Порой личность прямо-таки вырывается из пределов, ограниченных сферой ее деятельности, и завоевывает любовь самой широкой публики. В спорте можно привести такие примеры, как Джо Ди Маджио, Билли Джин Кинг и Майкл Джордан. Рудольфа Нуриева знали и любили миллионы людей, не слишком разбиравшихся в балете. Даже из унылых казенных комнат пансионов выходили Тед Тернер, Ли Йококка и Дональд Трамп. Опера дала миру Энрико Карузо и Марию Каллас. А теперь вот Паваротти.

Завоевывая такую широкую популярность, оперный певец преодолевает свойственное многим предубеждение против серьезной музыки. Особенно это справедливо для сегодняшнего дня, когда насаждается совершенно иная манера исполнения популярной музыки с ее «неживым», электронным звучанием. Тем не менее, подобное засилье поп-музыки и широко распространенное неприятие классического пения не стали препятствием на пути к необычайной популярности Паваротти.

Обаяние его таланта преодолевает национальные, культурные, возрастные границы. Наверное, это происходит потому, что для того, чтобы оценить настоящую музыку, язык не имеет значения. Народы совершенно различной музыкальной культуры — например китайцы, маори, пакистанцы — все, казалось, оценили по достоинству те привлекательные качества этого замечательного певца, без которых его музыка могла бы остаться для них чужой.

Способность Паваротти завоевывать сердца людей, пленять их своим искусством успешно преодолевает и возрастные барьеры. Среди своих поклонников Паваротти может насчитать миллионы детей, еще слишком юных, чтобы оценить симфонии Бетховена, но также и много людей, слишком старых, чтобы увлечься непривычной для них современной популярной музыкой.

Я написал две книги о Паваротти и его жизни, поэтому могу считать себя знатоком в этой области. И вот что интересно: сколько бы я ни встречал людей, все они, узнавая о моих планах, с удовольствием начинали рассказывать мне о необыкновенной притягательности Лучано. У каждого насчет его необычайной популярности была своя теория, но эти люди все же не подозревали, что не только они, но и многие миллионы его почитателей размышляют, почему же все-таки они так любят Паваротти?

Чаще всего называют несколько основных причин его всеобщей популярности. Являясь артистом высочайшего класса и владея данным ему природой инструментом несравненной красоты, Паваротти обладает редкой способностью к перевоплощению, столь же прекрасной, что и его голос. Выразительность мимики и жестов — качества, не самые необходимые в оперном театре, но они идеальны для телевидения и кино. Благодаря возможностям кино- и телеэкрана зрители в австралийской глубинке или в норвежской деревне смогут ощутить на себе магию искусства Паваротти лучше тех, кто держит ложи в «Метрополитэн-Опера». Некоторых оперных певцов лучше слушать издалека. У Паваротти же значительная часть его обаяния на расстоянии теряется.

Паваротти не только покоряет зрителей, когда поет, но замечательно проявляет свои привлекательные качества и на телевизионных ток-шоу. Перед телекамерой он не теряет сердечности, чувства юмора, истинного человеколюбия, не позволяет себе излишней откровенности, отвечая на каверзные вопросы ведущего. В наши дни, когда на телевидении ничем не выдающаяся особа надевает платье с глубоким декольте, посылает, извините, на три буквы и вмиг становится известной на всю страну, зрителю приятно для разнообразия послушать человека, получившего право сидеть рядом с Леттерманом или Лено, потому что он действительно умеет что-то делать хорошо.

Сочетание высокого мастерства и современных технических средств записи делает Паваротти идеальным исполнителем. Обладая редкостным даром и используя эти технические возможности, Паваротти, может быть, оставит в истории музыки такое большое наследие, как никакой другой исполнитель до него. Когда говорят о масштабах его успеха, Паваротти сначала изумляется, даже слегка смущается, но при этом всегда готов направить свое дарование на что-то большее, чем просто слава и богатство.

Во-первых, он постоянно стремится увеличить аудиторию слушателей классической музыки. Выполняя эту свою миссию, Паваротти часто участвует в больших телевизионных шоу или в совместных концертах с исполнителями поп-музыки. Он как бы предлагает слушателям, которые не любят оперу: «Я спою вам кое-что из вашей любимой музыки, если вы послушаете мою». Долгие годы он отказывался исполнять популярную музыку, считая, что это не его дело. Теперь можно сказать, что его редкие набеги на Тин Пэн Эли[1] (даже если он и делает это не с таким блеском, как Синатра) приносят свои плоды, разрушая препятствия, мешающие многим наслаждаться серьезной музыкой.

Принимая то или иное решение, Паваротти помнит о своей миссии проповедника классической музыки. Когда в 1993 году к нему обратились с предложением вторично участвовать в «Концерте трех теноров», первая его реакция была отрицательной. Паваротти сомневался, что он и его коллеги смогут создать такое же настроение увлеченности и приподнятости, которые царили на концерте 1990 года в Термах Каракаллы. Когда ему сообщили, какое количество людей, еще не приобщившихся к серьезной музыке, будет на этот раз охвачено с помощью телевидения и аудиозаписей (то есть аудитория в сотни раз большая, чем на первом концерте), он понял, насколько возрастет популярность классической музыки и оперного пения, и изменил решение. Концерт, состоявшийся в Лос-Анджелесе в июле 1994 года, транслировался по телевидению, и его одновременно слушали до двух миллиардов зрителей. Число их намного возросло, когда впоследствии этот концерт передавали в записи.

У Паваротти есть еще один способ использовать собственный успех во благо другим — это помощь молодым артистам. Немногие люди искусства сделали столько, сколько сделал Паваротти, чтобы помочь неизвестным певцам. Связан ли он графиком собственных выступлений или отдыхает перед следующим сезоном, Лучано почти каждый день находит время для работы с подающими надежды певцами, которых направляют к нему концертмейстеры и другие артисты.

Его филадельфийский конкурс вокалистов будет проходить уже в пятый раз. Это очень большое мероприятие, единственная цель которого — открыть и воспитать неизвестные таланты. Пока Паваротти разъезжает с гастролями по всему свету, его помощники в Филадельфии договариваются о прослушиваниях, чтобы потом он по целым дням слушал молодых певцов в Париже, Буэнос-Айресе, Портленде… Трудно назвать другого такого артиста, который бы в расцвете своей творческой карьеры посвящал столько времени и сил начинающим певцам.

Используя собственную славу для благородных целей, он постоянно ищет новые пути для применения своего таланта. Многие артисты, достигнув таких вершин, каких достиг Паваротти к 1970-м годам, естественно, становятся осторожными и избегают всего, что может помешать их с трудом завоеванному положению. Они идут по знакомой и доходной колее: один сезон в «Метрополитэн-Опера», отдельные выступления в других крупных оперных театрах, изредка — в концертах.

Но все это не для Паваротти. Одна из черт его характера — неистребимая любовь к новизне. Это она подвигла его на участие в романтической комедии в Голливуде, когда у него был самый большой в его жизни вес, заставила его петь в Карнеги-Холл вместе со звездами рока или поехать в Китай с постановкой «Богемы». Пятнадцать лет, прошедшие со времени нашей совместной работы над первой книгой (которая в основном была историей восхождения Паваротти к славе), — это его постоянные побеги из мира оперной звезды, освященного традициями. Этот период жизни Паваротти был особенно волнующим и богатым событиями. И не столько из-за необычайного успеха певца, сколько из-за его постоянной жажды непознанного, неожиданного, рискованного.

Конечно, за эти годы у Паваротти были переживания и личного характера. Страшная и загадочная болезнь младшей дочери Джулии стала мучительным испытанием для него и его семьи. Больное колено (которое уже прооперировано) временами очень затрудняло участие певца в спектаклях. И, конечно же, непрекращающаяся борьба Паваротти с собственным весом — это проблема, которая постоянно приводит его в отчаяние, а с возрастом и угрожает его здоровью.

В своей карьере (несмотря на длинный список побед) он испытал и не столь радостные мгновения: например его зашикали в «Ла Скала» и освистали на концерте в Модене. Паваротти не уходит от обсуждения этих неприятных моментов, а судит о них беспристрастно и самокритично.

Работая с Паваротти над книгой, я старался «вытянуть» из него истории и эпизоды, в которых наиболее полно раскрывается истинный характер этого человека. Мне было необходимо услышать его мнение и размышления по поводу того или иного события, узнать больше о том, что близко его сердцу: о семье, друзьях, музыке, пении, лошадях, пище. Я постарался включить в книгу эпизоды, в которых обнаруживается неистребимая любовь Паваротти к шутке, озорству, непредсказуемость и порывистость его характера. Мне удалось «похитить» у него несколько рассказов, которые косвенно свидетельствуют о его доброте, сострадании, впечатлительности, верности, подлинной скромности — качествах, которые вмещает только очень большое сердце.

Я воспользовался своим положением стороннего наблюдателя, чтобы вызвать у читателя радость и волнение оттого, что он находится рядом с Паваротти, рассказать об эмоциональном подъеме певца во время спектакля или о том, как он отдыхает дома в Италии. Он так наслаждается жизнью, что мне в этой книге хотелось показать, как это радостно быть Паваротти.

На протяжении последнего года, часто находясь в его обществе, я постоянно был свидетелем поступков, которые поражали меня: в них проявлялась самая суть Паваротти. Например, у него дома это стремление самому хватать трубку звонящего телефона, прежде чем кто-нибудь из пятнадцати — двадцати родственников или гостей, стоящих рядом с телефоном, успеет поднять ее (жадность к жизни). Или во время обеда — я видел, как он «похищает» у жены с тарелки ригатони (хороший аппетит). Или как он болтает со служащим аэропорта, своим поклонником, а в это время зафрахтованный лайнер задерживается со взлетом (непоколебимое человеколюбие). Это может быть и его нежелание дурно отозваться о коллеге, даже когда все вокруг это делают (профессиональная щепетильность). Это и то, как скоро проходит его гнев, вызванный раздражением (незлобивость).

Паваротти отличается той непосредственностью, благодаря которой постоянно возникают эти «божественные» проявления, давая писателю материал для книги, а всем остальным — живое представление о человеке. Это не имеет ничего общего с теми ситуациями, когда этот человек «заведен». Просто это значит быть Паваротти. Для него самого очень важно «ловить момент», избегать рутины и привычного, подшучивать над друзьями, заставляя их смеяться, или вдруг появляться неожиданно и «откалывать» такое, что удивляет даже тех, кто знает его давно.

Незначительный эпизод из его поездки в Китай был лишь очередным типичным для него экспромтом, который выделяет Паваротти из большинства других, особенно крупных артистов. Во время этого турне, организованного с помпой государственного визита, Паваротти пригласили посетить традиционную китайскую оперу. Этот древний вид искусства, такой же стилизованный, как «кабуки», весьма отдаленно напоминает западную оперу. Сидя в первом ряду, Паваротти делал то же, что обычно делают знаменитости, зная, что на них устремлены все взгляды. Когда китайские певцы визжали и мычали, он казался захваченным сценическим действием, бурно аплодировал, а после спектакля позировал фотографам и обменивался комплиментами с участниками.

Но Паваротти сделал кое-что еще: он сказал китайским певцам, что сам хотел бы спеть в их опере. Следствием этой неожиданной просьбы стало наложение полного грима и облачение в костюм — мучительный трудоемкий процесс, продолжавшийся четыре часа. Паваротти должен был также выучить мелодию, которая была ему абсолютно чуждой, как и сам стиль исполнения, изменивший его голос до неузнаваемости. Но никто из увидевших результат этого эксперимента, особенно китайцы, никогда не забудет выступления Паваротти, а столь рискованный поступок певца дал оперным архивариусам отснятый на пленку исторический материал.

Решились бы на такое, без боязни выставить себя на посмешище, Юсси Бьёрлинг или Мария Каллас? Сомневаюсь. Тут я пристрастен. В Паваротти же я нахожу замечательное сочетание того, что ему хочется сделать для собственного удовольствия, с тем, что мы хотели бы, чтобы он сделал для нашего.

Среди забавных приведу еще один характеризующий Паваротти эпизод. На красивом быстроходном катере мы выходили из гавани в Пезаро, где находится его вилла. Как и требовалось по правилам, мы двигались медленно. Щегольской белый катер привлек всеобщее внимание, да и сам Паваротти у руля в своей красочной гавайской рубашке невольно бросался в глаза. Когда мы проходили мимо туристских яхт, пришвартованных в гавани, пассажиры смотрели сначала на катер, потом на человека у штурвала и когда его узнавали, то начинали кричать: «Эй, Паваротти! Привет, маэстро! Чао, Лучано!» Двигаясь дальше, мы проходили мимо других судов, но там люди на борту его не заметили. К моему удивлению, Лучано начал им кричать: «Эй! Привет! Добрый день!», словно говоря: «Проснитесь! А то пропустите кое-что. Рядом Паваротти».

Так вот, главное, на что я надеюсь, публикуя эту книгу, это чтобы она возвестила: «Эй, проснитесь! Рядом Паваротти!»

Не придавайте большого значения тому, что написал Билл Райт в своем предисловии. Он хороший друг, и, кроме того, ему нравится мое пение. Вероятно, поэтому он несколько приукрашивает меня. Когда я говорю Биллу об этом, он утверждает, что, прежде всего он писатель и журналист, а потом уже любитель оперы и почитатель Паваротти. И я верю, что это так. Но, тем не менее, слежу за тем, чтобы Билл не изобразил меня лучше, чем я есть на самом деле.

Конечно, моя основная задача состояла в том, чтобы сообщить нужные сведения о себе Биллу, которому пришлось еще беседовать и с другими людьми (так как моя собственная память зачастую подводит меня) и наконец изложить все это на английском языке, который он знает лучше меня. Но мое участие в написании этой книги заключалось еще и в том, чтобы проследить, как бы моя персона и мой мир не были представлены в розовом свете, слишком красиво, слишком восторженно. Обладая драгоценным даром — своим голосом, я веду интересную, необычную жизнь. Надеюсь, что читатели почувствуют в книге атмосферу радости, которую дарит мне счастливая судьба.

Но не всякий день прекрасен, а я не всегда на высоте.

Близкие мне люди знают об этом и продолжают меня любить. Надеюсь, что и у читателей я найду такое же понимание, такое же желание принять меня со всеми достоинствами и недостатками. Разумеется, отношения с чужими людьми, слушающими мое пение, не могут быть такими же, как, скажем, с дочерьми или близкими друзьями. Я прекрасно понимаю это. Но в то же время считаю, что не стоит возводить очень высокую стену между нами. Эта книга будет попыткой разрушить ее.

Признаюсь, что поначалу я с неохотой воспринял идею написать эту книгу. Но согласился на это по двум причинам. Во-первых, пока я еще активно выступаю, живу настоящим, но, конечно, уже задумываюсь о будущем. У меня впереди не так много времени, чтобы осмыслить прошлое. Во-вторых, хотя я и не люблю рассказывать о себе, тем не менее понимаю, что должен дать Биллу необходимые сведения, рассказать о событиях, свидетелем которых он не был.

Не сочтите за кокетство, но я далеко не обо всем хотел писать. Безусловно, как у любого смертного, у меня есть собственное «я», и я горжусь тем, чего достиг. Когда я пою со сцены, то получаю достаточно оваций, чтобы многократно удовлетворить даже самое тщеславное «я».

Но распространяться о том, как я пел в Китае, как открывал сезон в театре «Метрополитэн-Опера» или как обедал с королевой Англии, не люблю. Однако мой импресарио Герберт Бреслин убедил меня, что я должен об этом рассказывать, потому что люди, которые мной интересуются, хотят знать все. Поэтому лучше сделать это сейчас, прежде чем я состарюсь и многое забуду. Билл очень искусно заставлял работать мою память. Я не могу и не хочу ворошить прошлое и сам, возможно, не стал бы туда возвращаться, но, когда он меня, как говорится, заводит, я начинаю получать удовольствие, рассказывая о тех удивительных вещах, которые происходили со мной.

Судьба была благосклонна ко мне. Я не устаю повторять: мне повезло, очень повезло в жизни — я имею в виду дар, полученный от природы. Я благодарен за него судьбе, горжусь им и считаю необходимым сохранить его как можно дольше. Нередко люди, получая что-то неординарное — кучу денег, замечательного возлюбленного, прекрасного ребенка, — поначалу испытывают чувство благодарности, но потом привыкают к этому чудесному дару, принимая его как должное. Забывая о свалившейся на них удаче, они впоследствии начинают думать о другом и, бывает, проявляют недовольство чем-то. Я очень много работаю, чтобы со мной подобного не случилось.

Каждый день я напоминаю себе о том, что мне дано, пытаюсь так же относиться к успеху, как и тридцать пять лет назад, когда я впервые понял, что могу сделать карьеру. Есть еще кое-что, что заставляет меня быть благодарным судьбе. Если вы певец, то не знаете, когда можете лишиться голоса, и это вынуждает вас особенно ценить отпущенное вам время. Я мысленно благодарю Бога за еще один сезон, за еще один месяц, за еще одну спетую оперную партию…

Помня о том, что мне повезло в этой жизни, я не просто стараюсь остаться хорошим человеком, а пытаюсь смотреть на собственную жизнь как бы со стороны, с позиций самого обычного человека, в котором нет ничего необыкновенного (каким я и был первые двадцать пять лет своей жизни). Вспоминая того Паваротти и глядя его глазами на все, что произошло со мной, я сохраняю трезвый взгляд на вещи, когда вокруг все сходят с ума. Но что еще важнее — этот трезвый взгляд позволяет мне по-настоящему наслаждаться жизнью. Конечно, кое в чем я избалован. Так и должно было быть: ведь я рос единственным мальчиком в семье, где были одни женщины. Но в более существенных вещах я, надеюсь, совсем не избалован и рассчитываю таким остаться и впредь.

Биллу известна эта моя способность — смотреть на все глазами обычного, неизвестного Лучано. Мы оба решили, что это (насколько возможно) следует отразить в книге. За последние пятнадцать лет я увидел много удивительного, приобрел колоссальный опыт, выступая во всех уголках земли перед любой аудиторией, встречался со многими известными людьми — от Мадонны до Горбачева, от китайских кули до аргентинских гаучо. И надеюсь описать все это так, как увидел обыкновенный человек, бедный юноша из Модены, который узнал, что у него хороший голос. Но в связи с этой книгой мне не дает покоя одна мысль. Юноша повзрослел и стал относиться к книгам как к очень важным, серьезным вещам. Решив писать первую книгу, я подумал, что должен сказать в ней нечто такое, что может изменить весь мир. Но мне этого не дано: я ведь простой человек. Несмотря на все происшедшее со мной, я постарался остаться тем же простым человеком. Может быть, потому, что у меня не было выбора…

Надеюсь, что из этой книги станет ясно, какой я человек сейчас, — человек, живущий такой необыкновенной жизнью. Рассказывая о ее событиях, я пытался быть искренним во всем (ну, почти во всем), делясь своими мыслями, мнениями, даже зная, что со мной не все согласятся.

Хочу рассказать тем, кому я интересен, о радости и волнениях, которые мне довелось испытать за эти годы. Я попытался рассказать о том, что (мне думается) им хотелось бы узнать, объяснить, что меня волнует, какие чувства я испытываю. Мне хотелось также поведать о том, какую мудрость я обрел как артист и как человек.

Рассказывая о событиях моей жизни, мы старались не избегать и того дурного, что случилось со мной за эти пятнадцать лет, поскольку не в моем характере умалчивать о трудностях и неприятностях, иначе люди не поверят, что речь идет о реальной жизни. Тем не менее, несмотря на боль и огорчения, которые мне, как и всем другим людям, довелось испытать, я пребываю в равновесии между счастьем и печалью. Что бы ни случилось, я не становлюсь пессимистом и не отчаиваюсь. Я люблю жить. Надеюсь — и вы тоже.

Так как в этой книге я собираюсь много рассказывать о своей жизни вообще, то сначала хочу поведать о том, что значит быть оперным певцом. Но, прежде всего о том, чем я занимаюсь, то есть, что у меня за профессия.

Каждый год я устраиваю большое конное шоу в Модене, провожу в Филадельфии международный конкурс вокалистов и прослушивание молодых певцов со всего мира, пою в разных странах, участвую в благотворительных концертах, сборы от которых идут на какое-то важное дело или на помощь моим друзьям. Когда у меня появляется возможность, провожу время с семьей и стараюсь отдохнуть хотя бы месяц в году на вилле в Пезаро. Занимаясь всем этим, я ни на минуту не забываю, что прежде всего я — оперный певец. Это всегда было для меня самым важным и останется таковым навсегда — пока я смогу петь.

Я очень люблю оперу, люблю эту музыку, но еще больше — сочетание музыки и сценического действия, которое производит потрясающее, ни с чем не сравнимое впечатление на публику. Я вырос на опере. У моего отца был настоящий оперный тенор (он и сейчас есть, хотя отцу уже восемьдесят два года), и все мое детство прошло под его пение. Я уже не раз говорил, как маленьким мальчиком (думаю, мне было лет шесть) взбирался на кухонный стол в нашей квартире под Моденой и пел, затем объявлял всем, что, когда вырасту, стану тенором. Уверен, что многие итальянские мальчишки, вовсе не ставшие оперными певцами, делали то же самое. Но думаю, стоит упомянуть о том, что хоть один малыш хвастался не зря.

Я хотел стать не просто певцом, а певцом оперным. Безусловно, я должен был научиться не только владеть голосом, но также читать и понимать партитуру, уметь передавать драматургию и характеры, заложенные в музыке. Как и всем студентам-вокалистам, мне было необходимо выучить все главные оперные партии для моего голоса. Но даже в первые шесть месяцев занятий с Арриго Пола, когда не приходилось петь ничего, кроме гамм и вокализов, я знал, где хочу быть, — только на оперной сцене.

Когда маэстро Пола принял предложение и уехал преподавать в Японию, он передал меня другому педагогу — Этторе Камподаллиани. У него уже обучалась моя подруга детства Мирелла Френи. Мы ездили на занятия вместе на поезде из Модены в Болонью и всю дорогу не говорили ни о чем другом — только об опере, где оба мечтали петь. Случилось так, что Мирелла стала всемирно известной раньше меня.

Не все было гладко на первых порах. Нередко приходила мысль все бросить, продолжить обычную учебу или заняться страхованием. Но в то же время я знал, что если в результате всех усилий я стану профессиональным певцом, то буду только оперным певцом, и никаким другим. И позже, когда в 1961 году я стал победителем конкурса Акилле Пери в Реджо-нель-Эмилия и начал работать, это была только опера, и ничто другое. С тех самых пор, участвую ли я в концертах, выступаю ли на телевидении, занимаюсь ли тем, что увлекает меня помимо музыки, большую часть времени у меня всегда занимают оперные спектакли. Когда же я говорю, что я — оперный певец, то имею в виду не то, что пою в опере, зарабатывая на жизнь таким способом. Я имею в виду то, кем я являюсь по самой своей сути.

Среди прочих желаний, заставляющих меня делать многое вне оперного театра, на первом месте — стремление привлечь к опере все большее число людей. Когда я пою вместе с поп-певцами, выступаю в ток-шоу или с увлечением занимаюсь организацией конного шоу, то надеюсь этим убедить всех, что я — не музейный экспонат, уцелевший от девятнадцатого столетия, историческая реликвия или художник, живущий в башне из слоновой кости. Мне хочется, чтобы люди видели во мне такого же человека, как они сами. Чтобы они узнали, что мне нравится спорт, популярная музыка, вкусная пища и хорошенькие женщины. Но кроме этого, у меня еще есть и страсть к опере… Излагая свои мысли, я надеюсь доказать, что необязательно быть старомодным, эксцентричным или странным, чтобы любить оперу.

Я счастлив, что растет популярность оперного искусства. Во всяком случае, это можно сказать об Италии. В те времена, когда начиналась моя карьера, многие в Италии уже лет двадцать не переставали твердить, что опера умирает. На оперных спектаклях, даже в таких театрах, как «Ла Скала», были неполные залы. Создавалось впечатление, что на оперные спектакли ходила одна и та же публика. Сегодня дело обстоит иначе: оперы часто идут с аншлагом, аудитория меняется. И в оперный театр приходит все больше молодежи.

Я очень доволен этим не только потому, что сам люблю оперу, но и потому, что в репертуаре театров так много шедевров, что звучит лучшая музыка из когда-либо написанной. Как художественная форма опера — редкое и замечательное явление. Для меня она означает человеческие переживания, которые невозможно передать иначе, — по крайней мере, так же прекрасно. Моя родина внесла весьма значительный вклад в эту музыкальную форму — в сущности, она создала оперу. Опера — это кровь итальянцев, значит, это и моя кровь, и кровь многих других. И я хочу, чтобы опера сохранилась и процветала.

Именно поэтому, как бы я ни был занят, как бы ни искушали меня возможностью новых творческих впечатлений или соблазняли заманчивыми финансовыми предложениями, которых нет в мире оперы, я уверен, что обязательно найду в своем расписании на каждый год место для оперных ангажементов. Хотя я знаю, что это означает тяжкий труд на репетициях, надоевший грим, необходимость втискивать свое грузное тело в театральный костюм, всю нелепость ситуации, когда тучный пожилой человек изображает двадцатилетнего голодного поэта, живущего в парижской мансарде.

Пение в опере — это огромные нервные перегрузки, волнение не только за собственное исполнение, но и за сотни других вещей, от которых самая прекрасная опера может провалиться. «Большая опера» в любом смысле — вещь грандиозная. Но, кроме великолепного зрелища и большого мастерства исполнителей, в ней немало сложностей. Спектакль может разладиться из-за любой мелочи. Конечно, если спектакль плохо поставлен, страдает все дело. Некоторые из моих друзей, с которыми я обычно советуюсь, спрашивают меня, зачем я продолжаю петь в опере. Они считают, что не стоит взваливать на себя такие нагрузки, исполнять партии, петые много раз, участвовать по многу раз за короткое время в постановках одной и той же оперы. Они убеждены, что я уже проявил себя как оперный певец, спел большую часть главных партий, подходящих для моего голоса. Они также считают, что публике, которая любит меня (тем людям, которые ходят на мои концерты, покупают аудио- и видеозаписи), все равно, пою я в оперном театре перед небольшой аудиторией или выступаю с концертами, на телевидении, записываю грампластинки. Этим людям по большей части и неизвестно, пою я сейчас в опере или нет. Может быть, и правда, что это им все равно. Но мне-то не все равно! Я не только обожаю оперу и люблю в ней петь — я обязан ей своей карьерой.

…Большие оперные театры составляют будущий репертуар заранее, поэтому многие известные певцы знают, где будут выступать в ближайшие два-три года. Для импресарио это рискованно: человек замечательно поет, подписывая контракт в 1994 году, а в 1996-м он может петь уже не так хорошо. Даже если вы только квакаете, как лягушка, но у вас на руках есть договор, они должны предоставить вам возможность петь в любом случае и, конечно, будут платить. Вам будут платить одинаково — хорошо вы поете или плохо.

Случалось, что у певца пропадал голос, но он настаивал на своем участии в опере согласно контракту. Хотя чаще в подобном затруднительном положении певец просит извинить его. Если это действительно болезнь, а не воображение, дирекция театра будет только счастлива прервать контракт. Надеюсь, я почувствую, когда придет время уходить, и не стану настаивать и петь, как лягушка, только потому, что у меня контракт.

Когда я договариваюсь об исполнении партии в уже знакомой мне опере, все, начиная с приглашения и кончая премьерой, идет по отработанной схеме. Сложнее, конечно, если я заключаю контракт на исполнение новой для меня оперы. Многие роли я впервые исполнял в театре Сан-Франциско. Мне очень нравится публика Сан-Франциско: она и понимающая, и справедливая. В труппе театра есть концертмейстер, с которым мне очень нравится работать над новой партией, но когда говорят, что я не могу читать ноты, это не так. Я предпочитаю разучивать роль с педагогом потому, что получается и лучше, и быстрее, когда я партию слышу, а не когда читаю ее по партитуре. Когда опытный музыкант пропоет мне фразу так, как она задумана композитором, это для меня лучший способ запоминания мелодии. Мне также нужно, чтобы кто-то послушал, что я делаю, и сразу же сказал, что именно сделано не так. Если я сделаю ошибку; разучивая партитуру самостоятельно, то могу заучить ее, пока меня не поправят на репетиции. С педагогом-репетитором я избавляюсь от ошибок сразу же.

Помню, как впервые я должен был петь «Аиду» в Сан-Франциско в 1982 году. Я чувствовал, что не запомнил к началу репетиций абсолютно точно партию Радамеса. И упросил генерального директора Курта Адлера вызвать мне в помощь из Милана маэстро Антонио Тонини. Тонини многие годы был одним из лучших музыкантов и репетиторов в «Ла Скала». Я сказал Курту Адлеру: «Тонини — это и есть „Ла Скала“». Вообще-то я стараюсь не обременять людей подобными просьбами, но тот дебют был важным и для меня, и для театра Сан-Франциско. Курт согласился, и, полагаю, его помощь спасла нас от провала. Если вы не уверены в партии на все сто процентов — в нотах, в темпах, в интонациях, — на сцене могут случиться неприятности.

Я часто соглашаюсь петь партии, которые исполнял много раз. И поступаю так потому, что некоторые оперы я не просто люблю, а чувствую, что они особенно подходят для моего голоса и по-человечески мне близки. К тому же не всегда есть время для разучивания новых ролей. Три самые любимые мои оперы, которые я часто пел в разных оперных театрах мира, это «Богема», «Бал-маскарад» и «Любовный напиток». Я люблю их по многим причинам, и каждое из этих великих творений значит для меня что-то особенное. «Богема» — это почти мой автограф. Это именно та опера, в которой я впервые выступил на сцене вообще. Она же стала моим дебютом в Нью-Йорке. «Бал-маскарад» — блестящая опера, она ставится реже, чем «Богема», и в ее партитуре широчайший спектр музыкальных возможностей для тенора. Я часто высказывал пожелание, что, если бы мне позволили петь всю оставшуюся жизнь только одну оперу, это был бы «Бал-маскарад».

«Любовный напиток» мне нравится потому, что в характере Неморино я узнаю себя. Он простой сельский парень (как и я), но в нем много природной интеллигентности. К тому же ария Неморино «Una Furtiva Lagrima» из второго действия — одна из великих теноровых арий. Она отличается от других великих арий в итальянском репертуаре тем, что здесь нет блестящей кульминации. Музыка очень сдержанна, а для меня это значит, что ее сложнее спеть правильно.

У меня было так много невероятных переживаний за тридцать лет выступлений на оперной сцене, что трудно вспомнить те, которые имели для меня особое значение. Я очень волновался, когда впервые пел в 1961 году в Реджо-нель-Эмилия в сопровождении оркестра в «Богеме». Я тогда еще учился пению, но уже знал эту музыку наизусть. Когда же опять услышал ее звуки, пережил потрясение. На следующий год я пел в Палермо в «Риголетто» с Туллио Серафином, и впервые этот крупный дирижер заинтересовался мною.

Другое незабываемое впечатление первых лет моей карьеры относится к 1965 году, когда я впервые выступил с Гербертом фон Караяном в «Ла Скала», где пел партию Рудольфа в «Богеме». Одного этого уже было бы достаточно для начинающего тенора, но в том же году я отправился в турне по Австралии с Джоан Сазерленд. Выступления с Джоан, у которой я учился виртуозному владению техникой и убедительности на сцене, были чрезвычайно важны для меня.

Из последующих лет моей оперной деятельности особо запомнилась «Богема» в «Ла Скала» в 1979 году, дирижировал невероятный Карлос Клайбер. Партию Мими тогда исполняла Мирелла Френи. Со всеми нами, певцами, происходит что-то особенное, когда мы работаем с действительно выдающимися дирижерами. Эти гении помогают услышать в музыке то, что вы раньше никогда не слышали. Они помогают открыть новые выразительные возможности в сценическом действии. Что касается Клайбера, то он вдохновлял меня на поиски новых решений тех сцен, которые я уже не раз пытался исполнять по-своему. Прежде трудные для меня места вокальной партии теперь давались мне без усилий.

К примеру, принято транспонировать арию Рудольфа «Che gelida Manina» («Холодная ручонка») из 1-го акта на полтона ниже, чтобы избавить тенора от трудного высокого «до» в конце ее. (Кстати, большинство величайших теноров прошлого умели ее брать.) Под руководством Клайбера я пел арию в первоначальном варианте и, как бы там ни было, брал высокое «си» без напряжения. И это было результатом вдохновения от работы с ним и от того, как он дирижировал.

Другое замечательное воспоминание о «Богеме» связано с благотворительным спектаклем с Монсеррат Кабалье в роли Мими. Когда опера закончилась, публика словно сошла с ума от восторга, и Монсеррат, стоя рядом со мной на сцене, присоединилась к аплодисментам. Для меня это был знаменательный момент (если газеты пишут о плохо взятых мною нотах, то позвольте мне рассказать немного и о своих успехах).

Хотя я сам обожаю оперу и мне нравится быть певцом, тем не менее понимаю, что аудитория у оперы очень невелика. Поэтому мне всегда хотелось расширить круг ее слушателей. Моему импресарио Герберту Бреслину тоже очень хотелось этого. (Герберт стал моим импресарио в 1968 году, в год моего дебюта в «Метрополитэн-Опера».) Он всегда старается найти возможности для новых интересных выступлений. Понимая, что расширять оперную аудиторию надо, начиная с концертов.

В 1973 году, когда я уже стал известным оперным певцом, Герберт услышал об одном богаче в Либерти, штат Миссури, который оставил после себя средства для приглашения в свой город всемирно известных артистов. Как благотворно это желание для города и как хорошо это для артистов. Поскольку у меня прежде не было сольных концертов, то Герберт решил, что совсем неплохо будет выступить в Миссури.

При организации таких концертов всегда возникают трудности. Прежде всего надо продать билеты. В том городе, где вы собираетесь петь, должно быть достаточно жителей, чтобы зал был заполнен. У певца — свои проблемы: вместо трех — четырех арий, которые он обычно поет за спектакль, здесь за один вечер приходится исполнять пятнадцать-двадцать арий и песен, то есть в пять раз больше. И все это надо делать одному: нет ни хора, ни арий в исполнении других певцов, чтобы дать возможность отдохнуть вашему голосу.

Хотя при аншлаге певцы получают большой гонорар, сольный концерт — очень тяжелый труд. Это еще и большой риск. Здесь вы совсем не защищены и очень уязвимы — не так, как в опере, где участвуют еще сто человек. На сольном концерте может случиться все, что угодно. Поэтому-то Герберт и решил осуществить эту идею не в Нью-Йорке, а в другом городе.

Концерт в Либерти прошел хорошо, зрители были довольны, я тоже. Чуть позже, в том же 1973 году, я дал концерт уже в Карнеги-Холл. И тоже успешно. С тех пор я часто выступаю в сольных концертах, но не забываю, что инициатива первого такого концерта принадлежала Герберту. Думаю, что в этом одна из причин нашего успешного сотрудничества: ведь мы оба всегда готовы к новым впечатлениям, всегда готовы принять новые предложения. Вот уже двадцать семь лет мы проводим в жизнь новые идеи.

Вскоре после успешных концертов в Нью-Йорке состоялся и мой первый телевизионный концерт: мы выступали в «Метрополитэн-Опера» вместе с Джоан Сазерленд. С волнением представлял я себе, что мое пение слушают столько людей — не три-четыре тысячи, а миллионы! Но в то же время понимал, что если не спою хорошо или возьму фальшивую ноту, то об этом узнают миллионы слушателей. Но все прошло гладко. Так я утвердился в новом для себя виде выступлений.

Оперный спектакль — плод усилий многих людей, и мне это нравится. Конечно, приятно, когда тебе аплодируют за спетую арию или приходится выходить на поклон тебе одному. Но в основном художественное впечатление от оперы зависит от многих людей, особенно если они прекрасно выступают и слаженно работают все вместе. Когда те, с кем я выступаю в спектакле, поют хорошо, я испытываю радость, как от собственного успеха. Это как в спортивной команде — гол забивают отдельные игроки, но игра всех остальных также важна для окончательного счета в матче. Именно так я и чувствую себя в опере, начиная с первого своего выступления в 1961 году.

Хотя я и люблю совместный труд в опере, но особое волнение испытываю, когда выступаю в сольном концерте. Дело не просто в моем «я». Стоя на сцене около фортепиано или рядом с оркестром, ощущаешь более тесный контакт с публикой. Нет ни сценического действия, ни находок постановщика, которые порой отделяют артиста от зрителей. В концерте нас ничто не разделяет. В оперном спектакле нас связывает с публикой само участие в нем. Мы, артисты, словно инструменты для создания художественных образов Верди, Доницетти, Моцарта…

На концертной эстраде артист связан с аудиторией более непосредственно. Мне очень нравится чувствовать этот прямой контакт. Кое-кто из певческой элиты может смеяться надо мной, но этот контакт я ощущаю везде: и на стадионе, где присутствуют пятьдесят тысяч человек, и в небольшом зале, где всего сотня слушателей. То же самое я чувствую и выступая на телевидении, где число зрителей просто не поддается воображению.

С сольными концертами я побывал всюду: в России, в Южной Америке, Японии, Китае, Юго-Восточной Азии, Мексике… Немного найдется мест, где я не пел.

О некоторых из этих замечательных концертов стоит рассказать особо. Один из них состоялся в России в мае 1990 года. У Горбачева в это время были политические осложнения, и он не часто показывался на публике. Мне говорили, он боялся, что его встретят недружелюбно и газеты потом напишут об этом или (еще хуже) покажут это по телевидению. Когда я пел в Москве, то Горбачев пришел на концерт: он сидел в глубине ложи, чтобы его не видели. Меня это очень тронуло. Позднее, когда мы встретились лично, он произвел на меня большое впечатление.

Политика меня не очень интересует. Чтобы иметь твердые политические пристрастия, необходимо разбираться в ней лучше. Но я убежден, что надо отдать должное и Горбачеву, и Рональду Рейгану за прекращение «холодной войны». Для всех нас, так долго живших в темном страхе, конец вражды — это просто замечательно! Думаю, что это произошло не случайно. Конечно, в обеих странах есть могущественные силы, которые хотели бы сохранить напряженность в отношениях. Именно потому я испытал большое волнение при встрече с Горбачевым. Убежден, что значительным улучшением международных отношений мы обязаны именно ему.

Когда Пласидо Доминго, Хосе Каррерас и я давали свой первый «Концерт трех теноров» в Термах Каракаллы в 1990 году, никто из нас и не мечтал о таком резонансе. Концерт должен был состояться в Риме в честь начала чемпионата по футболу на Кубок мира. Думаю, каждому из нас футбольный чемпионат представлялся событием более важным, чем концерт. Мы просто хотели продемонстрировать свой энтузиазм и поддержку этому увлекательнейшему виду спорта.

Первым, кому пришла мысль спеть нам втроем, был Хосе. Пласидо и я заинтересовались этой идеей, но не могли найти ни времени, ни подходящего случая. А когда Хосе заболел лейкемией и вдруг чудом исцелился, захотелось спеть втроем. Было замечательно именно так отпраздновать его выздоровление.

И я, и Пласидо любим Хосе, этого прекрасного человека. Страшно было даже подумать, что он мог умереть. Существует мнение, что я очень боюсь болезни и смерти. Может быть, это и так. Но даже сама мысль, что Хосе, такой молодой, талантливый, может умереть от какой-то болезни, была ужасна. И когда он победил болезнь и вернулся к нормальной жизни, разве это не могло стать поводом для праздника?

Был еще один довод в пользу такого концерта. В прессе не раз говорилось о нашей с Пласидо взаимной антипатии, хотя это вовсе не так — мы с ним добрые друзья! Давняя напряженность в отношениях забыта. Если мы сами забыли и думать о былых размолвках, то пора и прессе о них забыть. Что можно было придумать лучше для демонстрации нашей дружбы, как не совместное выступление на концерте в честь Хосе?

Мысль устроить концерт в Риме во время чемпионата мира по футболу пришла двум итальянцам — импресарио Марио Дради и режиссеру Фердинандо Пинто, связанному с римским театром «Петручелли» и с оперным театром в Бари. Если учесть плотные графики наших выступлений, то концерт был подготовлен удивительно быстро. Все утверждали, что нас невозможно собрать, что во время чемпионата мы будем заняты. Но организаторы очень постарались, и все получилось.

По-моему, мы с Пласидо прилетели бы откуда угодно ради Хосе. К тому же мы все заядлые футбольные болельщики, и это еще один повод быть в Риме в такое время. Пласидо же такой футбольный фанат, что даже не станет назначать свои выступления на те дни, когда играет сборная Испании.

Нам повезло, что дирижировать согласился Зубин Мета. Мы были рады, что такой счастливый случай собирает нас вместе. Зубин уверил нас, что концерт пройдет на высоком профессиональном уровне. Репетиция была назначена на декабрь 1989 года в Риме.

Выступать трем тенорам в концерте — дело совершенно новое. Я восхищался и Пласидо, и Хосе. Но мы никогда не пели вместе ни в опере, ни даже в концерте. Несмотря на ряд сложностей и разногласий — с самого первого дня пришлось решать очень много проблем, — все шло прекрасно. Например, нужно было решить, кто и что будет петь. Могли быть затруднения: ведь двое из нас могут захотеть спеть одну и ту же арию или песню. К счастью, составление программы прошло гладко.

Гораздо сложнее оказалось приготовить большое попурри для нашего исполнения. Было бы странно участвовать в одном концерте и не спеть вместе. Но что? В музыкальной литературе нет ничего, написанного сразу для трех теноров. Ни один композитор не рассчитывал на такое исполнение. Мы должны были заказать попурри специально для себя. Пласидо для этого потребовался собственный аранжировщик. Нам с Хосе было все равно. Однако мне не очень понравилось то, что сделал этот человек. По моему мнению, аранжировки были сложны — если учесть, что нам предстояло только несколько коротких репетиций. Тут мы поспорили, но в конце концов нам удалось все уладить. Не совсем, конечно.

Мы очень нервничали: ведь концерт должен был состояться в конце весны. Попурри было еще одним поводом для тревоги. Мы чувствовали, что дополнительные репетиции просто необходимы. Но у каждого из нас был слишком напряженный график выступлений и для этого не было времени. Когда мы приехали в Рим, то у нас перед концертом оставалось только два дня для репетиций. После единственной большой репетиции пришлось много работать, а последние короткие репетиции лишний раз показали, как плохо мы подготовлены. Но мы работали как сумасшедшие.

О нашем концерте уже было известно, его собирались транслировать по телевидению для заграницы. А это уже был не просто радостный праздник в честь выздоровления Хосе и в честь Кубка мира — концерт превращался в крупное музыкальное событие. Волнение последних дней сблизило нас еще больше. Каждый работал с полной отдачей, чтобы соответствовать высокому уровню классической музыки. Нам удалось так отшлифовать наше совместное выступление, что, думаю, немногие знают, какими усилиями это было достигнуто. Но при всем этом мы понимали, что порядком рискуем, — ведь концерт мог оказаться «рыхлым», неслаженным: репетиций было так мало. Между тем предстоящий концерт приобретал все более широкий общественный резонанс.

Нам пришлось противостоять и вовсе безумным идеям: перед самым концертом один из режиссеров предложил (чтобы было интересней) посадить судейскую коллегию и присуждать очки за исполнение каждого номера — как на Олимпийских играх. Слава Богу, это не прошло. Я всегда — за состязание. Ведь именно дух здорового соперничества принес успех этому и последующему нашим совместным концертам. Именно идея состязания певцов заставила нас так «выложиться». А кто выиграл? Ну конечно, зрители. А если бы стали подсчитывать баллы, пропало бы все удовольствие.

Невозможно описать этот вечер. Термы Каракаллы казались невероятно прекрасными в свете юпитеров, установленных для телесъемки. Более рельефными стали архитектурные детали, не столь выразительные днем. Среди публики, собравшейся в Риме на чемпионат мира, присутствовало много знаменитостей: среди них были король и королева Испании.

Стоял прекрасный тихий вечер, в воздухе веяло прохладой. Я знал, что как только каждый из нас исполнит свою первую арию, все будет хорошо. Во время пения Хосе послал воздушный поцелуй пролетавшему над городом самолету — напряжение спало, и всем стало весело. Уже тогда я почувствовал восторженный прием публики, а когда мы, заканчивая концерт, спели попурри, поняли, что успех — полный!

Чтобы подчеркнуть интернациональный дух футбольного чемпионата на Кубок мира, попурри было составлено из фрагментов популярной музыки многих стран. Такая песня, как «Путь, усыпанный розами», и отрывки из «Вестсайдской истории» нам были знакомы, но мы ни разу их не исполняли. Наше попурри длилось двадцать минут, голоса звучали стройно. Поначалу мы боялись, но оказалось, это не так сложно. Мы наслаждались собственным пением, исполняя любимые всеми мелодии. Это чувство передалось и слушателям.

Попурри мы закончили неаполитанской песней «O sole mio» («О мое солнце»), и спели ее прекрасно. Потом исполнили ее на бис и с согласия Зубина устроили небольшое представление: я вел мелодию и преувеличенно долго держал в конце «O s-o-o-o-le», а Пласидо и Хосе шутливо меня передразнили — значит, не я один здесь явно переиграл. Люди просто с ума посходили. Многие влезли на стулья (говорят, что даже и король с королевой).

Для нас троих этот концерт в Термах Каракаллы стал одним из главных событий в нашей творческой жизни. Не боясь показаться нескромным, надеюсь, что он стал незабываемым и для большинства присутствовавших. Те, кто смотрел концерт по телевидению, услышали Хосе впервые после его выздоровления. Это выступление показало, что он вернулся к жизни не только как человек, но и как великолепный артист. Мы и в самом деле были в наилучшей форме и пели взволнованно и радостно, что редко встречается, когда поют вместе. А так как мы давали концерт в пользу Хосе, то удовлетворились за вечер скромным гонораром: это было простое вознаграждение, без остаточных выплат или отчислений от продажи аудио- и видеокассет. Мы не представляли себе, что эта музыкальная программа станет такой популярной и что будут эти аудио- и видеозаписи. Все задумывалось просто как большой оперный праздник со многими исполнителями, как дань любви и уважения заболевшему и выздоровевшему коллеге. Обычно такие представления хорошо принимаются публикой, но имеют незначительный резонанс в мире.

Не одни мы считали поначалу, что у концерта в Термах Каракаллы небольшие коммерческие возможности. Очень скоро нам пришлось изменить свое мнение. Даже после этого успеха моя «родная» лондонская фирма грамзаписи «Декка» не хотела выпускать запись концерта. Мне и кое-кому еще пришлось настаивать на своем. На сегодня продано уже больше десяти миллионов экземпляров, и их все еще покупают. Это самая долгозвучная запись классической музыки и самый большой тираж среди музыкальных записей вообще. Мне рассказали, что только двенадцать музыкальных альбомов за всю историю продавались так быстро. Поэтому наши скромные гонорары явились для нас не самой выгодной сделкой.

После успеха «Концерта трех теноров» в Риме мы сразу же получили много предложений повторить его. Казалось, каждый город мира хотел устроить у себя такой концерт. Мы могли бы давать по шесть — восемь таких концертов в месяц и быть занятыми на несколько лет вперед. Например, японцы предложили нам невероятную сумму, чтобы повторить концерт в Императорских садах в Токио. Но мы всем отказали: это не тот вид музыкального представления, которое можно повторять часто. К тому же мы все очень заняты, выступая как солисты.

Три года спустя, в 1993 году, Тибор Рудаш убедил нас дать такой же концерт на следующем чемпионате на Кубок мира в Лос-Анджелесе. Верный себе, Тибор предложил нам великолепные условия — десятикратный гонорар по сравнению с римским плюс проценты с аудио- и видеозаписей. Хосе и Пласидо согласились. Я был против, так как боялся, что концерт не будет таким же успешным. Чувствовал, что будет почти невозможно испытать такие же подъем и вдохновение: ведь тогда, в Риме, они были вызваны волнением оттого, что мы впервые работали вместе и были счастливы, что Хосе поправился. Говорил, что если мы повторим концерт, то все будут думать, что изначально главными для нас были материальные соображения. А это не только несправедливо, но и наносит ущерб нашей репутации.

Думаю, именно Хосе больше других хотелось, чтобы второй концерт состоялся. Он основал Фонд исследования лейкемии, да и его собственные счета за лечение были огромны. Мне не хотелось выглядеть упрямым и несговорчивым, и я согласился. Концерт наметили на вечер 16 июля 1994 года в Лос-Анджелесе — как раз перед матчем на Кубок мира. Решили, что концерт будет называться «Анкор»!

Целый год концерт занимал наши мысли. Но на этот раз и настроение, и отношение к новому концерту были иными. Первый концерт был для нас праздником и удовольствием. Планируя же второй концерт, мы приводили теперь на наши встречи своих юристов. Выйдя на сцену в Термах Каракаллы, мы чувствовали себя легко и непринужденно. А об этом новом концерте говорили как о музыкальном событии века. Когда тебе предстоит участвовать в этом «музыкальном событии века», трудно сосредоточиться на чем-то еще.

Чтобы придать себе уверенности, мы решили сначала спеть втроем в благотворительном концерте в Монте-Карло. Аудитория должна быть сравнительно небольшая, и концерт не станут транслировать по телевидению. Это будет для нас как генеральная репетиция. Пробный концерт прошел прекрасно. Мы почувствовали облегчение перед предстоящим выступлением в Лос-Анджелесе. Что касается размаха и престижности, то эти два концерта вряд ли можно сравнивать.

Тибор необычайно увлекся этим концертом в Лос-Анджелесе (он вообще очень высокого мнения о своей роли во всем этом). Собираясь подготовить стадион «Доджер» за неделю, он задумал установить декорации в дальней части арены. Получалось, что самые дешевые места на стадионе должны быть заняты сценой. Все бейсбольное поле решили заставить стульями — это будут самые дорогие места.

Декорации готовили художники, которые участвовали в съемках фильма «Парк юрского периода». Теперь они создали тропические джунгли с двумя фонтанами высотой с четырехэтажный дом по обеим сторонам сцены. Подмостки должны были быть отделены от «джунглей» тридцатью белыми колоннами. Тибор заказал их в Венгрии. Заказал он также и сцену — она возвышалась над полем на три метра и была такой огромной, что вмещала деревья и растения, привезенные на нескольких грузовиках, Лос-Анджелесский филармонический оркестр, большой хор и нас, трех теноров.

Некоторые места находились слишком далеко от сиены, поэтому Тибор установил огромный телеэкран — почти такой же большой, как фонтаны, — чтобы сидящие в последних рядах могли видеть происходящее на сцене. Все это нужно было сделать за одну неделю, и Тибор нанял шестьсот строителей. Работа шла круглые сутки. Когда за четыре дня до концерта я приехал в Лос-Анджелес, вся сцена и задник были уже установлены. Плеск воды приятен для слуха, но не для тенора, который пытается под него петь. Тибор согласился отключать фонтаны во время исполнения.

Мы стали репетировать с Зубином уже на новой сцене. Утром, работая с коллегами под ярким калифорнийским солнцем, я смотрел сверху на пустой стадион и видел Тибора. Он одиноко стоял внизу в своих «бермудах» и выглядел совсем маленьким. Когда шестьсот строителей наносили последние штрихи на грандиозное сооружение, он был совершенно спокойным. Пока певцы и симфонический оркестр репетировали, он постоянно давал указания по сотовому телефону и оставался при этом невозмутимым. Я слышал, как он договаривался с администрацией аэропорта, чтобы во время концерта самолеты не летали над стадионом «Доджер». Тибор — поразительный человек!

Последние дни перед концертом помню смутно. Я тогда гостил у своего друга Джерри Перенчио в великолепном поместье Бель Эйр. (Мы знакомы с Джерри много лет, а недавно я пел на свадьбе его сына.) Из Италии уже приехали моя семья и несколько друзей, и, когда у нас не было репетиции, я присоединялся к ним — они собирались вокруг бассейна. В Лос-Анджелес я прилетел из Европы и еще не совсем адаптировался после полета: не мог спать, и меня это беспокоило. В основном же я чувствовал себя хорошо, и голос, казалось, звучал неплохо.

С каждым днем разговоров о том, каким историческим событием должен стать этот концерт, становилось все больше и больше. Во-первых, концерт будет транслироваться, и его услышат столько людей, сколько прежде не было ни в одной музыкальной аудитории. Тибор подсчитал — получалось один или два миллиарда человек. Так как он будет транслироваться на весь земной шар, то будет звучать в разное время суток в зависимости от места. Уму непостижимо! Концерт будут передавать в сто семь стран мира одновременно с исполнением или чуть позже — уже в записи. Тибор сказал, что в мире сто двадцать стран. Зная его, можно вообразить, как он переживал, что тринадцать стран остались неохваченными.

В последнюю минуту один из нас вдруг решил спеть другую арию. Это создавало дополнительные трудности в основном из-за того, что нужно было опять репетировать. К тому же были уже отпечатаны программы. Даже, несмотря на это изменение, Зубин смог отрепетировать новый номер. Все было готово к представлению…

Нам сказали, что на концерт собиралось прийти много знаменитостей. Тибор продал несколько первых рядов для VIP (избранной публики) по тысяче долларов за место. В стоимость этих билетов был включен и праздничный обед с нашими артистами и знаменитостями из Голливуда. (Тибор позаимствовал эту идею у Джейн Немет: однажды она включила стоимость обеда в билеты Филадельфийской оперы.) Позади эстрады, в некотором отдалении от стадиона, натянули огромный тент и накрыли элегантные столики на пятьсот человек. Тем, кто купил такие билеты на концерт, повезло. Все было прекрасно продумано: не нужно было садиться в машину и ехать куда-то в гостиницу или ресторан, так как гости могли пройти за сцену и сесть за столик, специально накрытый для них. Нам сообщили, что за три часа до концерта движение остановилось на целых две мили: все пытались попасть на парковку у стадиона «Доджер».

В доме Джерри, отдыхая, я услышал, как Николетта говорила по телефону: «Да, Лучано переживает из-за концерта, но он также переживает и из-за чемпионата». Она не ошиблась: я переживал, потому что в финале чемпионата сборная Италии встречалась со сборной Бразилии. У Бразилии всегда была сильная команда, а эта игра была очень важна для итальянцев. Не стану отрицать, что с приближением концерта я очень волновался.

Трудно передать состояние, когда осознаешь, что тебя будет слушать полмира. Современная техника и средства связи позволяют нам, исполнителям, быстро доходить до слушателей. Теперь, чтобы сделать карьеру, не нужно ждать долгие годы: сейчас можно добиться успеха за короткое время. Изумительная Чечилия Бартолли стала известной гораздо быстрее, чем я в свое время. Но есть и другая сторона медали — так же быстро можно и испортить свою карьеру: спутники, другая современная техника могут показать сразу всему миру и неудачное выступление.

Когда дома смотришь концерт по телевидению, просто видишь на сцене трех певцов. Ну и что в этом особенного? Но все равно трудно себе представить, что тебя видят миллионы людей и что малейшая твоя ошибка тоже видна. Миллионы людей, которым ты нравился, и еще миллионы, которым ты не очень нравился, миллионы тех, кто слышал о твоей славе, и те, кто никогда не слышал, как ты поешь, — все они слушают и выносят суждение, волнуются или разочаровываются. Образно говоря, видят, как тебя «поддевает рогами бык».

Конечно, я знал, что буду волноваться из-за этого, согласившись на второй концерт. Хорошо, что мы взяли ту же программу. Но было и еще кое-что новое — вместо одного попурри исполнялось два: одно — в конце первого отделения, второе — в заключение концерта. Я был рад, что новое попурри не было слишком сложным, как-то в Риме: мы должны были петь вместе, но не так много в ансамбле. Но было и преимущество: после первого концерта у нас уже появился опыт совместной работы. Кроме того, Хосе теперь лучше знал Пласидо и меня, и ему было спокойнее работать. Хорошо было и то, что весной мы «обкатали» наш концерт в Монте-Карло.

Во время подготовки к выступлению у каждого из нас было убежище: Тибор предоставил каждому большой трейлер — в сущности, отдельный домик. У него тоже был свой трейлер. Он поставил их кругом, и в центре получился «дворик», покрытый искусственным дерном. Трейлеры находились на порядочном расстоянии от эстрады, поэтому он каждого обеспечил картом, применяемым при игре в гольф.

Наступил день концерта. Пора было отправляться на стадион. Нас предупредили, что попасть на стадион «Доджер» будет затруднительно из-за уличных пробок. Поэтому мы прибыли туда за три часа до начала и ожидали в трейлерах, стараясь побороть волнение. Многие проходили мимо наших «гримуборных», и мы знали, что происходит на стадионе. Сообщили, что приехали Фрэнк Синатра с женой — почти на час раньше — и они уже заняли свои места. В ряду для VIP видели Джина Келли, Боба Хоупа и Грегори Пека. Среди зрителей находились бывший президент Джордж Буш с супругой, а также Генри Киссинджер. Заглядывавшие ко мне люди рассказали, что видели Арнольда Шварценеггера, Тома Круза и Вупи Голдберг.

Айзек Перлеман, комментировавший концерт для Пи-би-эс, забежал пожелать мне удачи. Перед концертом журналисты со всего мира хотели взять у меня интервью. Многие знакомые, с которыми свела меня жизнь в последние тридцать лет, стремились пожелать мне успеха. Вся эта суматоха происходила рядом, а я сидел и думал только об одном — чтобы концерт прошел удачно и чтобы я хорошо спел.

Пора было принимать душ, надевать фрак, белый жилет, галстук. Мое волнение достигло апогея, когда раздался телефонный звонок и мне сообщили, что мой старый приятель Паночия и его жена уже у входа на стадион обнаружили, что оставили билеты в гостинице которая находилась в Беверли-Хиллз, в противоположном от стадиона «Доджер» конце Лос-Анджелеса. Они уже не успевали съездить за билетами, некого даже было попросить привезти их из гостиницы. Как это было некстати!..

По временному телефону было сложно выяснить, кому надо звонить, чтобы их пропустили на стадион. К тому же мы не знали, где их места. Эти мои друзья специально прилетели из Модены на концерт, я все для них организовал, включая хорошие места. А что делает Паночия? Забывает билеты в гостинице! Николетта начала куда-то названивать. Наконец проблему решили. Я же был готов его убить…

Через несколько минут прибежала Николетта и сообщила, что все оркестранты встали в очередь в ларек за сувенирами, продажу которых организовал Тибор. Там были футболки, кофейные кружки, даже подушки для сидений — всё с названием «Анкор», нашими именами, датой и местом проведения концерта. Николетта очень удивилась, увидев музыкантов из филармонии, стоящих вместе со своими инструментами в очереди за сувенирами.

Концерт передавался по телевидению и должен был начаться минута в минуту. Стадион был полон, пора было начинать. Зубин поправил галстук, выглянул, увидел огромное скопление народа, повернулся к нам и сказал: «Здесь сегодня такая приятная атмосфера — как на концерте камерной музыки».

Я вышел на сцену, чтобы исполнить первую арию. Не могу передать своих ощущений: ведь знал, что благодаря телевидению мы поем для всего мира, но, когда увидел это людское море, мне показалось, что на стадионе «Доджер» собрались зрители со всего света. На следующий день газеты писали, что было пятьдесят шесть тысяч зрителей. Мне же показалось, что было гораздо больше.

Концерт заранее приобрел такой общественный резонанс, а мы испытывали такое напряжение, что я волновался за двух других певцов почти так же, как за себя. Но когда каждый из нас исполнил свою первую арию, я убедился, что все мы в отличной форме и выступление будет успешным. Однако хорошее пение еще не гарантия успеха на таком необычном концерте: несмотря на невероятное волнение, на сцену нужно всегда выходить в прекрасном расположении духа. Пока все не начнется, не знаешь, будешь ли ты в нужном настроении. Но концерт продолжался, и я понял, что такое настроение у нас действительно было. Исполняя попурри в конце первого отделения, я уже не волновался, а наслаждался музыкой.

Первое попурри было данью уважения по отношению к Голливуду. Среди других песен мы спели «Лунную реку» — в память о моем недавно умершем друге Генри Манчини, писавшем музыку для фильмов. Всего несколько месяцев назад я специально прилетал в Лос-Анджелес, чтобы принять участие в концерте, дававшемся в честь этого удивительного человека. В то время он был уже нездоров, и я рад, что Голливуд проявил глубокое уважение к нему тогда, когда Манчини был еще в состоянии это оценить.

В честь легендарного Джина Келли мы спели «Песнь под дождем» — из его знаменитого фильма, а для Фрэнка Синатры мы исполнили «Мой путь». В конце каждой песни мы показывали на «звезду», которой посвящали песню. Они вставали и кланялись. Чувства просто переполняли меня, когда, стоя на сцене среди изумительных декораций, я мог выразить свое уважение героям моей юности… Нам предстояло еще спеть второе отделение…

После концерта многие говорили мне, что видели, как я что-то жевал. Сказали, что было похоже на жевательную резинку. Вряд ли я стал бы ее жевать, зная, что меня показывают по телевидению. Они были не правы: я не жую ее даже дома. Жаль, что было заметно — я-то надеялся, что… Просто я решил, что маленький кусочек яблока поможет мне смягчить горло. До этого я пробовал разное: лимоны, апельсины, таблетки для горла, минеральную воду… А на этот раз решил, что лучше взять кусочек яблока. Теперь я думаю иначе: толку от него не было, а внешне выглядело плохо…

Второе отделение концерта тоже прошло хорошо. В этот вечер у всех нас был невероятный подъем — даже по сравнению с первым концертом. Сначала нас пугал грандиозный размах представления. Когда же вышли на сцену и запели, настроение улучшилось. Позже Хосе объяснял успех вечера репортеру из журнала «Тайм»: «Публика ценит в исполнении непосредственность. Мы все любим импровизировать». Думаю, в этом он прав. А пели мы и в самом деле превосходно.

Когда наконец перестали вызывать на бис, я сел в карт и поехал от эстрады к своему трейлеру. По пути рабочие сцены и оркестранты аплодировали и хлопали по плечу. Когда я оказался во «дворике» среди трейлеров, уже смеркалось, но я увидел, что Герберт подает мне знак. Рядом с ним стоял, сутулясь, пожилой джентльмен в мягкой клетчатой шляпе. Я остановился рядом с ними. Герберт попытался представить меня, но вокруг толпилось столько людей, которые похлопывали по плечу, поздравляли. Мне удалось уловить только «Хоуп». «Боб» я не расслышал, но даже в сумраке и под этой шляпой я узнал его удивительное лицо.

Я выпрыгнул из карта и, взяв за руки Боба Хоупа, сказал: «Спасибо, мистер Хоуп, за то удовольствие, которое вы нам доставили…» Иногда мне удается сделать то, что нужно.

Как обычно после концерта, многое вспоминаешь словно в тумане. Помню только ощущение счастья, что все наконец закончилось и прошло хорошо. Замечательно, что не было грубых ошибок. Несколько раз я ошибся в тексте, но с моим акцентом, думаю, это было не очень заметно.

За обедом я сидел за одним столом с друзьями из Италии. Я уже простил Паночии историю с билетами, и мы чудно провели время. Многие подходили к нашему столу с поздравлениями: иностранцы, старые друзья и люди, чьи лица были мне знакомы по кино или телевидению. Мне хотелось всех их расцеловать… Тем не менее я почувствовал облегчение, когда все закончилось.

На следующий день Хосе, Пласидо и я отправились вместе на чемпионат мира. Зрелище было захватывающее, но, конечно, я переживал, когда Италия проиграла из-за одного штрафного удара. Это было ужасно. Я пытался отнестись к этому философски и сказал Николетте: «Ну и хорошо, что Бразилия выиграла. У нас в Италии и так всего много, а они в Бразилии готовы на самоубийство из-за любой ерунды». Мне казалось, что я отнесся к поражению рассудительно, не позволяя себе очень огорчаться. Несколько месяцев спустя, в Нью-Йорке, я рассказал друзьям, как воспринял этот проигрыш. Николетта не выдержала: «Может, вы и не расстроились, но в течение восьми часов, пока мы не сели в самолет в Лос-Анджелесе, не вымолвили ни единого слова».

Может, я и был расстроен, но оправился от этого поражения быстрее, чем от «Концерта трех теноров». Почему-то я никак не мог прийти в себя: просыпался по утрам все с тем же беспокойством, и что бы ни делал, куда бы ни ехал, какую бы музыку ни исполнял, меня не оставляло какое-то тревожное чувство. Тогда из Лос-Анджелеса я отправился в свой ежегодный отпуск в Пезаро. Но даже много дней спустя, ничего не делая, просто сидя на террасе, глядя на море, лежа в гамаке или обедая с семьей, я продолжал испытывать тревогу — как это было на протяжении всего года перед Лос-Анджелесом. Только через две недели это чувство тревоги отпустило меня.

Концерт был успешным с любой точки зрения. Даже критики, которые относятся весьма скептически к таким крупномасштабным и дорогостоящим представлениям, снизошли до комплиментов. Газеты писали об огромных суммах, которые получил каждый из нас за один вечер. Да, это так. Но если все думают, что это слишком много за один вечер работы, мне хотелось бы привести слова Пикассо. Когда его критиковали за то, что он берет так много за рисунок, затратив на него всего три минуты, он отвечал: «Извините, не три минуты, а тридцать лет и три минуты».

Нас часто спрашивают: будет ли еще повторен «Концерт трех теноров». Я — за. Выступление в Лос-Анджелесе показало, что я напрасно беспокоился, когда думал, что у нас может выйти хуже, чем в Термах Каракаллы. Если два миллиарда зрителей наслаждаются, когда мы поем вместе, а мы трое наслаждаемся, когда выступаем вместе, то почему бы не попробовать сделать это еще раз?

К концу 1970-х годов как оперный певец я достиг такого успеха, о котором и не мечтал: пел во всех крупных оперных театрах мира, исполнил многие оперные партии. Правда, не все — еще оставалось немало других. Участвуя в телевизионных концертах, я стал известен не только любителям оперы. Мои записи хорошо продавались. И я уже мог сказать себе, что действительно чего-то добился. Но что с этим делать?

Этот вопрос мучил меня. Пока есть голос, можно продолжать петь в опере, делать записи, давать концерты. И делать все с большим желанием, потому что я люблю это. Хотя у меня не было намерения отказываться от этого, все же хотелось попытаться сделать что-то большее, что-нибудь такое, что могло бы помочь начинающим певцам.

Все чаще приходила мысль о проведении вокального конкурса. Я никогда не забывал, какое значение для меня имела победа на конкурсе в Реджо-нель-Эмилия в 1961 году: она совершенно изменила мою жизнь. До конкурса я был просто начинающий певец, мечтавший об оперной карьере, но такой же далекий от нее, как и многие другие.

Была еще одна причина, почему мне нравилась идея о проведении вокального конкурса, — я люблю работать с молодежью. Как бы я ни был занят, всегда нахожу время для начинающих певцов, стараюсь их выслушать, помочь, дать совет. Летом, когда я отдыхаю в Пезаро, в мой дом часто приезжают люди, с которыми у меня немало дел. И они бывают недовольны, когда я прерываю нашу встречу, чтобы послушать начинающих певцов, когда те приходят, держа в руках ноты. Я просто обязан это делать. Но в то же время я отдавал себе отчет в том, что помочь молодым можно более организованно и более действенно регулярно проводимым конкурсом вокалистов.

Однажды в январе 1980 года ко мне в Нью-Йорк приехали из оперного театра в Филадельфии — Академии музыки — и предложили спеть на их сцене. Я ответил, что с радостью опять выступлю у них, но у меня есть кое-что получше: почему бы вместо моего выступления не организовать вокальный конкурс, а потом я спою в спектакле с победителями? Можно пригласить молодых певцов со всего мира, они будут состязаться передо мной и другими членами жюри. Затем, когда мы назовем лауреатов, я поставлю с ними оперу. И все это — под эгидой оперного театра Филадельфии. Гости очень удивились: они ожидали услышать от меня не это. Но после обсуждения приняли мое предложение.

Мне всегда нравилась Филадельфия. Хотя она находится недалеко от Нью-Йорка, но это совсем другой, непохожий на него город (это как Модена отличается от Милана). У меня много знакомых в Филадельфийском оперном театре, и мы с ними в добрых отношениях. В здании городской оперы — Академии музыки — замечательная акустика, а это немаловажно для начинающих певцов: на прослушиваниях они изо всех сил стараются прозвучать как можно лучше. У них достаточно поводов для тревоги и без плохой акустики. В Филадельфии много любителей оперы. Кроме того, с городом хорошее сообщение.

Когда филадельфийцы согласились, я был счастлив. А потом стал думать: «Что же я затеял?..»

Для второго конкурса мы прослушали больше тысячи певцов — в два раза больше, чем для первого. В сентябре 1985 года мы опять привезли в Филадельфию участников в два раза больше, чем предполагали. Это означало, что мы должны были купить авиабилеты и обеспечить жильем сто пятьдесят певцов из восемнадцати стран (некоторые прибыли из самого Китая). С лауреатами этого конкурса я пел в операх «Бал-маскарад», «Богема», в «Реквиеме» Верди.

Финал третьего конкурса проходил осенью 1988 года, а четвертого — осенью 1992 года. В настоящее время идет подготовка к пятому конкурсу, финал которого состоится в 1996 году.

В буклете, выпущенном к четвертому конкурсу, было напечатано несколько страниц фотографий лауреатов предыдущих конкурсов, которые упрочили свое положение в мире оперы. Некоторые из них, например Сьюзен Дан и Каллен Эспериан, успешно начали свою карьеру и уже спели ведущие партии в «Ла Скала» и в «Метрополитэн-Опера». Упоминались пятьдесят пять «наших» певцов, но еще больше имен не попало в буклет — это были те певцы, которые приобрели известность уже после напечатания буклета. Но и пятьдесят пять — это хорошее число профессиональных певцов, которых открыл миру конкурс в Филадельфии. Мы все гордимся ими.

На филадельфийском конкурсе не всегда и не все проходило гладко. Когда мы собирались представить победителей третьего конкурса в постановке оперы «Любовный напиток», случилось непредвиденное почти катастрофа, которая могла лишить наших лауреатов возможности спеть в опере. И то, как мы нашли выход из того ужасного положения, лишь подтверждает нашу решимость дать победителям их шанс.

Репетиции оперы «Любовный напиток» проходили прекрасно: с вдохновением и энергией, которых можно ожидать от молодых певцов, получивших первый раз возможность выступить на профессиональной сцене. Генеральная репетиция в здании Академии музыки прошла хорошо. О филадельфийском конкурсе, об участии его лауреатов в спектаклях было уже широко известно. В том году мы ожидали зрителей и из других городов. Менеджеры, музыкальные агенты и другие оперные профессионалы приехали со всей страны, чтобы послушать молодых певцов (именно об этом мы и мечтали). Газеты печатали много предварительных материалов. Нам дали знать, что собираются приехать критики из Нью-Йорка. Даже несколько моих друзей из других городов сообщили, что приедут в Филадельфию. Уверен, они поговаривали: «Давайте съездим, послушаем этих певцов, которых открыл Лучано».

Во всей этой суматохе в день первого спектакля я переживал больше за других певцов, чем за себя. Неморино — одна из моих любимых ролей. Я знаю ее очень хорошо (как и любую другую), потому и не беспокоился о собственном выступлении. К тому же я чувствовал, что «в голосе», а это отрадно, когда переживаешь за других.

В день премьеры в половине четвертого позвонили Джейн Немет и Маргарет Эверитт. Они были так расстроены, что я едва понимал, о чем шла речь. Когда же разобрался, то был просто огорошен: оказалось, что Академию музыки закрыли и наш спектакль вынуждены отменить! Я не верил своим ушам.

Выяснилось следующее. В Академии музыки днем был концерт Филадельфийского филармонического оркестра. Во время антракта, когда публика вышла в фойе, обнаружилось, что зал в аварийном состоянии: им нельзя было больше пользоваться без ремонта. Я узнал, что в последние дни в здании устанавливали эскалатор. Когда рабочие появились здесь в первый раз, то они обнаружили в одной из балок перекрытия трещину. В тот самый день, когда выступал оркестр, они опять поднялись к потолку и увидели, что трещина расширилась — всего чуть-чуть, но вполне достаточно, чтобы могли быть серьезные последствия.

Они сразу же решили, что оставаться в зале, пока не укрепят балку, слишком опасно. Когда оркестр уже был на сцене, а публика вернулась в зал после антракта, объявили, что все зрители должны покинуть помещение. Мне рассказывали, что все выходили спокойно. Но можете себе представить, какой это вызвало резонанс: новость мгновенно разнеслась по Филадельфии. Как только Джейн и Маргарет узнали о случившемся, они немедленно бросились в администрацию Академии музыки. Им заявили, что давать оперу в тот вечер нельзя ни в коем случае. Мои милые друзья были в шоке.

Прежде чем сообщить о несчастье мне, женщины стали перебирать варианты, где еще можно поставить оперу в тот вечер. Но Маргарет считала, что это невозможно. Когда они рассказали мне обо всем по телефону, я спросил: «А почему невозможно?» Они стали говорить о костюмах и декорациях, о том, как трудно сообщить всем, кто купил билеты (их было более двух тысяч), о переносе спектакля в новое помещение. К тому же никак нельзя было дать знать об этом певцам, шестидесяти хористам, музыкантам оркестра.

Я лихорадочно начал искать выход. Мне нравятся большие оперные спектакли с красивыми декорациями и костюмами: считаю, что это имеет большое значение для общего художественного впечатления, но я не забываю, что все-таки главное в опере — музыка и пение. Именно последнее было особенно важно для нас, чтобы продемонстрировать новые таланты. Ведь никто из музыкальных критиков и оперных профессионалов больше не приедет сюда специально, лишь! чтобы послушать «Любовный напиток». Целью их поездки было другое — услышать новые голоса.

Было уже поздно отменять их приезд или переносить спектакль на другое число. Тем более что некоторые уже приехали и даже звонили мне, желая успеха. Если же им придется уехать, сомневаюсь, чтобы они собрались в Филадельфию в другой раз. Для меня же петь в другой день тоже непросто — из-за моего напряженного графика.

Это была катастрофа. Нами было задумано на каждом спектакле менять состав исполнителей, чтобы больше лауреатов имели возможность выступить. Для некоторых из них этот вечерний спектакль был их единственным шансом. Нельзя было примириться с мыслью, что молодые певцы, возлагавшие столько надежд на этот спектакль, не получат такой возможности: наши старания тогда превратились бы в прах.

И тут я принял решение. Позвонил по телефону: «Прошу всех собрать в моем номере через пятнадцать минут».

Когда у меня в комнате собрались все заинтересованные лица — Джейн, Маргарет с помощниками, дирижер, декораторы, костюмеры, режиссер-постановщик, — я сказал, что мы должны найти другое помещение для спектакля, даже если придется исполнять его без декораций и костюмов. Если нет выхода, мы дадим оперу в концертном исполнении. Они сообщили, что подходящего театрального помещения нет (они уже звонили), да и нет такого большого зала, чтобы усадить более двух тысяч человек.

…Несколько недель назад, когда я приехал в Филадельфию и Джейн привела меня в мой номер, я восхитился видом на Парк-вей с прекрасным Музеем изобразительного искусства. Выглянув из окна, я спросил Джейн, что это за большая церковь внизу справа. Она ответила, что это собор святых Петра и Павла, главный католический храм в Филадельфии, кафедра архиепископа Бевилагва. Помню также, что она рассказала, как совсем недавно в этом соборе Риккардо Мути исполнял «Реквием» Верди…

— Мы будем петь «Любовный напиток» в церкви, — объявил я всем собравшимся.

Проработав двадцать пять лет в театре, участвуя в грандиозных постановках, где на сцене и за кулисами занято множество людей, я, конечно, знал, что нас могут ожидать всякие мелкие неурядицы, как бы хорошо все ни было подготовлено. Реже возникают большие сложности — так случилось на этот раз. Но берешь себя в руки и начинаешь усиленно размышлять в поисках выхода. Одним это удается отлично, другим нет. Я встречал очень компетентных интеллигентных людей, которые в подобных обстоятельствах просто терялись. В тот день в своем гостиничном номере я мог наблюдать людей этих двух типов.

Мой друг Сандра МакКормик сделала мне как-то комплимент, сказав, что у меня не ум, а рентген, который высвечивает самую суть проблемы. Не знаю, так ли это на самом деле, но если у меня есть такие способности, то я воспользовался ими в тот день в Филадельфии. Среди множества вопросов и проблем я увидел одну, основную: у наших лауреатов должна быть возможность спеть, и именно в этот вечер. Когда я выделил для себя главное, все остальное стало значительно проще.

Мы начали звонить, пытаясь получить разрешение церкви. Но все, что нам удалось, это поговорить со священником, занимавшим скромное место в церковной иерархии Филадельфии. Он сообщил, что архиепископа и «всех» нет в городе, что, к сожалению, он не обладает полномочиями исполнить такую необычную просьбу. Мы умоляли его изменить решение. В конце концов он попросил подождать минуту. Казалось, прошло минут десять. Но вот трубка сказала: «Да». Не знаю, обращался ли он за разрешением на земле или к более высокой власти, но его согласия оказалось достаточно. Было около четырех часов дня — значит, в нашем распоряжении еще четыре часа.

Мой номер превратился в штаб. По двум телефонным линиям, поступившим в наше распоряжение, мы оповестили всех занятых в спектакле, что через четыре часа мы будем давать «Любовный напиток» Доницетти в соборе святых Петра и Павла. Всех, кому мы звонили, просили обзвонить остальных, и новость быстро дошла до всех.

Джейн и Маргарет рассказали, что уже тогда, когда они отправлялись ко мне в гостиницу, телефоны в их офисе звонили беспрестанно. То, что слушателям в Академии музыки было предложено покинуть зал во время концерта симфонического оркестра, явилось новостью для города, которую передали по местному радио и телевидению. Для этого сообщения даже прерывали очередные программы. Мы включили телевизор в номере и сами убедились в этом. Мы были уверены, что почти все в Филадельфии знали о том, что случилось в здании Академии музыки. Те, у кого были билеты на наш вечерний спектакль, звонили, чтобы узнать, как им быть.

До моего решения никто не знал, что отвечать. Теперь же мы могли сказать, куда им нужно ехать. Мы позвонили также на радио и телевидение, и нашу информацию передали сразу же. Меня заверили, что все участники спектакля в курсе: оркестр, работники сцены, осветители должны были посмотреть, что можно сделать в церкви. Билетерам было сказано немедленно быть в соборе.

Устанавливать дополнительное освещение в соборе было слишком затруднительно, и мы решили воспользоваться тем светом, который есть в церкви. Мы хотели поставить для хора эстраду, чтобы было лучше видно, но технические специалисты решили, что это слишком большая работа и за оставшееся время им не успеть. Мы решили — насколько это было возможно — выступать в костюмах и гриме, поэтому были наняты грузовики для перевозки из здания театра в собор всего необходимого. Расстояние было небольшим — всего полторы мили, но это в самом центре, где всегда напряженное движение, да к тому же еще шел дождь.

Можно было сойти с ума от телефона, который звонил не переставая. Кажется, нам звонили все, кроме президента Соединенных Штатов, спрашивая, что происходит. У нас не хватало телефонов, чтобы сделать все нужные звонки. Наш сотрудник по связям с прессой Кэрол Саргаула оперативно сняла для себя номер в отеле «Четыре времени года». Это позволило ей связываться с прессой, освободив тем самым наши телефоны.

Конечно, еще не все было сделано. Одну из служащих Джейн — Мириам Левин — отправили в церковь, чтобы она проследила за всем на месте. Найдя помещение рядом с центральной частью собора, она распорядилась сложить там костюмы и оборудование для гримерных. Стали уже прибывать музыканты с инструментами и пюпитрами, певцы, хористы, рабочие сцены. Наконец стали собираться зрители, которых Мириам не впускала: люди вынуждены были ждать под дождем у церкви. Конечно, самая трудная работа была у Мириам. Каждые десять минут она звонила нам из кухни в доме приходского священника позади собора и докладывала, что церковь превращается в сумасшедший дом. Никто из тех, кто появлялся в церкви, не имел представления, что делать или куда идти. Мириам и ее помощники тут же решали все вопросы. Она сообщила, что одна из проблем — не пропустить прессу, которой стало известно о наших планах. Много журналистов толпилось у церкви. Это был как раз тот случай, когда они начнут писать о возникшем затруднении, все преувеличат и превратят все чуть ли не в катастрофу.

Через какое-то время все — они внизу и мы наверху — стали представлять себе, что нужно делать и как обстоят дела, которые вроде бы шли сами собой. Затаив дыхание, я смотрел сверху на церковь, видел, как в нее вбегали или выбегали люди — совсем как в моем номере, где тоже туда-сюда бегали люди. Казалось, что все постепенно налаживается, поэтому я сел, чтобы успокоиться и поразмыслить. Джейн потом рассказывала, как я тихонько сидел, а вокруг все носились, как сумасшедшие. Не помню точно, о чем я тогда думал, но когда уверился, что певцы смогут петь, что представление состоится, то расслабился и даже почувствовал, как мне нравится все происходящее.

Мне было по душе, как люди бросались исполнять то, что было нужно: они не ждали, пока им укажут на то или другое, а сами решали, что делать. Люблю, когда каждый думает и трудится ради общей цели. Еще утром они не представляли, что такое может случиться. Для всех нас это было какое-то захватывающее приключение. Думаю, что любому из тех, кто бегал внизу, врывался в мою комнату или вел через город грузовик с костюмами, все это нравилось так же, как и мне.

Но вдруг взорвалась еще одна «бомба». Мириам позвонила из церкви и сообщила, что более высокое начальство филадельфийской католической церкви пересмотрело прежнее решение и теперь запретило нам представление. Все было настолько серьезно, что даже заперли церковные двери. Туда уже нельзя было войти, но — что еще хуже — нельзя было и выйти. Мириам звонила из пасторской кухни, чтобы сказать, что сама в ловушке. Ситуация была совсем скверной.

Похоже, кто-то из духовенства вспомнил, что несколько лет назад папа издал распоряжение, запрещающее во всем мире исполнение светской музыки в католических храмах. Понятно, что «Реквием» Верди, исполненный Мути в этой церкви, был музыкой церковной. Веселая же опера Доницетти — это история о деньгах и юной любви, это настоящая светская музыка.

Да, это действительно была проблема! Кто-то спросил меня, знаком ли я с папой. Я встречал его преосвященство, даже пел для него, но мне и в голову не приходило, что этого достаточно, чтобы обратиться к нему с такой просьбой.

Мы лихорадочно обсуждали ситуацию. Сегодня один раз мы уже оправились от потрясения. Не было уверенности, что мы сможем справиться и во второй раз. Никто не имел представления о том, что же делать. Церковные иерархи понимали, как все это важно, — и для молодых певцов, и для города. Если они сказали сначала «нет», потом «да», потом опять «нет», это действительно значит «нет».

Надо было сделать последнюю попытку. Мы звонили и умоляли церковные власти сделать для нас исключение, рассказали обо всех наших усилиях за последние несколько часов, когда надо было всех оповестить, дать объявления по телевидению, доставить людей и оборудование к собору. Я даже подумал, а не сказать ли, что любители итальянской оперы всю эту музыку — Верди, Россини, Беллини, Пуччини и Доницетти — считают церковной. Но я не зашел так далеко.

Очевидно, Бог тоже любит эту музыку, потому что церковная администрация передумала: все было улажено, представление разрешили. Оказалось, что один из членов жюри на конкурсе вокалистов был известным в филадельфийской церковной среде католиком. Он-то и воспользовался своим влиянием, чтобы разрешить нашу проблему. Не знаю, как это ему удалось, но я просто счастлив, что так вышло. Позвонила Мириам, чтобы сказать, что двери открыли, и все уладилось.

Думаю, именно в этот момент Джейн и заметила, как я сидел тихонько.

Не было еще и шести часов, а у собора уже тол пился народ. Шел дождь, а люди казались счастливыми. Они стояли в очереди и мокли, ожидая, когда начнут впускать. Мы решили сообщить зрителям три вещи: независимо от мест, указанных в билетах, места выбирают те, кто пришел первым; если не согласны — могут получить назад деньги; если они вошли, то Ими уже никто не занимается. Оказалось, что почти все предпочли войти. Хоть с этим не было затруднений: люди были на удивление чуткими и дружелюбными.

Пора было и мне одеваться и гримироваться. Но опять возникла сложность: программы были напечатаны, но мы о них забыли, и они остались в Академии музыки. Войти же туда не позволят никому — это опасно.

Вы можете сказать, что программы не столь важны для спектакля, и будете правы. Но в данном случае они были очень важны для победителей конкурса, которые надеялись быть представленными агенту или даже получить возможность ангажемента. Но даже для этой цели программа — не главное: кто захочет, сможет и так получить необходимую информацию. Но, имея дело с неизвестным, хотя и талантливым певцом, агенты обычно бывают осторожны. Поэтому нужно облегчить им задачу. Когда четко напечатаны имена исполнителей и названия городов, откуда они приехали, — это порой означает, что менеджер позвонит тебе.

Молодой помощник режиссера вызвался поехать в здание Академии и привезти программы, даже если ему придется стрелять. Не знаю, воспользовался ли он оружием, но съездил он не напрасно. В тот день было столько героев, что невозможно их всех упомнить.

Волнение нарастало. В телевизионных новостях уже показывали толпу у собора. Я мог наблюдать ее на телеэкране или видеть из окна номера. Толпа была больше, чем мы ожидали. Здесь были не только зрители. Казалось, внизу на площади собралась почти вся Филадельфия, чтобы посмотреть на происходящее.

Но даже с учетом того внимания, которое проявили к нашей проблеме средства массовой информации, мы должны были быть уверены, что все зрители, купившие билеты заранее, в курсе происходящего. Поэтому мы повесили у парадного входа и артистического подъезда Академии музыки объявления о переносе спектакля в собор святых Петра и Павла. Было ясно, что начать ровно в восемь нам вряд ли удастся, потому что даже опоздавшие в Академию музыки должны иметь время доехать до церкви.

Мне хотелось поскорее оказаться в церкви и пожелать певцам удачи. Хотя мой гостиничный номер весь день полон людей (Джейн называла его «штабом»), главные «боевые действия» разворачивались внизу, и я хотел в них участвовать. В костюме и гриме я был уже готов к выходу, но Джейн заявила, что она еще не одета. Я не понимал почему — обычно она такая организованная, энергичная. Это было на нее непохоже. К тому же она знала, что я всегда прихожу на спектакль вовремя и терпеть не могу ждать. Она вышла из ванной комнаты еще не причесанная, на что я сказал, что через пять минут иду в лифт. Только потом я узнал, что Мириам позвонила из пасторской кухни и попросила Джейн задержать меня: в соборе еще был хаос, и Мириам боялась, что я расстроюсь и могу отказаться петь. Они чуть не сошли с ума от беспокойства. Но, во-первых, устроить спектакль в церкви — это была моя идея. Я знал, что в последние 4–5 часов мы перевозили все необходимое для постановки из одного здания в другое. Они что, думали, это все будет легко? Неужели они могли предположить, что я стану «фокусничать» в такое время?

А что творилось на улице! Церковь окружили многотысячные толпы людей. Зрителей еще не пускали, и они стояли и ждали под дождем. С той минуты, когда мы с Джейн спустились в вестибюль гостиницы и потом шли ко входу в церковь (каких-нибудь сто метров), нас окружали репортеры, телекамеры, юпитеры… Было очень похоже на то, что-либо выиграли Кубок мира по футболу, либо случилось какое-то большое несчастье: каждый протягивал к нам свой микрофон, задавал вопросы, на которые я пытался ответить, заверяя всех, что спектакль пройдет хорошо.

Я торопился войти в церковь: для моего горла нет ничего хуже холодной сырой погоды, поэтому мне не хотелось стоять под дождем и много говорить. Может, спектакль и провалится, но хотя бы не по моей вине. Внутри церкви было, конечно, еще много неразберихи, но я видел, что все постепенно налаживается. Певцы стояли впереди, почти все были в костюмах. Позади них на поставленных рядами стульях разместился хор. Сбоку стояли пюпитры и стулья оркестра. Все были готовы. Убедившись, что все в сборе, мы открыли двери для зрителей. Ворвалась толпа, и мне подумалось, что никогда больше я не увижу столько счастливых, взволнованных лиц. А ведь эти люди только что терпеливо стояли под дождем!

Дирижировал мой хороший друг Эмерсон Бакли из Майами. (Он был дирижером на многих моих концертах в различных местах.) Через несколько лет Эмерсон умер. Он уже и тогда плохо себя чувствовал и дирижировал, сидя в инвалидной коляске. Примечательно, что, даже чувствуя себя плохо, Эмерсон дирижировал оперой на Таймс-сквер под Новый год. У него всегда были грубоватые, резкие манеры, и когда он ехал в «своей инвалидной коляске по центральному проходу, то приговаривал: „Скажите только, куда мне ехать, и давайте начинать“».

Во время всей этой кутерьмы кто-то в гостиничном номере заметил, что все это очень напоминает один из старых фильмов с Джуди Гарланд и Микки Руни: когда они не смогли получить зала и устроили шоу в дедушкином амбаре. Хотя я и вырос в Италии, но помню те старые фильмы, — и все мы посмеялись над этим сравнением. Что касается Эмерсона, то для него здесь не было ничего похожего на фильм с Джуди Гарланд или на какой-то другой. Он был профессионалом, и, где бы ему ни пришлось выступать, он хорошо знал свое дело. Замечательный человек!

Церковь заполнялась зрителями, певцы, хор и оркестр были на месте. Я перестал думать о постороннем и сосредоточился только на спектакле, который мне предстояло петь. Я уже не помню подробностей, помню только, что все прошло замечательно. Каждый пел на пределе своих возможностей (не исключая и меня). В соборе музыка звучала просто фантастично, а публика была такой благодарной. Невозможно передать то особенное ощущение, которое испытали мы после такого спектакля. Уверен, что никто из молодых певцов, даже после выступления в «Метрополитэн» или в «Ла Скала», не забудет впечатлений от того нашего представления. Я пел и в «Метрополитэн», и в «Ла Скала», но того трепета не забуду.

Мы дали в церкви еще один спектакль, и он тоже прошел с успехом. Невозможно испытать то вдохновение, которое было, как и на первом представлении. Архиепископ (теперь кардинал) Бевилагва вернулся в Филадельфию и пришел нас послушать. Он был очень любезен и сказал нам много приятных слов, а также то, что был рад помочь нам показать зрителям наш спектакль. Он также заметил, что сожалеет о возникших сложностях со спектаклями, но во всей этой драматической ситуации он увидел и положительный момент: благодаря всему происшедшему мы познакомились.

Конечно, я выразил ему глубокую признательность и сказал, что опера, исполненная в таком прекрасном соборе, останется незабываемым впечатлением и для меня, и для всех участников постановки. Я даже пошутил, что после первого спектакля мне тоже захотелось отдохнуть вместе с ним.

Однако на этом наши терзания не закончились.

Нам предстояло спеть еще два спектакля «Любовного напитка», а Академия музыки оставалась закрытой на ремонт. Джейн узнала, что свободен театр на Брод-стрит, позади Академии, который в день нашей премьеры был занят. Это было намного лучше, чем выступать в церкви: теперь мы могли сделать настоящий спектакль — с декорациями, освещением, на оборудованной сцене.

Но новые решения создавали и новые проблемы: зал театра мог вместить лишь около двух третей зрителей, купивших билеты в Академию музыки. Арифметика была простая — вместо двух спектаклей надо дать три, тем более что в этом случае больше наших молодых певцов получали возможность выступить.

Мне нравится разрешать проблемы, находить неожиданные решения. Думаю, что у меня это получается. Я люблю давать советы друзьям, когда они приходят ко мне со своими затруднениями. В кризисной ситуации, подобной той, с которой мы столкнулись в Филадельфии, когда в нашем распоряжении было очень мало времени, самое главное — оставаться спокойным и мыслить логически, и прежде всего — сосредоточиться на самом важном. Такие ситуации полезны для всех нас, они заставляют острее чувствовать жизнь: голова работает яснее, кровь в жилах бежит быстрее. Если в жизни все идет слишком гладко, становится неинтересно.

Но, конечно, в жизни тенора, поющего в опере, нет гарантий, что все всегда будет гладко.

Непросто прошла моя поездка в Пекин в 1986 году.

В честь двадцатипятилетия моей карьеры оперного певца меня пригласили спеть в родном городе Модена. Незадолго до этого юбилея в июне 1986 года я должен был петь «Богему» в Филадельфии с победителями второго конкурса вокалистов. Спектакль ставил Джан Карло Менотти. Постановка удалась, и мы решили перенести ее в Италию на юбилейные торжества. Певцы, режиссура были те же. Так как мы не могли себе позволить транспортные расходы, чтобы оплатить поездку в Италию оркестра и хора, то воспользовались хором и оркестром оперного театра Модены. (Даже чтобы отправить в Европу только наших администраторов, потребовались дополнительные расходы щедрых филадельфийцев.)

Каждый из молодых лауреатов филадельфийского конкурса был замечательным певцом, и я радовался возможности представить их итальянской публике. По-моему, их выступление в Италии перед моими соотечественниками идеально подходило для празднования моего двадцатипятилетнего юбилея на оперной сцене. Мне также хотелось показать соотечественникам, сколько талантливых исполнителей итальянской музыки есть в Америке и других странах.

Пока мы ставили наш спектакль в Модене, у меня возникла еще одна интересная мысль. Так как отмечали двадцать пять лет со дня моего первого выступления в опере, то почему бы не свозить нашу «Богему» и в Реджо-нель-Эмилия, город недалеко от Модены, где состоялся мой оперный дебют? Я загорелся идеей выступить с начинающими певцами на той самой сцене, где двадцать пять лет назад впервые пел в качестве солиста.

Узнав об этих моих планах, победители конкурса заволновались. Многие из них никогда прежде не выступали на профессиональной сцене, а теперь им предстояло лететь в Италию, чтобы петь в одной из самых любимых итальянских опер.

Пока мы обсуждали планы нашей поездки в Европу в июне 1986 года, нас ждал еще один сюрприз. Еще до этой предполагаемой поездки поступило приглашение от министра культуры Китая привезти в Пекин одну из наших филадельфийских постановок. В течение года мы помнили о том, что, возможно, нам предстоит поездка в Китай, но говорили об этом мало, чтобы не расстраиваться — на случай, если поездка не состоится.

Наконец все детали были отработаны. К февралю стало ясно, что после спектаклей в Модене мы отправимся в Геную, где будем петь «Богему» в оперном театре. Затем, в конце июня все мы должны будем лететь в Китай. Нам был обещан аэробус, чтобы можно было взять с собой постановку целиком — оркестр, хор, декорации, костюмы и двенадцать певцов. В самолете еще оставались места для моей семьи и друзей. Вы не можете себе представить, как все это захватило нас!

Но сначала надо было выступить в Италии. Поездка предстояла долгая и трудная, а для многих и весьма волнующая. Мы все встретились в Модене на репетициях, и вскоре выяснилось, что многие ни о чем другом не могли думать, кроме как о поездке в Китай.

Спектакль в Реджо-нель-Эмилия вызвал у меня в памяти глубокие переживания. Все мы пели чудесно, но, конечно, зрители не могли не заметить, как я был взволнован и растроган: ведь я выступал в том же театре, где начиналась моя оперная карьера. Столь же волнующими были и спектакли в Модене. Родной город много сделал для меня. Спектакли вызвали большой ажиотаж, мой юбилей — тоже, что очень тронуло меня.

Билеты были распроданы очень быстро. Те, кто не смог попасть на «Богему», огорчились. Но из-за нашего плотного графика и предстоящей поездки в Китай не было возможности дать дополнительные спектакли. И тогда придумали замечательную вещь: в центре Модены сняли кинотеатры и стали туда транслировать по телевидению оперные спектакли. Кроме того, на прекрасной площади Модены у собора установили огромные громкоговорители, чтобы те, кто не смог достать билетов, имели возможность слушать спектакль бесплатно.

Это было здорово придумано! Все кинотеатры были полны, площадь тоже была заполнена народом. Мне рассказывали, что во время спектакля на площади было тихо, как в оперном театре. Кое-кто говорит, что опера в Италии умирает, но тот вечер в 1986 году стал торжеством итальянской оперы.

Даже во время прекрасного и волнующего праздника в Модене мы не забывали о предстоящей поездке в Китай. И чем больше мы думали о ней, тем больше волновались. Кажется, со времени прихода к власти в Китае коммунистов ни одна опера там не была поставлена полностью. Я знал, что Роберта Петере дала там несколько концертов, но, кажется, оперы полностью в исполнении западных трупп не ставились. Нам во многом предстояло быть первыми.

После выступления в Модене у нас было несколько свободных недель. Затем мы снова репетировали и дали в Генуе пять спектаклей. Во время пребывания в Италии я частенько обедал в любимом ресторане «Зеффорино», который держат пять братьев Зеффорино и их отец. Все они мои добрые друзья, и у них вкусно готовят. За обедом, обсуждая поездку в Китай, я сказал, что там как будто трудности с некоторыми продуктами, и боялся, что в Китае (а нам предстояло пробыть там около двух недель) придется питаться блюдами только китайской кухни. Мне нравятся китайские блюда, но нельзя же их есть три раза в день.

В сущности, я ничего не знал о Китае и о том, что нам предстоит. Получить какую-нибудь информацию было непросто. Я начал опасаться, что там могут возникнуть такие же проблемы с питанием, какие были у нас с Катей Риччарелли, когда несколько лет назад мы исполняли в Москве «Реквием» Верди. В то время в России были сложности с продуктами, и пища даже в нашей первоклассной гостинице была очень плохой. Мы чуть ли не голодали. Один приятель приехал из Италии и привез соус для спагетти. Я приготовил у себя в номере вкусный обед и пригласил коллег, тоже страдавших от русской еды, но не рассчитал и пригласил слишком много народа. Одним из последних явился флейтист Андреа Гриминелли, игравший на моих концертах. Как только он показался в дверях, я вынужден был поступить невежливо и велел ему уйти, так как еды не хватало. Он молод и здоров, поэтому мог продержаться и на русской пище. Кроме того, я смогу угостить его своим обедом в Нью-Йорке или Модене.

В Китае же я не столько боялся голода, сколько боялся растолстеть. Может быть, в Китае не будет продуктов, необходимых для моей диеты: свежих овощей и фруктов, которые помогали мне сбрасывать вес? Я слышал, что в китайской кухне есть много блюд, от которых можно набрать лишние килограммы. А уж толстеть-то мне хотелось меньше всего.

Чем больше мы об этом думали, тем больше понимали, какая это серьезная проблема — питание. С моим секретарем Джованной Кавальере мы сидели в ресторане в Генуе и «держали совет» с братьями Зеффорино. У них возникла идея: если у нас будет целый аэробус, почему бы не прихватить с собой в Китай продукты.

Это был выход, и мы стали строить планы. По-моему, при этом мы несколько увлеклись. Первыми в нашем списке появились фрукты и овощи, и список стал увеличиваться. Чтобы решить проблему с питанием, мы уговорили двух братьев Зеффорино поехать с нами в Китай и помочь готовить пищу в номере гостиницы в Пекине. Мы даже не знали, сможем ли достать минеральной воды, поэтому решили прихватить и ее.

Я изумился, узнав, что братья Зеффорино взяли с собой 1500 бутылок!

Решили также взять с собой основные итальянские продукты, которых наверняка не достанешь в Китае, например сыр «пармезан» и процютто. Мы словно сошли с ума, так как наш список все увеличивался. Но ведь в аэробусе столько места! Думаю, у нас хватило бы продуктов прокормить в течение недели какой-нибудь итальянский город.

Узнав, что нам разрешат готовить еду в номерах, мы начали обсуждать, какое оборудование взять с собой. Зеффорино лучше меня знали, какие им нужны сковороды и кастрюли… Свой список мы закончили электроплитками, плитой и даже холодильником. Я уже начал подозревать, что друзья тайно вознамерились открыть в Пекине филиал своего ресторана. Но ведь не хотелось приехать и потом обнаружить, что забыли что-то нужное для приготовления итальянского обеда.

Время отъезда в Китай приближалось. До последней минуты что-то готовили, меняли — и не только относящееся к пище. Каждый день я звонил из Италии в офис Герберта Бреслина и просил Ганса Буна прислать из моей квартиры в Нью-Йорке те или иные нужные мне вещи. Я пригласил в Китай все мое семейство, и не удивился, что все (кроме матери, которая очень нервничает на моих спектаклях, даже в Модене) захотели поехать. Мама сказала, что, если она полетит в Китай и увидит меня на пекинских подмостках, ей обеспечен инфаркт. Но мой отец летел, он исполнял роль Парпиньоля за сценой. Что касается жены, сестры и трех дочерей, то они были просто захвачены предстоящей поездкой.

Занятый всеми этими делами, я тем не менее придумал еще кое-что: организовал для всей нашей труппы полет в Рим, чтобы получить благословение папы на дальнюю поездку. Я очень суеверен и считаю, что надо обезопасить себя от неудачи. А что может быть лучшей гарантией, чем благословение его святейшества? Ватикан откликнулся с радостью, и мы отправились в Рим. Из аэропорта всех женщин отвезли в женский монастырь неподалеку от Ватикана. Может быть, для того, чтобы они забыли ненадолго о Китае и о выступлении в опере и очистились душой?

В Ватикане меня пригласили в красивую приемную, потом все собрались в огромном зале, и наконец нас привели в меньшую комнату, где находился сам папа. Он начал читать на латыни благословение, но… как будто не то. Помощник взял из его рук молитвенник и открыл нужную страницу. После молитвы я подарил папе мои кассеты, которые удалось найти дома. Папа пожелал нам благополучной и плодотворной поездки, и мы вернулись в Геную.

Когда Ганс Бун прилетел из Нью-Йорка за день до нашего отлета в Китай, оказалось, что в Париже потерялся чемодан с моими вещами, которые он захватил из моей квартиры. Мы были вынуждены несколько раз звонить друзьям в компанию «Алиталия», чтобы найти чемодан. Его быстро отыскали, и он прибыл в Италию как раз вовремя. Наконец все — певцы, оркестр, хор, несколько журналистов, моя семья и друзья — поднялись на борт самолета. С нами отправился также кинопродюсер Де Витт Саж. Герберт Бреслин договорился с ним, что он будет снимать документальный фильм о поездке. С ним были два кинорежиссера с помощниками и оборудование для съемок.

На «Боинг-747» посадили триста человек, загрузили декорации, костюмы, акустическую аппаратуру для двух моих сольных концертов и багаж. Поразительно, что после этого самолет все-таки смог подняться в воздух. Когда заработали двигатели и лайнер стал набирать скорость, все смотрели в иллюминаторы и гадали, сможем ли мы оторваться от земли. Мы оторвались — но, наверное, на последнем метре взлетной дорожки генуэзского аэропорта. Итак, мы летели в Китай.

Обычно я хорошо сплю в полете. Помню, однажды мы приземлились в Дели в два часа ночи. Нам не разрешили выйти, но открыли двери, и горячий влажный воздух Индии ворвался в самолет, пока менялся экипаж и грузили продукты. Мне показалось, будто я нанес визит в Индию, и я опять уснул.

На следующий день около полудня мы приземлились в Пекине. Аэропорт в Пекине был похож на любой другой. В иллюминаторы мы видели, что нас встречало много народу: фотокорреспонденты, женщины с детьми, женщины с цветами… Когда я сходил по трапу, мне аплодировали. Я видел плакаты по-английски: «Добро пожаловать, Паваротти». Меня окружили. Одна китаянка с микрофоном подошла поближе и заговорила на отличном итальянском языке. Подумалось, как радостно выйти из самолета (особенно проведя в воздухе столько часов) и ступить на твердую землю в любой части нашей планеты… Я сказал это по-итальянски и прибавил: надеюсь, что поездка будет успешной и китайцам понравятся наши спектакли. Позже те, кто видел меня по телевидению, говорили, что у меня был такой вид, словно я совсем не спал. Но спал-то я действительно хорошо. Просто тогда я был переполнен чувствами и ошеломлен.

Меня тотчас проводили в один из залов аэропорта на пресс-конференцию. Много раз мне приходилось участвовать в пресс-конференциях, и без всякого труда. На этот раз все было совсем иначе: все вокруг говорили по-китайски, все вывески написаны по-китайски. Нельзя даже понять, где мужской туалет. В горячем июльском воздухе чувствовались запахи незнакомых цветов и деревьев. Часто, когда приезжаешь в незнакомую страну, тебе все равно что-нибудь да покажется знакомым. В эти первые минуты в Китае все выглядело совершенно непривычным, словно мы были в другом мире.

Нас представили переводчику господину Чьен Ву и очень хорошенькой девушке из министерства культуры, госпоже Хуа. В гостиницу нас повезли в огромном черном «мерседесе». Я был очарован всем, что видел из автомобиля, но что меня с первого взгляда больше всего поразило в Пекине, так это количество велосипедов: я никогда не видел столько велосипедов — ни в Голландии, ни в Скандинавии. Казалось, в Китае абсолютно все ездят на велосипедах: маленькие дети, девушки, старики… Машин было совсем немного.

Нас поселили в сорока пяти минутах езды от центра Пекина в большом белом отеле на территории обширного парка — это бывшие императорские охотничьи угодья. Отель назывался «Душистые холмы». Он был построен по проекту архитектора И.М. Пея. Здесь были все современные удобства, включая кондиционеры и плавательный бассейн, что особенно приятно в такую жару. В первые дни молодые певцы, не занятые на репетициях или экскурсиях, собирались у бассейна. Кажется, в это время в отеле, кроме нас, никого не было. Служащие были очень предупредительны, и мы здесь быстро освоились.

Когда все устроились в номерах и прибыл наш багаж, стало ясно, что мы привезли слишком много продуктов и вещей: в моем номере не было места, чтобы устроить кухню. Поэтому пришлось попросить мою секретаршу Джованну Кавальере и Франческу Барбиери (которая работает у моей жены) переехать из соседнего с моим номера. Он и стал нашей кухней. А для Джованны и Франчески мы нашли другие комнаты.

Все хлопоты, связанные с нашим путешествием, взяла на себя итальянская фирма «Чао Мундо». В вестибюле они устроили маленький офис и помогали нам при любых затруднениях, а также меняли деньги (нам давали не китайские деньги, а особые деньги для туристов-иностранцев). Для нас все было непривычно, и если у кого-либо возникали сложности, то мы обращались сюда.

В первый же вечер состоялся большой официальный прием. Мы уже начали чувствовать себя как дома: китайцы были любезны, внимательны и доброжелательны. Адуа говорила, что все вокруг так веселы и дружелюбны, улыбаются, смеются, пытаются говорить по-английски, что ей показалось, что китайцы по характеру похожи на итальянцев.

Наш первый день был свободным, но выяснилось, что у Де Витта Сажа и его съемочной группы насчет меня были свои планы почти на каждый день: они устроили мастер-классы, в которых я обучал пению китайских студентов-вокалистов, организовали посещение музыкальных школ, экскурсии по городу. Известно, как я люблю спорт, поэтому в программу включили посещение стадионов, спортивных залов и других мест, которые здесь обычно не показывают туристам. И все это было придумано ради интересных сцен в фильме. Для меня же это была замечательная возможность увидеть в Китае как можно больше. Я уже был очарован этой страной и с радостью изучал ее. Пока снимали мои эпизоды для фильма, другие члены нашей группы могли ездить с гидом на экскурсии, организованные итальянской туркомпанией. Все, как и я, интересно проводили время.

На следующий день начались репетиции. Часто поездка в центр занимала больше сорока пяти минут. Когда перед нами оказывалась повозка, запряженная волами, мы в нашем мощном «мерседесе» двигались со скоростью этой повозки. Однажды только на поездку в зал для репетиций и обратно у нас ушло больше четырех часов: мы попали в несколько уличных пробок из-за таких повозок.

Но меня это не очень огорчало: машина была комфортабельной, в ней можно было отдохнуть, и всегда из окна видно что-нибудь интересное. Долгие поездки в центр давали мне возможность повидать Китай и наблюдать за людьми, занятыми повседневными делами.

Меня просто поразило множество крошечных садиков перед домами: каждый старался вырастить на своем кусочке земли какие-то овощи. Мне вспомнилось собственное детство в Италии. В те годы все были очень бедны, пищи не хватало. Если удавалось вырастить немного помидоров или огурцов, это уже была большая помощь семье. Сходство было еще и в том, что, когда я рос, в нашей части Италии лошадей было больше, чем машин. После войны по деревне около Модены, где мы тогда жили, за два-три часа проезжала одна машина. Это было похоже на Пекин 1986 года. Большинство грузов здесь перевозилось на телегах, запряженных лошадьми. А велосипедов было в сотни раз больше, чем машин.

Каждый день по дороге в город мне становилось не по себе, когда я видел лотки с пирамидами прекрасных дынь. Привезя с собой (из-за своих страхов) ящики дынь из Генуи, мы не попробуем здесь свежих фруктов. В маленьком холодильнике не хватало места, а в такую жару дыни начинают портиться раньше, чем успеваешь их съесть.

Джованна разведала окрестности и нашла в деревне неподалеку небольшой рынок, куда ходила пешком. Каждое утро она возвращалась со свежими овощами, сливами и маленькими арбузами, чему я очень радовался. Вместо пластиковых пакетов снедь клали в свернутые из бумаги кулечки — совсем так, как когда-то в Италии. Это опять вызывало у меня воспоминания о доме, о прошлом.

Работа над постановкой «Богемы» продвигалась очень быстро. Джан Карло Менотти не смог поехать с нами в Китай, так как был занят собственной постановкой в Филадельфии, поэтому поехал его помощник Роман Терлецкий, чтобы воссоздать сценический вариант Менотти. Мы привезли с собой хор из Генуи, но для полных спектаклей Роман использовал хористов китайского театра, где ставились западные оперы. «Богема» была им знакома. Тем не менее и здесь возникали затруднения. Когда Роман просил одного или двух хористов двигаться по сцене (чтобы создать естественную уличную картину), то начинали передвигаться все. Китайские хористы не привыкли, чтобы режиссер давал им индивидуальные задания.

Сложности были и с представителем китайского министерства культуры, присутствовавшим на репетициях. Все это были мелочи, но они свидетельствовали о различиях между двумя нашими мирами. В одной уличной сценке из второго действия мальчик должен вступать в спор со стариком. Китайский представитель заявил, что это надо убрать: в Китае не принято, чтобы дети проявляли неуважение к пожилым людям. В другую уличную сценку из парижской жизни Менотти ввел нескольких проституток. Они тоже были запрещены: в современном Китае нет таких женщин, и не нужно напоминать об этом запретном занятии.

В театре было страшно жарко — не было кондиционера. Кому-то пришла счастливая мысль принести маленькие ручные вентиляторы, работавшие на батарейках. Считаю, что это замечательное изобретение просто спасло мне жизнь, поскольку я не переношу жары. В театре и репетиционных залах не было не только воздушных кондиционеров, здесь не было и самого воздуха. В таких условиях всем было тяжело. Но и в ужасную жару настроение у всех было хорошее и репетиции проходили успешно.

Какие-то мелкие недоразумения возникали все время. Иногда были забавные. Каллен Эспериан, одна из двух наших Мими, никогда прежде не бывала на Дальнем Востоке и пришла в ужас, не увидев привычной сантехники в женском туалете, — там было просто отверстие в полу. Я объяснил ей, что на Востоке так принято. Но все равно она и другие молодые женщины в труппе очень беспокоились: что же будет, когда они наденут костюмы девятнадцатого века — пышные платья с нижними юбками?

Когда они справились и с этим, Каллен опять вернулась из туалета расстроенной. Я спросил ее, в чем дело. Оказывается, в женской комнате полно голых китаянок. Здание, в котором шли репетиции, не было театром, скорее всего, это была школа. Мы узнали, что женщины из соседних домов приходили туда мыться под душем и как раз было их время. Сначала многое казалось странным, но всему находилось логичное объяснение.

Кое-кто из моей семьи жаловался на разные неудобства и спрашивал, как отношусь к ним я. Конечно, неудобства были. Они всегда бывают, когда приезжаешь в страну другой культуры. Я понимал, как важно ничего не говорить, даже когда уверен, что китайцы тебя не слышат. Если бы я отметил что-то отрицательное, другие бы тоже начали жаловаться. Ведь по большому счету все это пустяки, особенно в сравнении с главным, ради чего мы сюда приехали.

Как и большинству людей, мне всегда в своем деле нравится поступать по-своему. Работая в Америке или Европе, где другие возможности, можно выдвигать свои требования. Но если то, что мне хотелось бы, невозможно, я не настаиваю. Я человек не настырный и либо постараюсь сам что-то изменить, либо замолчу. Если члены нашей труппы думали, что я буду настаивать на своем, то им пришлось бы долго ждать.

Иногда, если мы попадали в пробку, поездка занимала больше сорока пяти минут. Пробки возникали обычно из-за велосипедов и телег. Но однажды вечером наша машина застряла на улице во время страшного ливня. Я сидел на заднем сиденье «мерседеса», плывшего посредине потока, широкого, как китайская река, и уже не надеялся на то, что мы сможем выбраться. Я размышлял о том, что закончить двадцатипятилетнюю карьеру оперного певца вот так было бы забавно. Наконец помощь пришла, и нас спасли. Мы перебрались в другую машину, вернулись в гостиницу и переоделись во все сухое. Удивительно, но я не простудился. Может быть, меня спасла жара?

В дни, когда не было репетиций, я «наносил визиты» по плану документального фильма. Когда я давал мастер-классы для молодых китайских студентов-вокалистов, то удивился, как много людей изучает здесь западное оперное мастерство. У некоторых были очень хорошие голоса, все серьезно относились к занятиям и внимательно прислушивались к моим замечаниям. Студенты были жизнерадостны, добродушны и благодарны мне даже за критические замечания.

Однажды меня повезли в китайскую оперу. Это совершенно фантастическое зрелище: актеры разодеты в сложные костюмы и сильно загримированы. Их пение для нашего слуха звучит напряженно и искусственно. Для них же эта музыка так же прекрасна и выразительна, как Пуччини для итальянца. Традиция китайской оперы была интересна для меня, ведь я сам провел всю свою жизнь в опере. А что касается этой музыкальной формы, то я знаю, что некоторые люди в Европе и Америке нашу оперу тоже считают странной и искусственной. Китайцы специально для меня поставили несколько сцен в костюмах и гриме. Когда выступление окончилось, я поднялся на сцену, чтобы поздравить певцов, и, повинуясь какому-то порыву, спросил, можно ли мне тоже попробовать.

Я и не представлял себе, во что ввязался! Ведь знал же, что это будет сложно, но не думал, что потребуется четыре часа, чтобы наложить грим и надеть на меня один из костюмов. Но раз начав, не мог остановиться. Честно говоря, я заинтересовался всем этим и не хотел отступать.

Когда я был готов, то выглядел как страж, охраняющий от злых духов вход в храм. Мы вышли на подмостки и сыграли сцену. Китайские артисты пели свои арии для меня. Потом я пел им в ответ. У меня хороший слух и, думаю, неплохая мимика. В ответ на их пение я импровизировал в их манере — мне казалось, что это звучало, как китайская опера. Когда же я смотрел фильм, то не смог разобрать, какой из певцов я: мое лицо было в черно-белом гриме, а головной убор делал меня похожим на принцессу Турандот.

Фильм, снятый в Китае Де Виттом Сажем, шел потом в кинотеатрах под названием «Далекая гармония». Он получился очень красивым и был сделан с большим мастерством и воображением. Конечно, фильм передал дух необычных приключений, пережитых всеми нами в Китае. Для одной сцены меня попросили поехать на площадь Тяньаньмэнь, чтобы снять эпизод в этом замечательном месте. Конечно, куда бы мы ни приезжали, вокруг черного «мерседеса» собирались толпы. Но люди всегда были вежливы и дружелюбны. Всякий раз, когда меня вдруг окружали китайцы, мне доставляло удовольствие общение с ними.

Для эпизода на площади Де Витт попросил меня что-нибудь придумать. Я ответил, что это просто — буду ездить на велосипеде. Де Витт удивился, но я объяснил, что обожаю ездить на велосипеде и всегда делаю это дома в Пезаро. Несмотря на свой вес, я совсем неплохой велосипедист.

Один из операторов остановил проезжавшего мимо студента и показал жестом, что ему нужен велосипед. На мой вопрос, как ему удалось уговорить студента дать велосипед, оператор ответил: «Я дал ему пять долларов. За пять долларов он отдал бы мне даже свою бабушку».

Когда я сел на велосипед и стал ездить по площади Тяньаньмэнь, то испытал удивительное чувство: кататься на велосипеде в самом Китае! Потом поехал дальше. Увидев, что Де Витт с компанией не успевают за мной, я помчался быстрее. Им был нужен всего один кадр, но я уже вошел в раж. Все стали гоняться за мной, пытаясь стащить с велосипеда. Мы уже опаздывали в другое место съемок и весь график работы был нарушен, но я получал такое удовольствие, что мне было море по колено.

Позже мне сказали, что, когда я на велосипеде умчался вперед, моего переводчика господина Ву чуть не хватил удар. Нам объяснили, что он отвечал за мою безопасность перед министерством культуры и когда увидел, что я умчался в город на велосипеде один, ему стало плохо. Но ничего страшного не случилось, и мой «побег одиночки» в Китае окончился благополучно.

Каждый день, даже когда были репетиции, у меня всегда оставалось время для чего-то нового и увлекательного. Моя семья тоже прекрасно проводила время в экскурсиях по городу. Дочерям захотелось съездить на братскую могилу, где похоронена тысяча солдат (они где-то читали о ней). Сначала им ответили, что это слишком далеко от Пекина. Но потом нам позвонили и сказали, что выделили два самолета для тех, кто хочет посетить это примечательное место, — типичный случай проявления внимания со стороны наших хозяев.

Пока одни так чудесно проводили время в Пекине, посещая разные места, знакомясь с людьми и осматривая достопримечательности, у других возникали проблемы. По непонятной причине на таможне задержали наше акустическое оборудование, и техники никак не могли его вызволить. Во время репетиции, когда Де Витт и его команда начали снимать, вошли какие-то китайцы и сказали, что съемки репетиций запрещены. Создатели фильма были поставлены в тупик. Они объяснили, что специально приехали из Америки, чтобы снять этот документальный фильм и как важны такие кадры. Китайцы сказали «нет». Запрещено, и все! Наш продюсер спросил, можно ли решить эту проблему с кем-нибудь еще. Тогда киногруппу пригласили в специальную комнату в театре к человеку, сидевшему, как император, на небольшом возвышении и беспрестанно курившему. Именно он все решал. Казалось, он не хотел менять своего решения, но в то же время вроде бы изменил его: просто операторы продолжали снимать фильм, а он ничего не говорил.

Еще одна критическая ситуация возникла, когда дирижер Эмерсон Бакли сказал, что генуэзцы забыли взять гитару и аккордеон, которые требовались для второго действия «Богемы». «Может быть, в Китае найдутся аккордеон и гитара?» — спросил я Эмерсона. Со временем их, конечно, нашли, но мелочь, которую дома можно решить за пять минут, здесь вырастала в целую проблему.

По вечерам я чаще всего обедал в номере. Так как каждый день был заполнен встречами, общением со множеством людей, плюс еще репетиции, то к вечеру я мечтал только об отдыхе в кругу семьи и друзей. Иногда по вечерам, когда еще оставались силы, я спускался в большой буфет, который в это время открывали для нас в гостинице. Оказалось, что китайская пища, которую там предлагали, не нравится многим, особенно итальянцам, которым часто нравится только собственная итальянская кухня.

Однажды я вошел в буфет и увидел, что за столиком сидит молодой баритон из Рима. В одной руке у него был крекер, в другой — бокал с апельсиновой водой. У него был такой несчастный вид, что я пригласил его к себе на спагетти. Мне стало ясно, что многие соскучились по привычной еде. И вот каждый вечер я стал приглашать к себе по очереди кого-нибудь на обед. Особое внимание при этом обращал на исполнителей главных партий — им больше других нужны были силы. Надо мной сначала подтрунивали, что я привез из Италии продукты и поваров, но позже многие этому радовались.

Мне нравилось обедать внизу в буфете вместе со всеми, кроме того, не хотелось, чтобы хозяева думали, что я отказываюсь от их пищи. Как-то вечером я послал наших поваров на кухню, чтобы они показали китайским поварам, как надо готовить макароны. В другой раз мы устроили состязание с режиссером Романом Терлецким и кое-кем из певцов — кто больше выпьет пива. Потом мы начали петь, и получилось соревнование с несколькими хористами из Генуи. В Генуе сильно влияние коммунистической партии, и некоторые генуэзцы из труппы были коммунистами. Они пели партизанские песни, чтобы выразить свою солидарность со служащими отеля.

Настроение в буфете обычно было веселым. Однажды, заканчивая обед с моей сестрой Лелой и несколькими друзьями, мы почувствовали себя такими счастливыми, что запели итальянские песни. Официанты прекратили работу, послушать нас вышли из кухни повара. Когда мы кончили петь, они зааплодировали. Затем произошло что-то невероятное.

Один из поваров запел китайскую песню. Все смолкли. Мы пели свои песни все вместе, а он пел один. Подумалось, может быть, остальные подхватят? Нет — он пел совсем один. Мы ждали, что песня вот-вот закончится, но она все продолжалась и продолжалась. Кое-кто из моих друзей уже стал разговаривать — я их остановил. Нас все больше завораживал этот замечательный концерт. Юноша дошел до какого-то места, забыл слова и расхохотался. Остальные — тоже. Пение продолжилось. Это было захватывающее представление, зал был совершенно зачарован незнакомой музыкой. Восхищенный, я от души поздравил певца.

Днем, находясь среди китайцев, я с удивлением узнавал, что многим, даже детям, известны названия опер, которые я записал. И юные, и пожилые протягивали мне кассеты с моими записями и просили дать автограф. В Китае оказалось на удивление много моих записей. Я спросил представителя «Лондон Рекордз», находившегося в нашей группе, что, должно быть, они продают в Китае много моих кассет? Он ответил: «Не продаем. Ноль». (Те записи, что я видел, все были с «черного рынка».)

Мне жаль фирму «Лондон Рекордз». Заодно и себя: ведь я не получал своих процентов от кассет, продаваемых на «черном рынке». Но меня поразило другое: молодые китайцы прилагали немало усилий в поисках моих записей. Чтобы получить автограф, многие приносили также мою первую книгу, написанную совместно с Биллом Райтом. Она была, разумеется, на китайском языке и напечатана на скверной бумаге. Читалась она, естественно, по-китайски — сверху вниз. Но это была моя книга: «Паваротти. История моей жизни». Я подписал много экземпляров.

Приближалась премьера «Богемы». Волнение все больше овладевало нами. Волновались и работавшие с нами китайцы. Толпа у театра, когда я подъезжал на машине, день ото дня, казалось, становилась все больше. Когда я ехал по улице, все больше людей махали мне рукой. Переводчик г-н Ву держал нас в курсе событий и рассказал, что много билетов на наши спектакли роздано бесплатно тем, кого партия хотела поощрить. Но остались места и для продажи. Люди часами стояли в очереди за билетами, на улице торговали моей книгой и кассетами с моими записями.

Наконец наступило 28 июля 1986 года — день премьеры «Богемы». Было так жарко, что я удивлялся, как еще держится грим на наших лицах. Но все прошло очень хорошо. Я испытывал необыкновенные ощущения, исполняя в Пекине перед китайскими зрителями свою любимую роль, которую столько раз пел за прошедшие двадцать пять лет. Мне сказали, что многие рабочие были награждены билетами в театр за ударный труд. Они приехали на велосипедах сразу после работы, не успев переодеться. Как это было не похоже на обычную чинную атмосферу западного оперного театра!

Так как я никогда прежде не пел в Китае и не говорил с теми, кто там бывал, то не представлял, как будет реагировать зал на мое пение. Мне было известно, что в Китае есть любители западной оперы, в частности, итальянской. Но я считал, что ко мне потому проявляют интерес, что видели меня в концертах по телевидению. Людям было просто любопытно, а это совсем не значит, что им нравится западная опера. Со своей стороны, я ведь тоже хотел удовлетворить свое любопытство и увидеть китайскую оперу. Но я бы слукавил, если бы стал бешено аплодировать после ее окончания. Мне говорили, что публика в Китае спокойная и сдержанная, и предупредили, чтобы я не расстраивался, если прием в Пекине будет не таким теплым, как на Западе.

Итак, я был готов к тому, что нашу «Богему» примут не слишком горячо. Поэтому совершенно неожиданной оказалась первая реакция зала: когда я блестяще пропел верхнюю ноту в арии Рудольфа в первом действии, зрители разразились аплодисментами. Ария еще не была допета, но они и не стали ждать ее окончания: зал аплодировал так, словно опера окончена. Но вступил оркестр, аплодисменты смолкли, и я закончил арию.

Во время исполнения оперы публика всякий раз взрывалась, как только я брал верхнюю ноту. Всегда приятно, когда зрители начинают хлопать даже в середине арии. Но особенно приятно это было здесь: ведь мы не знали, понравится ли пекинцам наша постановка.

У нас не принято аплодировать во время исполнения музыкальной пьесы. Но китайцы не знают о наших обычаях. Они реагировали самым естественным образом: услышали что-то, что им понравилось, значит, сразу нужно выразить одобрение. Как только они понимали, что мы продолжаем петь, то сразу прекращали хлопать. В результате действие не прекращалось. Для артиста нет ничего хуже, чем «вежливые» аплодисменты (конечно, шиканье хуже, но и «вежливые» аплодисменты не намного лучше). Не следует ли из этого, что хороши «невежливые» аплодисменты?

Теперь о наших двух Мими: первой была Изо д'Амика, второй — Каллен Эспериан. Обе пели чудесно. Мне понравился голос Каллен с самого первого раза, когда я услышал ее на конкурсе в Филадельфии, и помню, сказал Герберту: «Вы должны ее послушать. Голос — как у Тебальди». Герберт тогда молча согласился. В Пекине же, послушав ее в партии Мими, Герберт подписал с ней контракт. Моя бывшая секретарша и ученица Мадлен Рене была Мюзеттой, она тоже хорошо спела и сыграла свою роль. В этой поездке Мадлен познакомилась с итальянским журналистом, который прилетел с нами для освещения нашей поездки. Позже они поженились.

Когда спектакль подошел к концу, зрители просто посходили с ума. Мы же все вздохнули с огромным облегчением. Ведь было потрачено столько сил и средств, чтобы приехать сюда; мы были так взволнованы необычностью происходящего, что, если бы ответом была простая вежливость, мы бы испытали огромное разочарование.

Хорошо поставленная опера способна тронуть сердца. Но и зрители должны быть эмоциональны и чутки. Мы не имели представления об эмоциональности китайской публики. Оказалось, что она такая же отзывчивая, как в Милане, Париже или Нью-Йорке. Аплодисменты и крики одобрения на премьере сделали счастливыми труппу из трехсот итальянцев и американцев.

Через несколько дней состоялся мой сольный концерт. Зрители принимали меня так же тепло. Каждую верхнюю ноту они встречали овацией. Когда я пел на бис «О мое солнце», то поразился, как принимают эту неаполитанскую песню. Можно было подумать, что прозвучал китайский гимн. Потом я говорил, что они аплодировали этой неаполитанской песне, как неаполитанцы. А может быть, и горячей.

Всю жизнь я был отчаянным болельщиком, почти фанатом. Мне нравятся все виды спорта, но самым любимым остается футбол (американцы называют его «соккером»). Помню, в детстве я играл в него каждую свободную минуту. Если был не в школе и не за семейным обедом, то гонял на улице мяч с соседскими ребятами. Играл я и в школьный команде, и в местной футбольной лиге. А если не играл в футбол, то занимался другим видом спорта. Я всегда был в движении, никогда не стоял на месте. Моя чудная бабушка Джулия, бывало, говорила: «Тише, Лучано. Напугаешь лошадей».

В футбол я играл неплохо, но не настолько хорошо, чтобы стать профессионалом. Он у меня в крови — как музыка. Я внимательно слежу за игрой профессиональных команд. Могу не знать, кто пел на прошлой неделе в «Ковент-Гарден» или в «Ла Скала», но скажу наверняка, кто победил — «Флоренция» или «Мадрид». Где бы ни находился, я звоню друзьям, чтобы узнать счет матча. Футбол повлиял и на мою карьеру оперного певца. Именно из-за футбола состоялся первый «Концерт трех теноров», когда мы пели вместе с Пласидо и Хосе.

Мне нравится и теннис: я постоянно играл, пока меня не подвела коленка. Когда не мог быстро бегать, то какое-то время играл в парный теннис, но, в конце концов, пришлось бросить и его. Говорят, я был атакующим игроком. Мы часто играли с Ренатой Нэш и ее мужем. Когда я был ее партнером, то, бывало, стоял на одном месте и вопил: «Бери мяч, бери мяч!» Теперь колено мне прооперировали. Надеюсь, что скоро смогу играть в теннис и сам брать мячи.

Еще я увлекался автомобильными гонками, особенно в молодости. Забыть это невозможно! Когда в 1987 году я пел в Буэнос-Айресе в «Богеме», то был безумно рад знакомству с великим автогонщиком Хуаном Мануэлем Фангио. Встретив героя моей юности, я так разволновался, что лишился дара речи. Мальчишкой я был поклонником двух итальянских гонщиков: Фаусто Коппи и Джино Бартали. Благодаря им в 40—50-х годах в Италии автогонки стали популярными. Как любой спортивный болельщик, я восхищаюсь всеми, кто добился больших спортивных успехов. Неважно, в каком виде спорта.

Футбол — моя первая любовь на всю жизнь, но в последние двадцать лет у меня появилась новая страсть, которая может соперничать с футболом. Это лошади. Я всегда любил животных. В моем детстве у нас в доме не было животных: мы были слишком бедны. Позже, хотя я и стал хорошо зарабатывать, но так много ездил, что не мог держать даже собаки. Я и сейчас очень много путешествую. Для собаки это плохо: собаки умнее лошадей и сильнее привязываются к хозяину. Лошадь вам радуется, но не скучает так, как собака.

В Модене у меня десять лошадей. Раньше верхом ездил я, сейчас ездят дочери. Может быть, если я немного похудею, то снова стану заниматься верховой ездой.

Когда я был еще мальчиком, у моего дяди, который жил в деревне, был пони и рессорная двуколка. Помню, как я отпрашивался дома навестить дядю: мне так нравился пони! Дядя покупал и продавал лошадей на ярмарках в соседних городах. Мне было страшно интересно ездить вместе с ним и наблюдать, как он осматривает лошадей и заключает сделки с торговцами. Это дело меня завораживало, но главное — я был просто счастлив находиться рядом с лошадьми.

В начале моей карьеры надо было на те деньги, которые я зарабатывал, содержать семью. Мне было не до лошадей. Да и видел я их нечасто: не было времени. Все изменилось в декабре 1979 года, когда я выступал с концертом в Дублине. Кто-то предложил показать мне замечательных лошадей. Когда я увидел этих прекрасных животных, во мне вспыхнула старая страсть: я влюбился в них во всех. Перед отъездом из Ирландии я купил двух лошадей и привез их домой в Модену.

Четырехлетний Херби был отличный скакун. Я купил его для младшей дочери Джулианы (она была без ума от лошадей, как и я). Адуа же расстроилась: ведь Херби был очень резвый жеребец. И хотя с Джулианой он был всегда смирным, Адуа не смогла преодолеть своего страха.

Другой конь, купленный мной в Ирландии, по имени Шагран, был крупным и сильным животным. Он предназначался для охоты. Шагран был из тех немногих коней, которые не захотели ходить у меня под седлом. В то же время это был благородный и послушный конь. К жизни в городе он привык без труда, не боялся светофоров и шумных перекрестков, если я решался выехать на улицу.

Мы всегда держали лошадей в конюшне рядом с домом. Но Адуа как-то пожаловалась, что из-за них в доме появились мухи, привлеченные запахами. Поэтому пришлось построить конюшню подальше. Сейчас там находятся шестнадцать моих лошадей. В просторной конюшне есть место и для чужих лошадей. Адуа сама следит за тем, как идут здесь дела, и мы оба стараемся не думать об огромных расходах на содержание животных.

Вернувшись из Ирландии, я понял, что не могу жить без лошадей, и стал ездить верхом при каждом удобном случае. В Лондоне со мной произошел неприятный инцидент в Гайд-парке. Сандра МакКормик из Нью-Йорка была в Лондоне с мужем и детьми. Когда дети узнали, что я собираюсь на прогулку верхом, то стали умолять меня взять их покататься, уверяя, что хорошо ездят. Я обещал им это, но при условии, что поедет и их мать. Сандра хотя и боялась лошадей, но призналась, что умеет ездить верхом. Тогда я сказал: или она едет тоже, или дети остаются дома. Детям так хотелось покататься, что Сандра согласилась поехать.

Сложность заключалась в том, чтобы достать для меня большую лошадь. Мы стали звонить из нашей конюшни и нашли в другой конюшне огромного коня. Он был красив, подходящих размеров и сразу мне подчинился. Проблемы начались, как только мы выехали. Чтобы добраться до парка, нужно было миновать оживленный перекресток с машинами и автобусами, которые ездили во всех направлениях. Конь вышел на проезжую часть, но перекресток был незнаком ему — он заволновался и встал. Слава Богу, машины тоже остановились. А я сидел верхом на коне посредине лондонской улицы и не мог заставить это огромное животное сдвинуться с места.

Машины загудели. Это еще больше испугало коня. Он взвился на дыбы, слегка попятился, но я усидел. Дело плохо. Автомобили были нам не страшны: в Англии скорее убьют человека, чем лошадь. Наконец конь успокоился, и мы оказались в парке. Детям Сандры прогулка понравилась, кажется, и сама она получила удовольствие. Но сцена, когда испуганная лошадь гарцевала подо мной среди машин, отнюдь не способствовала тому, чтобы Сандра избавилась от страха перед лошадьми.

К счастью, за долгие годы у меня завязалась прочная дружба со многими людьми в тех городах, где я часто пел. Мои друзья поняли, как я неравнодушен к лошадям, и часто «сводили» меня с «лошадниками». Выяснилось, что некоторые из друзей тоже увлеклись лошадьми.

В основном моя жизнь похожа на жизнь любого другого человека. У меня тоже есть свои проблемы — и личные, и профессиональные. Это только кажется, что если я добился успеха в сложной профессии, то у меня нет трудностей. Разумеется, это не так. Вы преодолели свои финансовые затруднения, но скоро оказывается, что деньги — это не главное (конечно, когда у вас их нет совсем — это проблема). Так вот, у вас нет финансовых трудностей, вы достигли определенного уровня стабильности и вдруг убеждаетесь, что у вас еще столько проблем!

Одна из главных целей исполнителя-вокалиста — делать людей счастливыми. Мне часто приходят письма, авторы которых рассказывают, как они были несчастны, подавлены, некоторые даже помышляли о самоубийстве. Но вдруг, услышав по телевидению мое пение, они почувствовали себя лучше. Может быть, всего на несколько минут, но у них изменилось отношение к жизни. Когда я слышу такое, можете себе представить, что я чувствую? Быть в состоянии хоть немного помочь незнакомому человеку в беде или отчаянии, это просто здорово.

Наверное, многие хотели бы от меня услышать именно это — люди не хотят знать, что у меня тоже бывают неприятности. Но разве такое возможно? Ведь моя жизнь так не похожа на их жизнь!

Если вы, читатель, один из тех, кто хочет знать только о счастливой и благополучной стороне моей жизни, то специально для вас я выделил воспоминания о своих бедах в особую главу: переживания, несчастья, прочие неприятности — все то, что было не так, как мне хотелось бы. Я поместил их вместе в один «Sacco di guaios» («мешок неприятностей»). И если вам по душе слушать только о хорошем, о том, что удавалось, можете пропустить эту печальную главу и перейти к следующей.

В моей жизни случались страшные события. Главные — это серьезное заболевание младшей дочери Джулианы и смерть одного из старых друзей — Эмилио Кохи. Были также и профессиональные трудности, такие, как неудачное выступление в «Дон Карлосе» в «Ла Скала», скандал с фонограммой на концерте в Модене (о котором я рассказал в предыдущей главе). Это те самые случаи, которые обсуждались прессой. Мне же хочется рассказать о них самому. Не для того, чтобы оправдаться, а чтобы исправить преувеличения, допущенные в газетах.

Есть еще одна причина, почему я хочу рассказать об этих неприятностях. Очень часто книги, подобные моей, превращаются в перечень побед, когда один успех следует за другим: «А затем меня горячо принимали в Барселоне…» Такое изложение событий не только скучно — это лишь часть жизненной правды. Ни у одного человека карьера не складывается гладко. Как и личная жизнь. И если в книге описаны только триумфы, то кто же ей поверит?

Когда я начал выступать с концертами, мой творческий диапазон расширился. Телевидение расширило его еще больше. Первым крупным телепроектом стала «Богема», которую Пи-би-эс транслировала из «Метрополитэн-Опера» в 1977 году. Я испытал тогда удивительное чувство: казалось просто невероятным, что я пел в своей любимой опере не для нескольких тысяч зрителей в зале театра, а для многих миллионов по всей стране.

Вскоре я принял участие в рождественском концерте, проходившем в соборе Монреаля. Концерт был записан той же телекомпанией, и на протяжении нескольких лет под каждое Рождество его показывали на экране. На телевидении было записано еще несколько моих выступлений, участвовал я и в ток-шоу. Вскоре друзья стали надо мной подтрунивать, говоря, что я слишком часто, особенно для оперного певца, появляюсь на телеэкране и могу просто надоесть зрителям. Даже Рудольф Бинг из «Метрополитэн-Опера» высказался неодобрительно — что-то вроде того, что мое лицо на экране ему уже приелось.

На это могу ответить так: уж если ты согласился записаться на телевидении, то нечего возмущаться, что тебя часто показывают. По телевидению могут показать запись, сделанную и четыре года назад. Зрители ведь не знают этого, у них создается впечатление, что идет прямая трансляция. И они могут пребывать в таком неведении еще долго. Например, тот рождественский концерт из Монреаля показывали в течение нескольких лет, и зрителям, конечно же, лишь по прошествии определенного времени стало ясно, что тот грузный певец (еще с копной волос) моложе меня сегодняшнего.

Что касается моих телеконцертов, то мне нравится их записывать. Но при этом я чувствую себя не так уверенно, как при записи оперных спектаклей — здесь я в своей стихии. Меня неплохо научили петь в опере лучшие мастера своего дела, да и выступаю я на сцене вот уже тридцать с лишним лет. Сниматься в телеконцерте — совсем другое дело, и здесь я полагаюсь на помощь профессионалов. Но даже с опытными в этом деле людьми следует быть осторожным, чтобы не выглядеть смешным, когда их «заносит».

Например, однажды в Буэнос-Айресе один режиссер из Европы снимал телефильм с моим участием. Он прослышал о монахинях, известных в Аргентине своим пением, и повез меня в монастырь, чтобы я спел вместе с ними. Все шло превосходно, но он привез с собой какое-то устройство, чтобы мы с монахинями пели в тумане. Это выглядело странно и искусственно. Потом через эту завесу я протягивал розу одной из монахинь. Пытался ли я похитить ее из монастыря? Не уверен…

В городском парке Буэнос-Айреса режиссеру понравился один пруд. Он посадил меня в лодку, где я должен был петь арию из «Лючии ди Ламмермур». Заработало специальное устройство, опять напустили туману, из дымки появилась лодка, зазвучала ария Эдгара. Насколько мне известно, Эдгара лодки не интересовали: в опере «Лючия» не было никаких лодок. В конце концов пришлось топнуть ногой, но было поздно — дело было сделано.

На мой взгляд, самой большой моей ошибкой был голливудский фильм «Да, Джорджио», который мы снимали в 1981 году. Недавно на одной пресс-конференции репортер спросил меня об этом фильме: «Верно ли, что некоторые критики отозвались о фильме несколько отрицательно?» Я ответил ему: «Вы неточны — они отозвались о нем очень отрицательно. Фактически они меня просто уничтожили».

И я согласен с мнением критиков. Юмор в фильме был топорный, слишком прямолинейный, Джорджио (персонаж, роль которого я исполнил) ходулен. Его хотели сделать похожим на меня, но он вовсе не похож на меня: мне бы и в голову не пришло в кого-то бросаться снедью. Никогда! А этому отведена в фильме целая сцена. Характер Джорджио немного напоминает мой, но это только внешне. В главном он — совсем другой.

Думаю, режиссеру надо было сделать следующее: либо персонаж должен был быть максимально похож на меня, либо нужно было сыграть совсем другого человека. А получилось, что мой герой вроде бы и похож на меня, но в то же время настолько другой, что, исполняя эту роль, я чувствовал фальшь и ощущал себя обманщиком. Допускаю, что при съемках фильма режиссеры проявили хороший вкус, но сценарий был написан плохо. К тому же во время съемок я был очень-очень грузен (полагаю, тогда у меня был наибольший вес) — еще одна причина, чтобы фильм не понравился.

Но вообще-то мне нравились съемки. Как и все в группе, я должен был вставать очень рано и работать целый день. Петь было не нужно, так как звук записывался отдельно. Для меня все это было похоже на каникулы. Но даже если не все получилось хорошо, я доволен, что участвовал в создании фильма. Буду ли я сниматься еще? Не уверен. Хотя все может быть… Мне уже кое-что предлагали… Но одно знаю наверняка: г; и щей бросаться не стану. Даже в фильме.

Во время моих концертных турне по разным странам всегда возникает много сложностей и неудобств. Разряд отеля не имеет значения — все равно это не собственный дом, где телевизор стоит так, как вы хотите, где каждая кастрюлька на кухне на своем месте. Но в путешествиях есть и привлекательные стороны, даже когда постоянно переезжаешь с места на место. Приятные впечатления с лихвой компенсируют небольшие неприятности.

Для меня всегда главное — люди. Я действительно люблю их. Во время поездок, встречая непривычно одетых людей, экзотические обычаи и традиции, лишний раз убеждаюсь, что мы все похожи. Я отмечаю это и во время непосредственного общения, и во время выступлений. Если кто и кажется мне совершенно отличным от нас, так это китайцы. Не потому, что они азиаты, а потому, что они живут при суровом коммунистическом режиме. Это делает их жизнь совершенно отличной от нашей. Но когда я пою «О мое солнце», китайцы превращаются в неаполитанцев.

Говорят, музыка — великий уравнитель: она всех объединяет. Я убежден, что мы все равны и похожи изначально. Нас могут разделять различия в культуре, традициях, а великая музыка — наоборот. Она выявляет человеческие качества, общие для всех. Для меня в гастролях по миру самое прекрасное — это подтверждение той истины, что в основном люди везде одинаковы. Когда я даю концерт в Портленде в штате Орегон, спустя несколько дней в Мехико, а потом в Лиме в Перу, то ощущаю, что публика всюду реагирует одинаково. Везде я вижу схожие чувства, тоску по чему-то, что выше обыденности.

Некоторые могут сказать, что это касается области развлечений, а различия проявляются в более серьезных случаях, таких, как обычаи, традиции, национальная принадлежность. Думаю, что именно это не так важно, а гораздо важнее чувства, которые захватывают моих слушателей. И та часть публики, у которой мое пение находит отклик, безусловно близка к нашему национальному характеру.

Известно, что в человеческой натуре есть и темные стороны. Но я имею дело с музыкой, а музыка делает людей счастливыми, поэтому я больше вижу в людях хорошие, светлые стороны. К счастью, хороших качеств предостаточно, и это такая сила, которая позволяет мне оптимистически смотреть на будущее человечества и не думать о плохом.

Да, лучшее в моих гастролях — это встречи с людьми. Но есть и другие радости: во время путешествий я могу увидеть новые места и всякие замечательные вещи, которых бы никогда не увидел на родине.

Например, когда я был в Лиме, меня повезли в гости к богатому итальянцу Энрико Поли, у которого необычайная коллекция произведений перуанского искусства. Большую часть коллекции составляют произведения цивилизации инков, но есть в ней и другие предметы древнего искусства доколумбовой эпохи. Там были великолепные золотые изделия — вазы, блюда, оружие, украшения изумительной работы. Быть среди этих вещей, держать их в руках, восхищаться ими — потрясающее чувство. Не в каждом музее есть такие вещи, а к этой коллекции мало кого допускают. Мне очень повезло. Видите, во время поездок я интересуюсь не только лошадьми.

Джуди Дракер — мой давний друг из США. Мы знакомы еще с тех пор, когда я впервые побывал в Америке в 1965 году и пел в опере Доницетти «Лючия ди Ламмермур» с Джоан Сазерленд в Майами. Прошло уже тридцать лет! Трудно поверить! Тенор, который тогда должен был исполнять партию Эдгара, отказался в последнюю минуту, и в театре уже отчаялись найти ему замену. Джоан Сазерленд и ее муж Ричард Бонинж слышали меня в «Ковент-Гарден». Им очень понравилось мое пение, а Джоан к тому же нравилось, что я был выше ее ростом.

Но тогда в Майами ко мне не проявили интереса. Им нужен был известный тенор — в дополнение к мировой знаменитости Джоан Сазерленд. А я только начинал карьеру в Европе, и в Америке обо мне ничего не слышали. Я еще не был известен нигде и никому. Джоан и Рики приложили много усилий, чтобы убедить их пригласить меня.

Я ничего этого не знал до тех пор, пока Билл Райт не начал изучать мою биографию для написания нашей первой книги. Все, что было мне известно, так это то, что мне позвонили в Европу из Америки и пригласили петь. Уверяю вас, в тогдашнем моем положении было не до того, чтобы выяснять, почему пригласили именно меня. Я был просто взволнован и польщен.

После успешного дебюта в Майами уже никто не вспоминал, что сначала меня не хотели приглашать. Джоан Сазерленд была слишком деликатна, чтобы рассказывать мне, как она добивалась этого. Но она сообщила об этом Биллу, и он попросил ее рассказать обо всем подробнее. Вот так это и открылось. Не хочу выглядеть неблагодарным по отношению к людям, которые пригласили меня в Майами, но, думаю, правдивый рассказ необходим. Из него станет понятно, как трудно бывает неизвестным певцам получить возможность проявить себя. Даже, несмотря на то, что мою кандидатуру отстаивала такая знаменитая и такая почитаемая певица, как Джоан Сазерленд, я получил возможность выступать в Америке только потому, что все маститые тенора были далеко от Майами.

В то время мне было неважно, как именно я получил работу. Главное, что меня пригласили. Это было замечательно. Можете себе представить, как я был взволнован тем, что еду в Америку, что буду петь в великолепной опере вместе с одним из лучших сопрано всех времен! Все для меня было ново и интересно: тропический климат, красота Майами, дороги, поднятые над землей, смешение американского и кубинского типов.

Сейчас, оглядываясь назад, я смеюсь над собственной наивностью. Например, направляясь на репетицию, я смотрел, как паркуют свои машины певцы хора. Я не верил своим глазам: дорогие «кадиллаки», «линкольны», «мерседесы», даже один «роллс-ройс». В Италии я не мог позволить себе иметь машину до тех пор, пока не исполнил свою первую ведущую партию в опере и начал выступать как солист. И это была самая дешевая машина, «Фиат-500», или «тополино», как мы ее называли.

Я сказал тогда кому-то, что никогда не видел столько красивых машин. Разве в Соединенных Штатах хористам так много платят? Мне ответили, что хор набирают из любителей, а среди них много юристов, докторов, бизнесменов. За пение они ничего не получают. Я тогда очень плохо говорил по-английски, тем не менее, все были со мной приветливы. Это было прекрасное время.

Вспоминая свое первое выступление в Америке и то, что эта возможность мне была предоставлена в Майами, я по-особому отношусь к этому городу. Мы тогда много работали над «Лючией», и во время репетиций я сдружился с некоторыми артистами труппы. Тогда-то мы и познакомились с Джуди. Она училась пению в институте Кертиса в Филадельфии и пела в хоре в нашей опере. Она была живой, любила посмеяться. Мне это нравится в людях, и мы подружились. И дружим вот уже тридцать лет.

В то время, когда я начинал как оперный певец, Джуди делала карьеру импресарио. Она одна из двух женщин-импресарио в США и сумела организовать в Майами-Бич выступления таких мировых знаменитостей, как Владимир Горовиц и Яша Хейфиц. Когда я приобрел известность в Америке и мог собирать полные залы, то с радостью выступал по приглашению Джуди в концертных программах в Майами. Я много раз бывал в Майами и был счастлив видеть, как успешно она работает.

В начале 1994 года Тибор Рудаш и Герберт находились во Флориде, но не в Майами, а в Сент-Питерсберге. Они попросили Джуди приехать к ним в Сент-Питерсберг, чтобы обсудить вместе одну идею. Джуди съездила и узнала, что Тибор хочет устроить мой очень необычный концерт: это будет концерт не просто в Майами-Бич, а на пляже Майами-Бич.

Да, Тибор хотел устроить концерт прямо на песке, предполагая организовать что-то наподобие концерта в лондонском Гайд-парке. Он хотел установить перед сценой кресла (это будут платные места); сзади — открытое пространство пляжа. Желающие могут сидеть на песке и слушать бесплатно. Им будет нужно принести только одеяла, чтобы было на чем сидеть.

У Тибора была также идея начать концерт в четыре часа дня в воскресенье — очень непривычное для концертов время. Мы должны были начать при свете дня, когда можно любоваться океаном и отелями на берегу.

Потом начнет темнеть, и все вокруг станет совершенно иным. Тибор Рудаш — очень творческая натура.

Тибор обсудил со мной этот замысел, и мне он понравился. Особенно меня привлекло, что много людей смогут слушать концерт бесплатно. По подсчетам Тибора, на концерте побывают около ста пятидесяти тысяч человек и только пять процентов от этого числа — за плату.

Не подумайте, что я имею что-либо против продажи билетов. Это необходимо: ведь нужно платить за сцену, свет, платить оркестру, хору, даже тенору. Мне не нравится другое — то, что многие мои спектакли в оперных театрах доступны только богатым, элите. Я не отношу себя к элите (если не учитывать мой голос). Но цена за билеты на мои концерты делает их элитарными. Я знаю, сколько стоят билеты в «Метрополитэн-Опера» или «Ковент-Гарден». Вот почему мне нравится сниматься для телевидения: тогда меня может слушать каждый, независимо от его финансовых возможностей.

Билеты на «живые» выступления очень дороги и дорожают с каждым годом. Поэтому идея Тибора показалась мне одним из путей к решению проблемы. Он получит достаточно денег для оплаты всего, что связано с концертом, за счет продажи билетов тем, кто хочет сидеть в креслах, а остальные пусть сидят на песке и слушают бесплатно. Тибор — гений. Большинству людей приходится действовать, исходя из ситуации. Для Тибора нет препятствий: он создает свою собственную реальность.

В январе 1995 года я ездил по Северной Америке с концертами и был в курсе приготовлений, идущих в Майами-Бич. Я знал все от людей Рудаша, путешествовавших с нами. К тому же время от времени звонила Джуди и с восхищением рассказывала о происходящем там.

Концерт должен был проходить на пляже Десятой улицы — это в центре южной части Майами-Бич, где в последние годы появились рестораны и кафе. Пляж в этом месте широкий, на нем можно будет разместить 9 000 кресел и еще останется место для остальных слушателей. Тибор и Джуди хотели установить ту же сцену, которая была построена для «Концерта трех теноров» в Лос-Анджелесе. Тогда Тибор сделал по обе стороны сцены фонтаны. Я попросил его устроить фонтаны и здесь. Он ответил: «В Майами фонтаны не нужны. У нас будет океан».

Та сцена была невероятно огромной: на ней смог уместиться целый симфонический оркестр, большой хор, а также пальмы и другие декорации. И еще три тенора. Правда, проблема заключалась в том, что дирижеру Зубину Мете так понравилась эта сцена, что он решил использовать ее в Бомбее для своего концерта с оркестром Израильской филармонии. Но у нас еще оставалось достаточно времени, чтобы переправить ее из Индии в Майами после окончания его выступлений. Затея со сценой, которая путешествует по миру, меняя публику, мне очень нравилась.

Но вскоре позвонила расстроенная Джуди: экологи из администрации Флориды сказали, что концертная площадка расположена слишком близко к местам, где черепахи строят свои гнезда. Так я услышал трогательную историю о том, как морские черепахи справляют свадьбы и выводят детей на Майами-Бич. Позже выяснилось, что все можно уладить, — просто нужно немного передвинуть ряды кресел.

Однажды Джуди позвонила и спросила:

— Лучано, твой друг Тибор действительно заботится о тебе?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Его люди сегодня позвонили и сообщили, какой у тебя должен быть трейлер: гостиная такого-то размера, ванная — такого-то. Это серьезно, Лучано?

— Рад это слышать, Джуди, — ответил я. — Неужели ты хочешь, чтобы я застрял в тесном трейлере, в то время как сто тысяч человек ждут моего выступления?

В течение несколько недель перед отъездом в Майами я был занят на концертах, которые мы давали в Южной Америке. Пока мы переезжали из Перу в Чили, из города в город, до меня доходили слухи о приготовлениях во Флориде, о том, что строители посчитали необходимым устроить настил под рядами для зрителей. Вот только дерево для него обойдется в 50 миллионов. Невероятно…

Джуди сказала, что это еще ничего. После концерта задуман был обед — там же, на пляже. Так вот, тент для этой цели обойдется в 80 миллионов долларов! Это стоит так дорого, потому что необходимо соорудить стальной каркас под деревянный пол, чтобы он мог выдержать вес столов, стульев и людей. Обед благотворительный — в пользу концертной ассоциации Джуди. Богатый бразильский предприниматель Жозе Исаак Перес предложил оплатить расходы на обед — четверть миллиона долларов.

Это означало, что средства, полученные за билеты на обед, Джуди сможет использовать для организации концертов. Господин Перес предложил устроить обед на строительной площадке будущего кондоминиума, который он строит на пляже. (Он будет называться «Иль Вилладжио».) Все оставшиеся средства будут потрачены на концерт. Это хорошо и для города, и для устроителей.

Следующей новостью из Майами было то, что власти города обязали организаторов концерта расставить по всему пляжу охранников, отгородив публику от берега.

— Представляешь, Лучано, — сказала Джуди, — они полагают, что люди войдут от твоего пения в экстаз, станут бросаться в воду и тонуть.

Она, конечно, шутила, но с приближением концерта ее все это волновало все больше и больше. То же самое происходило и со мной.

Потом городские власти решили, что на ближайших улицах не смогут поместиться все приехавшие машины — не останется мест для парковки. Они придумали пустить автобусы от парковок, расположенных в городе, — даже не на Майами-Бич, а в нескольких километрах от бухты. Люди смогут оставлять машины на стоянках и добираться до концертной площадки на автобусе. Улицы в районе Южного пляжа будут закрыты для транспорта, и автобусам будет легко проехать.

Все это — и охрана, и стоянки, и специальные автобусные маршруты — свидетельствовало о том, что подготовкой концерта занималось множество людей. Они прилагали большие усилия, чтобы состоялось это столь необычное музыкальное действо. Так как подобное делалось впервые, хотелось все предусмотреть, чтобы потом не возникало никаких проблем.

Потом Джуди позвонила мне в отель в Сантьяго, в Чили, чтобы сообщить, что прибыла сцена. В тот день ей пришлось самой поехать в порт Майами, где разгружают суда. Она заявила таможенникам: «Это моя сцена. Давайте ее сюда!»

Когда сцена была смонтирована и установлена на пляже, инженеры схватились за головы: они были уверены, что под тяжестью оркестра и хора сцена погрузится в песок. Джуди вызвала из Калифорнии Тибора и сообщила ему, что надо как-то укрепить сцену и не допустить, чтобы она провалилась. Но Тибор не разделял ее опасений и сказал, что Джуди беспокоится напрасно. Она начала с ним спорить, и они не смогли договориться. В конце концов он накричал на Джуди: «Я ставил „Концерт трех теноров“ на стадионе „Доджер“, а ты что тут рассказываешь?..»

Но самое занятное из всего, что она мне сообщила, было то, как она целый день «опробовывала» передвижные туалеты.

— Ну, и какой лучше?

— Тот, который называется «Всеобщее удовольствие», — ответила Джуди. — В нем восемь кабинок и кондиционер. Он очень хороший. Она заказала такие туалеты, но все же их было слишком мало. Купили еще семьдесят пять штук попроще. Они называются «Порта-поттис». Джуди теперь считала себя экспертом по портативным туалетам. Да, в Джульярдской школе ее не учили этому.

За неделю до приезда в Майами мне начало казаться, что я уже там, потому что был в курсе всех приготовлений. Но когда в Чили мы все заболели (отравились), нам было ни до чего. Хуже всех было Николетте: она так мучилась, бедняжка.

Но вот все позади, мы в Майами. Мы отсыпались в наших прекрасных номерах на острове Фишер и вскоре пришли в норму. Первый день во Флориде я решил отдохнуть, ходил с Леоне Маджера на концерт. Но скоро пришлось приступить к работе: провели пресс-конференцию, организованную Джуди, кроме того, устроили прослушивание для моего конкурса вокалистов в Филадельфии.

Разъезжая с концертами по всему миру, я пользуюсь этой возможностью, чтобы прослушивать молодых певцов, которые не могут поехать в Нью-Йорк или Лондон, где хорошие театры и хорошие профессионалы. Это неплохо для молодых певцов — никуда не выезжая, выступить перед теми, кто уже имеет имя. Чтобы сэкономить мое время, специалисты прослушивали всех желающих еще до того, как я приезжал в тот или иной город. Таким образом, передо мной выступали только те, кто, по их мнению, мог участвовать в конкурсе в Филадельфии.

Джуди устроила прослушивания в Дейд Каунти Аудиториум, довольно далеко от острова Фишер. В этом помещении работает оперный театр Майами. (До тех пор, пока Джуди не построит новый. Она собирается это сделать.) Для прослушивания это хорошее место. Ведь многие голоса хорошо звучат в небольшом помещении, но не слышны в большом зале. Это место имеет для меня особое значение: в этом театре я впервые пел в «Лючии ди Ламмермур».

Я шел по проходу к столу, который для меня поставили в центре зала, и думал: как все-таки это странно, что тридцать лет назад я стоял на этой самой сцене и меня впервые судила американская публика. Теперь же я нахожусь по другую сторону рампы и оцениваю пение молодых начинающих исполнителей, таких же, каким я был тогда, в начале карьеры. Воспоминание о моей тогдашней борьбе за известность и подтолкнуло меня устроить вокальный конкурс.

Я сидел в зале оперного театра Майами в январе 1995-го, и мои чувства были похожи на те, которые я испытывал когда-то на этой сцене. Эти же страхи и надежды сейчас испытывали молодые люди, ждущие за сценой.

Во время этого прослушивания я вел себя так же, как и всегда: что-то советовал, просил петь как-то иначе. Иногда я ничего не говорил, а просто вызывал следующего певца. Меня спрашивали, значит ли такое отсутствие комментария, что мне не нравится певец. Вовсе не обязательно. Просто я не слышу ошибок или считаю излишним что-то исправлять. Так я отобрал много участников для следующего тура, не произнеся ничего, кроме спасибо. Хотя обычно я стараюсь что-то посоветовать или ободрить певцов: хочется, чтобы они не жалели, что пришли на прослушивание.

Еще до моего приезда Джуди проводила предварительные прослушивания, пригласив двух прекрасных оперных певцов из «Метрополитэн-Опера», живущих теперь в районе Майами: великолепного баритона Томаса Стюарта и его жену, замечательное сопрано Эвелин Лир. Они согласились помочь Джуди в отборе конкурсантов и целый день слушали певцов со всей Флориды и из других южных штатов.

Они прекрасно поработали: среди отобранных ими молодых людей было много хороших певцов. Давно, когда мы впервые проводили филадельфийский конкурс, я сказал своему другу Эмерсону Бакли, что хочу провести отборочный тур в Майами. «Зачем? — спросил он. — Здесь нет певцов».

Эмерсона уже нет в живых, но уверен, что он признал бы свою ошибку. Я был приятно удивлен, узнав, что многие из перспективных молодых вокалистов, которых я в тот день слушал, являлись учениками вдовы Эмерсона Мэри Хендерсон, которая раньше пела в «Метрополитэн». Мы с Джейн Немет когда-то обратили внимание на то, что певцы из некоторых городов поют лучше. Чаще всего это означает, что там есть хороший педагог, умеющий выявлять таланты.

Прослушивание в Майами заняло примерно три часа. Каждому я выставлял оценку, и те, кто набрал необходимое число баллов, получили приглашение на полуфинал в Нью-Йорк. Я вызвал всех на сцену, чтобы зачитать имена тех, кто отобран для поездки в Нью-Йорк. Двенадцать молодых мужчин и женщин выстроились вдоль рампы. Я смотрел на них и думал, какие они смелые и прекрасные. Потом я назвал первую фамилию. К победившему подходили его недавние соперники, чтобы поздравить и пожать руку. Следующая фамилия, потом еще одна… Я плохо говорю по-английски и сознательно коверкал имена, чтобы заставить их поволноваться…

После пятой фамилии я сказал: «И все остальные!» Даже не заглядывая в список, я знал, что каждый из этих «остальных» молодых певцов получил довольно высокую оценку, чтобы пройти на следующий тур. Мне хотелось, чтобы они поволновались еще несколько минут. Просто объявить: «Прошли все. До свидания» — было бы слишком неинтересно. Конечно же, я знаю, что такое для молодого певца стоять на сцене в ожидании результата. Но такое мучение — участь певца. И чем больше будет такого рода испытаний, тем лучше для них.

Следующий день, суббота, был последним перед концертом. Я пригласил Билла Райта к себе, чтобы угостить его собственноручно приготовленным обедом. Накануне он прилетел из Нью-Йорка, мы виделись с ним на прослушивании, но не смогли поговорить. Когда он приехал ко мне на виллу, мы немного посидели на террасе, любуясь океаном, освещенным солнцем, потом пошли на кухню, где я готовил ризотто. Билл сказал, что я хорошо выгляжу. Еще бы — я ведь чувствовал себя прекрасно.

Билл рассказывал о приготовлениях к концерту. Он побывал на пляже, чтобы посмотреть, как монтируют сцену и устанавливают оборудование. «Они заново строят на песке стадион „Доджер“», — пошутил он.

Билл рассказал также, что видел несколько маленьких самолетов, летающих вдоль пляжа с лозунгами «Добро пожаловать, Паваротти!» и названием какого-либо отеля или ресторана. (Я видел эти самолеты с моей террасы, и мне было приятно.) Ему стало известно, что весь Южный пляж около концертной площадки будет закрыт для транспорта, что все бары и рестораны на побережье убавят громкость музыки и что самолеты, летящие в аэропорт Майами, будут проходить в стороне от берега или следовать другим курсом. Уже установлены пятьдесят буфетов, и сто полицейских будут находиться поблизости.

Билл рассказал, что повсюду в Майами и Майами-Бич расставлены щиты с афишами концерта, как по телевизору мэр Майами-Бич заявил, что концерт будет самым важным событием в истории города! Не просто культурным событием, а вообще! Эти люди так благосклонны ко мне… Было очень приятно, но я, конечно, волновался.

За столом к нам присоединилась Николетта. Мы рассказывали Биллу о наших гастролях в Перу и Чили. Вскоре приехал Герберт, чтобы отвезти нас на репетицию оркестра в муниципальном конференц-зале. Герберт уже пообедал, но сел с нами за стол, чтобы поговорить.

Неожиданно я почувствовал себя плохо и сказал: «Мне что-то нехорошо».

Билл, Николетта и Герберт посмотрели на меня так, как будто я заявил, что хочу покончить с собой. Точнее, все, кроме Николетты: она так часто выслушивала мои жалобы, что уже не реагировала на них. Поэтому она ждала, что я скажу еще. Я дал понять, что не шучу, и попросил принести полотенце, чтобы набросить на плечи. Потом поднялся из-за стола и пошел на диван. Билл спросил, не хочется ли мне побыть одному и отдохнуть? Я отказался: через несколько минут нам надо было ехать на репетицию.

Билл и Герберт молча сидели напротив меня на диване. Я закрыл глаза и молился, чтобы у меня все прошло. Мне представился самолет, несущий над Майами-Бич лозунг «Выздоравливай, Паваротти!». Кажется, я задремал на несколько минут, потому что словно сквозь сон слышал голос Николетты: она сказала, что пора ехать. Я встал, надел пиджак, шарф и пошел к машине. Мне было все еще нехорошо, и я не мог понять, в чем дело.

Репетиционный зал оказался битком набитым. Там уже были симфонический оркестр штата Флориды и хор Университета Майами. Джуди сказала мне, что в зале собрались родители студентов, прилетевшие со всех концов страны, чтобы услышать, как их дети поют вместе со мной. Когда я вошел, все зааплодировали и приветствовали меня так тепло, что мне стало немного лучше.

Репетиция проходила очень хорошо. Я пел вполголоса, как обычно на репетициях. Тем не менее высокую ноту в конце своей партии из финального дуэта первого действия «Богемы» я запел в полный голос, чтобы убедиться, что все в порядке. Нота прозвучала очень хорошо: с голосом все было нормально. Я желал только одного — чтобы то странное состояние не возвратилось. Как будто меч был занесен над моей головой. Более того — меч был занесен над Майами. Они изменили ради тебя маршруты воздушного транспорта, они усложнили себе жизнь, весь город ждет твоего выступления. А что ты делаешь? Ты заболеваешь.

Когда на репетиции пришла очередь песни «О мое солнце», я уже чувствовал себя хорошо. Мы исполняли второй куплет (здесь у меня пауза, и оркестр несколько тактов играет один), когда я остановил Леоне и предложил:

— Почему бы здесь не вступить хору?

Все были смущены. Кто-то сказал, что они не репетировали эту песню и не знают ее. Я ответил:

— Это известная песня, все ее знают.

— Но они не знают итальянского текста.

— Пусть тогда поют «ля-ля-ля». Это очень выразительное место.

Хор спел, как я просил. Им, по-моему, тоже понравилось, потому что все улыбались. Но, кажется, мое предложение усложнило жизнь дирижера. Он решил записать итальянский текст и ксерокопировать его для всех хористов, чтобы они выучили слова к следующему дню. Зачем? Хор и так звучал очень хорошо и естественно (я не люблю слепо следовать строгим правилам).

Это небольшое изменение в нашей программе помогло мне на время забыть о недомогании. Когда репетиция закончилась, мне опять было плохо. Я прошел в артистическую и попросил позвать Герберта и Джуди. Им я сказал о своем странном состоянии. Я уже стал опасаться чего-то серьезного, потому что у меня болело в груди. Такому грузному человеку, как я, невольно приходится думать о своем сердце. Джуди пошла искать врача.

На репетиции присутствовал ее приятель Стэнли Левин, который знал очень хорошего врача Стюарта Готтлиба, одного из лучших в городе. Стали ему звонить. Была суббота, и доктор Готтлиб играл в гольф. Но они все-таки дозвонились до него. (Слава Богу, что существует сотовая связь.)

Когда доктор согласился приехать ко мне на виллу, я попросил его пока не говорить никому, куда он отправляется. Более того, он должен был оставить дома свой чемоданчик и положить все необходимое в пляжную сумку или портфель. Мне не хотелось, чтобы кто-либо узнал, что я вызвал врача. Так как меня беспокоила боль в области сердца, он собирался приехать с ассистентом и привезти с собой электрокардиограф. Я просил, чтобы ассистент был не в медицинском халате, а в обычной одежде.

Газеты так много писали о завтрашнем концерте, что я представлял, сколько будет шума, если узнают, что я заболел и не смогу петь. Журналистов больше интересуют неприятности, чем те случаи, когда все складывается хорошо, поэтому мне не хотелось привлекать внимание прессы.

Мы возвратились на остров Фишер на мою виллу. Мне пришлось лечь. Доктор приехал не только с ассистентом, но даже со своей женой и с помощником начальника пожарной охраны Майами-Бич. Начался осмотр. Я сказал, что чувствую боль в грудной клетке, где-то в районе желудка.

— У меня то ли инфаркт, то ли несварение желудка. Я чувствую страшную тяжесть.

— У вас часто бывает такое ощущение? — спросил доктор Готтлиб.

— Иногда. По мне же видно, что я люблю поесть. Я сказал доктору, что к тому же у меня жар. У него

не было с собой термометра, и я просил его потрогать мой лоб. Его жена стояла рядом и сказала:

— Я поцелую вас в лоб, как мама. Она меня поцеловала и подтвердила:

— Небольшой жар есть.

Доктор был уверен, что у меня грипп, и хотел дать мне антибиотики. У меня были свои и он дал мне только «Прилосек» (от расстройства желудка). Теперь мне необходимо было уснуть.

Спал я хорошо. Проснувшись на следующее утро, я сразу вспомнил о том, что у меня сегодня важный концерт, потом о том, что заболел накануне. Как я сейчас себя чувствую? Стал прислушиваться к своим ощущениям в груди и желудке — нигде ничего не болело. В это трудно поверить, но я прекрасно себя чувствовал! Я немедленно позвонил доктору Готтлибу, чтобы поблагодарить его. К тому же утро было такое солнечное, на небе ни облачка…

Концерт должен был начаться в четыре часа. Конечно, я отдыхал до самой последней минуты, пока не пришло время ехать на Южный пляж, где уже была установлена сцена. Несколько дней назад я спросил у Джуди, что она будет делать, если пойдет дождь. Она ответила без колебаний: «Убью себя». Метеорологи обещали прохладную для этого сезона погоду, но без дождя. Они сообщили, что дождь возможен на следующий после концерта день. Мне показалось, что это слишком скоро: я бы предпочел, чтобы дождь пошел в следующем месяце.

День выдался прекрасным. Прохладно было только в тени, а на солнце, где сидела публика, было очень жарко — как всегда во Флориде. Мне предстояло находиться на сцене в тени, и я боялся опять заболеть. Это вполне может случиться: выходишь на сцену здоровым, а во время выступления можешь почувствовать себя плохо. И не знаешь, когда это начнется и как скоро пройдет.

Поэтому я решил одеться потеплее. Это значило, что не смогу быть во фраке и белом жилете, хотя Леоне, оркестр и хор будут в концертных костюмах. И сопрано Синтия Лоуренс выйдет в красивом длинном белом платье. Я же надел видавшую виды парку, шерстяной шарф от «Гуччи» и шапку-пирожок. Я понимал, что это неподходящее для выступления одеяние, но не заболеть и допеть всю программу до конца для меня важнее, чем быть одетым соответствующим образом.

Когда я вышел на сцену, передо мною предстало незабываемое зрелище: девять тысяч человек сидели на складных стульях, а позади них и по обе стороны сцены расположились еще сто — сто пятьдесят тысяч. Это людское море простиралось насколько хватало глаз, а рядом раскинулся океан. Солнце освещало эту восхитительную картину, и океан казался необыкновенно синим. В первом ряду сидели Тибор, Герберт, Джуди и Николетта. Мне говорили, что будут губернатор Флориды и нобелевский лауреат Эли Висель. А также Сильвестр Сталлоне и Глория Эстеван.

Зрители радостно приветствовали меня, и я ответил им, как обычно, вскинув руки. Когда публика затихла, я понял, что должен как-то объяснить свой странный наряд. Сцена была обращена на север. Я сделал вид, что мне холодно, поднял воротник, обхватил себя руками и сказал в микрофон: «Холодно». Публика развеселилась и зааплодировала.

При исполнении первой арии голос звучал хорошо. Теперь я знал, что концерт пройдет благополучно. Мне вдруг стало так легко от мысли, что голос звучит, что я здоров, что в тот день пел, кажется, лучше обычного. Думаю, и публика тоже почувствовала это.

Синтия пела, как всегда, восхитительно. Мне понравилась реакция зрителей, когда они слушали эту хорошую певицу, им еще мало известную. Сначала они слушали вежливо, без особого воодушевления. Что ж, это можно понять: они же пришли слушать меня, а не неизвестное им сопрано. Это похоже на ситуацию, когда вы представляете нового знакомого своим друзьям. Он им нравится, потому что они любят вас. Но сначала все сдержанны и ждут, что он им скажет. Так же было и с выступлением Синтии: после второй арии ей бешено аплодировали.

Первое отделение концерта мы закончили сценой из первого действия «Богемы». Я исполнил арию Рудольфа «Холодная ручонка», Синтия спела «Да, зовут меня Мими», потом мы спели финальный дуэт из этого акта. Мое последнее си прозвучало точно и уверенно, кажется, я держал его дольше, чем это возможно. Публика была довольна, Синтия счастлива, думаю, что Тибор, Джуди и Герберт — тоже. Но всех счастливее был я.

После антракта солнце скрылось за прибрежными отелями, и пока шло второе отделение концерта, наступили сумерки. Освещение становилось все красивее, особенно над океаном. Это было такое прекрасное зрелище, что временами мне было трудно сосредоточиться на пении. По мере того как садилось солнце, зажигались огни. Меняющееся освещение добавляло музыке еще больше выразительности. Синтия, Леоне, я и все остальные участники концерта постарались создать свое красивое зрелище, одной из составляющих которого являлась природа.

Во втором отделении мы немного отошли от итальянского репертуара, и я спел «Мое сердце принадлежит тебе» Ф. Легара, а Синтия исполнила «Песню о Вилье» из его «Веселой вдовы» и «Мой мужчина ушел» из «Порги и Бес» Дж. Гершвина. Потом мы «вернулись» в Италию, исполнив две арии из «Манон Леско» Дж. Пуччини. Когда нас вызывали на бис, было совсем темно. С одной стороны виднелись красиво освещенные рестораны и отели, с другой — прожекторы, отражавшиеся в воде. Когда я исполнял на бис «О мое солнце», хор пел (как я и предложил) только «ля-ля-ля». Это звучало здорово, и, наверное, никто не заметил, что они поют без слов. Зная, что певцы не знают итальянского языка, я предпочел, чтобы они произносили «ля-ля-ля», чем коверкали итальянские слова.

Когда я спел на бис последний раз, то поднял руки, чтобы успокоить публику. Я сказал о том, что мне повезло участвовать в этом концерте. Мне хотелось бы поблагодарить весь мир, но мог сказать спасибо только городу Майами-Бич за то, что меня пригласили и устроили этот прекрасный концерт на берегу. Я поблагодарил Джуди Дракер и компанию Тибора Рудаша, которые все это придумали и реализовали такой сложный замысел. Я сказал зрителям спасибо за их теплый прием. На этом концерт закончился.

Когда я сошел со сцены, за ней собралось так много людей, что мне было трудно пробраться в свой трейлер. Сильвестр Сталлоне еще раньше попросил меня уделить ему после концерта несколько минут. Я был рад этому, но предупредил, что ко мне захотят войти многие, чтобы поздравить. Для Сталлоне это была не проблема: его телохранители стояли у дверей и охраняли нас, пока мы разговаривали.

Когда у меня берут интервью, то часто задают вопросы, касающиеся личной жизни. Отказываться отвечать на такие вопросы нельзя, особенно на телевидении: не стоит демонстрировать свое недовольство, когда на тебя смотрит столько людей. Если я считаю вопросы бестактными, то отшучиваюсь. Например, на пресс-конференции в Майами одна журналистка спросила: «Мистер Паваротти, правда, что вы развелись и свободны?»

Я не настолько наивен, чтобы не понять, что она хотела этим сказать. Меня часто видят в обществе хорошеньких женщин, я ухаживаю за любой знакомой женщиной — от семнадцати лет до семидесяти. В то же время я женат уже много лет, поэтому ответил тогда той журналистке и всем: «Я не в разводе, но свободен». Она ожидала услышать совсем другое. Подозреваю, что своим вопросом ей хотелось меня смутить, поэтому я решил смутить ее.

Меня также часто спрашивают о письмах, которые я получаю от своих почитателей, о том, что многие женщины предлагают мне свою любовь. Может быть, журналистам нравится выдумывать подобное об известных людях? Одного репортера интересовало, правда ли, что я получаю столько же предложений такого рода, сколько какая-нибудь рок-звезда? Пришлось сказать: «Если бы это было так, то я бы только посочувствовал этим рок-звездам». Я поскромничал, конечно. Иногда такие письма ко мне приходят, но не всегда они столь откровенны.

Какая-нибудь женщина может написать, что ей так нравится мое пение, что она готова для меня на все. Под этим «на все» можно понимать разные вещи. Если я позвоню и приму ее предложение, истолковав его превратно, дама может быть шокирована. А может быть, она скажет, что именно свою любовь и предлагала. Во всяком случае, я никогда не пытался узнать, что подразумевается в таком случае. Поэтому все остается романтической загадкой.

Многие считают нужным указывать на привлекательных молоденьких секретарш, которые обычно сопровождают меня. Мне действительно нравится быть в окружении женщин. А если они к тому же интеллигентны и красивы — тем лучше. Во времена моего детства среди шестнадцати семей, живших в нашем многоквартирном доме, я был единственным мальчиком. Мужчины весь день были на работе, а женщины заботливо опекали меня, и, сколько себя помню, я чувствовал себя главным в таком «гареме». Не скажу, что это было неприятно, и боюсь, я к этому привык.

В каком-то смысле женщинам я обязан всем. Они занимали в моей жизни большое место: это и моя мама, и сестра, и замечательная бабушка Джулия. Но, конечно, Адуа и дочери занимают главное место в моей жизни. Многие женщины помогли мне в профессиональной карьере. Среди них — Мирелла Френи, доказавшая, что простая девушка из моих родных мест может добиться успеха в оперном мире. Знаменитая Джоан Сазерленд научила меня многому в вокальном искусстве, а Джоан Ингпен ввела меня в «Ковент-Гарден», который стал началом моей большой карьеры оперного певца.

Другая причина, объясняющая, почему мне нравится бывать среди женщин, это то, что они гораздо чувствительнее мужчин. Для артиста это имеет большое значение. Женщины схватывают все на лету: ты еще не успел сказать, а они уже знают, что у тебя на уме. В напряженной, нервной жизни артиста такое понимание очень важно.

У женщин есть еще одно привлекательное качество — они оберегают тебя. Мужчины думают, что если я тоже из их числа, то меня не нужно опекать. Это не так. Женщины понимают все правильно. Когда они видят, что ты нуждаешься в их защите, то будут делать это самозабвенно и никому не позволят высмеять тебя или как-то задеть. И уж если речь пойдет о защите, то я всегда предпочту женщину мужчине.

Но полагаясь на женщин, все же стоит опасаться некоторых вещей. Женщины любят командовать мужчиной или заставлять его делать то, что хотят они. Если такое случается, нужно просить их не делать этого. В итальянском языке существует выражение о том, как женщины повреждают две части тела, очень важные для мужчины. Многие женщины знают, как надо обращаться с человеком, чтобы он перестал ощущать себя мужчиной. Когда такое вам грозит, следует попросить женщину пощадить вас.

Мои секретарши, как правило, не пытаются проделывать со мной что-либо подобное. Они очень предупредительны и переоценить их значение в моей жизни трудно. Им приходится продумывать мое рабочее расписание, следить за диетой, сидеть до трех часов утра, играя со мной в карты. Нередко они должны поднимать меня на два часа раньше, чтобы мы могли успеть на самолет или на важную встречу. Секретарши занимаются также и моим костюмом, а когда мне предстоит выступать перед многотысячной аудиторией, то следят, чтобы я выглядел соответственно: рубашка застегнута, волосы причесаны…

Вместе с этими молодыми женщинами нам пришлось пережить очень многое. Они помогают мне, когда я (как мне кажется) нездоров и не могу петь. Во время поездок мои секретарши — это мои менеджеры, телохранители и товарищи. Они вместе со мной скрываются от толпы, убегая из отеля через запасную лестницу. Я считаю их членами моей семьи. Люди же могут думать о них, что хотят.

Работа секретарей — жить моей жизнью. Но мне хочется знать все и о их жизни тоже: кому они назначают свидания, какие сложности в их семьях — вообще все, что их заботит.

Моя теперешняя секретарша Николетта Монтавани очень переживала из-за болезни своей собаки. Работая у меня, она вынуждена была все время оставлять собаку одну. Я видел, что она беспокоится и расстраивается, особенно когда узнала, что собаке нужна операция. Наконец я не выдержал, купил ей авиабилет и сказал: «Поезжай, навести свою собаку». Она была очень благодарна (может быть, и ее собака тоже — потому что выздоровела).

Эти женщины — часть моей жизни. Они не только видят всю ее целиком, но и должны жить этой жизнью вместе со мной. Мы невольно становимся очень близкими людьми. Именно поэтому хорошо, что они не служат у меня слишком долго: я очень привязываюсь к ним, а они ко мне. За последние двадцать лет у меня сменилось восемь секретарей. Надеюсь, что все они остались моими друзьями.

После семьи самое главное для меня — друзья. Я горжусь, что до сих пор поддерживаю отношения с теми, с кем вырос в Модене. Возвращаясь в родной город после гастролей по всему свету, я захожу к ним, и мы проводим время вместе. Для друзей в Модене я остался прежним. У каждого из нас есть семья и своя жизнь, но время от времени мы собираемся побеседовать и поиграть в карты.

У меня много друзей и за пределами Италии. Это те, кого я знаю с самого начала своей карьеры. Друзья говорят, что, когда человек достигает вершин в своей профессии и встречает все больше интересных людей, естественно, он реже видится с теми, кого знал в юности. Может быть, для кого-то это и так, но только не для меня: большая часть моих друзей — это люди, с которыми я познакомился еще до того, как стал знаменит.

Очевидно, это заложено на подсознательном уровне. Иногда дочери говорят мне, что когда кто-то пытается завязать с ними дружеские отношения, у них сразу возникает подозрение, что это делается потому, что у них знаменитый отец. Такое случалось с ними не раз. Если некоторые выбирают друзей по такому принципу, то это очень печально, и я рад, что мои дочери проницательны.

В моем случае мне не приходится особенно сомневаться. О чем тут думать, если твои друзья были таковыми задолго до твоей известности? Кроме того, ты знаешь, что они истинные друзья. Может быть, в глубине души, как и у дочерей, у меня порой и возникает подобное подозрение в отношении некоторых людей. Вот почему я так ценю старых друзей.

Типичный пример такой старой дружбы — Боб и Джоан Каен из Сан-Франциско. Боб перепробовал много занятий, но, когда я познакомился с ним в шестидесятые годы, он работал профессиональным фотографом и специализировался на съемках в оперных театрах. Он и его жена были большими любителями оперы, и Боб одним из первых стал пользоваться новой высокочувствительной цветной пленкой для съемок оперных спектаклей при сценическом освещении. Боб — превосходный фотограф. Он снял меня в теннисной шапочке, и эта фотография напечатана на обложке моей первой книги.

Вскоре после знакомства с Бобом мы репетировали с Мартиной Арройей в Сан-Франциско перед моим дебютом в «Бале-маскараде». Репетиция проходила в спортивном зале «Олд Норт», и Боб был там. После первой арии мне надо было пройти мимо того места, где он сидел. Он вскочил и произнес: «Если бы я умел так петь, то завтра же забросил бы свои камеры подальше». Взглянув на него, я ответил: «Я так и сделал, когда был фотографом».

Мы подружились. И вскоре я уже приходил обедать в дом Каенов, иногда, когда был свободен от выступлений, проводя у них по нескольку дней, чтобы отдохнуть от гостиничной обстановки. Тогда я ездил на гастроли один и к тому же ужасно говорил по-английски, поэтому был рад найти таких радушных и надежных друзей. Всякий раз, когда я приезжал в Сан-Франциско, Боб и Джоан встречали меня в аэропорту. Они помогали мне в трудные дни перед премьерой, когда очень нервничаешь. Мы часто обедали вместе, и они с удовольствием показывали мне свой город. Боб любил возить меня по Сан-Франциско, и это было здорово — ведь он знал город, а я нет. Когда же я лучше познакомился с Сан-Франциско, то понял, что он тоже не очень хорошо в нем ориентируется. Однажды мы ехали на машине в город от его дома в Бёрлингейме. Добраться было очень просто — надо было ехать по шоссе на север до самого города. Но Боб ошибся: свернув вправо, он поехал прямо на восток и попал на другую сторону залива Сан-Франциско. Так как здесь нельзя было развернуться, Боб вынужден был ехать по Окленду вдоль залива. В результате мы оказались в нескольких милях в стороне от нашего маршрута.

Я не заметил его ошибки, потому что спал. Позже Боб признался, что надеялся на то, что я буду спать, а он тем временем успеет въехать в город через Оклендский мост. Боб боялся, что если я замечу его ошибку, то стану высмеивать его без всякой жалости. Конечно, я проснулся именно в тот момент, когда мы переезжали через залив и за окном мелькнул указатель «Вы покидаете Окленд». «С каких это пор нужно ехать через Окленд, чтобы попасть из Бёрлингейма в Сан-Франциско?» — спросил я.

Когда в 1974 году в Сан-Франциско впервые ставили «Луизу Миллер» Верди, Боб и Джоан пригласили меня к себе на День Благодарения. У меня тогда была очень напряженная неделя: кроме спектакля, я пел в понедельник в концерте, а в среду летал в Лос-Анджелес, где впервые выступил в шоу Джонни Карсона. В Лос-Анджелесе в это время в «Бале-маскараде» пел Хосе Каррерас, и я остался его послушать. На День Благодарения Каены пригласили к себе также Катю Риччарелли, звезду, выступавшую вместе со мной в «Луизе Миллер». Я предложил Хосе лететь со мной и присоединиться к нашей компании. Обед был чудесный — нам подавали традиционные американские блюда. Потом мы стали играть в покер. Игра затянулась далеко за полночь. Было уже очень поздно, и Боб начал нервничать. На следующий день должны были транслировать наш спектакль «Луиза Миллер», и он боялся, что, если его гости не лягут спать вовремя, они не смогут хорошо спеть. Спектакль сможет провалиться, а виноват в этом будет он. Боб не оставлял нас в покое, требуя прекратить игру, но мы очень увлеклись — особенно я, так как все время выигрывал. Наконец игра закончилась. Катя и Хосе вернулись в город, а я остался у Каенов. Кате удалось поспать несколько часов.

Вечером Боб и Джоан повезли меня в город в театр. Я сказал, что чувствую себя перед ними виноватым, так как выиграл в покер все ставки, и спросил Боба и Джоан, можно ли мне опять пригласить Катю и Хосе к ним домой после спектакля, чтобы они могли отыграться. Боб и Джоан согласились. Я предложил Джоан зажарить баранью ногу (у нее это хорошо получается).

Не могу сказать, что отдых перед выступлением не имеет значения. Нет, это очень важно. Но на тот раз нам повезло: спектакль, который транслировали, оказался лучшим из пяти, спетых нами в Сан-Франциско. И Катя, и я были в наилучшей форме. По-моему, никто из тех, кто слушал в тот день по радио «Луизу Миллер» из Сан-Франциско, не мог упрекнуть нас. Может быть, меня вдохновляли мысли о бараньей ноге и хорошей партии в карты в Бёрлингейме?

Избрав жизнь артиста, невольно перестаешь быть застенчивым и сдержанным. Для того чтобы стать известным, артисты прилагают немало усилий. И когда они достигают желаемого, оказывается, что известность им уже в тягость. Годами они пытаются привлечь к себе внимание публики, а когда завоевывают его, то хотят, чтобы их оставили в покое. Я стараюсь быть не таким, и, кажется, мне это удается. Когда-то в детстве я был единственным мальчиком в доме, где жило много женщин, и я получал от них внимания, наверное, больше, чем нужно. Признаюсь, что мне это нравилось. Хочется верить, что я этим не злоупотреблял.

После «Концерта трех теноров» и других телешоу мирового масштаба, освещавшихся средствами массовой информации, после выступлений в разных странах я сделался известным. Мои аудио- и видеозаписи расходятся большими тиражами. Но у меня есть и собственное объяснение причины моей популярности: люди, однажды увидев мои габариты, уже не забудут меня.

Но, несмотря на это, меня часто не узнают. В общем-то, приятно, когда люди подходят к тебе на улицах или останавливаются у твоего столика в ресторане. Это признание, и разве может такое огорчать? Мне часто говорят, что по отношению ко мне подобные знаки внимания проявляются чаще, чем по отношению к другим известным людям. Если это правда, то я рад.

Не думаю, что это происходит потому, что меня любят больше. Наверное, так получается потому, что люди убеждаются: я и в жизни тот же человек, которого они видели по телевидению и, надеюсь, полюбили. Им также видно, что я вовсе не считаю себя лучше тех, кто неизвестен. Есть немало знаменитостей, которые очень стараются создать вокруг себя атмосферу исключительности и превосходства. Они делают это для того, чтобы другие их не беспокоили. Я пытаюсь создать у людей впечатление, противоположное этому: они должны видеть, что я нормальный приветливый человек — такой же, как и они. Если люди подходят ко мне, это не должно огорчать: пусть они убедятся — это тот самый человек, которого они полюбили благодаря телевидению. Иногда они бывают не уверены и спрашивают что-нибудь вроде: «Вы Паваротти?» Я обычно отвечаю: «Кажется, да». Это не самый умный ответ, но что еще можно сказать?

Я слышал, что однажды кто-то подошел к Элизабет Тейлор, когда она выходила из машины, и спросил, действительно ли это она? Кинозвезда, должно быть, была в плохом настроении, потому что ответила: «А вы думали кто? Ален Делон?» Когда меня спрашивают, Паваротти ли я, одна моя половина хочет воскликнуть: «Нет! Я Элизабет Тейлор», но другая, лучшая часть, улыбается, показывая, что я рад тому, что меня узнали.

Когда в Нью-Йорке стоит хорошая погода и я смотрю из окна на Центральный парк, то не в силах больше оставаться дома. Мне хочется выйти и погулять — как и всем другим людям. Тогда я говорю Николетте: «Собирайся на пикник». Мы идем в парк и садимся на первую же скамейку. Иногда мы берем с собой фрукты, сыр, минеральную воду. Если благодаря диете я в хорошей форме, то могу позволить себе пару горячих сосисок, которые так люблю. До чего приятно обедать на свежем воздухе! Иногда ко мне подходят, но редко: ньюйоркцы привыкли видеть знаменитостей.

В общем-то, мне приятно быть среди людей, но не всегда. Например, когда хочется посидеть с друзьями в ресторане, а кто-то постоянно подходит к нашему столику и начинает заговаривать со мной. Чаще всего это происходит почему-то именно в ресторанах. Люди замечают меня и начинают думать: «Ну и что! Ведь здесь едят. Вот и Паваротти здесь тоже обедает». И ничего тут не сделаешь. Когда сидишь за столом, то не можешь скрыться. Вот почему в ресторанах мне трудно уединиться с приятелями.

Должен признаться, что когда люди подходят беспрестанно во время обеда, это начинает раздражать. Ведь от этого страдают те, с кем я сижу за столиком: беседа наша прерывается, кроме того, они должны выслушивать, как этому человеку нравится мое пение. Но я стараюсь не высказывать недовольства: подошедший человек не знает и не может знать, как часто мне приходится оказываться в такой ситуации. Если я чувствую, как внутри начинает возникать раздражение, то подавляю его.

Я сдерживался даже тогда, когда однажды вечером в Нью-Йорке в ресторане Чайна-тауна к моему столику подошла женщина и сказала, что является моей горячей поклонницей. У нее немного заплетался язык, и я понял, что она пьяна. Улыбнувшись, я поблагодарил ее и продолжал есть. Она все стояла около меня и вдруг сказала:

— Хочу, чтобы вы для меня спели.

— Прошу меня извинить, но я обедаю с друзьями. Она рассердилась и заявила, что не уйдет, пока я не

спою. Мы не знали, что делать. Наконец подошел метрдотель и попросил женщину вернуться к своему столику.

Даже если я сталкиваюсь с подобной настырностью, то все равно стараюсь не показать, что не хочу поддерживать разговор. И не только потому, что от природы я дружелюбен и расположен к людям. Просто внимание поклонников напоминает о том, что мне в жизни повезло. Приветствия прохожих на улице, в парке, в другом месте я отношу частично на свой счет, а в основном — на долю успеха, который завоевал с таким трудом. Если я чувствую себя неважно и у меня нет настроения общаться с незнакомыми людьми, то остаюсь дома…

Иногда мои близкие, мои секретари, коллеги или друзья просто теряют терпение из-за поклонников, которые окружают меня на улицах или поджидают около дома. Если друзья не могут сдержать раздражения по отношению к таким незнакомым людям, я расстраиваюсь… из-за друзей. Приходится объяснять, что поклонники важны для любого артиста. Ведь эти люди порой идут на жертвы, чтобы выразить свою любовь ко мне. И я прошу друзей быть вежливыми с моими поклонниками. Кстати, это первое, о чем я прошу новую секретаршу.

В девятнадцать лет я всерьез посвятил себя вокальному искусству. Я уже писал, что шестилетним ребенком забирался в кухне на стол, пел и заявлял всем, что стану певцом. Когда мне исполнилось двенадцать, я впервые услышал великого тенора Беньямино Джильи и даже познакомился с ним. Ему я тоже сказал, что буду певцом. Конечно, в шесть или в двенадцать лет можно говорить что угодно, но в девятнадцать мое решение стать оперным певцом было вполне осознанным. С тех пор я не перестаю учиться искусству пения.

Каких бы успехов я ни добивался, не помню, чтобы прекращал работу над совершенствованием своего пения. Всегда можно научиться чему-то новому: иначе брать дыхание, иначе управлять голосовыми связками, иначе интонировать фразу.

Сорок лет занимаясь своим делом, невозможно не выработать о нем твердых понятий. Надеюсь, что теперь я кое-что узнал и понял в загадке человеческого голоса. И хотел бы поделиться своими познаниями в этой области с другими. Конечно, большинство моих читателей не собираются стать оперными певцами, но, может быть, они захотят прочитать о том, чему научился я. А когда узнают об этом, то смогут лучше представить себе, сколько усилий и размышлений требует серьезное занятие пением. Теперь, услышав прекрасное пение, они уже смогут оценить его по-иному.

В первые шесть месяцев настоящих занятий вокалом я распевал только гласные звуки. День за днем выводил: эй, и-и-и, оу, ай, о-о-о. Не очень-то заманчиво было тратить на такое полгода, но мой учитель Арриго Пола считал это очень важным и убедил меня в этом. Впоследствии я сам понял, насколько такие упражнения важны. Если хочешь стать оперным певцом, нужно не только научиться владеть голосом, необходимо уметь петь слова.

В опере слова играют особую роль: благодаря им видно, как идет развитие действия. Кроме того, в словах заключена и сама музыка. Если вы научитесь петь только ноты, а не текст роли, впоследствии вы столкнетесь с трудностями, которые будет сложно преодолеть. Результаты первых месяцев занятий, когда я не пел ничего, кроме гласных, отложились в памяти, и это потом всегда помогало мне в работе.

Пожалуй, самое сложное для начинающего вокалиста — эта переходы. У каждого есть как бы два голоса: в нижнем и верхнем регистре. Когда вы начинаете гамму с нижней ноты, то вскоре почувствуете то место, где звук становится другим: это голос переключается с нижнего на верхний регистр. Чтобы добиться этого, голосовой поток надо направить в другую часть горла.

Профессиональный певец должен уметь делать этот переход незаметно. Голос должен звучать как бы без швов: никто не должен заметить вашего «переключения». Научиться делать это правильно — одна из самых больших сложностей, которые должен преодолеть молодой певец.

Некоторые молодые люди начинают учиться петь потому, что им сказали, что у них хороший голос. Но они должны быть готовыми выполнять все необходимые требования. В противном случае не стоит браться за учебу. Порой у них хорошо звучат отдельные ноты в некоторых частях их диапазона, но ведь композиторы пишут оперные партии для всего диапазона. Голос должен естественно переходить из одного регистра в другой и звучать не как два музыкальных инструмента, а как один. Человеческий голос — уникальный природный инструмент и должен звучать ровно и выразительно — как любой другой музыкальный инструмент, будь то скрипка или кларнет.

Молодые певцы часто этого не понимают. Они уверились, что у них хороший голос, и лишь на этом основании хотят сразу исполнять арии или песни. Научиться владеть переходами очень трудно, это требует много времени и труда. У разных педагогов существуют разные методики обучения этому приему. Главное — выбрать какую-то одну вокальную технику и придерживаться ее. Ученикам это может поначалу показаться скучным: работаешь, работаешь, а результатов не видно. Но вот наступает день, когда они уже могут справляться с этими переходами.

Мне пришлось биться над этой проблемой лет шесть, пока я действительно не овладел этим искусством. Здесь гораздо важнее какого-либо конкретного технического приема продолжительность тренировок. Если начнешь хвататься то за один, то за другой прием, никогда по-настоящему, до автоматизма, не отработаешь перехода из одного регистра в другой. А в результате не сможешь обрести уверенности.

Для начинающего певца очень важно также научиться держать диафрагму. Многие ошибаются, полагая, что поют горлом. Нет, в процессе пения участвуют одновременно и горло, и диафрагма. Лишь после нескольких лет работы на профессиональной сцене я понял, насколько это важно. И научился я этому у Джоан Сазерленд, когда был вместе с ней на гастролях в Австралии в 1965 году. Именно мастерское использование крепкой диафрагмы давало ей возможность всегда быть на высоте. И это при том, что она выступала тогда каждый вечер. Я же не всегда пел ровно: то хорошо, то не очень, поэтому попросил ее раскрыть свой секрет. Джоан сделала это с радостью. Секрет был в том, что она умело использовала свою сильную диафрагму.

Это важно не только тогда, когда берешь высокие ноты, не только, когда мелодия достигает своей кульминации и публика в восторге поднимается с мест. Это имеет значение и для тихого пения. Для меня, как для тенора, одно из самых трудных мест в опере «Богема» — в первом действии, когда Рудольф поет Мими свою арию «Холодная ручонка». Эти тихие низкие ноты должны звучать насыщенно, глубоко — ровный, чистый звук должен разливаться по залу. И хотя это нежные ноты, за ними должна ощущаться мощь вашего голоса. Тихие звуки так же, как и самые громкие ноты, должны опираться на диафрагму.

Перед молодыми певцами стоят немалые трудности. И я понимаю, как мне повезло, что с самого начала у меня была прекрасная подготовка. Она решает все. Думая об этом, я иногда задаюсь вопросом: почему неудачно сложилась оперная карьера Марио Ланца? У него ведь замечательный голос, хотя многие считают, что он был недостаточно хорошо поставлен. И объясняют это тем, что Марио Ланца вышел из очень бедной семьи в Филадельфии. Моя семья тоже была бедна. Отец был булочником. Еда в доме была всегда, но не было средств ни на что другое, тем более на уроки вокала. Наверное, дело здесь не в деньгах, не в том, что ты богат или беден.

Мне повезло, потому что мой отец страстно любил пение. Он обожал оперу и знал все, что касается оперного пения. Но главное — он понимал, что если я мечтаю стать профессиональным певцом, то должен получить соответствующую подготовку. Поэтому мы с отцом отправились к лучшему в Модене педагогу-вокалисту Арриго Пола. Он согласился давать мне уроки бесплатно. Думаю, что и в Филадельфии можно было найти хороших преподавателей, которые бы стали заниматься с Марио Ланца бесплатно. Наверняка там была какая-нибудь музыкальная школа, где ему могли бы выделить стипендию. Америка славится такого рода помощью талантливым, но бедным людям. Полагаю, дело в том, что его семья, в отличие от моей, не осознала вовремя всей важности этой учебы. Для настоящего артиста знания важнее денег.

Что еще необходимо певцу, так это с самого начала беречь свое здоровье. Голос — очень хрупкий инструмент, он подвержен стольким физическим недугам, что это может помешать пению. Молодой певец должен выработать привычку относиться к себе, как к малому ребенку. Когда я впервые стал работать с Каллен Эспериан, то дал ей короткий, но самый важный, на мой взгляд, совет. Это три слова по-итальянски: «Tu sei cantante», что значит: ты — певица. И разъяснил ей: «Это означает, что ты должна жить иначе, чем другие люди. Должна беречь силы, не делать многое из того, что обычно делают другие молодые женщины, всегда тепло одеваться и особенно тщательно заботиться о себе».

Мне слишком хорошо известно, что как бы я ни берегся, все равно заболею. Певец, собирающийся делать профессиональную карьеру, должен помнить, что от состояния его голоса зависят очень многие окружающие его люди. Поэтому его обязанность — не подвергать свой голос опасности. Есть немало правил, которые следует соблюдать. Например, для голоса очень опасна резкая смена температуры. Если нужно выйти из теплой комнаты на холодный воздух, то это следует делать постепенно. Еще хуже, когда тебе жарко, ты вспотел, но выходишь на улицу. Уж тут неприятностей просто не избежать. Еще я боюсь, когда у меня зябнут ноги. Если такое случится, то горло обязательно заболит.

Но в то же время (как это ни покажется странным и непоследовательным) я уверен, что для горла полезна холодная жидкость, например ледяная минеральная вода. А вот холодный воздух оказывает совсем другое действие — он опасен. Поэтому, если я чувствую, что похолодало, то закутываю шарфом не только шею, но прикрываю им и рот. Может, в таком виде я и похож на какого-нибудь бандита, но именно к такому маскараду приходится прибегать, чтобы оберегать собственный голос.

Никогда не знаешь, что может повредить ему. Однажды мне пришлось лететь на маленьком самолете. При взлете я почувствовал, как в лицо ударила струя холодного влажного воздуха, и спросил стюардессу, в чем дело. Она ответила, что это разница в давлении и скоро все будет в норме. Действительно, на мне это не отразилось, но если бы вскоре предстояло выступление, меня бы от одного страха заболеть хватил удар.

Каждый год в августе я приезжаю отдыхать в Пезаро: сбрасываю «доспехи» путешественника и устраиваюсь так, чтобы пожить спокойно. По сравнению с большей частью моего времени эти недели, которые я провожу у моря, текут удивительно неторопливо и спокойно. Просыпаюсь когда хочу, так как знаю, что впереди свободный день и не нужно никуда уезжать из дома.

Пезаро — это курорт на Адриатике, и летом на пляжах здесь полно отдыхающих. Сама обстановка помогает мне расслабиться. Один приятель из Нью-Йорка спросил меня, что я делаю в Пезаро. Я ответил: «Ничего. Абсолютно ничего. Никто из нас ничего не делает. Мы только время от времени меняем белье. Вот и все».

Мой дом в Пезаро — это вилла «Джулия», названная так в честь моей бабушки. Он находится в пригороде и стоит на гористом склоне. С террасы видны многочисленные отдыхающие на пляже. Такое местоположение позволяет чувствовать уединение и одновременно ощущать себя частицей человечества.

Въезд на участок находится со стороны тупика, к которому ведет дорога, проходящая вдоль пляжа. Ворота с электронным устройством я могу открывать, сидя в машине. Их можно открыть и из дома, поговорив с гостем по домофону. От ворот к дому вьется вверх по горному склону дорога. Удивительное чувство испытываешь, подъезжая сюда в машине, уставший как собака после целого года работы.

Мне нравится бывать в Пезаро и осенью, и зимой, когда схлынут толпы отдыхающих. Правда, удается это не часто. Курортный сезон длится с июня по сентябрь, но большинство отдыхающих уезжает уже в конце августа, особенно из той части города, которая примыкает к пляжу. Зимой соседние улицы пустынны. В это время светлое небо прекрасно, а море неспокойно.

Но жизнь в Пезаро не стихает круглый год. В этом городе родился Россини. Здесь есть чудный маленький оперный театр — «Иль Театро Россини», в котором в августе проводится ежегодный фестиваль, посвященный этому композитору. На фестиваль съезжаются любители музыки со всей Европы и из Америки. Здесь ставятся оперные спектакли с прекрасными певцами. Многие из них только начинают свою карьеру, и здесь, в Пезаро, часто открываются миру новые таланты.

Когда Билл Райт работал со мной над этой книгой, он заранее заказал билеты на спектакли фестиваля Россини и спросил, собираюсь ли я их посещать. Я взглянул на него: «Ты шутишь? Я работаю в опере целый год и настолько переполнен музыкой, что у меня уже несварение. Требуется два-три месяца в году, чтобы очиститься от нее. Я не собираюсь просиживать в опере летом во время отпуска».

Мне нравятся жители Пезаро: они одни из самых приятных в Италии. Такие же хорошие люди и в городе Модене, и во всей моей родной области Эмилия-Романья: они всегда очень приветливы. Как все итальянцы, я, конечно, больше люблю ту часть страны, в которой живу сам. Должен сказать, что в Эмилии публика просто без ума от теноров.

Наш дом в Пезаро не очень большой, часть его занимает семья экономки Анны Антонелли. Вокруг дома тянется огромная терраса, почти вся затененная деревьями. На части террасы устроена крытая веранда. С одной стороны дома находится плавательный бассейн, с другой — небольшой газон. Есть у нас здесь и фонтан, и клумбы с цветами. Ими занимается сын экономки Фердинандо.

Анна и готовит нам, и управляет всеми делами на вилле «Джулия». Ее семья жила в этом доме, когда мы в 1974 году купили его. Нам очень повезло, что она согласилась остаться здесь жить и готовить для нас. Анна потрясающая повариха. Иногда, когда я пою где-нибудь неподалеку — в Риме или Милане, — Анна присылает мне обычный томатный соус собственного изготовления. Я сам варю макароны, ем их с соусом и всякий раз думаю, что эта пища не уступает той, что подается в лучших европейских гостиницах.

Анна не только превосходная кулинарка, у нее еще и изумительный характер — она то, что я называю пэпэ («положительной персоной»). Эта маленькая, немолодая, седоволосая женщина то и дело мелькает на террасе. Ходит она очень быстро, наклонившись вперед, словно под порывом ветра, и всегда выглядит решительной и энергичной. Да она такая и есть на самом деле. Кроме того, она смешливая и все находит забавным.

Я называю Анну «положительной персоной» потому, что она сразу видит, что нужно сделать, и тут же делает это. Готовить для меня ей непросто: иногда утром я говорю, что обед будет в шесть, а чуть позже вдруг сообщаю, что не в шесть, а в двадцать шесть. Не могу сказать, что со мной ей очень тяжело, но все-таки и нелегко. Я гостеприимен, и у меня нет твердого режима. Ко мне то и дело приходят люди: друзья, знакомые, журналисты или ученики. Если они специально приехали в Пезаро, значит, проделали долгий путь, чтобы добраться сюда. А если они долго ехали, чтобы повидаться, значит, я должен пригласить их к столу.

Обычно кухарки такого не выносят. Но только не Анна: она справляется со всеми своими проблемами без жалоб. Когда-то раньше она готовила пищу в женском монастыре, поэтому привыкла стряпать на большое число людей. К тому же все стараются ей помочь: два ее внука накрывают на стол и приносят блюда, мы помогаем готовить, даже я.

Еды у нас всегда хватает. Конечно, многое мы имеем собственного производства. Этим занимается сын Анны Фердинандо. Оливковое масло мы получаем на месте из собственных оливок. У нас есть свои куры и практически все необходимые фрукты и овощи: персики, груши, лимоны, апельсины, салат-латук, помидоры… Мы выращиваем даже артишоки, они созревают весной, до моего приезда. Анна их замораживает, и я ем их весь август. Она начиняет их всякой всячиной, и они потрясающе вкусны. Анна замораживает все, что можно. Кажется, она превратила в морозильник весь дом.

Летом я люблю вставать поздно, зимой тоже (летом мне это удается чаще). Спальня пристроена к террасе и находится в склоне горы, чтобы не подниматься по лестнице и щадить больные коленки. Здесь очень удобно: отдельный вход, высокий потолок, а мебели совсем немного. Кондиционера в спальне нет, хотя в Пезаро и жарко, но пол в ней устроен несколько ниже уровня земли, поэтому здесь прохладно. На случай если будет очень жарко, есть огромный вентилятор.

Одно время я подумывал установить кондиционер и поделился своей мыслью с Анной. (Я всегда обсуждаю с ней все, что касается дома. Она живет здесь дольше нас, и фактически это ее дом.) Идея очень расстроила Анну: «Зачем кондиционер, Лучано? Здесь на горе всегда дует бриз с моря». Потом в течение нескольких дней она не оставляла меня в покое, говоря, что это ужасная выдумка, а главное — абсолютно бесполезная. Так она продолжала нападать на меня, пока я не пообещал ей выбросить из головы эту идею. Анна убеждена, что пользоваться кондиционером плохо для здоровья. Может быть, она и права. В городе я стараюсь выключать его на время сна. Но иногда он просто необходим.

Недавно мы с Биллом поехали на машине в Римини, чтобы оттуда самолетом частной авиакомпании вылететь в Роттердам. На проходивших в те дни в Голландии Международных конных соревнованиях по преодолению препятствий мне предстояло выступить на пресс-конференции, посвященной сентябрьскому конному шоу в Модене. Поскольку в Голландию должны были прибыть главные организаторы конноспортивных состязаний в Европе, я не мог упустить эту прекрасную возможность рассказать о моем шоу.

В Роттердаме нас ожидала машина, чтобы отвезти в Гаагу. Этот «мерседес» был, по-видимому, старше меня и без кондиционера. В Европе тогда стояла страшная жара (говорили, что такого жаркого лета, пожалуй, никто не помнил). В Гааге было жарко так же, как в Пезаро. Из приятной прохлады самолета мы вышли в настоящее пекло, а затем сели в раскаленный автомобиль. Ехать предстояло недолго, но этого было вполне достаточно, чтобы мы успели почувствовать на себе эту жару. По дороге нам встречалось много машин, большая часть которых была с кондиционерами: окна их были плотно задраены. Нам же пришлось туго: в лицо бил раскаленный воздух, наполненный автомобильными выхлопами.

В Гаагу я прибыл разгоряченный, потный, грязный и в таком виде сразу же должен был идти на встречу с особо важными официальными лицами. К тому же мне предстояло председательствовать на пресс-конференции. Я не отношу себя к чересчур привередливым, но иногда просто удивляюсь. О чем эти люди думали? При этом они так о тебе заботятся, суетятся. Нанимают частные самолеты, чтобы доставить туда, куда надо. На конных соревнованиях тебе предоставляют особый карт, чтобы не нужно было идти пешком всего лишь сотню метров до лож VIP (избранной публики) из ресторана, куда перед тем эти VIP тебя пригласили. В ложах тебя обслуживают красивые голландские девушки, говорящие на великолепном английском, наливают тебе минеральной воды со льдом или охлажденного шампанского, предлагают миндаль, сырные палочки, крошечные пирожные. Организаторы соревнований представляют тебя каждой значительной персоне, которая присутствует здесь, в Голландии, даже сидящей в соседней ложе шведской принцессе, которая приехала посмотреть на лошадей. Они делают все эти очень приятные, но не слишком необходимые вещи, однако забывают о самом существенном при такой жаре — о машине с кондиционером. Надеюсь, такого не случится на моем конноспортивном шоу в Модене. Один из голландских организаторов соревнований извинился передо мной, что не послали за нами в аэропорт лимузина. Я сказал, что терпеть не могу лимузинов, поскольку они для меня — символ богачей, людей, мнящих, что они лучше других. Поэтому я рад, что ехал не в лимузине, но предпочел бы иметь в машине кондиционер. На самом-то деле в Нью-Йорке я часто езжу в лимузинах, но не потому, что предпочитаю их. Просто другие думают, что мне это нравится.

Итак, после обеда я обычно отдыхаю — сплю в гамаке час или два. Как хорошо проснуться на террасе, когда послеполуденное солнце заливает пляж внизу, под горой!

Было очень жарко — не помню, когда еще было так жарко, — но с моря дул бриз. Лариса, увидев, что я проснулся, принесла мне холодной минеральной воды и сказала, что три девушки-японки ждут в такси у ворот. По переговорному устройству они объяснили, что приехали из Токио с подарком для маэстро Паваротти. Можно ли им войти и вручить его мне?

Возможно, они и приехали из Токио, но уверен, что не только для того, чтобы увидеться со мной. Конечно, они будут осматривать Рим и Флоренцию, пока находятся в Италии. Я сказал Ларисе, чтобы она их впустила.

Девушки оказались милыми и очаровательными. Они вручили мне кимоно из шелка замечательной расцветки, которое сшили для меня в Токио. Я был очень тронут, а когда его примерил, то удивился, что оно оказалось мне впору. Японцы ведь такие молодцы — возможно, они использовали компьютер, для того чтобы измерить мои ужасные габариты по изображению на телеэкране.

Друг, живущий на побережье в Фано, позвонил мне и сказал, что они выходили в море и поймали тунца весом около двух центнеров. Я не поверил этому и сказал Биллу, что мы сможем поработать над книгой потом, а сейчас необходимо поехать и взглянуть на рыбу. Мы сели в мой «мерседес» и за пятнадцать минут доехали до Фано. Там в порту стояло много рыболовецких судов, но я поехал прямо к докам.

Когда мы подъехали к месту, которое назвал мне мой друг, там вокруг подвешенной за хвост рыбы уже стояла небольшая толпа. Рыба была огромная — около трех метров длиной — и очень красивая. Мы все сфотографировались на ее фоне. Чуть позже друг привез нам домой большой кусок тунца — это была часть хвоста. Анна нарезала розовое мясо тонкими ломтиками и подала его сырым с соусом «песто». Это было восхитительно.

Еще перед отъездом в Фано я договорился встретиться кое с кем из родственников в доке Пезаро, где держу свой катер. Билл настаивал на том, чтобы сразу же вернуться домой и продолжить работу над книгой. Но я ему ответил, что день сегодня облачный, и если мы будем работать в то время, когда не светит солнце, то книга выйдет грустной. Солнце потом все же выглянуло, но Билл вообще махнул на меня рукой: так или иначе, но о работе он больше не говорил.

Мы с Биллом ехали по побережью вдоль длинного пляжа мимо тысяч припаркованных машин. Многие, выезжая с места парковки, рискуют задеть твою машину, когда она едет мимо. Это очень опасно, поэтому мы называем эту дорогу «Страда дельи Морти» — Улица смерти. На ней случается много дорожных происшествий. Но мы удачно миновали ее и направились прямо в док Пезаро, где нас ждал мой катер. На борту уже были Лариса, мой племянник Витторио, моя племянница Кармен со своим чудесным пятилетним сыном Николя, красивым мальчиком и хозяином всего, что он увидит. Если люди думают, что летом на вилле «Джулия» главный я, то они ошибаются. Главный — Николя.

Я вывел катер из гавани и когда уже был в открытом море, то прибавил скорость и направился к северу от Пезаро. Я очень люблю смотреть на свой дом со стороны моря. Отсюда ясно виден склон холма. В том году он был заметен еще лучше — благодаря множеству подсолнухов, которыми мы засадили склон, круто поднимающийся от пляжа к дому. Сам же дом почти не виден за деревьями.

Стали обсуждать, стоит ли доставать «банан». Это новая забава, которую придумал я: длинная резиновая надувная труба ярко-желтого цвета и в форме банана, которую привязывают к катеру. Ее можно оседлать, как коня. У «банана» есть ручки, чтобы держаться, но ноги свободно болтаются в воде, поэтому легко упасть. Адуа любит кататься на «банане» и умеет хорошо на нем держаться, независимо от скорости и количества виражей. Но в этот раз Адуи с нами не было, а больше никто не выразил желания прокатиться верхом на «банане». Чем же еще заняться?

Я спросил Билла:

— Ты умеешь кататься на водных лыжах?

— Нет.

— Хочешь, я тебя научу?

— А ты можешь? — спросил он.

— Я прекрасный инструктор, — ответил я, и Билл согласился попробовать.

Он спустился в каюту и долго не выходил. Я крикнул:

— Что ты там делаешь?

— Не могу же я кататься в контактных линзах, поэтому ищу, куда бы их положить.

Я подождал минуту, потом снова крикнул:

— Ну, ты не передумал?

Билл нашел две кофейные чашки, чтобы положить в них линзы, потом надел купальный костюм и спустился в воду. Я подсказывал ему с катера, что надо делать. Он надел лыжи и поднял их в воздух — как я ему велел. Потом Билл сделал мне знак, подняв большой палец. Я завел мотор, трос натянулся. Были видны только брызги воды, а где Билл? Потом я заметил его за кормой в воде и сделал круг. Он прокричал:

— У меня во рту половина Адриатики. Я выпустил рукоятку и хочу попробовать еще раз.

— Держись крепче. И закрой рот, тогда не наберешь воды.

Билл приготовился, поставил лыжи в нужное положение, а я снова завел мотор. На этот раз он продержался дольше, но, когда начал принимать вертикальное положение, одна лыжа подвернулась вместе с ногой Билла. Он опять оказался в воде. Вид у него был несчастный. Я развернулся и поплыл назад.

— Что-то случилось с ногой, Лучано, — кричал Билл. — По-моему, она не сгибается в эту сторону. Я ее здорово ударил.

— Хочешь попробовать еще раз?

— Еще раз? — спросил он. — Будет хорошо, если я вообще смогу ходить. — Билл поднялся на борт и сказал, что ему неудобно — так опозориться. Все его успокаивали: в первый раз это случается с каждым. Кармен сказала, что он отважен, как лев (что, как мне кажется, было явным преувеличением), но Биллу это было приятно. Лариса принесла ему один из моих халатов, и мы усадили его на мягкое сиденье на корме.

Билл стал расспрашивать всех, как они учились кататься на водных лыжах, и очень удивился, узнав, что никто из них даже и не пробовал этого делать. А он-то думал, что завоевывает право на членство в нашем маленьком клубе водных лыжников.

— И даже ты, Лучано? — спросил он. — Ты тоже никогда не катался на них?

Я сказал с улыбкой:

— Да ты что, с ума сошел?

Действительно, из нас только один пытался встать на водные лыжи — Лариса. Она каталась на них за несколько дней до этого и растянула мышцу. Оказалось, что с Биллом случилось то же самое. Это было просто совпадение. Лариса показала Биллу свою ногу — она была вся черно-синяя. Билл спросил:

— Неужели и моя нога будет выглядеть так же?

— Не сейчас, а через несколько дней, — сказала Лариса.

Тогда Билл обратился ко мне:

— Лучано, если тебе надо избавиться от писателя, не нужно себя так утруждать. Просто скажи мне, что не хочешь работать над книгой, и я уеду. Совсем не обязательно отрывать мне ногу и бросать посреди Адриатики.

Я ответил Биллу, что вовсе не хотел от него избавляться, но, чтобы лыжник смог встать вертикально, необходима скорость.

Когда на следующее утро Билл вышел к столу, он хромал и признался, что ему больно ходить, хотя во время сна он ничего не чувствует. Позже, когда мы с ним пошли прогуляться, Билл сказал мне:

— Лучано, я думал о вчерашнем. Мне приходилось видеть фильмы о водных лыжниках, но там они начинали скользить не на такой большой скорости. Они увеличивали ее постепенно. — И добавил еще один аргумент: — Лариса молодая и спортивная, но даже она заработала растяжение, когда ты учил ее кататься. Я пришел к выводу, что ты слишком быстро шел.

Мои дочери говорят, что я никогда не признаю своих ошибок. Это не всегда так. Просто нужно стараться не допускать ошибок на глазах у своих дочерей. Должен признать, что Билл очень удивился, когда я признал его правоту:

— Возможно, я шел слишком быстро.

Билл сказал, что решил научиться кататься на водных лыжах, что найдет инструктора в Пезаро, а потом мы попробуем с ним еще раз. Я спросил:

— А зачем тебе искать инструктора? Ведь я очень хороший инструктор.

Записи опер

BELLINI, VINCENZO. BEATRICE DI TENDA. Sutherland, Veasey, Opthof, Bonynge, London Symphony (London/Decca), 1966.

NORMA. Sutherland, Caballe, Ramey, Bonynge,

Welsh National Opera (London/Decca), 1984.

IPURITANI. Sutherland, Cappuccilli, Ghiaurov,

Bonynge, London Symphony (London/Decca), 1973.

LA SONNAMBULA. Sutherland, Ghiaurov,

Bonynge, National Philharmonic (London/Decca), 1980. BOITO, ARRIGO. MEFISTOFELE. Caballe, Freni, Ghiaurov, de Fabritiis, National Philharmonic Orchestra (London-Decca), 1980, 1982.

DONIZETTI, GAETANO, L'ELISIR D'AMORE. Sutherland, Cossa, Malas, Bonynge, English Chamber Orchestra (London/Decca), 1970.

L'ELISIR D'AMORE. Battle, Nucci, Dara, Upsbaw,

Levine, Metropolitan Opera Orchestra (Deutche Grammophon) 1990.

LA FAVORITA. Cossotto, Bacquier, Ghiaurov, Teatro Communale di Bologna (London/Decca), 1974.

LA FILLE DU REGIMENT. Surherland, Malas, Sinclair, Bonynge, Covent Garden (London/Decca), 1967.

LUCIA DI LAMMERMOOR. Sutherland, Milnes,

Ghiaurov, Bonynge, Covent Garden (London/Decca), 1971.

MARIA STUARDA. Sutherland, Tourangeau, Morris, Soyer. Bonynge, Teatro Communale di Bologna (London/Decca). 1974, 1975.

GIORDANO, UMBERTO. ANDREA CHENIER. Caballe, Nucci, Chailly, National Philharmonic (London/Decca), 1982, 1984.

LEONCAVALLO, RUGGERO. PAGLIACCI. Freni, Sacco-mani, Wixell, Patane, National Philharmonic (London/Decca), 1977.

PAGLIACCI. Dessi, Pons, Coni, Muti, Philadelphia

Orchestra (Philips), 19.

MASCAGNI, PIETRO. CAVALLERIA RUSTICANA. Varady, Cappuccilli, Gavazzeni, National Philharmonic (London/Decca), 1976.

L'AMICO FRITZ. Freni, Gavazzeni, Covent Garden.

E.m.I. Angel, 196

MOZART, W. A. IDOMENEO. Popp, Baltsa, Gruberova, Nucci, Pritchard, Vienna Philharmonic (London/Decca), 1983.

PONCHIELLI, AMILCARE. LA GIOCONDA. Caballe, Baltsa, Milnes, Ghiaurov, Bartoletti, National Philharmonic (London/Decca), 1980.

PUCCINI, GIOCOMO. LA ВОНЁМЕ. Freni, Ghiaurov, von Karajan, Berlin Philharmonic (London/Decca), 1972.

MADAMA BUTTERFLY. Freni, Ludwig, Kerns, von

Karajan, Vienna Philharmonic (London/Decca), 1974.

MANON LESCAUT. Freni, Croft, Bartoli, Taddei,

Vargas, Levine, Metropolitan Opera Orchestra (London/Decca), 1992.

TOSCA. Freni, Milnes, Rescigno, National Philharmonic (London/Decca), 1978.

TURANDOT. Sutherland, Caballe, Ghiaurov, Mehta,

London Philharmonic (London/Decca), 1972. ROSSINI, GIOACCHINO. GUILLAUME TELL. Freni, Milnes, Chailly, National Philharmonic (London/Decca), 1978, 1979.

VERDI, GIUSEPPE. AIDA. Chiara, Dimitrova, Nucci, Bur-chuladze, Maazel, La Scala Orchestra (London/Decca), 1985, 1986.

UN BALLO IN MASCHERA. M. Price, Bruson,

Solti, National Philharmonic (London/Decca), 1982, 1983.

UN BALLO IN MASCHERA. Nucci, Millo, Levine,

Metropolitan Opera Orchstra (Sony), 19

LUISA MILLER. Caballe, Milnes, Maag, National

Philharmonic (London/Decca), 1975.

MACBETH. Souliotis, Fischer-Dieskau, Ghiaurov,

Gardelli, London Philharmonic (London/Decca), 1971.

OTELLO. Kanawa, Nucci, Solti, Chicago Symphony

(London/DeccaO, 1991.

RIGOLETTO. Sutherland, Milnes, Talvela, Bonynge,

London Symphony (London/Decca), 1971.

RIGOLETTO. Wixell, Gruberova, Weikl, Chailly, Vienna Philharmonic (London/Decca), 1980, 1981.

RIGOLETTO. Anderson, Nucci, Ghiaurov, Verrett,

Chailly, Teatro Comunale di Bologna (London/Decca), 1989.

LA TRAVIATA. Sutherland, Manuguerra, Bonynge,

National Philharmonic (London/Decca), 1979.

LA TRAVIATA. Studer, White, Kelly, Pons, Laciura,

Levine, Metropolitan Opera Orchestra (Deutche Grammo-phon), 1992.

IL TROVATORE. Sutherland, Home, Bonynge, National Philharmonic (London/Decca), 1976.

IL TROVATORE. Banaudi, Verrett, Mehta, Maggio

Musicale Firrentino (London/Decca), 1990.

В книге использованы фотографии

Ганса Буна, Генри Гросмана, Джованны Кавальер, Ола Верриа, Андреа Гриминелли, Роберта Каэна, Джуди Ковач, Труди Ли Коэн, Синтии Лоуренс, Дуга Маккензи, Ф. Ориглиа, Бетти А. Прашкер, Уильяма Райта, Клэр Фламант, АП/Уайд Уордл Фото, Агентства Рудаша, Агентства Сигма

«Переулок жестяных кастрюль» (район магазинов грампластинок и музыкальных издательств). — Примеч. пер.

Соленые крендели. — Примеч. пер.