Золотая пора детства… Сколько счастливых моментов дарит она человеку! И как много определяет в дальнейшей жизни… Почти два века назад нантский мальчишка Жюль Верн, не слишком способный к точным наукам семинарист Сен-Донатьена, зачитывался книжками о приключениях. Нант — портовый город, а потому маленького Жюля особенно привлекали рассказы о мореплавателях. Он не расставался с популярным в то время альманахом «Знаменитые кораблекрушения» — настоящей энциклопедией морских трагедий, составленной по большей части из воспоминаний бывалых людей, переживших минуты смертельной опасности.

К таким захватывающим дух историям «морских волков» добавлялись и сочинения литераторов. Особенно подросток выделял робинзонады — повествования путешественников, оказавшихся в одиночестве посреди дикой природы, чаще всего — на необитаемом острове. Разумеется, юный Жюль был знаком с переводом бессмертного романа Даниеля Дефо, но в начале XIX века во Франции появилось множество подражательных робинзонад, так сказать, галльского производства: «Двенадцатилетний Робинзон» мадам Малле де Больё, «Робинзон в песках пустыни» мадам де Мирваль, роман с аналогичным названием Ж. Шампаньяка, «Приключения Робера-Робера» Луи Денуайе, «Ледовый Робинзон» де Фуйне, «Эмма, или Девичий Робинзон» мадам Вуалле… На склоне лет, в предисловии к роману «Вторая родина», маститый писатель признается: «"Робинзоны" были книгами моего детства, помню их как сегодня. Частое перечитывание закрепило их сюжеты в моей памяти… Без сомнения, тяга к приключениям инстинктивно вывела меня на дорогу, по которой я и должен был когда-нибудь пойти»[1].

Среди эпигонских и довольно посредственных произведений мировой робинзонады выделялся «Швейцарский Робинзон», изданный в 1812 году в Цюрихе Йоханном Рудольфом Виссом. Правда, у этой книги было два автора. Историю о деятельной швейцарской семье, пережившей кораблекрушение и мужественно борющейся с трудностями жизни на необитаемом острове, сочинил священник Иоханн Давид Висс (1743-1818) — отец Йоханна Рудольфа. Каждый вечер пастор собирал своих детей и рассказывал придуманную за день новую историю о спасшихся с гибнущего корабля. Истории эти изначально не предназначались для печати. Видимо, придумывались они без какого-либо четкого плана, изобиловали длиннотами, повторами, а то и противоречиями. Помимо занимательности изложения пастор (а был он, по-видимому, недюжинным рассказчиком) преследовал еще и очевидные дидактические цели, которые позднее будут сформулированы в самом конце книжного издания «устного романа». Уроки автономного выживания спасшихся при кораблекрушении людей Висс-отец сводил к трем постулатам: непоколебимой вере во всемогущего Бога, кипучей созидательной деятельности и многосторонним знаниям, пусть даже полученным случайно. По мнению автора, выполнение трех вышеперечисленных условий поможет каждому не только на необитаемом острове, но и в любой жизненной ситуации.

Пастор Висс призывает читателей отказываться от ложной идеи приобретения только «полезных» (как кажется на данный момент) знаний и навыков. Духовный наставник простых прихожан заканчивает свой рассказ впечатляющим призывом: «Учитесь! Учитесь, молодые люди! Знание — это сила, знание — это свобода, умение — это счастье. Откройте свои глаза и разглядывайте этот чудесный мир».

Подобный призыв звучал особенно убедительно после рассказа о том, как теоретические познания и практические навыки побеждают и злой рок, и неблагоприятные обстоятельства, как они помогают найти выход из самых, казалось бы, критических положений.

Йоханн Давид, похоже, и сам увлекался книгами о дальних странах. Во всяком случае, читатель без труда обнаружит в тексте романа следы знакомства автора с сочинениями европейских путешественников-натуралистов. Неизвестно, был ли пастор столь же сноровист, как его главный герой — оптимист и мастер на все руки, но доходчиво рассказать детям о различных сторонах человеческой деятельности приходский священник умел. Впрочем, надо оговориться: возможно, многочисленные и подробные описания различных трудовых процессов попали в текст уже при литературной обработке истории о швейцарских робинзонах.

Висс-старший обладал, очевидно, и недюжинной памятью, сродни той, что обнаруживает основной герой и рассказчик книги. В этом убеждают нас детальные описания самых различных ремесел и занятий, в которых свободно ориентируется глава швейцарского семейства. Еще больше проявляется память автора в эпизодах знакомства с экзотическими животными и растениями. В целом его познания о дальних странах совпадают с уровнем тогдашней европейской биологии. Только ни в коем случае не следует считать Новую Швейцарию отображением какого-то конкретного уголка земного шара. Бернский священник искусно соединяет в своих рассказах флору и фауну различных биогеографических провинций нашей планеты. Не то чтобы он не знал, что лев и морж, например, не могут обитать в одних климатических условиях, просто пастор ставил себе совсем иные задачи: приобщить ребятишек к познанию мира через невероятное — через приключение. Здесь, безусловно, сказалась привычка к образности, выработанная еженедельными церковными проповедями.

Рассказанные Йоханном Давидом истории крепко врезались в память его детей, и один из них, Йоханн Рудольф Висс (1782-1830), преподаватель философии, библиотекарь и поэт, решил записать отцовские рассказы, а потом и издать их. На подготовку рукописи ушло несколько лет. Книга увидела свет в 1812 году и сразу получила известность. Ею зачитывались как взрослые, так и дети. «Швейцарский Робинзон» был переведен на несколько европейских языков, в том числе на французский.

Роман Й.-Д. Висса стал любимой книгой маленького Верна. Под старость он признается, что предпочитал швейцарского Робинзона английскому: «Я хорошо знал, что сочинение Даниеля Дефо философски более значимо… Но произведение Висса, богатое событиями и приключениями, интереснее для молодых мозгов. Там изображена целая семья: отец, мать, дети — и их различные поступки. Сколько лет я провел на их острове! С каким пылом я присоединялся к их открытиям! Как завидовал их судьбе!»[2]

Когда летом семейство будущего писателя перебиралось в пригородное имение Шантене, для мальчишек — Жюля и его брата Поля — начинались счастливые денечки. «Брат и я носились напропалую по лугам и лесам. Мы не могли взбираться на мачты, а потому целые дни проводили на верхушках деревьев! Мы соревновались: кто выше устроит свое гнездо. Мы болтали, читали книжки, строили планы дальних путешествий, а свежий ветер раскачивал ветки, создавая иллюзию боковой и килевой качки!… Ах, это было восхитительное времяпрепровождение!»[3]

О любимых книжках детства писатель рассказал в 1900 году в предисловии ко «Второй родине»: «Робинзонады… Я так часто увлекался подобными историями, что они навсегда врезались в мою память. Позднее, раскрыв уже в зрелом возрасте другие книги, я никогда не получал впечатлений, сравнимых с детскими»[4].

Герои прочитанных летом книг приглашали в путешествие, и мечта о дальних странствиях поселилась в душах братьев. Заветной целью ребятишек стал… необитаемый остров! И однажды Жюль, отправившись вниз по Луаре на парусной лодке, попал на такой остров. Его лодка дала течь, затонула, и будущий писатель оказался на одном из русловых островков Луары. Знакомство с «необитаемым» уголком суши было недолгим: скоро начался отлив, и Жюль вброд перешел протоку, отделявшую его от берега. Но это было настоящее кораблекрушение и настоящее одиночество на безлюдном клочке земли. Такие приключения не забываются, и когда через много-много лет встал вопрос о серьезном выборе жизненного пути, Верн вернулся к своим детским увлечениям. Одним из первых верновских приключенческих сюжетов стал роман о робинзонах. Он по ряду причин не был окончен, но для нас важно, что в нем использовалась не концепция одиночной робинзонады, впервые разработанная Д. Дефо, а именно «семейный вариант», описанный в романе И.-Д. Висса. Речь идет о «Дядюшке Робинзоне», впоследствии переделанном в знаменитый «Таинственный остров», где тоже действует целая группа оказавшихся в вынужденной изоляции людей.

Став признанным лидером приключенческой литературы, Верн то и дело возвращается к теме робинзонады, постоянно видоизменяя сюжет: «Школа Робинзонов» (1881), «Два года каникул» (1887), «Вторая родина» (1896-1897), «В Магеллании» (1897-1898). К «традиционным» необитаемым островам верновская фантазия добавляет острова — то рукотворные («Пять недель на воздушном шаре», 1863; «Из пушки на Луну», 1865-1869; «Робур-Завоеватель», 1885; «Плавучий остров», 1893), то в какой-то степени естественные («Эктор Сервадак», 1877; «Охота за метеором», 1901). К искусственным островам, правда наземным, можно отнести и город зла Штальштадт, где скрывается демонический гений Шульце («Пятьсот миллионов бегумы»), В романе «Черные Индии» в роли своеобразных островов выступают подземные галереи заброшенной шахты Эберфойл. Если же продолжить этот список за счет, например, «островов» плавучих, сплавляющихся по реке («Жангада», «Прекрасный желтый Дунай»), движущихся по поверхности океана («Чэнслер», «Плавающий город») или в его глубинах («Двадцать тысяч лье под водой»), то можно без преувеличения говорить об устойчивой приверженности писателя к «островному сюжету». Причем его герои оказываются изолированными от цивилизации то по воле рока, то по собственной инициативе.

Со временем такой ход перестает быть для Верна лишь удачным приемом развития авантюрного сюжета. Он становится средством противопоставления героя буржуазной европейской цивилизации, в которой все больше и больше разочаровывался писатель.

Эта цивилизация, по его мнению, вела человечество в тупик. Спасение он видел только в создании нового общества, свободного прежде всего от растлевающей власти золотого тельца. Писатель достаточно критически относился к радикальным политическим движениям, но не отрицал необходимости общественного переустройства в принципе. Так или иначе во многих своих романах Верн ставил как бы литературный эксперимент по созданию более справедливого социального порядка.

Надо сказать, что в юности Жюль увлекался и морскими романами Ф. Купера, среди которых был и «Кратер» — социальная утопия, посвященная построению робинзонами на освоенном ими океаническом островке целого государства. Позднее, став писателем, Верн захотел поспорить с заокеанским сценарием государственного обустройства и написал роман «В Магеллании». Интересно, что к созданию его «амьенский затворник» приступил всего через восемь месяцев после окончания «Второй родины».

Возвращаясь к теме раздумий над судьбами европейской цивилизации, можно сказать, что во «Второй родине» Ж. Верн попытался предугадать жизнь двух островных семейств, тогда как роман «В Магеллании» посвящен судьбе куда более многочисленной колонии. Порой специалисты по творчеству Жюля Верна скептически относятся к его футурологическим взглядам. Однако игнорировать их совсем не следует. Пример романа «Париж в XX веке» показывает, что общую тенденцию развития нашей цивилизации замечательный художник слова уловил верно. При этом нельзя забывать, что верновские романы издавались Этцелями в серии, призванной не столько развлекать, сколько воспитывать юного читателя. В зрелые годы, в предисловии к одной из своих книг, маститый автор следующими словами выразит собственное творческое кредо: «Если урок, содержащийся в подобной книге, окажется полезным для всех, то ее следует написать»[5]. Непреходящая ценность романов Верна во многом объясняется следованием именно этому принципу. Лучшие из его книг и по сей день остаются в числе любимых у миллионов людей во всем мире.

«Вторая родина», правда, не входит в их число. На мой взгляд, незаслуженно. Обычно литературоведы считают ее ординарной переделкой виссовского текста. На этом основании роман издается довольно редко. Между тем, если сравнить верновское сочинение со «Швейцарским Робинзоном» (а читающие эти строки имеют такую возможность), то становится абсолютно ясно, что французский литератор написал совершенно самостоятельное произведение. Да, он исходил из сюжета швейцарских авторов. Но краткому изложению «первоисточника» посвящены только несколько начальных глав. Если сравнить в этом отношении «Вторую родину», скажем, с «Ледяным сфинксом», переделка которого осуществлена в 1895 году, то в последнем романе от автора-предшественника, Эдгара Аллана По, осталось гораздо больше. «Амьенский затворник», отталкиваясь от Виссов, пишет, в сущности, новый роман. Интересно, что если в первой попытке литературного состязания со швейцарцами («Дядюшка Робинзон») Верн сохраняет число робинзонов (шесть, сокращая их в «Таинственном острове» до пяти), то в оригинальном сюжете «Второй родины» (высадка пассажиров мятежными матросами в шлюпку) число терпящих бедствие увеличивается почти вдвое. Правда, оригинальным сюжет со шлюпкой вряд ли можно назвать. Начитанному поклоннику Верна сразу придет на память начало «Дядюшки Робинзона», не использованное в «Таинственном острове». Этот сюжетный ход Верн держал про запас два с половиной десятилетия!

Когда в конце шестидесятых годов П.-Ж. Этцель решил переиздать виссовского «Робинзона», он не удовлетворился старым переводом и самолично занялся приведением книги в соответствующий понятиям второй половины XIX века вид, что было отмечено на титульном листе: «Исправил Пьер-Жюль Сталь» (таков был литературный псевдоним Этцеля). Кроме того, к работе над текстом ему удалось привлечь известного французского биолога Жана Масе (1815-1894), в задачу которого входило исправление очевидных естественнонаучных нелепостей. Узнав обо всем этом, Жюль Верн, заканчивавший «Детей капитана Гранта», написал издателю: «Я мечтаю о чудесном Робинзоне. Желание непременно изобразить его — сильнее меня. В голову приходят великолепные идеи, и если вещь будет написана, она по меньшей мере раза в три превзойдет вашего "Швейцарского Робинзона", что удовлетворит как вас, так и меня. Пусть сделано это будет не ради нас самих, так хотя бы ради детей наших…»[6] Пару лет спустя Жюль Верн повторяет свое предложение, написав на рю Жакоб, в «генеральную квартиру» Этцеля: «Робинзонов появилось уже штук пятьдесят, но, думаю, мое сочинение превзойдет все написанное до меня»[7].

Мы-то знаем, что из-под верновского пера вышла вещь действительно великолепная: «Таинственный остров». Но романист чувствовал, что «островной сюжет» еще далеко не исчерпан. Отсюда — неоднократное возвращение к излюбленной теме.

Надо сказать, что во «Второй родине» писатель до предела ужесточает ситуацию, в которую попадают его герои. Изгнанники с «Флега» оказываются на неведомой земле практически без всяких вспомогательных средств, то есть без продовольствия и всевозможных снятых с погибшего корабля инструментов, которыми прежних робинзонов одаривали щедрые авторы. Верн же доказывает, что и в нетронутой, дикой природе умным и бывалым людям можно найти средства для поддержания жизни. Нужно только не терять трезвости рассудка и присутствия духа. Вера в успех и собственные силы — вот что приводит к победе. В этом, пожалуй, главный урок «Второй родины». Если же мы добавим, что верновские герои неоднократно выражают надежды на благоволение Всевышнего, на помощь Провидения, то в итоге получаем те же самые виссовские постулаты, сформулированные в финальной главе «Швейцарского Робинзона». Литературный спор, таким образом, привел довольно далеких друг от друга авторов к одним и тем же выводам.

В связи с этим хотелось бы сказать еще несколько слов о религиозных чувствах и воззрениях автора «Необыкновенных путешествий». Как замечает Оливье Дюма в биографии Жюля Верна[8], подлинные высказывания мэтра на эту тему замаскированы правкой Этцеля-старшего, а в посмертных романах — вмешательством Мишеля Верна. Атеист П.-Ж. Этцель частенько вставлял эмоциональные восклицания, обращенные к Богу, просто из желания угодить вкусам читающей публики. Сын же писателя, наоборот, вымарывал всякие намеки на божественные упования героев отца. Издание оригинальных текстов позволяет взглянуть несколько иначе на этот вопрос. Приведу пример из романа «В Магеллании», где герой, Кау-джер, исповедует в начальных главах анархистский принцип «ни Бога, ни господина», а в конце как бы опять обращается в истинную веру, потому что на церемонии открытия маяка из груди его инстинктивно вырывается крик «Боже!». Подобные озарения мы можем видеть и в других романах писателя.

Жюль Верн не был рьяным католиком, хотя в детстве учился в нескольких католических учебных заведениях. Он, например, почти не посещал воскресные службы, что в таком небольшом городе, как Амьен, бросалось в глаза. Гениальному творцу, определенно, не все нравилось в церковных установлениях. Тем не менее он не позволял своим героям открыто критиковать основы Католической Церкви. В одном из писем 1875 года Жюль признавался: «Будучи бретонцем, я — по рассудку и здравому смыслу, а также по семейной традиции — христианин и католик. Ничто в моих произведениях не позволяет предположить обратного»[9].

В переписке Верна с Этцелем-старшим сохранилась реплика молодого писателя на какой-то упрек в излишней религиозности его героев: «Вы правы относительно того, что в этом мире наше земное существование является всем, но в жизни будущей оно ничто или почти ничто… В этой связи не так уж важно, как человек жил, лишь бы он жил почтенно, по-христиански, по-католически»[10].

Умеренно-католические взгляды можно найти во многих романах писателя. Так, объясняя в «Детях капитана Гранта» принципы маорийской религии, Верн использует христианское понятие Троицы (см. т. III, гл. XI). В «Охоте за метеором» происхождение золотого астероида — всего лишь шутка Создателя. С большой симпатией описывается в романе «В Магеллании» миссионерская деятельность отцов Северина и Атанаса. В оригинальной версии «Золотого вулкана» сестры милосердия, — пожалуй, единственная моральная сила, противостоящая безумию золотоискателей. В «Пятнадцатилетнем капитане» юнга Дик Сэнд, принимая на себя командование оставшимся без экипажа бригом, надеется привести корабль в родной порт «с Божьей помощью». К сожалению, в верновских изданиях советского времени все эти религиозные мотивы по понятным причинам вымарывались…

А вообще история публикации в нашей стране собранных в данном томе произведений по-своему примечательна.

Роман Висса появился на русском языке 170 лет назад в 1833-1834 годах в Петербурге. Называлась книга, по обычаю того времени, длинно: «Новый Робинсон, или Швейцарское семейство, претерпевшее кораблекрушение». Переводчиком значился Л. Ярцев. Правда, перевод делался не с языка оригинала, а с французского варианта, выполненного мадам Монтолье, которым как раз и увлекался маленький Жюль Верн. А через три с половиной десятка лет издательство М.О. Вольфа предложило новую версию приключений швейцарских Робинзонов. Перевод осуществлялся опять-таки с французского издания: «Новый швейцарский Робинзон. Исправлен П.-И. Сталем и по новейшим данным естественных наук Иваном Масе». Как читатель уже знает, П.-И. Сталь — не кто иной, как знаменитый издатель Верна Пьер-Жюль Этцель. Вторично этот перевод без каких-либо изменений воспроизводился в 1909 году.

Интересно, что автором книги в переводе 1833-1834 года указан Жан-Родольф Висс (очевидно, вслед за французским изданием), тогда как в 1879 году справедливость восторжествовала и автором был назван Йоханн Давид Висс.

Таким образом, в настоящем томе приводится первый русский перевод романа с языка оригинала, т. е. с немецкого.

«Вторая родина» появилась по-русски в 1905 году. Книга вышла в московском издательстве Д.П. Ефимова. Перевод выполнила Е.М. Гольдман. Для настоящего издания текст переведен заново. Внимательный читатель заметит некоторые расхождения между авторами двух романов в описаниях физико-географических реалий Новой Швейцарии. Они появились не по прихоти Жюля Верна, а, как уже было сказано, по желанию П.-Ж. Этцеля.