желания прижать ее к себе; я еле сдерживался, чтобы не наделать непоправимых глупостей.

— Дэни, — шепнула она страстно, — возьми меня в Пущу? Пожалуйста. Я знаю — кто перешел через кровавый ручей, тот становится не от мира сего, может, эльфийской девой… Я бы служила королеве Маб, как ты — и мы бы тысячу лет веселились…

Ее слова меня отрезвили. Я не мог спать с королевой Маб. Мрамор напрасно притворялся живым, лед — горячим. Я понял, о чем говорил гном; в самых грубых словах — меня поимели. Если бы не прошлое, если бы не Кэтрин, если бы не Безумная Эльза, если бы не мои орки — возможно, я взял бы это тело и уже никогда никуда не делся бы из этого дома, из этого города и из этой плоскости бытия. Если бы не прошлое — возможно, я вернулся бы в Пущу вместе с девушкой-полуэльфом, правильно счастливый. Возможно… но я провел зиму в честных горах и был настроен остаться честным перед собой, хотя бы относительно.

Я выпустил ее повлажневшие пальцы.

— Все-таки ты — как все эльфы, — промолвила Эльза печально. — Ты такой же высокомерный. Знаешь, все могло бы быть очень хорошо.

— Нет, — произнес я через силу. — Прости. Я сделаю все, что смогу, но не так.

Отвернувшись и поспешно шагнув назад, я почти столкнулся с Элиасом. Он остановил меня, упершись ладонями в мои плечи, и внимательно всмотрелся в мое лицо, будто хотел прочитать там следы грязных мыслей, но, очевидно, другое было на мне написано.

— Ты чего, плакал, что ли? — спросил Элиас озадаченно.

— Представляешь, он уже хочет уйти, — сказала Эльза. Ее печаль разрывала мне сердце, мне ужасно хотелось остаться, несмотря ни на что, но это было бы уже третьим предательством в моей жалкой жизни.

— Вы чего, успели тут поцапаться уже, что ли? — полюбопытствовал Элиас.

— Мне надо… бежать, — сказал я. — Иначе — конец всему.

— Останься, пожалуйста, — молила Эльза. — Или возьми меня с собой.

— Погоди. — Элиас так и не выпускал меня, держал, и руки у него вполне подходили юному кузнецу. — А я-то как же? Ты не договорил — чего мне делать-то?

— Не знаю, — ответил я. Слова сдвигались, как гранитные валуны — всем усилием воли. — У меня нет времени ничего объяснять. Если задержусь — я пропал. Ты сильнее меня, Элиас. Помни о своем брате, это тебя поддержит. Не пытайся стать убийцей — это не твое. Если сможешь — беги отсюда.

— Куда, блин?! — Элиас тряхнул меня за плечи. — Что за хрень, блин?!

Кажется, я в ответ вцепился пальцами в рубаху у него на груди, притянул к себе:

— Никому, никому не верь, Элиас! Эльфам, отцу, королю, соседям — никому! Глазам не верь! Я сейчас видел и слышал королеву Маб, понимаешь? Я пропал, если останусь. Прости меня.

Элиас отшатнулся, разжал руки, и я вошел в дом. Я пробежал через темноту, пахнущую едой, травником и горючкой, брат и сестра проводили меня молча. Уже открывая дверь на улицу, Элиас спросил:

— Ты еще придешь?

— Если останусь жив, — пообещал я. — Если смогу решиться еще раз увидеть твою сестричку. Если смогу хоть что-нибудь изменить.

Он захлопнул дверь у меня за спиной.

…Я спал на сене, у коновязи — не на постоялом дворе, а около постоялого двора — и снова меня разбудил утренний заморозок. И рядом не было никого из моих друзей, чтобы затеять возню и согреться. Вероятно, разумнее было бы снять комнату, спать на постели, наконец — впервые за триста лет — на человеческой постели… но не захотелось. Я сам не мог понять, почему бы: то ли по-эльфийски побрезговал копотью, затхлыми простынями, клопами, то ли по-орочьи воспринял запертую комнату на чужой территории, как потенциальную ловушку. Или — и то и другое разом.

А человеческое не поманило, совсем не поманило. Мне снилась королева Маб, прекрасная до тоски, с доброй грустной улыбкой; кажется, она звала меня, готовая принять, простить, радостно встретить заблудшую тварь, презренного дезертира — оправдать, понять, что меня вела Тьма, грязная магия, никак не моя собственная душа чистейшая — и я проснулся в ярости и слезах. В городе мне не было никакой защиты; я снова подумал, что хочу домой, а под домом подразумевал Теплые Камни.

Я разбудил трактирщика и купил у него копченый окорок и буханку крестьянского хлеба, поразив его масштабом покупок, абсолютно не соответствующим человеческим представлениям об эльфийских пищевых потребностях. Вероятно, он счел мой визит продолжением путаного сна, потому что запросил золотой, а получив, долго и скептически его рассматривал. Я позабавился, глядя на помятую физиономию с ошалевшими спросонок глазами, — и велел за те же деньги добавить к припасам корзинку яиц. Мои друзья очень любили яйца, считая их редким лакомством. Хотелось их порадовать, я соскучился.

Из города ушел на рассвете, когда по улицам ползет белый холодный туман, и изморось на стеклах, и небо еще едва розовеет. Стражники у городских ворот, мрачные и суровые от недосыпа и утренней неуютности, минут пять препирались со мной по поводу необходимости отпереть ворота. Если бы не моя эльфийская способность приказывать тоном, не терпящим возражений, дискуссия продлилась бы четверть часа.

Как только ворота захлопнулись за моей спиной, сразу стало легче дышать.

Я прошел по большой дороге до первой тропы, сворачивающей в перелесок. Солнце медленно поднималось над горами; первые утренние птахи пробовали голоса, милый живой мир просыпался вокруг меня, свободный, веселый, прекрасный, благоухая утренней свежестью, юностью, весенней ранью…

Накатила неожиданная радость дарованной свободы, я был счастлив, как щенок, сорвавшийся с привязи, — забытое чувство, неэльфийское чувство. Наслаждаться им всецело мешал только подспудный страх перед тем, как быстро и жестоко все может окончиться.

Я искал аршей, они искали меня. Утонченное чутье сообщило им обо мне задолго до того, как я приблизился на расстояние взгляда — мне никогда не удавалось застать свою команду врасплох. Ребята возникли из кустов внезапно и бесшумно; я вздрогнул от неожиданности, это очень их развеселило.

— Эльф! — радостно взвизгнула Шпилька. — От тебя за милю несет лошадью!

— Сонной, — уточнил Задира. — Сонной лошадью.

Паук не спеша намотал свою веревочку на запястье, ухмыльнулся и толкнул меня плечом. Трудно описать, как счастлив я был снова его увидеть! От восторга и любви мне хотелось тормошить его, как пса, или обнять, как старого товарища. Паука, вероятно, позабавила эта суета вокруг его особы: он с непроницаемой миной сгреб меня в охапку, пародируя человеческие объятия, чуть не переломал мои ребра и спросил, не дав отдышаться:

— Доволен, Эльф?

— Ребята, — выдохнул я, — завтракать будете?

— Ого, — восхитилась Шпилька, — да у него тут яйца! Куриные! Целая корзина!

И Задира прокусил и выпил яйцо раньше, чем выразил подобающую благодарность.

Мы устроились для завтрака и беседы в густых зарослях, скрывающих глубокий и длинный овраг. Овраг этот сначала шел параллельно большой дороге, милях в двух от нее, потом резко сворачивал в сторону. По дну оврага протекал небыстрый ручеек, заросший болотной травой с ватными шариками на концах стеблей. Мои друзья легко определили по запаху и по состоянию растений, что людей в этом месте уже давно не бывало. Это внушало надежду на возможность спокойно обсудить мои новые сведения.

Я, кажется, рассказывал в изрядно трагических тонах, но мое беспокойство не вызывало у аршей желания по обыкновению высмеять мой эльфийский пафос.

— Короче, все плохо, — резюмировал Паук, когда я закончил. Веревочка на его пальцах натянулась очень уж простой фигурой, такую мог бы собрать даже я: в моем детстве, в деревне, она называлась «могильная плита». — Вот Клык с Нетопырем надеются, что перемирие с людьми можно будет возобновить через некоторое время, а перемирие, похоже, совсем не светит. Горожан уже до колик запугали нами, грамотно придумано. Лешачка на эти горы по-настоящему глаз положила.

— Ну и будет еще одна большая драка, — сказала Шпилька.

Задира издал воинственный вопль. Паук сморщился.

— Интересно, а кто будет драться? — спросил он со вздохом, продевая пальцы в новые петли. «Могильную плиту» перечеркнул веревочный крест. — У нас же бойцов — сами знаете. И неизвестно, что лешачка еще отмочит. От одного наводнения мало не показалось…

— Да из всех окрестных мест… — начал Задира и осекся. Окрестных мест, обитаемых аршами и не пострадавших в войне, осталось не так уж и много. Для восстановления боеспособности хозяев гор требовалось время — по моим подсчетам, не год и не два.

Арши хмуро замолчали, но тут мне в голову пришла ослепительная мысль. Она поразила меня самого — очевидностью и парадоксальностью в одно и то же время.

— Ребята, — сказал я, — вы ведь неплохо относитесь к людям в качестве союзников? Вот именно вы, а? Ведь вы уже воевали вместе с людьми, в армии Карадраса, еще в чьих-то… ты, Паук, с Фирном… Может быть, вы могли бы организовать наших…

— Да ты этому обалдую-кузнечику даже сказать побоялся, что мы тебя ждем! — фыркнула Шпилька. — А сказал бы, он бы от страха обгадился или в драку бы полез.

— Она права, по-моему, — кивнул Паук. — Даже если среди людей в этих местах есть кто-то с головой на плечах — нам они не товарищи.

— Так ведь я же не о них, — возразил я, внутренне возликовав. — Я о короле Чернолесья и его подданных. Мои соотечественники обвиняют их во всех мыслимых грехах, в городе говорят, что они продались Тьме — это значит, что жители Чернолесья стали настоящими врагами эльфов и обществом орков их не испугаешь.

Задира скептически усмехнулся, Шпилька снова фыркнула, но Паук, переплетая веревочку во что-то сложное и странное, задумчиво произнес:

— Как, любопытно, ты это себе представляешь? Чтобы Клык с тамошним королем поболтал по душам? А кто его пустит ко двору-то?

Я пнул его в колено:

— Ты без воображения, старина! Болтать по душам буду я! В вашу пользу. Меня, как бывшего эльфа, знающего все секреты Пущи в тонких частностях, будут слушать!

Задира хихикнул и толкнул меня в грудь:

— А ты знаешь секреты Пущи в тонких частностях, Эльф? Ну убил…

— Я узнаю, — сказал я. — Я пойду и узнаю — вместе с вами. Я уже многое понял, а пойму еще больше. Самое главное — для меня в этом путешествии появился настоящий смысл. Не душеспасительная прогулка эльфа, обдумывающего житье, а настоящая разведка. И война будет… за вас и за нас. За горы и за равнину тоже. За свободу.

— Угу, — буркнул Паук. — Значит, ты понял про свободу?

Я привалился к его плечу. Было тепло и надежно, я почувствовал себя уверенно, я мог рассуждать и сказал:

— Паук, я начал понимать еще в горах. Сейчас я вижу, что чары королевы Маб распространяются, как чума. Знаешь, я все время думал о Безумной Эльзе… Маленькая Эльза из города Светлоборска не стала бы искать своего любимого в лесу. Да что там! Она сама его туда привела бы, она радостно отдала бы его душу Государыне в уплату за вечную молодость и эльфийскую красоту… Паук, ребята… я, видите ли, боюсь, что здешние женщины вскоре будут отводить Государыне своих детей сами! Раньше, я знаю, я помню, женская любовь была противоядием, теперь она — яд, сладкий яд…

— Бедный Эльф, — вздохнула Шпилька.

— Бедные люди, — уточнил я. — У меня есть вы и ваш здравый смысл, а горожане пьяны надеждой, они только и ждут, чтобы им свистнули из Пущи, чтобы радостно побежать на свист. Прелесть рабства у королевы Маб в том, что ее рабы считают себя свободными и счастливыми… на долгие-долгие годы.

— Помнишь, — заметил Паук, — когда-то ты говорил, что, по-твоему, лешачка имеет право использовать людей ради блага Пущи?

— А сейчас так не думаю, — отчеканил я. — Мне так хочется… настоящего. Тепла, дружбы, любви, доверия… Чрево Барлогово, Паук, эльфы дружить и любить не хотят и не могут, а люди почти разучились!

Веревочка на пальцах Паука образовала восьмиугольную эльфийскую звезду.

— Угу, ладно, — сказал он, скидывая петлю и разрушая орнамент. — Пойдемте уже. Хорошие яйца были, Эльф, а вот мясо люди не умеют готовить. Только портят.

— Это просто свинина, — возразила Шпилька. — Такое уж мясо, что в него ни суй — не отделаться от привкуса. По-моему, похоже на человечину.

— А мне понравилось, — возразил Задира, обтирая о штаны жирные ладони.

Они закончили серьезный разговор. К чему переливать из пустого в порожнее, когда решение уже принято?

Мы забросали кости и скорлупу землей и направились на запад.

…Еще под Теплыми Камнями договаривались, что будем до самой Пущи уклоняться от боя, даже с эльфами, не говоря уж о людях. Мы долго держались этого уговора; мы лежали в придорожных кустах, пропуская эльфийские патрули, и я чувствовал, что у ребят руки чешутся, но никто не сделал ни одной глупости. И все-таки…

В предгорьях, неподалеку от столицы, люди убивали арша, пятеро королевских гвардейцев убивали одного горного бойца. Он еле держался на ногах, Эро знает как, ухитряясь работать мечом, из его плеча торчала стрела, его куртка промокла от крови, а люди очень веселились и играли с ним, как играют коты с придушенной мышью. И мы ввязались-таки, не в силах это видеть.

Я первый и ввязался. Из сострадания и еще оттого, что чья бы то ни было смерть не должна доставлять существам, обладающим душой, такого удовольствия. Это противоестественно. Радоваться чужим мучениям — противоестественно. Это я, кажется, исповедовал даже в Пуще, хотя подобные утверждения по отношению к оркам и странно звучали в эльфийских речах.

Мы уничтожили человеческий патруль с таким чувством, будто раз навсегда расправляемся с фактом веселого и подлого убийства. Очень быстро уничтожили. Последний человек, оставшийся в живых, как-то вдруг увидев рядом с загнанным и раненым четверых бойцов, а на земле — теплые трупы своих веселых товарищей, попытался сбежать: положение перестало быть забавным. Нож Шпильки, брошенный вдогонку, его остановил.

Задира протянул чужаку флягу с водой, а чужак пораженно смотрел на меня. Я рубился эльфийским мечом и после боя обтирал от крови этот меч, высвеченный присутствием орков, как лунный луч. Очевидно, незнакомец воспринял такое зрелище как глубоко противоестественное.

— Пусть моя экипировка тебя не смущает, дружище, — сказал я. — Это — камуфляж, не более того.

— Говоришь ты тоже, как эльф, — хрипло произнес чужак и осушил флягу Задиры в три глотка. — Когда я вижу что-то, похожее на эльфа, которое дерется, как эльф, выглядит, как эльф, и треплется, как эльф, я слегонца удивляюсь, что оно на моей стороне.

— Давай разговаривать на языке из-под гор, — предложил я, очень тщательно повизгивая и урча. Я отлично понимал аршей, но их произношение мне плохо давалось.

— Я голодный, — сказал чужак.

Я давно научился понимать этикет аршей. Это значило гораздо больше, чем обычное озвучивание простого плотского желания; это значило, что я — свой, что у моих товарищей можно без опаски взять пищу и что никакого расстояния между нами, бойцами гор, уже нет. И мы все полезли в торбы за запасами еды — он был голодный, он был настолько голодный, что меня удивила его упрямая жизненная сила. Человек, достигший такой степени истощения, впал бы в мертвенное оцепенение, а он жрал кусок сырой говядины, обнаружившийся в сумке Паука, жадно, но не истерично, даже степенно, как голодный волк.

Он выразительно выглядел, этот боец. Голод мучил его сильнее, чем боль; он позволил Шпильке остановить кровь, текущую из довольно глубоких ран, и перетянуть их, а стрелу выдернул, как занозу из пальца, почти не изменившись в лице. Лицо его вызывало оторопь: ужасный шрам, рассекавший лоб, переносицу и левую щеку, не зашитый, а заживший сам по себе, по странному обычаю аршей изуродовали еще больше — теперь он выглядел, как врезанная в живую плоть орочья руна «убить». Ледяные глаза, бледно-серые, почти совсем без цвета, под такой же бесцветной челкой, определенно привыкли смотреть на мир поверх стрелы на тетиве, а тело, тощее и угловатое, выглядело от давнего голода, будто связанное из узловатого стального троса. Общую картину довершали мизинцы, откушенные до ладоней: я уже знал, что это делают в знак траура по убитым близким.

— Мое последнее имя — Мертвец, — сказал он, доев мясо и облизав пальцы. — Я из Черных Провалов.

Я присвистнул, услышав это название, и вспоминал, пока мои ребята называли свои имена. Любопытное место — Морайа, Черные Провалы. Подгорье, давно переходящее из рук в руки. Пещеры, когда-то принадлежавшие оркам, потом, после очередной войны — эльфам. Недавно орки снова их отбили, а в Пуще с горечью вспоминают подземные дворцы Морайи и надеются их когда-нибудь вернуть. Черные Провалы, вот как…

— Значит, в Черных Провалах до сих пор наши? — спросил Паук нежно. — Под Теплыми Камнями удивляются, как вы ухитряетесь их удерживать.

— Я был с теми, кто выбил оттуда тварей полтора года назад, — сообщил Мертвец. — Мой клан родом из Провалов, это было очень хорошее место. Моего деда убили там в первую войну, а мы с братьями и сестричкой нашли в Провалах Последний Приют и кровищей гадов разрисовали. В смысле то место, где Приют раньше был… они же все там загадили, везде напакостили, ведьмы поганые…

— Не знаю, как вы можете теперь там жить, — сказала Шпилька и передернулась. — Там же, наверное, и запах-то не выветривается…

— Запах — не самая большая беда, — пробурчал Мертвец. — Мы Линию Ветров восстановили. Хуже, что гады грибницу уничтожили, подземную живность — им же жрать не надо, их морок прокормит… а нам никак запасы не сделать. Пастбища-то на виду, все время с людьми цапаемся за скотину… раньше в Провалах слепые свиньи жили, а теперь их там кормить нечем.

— Даже бойцам жрать нечего? — спросил Задира сочувственно.

— Патруль жрет то, что раздобудет на поверхности, — ответил Мертвец. — Бойцы сами себя прокормят, как псы… Вот женщинам надо, чтоб запас был, у них же дети, да у инженеров мозги не работают без жратвы, так что, пока в Провалах налаживаем жизнь, у людей тырим почем зря. А что? Все равно лешачке пойдет!

— За что только мучаетесь? — вздохнула Шпилька. — За грязную эльфийскую берлогу, мертвую, опоганенную… себя не жалеете…

Глаза Мертвеца сузились в щели.

— Не мертвая берлога, — сурово возразил он. — Наши горы. Всегда были наши и всегда будут наши. Наши кости — их камни. А грязь вычистится со временем.

— Мертвец, знаешь, что? — сказал Паук, толкнув его в плечо со всей дружеской теплотой, на какую только был способен. — Можно принести живую грибницу из-под Теплых Камней. И еды из наших запасов. Расстояние-то — всего ничего, три дня пути быстрым шагом.

Мертвец ухмыльнулся, толкнув его в ответ:

— Интересно, клан Теплых Камней примет эту твою идею или это лично у тебя приступ милосердия?

— По нашим сведениям, ожидается большая война, — сказал Паук. — Каждый боец из-под гор — наш союзник и товарищ. Так что я говорю от имени клана.

— Ага. А эльфы рассекают вместе с вашим патрулем накануне войны? — спросил Мертвец, щурясь.

— Слушай, Мертвец, — не выдержал я. — Давай я расскажу тебе, как вышло, что я рассекаю с аршами, а ты покажешь мне Морайю? Пожалуйста! Почему-то мне кажется, что это важно.

— Ему кажется! — хмыкнул Мертвец. — Скажи, Паук, этот тип, этот эльф — он у вас всегда такой? Важно ему…

— Ты не поверишь, какая история, — встрял Задира. — Всем историям история! А Провалы точно интересно посмотреть. И мне интересно. Место знаменитое…

— Знаменитое место, — хмуро согласился Мертвец. — Раньше лучшая алхимическая лаборатория была в окрестностях, металлы плавили, стекло выдували… В Доме Крылатых летучие мышки жили, маленькие, ручные. А красота! Предки в некоторых залах не жили, берегли — с факелами никто не ходил, чтобы своды не коптить. Пещерный жемчуг рос… да что вспоминать! Теперь уже этого никто не увидит.

Я слушал его печальный монолог и поражался. Я так часто слышал пространные речи об уничтоженной красоте, о невосполнимых потерях, но ведь от эльфов, Варда преблагая! Именно о Морайе говорилось совершенно в этом же тоне! Дивный подгорный свет. Шедевры лучших мастеров. Драгоценное сияние гения. И все это безжалостно истреблено орками, тварями Мрака, ненавистниками прекрасного и светлого.

Теперь я страшно хотел увидеть Морайю. Мне казалось совершенно необходимым составить собственное мнение, хотя сейчас, после разговора с гномом, после города, после целой зимы с аршами, я был склонен более доверять жителям гор, чем возвышенным эльфийским речам.

— Ладно, пойдемте, — сказал Мертвец. — Этих прихватим? — спросил, пнув ногой труп гвардейца. — Жалко мясо так бросать. Пригодились бы…

— А далеко тащить? — осведомилась Шпилька деловито. Задира хихикнул.

Мне стало несколько не по себе.

— Может, лучше пару коров угнать? — очередной раз пришел ко мне на помощь Паук. — Они своим ходом пойдут, по крайней мере. Эльф, стадо за поворотом дороги заметил? Не больше мили, я бы сказал…

— Одно другому не мешает, — возразил Мертвец, окинув трупы хозяйственным взглядом. — Коровы вкуснее, кто спорит, но когда с говядиной и кониной плоховато, будешь любую дрянь жрать. И потом, коров там люди охраняют, будет драка, убивать придется, к чему? Эти и так мертвые, а другие, может, еще поживут… Я понимаю, эти натурально человеческим пойлом насквозь пропитаны, но, может, если подольше жарить…

— Детям все равно лучше не давать эту отраву, — заявил Паук, но больше спорить не стал.

И я не стал. Вот не стал же! Вероятно, любой высоконравственный человек скажет, что я духовно умер, очерствел до состояния нелюдя — очень возможно. Будучи эльфом, я был совершенно равнодушен к тому, что станется с живыми людьми; теперь мне стало глубоко безразлично, что станется с мертвыми. «В конце концов, — подумал я, — с точки зрения аршей, эти трупы — такие же охотничьи трофеи, как для людей — туши горных коз». Когда в глубине моей души пытались шевелиться какие-то соображения по поводу уважения к мертвым, память сразу подкидывала видение обгорелых костей в старом кострище. С кем тягаться нравственностью?

Человеческая этика, эльфийская этика, орочья этика… Горстка бойцов, отчаянно пытающаяся выжить, ведущая постоянную войну против всех. Их родина, которую кто-то надолго отбирал и приспосабливал под себя, лишив их прежних святынь и прежних удобств. Их подруги и дети, существа вне нравственного закона, который не они придумали и который не имеет к ним и их жизни никакого отношения. Такое обычное для военного времени мародерство, но не то мародерство, что принято у людей, ибо трупы врагов интересуют орков не побрякушками и тряпками, а мясом, и руководит мародерами не алчность, а голод, простой честный голод хищников. И ведь именно поэтому этика орков кажется людям более ужасной, чем любая человеческая алчность и любое человеческое преступление.

«Арши — хищники», — думал я, сопровождая своих товарищей налегке: меня избавили от необходимости тащить труп из соображений гуманности и безопасности вместе. «Пусть у Эльфа руки будут свободны», — сказал Паук, добрая душа, и явно имел в виду больше, чем произнес вслух. «Арши — хищники. Они могли бы счесть людей своей законной добычей и охотиться на них, как волки на коз. Вероятно, большая часть людей — весьма легкая добыча. Аршей сдерживает исключительно здравый смысл и способность к сопереживанию, невероятно редкая у моих сородичей. А оркам всего-навсего „нравятся некоторые люди“, пасть Барлогова!

Разница между людьми и аршами, — думал я, — заключается в честности и здравом смысле, вернее, в степени этих свойств в человеческих и орочьих душах. Люди так изящно подменяют здравый смысл идеалами, что становятся подонками, сами того не замечая. Уверенные в своем праве. А оркам этого не позволит слишком ясный для людей разум.

За минувшие полгода я видел среди подгорной братии отчаявшихся, жестоких, ненавидящих, видел готовых умереть, пытаясь отомстить, и готовых зверски убивать из мести, но мне ни разу не удалось увидеть арша-подлеца. Вероятно, их души слишком просты для подлости…»

За размышлениями я почти не заметил дороги, лишь вполуха слушая, как ребята наперебой рассказывают Мертвецу мою историю. Паук бы сказал, что у меня есть отвратительная привычка задумываться в самое неподходящее время. Я пропустил момент появления обитателей Морайи, но в данном случае рассеянность, кажется, выглядела более-менее простительно.

Патруль Морайи, встретивший нас в распадке, производил впечатление; мои ребята тут же исполнились уважения и сочувствия при виде этих бестий войны, свирепых и изуродованных, от которых голод оставил только узлы мускулов на костях. Разглядывая их располосованные страшными шрамами физиономии, я вдруг понял, почему они так выглядят.

Оружие из истинного серебра. Раны, нанесенные орку мифрилловым мечом, заживают очень тяжело. Бойцы здешнего патруля рубились с рыцарями Пущи и носили отметки их клинков… любопытно, чем отмечены сражавшиеся тут эльфы и выжил ли кто-нибудь из них…

Мертвеца встретили радостно, моих ребят — удивленно и настороженно. Впрочем, дружеская болтовня Задиры и хихиканье Шпильки, облегченно сбросившей труп гвардейца на траву, как сбрасывают с плеч тушу оленя, которую пришлось долго тащить, их, похоже, обезоружили. Одноглазый, прикрывавший выбитый глаз длинной челкой, офицер патруля устроил разнос Мертвецу за несанкционированную разведку и полученные травмы и принялся расспрашивать Паука обо мне. Я рассказал бы и сам, но здешние разводили костер, намереваясь съесть трупы прямо сейчас. Видеть это было выше моих сил.

Паук, привыкший присматривать за мной, ухмыльнулся и сказал Одноглазому (которого, разумеется, просто не могли звать иначе):

— Слушай, брат, мы добыли вам жратву и принесли сюда, но сами совсем не голодные. Ты позволь Мертвецу показать нам Провалы, он обещал. Он тоже не голодный, мы вместе жрали.

Одноглазый пихнул его в плечо и кивнул:

— Если хочет, пусть идет. Только следите за вашим эльфом. Наши мальчики эльфов очень не любят.

— Ну да, ну да, — фыркнула Шпилька. — А то мы не догадались.

— Наш Эльф — лешак только по имени, — сказал Паук. — Пусть Мертвец всем говорит об этом. Наш друг — человек, он за нас воевал.

Бойцы не стали возражать. Мертвец даже толкнул меня локтем:

— Ладно, Эльф, пойдем смотреть Провалы, там эльфийского прямо в избытке.

Врата Морайи больше не существовали.

Я слышал рассказы о них. О тонких линиях из истинного серебра, появляющихся от частого прикосновения на полированном граните скальной стены, и о возникающих из этих линий силуэтах Златого Древа, Звезды и Короны. О подходе к Вратам, заросшем мэллорнами. Но теперь все это стало всего лишь словами.

Арши взорвали скалу выше Врат, и этот эльфийский шедевр искусства и магии засыпала громадная груда камней, на которой уже прорастала трава и пробивался мох. Мэллорны, должно быть, срубили и сожгли; никаких следов присутствия Пущи не было видно, вокруг лишь зеленел молодой багульник и цвели неизбежные крокусы, куда больше любимые орками, чем эльфами, дикие горные упрямые цветы, которым все равно, лежит ли снег, растаял ли, дует ли ледяной ветер с вершин. Я никогда не видел крокуса в волосах эльфийской девы. Вероятно, эти цветы прочно ассоциировались у жителей Пущи с войной в горах.

— Тут был главный вход гадов, — сказал Мертвец, ужасно ухмыляясь всем своим раскромсанным лицом. — Мы его совсем ликвиднули. Нечего их искушать.

Мои друзья согласно покивали, я тоже. Тяжело было смотреть на Мертвеца; мне все время хотелось предложить ему сухарь или кусок сыра. Сначала казалось неловко, потом я не выдержал:

— Мертвец, хочешь сыра? Очень хороший…

Мои спутники заулыбались, и Мертвец осклабился:

— Да мне бы хоть какой!

Я отдал ему сыр. На душе стало чуть полегче.

— А почему тебя зовут Мертвецом? — спросила Шпилька.

— А меня три раза убивали, — ответил Мертвец польщенно, грызя сырную корку. — Последний раз парни уже точно решили, что я совсем мертвый, а я взял да очухался. На мне, как на псе — все затягивается в момент. Вот там, где ты перевязывала, мышка, я уже и не чувствую ничего дурного.

Шпилька снизошла с высот своей прелести до того, чтобы дернуть Мертвеца за ухо — самым кокетливым образом. Задира покосился, но смолчал.

Мы обошли каменную насыпь по широкой дуге и некоторое время поднимались крутой тропинкой вверх по склону. В конце концов Мертвец вывел нас к тайному лазу в пещеры. Ходы, подобные этому, арши всегда укрывали с особым искусством — стоя в трех шагах от ворот, ни эльф, ни человек не усомнился бы в монолитности покрытой трещинами и мхом скальной стены. Рычаг, отворявший вход, создатели защитных механизмов упрятали в расщелину, такую же естественную по виду, как весь окружающий мир. Когда лаз бесшумно отворился и я увидел бледные газовые фонари, освещающие галерею, снова вспомнились истории об орочьем колдовстве, хотя восхищение их способностью к механике было бы более уместно.

В галерее нас остановили стражники. Около потайного прохода обычно не оставляют постоянный караул, но Морайа жила по законам военного времени, и здешним жителям не понравился мой запах. Я несколько минут стоял, прижимаясь спиной к стене, не отводя от своего горла их клинков, пока Мертвец и Паук объясняли мою роль в отряде. Зато сообразив, в чем суть, местные бойцы сменили отношение на самое дружеское и затискали меня, как дети — котенка, рассматривая мое снаряжение с любопытством.

— Надо быть совсем уж психом, чтобы с твоей внешностью попереться в Провалы, — заметил с некоторым уважением юный арш, чье рассеченное клинком ухо то ли украшали, то ли просто держали стоймя стальные колечки. — Ты от ребят далеко не отходи. Убьют и имени не спросят.

Замечание показалось резонным, я кивнул.

— Ничего, Эльф, — сказал боец постарше, очень спокойный. — В компании наших никто тебя сзади не ударит. Да я вижу, ты и не особенно нервничаешь…

— Я давно живу с аршами, — произнес я на языке подземелий, как смог, и двинул его по спине, вызвав у стражников приступ буйного веселья.

Нас пропустили в глубь Морайи. Галерея, по которой мы шли, явственно выпадала из обычного стиля орочьих построек. Мне было совершенно очевидно, что изначально ее прокладывали горные инженеры аршей, но потом приложили руку подгорные мастера Пущи: карстовые стены покрывали шлифованные мраморные плиты, обрамленные поверху бордюрами из позолоченной бронзы. Металлические ветви и цветы через равные промежутки спускались вниз пышными купами, превращаясь в изящные канделябры. Фиалы Государыни, разумеется, заменили прежними газовыми фонарями, но их голубовато мерцающие шары не нарушали эльфийской стильности. Я шел, глазел по сторонам на прекрасно выделанные украшения стен и никак не мог решить, нравится мне это великолепие или нет.

Тщательно продуманная, помпезная красота. Воплощенное величие Пущи под землей. Так нравится или нет, Барлог заешь?!

Паук ткнул меня в спину:

— Помнишь белого истукана на тракте?

Я кивнул. Я даже понял, что заставило самого Паука вспомнить этого истукана. По-видимому, золотые цветы, прекрасные и неживые, так же, как та разбитая статуя, производили на него впечатление искусственности, ненужности и бездушия. Судя по минам Шпильки и Задиры, их чувства отнюдь не страдали двойственностью: им тоже откровенно не понравилось увиденное.

— Мы потом снимем эту дрянь, — извиняющимся тоном произнес Мертвец, заметив отвращение гостей. — Война, ребята. Наши восстанавливали генераторы, газопровод, вентиляцию… никак не успеваем все тут привести в порядок… Да и не знаю, будет настоящий порядок или нет. Или детям оставить, чтобы глядели, во что гад может превратить честные горы, если дорвется.

Паук толкнул его плечом в знак согласия.

— Тут раньше Господин Боя сидел, — сказал Мертвец, показывая на беломраморные изваяния эльфийских дев, прекрасные, как видения, реющие с двух сторон от обрамленной золотыми гирляндами арки. — Лет триста до той первой войны… Но вот видите, даже его тень ушла отсюда. Недосуг совсем убрать эту дрянь, а надо бы…

Подойдя ближе, я увидел следы ударов на мраморных телах. Кто-то нацарапал на белоснежном и бесстрастном лице статуи слово «ведьма». Шпилька фыркнула у меня за спиной. Я попытался представить, что чувствовал бы, будучи рыцарем королевы Маб и увидев, как орки соорудили собственные скульптуры на месте уничтоженного святилища Варды, — стало муторно.

Вандализм, как известно, — это опоганивание кем-то чужим наших святынь. Если речь идет о том, что мы сами уничтожаем чужие святыни, то это не вандализм, а поиск истины, прозрение и очищение. Куда ни ткнись в этике людей и эльфов — везде непременно попадешь на что-нибудь в таком роде. Гадко.

Мы прошли под аркой и оказались в громадном зале, освещенном слабо, но достаточно, чтобы я смог рассмотреть его убранство и глубоко, неприятно поразиться. Очень высокий, необозримо широкий — и его свод держали сотни колонн, выделанных в виде деревьев. Я остановился, оглядывая этот каменный лес; каждое дерево было вырезано из массива скалы с невероятной тщательностью, до тончайших нюансов, вроде выступов коры и почек на ветвях. Каменные ветви и листья, соединяясь в ажурные кроны, терялись в сумраке свода. Великолепная мозаика на полу изображала лесной ковер, малахитовую траву, васильки из лазурита, родонитовые гвоздики, ромашки из молочно-белого оникса… Подгорные эльфы вложили бездну искусства и труда в эту молчаливую мертвую громаду, в эту имитацию, иллюзию, которая, вероятно, была очевиднее, одухотворенная магией королевы Маб, в этот немой, вечный обман, призванный изобразить здесь, в глубочайшей из пещер моей страны живой лес под живыми небесами. Между стволами поддельных деревьев гулял настоящий сквозняк, и неподвижная под ним листва казалась злой насмешкой над естеством. Душу тоже вкладывали в это творение?

Я смотрел и думал об эфемерности и хрупкости жизни, о ее подвижности, об отзывчивости на все обстоятельства изменчивого мира. На стволе ближайшего к нам дерева сидела каменная бабочка; сделанная с нечеловеческим искусством, вплоть до чешуек на яшмовых крылышках, она тем не менее показалась мне тяжелым надгробным памятником нежному, легчайшему существу, живущему под солнцем лишь несколько дней. Зачем ему вечное подобие, не способное не только полететь, но и пошевелиться — здесь, в пещерной темноте, разогнанной искусственным светом?

Задира закашлялся, скрывая приступ тошноты, и я почувствовал, что меня тоже тошнит. Мне вдруг перестало хватать воздуха, я ощутил приступ ужаса перед пещерами и дикое желание подняться на поверхность, какого никогда не испытывал под Теплыми Камнями. Каменная декорация давила на меня всем нестерпимым весом гор над ней. Я схватил Паука за руку, видимо, посмотрев на него настолько умоляюще, что он тут же сказал Мертвецу:

— Пойдем в жилой сектор, а? Эльфу худо.

Мертвец начал что-то отвечать, но тут перед моими глазами все поплыло и каменный лес вокруг завертелся и опрокинулся. Настала пустая темнота, которая, кажется, продлилась лишь несколько мгновений…

Я очнулся от запахов очага и сена, с которыми смешивались обычные запахи жилого сектора пещеры аршей, на обычном тюфяке, обтянутом лошадиной шкурой. Я услышал, как вокруг негромко разговаривают, как кто-то подтачивает лезвие меча, как булькает кипящая вода в котле, а открыв глаза, увидел красноватый отсвет горящего угля на потолке и тени беседующих аршей.

— …есть еще какие-то следы этой мерзкой магии, — говорил Мертвец. — Тут парням и покрепче вашего Эльфа худо становилось. Ну, в обморок, конечно, не хлопались, но ваш-то, сами знаете, чуток подпорченный, никакой защиты у него, видать, нет…

— Как вы только живете здесь?! — поражалась Шпилька. — Мне, знаешь, тоже стало нехорошо. Думала, сейчас вырвет прямо под ноги…

— Главное, — рассудительно произнес кто-то незнакомый, худой и сутулый, — непонятно, что с этим делать. Там такой зал был… живой, совершенно живой. Его сам мир, сами горы сделали, а мы теперь всю эту погань можем выломать, конечно, но того, что раньше было, уже не восстановим, нет…

— Ведь в деревьях, в цветах главное что? — вопросил Паук. Я догадался по его позе, что он перебирает свою неизменную веревочку. — Что они живые. Живые — значит недолгие. Вся красота — цветка ли, бойца ли — в недолговечности, да? В смертности. Живое — смертно. А бессмертное, по-моему, и не жило вовсе… оно мертворожденное, как этот лес гнусный. Как лешачка.

— У лешаков считается главным шиком вырезать из камня цветок, — сказал худой. — Эти подгорные, которые помешаны на финтифлюшках из камня, в основном именно цветы и режут. Смысл тут в чем: берется самый неподходящий материал и делается именно то, что будет гаже всего выглядеть.

— А людям нравится, — напомнила Шпилька. — Особенно если из золота, и камни — не самоцветы, а те, что режут стекло. Блестит. И ничего с ним не делается, хоть сто лет. В этом что-то есть, если подумать.

— В изваяниях что-то есть, — соглашался Паук. — Если в них есть живое тепло… ну как сказать? Осталась тень того, кто создавал.

— В этом лесу достаточно теней, — возразил Мертвец.

— Угу, — кивнул Паук. — Эльфийская спесь. Вроде желания сделать лучше, чем настоящее. Вот тут была настоящая пещера, наверху — настоящий лес, а они и решили, что пещера — это для них грубо, а живой лес — слишком просто. И сделали этот морок. Из принципа.

Я слушал, не перебивая, и вспоминал бесконечные разговоры эльфов-художников о вечной красоте, о том, как важно оставить след, преобразовать грубую материю в нечто прекрасное, о способах извлечения сути вещей… Эльфийская спесь? Интересно, а что движет художником-человеком?

Помнится, виденные мною работы талантливых людей, презираемых творцами Пущи, гораздо менее изысканны… и далеко не бездушны.

Мои мысли прервал Задира, заметивший, что я пошевелился. Он радостно врезал мне по шее с воплем:

— Ой, Эльф очухался! Эльф, давай поболтаем, а то я сейчас засну от этих их заумных тем! Тебе ведь уже не плохо, да?

Я ответил ему пинком и улыбкой:

— Отчего же не позвал Шпильку поболтать?

— Да ну ее, — махнул Задира рукой. — Она с этой красоткой, Мертвецовой сестричкой, пауком играет! Дорвалась до девчачьих пустяков — не оттащишь, — добавил он с ноткой обиды.

Сестричка Мертвеца, Оса, действительно была красоткой. Примерно ровесница Крысы, она гораздо тщательнее Крысы заботилась о собственной внешности. Я впервые видел аршу, выросшую не среди бойцов, а в гражданском семействе — ее друг, как сказал бы человек, муж, худой носатый арш по имени Полоз, оказался алхимиком, а сама Оса еще до войны училась у целителей. Я едва мог представить, что эта малышка сражалась вместе с братом, а потом рисовала злые руны на здешних стенах кровью эльфов, но, вероятно, у нее хватило и сил, и ненависти.

Мне захотелось нарисовать Осу, жаль, что я, увы, не силен в рисовании. Она была колоритна и необыкновенна. Ее густые жесткие рыжеватые волосы, собранные на макушке в несколько пучков, забавно топорщились в разные стороны, одежду из неизменных лошадиных шкур украшали стальные бляшки и шнуры, торчащие уши, поросшие на редкость длинной шерсткой, во многих местах прокалывали колечки из тусклого серого металла. Оранжево-желтые, слегка раскосые глаза Осы смотрели умно и весело; шрамы на смугло-зеленых щеках, складывающиеся в руны «весна» и «рассвет», выглядели на удивление органично, я даже не думал, что так бывает, и яркая полированная бусина оникса, вставленная в коротенький разрез между бровями, элегантно дополняла общую картину. Оса не показалась мне слишком уж истощенной, хоть ее зеленоватая мордашка и заострилась, заметно подчеркнув торчащие скулы; брат и друзья хорошо заботились о ее пище, эта самоотверженность вообще свойственна аршам. Такая негромкая, непафосная и теплая любовь — просто отдать последний кусок. Очень по-орочьи.

У Осы был паук. Услышав Задиру, я, признаться, в первый миг подумал про моего друга Паука, но паук, с которым тут играли, оказался совершенно настоящим — мохнатым подземным монстром, ростом больше ладони. Мне стало неуютно при виде этих щелкающих челюстей и растопыренных лап, кончающихся когтями, рядом с пальцами женщин-аршей, а Оса и Шпилька возились с этим гадом и искренне веселились. Так люди ласкают кошку.

— Послушай, Задира, — сказал я, превозмогая омерзение, — ты уверен, что эта нечисть не ядовита? Может, забрать гада у девочек?

На меня обернулись. Полоз широко осклабился и ткнул меня в плечо:

— Перестраховываешься, приятель.

— Почему — не ядовита? — удивился Задира. — Еще как ядовита. Только на аршей их яд почти не действует. Вот мыши или ящерицы — те да, те дохнут. Он их ест.

— Оса, — окликнул я, — а ты не боишься, что эта тварь тебя укусит? Или Шпильку?

Оса хихикнула, очень привычно и ловко ухватила паука поперек живота, перевернула вверх лапами и поднесла поближе ко мне — я невольно отстранился. Шпилька фыркнула и шлепнула меня по затылку.

— Ты не беспокойся, Эльф, — ухмыльнулась Оса. — Он не кусается, ручной! Вот смотри, здесь у них такие мешочки с ядом. Когда они наполняются, можно чуточку нажать, капелька яда и выделится. А потом смешиваешь паучиный яд с соком цветень-травы и добавляешь золотник раствора Багровой Ночи — получается отличное снадобье от ломоты в костях и от ушибов. Его втирать надо в больное место, покрепче…

Я слушал ее, и в душу постепенно сходил горный покой. Мои друзья отдыхали. В очаге варилось вяленое мясо, а каменная плошка на столе, куда Паук, Шпилька и Задира выложили наши припасы, уже опустела. Стояла блаженная горная тишина, нарушаемая только ровным шумом генератора громовых сил и вытяжек, далекими звуками поселка и треском пламени. Из ниши у очага, слабо освещенный отблесками огня, на компанию товарищей смотрел пустыми глазницами старый орочий череп — принесенный из изгнания Господин Боя, чтимый предок, любящие родичи которого, как видно, не захотели разместить его в оскверненном эльфами Последнем Приюте.

Я полулежал на тюфяке, слушая разговоры аршей и глядя в огонь, и думал, что мой дом — Теплые Камни, мой дом — Черные Провалы, мой нынешний дом — орочьи пещеры, где бы они ни находились. Так же, как орк-наемник, я был готов ощущать каждый принявший меня клан собственным… и сражаться за него, как за свой собственный потерянный человеческий мир.

Мы продолжили путешествие не по горам, а под землей, дорогами Морайи. Я знал, что в конечном счете через Морайю можно выйти к самой границе Пущи, тем более сейчас, когда ее граница сдвинулась в сторону человеческой столицы; арши тоже это знали. Правда, они не слишком любили пользоваться выходами, расположенными слишком близко к Пуще, но для дела презрели опасность и возможные неприятности. Идея войны с королевой Маб и глубокой разведки очень занимала здешних стратегов. Я слышал, что вожак Морайи, старый арш, носящий уважительное имя Кошмар, даже послал кого-то из своих бойцов в орочьи кланы, живущие на отрогах Черных Гор, предупредить соседей и позвать их с собой.

По этим подземным путям мою команду провожал Репейник, молодой боец, тихий, задумчивый и калека. В последнем бою за Морайю он лишился правой руки по локоть, ранение прекратило его карьеру как воина, и инженеры взяли его к себе в ученики. К нынешнему времени Репейник научился отменно разбираться в картах и вывел нас через удивительные места кратчайшей дорогой.

Морайа, обжитая эльфами и переделанная ими в духе Света, закончилась на удивление быстро. Эльфы не умели так лихо ориентироваться в подземном мире, как созданные для пещер орки. Многие лазы, ведущие в глубокие переходы, растянувшиеся на сотни миль, подгорные мастера просто заделали, опасаясь нападения какой-нибудь неожиданной нечисти — подозреваю, что в глубине души и эльфы, оказываясь под землей, начинали истово верить в Барлога. Дикие пещеры, лишенные разработанной системы вентиляции и освещения, сложные и узкие ходы, зовущиеся в обиходе аршей «шкуродерами» за прямую возможность оставить на шершавых стенках не только клочья одежды, но и куски собственной шкуры, провалы и подъемы, подземные озера — все это мало интересовало подданных королевы Маб. Даже спускаясь под землю, эльфы, в сущности, оставались наземными жителями, им не хватало неба и леса; вряд ли каменная имитация могла бы потешить по-настоящему что-нибудь, кроме самолюбия. Нехоженые бездны и тьма, близкая к Предвечной Тьме, казались моим бывшим соратникам — да и мне до некоторого времени, чего уж там! — отвратительными и ужасными.

А вот орки видели все эти провалы и лабиринты девственными и прекрасными, как дикий лес, не знавший топора. Я следовал за местным проводником, слушал суждения моих друзей и мало-помалу проникался потусторонней прелестью пещер. При свете орочьего фонаря, тусклого, но не коптящего, как факелы, я рассматривал фантастические колонны, созданные не чьими-то руками, а многовековой неторопливой работой грунтовых вод — поверхность их казалась гладкой на ощупь, как шелковая. Натеки известковых отложений на стенах казались изысканными окаменевшими драпировками; бахрома сталактитов кое-где соединялась со сталагмитами, выраставшими из пола, превращаясь в фантастическую решетку. Иногда встречались совсем уж чудные предметы, вроде естественных, появившихся сами собой статуй: выступающий из стены пещеры кусок породы, к примеру, вода так обработала, что он сделался необыкновенно похож на драконью морду с одним приоткрытым глазом и длинными шипами, растущими вверх по хребту. На карстовой плите под этой волшебством созданной драконьей головой арши оставляли свечи и сушеное мясо для того, кто, возможно, будет нуждаться в свете и пище, блуждая по дальним переходам. Репейник рассказал, что местные называют это действо «кормлением дракона»:

— Ведь не просто так он тут завелся. Ухмылочка Барлога, скорее — милость, но все равно надо, чтобы все было хорошо и по горной чести…

Я бы солгал, начав утверждать, что за время путешествия мое человеческое естество ни разу не дрогнуло от ужаса перед подземными безднами. Мрачная красота пещер связана для человека с ужасом неразрывно. Я потерял счет времени; жители Морайи снабдили нас более чем скудным провиантом, и мне казалось, что его не может хватить в пути, растянутом на месяцы, хотя на поверхности можно было бы добраться до границы Пущи за пару недель. Иногда вдруг казалось, что Репейник заблудился — и тогда веселые голоса товарищей повергали меня в отчаяние и панику. Приходилось делать серьезные усилия, скрывая свою человеческую слабость — мой разум уже хорошо знал, что орк не может заблудиться под землей, только душа подсолнечного существа никак не могла поверить до конца.

Меня странным образом успокаивали орочьи тычки и пинки. Прикосновение кого-нибудь из друзей в темноте, его голос, его запах моментально убивали ощущение одиночества и безвыходности. «Эльф, тут узкий карниз, давай руку!»… «Эльф, ты что, уснул на ходу?»… «Эльф, слышишь, как камни поют?» — и мне вдруг померещился необыкновенно далекий и очень тихий, на пределе слуха, звук: то ли звон крохотных колокольчиков, то ли нежное гудение туго натянутой струны. Я не знаю, слышал ли я то, что слышал, был ли это пещерный морок, наваждение, вызванное бархатной тишиной подземелий, или некий неописуемый хозяин здешних пещер и вправду даровал мне возможность на миг услышать музыку орков, тайную мелодию подземного мира…

Здесь, под землей, оказалось куда больше жизни, чем представляется существам, живущим на поверхности. Репейник предупредил о зале, населенном летучими мышами, и погасил фонарь. Я, оказавшись в непроглядном мраке, вцепился в рукав Паука изо всех сил.

— Ты не дергайся так, Эльф, — сказал Паук. — Мышки как мышки. А мы тебя не потеряем, я тебя все время чую.

Слепая темнота тем не менее изрядно давила на нервы. Мне пришлось нащупывать ногами неровности пола; Паук поддерживал меня, когда я почти падал, остальные хихикали над моей беспомощностью, но, похоже, были готовы тоже прийти на помощь — иногда я чувствовал чью-то руку на своем локте. Задира ткнулся в мое ухо носом; это насмешило и подбодрило.

Зато мышиный зал ужаснул меня; незримые в кромешной тьме существа, с писком носящиеся в воздухе, так что потоки гонимого крыльями ветра касались моего лица и волос, вызывали инстинктивное отвращение. Разрядил обстановку тот же Задира, уморительно подсвистывающий и попискивающий по-мышиному: нетопыри, обманутые издаваемыми им звуками, подлетали близко, едва не даваясь в руки, и вызывали умиленные охи Шпильки — так женщины умиляются бабочкам и цыплятам.

Уже в галерее, ведущей прочь от мышиного логова, при зажженном свете, Задира, толкнув меня локтем и лукаво глядя, спросил:

— Эльф, хочешь, покажу мыша?

— Где, где? Дай мне, — подсунулась Шпилька.

Я подошел, и Задира вынул из-под куртки маленькую подземную мышку. Размах ее крыльев был не больше голубиного; я увидел вблизи уморительную и злющую мордочку с черными выпученными глазами, вдавленным носом и крохотной, но опасной пастью, усеянной мелкими иглами зубов. Непропорционально громадные уши нетопыря с жестким веером длинных волосков до смешного напомнили мне орочьи уши, о чем я и сообщил моим польщенным товарищам.

Мышка не вырывалась и не пыталась пустить в ход зубы, будто руки Задиры не казались ей опасными. Шпилька, тоненько, скрипуче пискнув, погладила мышку пальцем по лбу — и та лишь внимательно на нее посмотрела. Задира разжал руки — мышь взмахнула освободившимися крыльями и зигзагами понеслась к черному провалу, ведущему в ее родное жилище.

— Летучих мышей есть нехорошо, — сказал Репейник. — Они — наши товарищи.

По его тону легко понималось, насколько тяжело ему не думать о возможной пище, и я угостил проводника полоской вяленого мяса.

— Оставь себе, ты к таким переходам непривычный, — попробовал возразить Репейник, но Паук ухмыльнулся и сказал:

— Ты не спорь. Если что, мы Эльфа дотащим.

Пока Репейник грыз мясо, Шпилька мечтательно говорила о том, как здорово будет поохотиться, когда они выйдут на поверхность… Впрочем, кое-какая добыча попалась нам гораздо раньше, когда обходили горное озеро.

Здесь, глубоко внизу, вода оказалась дико холодной и прозрачной, как газ, а в воде жили, непонятно чем питаясь, слепые рыбы-страшилища. Вероятно, они пожирали друг друга: попадались твари длиной почти с ладонь, с белесыми вмятинами на месте глаз, с какими-то крючковатыми колючками, торчащими на месте плавников, и пастью, усеянной зубами. Когда мы ловили их, одна впилась в мой палец. Отцепить ее оказалось весьма непросто, а палец после изрядно ныл, так что Репейник заставил меня натереть ранки снадобьем Мухи.

Задира, наблюдая, очень веселился.

— Паук, ты за Эльфом получше присматривай, — съязвил он, когда мы с Пауком общими усилиями отковыряли рыбу от меня. — А то его летучая мышь унесет или рыба съест. Или червяк проглотит.

— Червяк маленький, — возразила Шпилька, не столько из сочувствия ко мне, сколько из желания позлить Задиру. — А Эльф сравнительно большой.

— Хе, а червяк раздуется и его слопает, потому что добыча легкая. — Задира показал на меня пальцем, а я дал ему пинка. — Ого, Эльф! Со страшной рыбой справиться не можешь, только и знаешь, что лупить беззащитных боевых товарищей!

— Паук, — сказал я, — а давай ловить рыбу на Задиру? Как ты думаешь, крупная клюнет?

— Вряд ли, — отозвался Паук, почесав за ухом. — Никакое крупное существо на Мелкого клюнуть не может.

— Я не Мелкий! — возмутился Задира, и я погладил его между ушами:

— Конечно, нет, дружок. Ты уже большой, только не мешай старшим…

В процессе потасовки мы с ним не свалились в озеро только потому, что Паук ухватил меня за руку, а Задиру за шиворот:

— Ну не дураки ли? Тут костер лучше не разводить, надо выйти из этого зала, а как вы пойдете, мокрые? Эта вода холоднее самого мороза…

— Зато Эльф оттаял, — заметила Шпилька. — Он с самого каменного леса ходил как в воду опущенный…

Репейник, который наблюдал не вмешиваясь, ухмыляясь, сказал:

— Хорошая у вас команда, ребята. Жаль, что мне меч держать нечем, я бы с вами пошел.

Задира толкнул его локтем, показывая, что, по крайней мере, под землей, Репейник вполне в нашей команде, а Паук хлопнул по спине. Репейник, смущенно ухмыльнувшись, принялся с избыточным вниманием поправлять ремень торбы на плече…

Когда мне показали Зал с Зеркалами, поразительное место, где взаправдашние зеркала из черной, глянцевой, блестящей породы, тоже, по мнению аршей, созданные самой природой, то там, то тут красовались среди скал, обрамленные кружевами натеков, — это только восхитило. Но когда я увидел Горящую Шкатулку…

В свете нашего фонаря королевское великолепие пещеры полыхнуло ярче тлеющих углей. Кристаллы потрясающей красоты, алые, пурпурные, вишневые, кроваво-красные, выступали из гладкого массива стен фантастическими гроздьями. Вероятно, это были рубины, но рубины такой прелести и такого чудесного цвета мне никогда прежде не встречались. Камни размером с вишню казались мелкими; посреди зала возвышался пламенеющий рубиновый обелиск высотой в человеческий рост, такой чистой воды, что сквозь него можно было разглядывать стежки на рукаве. Все стены зала забрызгали сияющие кровавые капли. С потолка свешивались сталактиты, рдеющие, как зоревое небо, и в них отражались огни наших свечей…

Мне тяжело себе представить, как повели бы себя люди или гномы, узрев эту сокровищницу, рубиновую россыпь внутри горы. Человеку так трудно смотреть на драгоценные камни без желания ими владеть, что… боюсь, пещерное чудо просуществовало бы недолго, унеся за собой в небытие изрядное количество человеческих жизней. А мои друзья стояли посреди роскоши, стоящей моря крови, почестей и золота, рассматривая игру огней в бесчисленных гранях, и ничего, кроме задумчивого удовольствия и рубиновых бликов, на их физиономиях не отражалось.

— Тут здорово, да? — гордо спросил Репейник. — Это, знаете, почти самое красивое место в Черных Провалах. Есть еще озеро с водопадом, но это гораздо дальше на север, и есть еще зал, где фиолетовые такие же, но восточнее, милях в сорока. Но и тут здорово, да?

— Очень! — сказала Шпилька и восхищенно вздохнула. — Вот так смотрела бы и смотрела. Спасибочки, — и лизнула Репейника в ухо.

— Будто огонь, — сказал Задира. — Название точное.

— Угу, — задумчиво отозвался Паук. — Я лишь в одном месте видел столько сразу и таких ярких. В Гранатовой Норе, в Холодных Пещерах. Только туда гораздо труднее попасть — коридор узкий, протискиваться приходится, да еще не каждый и протиснется…

— Ребята, — спросил я, — а вам не хотелось сделать что-нибудь, чтобы стало еще красивее?

— Так сделали, — ухмыльнулся Репейник. — Сюда наши приходят иногда. Отполировать, подчистить… от копоти оттереть. В Шкатулку с факелами не ходят, конечно, но от всего копоть… Пещеры — штука нежная.

— Людям захотелось бы забрать эти камни с собой, — сорвалось у меня.

— Угу, — хмыкнул Паук. — Чтобы цветочки из них вырезать.

Я улыбнулся:

— Вроде того.

— Ну и глупо, — сердито сказал Репейник. — Здесь они живые, а там будут мертвые. Как в том каменном лесу. Надеюсь, ты с людьми о них трепаться не будешь, Эльф? А то они все загадят…

— Дурак ты, Репейник, — обиделась за меня Шпилька. — Это же наш Эльф, а ты про него всякую дурость думаешь!

Репейник смутился. Я хлопнул его по костлявому плечу:

— Я ни за что не стал бы. Это ни людям, ни вам не полезно. Люди из-за этих камней могут переубивать друг друга, понимаешь?

Репейник посмотрел на меня снизу вверх:

— Ну так считай, что они и твои тоже.

— Люди?

— Да нет, эти камни красные… Да, ребята, к вам это тоже относится.

— Угу, — сказал Паук. — Мы уже поняли.

И я понял. Считается, что носить нечто прекрасное не в кармане, а в душе — эльфийский дар, но люди, гномы и эльфы слишком любят ощущение обладания, чтобы точно следовать такому принципу. Бескорыстие — это варварство. Бескорыстие — это глупость. Все всегда думают о том, как хорошо бы что-то заиметь…

Вот я и имею. Эти камни и мои тоже. Мне их Репейник подарил.