О том, что произошло четыреста тридцать шесть лет тому назад на дороге из Гранады в Кордову.

Младший из путников уронил деревянную палку, служившую ему опорой, и, выскользнув из объятий товарища, подбежавшего, чтобы поддержать его, опустился на землю, возле зарослей кустарника.

— Не могу больше, Фернандо! Господи, помоги мне!

Его нежное, женственное лицо, побледнев, приобрело зеленоватый оттенок. Веки мучительно затрепетали, и черные миндалевидные глаза закрылись.

Фернандо, опустившись рядом с ним на колени, обнимал его и, стараясь ободрить, твердил:

— Лусеро! Сокровище мое! Встань, не поддавайся слабости.

Пусть он сейчас немножко отдохнет, а потом они пойдут дальше и заночуют в Кордове. Но спутник не слышал его. Положив голову на плечо Фернандо, он дремал; только слабое, затрудненное дыхание говорило о том, что он жив.

Тот, кого звали Фернандо, осмотрелся по сторонам, не поднимаясь с колен, и не увидел ни одного человеческого существа на дороге или поблизости от нее.

Это происходило в 1492 году, спустя пять месяцев после окончания знаменитой Гранадской войны. Был май месяц, а второго января король с королевой, те, что впоследствии были прозваны католиками, победоносно вступили в крепость Альгамбру и увидели у своих ног покоренную столицу последних мусульманских властителей Испании.

В этот послеполуденный час земля, казалось, излучала силу и аромат весеннего обновления. Нигде не было видно следов человеческого труда.

Юноши были совсем одни среди лугов, заросших густым кустарником, ветви которого были усеяны мелкими гроздьями диких ягод и розовыми, белыми, желтыми цветами.

Дорогой служила тропа, протоптанная за многие годы ногами прохожих. Проезжавшие повозки оставили в почве глубокие колеи. Большую часть года дорога была очень пыльной, а под зимними дождями она превращалась в канаву. Копыта мулов и лошадей и ноги пешеходов сглаживали рытвины и так размельчали землю, что первая же непогода превращала ее в непроходимую топь.

За кустами, окаймлявшими дорогу, на открытых пространствах, поросших невысокой травой, пережевывали жвачку или медленно брели на водопой к луже в соседней лощине почти одичавшие быки, казавшиеся единственными живыми существами в этой пустынной местности. Пастухи, очевидно, находились где-то далеко, и крики Фернандо, перепуганного обмороком товарища, были напрасны.

Видя, что его призывы не находят никакого отклика в бескрайней равнине, юноша отошел от своего лежащего спутника и сбросил перекинутый через плечо небольшой мягкий холщовый мешок, в котором, по-видимому, была одежда. Фернандо подложил его под голову Лусеро вместо подушки, затем протянул руку к кожаной фляге с вином, висевшей у него на поясе, и, повторяя все те же слова, которыми он старался подбодрить товарища, попытался приоткрыть ему рот и втиснуть туда горлышко этого почти уже пустого сосуда.

Несколько капель вина сразу привели Лусеро в чувство. Он приоткрыл глаза и с благодарностью взглянул на своего спутника, но тут же снова закрыл их, проговорив слабым голосом:

— Я хочу есть.

Фернандо ответил на эти слова жестом отчаяния. Он знал, что в холщовом мешке не оставалось ни кусочка хлеба. Последнюю корку они доели утрем… А кругом ни-, кого, кто мог бы прийти на помощь.

Путники были бедно одеты, но их платье, хотя и сильно поношенное, было совсем иного происхождения, чем грубая одежда, которую носят жители деревень и городских предместий. На юношах были короткие камзолы, шерстяные чулки и береты на кудрях, падавших на уши. Чулки были залатанные и местами дырявые, камзолы вытерлись до основы, пыль также немало попортила все эти предметы; и все же можно было догадаться, что когда-то они были ярких цветов и стоили немалых денег.

Теперь, подкрепившись глотком вина, Лусеро, казалось, дремал. Фернандо не решался уговаривать его идти дальше, а обессилевшему юноше больше всего хотелось лежать с закрытыми глазами под этими кустами, гудевшими от роя насекомых, которые носились среди густой листвы в поисках сладкого цветочного сока. Фернандо было ясно, что в этот день им не дойти до Кордовы, и он с беспокойством думал о том, смогут ли они провести еще одну ночь под открытым небом, как уже провели две предыдущие; к тому же, на этот раз, без вина, без хлеба, без случайных попутчиков, которые могли бы оказать им помощь. Неужели здесь, на христианской земле, они окажутся в полном одиночестве, как мореплаватели, отправившиеся за золотом к берегам Гвинеи и выброшенные бурей на необитаемый остров!

Будь он один, его не страшило бы такое положение; но с ним был ослабевший Лусеро, который уже накануне до крови натер себе ноги грубыми башмаками, взятыми у Фернандо.

За несколько мгновений Фернандо с той ослепительной ясностью, которую мы познаем только в минуты отчаяния, мысленно пережил всю свою прежнюю жизнь. Оба они родились в Андухаре; ему теперь было семнадцать лет, Лусеро пятнадцать. Его отец Перо Куэвас, оруженосец сеньора из свиты короля дона Фернандо, с первой кампании участвовал в войне с гранадскими маврами, пока при штурме одного города не был пронзен двумя мусульманскими стрелами и сброшен мертвым с последних ступенек осадной лестницы.

По-настоящему юноша знал только мать, так как в эти годы непрерывных войн оруженосец лишь изредка появлялся у своего домашнего очага.

Рано потерявший отца, обладавший крепким здоровьем и искавший опасностей и приключений, мальчик рос, как ему хотелось, и с десяти лет уже забросил «занятия» в убогой школе, где научился с грехом пополам читать и писать да еще, кроме этой премудрости, постиг начатки закона божьего, которые ему наконец вдолбили в голову после долгой зубрежки вслух.

Больше всего он любил убегать со сверстниками за город в длинных чулках и курточке и «гонять мяч», то есть неутомимо и ловко перебрасываться твердым кожаным шаром. Иногда же они упражнялись в стрельбе из лука и метании копья или дрались на длинных деревянных шпагах, играя в войну мавров и христиан, и эти воинственные забавы начинались с шуток, а кончались кровопролитием и разбитыми головами.

Помимо этих развлечений, были у него и другие, более спокойные и полезные для души. Он жил вместе с матерью в домишке, принадлежавшем знатному сеньору, которому служил покойный оруженосец. Бесплатное жилье, милостыня, которую время от времени подавал вдове этот вельможа, и пенсия в несколько сот мараведи,[1] которую родственник-монах выхлопотал для них у королевы Исабелы за заслуги покойного Перо Куэваса, — этого кое-как хватало им обоим на жизнь.

На той же улице повесил свою вывеску цирюльник, иначе говоря — брадобрей, профессия, выгодная в те времена, когда всем полагалось бриться, от короля до последнего крестьянина, и он стриг и брил у дверей своего дома, решаясь работать внутри него только в случае дождя. Все бездельники этого квартала сбегались сюда, чтобы узнать свежие новости и поразвлечься. Они болтали, рассевшись на порогах соседних домов или на грубо сколоченных табуретках. Нередко в разговор вмешивался, и сам цирюльник или его клиент, сидевший в просторном соломенном кресле и умудрявшийся участвовать в разговоре, невзирая на мыльную пену, покрывавшую его лицо. Тут же всегда оказывался мастер играть на гитаре, и звонкое пение струн сопровождало негромкий гул беседы.

Говорили о завоевании Гранады, великом событии этих лет; о мятеже галисийских сеньоров, последних представителей феодальной вольности; о переговорах дона Фернандо Арагонского с королем Франции; при этом собеседники восхваляли дарования своего короля, столь же искусного в дипломатических тонкостях, как и в военном деле. Когда смеркалось, кто-нибудь запевал троветы[2] и стишки, только что вошедшие в моду; другие слушали рассказы о чудесах, недавно совершенных каким-нибудь святым, или печальные повести о пленниках, которые попали в руки мавров и предпочли смерть отречению от Христовой веры. Не проходило месяца без того, чтобы не заговорили с возмущением и ужасом о последних злодеяниях, совершенных евреями, непременно где-то далеко, на другом конце Испании: будто они похищают христианских детей, чтобы распять их и надругаться таким образом над смертью нашего спасителя.

Пономарь соседней церкви, человек, известный своей ученостью, читавший вслух с тем же торжественным выражением, с каким священник служит мессу, удостаивал иногда собравшихся своим вниманием и читал им какую-нибудь рукописную повесть: приключения сеньора Амадиса Галльского[3] и других рыцарей, которые завоевывали острова, освобождали заколдованных принцесс и сражались с великанами, драконами и другими сверхъестественными существами, наделенными дьявольской силой. На каждой странице повторялись удары шпагой и мечом, косившие целые армии, а сын Перо Куэваса слушал все эти чудеса широко раскрыв глаза, и ноздри его раздувались от волнения.

Он-то еще не такое совершил бы, если бы бог и счастливый случай даровали ему силы. Плохо только, что война с маврами идет к концу, но зато на море еще нужны будут люди, умеющие драться, а там, за океаном, лежат таинственные земли индийского пресвитера Иоанна[4] и всяких языческих монархов, где есть огромные города, крытые золотом дворцы, гигантские животные, называемые бивнями или слонами, с подвижным хоботом, изогнутыми клыками, толстыми ногами и башнями на спине, полными лучников. Только бы господь оказал ему милость и послал его в эти земли, где доброму христианину может посчастливиться в сражении больше, чем его отцу, бедному оруженосцу, убитому маврами, — об остальном он уже позаботится сам.

Другой радостью его юных лет были беседы с Лусеро, дочерью дона Исаака Когена.

Поблизости от его дома находился квартал, где жили евреи. Фернандо знал по рассказам, что когда-то, задолго до его рождения, может быть когда его дед и бабка были еще молодыми, этих людей не раз избивали и грабили христиане, беря пример с того, что творилось в Кордове и других, более отдаленных городах. Большая часть еврейских семей, чтобы жить в безопасности, приняла в конце концов христианство и стала называться новыми христианами, или обращенными. Другие же, меньшинство, с упорством мучеников сохраняли верность своей религии.

Одним из таких людей был дон Исаак. Он держал себя мягко и дружелюбно с самыми ярыми врагами, отвечал на оскорбления улыбкой, его речи всегда дышали кротостью, но за этим смирением крылось несокрушимое упорство, когда дело касалось вопросов веры. Он хотел верить в то, во что верили его отцы, его деды, многие поколения евреев, которые, по преданию, хранившемуся в общине, жили на испанской земле уже две тысячи лет, поселившись здесь задолго до того, как возникло христианство. Так как дон Исаак был самым богатым из андухарских евреев, то в дни преследований он поддерживал своих единоверцев-бедняков деньгами, а остальных — вдохновенными речами. Для старых христиан он был настоящим провидением, когда они оказывались в стесненных обстоятельствах, и всегда был готов дать им денег пилимы под достаточно верное обеспечение. Зато потом он становился для них ненавистным ростовщиком, человеком, который приходит незваным и требует свои деньги и которому все желали скорейшей смерти, чтобы таким образом избавиться от долгов. Фернандо Куэвас в детстве Привык, как остальные городские мальчишки, выкрикивать ругательства перед домами, где жили евреи. Он помнил также, что бросал издали камни в дона Исаака Когена И виднейших членов общины, людей богатых и оказывающих тайное влияние на торговую жизнь города. Все это, однако, не мешало ему тут же затевать игры с еврейскими мальчишками, а также и с мальчишками мавританского квартала, которых называли мудехарами.[5]

Во всех городах того времени попадались испанцы, исповедовавшие иудейскую религию, и испанцы-магометане, которые после реконкисты оказались под властью монархов Кастилии и Арагона, но остались верны своей древней религии и обычаям.

Примерно к этому времени появился еще один народ, цыгане или египтяне, пришедшие в Испанию несколько лет тому назад, что еще усугубило национальную разнородность страны. Эти кочевые люди, болтливые и вороватые, вышли, по их словам, из Египта и были обречены скитаться по свету как вечный жид[6] оттого, что когда-то отказали в помощи деве Марии, когда она бежала с младенцем Христом на берега Нила. На самом же деле это племя пришло из Северной Индии, откуда оно было выброшено, как камень из родной почвы, после опустошительных набегов Тамерлана[7] и, гонимое по всей Европе, остановилось наконец на испанских берегах, оттого что дальше идти было некуда.

Городская детвора бегала в табор этих людей, раскинувшийся под городом, чтобы полюбоваться искусством их кузнецов, их свадьбами, освященными по обряду разбитым кувшином, их смуглыми королевами с горящими глазами, пестрыми лохмотьями и большой короной из позолоченного картона.

Детвора любила смотреть, как пляшут медведи, которых водили так называемые немцы; на самом деле то были венгры, направлявшиеся в богатую Севилью или к королевскому лагерю в Санта Фе,[8] чтобы развлекать там многочисленные войска, осаждавшие Гранаду.

Нередко по городу проезжали всадники из королевского лагеря, в сопровождении оруженосцев и многочисленных слуг, одетых в желтое платье с поперечными красными полосами.

Все простолюдины, крестьяне или ремесленники, носили коротко стриженные волосы и бачки на висках, на них была одинаковая темно-зеленая одежда до колен, с откинутым на плечи большим воротником рубахи, черные чулки и кожаный пояс.

Среди рабов не было ни одного еврея. Зато не было ни одного сеньора, который не купил бы для себя мавра, мавританку или мавритенка. Дети христиан во время игр всегда дрались с детьми мавров и евреев. Дети «обращенных» или «новых христиан», чтобы заставить других забыть о своем происхождении, во всем подчинялись победителям, срывая свою ярость на побежденных.

Фернандо не хотелось вспоминать о том, как часто он дергал за косы младшую дочь дона Исаака, пока она, перепуганная, не убегала домой. Потом, когда ему уже минуло четырнадцать лет, кротость Лусеро и ужас, с которым она, как робкий зверек, встречала его, изменили его чувства. Полный раскаяния, он стал защитником дочери Когена и дубасил своих товарищей, обижавших ее. Он бродил вокруг дома еврея, надеясь, что вот-вот увидит бледное лицо и большие глаза Лусеро в одном из редких решетчатых окошек, через которые только и проникал воздух в это здание, дверь которого толщиной и железной обшивкой напоминала ворота замка. Дочь дона Исаака в свою очередь стала проявлять интерес к сыну оруженосца, и с тех пор, казалось, она жила только тем, что придумывала предлоги, чтобы выйти из дому и поговорить с ним.

Сила воли, равная отцовской, постепенно крепла в этой девушке, несмотря на ее робкий и смиренный облик — наследие бесчисленных поколений гонимых и преследуемых предков. Фернандо был уверен — сам не зная, как это сможет осуществиться, — что Лусеро когда-нибудь станет его женой и они вместе пойдут бродить по свету, чтобы завоевать богатство и власть.

А время шло, и он ничего не предпринимал, живя в бедности вместе со своей матерью, под внимательными взглядами дона Исаака, который, будучи человеком сообразительном, постепенно начинал понимать, что означает это внимание христианского юноши к его младшей дочери. Иногда, встречаясь с ним на улице, дон Исаак украдкой окидывал его взглядом, и глаза его при этом блестели, как золото, а седеющая бородка вздрагивала.

Во время осады Гранады еврейское население Андухара, как и большинство евреев других городов, вносило добровольные пожертвования, помогая королевской чете снабжать христианские войска. Дон Абраам Старший, самый богатый из испанских евреев, состояние которого исчислялось десятками миллионов и который взял на откуп у короля сбор налогов по всей Кастилии, советовал своим единоверцам приложить все усилия, чтобы помочь королю и королеве деньгами и услугами и тем самым завоевать их расположение. Но как только королевская чета вступила в Гранаду, вражда, незримо тлевшая в течение нескольких веков и лишь изредка выражавшаяся массовыми избиениями евреев, вспыхнула с внезапной силой.

За два месяца до этого случилось то, чего так опасались многие наиболее рассудительные члены общины.

Будущие короли-католики, победив мавров, задумали заодно избавиться и от евреев. Отныне все испанцы должны были исповедовать одну религию. Евреи, которые не пожелают принять христианство, должны будут в трехмесячный срок покинуть страну. Многочисленные проповедники ходили из города в город, убеждая своими речами обитателей еврейских кварталов просить о крещении и отречься от своей «жалкой ереси», что было единственным средством избежать изгнания. Многие отказывались от веры отцов, чтобы сохранить свои дома и земли. Другие же оставались верными древним законам своей религии. Все богатые евреи, принадлежавшие к общине, горели пророческим восторгом, подобно вождям, которые возглавили исход Израиля из Египта.[9] Казалось, всем стали нестерпимы преследования, которые обрушивались на них в этой стране в течение десяти веков. Многие любили эту землю, но все же предпочитали покинуть ее навеки. Они вспоминали о фараонах, ввергших в рабство избранный богом народ. Христианская Испания стала этим древним Египтом, и они вынуждены были бежать из нее, веря, что Иегова[10] будет охранять их в скитаниях по свету, как он некогда поддерживал и вел толпы, возглавляемые Моисеем.

Старые христиане и многие из новых, смешавшиеся в результате браков с семьями самого чистого испанского происхождения, с радостью встретили этот королевский приказ, воображая, что жизнь станет легче, деньги потекут обильнее и работа пойдет более ладно, когда «проклятое племя» навсегда исчезнет с испанской земли.

По Кастилии и Арагону быстро распространилась народная песенка. Начали ее петь бродячие музыканты и слепые гитаристы, а теперь ее распевали на площадях, дорогах и в домах женщины, погонщики мулов и ребятишки, водящие хороводы:

По приказу наших королей, Убирайтесь за море, евреи, С рухлядью своей.[11]

Изгнанникам запрещалось вывозить золотые и серебряные деньги, драгоценности и вообще что-либо, кроме одежды. Все имущество им надлежало продать в течение трех месяцев; и этот народ, деловая ловкость которого вызывала общую ненависть, вынужден был отдавать, как говорит один историк того времени, «дом за осла, и виноградник за лоскут шерсти или холста».

Еврейские общины, принимая меры для упорядочения этого всеобщего изгнания, распорядились, чтобы каждая девушка старше двенадцати лет немедленно выходила замуж и таким образом отправлялась в путь под охраной мужа, который мог бы поддерживать и защищать ее, а у родителей стало бы меньше забот в дороге.

Это распоряжение взволновало молодую андухарскую пару больше, чем королевский эдикт. Изгнание было еще делом будущего, до него оставалось несколько недель; могло ведь случиться и так, что правители одумаются в последнюю минуту. Зато брак по приказу общины был непосредственной опасностью. Дон Исаак уже приводил к себе в дом нескольких еврейских юношей и описал Лусеро и ее сводным сестрам достоинства этих женихов, с тем чтобы немедленно сыграть свадьбу.

К дону Исааку явился даже один христианский идальго, много лет состоявший на службе короля, и предложил жениться на Лусеро, что избавило бы ее от изгнания. Коген и слышать не хотел об этом, так как, вступая в этот брак, дочь его должна была бы принять христианство. И самым удивительным для почтенного еврея было то, что Дебора, его супруга, оказалась сторонницей подобного брака.

Фернандо Куэвас, знакомый до сих пор с приключениями только по книгам и рассказам, внезапно оторвался от своей однообразной жизни, лишенной каких-либо событий и ограниченной пределами родного города. Дочь Когена почувствовала, как в ней зарождается бесстрашие, которое проявляли многие девушки ее народа в решительные минуты жизни. Жена должна слепо идти за мужем, а мужем ее мог быть только Фернандо.

Она страдала, думая об отце, который любил ее болвше других дочерей, с особой нежностью старика к младшей дочери. И все же ей особенно тяжело было расстаться с матерью, красивой, спокойной Деборой, третьей женой дона Исаака, еще молодой женщиной, у которой, кроме Лусеро, не было детей. Но эта любящая мать теперь представляла для девушки наибольшую опасность. Дебора уговаривала ее разрешить христианскому идальго, просившему ее руки у дона Исаака, похитить ее. Мать признавала, что этот человек, известный более под кличкой Королевского буфетчика, чем под собственным именем, был малоприятен на вид, но добавляла тут же, что надо пойти на его предложение, раз уж он согласен спасти ее от изгнания.

Лусеро видела, что опасность грозит ей с двух сторон. Если она останется в родительском доме, дон Исаак выдаст ее за одного из еврейских юношей, просивших ее руки. Если же она доверится своей матери, Деборе, та поможет Королевскому буфетчику похитить ее.

Лучше всего было последовать уговорам Фернандо. Для него также становилось опасным оставаться в Андухаре: Королевский буфетчик заметил его и понял, что Фернандо мешает его намерениям. Куэвас даже подозревал, что тот собирается воспользоваться своими связями с городскими властями, чтобы под каким-нибудь предлогом засадить его в тюрьму. К тому же, однажды этот наглый идальго, встретив его возле дома Когена, вздумал пригрозить ему палочной расправой. Но оказалось, что угрожать такому забияке, как Куэвас, довольно опасная затея. Отойдя на несколько шагов, Фернандо схватил камень и швырнул его в голову своему противнику, успев скрыться до того, как сбежались люди на крики Королевского буфетчика, ошеломленного неожиданным нападением.

После этого случая Лусеро и Фернандо решились на побег, и вот уже минуло два дня, как они покинули Андухар.

Куэвас дал девушке свою единственную смену платья, чтобы она переоделась юношей. Лусеро была почти одного с ним роста. На ее стройном, тонком девичьем теле еще едва намечались признаки женской красоты, и это позволяло ей выдавать себя за юношу; в таком виде им было легче странствовать по дорогам. К тому же, они были вынуждены скрывать ее происхождение, опасаясь враждебности старых христиан и наказаний, перечисленных в приказе об изгнании.

Сперва Фернандо хотел направиться и Кордову самым коротким путем, по течению Гвадалкивира. Но потом он передумал, решив идти по тропинкам, известным только пастухам Месты,[12] чтобы избежать таким образом встреч с чересчур любопытными прохожими.

Первую ночь они провели в пастушьей хижине, выдав себя за двух осиротевших братьев, идущих в Кордову к родственникам. Наутро они снова отправились в дорогу, встретив только нескольких путников, от которых поспешили скрыться, так как их вид не внушал доверия.

За несколько лет до этого королевская чета, дон Фернандо и донья Исабела, создала Санта Эрмандаду[13] — военную организацию, которая охраняла дороги и самыми крутыми мерами боролась с разбойниками. Люди уже решались путешествовать поодиночке, хотя кое-где еще оставались «дельфины» — прозвище, которое получили разбойники, в течение многих веков извлекавшие выгоды из бесконечных войн между маврами и христианами и междоусобных смут, разорявших страну.

Юные беглецы впервые столкнулись с жизнью, совсем непохожей на ту, которую они вели в своем тихом городе. Однажды им встретился в пути привязанный к стволу дуба труп, с грудью, пронзенной множеством стрел, напоминавший изображение святого Себастьяна, которое они видели в церкви. Это был разбойник, казненный членами Санта Эрмандады, которым разрешалось стрелять в любого преступника, если он пытался бежать. При тех беспорядках, которые царили в стране, быстрая расправа была для королевской четы необходимой мерой.

Беглецы боялись встречи с Санта Эрмандадой не меньше, чем с разбойниками, и дважды им пришлось прятаться в кустах, завидев издали красные чулки, белые камзолы и лиловые береты этих воинов, приближавшихся к ним с арбалетом через плечо и короткой шпагой у пояса.

Часто они сбивались с пути, и тогда им приходилось повторять пройденную дорогу. Так подошла ночь, и они заснули в открытом поле.

Лусеро жаловалась на усталость, но силилась сдержать слезы. До сих пор она вела тихую, почти затворническую жизнь, обычную для еврейских и мавританских семей. Она редко выходила из дому, и ей почти не приходилось ходить пешком, и теперь, после такого непривычного перехода, ее нежные ноги нестерпимо болели.

Молодые «люди, обнявшись, погрузились в тяжелый, свинцовый сон. Усталость и голод настолько притупили их чувства, что никакие сладострастные желания не смутили их братской близости. Припасы, которые Фернандо захватил из дому, были уже на исходе. На рассвете они, превозмогая усталость, снова пустились в путь. Лусеро напрягала всю свою волю, чтобы идти вперед. Куэвас пытался развлечь ее, подражая птицам, певшим в кустах. Иногда он запускал камнями в ворон или посвистывал быкам, которые, вздрогнув, поднимали голову, как бы собираясь напасть, а затем, никого не увидев, так как молодые люди уже успевали скрыться, опять опускали ее и продолжали щипать траву.

Фернандо срезал толстую палку для себя и другую, полегче, для Лусеро. Чтобы не встревожить свою подругу, он скрыл от нее то, что сказал ему путник, которого они встретили несколько часов назад. Накануне они сбились с пути и теперь оказались на дороге, ведущей из Гранады в Кордову.

Утром они съели последний кусок хлеба. Вернее, съела его Лусеро, потому что еще накануне юноша только притворялся, что разделяет с нею скудную трапезу, а на самом деле старался, чтобы все досталось ей одной. И вот через два часа дочь дона Исаака упала, не в силах больше продолжать путь.

Фернандо тоже сел на землю и положил голову обессиленной Лусеро к себе на колени. С отчаянием он окинул взглядом дорогу из конца в конец. Она то поднималась, взбираясь на холм, то спускалась, скрываясь в овраге… Никого.

Одиночество пробудило в нем набожность, и он мысленно взмолился к святой деве гвадалупской, которой в то время приписывалась в Испании самая чудодейственная сила:

«Владычица! Сделай так, чтобы кто-нибудь пришел нам на помощь».

Через мгновение он заметил, что они уже не одни. Сперва он только почувствовал приближение каких-то людей; затем на нижнем конце дороги появилась человеческая голова, которая поднималась все выше и выше, и наконец показался человек верхом на муле. А когда эта фигура была видна еще только наполовину, позади нее появился другой всадник, более скромного вида.

Без сомнения, это был кабальеро в сопровождении своего слуги. Подобно всем состоятельным путешественникам, он ехал верхом на муле: это было удобнее, чем ехать на лошади, которой пользовались для военных походов или для езды по городу. Взглянув на костюм путника, Фернандо счел его за важное лицо. На нем была круглая плюшевая шапочка с красными шелковыми клиньями, кафтан из зеленого сукна с откинутым капюшоном, который христиане заимствовали у мавров, а из-под длинных пол этого кафтана виднелись ноги в голубых чулках и башмаках красной кордовской кожи. У пояса висела широкая шпага, более короткая, чем у солдат королевских войск. Фернандо довелось слышать от знатоков оружия, что такие шпаги были в ходу среди морских капитанов. Что касается его спутника, то по его костюму и всему облику можно было понять, что это местный крестьянин или погонщик мулов, нанявшийся везти поклажу путешественника на своем тощем, костлявом муле, на котором ехал и он сам.

Поравнявшись с молодыми людьми, мул сеньора стал брыкаться, но всадник усмирил его, натянув поводья. Затем спокойно и важно спросил у Фернандо, что с его спутником, по-прежнему лежавшим неподвижно, не заболел ли он или уж не умер ли, чего доброго.

Несмотря на свою тревогу, юноша внимательно всматривался в лицо вновь прибывшего, как будто предчувствуя, что эта встреча повлияет на всю его дальнейшую жизнь.

Сидя на муле, он казался выше среднего роста и крепкого сложения; глаза у него были живые, очень светлые, румяное лицо в веснушках, орлиный нос, гладко выбритые щеки и густые рыжие волосы с сильной проседью; однако этот признак старости не вязался с уверенностью в своих силах, которой, казалось, дышало все его существо.

Рассматривая черты лица этого человека, появление которого казалось ему каким-то чудом, Фернандо сбивчиво объяснял ему, как случилось, что его спутник лишился чувств от усталости и голода: у них не было хлеба, не было вина.

— Клянусь святым Фернандо, — перебил его важный всадник, — я не допущу, чтобы такой славный юноша умер от голода теперь, когда бог наконец вспомнил обо мне.

По его приказу слуга спешился и отвязал от седла полную бутыль вина. Затем он вытащил из сумки, привязанной сзади, полкаравая хлеба, кусок твердого и жирного сыра, который он нарезал ломтиками, и свиную колбасу.

Фернандо ел с жадностью, потому что при виде всех этих припасов голод, томивший его со вчерашнего дня, вспыхнул с новой силой. Он встал на ноги, снова положив голову своего спутника на мешок. Тогда Лусеро открыла глаза и, увидев двух незнакомых людей, казалось пришла в себя. Ласковым и в то же время властным голосом, привыкшим повелевать, путешественник предложил ей поесть, и она, силясь побороть тошноту, подчинилась ему, словно не могла противиться его требованию.

Пока молодые люди ели, всадник в зеленом кафтане продолжал расспрашивать Фернандо, так как из них двоих он один был в состоянии говорить.

— Это твой братишка?

Сын оруженосца утвердительно кивнул головой, уклончиво отвечая в то же время:

— Для меня во всем мире нет никого дороже. Моего отца убили мавры, и вот мы идем теперь в Кордову, чтобы поступить к кому-нибудь в услужение.

— Ты старый христианин? — спросил тот опять. И, поскольку вопрос относился к нему одному, юноша горячо ответил:

Старый христианин, благодарение богу. Мое имя Фернандо Куэвас.

— А как зовут твоего брата?

Фернандо задумался на минутку и, вспомнив имя одного из своих андухарских приятелей, ответил:

— Его зовут Перо Сальседо… Но дома мы его всегда зовем Лусеро.

То, что родные братья носили разные фамилии, не вызвало удивления у всадника. В ту пору нередко случалось, что человек выпирал из имен сионх предков то, которое ему казалось более звучным или благородным. Первый полководец своего времени Гонсало Фернандес, которого спустя много лет прозвали в Италии Великим капитаном,[14] сам выбрал свое имя, в то время как его брата звали дон Алонсо де Агилар. Только веком позже Тридентский Собор[15] издал постановление, которое внесло порядок в употребление фамильных имен.

Сеньор помолчал несколько мгновений, опустив голову на грудь. Затем решительно сказал:

— Клянусь богом, вот что я тебе скажу, юноша: если вы ищете хозяина, я готов стать им… Видели вы когда-нибудь море?

Фернандо покачал головой в знак отрицания и с восторгом добавил, что именно это было самым горячим его желанием. Он и его брат Лусеро мечтали посмотреть новые края, и больше всего им был по нраву хозяин, странствующий по свету.

Кабальеро велел слуге помочь Куэвасу поднять больного и посадить его на вьючного мула. Слуга этот был возчиком из Кордовы; путешественник встретил его в Гранаде и нанял к себе на службу. Ему поручили заботу о юном Лусеро, которого он посадил перед собой на седло. Фернандо же сел на мула позади сеньора, охватив его сзади руками, чтобы удобнее было ехать.

— Ты как будто парень сообразительный и ловкий; это мне нравится.

Так они начали путь, а кабальеро продолжал говорить, словно размышляя вслух:

— В Кордове мы купим какую-нибудь скотину, которая повезет вас обоих, и так доберемся до моря. А там уж мы сменим наших коней на деревянных.

Наступило долгое молчание, нарушаемое только топотом восьми копыт, бегущих по красноватой пыли и постукивающих иногда о камень.

Фернандо Куэвас, стремясь закрепить свои отношения с этим неведомым благодетелем, за которого он держался, почтительно спросил его:

— Сеньор мой и хозяин, как прикажете называть вашу милость?

Всадник повернулся к нему и взглянул на него улыбаясь, с выражением торжества и гордости в глазах. Он был так переполнен своей радостью, что ему не терпелось похвалиться даже перед этим бродягой, которого он подобрал на дороге:

— В Кордове, куда мы едем, меня знают под разными именами. Для одних я капитан, для других просто маэстре. Многие называли меня человеком в рваном плаще. Теперь королевская чета даровала мне титул дона. Называй меня дон Кристобаль. Когда мы доберемся до моря, ты будешь звать меня иначе,

Лекарей или врачей в Кордове было много; некоторые из них были евреями, большинство — новыми христианами, как будто искусство врачевания было привилегией этого народа.

Но ни один лекарь не был так знаменит, как Габриэль де Акоста, которого люди попросту называли Доктор, как будто это звание заменяло ему имя.

Габриэль де Акоста был образцом врача. Остальные медики были подобны тусклым планетам, вращающимся вокруг этого солнца учености.

На вид он казался молодым, хотя ему уже давно минуло сорок лет. Это был смуглый человек, довольно полный, с черными глазами и темными волосами, в которых пробивалась первая седина. Осанка его была величественной и горделивой, что еще подчеркивалось свободной, дорогой и всегда темной одеждой, которую он постоянно носил и которая, казалось, внушала особое уважение к этому врачу. Тот факт, что королевская чета, приезжая в Кордову, всегда приглашала его в качестве лекаря, несмотря на то, что при дворе было немало прославленных медиков, еще больше поднял известность и доходы этого мудрого обращенного. Знатные сеньоры и состоятельные купцы приезжали издалека, чтобы обратиться к нему за помощью в случае опасного заболевания, и не скупились на оплату его дальних поездок. Он был очень богат и широко тратил большую часть своих заработков, уверенный, что этот приток денег никогда не иссякнет.

В Кордове у него был просторный, удобный дом, почти дворец, о роскоши которого сплетничали соседи. Один из самых больших залов был полон книг; там было около двух тысяч рукописей и печатных изданий, что для того времени было огромным собранием.

Он много путешествовал и побывал даже в Риме, где посетил дона Родриго Борджа, кардинала Валенсии, который вот-вот должен был взойти на папский престол,[16] подобно своему покойному дяде, Каликсту III. Доктор Акоста познакомился с ним за много лет до этого, будучи еще юношей, когда кардинал Борджа приехал в Испанию Фердинанда и королевы Исабелы, которые к тому времени уже были обвенчаны, и красную шапку знаменитому дону Педро де Мендосе,[17] королевскому любимцу и советнику.

Многочисленные вещи, которые он хранил на память о путешествии в Италию — ткани, эмали и картины, — украшали другие комнаты его дома.

Кроме того, там имелись разные экзотические предметы с берегов Гвинеи, подарки благодарных мореплавателей, которых он бесплатно лечил: веера из страусовых перьев, львиная шкура, причудливые фигуры идолов из черного или лакированного дерева, два больших слоновых бивня.

Его образ жизни по широте и пышности не уступал убранству его дома. Стол и постель доктора вызывали восхищение у людей, стоявших гораздо выше его на общественной лестнице. Супруга Акосты принимала своих знакомых дам в гостиных, где на полу лежали нарядные мавританские подушки, служившие сиденьями. А кровать доктора с пышными дамасскими тюфяками и перинами, набитыми тончайшим пухом, выглядела весьма величественно.

Эта пышность, откровенно выставляемая напоказ, никого не озлобляла против врача. Те же простолюдины, которые ненавидели евреев за их богатство, а генуэзских, фламандских и немецких купцов — за их огромные барыши, с одобрением относились к роскоши, окружавшей доктора, как будто им самим от нее что-то перепадало.

Он был всегда щедр на подарки, безвозмездно лечил бедняков, и новсгоду ходили восторженные рассказы о разных случаях исцеления, создававшие ему славу чудотворца.

Уличные ребятишки, которые писали ругательства на фасадах жилищ обращенных, никогда не пачкали словом «марран»[18] белых стен докторского дома. А между тем Габриэль Акоста, несомненно, заслуживал наравне с другими эту кличку, которой клеймили евреев, перешедших в христианство. Он действительно был марраном, поскольку предки его приняли христианство менее ста лет назад, в конце XIV века, в период страшного преследования евреев, чтобы спасти таким образом свою жизнь и состояние. Они приняли фамилию Акоста, подобно другим их единоверцам, живущим в Испании и Португалии, и, сменив религию, продолжали заниматься тем же ремеслом.

В этой семье всегда был какой-нибудь прославленный врач. Ее члены, еще носившие еврейскую фамилию и жившие при дворах Кастилии, Португалии и Арагона, посвятили себя науке врачевания. Теперь, в XV веке, третье поколение придворных лекарей Акоста продолжало поддерживать семейную славу.

Несмотря на прошлое своей семьи, Габриэль Акоста не внушал ни подозрения, ни тревоги новому трибуналу инквизиции.[19] Он тщательно выполнял все обязанности христианина, неуклонно ходил к мессе каждое воскресенье, по вечерам перебирал четки в кругу семьи и ничуть не возражал против набожности своей жены, прекрасной и почтенной доньи Менсии, наследницы древнего рода старых христиан, тех, которые пришли с севера много веков назад, чтобы по призыву короля Кастилии, святого Фернандо, завоевать Андалусию.[20]

Донья Менсия была высокая, полнотелая женщина, лицо которой своей почти безжизненной белизной напоминало лица одалисок и монахинь, словом, женщин, ведущих замкнутый и сидячий образ жизни. Она восхищалась своим доктором как мужчиной и как ученым. С почти суеверным благоговением наблюдала она, как он, сидя над толстым томом и подперев голову рукой, проводит целые часы в книжном зале. Сама достойная дама едва умела читать, и у нее дрожали пальцы, когда ей предстояла мучительная задача нацарапать свою подпись. Бог не дал ей детей, и она заполняла свой досуг тем, что придумывала новые блюда для доктора, внимательно следила за порядком в кухне, кладовых и гардеробах, вышивала по вечерам, сидя на парчовых подушках в обществе двух молоденьких мавританских рабынь, искусных рукодельниц, присутствовала на всех церемониях в соборе (некогда Большой мечети) и в других церквах города, которые также были в свое время мавританскими или еврейскими храмами. Злые языки постарались довести до ее сведения супружеские измены доктора, в частности — его связь с некоей красивой андухарской еврейкой; но христианская матрона стала в конце концов спокойно относиться к этим небольшим неприятностям, которые вначале ее сильно волновали. Таковы уж все мужчины; к тому же, она была уверена, что Акоста ценит ее больше, чем других. Ведь точно так же и король дон Фернандо любит и уважает королеву донью Исабелу больше всех женщин, но стоит ему расстаться с ней и уехать, как он оставляет незаконного младенца всюду, где проведет сколько-нибудь длительное время. Раз солдаты и врачи проводят почти всю свою жизнь вне дома, незачем их женам и знать, чем они занимаются, когда отсутствуют. А что касается любовных связей с еврейками, то редкий король поступает иначе, чем доктор. Донье Менсии было хорошо известно, что некий принц, незаконный брат дона Фернандо, был сыном покойного дона Хуана, короля Арагона, и еврейки, с которой тот был в связи почти всю свою жизнь.

Инквизиторы, казалось, не вполне были уверены в преданности знаменитого врача христианской вере, но не трогали его, твердо зная, что он никогда не станет разглашать свои скрытые убеждения. Они знали также, что у него в душе не сохранилось ни малейшей склонности к религии предков, и не имели никаких оснований заподозрить Акосту в тайном соблюдении иудейских обрядов. Евреи относились к нему с большей неприязнью, чем христиане, на не потому, что он был обращенным, — таких среди испанцев были тысячи. Нет, они его ненавидели за безверие, считая, что он гораздо менее религиозен, чем христиане. И инквизиторы считали его гениальным безумцем, достаточно осторожным, чтобы скрывать свои парадоксальные суждения, которые только время от времени невольно прорывались наружу.

Разве он мог бы совратить кого-нибудь своими домыслами в те времена, когда вера была так крепка, что каждый готов был умереть или предать смерти другого во имя своих религиозных убеждений, а неверующих не было вовсе?

Акоста относился к жизни со свойственным ему скептическим любопытством, недоверчиво и в то же время благодушно. Он говорил о богах больше, чем о едином боге, считая, что человечество было счастливее в эпоху язычества, чем в настоящее время. Он изучал мудрецов и поэтов этих отдаленных веков, убежденный, что после них мир погрузился в невежество и варварство. Он был одним из тех, кого в Италии начинали называть гуманистами. Путешествие в Рим еще более укрепило в нем эти взгляды, почерпнутые им ранее из книг. И так как эти гуманисты господствовали при папском дворе и при многих королевских дворах, куда их приглашали в качестве наставников к наследным принцам, некоторые монахи и священнослужители Кордовы, желая блеснуть своей ученостью, гордились дружбой с лекарем Акостой, признавая его большое умственное превосходство и глядя на него в то же время как на милого ребенка, дерзкого и озорного, который позволяет себе рискованные игры с предметами, заслуживающими глубокого уважения.

Самым важным для них было, чтобы он не оставался втайне евреем, не менял рубашки по субботам и ел свинину при всех, как надлежит доброму христианину. А все разговоры доктора о языческих богах и древней Греции казались им сущими пустяками.

В речах Акосты было столько бодрости и уверенности, что это придавало всему его облику спокойствие и мягкую веселость. На каждом шагу он восхвалял короля и королеву, жизнь которых протекала на его глазах. А жизнь его была богата приключениями, как роман. Он любил вспоминать, как еще в годы его младенчества вступили в брак дон Фернандо и донья Исабела, которые в ту пору были только еще наследниками престола.

В Кастилии тогда царил беспорядок. Дворянство, свыкшееся с мятежами и гражданской войной, приносившими ему верные прибыли, восстало против Энрике IV. Этот король-художник, которого, несмотря на изрядное количество любовниц, недруги прозвали Импотентом, был жертвой своего времени, эпохи перехода от грубых нравов воинственных лет реконкисты к изящной любезности и духовным радостям так называемого Возрождения, начавшегося в Италии. Король питал большую склонность к музыке, танцам, женщинам, проявлял терпимость к мусульманам, обычаи которых ему были по вкусу больше, чем христианские. Порою он влюблялся в знатных дам своего двора, порою же его влекла к себе неприкрашенная природа с ее терпкой и здоровой красотой, и тогда он отправлялся на охоту в горы, в какое-нибудь из королевских поместий, в сопровождении целой свиты музыкантов, шутов, мавританских певцов и солдаток — так называли проституток, состоявших на жалованье; эти поездки служили предлогом для сближения с пастушками, крепкими крестьянками с румяными щеками и пряным запахом, чью бесхитростную прелесть воспел поэт того времени, беззаботный весельчак Хуан Руис, протопресвитер из Иты.[21]

Очевидно, женитьба короля на принцессе донье Хуане, уроженке Португалии, одной из самых утонченных и образованных женщин своей эпохи, вызвала у него потребность в любви женщин с огрубелыми руками, привыкшими доить коров, укрощать жеребцов и, швыряя камни, подгонять стадо.

Из Португалии вместе с его супругой приехало несколько красивых дам, чрезвычайно изысканных для своего времени, появление которых взбудоражило весь кастильский двор. Они познакомили кастильских матрон с новейшими косметическими средствами и духами. Их тонкая предусмотрительность доходила до того, что они натирали себе белилами ноги от того места, где кончался черный чулок, до самых укромных уголков тела. В те времена было принято, чтобы кабальеро возили дам на крупе своих коней, помогая им сесть и сойти, а так как под пышными юбками, расшитыми геральдическими эмблемами, дамы не носили ничего, кроме рубашки, можно было легко обнаружить кое-какие тайны, когда они садились на лошадь или спрыгивали на землю.

Энрике IV находился в любовной связи с доньей Гиомар, одной из дам, явившихся вслед за его супругой из Португалии. Однажды архиепископ Севильи устроил праздник в честь королевской четы, иначе говоря, пригласил короля с королевой отужинать в епископском дворце. И тут король позволил себе за столом такие откровенные нежности по отношению к донье Гиомар, что его супруга донья Хуана Португальская поднялась из-за стола и дала любовнице короля пощечину, после чего обе благородные сеньоры, к превеликому удовольствию дона Энрике, вцепились друг другу в волосы.

Наконец у королевы родилась дочь, и большинство придворных, которые презирали короля и ненавидели королеву, объявили девочку незаконнорожденной и прозвали ее Бельтранехой, предположив, что она — дочь дона Бельтрана де ла Куэва, бедного идальго, приближенного королевской четы.

Начались новые смуты. Одни утверждали, что Бельтранеха имеет все права на корону, другие держались того мнения, что после смерти Импотента престол должен перейти к его сестре, донье Исабеле, девушке, наделенной от природы спокойной и твердой волей; вокруг нее сплотились ее сторонники — епископы, аббаты и знатные сеньоры, недовольные королем и его фаворитами.

Наследником арагонской короны был тогда дон Фернандо, носивший титул короля Сицилии. Его отец дон Хуан II был почти слеп, но, несмотря на плохое зрение и старость, проявлял неукротимую энергию, сражаясь с французами в Руссильоне[22] и выступая против Каталонии, почти полностью охваченной мятежом. Вторая жена его всеми силами старалась извести принца Виану, наследника престола, сына дона Хуана от первого брака. Материнская любовь, руководившая ею, довела ее до преступления. Она хотела, чтобы ее сын Фернандо занял место ее пасынка, и не прекращала интриг и козней, пока не свела принца Виану в могилу. Этот печальный принц с романтическими склонностями и судьбой, нежный поэт, окруживший себя певцами и музыкантами, прошел по страницам истории, словно призрак.

Фернандо же с детства был солдатом. Он поздно на-? учился грамоте, потому что войны, которые вел его отец, не позволяли ему уделять времени учению. В восемь лет он скакал верхом и жил среди солдат. В тринадцать уже числился военачальником. Он сражался против каталонцев, своих наследственных врагов. Вначале он опирался на ременсов[23] — крестьян, которые восстали против феодалов и богачей Барселоны, подняв мятеж, подобный французской Жакерии.[24] Но как только ременсы, опьяненные временным успехом, захотели ввести демократический режим, Фернандо сделался их врагом.

Это был храбрый, расчетливый и хитрый человек, неутомимый воин и в то же время тонкий дипломат: законченный тип абсолютного монарха, который начинал складываться в то время по всей Европе; опирающийся на народ, чтобы подавить знать, а потом, в награду за бескорыстную поддержку, подавляющий этот народ своим деспотизмом.

Кастильцы, сторонники Исабелы, видели в Фернандо самого подходящего мужа для своей будущей королевы. Брак двух этих наследников престолов должен был объединить Кастилию и Арагон и сделать наконец Испанию единой. Кроме того, этот принц, воин с колыбели, очень волевой и дальновидный, был именно тем человеком, в котором нуждалась Исабела, чтобы побороть своих многочисленных противников. Посредником между ними был летописец Алонсо де Паленсия, обращенный еврей.[25]

Этому браку всячески старались помешать друзья Энрике IV, следившие за юными высочествами, чтобы не дать им встретиться. Как Исабела не могла поехать в Арагон, так и Фернандо нелегко было перейти границу Кастилии, не став тотчас же пленником врагов. Наконец они все-таки поженились, подобно героям романа, благодаря ловкости вечного мятежника, дона Педро Каррильо, архиепископа толедского, самого видного из сторонников Исабелы.[26]

Фернандо пришел в Кастилию окольными дорогами, в одежде погонщика мулов, выдавая себя за слугу четырех кабальеро, которые, в свою очередь, были переодеты купцами. В одном из домов Вальядолида состоялось первое свидание мнимого погонщика и сестры кастильского короля, которая жила в полном одиночестве вдали от двора и поддерживала тайные сношения со своими сторонниками. Так как наследники приходились родственниками друг другу — ведь Фернандо был потомком кастильских королей, для этого брака требовалось папское разрешение, а папа Павел II не давал его, рассчитывая угодить своим отказом двору Энрике IV и королю Португалии, поддерживавшему свою племянницу Бельтранеху. Но препятствия такого рода были не страшны мятежному архиепископу толедскому. Будучи князем церкви, он чрезвычайно вольно обращался с церковными делами и сам подделал папское разрешение на бракосочетание наследников.

Весьма вероятно, что эта чета, которую впоследствии назвали королями-католиками, знала об этом подлоге: впрочем, возможно также, что об этом плутовстве знал только сам архиепископ Каррильо. Как бы то ни было, донью Исабелу в первый период брачной жизни терзали сомнения; ей казалось, что это не брак, а незаконная связь, так как венчание не было действительным с точки зрения всех требований церкви, и она успокоилась лишь много лет спустя, когда в Испанию явился папский легат, кардинал Родриго де Борджа, будущий папа Александр VI, и привез папское разрешение, узаконившее брак королевы, к тому времени уже родившей дочь. Он привез также красную кардинальскую шапку для дона Педро де Мендосы, бывшего тогда епископом Сигуэнсы и получившего впоследствии звание великого кардинала Испании; в качестве советника королевской четы дон Педро завоевал в конце концов такое положение, что многие называли его третьим правителем.

Архиепископ Каррильо, человек раздражительный и властный, разошелся с принцем и принцессой вскоре после того как обвенчал их. Он обращался с ними так, как будто это были его дети. К моменту вступления в брак они были так бедны, что прелату приходилось оплачивать все их расходы и содержать их в одном из своих дворцов в Алькала де Энарес. Но за это покровительство, ничего ему не стоившее, так как он был одним из самых богатых людей в Испании, он требовал от принца и принцессы полного подчинения, а сам действовал совершенно самостоятельно, не советуясь предварительно с ними, как будто на деле он-то и был наследником кастильского престола. Супругам было не под силу долго терпеть это тягостное покровительство; архиепископ же не выносил возражений, когда давал советы, и вскоре произошел неизбежный разрыв. Каррильо считал себя непобедимым. Этот брак был делом его рук, следовательно он мог его и разорвать. Стоило ему только захотеть. Высокомерие его дошло до того, что он отказался выслушать объяснения доньи Исабелы, которая хотела найти выход из этого положения. «Я вытащил Исабелику из-за прялки, где она сидела со своей матерью, — говорил он, — я же ее отправлю назад, пусть опять садится за прялку».

Но Исабела за это время сильно изменилась: это уже не была та робкая девушка, которая прозябала в неизвестности, рядом с полоумной матерью, в кастильском городке, откуда ее вырвали враги ее брата-короля. К тому же, она могла теперь рассчитывать на Фернандо, с детства привыкшего никого не бояться и бравшегося за самые отчаянные затеи. Так как им нужен был духовный наставник, притом князь церкви, ибо именно такие духовные особы располагали в те времена и властью и деньгами, они заменили своего прежнего покровителя епископом Сигуэнсы, который вскоре стал кардиналом Мендосой. Этот вельможа, владевший огромным состоянием, вел распутную жизнь на светский лад, подобно своему другу Родриго де Борджа, будущему папе, и, подобно ему, имел немало детей, открыто признанных им и носивших кличку «прекрасных грешков кардинала».

Доктор Акоста с интересом думал о том, какие запутанные и темные тропинки нередко ведут в сияющие покои славы. В 1492 году он мог мысленно подвести итог всему хорошему, что сделали король и королева. Они восстановили порядок и, одновременно, добились объединения страны; они довели до конца затянувшееся дело реконкисты, одержав победу над мавританскими властителями Гранады; а между тем начали они с дел, в достаточной мере темных и почти незаконных. Ни король, ни королева не были предназначены к престолу от рождения. Биография Фернандо открывалась смертью принца Вианы, едва ли не убийством, благодаря которому ему досталась корона, предназначенная его сводному брату. Это было делом рук его матери, сам он был еще ребенком, когда произошли все эти события, но, тем не менее, было совершенно ясно, каким путем он пришел к власти.

Отсутствие прав доньи Исабелы на трон для многих было еще более очевидным. При поддержке значительной группы дворянства она незаконно захватила престол, который по наследству безусловно должен был перейти к ее племяннице. Ее королевская власть выросла из постыдной альковной тайны. Ее брат, целиком отдававшийся своим любовным приключениям, имел дочь, и только сторонники Исабелы безоговорочно считали ее незаконной. Другая же часть дворянства после смерти Энрике IV отстаивала на полях сражений права так называемой Бельтранехи. Король португальский Альфонс V поддерживал Бельтранеху как законную наследницу из родственных соображений, а также в надежде получить корону Кастилии, и наконец женился на этой своей племяннице, невзирая на кровное родство и огромную разницу в летах.

Вполне возможно, что Исабела не добилась бы своего, не будь рядом с ней Фернандо; ибо этот человек, неутомимый хитрец и воин, мог справиться со всеми. Солдат, сражавшийся в свое время в Каталонии и Руссильоне, выступил теперь против португальского короля и кастильских приверженцев Бельтранехи со значительно меньшими силами, чем у них; но зато он сумел выждать подходящий момент и в битве при Торо[27] первым бросился вперед, со шпагой в руке, крикнув сторонникам своей супруги: «За мной! Отдайте жизнь за вашего короля!» Так победил он своих врагов и навсегда закрепил права Исабелы, узаконенные этой победой.

Дела арагонского королевства он забросил, предпочитая заниматься делами Кастилии. Он отложил войну с королем Франции, который отказался вернуть ему Перпиньян и другие города Руссильона, отданные в залог отцом Фернандо во время его борьбы с каталонцами, и посвятил себя великому делу покорения королевства Гранады, крепость за крепостью, делу длительному и трудному, о котором он говорил: «Мы съедим этот гранат по зернышку».[28]

Король и его супруга в торжественных случаях появлялись в шитых золотом одеждах. Исабела была одной из самых изысканных женщин своего времени. Она любила драгоценности, пышные парчовые платья, в которых ездила на своем белоснежном иноходце, духи, изготовленные маврами, — словом, все виды хитроумного обольщения и супружеского кокетства. Она стремилась удержать любовь дона Фернандо, этого солдата, который вступил в брак, имея уже побочных детей, и который продолжал в дальнейшем увеличивать свое незаконное потомство.

Король также любил носить поверх лат парчовые плащи с красными и золотыми полосами, на арагонский лад, а поверх каски — корону из драгоценных камней с изображением летучей мыши — символом арагонской династии. На придворных празднествах, когда королевская чета устраивала приемы, они оба сверкали золотом и серебром одежд, украшенных геральдическими эмблемами и вензелями. Но зато их дорогостоящая политика вынуждала их к бережливости в частной жизни.

Они оба были бедны, а им непрерывно нужны были деньги на военные расходы. Им приходилось брать в долг у архиепископов, епископов и настоятелей монастырей, в руках которых сосредоточилась большая часть богатств страны. Они также просили денежной помощи и у представителей Кастилии и Арагона при королевском дворе, которые нередко оказывались чрезвычайно скупыми. Наконец, им ссужали деньги под проценты состоятельные евреи и некоторые муниципалитеты, сундуки которых были набиты деньгами.

Король любил показывать своим нарядным придворным камзол из необычайно прочного сукна и с гордостью сообщал, что уже три раза менял на нем рукава. Приглашая брата своей матери, адмирала Кастилии, отобедать с ним и с королевой, он радостно сообщал ему: «Оставайтесь, дядя, сегодня у нас курица». Когда не хватало денег на жалованье солдатам, донья Исабела закладывала свои драгоценности, частью наследственные, а частью купленные для нее доном Фернандо, который в периоды финансового благополучия старался подносить ей ценные подарки.

Самыми прославленными из этих драгоценностей были большое ожерелье из очень крупного жемчуга и почти лиловых рубинов, другое жемчужное ожерелье из четырнадцати нитей, брошь, прозванная саламандрой с двумя головками, рубиновой и бриллиантовой, и множество других изделий из драгоценных камней в виде стрел, диадем и геральдических животных, а также всевозможные браслеты и перстни.

Последний раз она отдала все эти драгоценности под залог одному из валенсианских ростовщиков, чтобы оплатить расходы, связанные с осадой Лохи,[29] и доктор Акоста знал, что они до сих пор хранятся в Валенсии, в сокровищнице городского собора.

Почувствовав себя достаточно прочно на кастильском троне, королева и ее супруг решили укрепить свою власть, подчинив себе феодалов, как духовных, так и светских, Привыкших в течение целого века противопоставлять себя королю. С этой целью были организованы Санта Эрмандада и Старая гвардия Кастилии, постоянные военные организации, с помощью которых можно было в любой момент усмирить мятежников. Затем, добившись объединения страны и установив порядок внутри нее, они потребовали единства религии и создали для этого новую инквизицию, еще более грозную и решительную в своих действиях, чем старая, существовавшая уже несколько веков.

Евреи господствовали в Испании, так как были более образованы и трудолюбивы, чем старые христиане. К тому же, они постоянно поддерживали связь со своими единоверцами в других странах, что давало им в руки мощное оружие для торговой деятельности. Сосредоточив денежные богатства в своих руках, они смогли породниться с самыми знатными семействами страны.

Редким исключением был такой благородный сеньор, у которого мать не была бы еврейкой или который не женился бы на обращенной, чтобы поправить свои дела. Все наиболее выгодные должности, а также все виды ремесел и профессий, для которых требовалась выучка, находились в руках новых христиан. Они играли главную роль на крупнейших ярмарках страны, а также превосходно справлялись с ювелирным мастерством, изготовлением шелков и выделкой тонких кож; но лучше всего они умели пускать в оборот деньги и ценности.

В конце XIV века фанатичная чернь подвергла еврейское население чудовищным преследованиям и истребила чуть ли не десятую его часть, требуя, чтобы оставшиеся в живых приняли христианство.

Испанец-папа дон Педро де Луна,[30] со своей стороны, издал буллу, в которой запрещал некрещеным евреям заниматься наиболее почтенными профессиями. Однако когда прекратилось поголовное преследование, евреи и обращенные, движимые собственной финансовой мощью, снова завладели экономической жизнью страны. Народ ненавидел их, веря всем лживым россказням, которые о них распускались; и все же Моисеева вера не исчезла, а, наоборот, получала в стране все более широкое распространение. Ее восторженные приверженцы, не отступившие от своей религии, пассивно сопротивлялись всем постановлениям, направленным против еврейского народа. Обращенных обвиняли в том, что они стали снова втайне соблюдать обряды своих предков, как только миновала опасность, заставившая их принять христианство.

Были и такие евреи, которые перешли в христианскую веру по собственному убеждению и со всей страстью, которую этот народ всегда вносил в вопросы религии, стали бороться против своих бывших единоверцев. Немало епископов-фанатиков и главных инквизиторов были евреями по происхождению.

Народ восторженно приветствовал создание новой инквизиции в Кастилии. В Севилье, Кордове и других городах пылали костры, где порою сжигались чучела, изображавшие скрывшихся еретиков, но чаще жертвами этой религиозной казни были сотни живых людей, мужчин и женщин, погибавших в пламени.

Истреблением еретиков руководили священнослужители, страшные в своей искренней убежденности, ужасающие своим фанатизмом.

Торквемада,[31] один из первых инквизиторов, искренне верил, что оказывает великую услугу виновным в «исповедании ничтожной Моисеевой ереси», отправляя их на костер: ведь все эти еретики слепы в своем заблуждении, и, сжигая их тело, он открывает их душам путь к спасению. В королевстве арагонском учредить священный трибунал было не так легко. Новые христиане Сарагоссы, подозреваемые инквизицией в склонности к иудейству, состояли в родстве с самыми знатными семействами. Матери многих родовитых сеньоров были из марранов. Все они сопротивлялись созданию страшного учреждения, но король Фернандо ожесточенно добивался своего. В его руках инквизиция была политическим оружием, которым он мог пресечь всякую попытку к мятежу. К тому же, еретики, осужденные инквизицией, лишались своего состояния, которое переходило частично в руки инквизиторов, а главным образом — в казну короля.

Страшный в своем рвении фанатик, Педро де Арбуэс, подобный Торквемаде, взял на себя создание священного трибунала в Сарагоссе, готовый, если понадобится, принять за это мученичество. Великий инквизитор Кастилии появлялся на людях под охраной сотни всадников и еще большего количества рабов. Он опасался мести родственников своих жертв. Арбуэс охранял себя сам, надевая кольчугу под сутану и стальной шлем или каску под круглую шапку священника.

Однажды в полночь он отправился служить раннюю мессу в сарагосский собор, надев свою броню и держа в одной руке факел, а в другой тяжелую палку на случай нападения. Когда он опустился на колени возле одной из колонн храма, к нему подошли несколько арагонцев из обращенных. Это случилось в ночь на 15 сентября 1485 года. Заговорщики, знавшие о его защитной одежде, знали также, куда следует направлять удары. Хуан де Эсперайндео полоснул его ножом в левую руку, а Видаль де Урансо с такой силой ударил его шпагой по затылку, что перерубил железные кольца его шлема, нанеся ему смертельную рану.

Обращенные думали, что народ их поддержит и будет приветствовать это убийство как освобождение, но толпа, видя в погибшем инквизиторе будущего святого, едва не растерзала убийц. За восстановление порядка, грозя страшными карами, взялся побочный сын короля дона Фернандо, архиепископ Сарагоссы дон Альфонс, который, подобно большинству прелатов того времени, вел распутную жизнь, окруженный своими наложницами; высокие церковные должности всегда доставались по традиции незаконным сыновьям королей.

Покушение вызвало еще большее ожесточение инквизиции, и множество страшнейших бедствий обрушилось на арагонские семейства, пользующиеся наибольшим уважением за свою родовитость или за положение, которое они занимали. Среди жертв оказался некий кабальеро, Луис Сантанхель, близкий родственник того Луиса Сантанхеля, который был секретарем короля, дона Фернандо, и с которым доктор Акоста по-дружески встречался, когда бывал при дворе.

Инквизиция свирепствовала по всей Испании. Никто не смел выступать против ее решений после того, что произошло в Сарагоссе, считая сопротивление бесполезным. Логическим выводом из этого торжества инквизиции явилось требование обезумевшей черни изгнать евреев.

Вначале власть инквизиторов распространялась только на так называемых новых христиан, которые несли суровую кару, если после крещения продолжали втайне исповедовать свою древнюю веру. Для тех же, кто в свое время избежал народного гнева и открыто придерживался иудейской религии, свободу исповедания охраняло королевское слово. Прежние монархи когда-то дали это обещание, а нынешние, завоевывая Гранадское королевство, сулили эту свободу еврейским общинам и мавританским жителям захваченных городов. Но католическая нетерпимость, которую дон Фернандо и донья Исабела когда-то подогревали, чтобы поднять всех испанцев на своеобразный крестовый поход против гранадских мавров, теперь оказалась большей, чем они сами желали. Христианская Испания, вдохновляемая своими священнослужителями, требовала, чтобы все евреи приняли христианство или покинули страну.

Предчувствуя грозящую опасность, состоятельные члены общины участили изъявления своей верноподданности и дары королю и королеве. Когда королевская чета отправлялась в путешествие, их встречали в Сарагоссе, Барселоне и других городах депутации раввинов и торговцев, мужей мудрых и льстивых, которые подносили им в знак приветствия серебряную посуду, наполненную золотыми монетами, и другие не менее ценные подарки.

Дон Фернандо остался глух к требованиям христиан. Он знал цену еврейскому народу и важную роль, которую тот играл в благосостоянии Испании. Именно евреи поддерживали займами короля в особо затруднительных случаях. К тому же, как откупщики, так и все другие люди, наиболее способные к управлению государственной казной, были представителями этой же религии. Абраам Старший, главный раввин Испании, его зять рабби Майи собирали подати со всей Кастилии, и король неоднократно обращался к ним за советом. Прошел слух о том, что король и королева, руководствуясь финансовыми соображениями и некоторой свойственной испанцам чувствительностью, в последний момент не согласятся на изгнание евреев. К этому добавляли, что будто бы синагоги объявили сбор среди своих прихожан, чтобы поднести королевской чете дар ценою в много тысяч золотых дукатов[32] в обмен на веротерпимость. Затем, несколько недель спустя, стали рассказывать, что великий инквизитор Торквемада ворвался в королевскую спальню с распятием в руке и сказал королю и королеве: «Бога продали за тридцать сребреников. Возьмите же и продайте его еще раз, ваши высочества».

И вручил им распятие.

Доктор Акоста не доверял этим россказням, ходившим в народе. Не таков был дон Фернандо, чтобы стерпеть такую дерзость, в особенности теперь, в полном расцвете сил. Как бы то ни было, королевская чета в конце концов подписала указ об изгнании евреев, и еврейские общины, потеряв всякую надежду, стали готовиться к переселению.

Более образованные евреи старались поддерживать бодрость своих единоверцев, ведя с ними беседы об этом всеобщем изгнании. Они любили землю, которая была для них родной в течение двадцати веков и в которой покоился прах многих поколений; но в то же время они верили, что еврейский народ ожидают в недалеком будущем великие события и что он найдет путь к новой земле обетованной, подобный пути, по которому шли их далекие предки, бежавшие из Египта, следуя за путеводным Моисеевым жезлом и священной торой.

Раввины сулили своей пастве всевозможные чудеса во время исхода из неблагодарной испанской земли. Море взметет вверх свои воды, подобно синим горам, чтобы они могли, не омочив ног, пройти по его ложу; с облаков посыплется манна небесная, чтобы питать их в пути; и лекарь Акоста, хорошо понимавший надежды этой легковерной и исступленной толпы, из лона которой вышли его предки, уже предчувствовал грядущие беды. Будучи в глубине души скептиком, он считал бесполезным жертвовать спокойствием или жизнью за какую-либо религиозную идею. Он скорбел о том, что испанские евреи покидают свои дома и вверяются неизвестному будущему, лишь бы избежать крещения, на которое пошли его собственные предки и многие другие евреи, патриархи многочисленных семейств обращенных.

Взирая на человечество с высоты, на которую вознесли его наука и размышления, Акоста находил, что распря между верой преследуемой и верой правящей не заслуживает столь тяжкой жертвы.

Известное уважение и даже, пожалуй, любовь к своему народу он испытывал только тогда, когда запирался в своей библиотеке. Там хранились рукописи более ста еврейских писателей, преимущественно испанцев, а также провансальцев, ученых, которые в течение семи или восьми веков служили человеческому познанию, храня мудрость древнего мира. Это были астрологи, медики, алхимики, математики, знатоки арабского, латинского и романских языков, терпеливо собравшие в своих книгах знания забытых греческих авторов, донесенные мусульманами до Испании, и науку самих мусульман.

Ученые, приезжавшие из Центральной Европы в Толедо и Кордову для изучения арабской науки, обращались к этим еврейским писателям, служившим им переводчиками. Образованные монахи всего христианского мира также прибегали к помощи испанских раввинов, чтобы познакомиться через их посредство с литературой и научными открытиями мусульманских авторов.

В течение двух или трех столетий в ту эпоху, которую мы теперь обычно называем средними веками, — существовало научное содружество между мусульманскими учеными из школ при мечетях и христианскими учеными из монастырей, и это взаимное общение осуществлялось через еврейских писателей. Теперь, во времена доктора Акосты, на науку начинали смотреть как на ересь, религиозные распри усиливались, подменяя собою жажду знаний, и истину часто уже не признавали истиной, если ее провозглашал не христианин.

Обо всем этом молча размышлял кордовский лекарь, но эта напряженность мысли не отражалась на его лице. Он находился в комнате, служившей столовой. Только что кончили ужинать. Донья Менсия бормотала вечернюю молитву, перебирая четки из кораллов и серебра, и ей машинально вторили доктор, сидящий в своем кресле, и челядь — горничные, конюхи и скотники.

Молоденькие мавританские служанки, недавно принявшие христианство при посредстве доньи Менсии, произносили слова молитвы, сидя на полу и раскачиваясь всем телом, как будто учили урок. Окончив молитву, почтенная матрона рассказала своему мужу новость. Вечером в Кордову прибыл тот самый иностранец, который торговал книгами и не раз обедал у них в доме: тот, кого звали маэстре Кристобаль.

По словам людей, сообщивших ей эту новость, он имел важное поручение к королю и привез бумагу, предоставляющую ему право поселиться в любом богатом доме. Но он предпочел остановиться, как и прежде, на постоялом дворе Антона Буэносвиноса, только теперь он занял там самое лучшее помещение, так как стал важной особой.

Из которой видна, что «там, где есть негры, есть и золото», в которой впервые говорится о пресвитере Иоанне Индийском и Великом Хане и где появляется таинственный маэстре Кристобаль.

В те времена врачи занимались не только лечением больных. Все сколько-нибудь известные врачи были хорошо знакомы с естественными науками, астрологией и географией. Последняя была любимой наукой Габриэля Акосты; очевидно, это была склонность, свойственная его народу, так как ученые космографы или географы, жившие тогда в Португалии, были большею частью евреями или обращенными.

Все, что сделала эта нация в течение XV века, чтобы расширить границы известного христианам мира, было известно лекарю из Кордовы. Еще ребенком он слышал рассказы отца о доне Энрике — португальском инфанте, прозванном Мореплавателем. На самом деле инфант никогда не плавал, но получил это прозвище за то, что вся его жизнь была посвящена подготовке открытий новых земель. Этот инфант, пятый сын португальского короля дона Жоана I, основателя династии Авиш, обладавший героическим духом и жаждавший любых приключений подобно странствующему рыцарю, воплотил в себе все стремления и все противоречивые интересы своей эпохи, самым характерным представителем которой он являлся.

Сыновья португальского монарха переправились через узкий пролив Средиземного моря, чтобы захватить город Сеуту, под стенами которой дон Энрике завоевал рыцарские шпоры. С высоты зубчатых стен покоренного города ом созерцал неведомый океан и не менее таинственную цепь Атласских гор, за которой жили незнакомые христианам народы. Когда он вернулся в Португалию, отец сделал его великим магистром ордена Христа, основана ного для борьбы с мусульманами, и инфант смог наконец использовать средства этого ордена для осуществления своих обширных замыслов. Он хотел завоевать Африку и подчинить себе океан, чтобы его моряки могли добраться до далеких Индий.[33]

Отважный и настойчивый, он желал прежде всего завладеть Западной Африкой, известной тогда под названием Гуанаха, то есть современной Гвинеей. Ни один европеец еще не бывал там. Ходили слухи, что Гуанаха очень богата золотом, и это воодушевило моряков дона Энрике на их первые походы.

Склонности и предприятия инфанта отражали противоречивый дух его времени. Он стремился к открытию новых земель, чтобы подорвать могущество мусульман в Африке и распространить там веру Христову. Он мечтал о том, чтобы, получив несметные богатства благодаря открытию новых земель, когда-нибудь завоевать святые места. И он жаждал золота, как можно больше золота, с не меньшей алчностью, чем еврейские купцы.

XV век вступил в жизнь с этой ненасытной страстью к золоту. День и ночь горел огонь под горнами алхимиков, раскаляя реторты и перегонные кубы, где кипели таинственные вещества, из сплава которых должно было получиться искусственное золото. С другой стороны, существовало мнение, что золото, добываемое из недр земли, есть не что иное, как застывший в течение веков свет солнца, но солнца знойного, неистового, совсем иного, чем солнце стран умеренного пояса, а поэтому мечтатели были уверены, что оно в невероятном изобилии хранится в недрах жарких стран.

«Там, где есть негры, есть и золото», — утверждали ученые и мореходы, видя в этом прямую связь с палящим солнцем, которое своим огнем окрасило человеческую кожу в цвет черного дерева и, обуглив каменные глыбы в недрах земли, превратило их в золотоносную породу.

Дон Энрике, бессменный правитель области Альгардбе, на самом юге португальского королевства, навсегда поселился на берегу океана, на горе Сагреш, возле мыса Сан Висенте. На Сагреше, гладком утесе высотой шестьсот семьдесят метров, который больше чем на километр выдается в море, суживаясь к концу, подобно мечу, дон Энрике построил свое жилище, а также обсерваторию и школу космографии. По его приглашению или по собственному желанию на Сагреше собрались люди, наиболее сведущие в морском деле, без различия нации или вероисповедания. Наряду с португальскими лоцманами сюда съезжались и капитаны из Каталонии или с Майорки, самые образованные космографы во всем христианском мире, умевшие лучше всех чертить географические карты, и крупные еврейские астрологи и математики из Испании и Португалии, и даже арабские мудрецы из городов Марокко. Самым выдающимся из них, лучшим знатоком всех известных тогда стран, был маэстре Жайме де Майорка, обращенный, получивший свое имя от острова, где он родился.

Эти люди науки жили, повернувшись к Европе спиной, и их не занимали ни войны, ни другие события политической жизни, происходившие на суше. Их внимание было целиком сосредоточено на океане и на изучении сведений, которые им доставляли простые моряки, отваживавшиеся плавать вдоль африканских берегов.

Первые открытия были сделаны преимущественно каталонцами, которые высаживались на западном берегу Африки и соседних островах. Жайме Феррер из Барселоны, капитан легкой фелюги, еще в предыдущем столетии добрался до так называемого Золотого берега, одновременно открыв некоторые острова Канарского архипелага. Потом настала очередь португальцев, с некоторым участием испанцев и итальянцев: интернациональный и «научный» флот инфанта, руководимый самыми знаменитыми космографами своего времени, решил взяться за систематическое изучение африканских берегов.

Суда стояли на якоре, ожидая дальнейших распоряжений, в ближайшем порту Лагуш. Между утесом Сагреш и материком постепенно вырастал поселок, получивший название Вилла дель Инфанте.[34] Школа на Сагреше собирала сведения, доставляемые караванами, которые проходили по пустыне Сахаре, посещаемой тогда чаще, чем в следующих столетиях, и поддерживали оживленные торговые отношения между Марокко, Сенегалом и Тимбукту. Капитаны флота дона Энрике начиная с 1416 и до 1460 года, когда умер инфант, открыли первые острова Азорского архипелага, обогнули мыс Бохадор и мыс Белый, основали в Аргунской бухте первую португальскую колонию, устроили на одном из островов факторию для торговли с туземцами. Португальцы привозили разноцветные платки, шерстяные плащи, красные кораллы, гончарные изделия и меняли их на черных рабов из Гвинеи, на золото из Тимбукту, на верблюдов, львиные и буйволовые шкуры, на соболей, страусовые яйца и арабскую смолу. В Европе еще существовало рабство. Человеколюбивые изречения церкви оставались пустыми словами. Прелатам и священникам, как и светским людям, прислуживали рабы. Лиссабон был главным европейским рынком, где торговали черными рабами. Затем шел севильский рынок, куда привозили свой черный товар испанские мореплаватели, которые занимались работорговлей на берегах Гвинеи, невзирая на сопротивление португальцев: они считали, что имеют больше прав на эту торговлю, потому что первыми открыли эти земли.

Люди, не принадлежавшие к негритянской расе, также иногда попадали в тяжелые условия рабства. Жители Канарских островов, сильные светлокожие дикари, уходили в глубь островов, где оборонялись от христиан с помощью копий и стрел. Первыми завоевателями этого края были французские рыцари, вассалы кастильского короля. Эти победители повезли на продажу в Испанию своих канарских пленников. И позднее, когда эти острова окончательно перешли в собственность короля, дона Фернандо, и королевы Исабелы, работоргопля продолжала процветать. Почти во всех городах Испании Канарские рабы трудились на общественных работах. Доктор Акоста не раз видел этих людей, сильных и молчаливых, с изрубцованными телами, которых на ночь уводили в тюрьмы и заставляли спать в цепях, чтобы они не убежали.

Наконец португальские мореплаватели, неуклонно продвигаясь вперед, достигли устья реки Сенегал. Бесстрашный моряк Дионисио Диаш, предок того Бартоломе Диаша, который через двадцать шесть лет после смерти инфанта обогнул мыс Доброй Надежды, открыл устье этой великой реки, дойдя до Зеленого мыса.

И вот они уже были на экваторе, вот они достигли настоящей негритянской земли и доказали ошибочность теорий Аристотеля и Птолемея,[35] утверждазших, что жаркие страны необитаемы.

Перед школой на Сагреше открылись совершенно новые горизонты; оказалось, что непосредственным наблюдениям и храбрости неграмотных моряков можно доверять больше, чем авторитетным высказываниям древних философов.

Возвратясь из плавания в незнакомые страны, матросы с восторгом описывали ярко-зеленые рощи так называемого Зеленого мыса, плавучие травы, словно выметенные реками из таинственных дебрей в глубине страны, сражения возле Гамбии с племенами, которые метали отравленные стрелы и нередко наносили большой урон экипажу судна.

Когда дон Энрике, посвятивший всю свою жизнь делу мореплавания и морских открытий, умер на Сагреше в 1460 году, ему было шестьдесят шесть лет. Он умер в бедности и безвестности. Почти все португальцы считали безумцем, этого инфанта, уединившегося на скале в океане, без жены, без семьи, и окружившего себя только учеными, да еще в большинстве еретиками или неверными. К тому же, он растратил на свои предприятия все состояние и доходы, которые он получал от своей страны. А открытия эти еще не дали никаких непосредственных результатов, но зато многим стоили жизни.

Расходы его были так велики, что после смерти он остался должен братьям и другим членам семьи более двадцати тысяч золотых крон[36] — сумма по тем временам огромная. Все эти деньги были потрачены им на то, чтобы Португалия стала первой в мире морской державой того времени, но это стало понятно народу только через много лет.

Ценность географических открытий определяется и утверждается купцами. Новая земля, которая ничего не производит и не приносит прибыли, снова погружается в неизвестность вскоре после того, как ее открыли. В то время высоко ценились только такие земли, которые давали золото, драгоценные камни или пряности.

XV век с его пышностью придавал пряностям такое же значение, как ценным металлам и камням. На всех пиршествах блюда были приправлены азиатским перцем, гвоздикой, мускатным орехом, корицей, имбирем. Даже вина настаивались на пряностях. Этим острым и очень душистым веществам приписывались чудодейственные целебные свойства. Так как их привозили из Индии, а родина их была еще более далекой — остров Тапробана[37] или Золотой Херсонес,[38] они стоили баснословно дорого, что придавало им еще больше соблазна в глазах духовных и светских вельмож. Арабские купцы переправляли их на своих судах через Красное море в Суэц. Торговля этими ценными товарами находилась в руках египетских властителей. Венеция и Генуя оспаривали друг у друга первенство по скупке пряностей на рынках Александрии, так как монополия на них была основным источником их процветания. Морские суда этих республик и торгового флота Каталонии распространяли пряности по берегам Средиземного моря и доставляли их даже в Англию и в ганзейские порты Балтики.

Завладеть странами, производящими пряности, было все равно, что найти золотые россыпи, обогатившие царя Соломона.

Со смертью инфанта страсть к открытиям стала угасать, но все же благодаря дону Энрике Португалия была страной самых опытных лоцманов, самых выдающихся кораблестроителей, самых точных составителей сухопутных и морских карт, так как к этому центру географических исследований стекались наиболее сведущие мореплаватели и космографы.

Здесь был издан «Альмагест», написанный Клавдием Птолемеем, египетским географом и астрономом из Александрии, жившим за полтора века До рождества Христова, а также «Imago Mundi»[39] кардинала Педро де Айли, который в доступной форме излагал эти же географические положения. Новые, короли Португалии, Альфонс V и Жоан II, продолжали географические открытия дона Энрике, когда им это позволяли войны и другие государственные заботы. В числе космографов, прибывших в Португалию, был некий богемский рыцарь, Мартин Бехаим, прославившийся тем, что соорудил в 1422 году глобус, на который были нанесены все открытия, сделанные португальцами на пути в Индию. Приходили также в Лиссабон письма от всех ученых Европы, занимавшихся географическими вопросами. Немец Региомонтанус и флорентинец Паоло Тосканелли, физик по профессии, поддерживали научную переписку с приближенными дона Жоана II.

Диэго де Као, отправившись в путь на двух принадлежащих ему судах, с Мартином Бехаимом в качестве пассажира, открыл в 1485 году Конго — самую многоводную из африканских рек, а через три года Бартоломе Диаш проник на своих трех судах еще дальше, открыв южную оконечность Африки, так называемый мыс Бурь, который король дон Жоан переименовал в мыс Доброй Надежды.

Диаш значительно удалился от африканского берега, чтобы использовать попутный ветер, и поэтому, сам того не зная, обогнул мыс, к которому стремился. Но словно волею судьбы экипаж взбунтовался, грозя ему смертью, если он не изменит курса и не повернет обратно. Два дня спустя, возвращаясь назад, Диаш увидел величественные скалистые горы южной оконечности Африки, и тотчас же разразилась такая яростная буря, что он чуть не лишился своих трех кораблей.

При доне Жоане II географические открытия получили широкое признание и начали приносить португальцам доходы. Гвинейские негры отдавали огромное количество золотого песка в обмен на товары, привозимые христианами. Португальцы построили на этом берегу крепость, назвав ее Ла Мина[40] — за обилие золота. Когда бы ни подплывали португальские корабли к этому новому укреплению, Сан Хорхе де ла Мина, они принимали там золотой груз. Другие корабли, испанские или генуэзские, тайно направлялись туда же для торговли золотом с окрестными негритянскими племенами, но этот промысел был весьма опасен, так как король Португалии приказал своим капитанам пускать ко дну любое иностранное судно, которое встретится им в этих водах, а команду истреблять до последнего матроса, чтобы никто не выдал тайн этих морских путей.

Наряду с золотыми россыпями здесь была найдена еще одна ценность — малагета, пряность, сходная с азиатским перцем, благодаря чему лиссабонский рынок смог соперничать с итальянскими республиками.

Венецию начали беспокоить успехи португальцев на море, но ловкий дон Жоан II сумел усыпить подозрения Сеньории[41] своими тонкими уловками хитроумного дипломата.

Португальцы вывозили из Африки туземцев, преимущественно женщин, чтобы обучить их португальскому языку в Лиссабоне, а затем возвращали их на родные берега и отпускали на свободу в глубь страны. Они поручали этим туземцам рассказать племенам, живущим далеко от побережья, о великом могуществе португальского народа, а также о том, что все эти морские походы предпринимаются португальцами в поисках пресвитера Иоанна. Португальцы рассчитывали, что известие об их продвижении распространится таким путем из страны в страну и дойдет наконец до слуха этого священника-монарха, который сразу же вышлет послов им навстречу.

Акоста знал все, что говорилось о пресвитере Иоанне, личности почти легендарной в это время, если судить по тому, с какой легкостью менялось в рассказах местоположение его царства.

Несомненно одно: знаменитый пресвитер Иоанн Индийский действительно когда-то существовал. Возможно, был такой монарх, а может быть, и целая правящая династия в глубине Азии, сохранившая верность христианской религии и сопротивлявшаяся победоносному продвижению халифов, наследников Магомета, к китайской границе. Но это были христиане-сектанты, приверженцы несторианства, которое получило широкое распространение в Азии и в конце концов стало бы там почти единственной религией, если бы мусульманство не вытеснило его. Венецианский купец Марко Поло[42] и ученый английский рыцарь Джон Мандевиль[43] описывали в своих путешествиях по Азии пресвитера Иоанна так, как если бы видели его собственными глазами.

Много лет спустя дон Энрике Мореплаватель еще больше узнал о стране и личности пресвитера Иоанна. Когда он еще юношей жил в Сеуте, мавританские и еврейские купцы рассказывали ему об этом царе-священнослужителе, обладателе неисчислимых богатств, как о хорошо известном им монархе, с подданными которого они ведут оживленную торговлю. В те времена Индиями назывались все страны, которые начинались сразу за Египтом. Таким образом, Красное море было для арабских купцов путем к Индиям. Когда моряки дона Энрике продвинулись вдоль африканского побережья, они узнали от р говцев, прибывающих с караванами из Тимбукту, о великом царе-священнослужителе, который живет по ту сторону Африки, там, где встает солнце. И в Португалии постепенно начинали верить, что этот разыскиваемый всеми пресвитер Иоанн — не кто иной, как «царь царей», прозванный Львом Иудейским, иначе говоря — император Абиссинии.

Габриэль Акоста, который поддерживал отношения с лиссабонскими учеными, знал, что дон Жоан II не так давно послал сухопутным путем нескольких путешественников в Абиссинское королевство, с тем чтобы они изучали эту страну, а также торговлю и пути, по которым арабские купцы направляются к Индийскому океану через Красное море. Сперва отправились туда два монаха и вскоре вернулись, ничего не добившись. Два купца, Альфонсо де Пайва и Перес де Ковильян, пустились в путь в Александрию и Каир, взяв на себя обязательство добраться по Красному морю до Адена. Наконец дон Жоан отправил двух раввинов — Абраама де Бежа и Жозе де Ламего с тем, чтобы они от его имени явились к пресвитеру Иоанну, но известия от них могли дойти только через два или три года.

После всех этих попыток к 1492 году географические исследования португальцев временно прекратились. С открытием мыса Доброй Надежды морской путь в Азию был найден, но Португалия, казалось, отдыхала на полпути, набираясь сил для нового прыжка в Индию.

За восемь лет до этого доктор Акоста восстановил в памяти все географические познания, приобретенные им в ранней юности, рассчитывая пополнить их новыми, отчасти чтобы иметь возможность отвечать на вопросы, которые ему задавали, а отчасти чтобы удовлетворить собственную любознательность, возбужденную той новой атмосферой, в которой жили все современные ему ученые.

Успехи соседней Португалии пробудили у испанцев интерес к географическим открытиям. Эта страна, почти всегда враждебная Испании, несмотря на брачные союзы, соединявшие их династии, чувствовала, что Кастилия, лежащая, словно барьер, за ее плечами, преграждает ей доступ к европейской жизни, и стремилась расширить свои владения в сторону океана. У Испании, только что объединившейся, тоже было океанское побережье, и теперь она стремилась перенести именно туда деятельность своих моряков, до сих пор сосредоточенную на Средиземном море.

Вот тогда в Кордове, где часто бывал двор из-за близости ее к гранадскому королевству, арене национальной войны, появился некий иностранец. Акоста был одним из первых, кто познакомился с ним, — это было в начале 1486 года.

Доктор не верил в цельность человеческого характера. Он снисходительно улыбался, когда слышал о каком-нибудь предосудительном поступке человека, бывшего до этого безупречно честным, и не удивлялся также, когда закоренелый преступник совершал какое-нибудь доброе дело. Человеческая душа противоречива, она полна извилин и тайн; но хотя доктор и привык к этой сложности, он все же не мог составить себе ясное представление об этом иностранце и нередко менял свое мнение о нем, колеблясь между уважением и насмешкой. Он говорил, что его зовут Кристобаль Колон[44] и что он генуэзец. В этом не было ничего удивительного. Большинство иностранцев, живших в Испании, были генуэзцами. Может быть, их было в стране больше, чем всех проживавших там иностранцев, вместе взятых. Король святой Фернандо, покоритель Севильи, даровал генуэзцам особые привилегии в благодарность за то, что их корабли помогли ему отвоевать этот город у мавров. Почти все иноземные купцы в Испании были генуэзцами или выдавали себя за таковых. Они вели самую доходную торговлю, они хозяйничали в портах, им принадлежало множество судов, стоявших в гаванях. Успехи в Кастилии толкнули их в Португалию, где к ним в руки постепенно стала переходить вся торговля пряностями, привозимыми из Гвинеи. Эти купцы, обосновавшиеся в обоих королевствах, поддерживали и защищали друг друга, как братья по племени. Будучи генуэзцем, Кристобаль Колон мог быть уверен, что его предложения всегда выслушают и что он всегда найдет кого-нибудь, кто облегчит ему доступ всюду, куда он захочет попасть.

Национальность, принадлежность к которой он сам утверждал, — вот и все, что было известно Акосте определенного об этом иностранце. Все остальное в его жизни было смутно и таинственно, и все его высказывания противоречили друг другу настолько, что доктор иногда колебался, считать ли его неисправимым фантазером или просто лжецом.

Когда Колон впервые приехал в Кордову, королевская чета была в отъезде.

За год до этого свирепствовала чума, и Акосте приходилось ухаживать за тысячами больных, родные которых теребили его за полы черного плаща, наперебой стараясь зазвать к себе в дом. Король и королева провели зиму в Алькала де Энарес. Непрерывные дожди, разливы рек и рождение инфанты Каталины, ставшей впоследствии женой Генриха VIII английского, задержали их возвращение в Кордову.

С первого же разговора с этим человеком Акоста заметил противоречивость его слов. Он выдавал себя за уроженца Лигурии, но плохо владел итальянским языком, и в частности — генуэзским диалектом: Он говорил, в сущности, на средиземноморском наречии — смеси каталонского, испанского, итальянского и арабского языков, особом жаргоне, который был в ходу у всех мореплавателей во всех портах этого моря.

Его иностранный акцент был акцентом моряка, привыкшего говорить на разных языках, не зная в совершенстве ни одного из них.

Лучше всего он владел, несомненно, португальским и испанским.

В своих беседах с Акостой он старался блеснуть знанием латыни и действительно был в состоянии прочесть кое-какие книги и рукописи из его библиотеки; но его латинский язык был грубым, неизящным, совсем иным, чем тот, который воскресили гуманисты в Италии, и изучил он его, судя по оборотам речи, в Португалии или Испании.

С такими же противоречиями сталкивался доктор, когда иностранец говорил о своем возрасте. Иногда он заявлял, что ему более сорока лет, иногда же говорил, что ему едва минуло тридцать, а свою почти сплошную седину объяснял трудностями и опасностями, испытанными им на море. И в самом деле, этот человек с длинным лицом и веснушчатой загорелой кожей иногда казался стариком, а иногда поражал юношеской свежестью, несовместимой, казалось, с его седой гривой.

Бывали минуты, когда доктор чувствовал, что готов ему верить, моряки всегда привлекали его. Он разделял то почти суеверное восхищение, которое внушали жителям твердой земли мореходы, эти почти загадочные искатели приключений, понимавшие язык ветра и урагана и умевшие прочитать полет птицы, эти чародеи и колдуны, которые при одном и том же ветре каким-то чудом умудрялись плыть в различных направлениях, то подчиняясь ему, то споря с ним. Акоста вспоминал то, что говорил король Альфонсо Мудрый в своих «Партидас»[45] о мореплавателях — людях, разум которых правит кораблями в океане.

Этот незнакомец, наконец, настолько заинтересовал его, что он позволил ему часами рассуждать в библиотеке, излагая свои географические мечтания, планы будущих плаваний. За его речами он угадывал гигантскую волю. Он видел у него на лбу вертикальную морщину, признак упорства. Это был человек одной идеи, которой посвящена была вся его жизнь. Порою доктору, когда он его слушал, чудилось, что он видит на блестящих от пота висках пульсирующие жилки, как у древних пророков, казавшиеся толпам последователей двумя светящимися рогами. Его мечты были неистовыми и нечеловеческими, как у сновидцев еврейского народа, и в то же время с ними уживалась ненасытная жажда золота, материальных благ, власти и почестей.

Не раз у доктора возникало подозрение, что этот «генуэзец», не расположенный к беседам о своем происхождении и знающий столько языков, не имея в то же время родного, быть может такой же обращенный, как, он сам, предусмотрительно скрывающий свою истинную национальность в стране, где инквизиция уже за много лет до его появления начала преследовать людей подобного происхождения.

В ожидании возвращения в Кордову королевской четы проситель, плохо одетый и еще хуже питавшийся, лишенный всяких средств к существованию, кроме ничтожных подачек, которые время от времени ему посылали герцог Мединасели и еще некоторые сеньоры, проводил время в общении с доктором Акостой. Он приходил всегда в обеденный час, и знаменитый врач приглашал его к столу. Иногда, чтобы немного облегчить его нужду, доктор покупал у него книги, толстые тома, напечатанные в Италии или Барселоне, которые тот продавал монахам или ученым.

Помогая ему таким образом хоть что-то заработать, доктор в то же время давал ему читать свои книги и особенно рукописи, чтобы излечить его от множества заблуждений, свойственных человеку, получившему образование поздно и наспех.

Доктор считал его человеком малознающим, но одаренным от природы, и так как чужеземец многое повидал за время своих скитаний по морям, доктор с удовольствием заставлял его расплачиваться за обеды рассказами и расспрашивал его так искусно, что тому невольно приходилось говорить о своем прошлом. Но это прошлое, однако, начиналось только с его жизни в Португалии. Все предшествующее, связанное с его пребыванием на Средиземном море, было окутано мраком и тайной.

Один только раз он заявил, что был когда-то капитаном и командовал кораблем Рене Анжуйского, властителя Прованса;[46] но это не соответствовало его возрасту, если ему было, как он говорил, не более тридцати лет. Обычно он плавал на чьих-либо кораблях в качестве маэстре, или лоцмана, и потому его обычно называли маэстре Кристобаль.

По всей Андалусии было принято бросать в кувшины с водой кусочки камеди, которая подслащала напиток и придавала ему, как говорили в народе, чудодейственные свойства, сохраняющие здоровье. Ее привозили с Хиоса, одного из островов греческого архипелага, и маэстре Кристобаль утверждал, что он бывал там и привозил оттуда этот товар, на который был такой спрос… И это было все, что он сообщал о своей средиземноморской жизни.

Вскоре стали раскрываться кое-какие подробности. В тихие предвечерние часы, часы спокойного эпикурейского благодушия, сидя после вкусного обеда в библиотеке у стола, заставленного бутылками местного вина, монтильи и хереса, этот человек, такой скрытный, когда речь шла о прошлом, иногда проговаривался доктору о некоторых эпизодах, проливающих свет на тайну его жизни. Порою он рассказывал о каком-то морском сражении у мыса Сан Висенте между судами пиратов и четырьмя генуэзскими кораблями, шедшими в Англию, на одном из которых он и служил. Разбойничьи суда принадлежали флоту Коломбов, адмиралов, которые служили Франции и которых благодаря их имени считали генуэзцами. Все, что имело отношение к морю, считалось тогда генуэзским. На самом же деле оба эти разбойничьих адмирала, Коломбо-старший и Коломбо-младший, были французами, гасконскими моряками, и настоящее имя их было Казенава, но на родине им дали бранную кличку Куон или Куллон,[47] которую испанцы переделали в Колон, а итальянцы — в Коломбо.

Корабль, на котором маэстре Кристобаль мирно служил тогда в качестве простого матроса торгового флота, запылал одновременно с пиратским судном, взявшим его на абордаж; оба охваченные пламенем, пошли ко дну, и генуэзец, ухватившийся за кусок дерева, спасся только благодаря тому, что волны выбросили его на португальский берег. Таково было его романтическое появление в этой стране.

В других случаях у него вырывались кое-какие слова, по которым доктор начал догадываться об истинной роли маэстре Кристобаля. Он благожелательно отзывался об адмирале Колоне-младшем и даже в какой-то степени гордился сходством его имени со своим. Скорее всего он сам находился на одном из пиратских судов и, спрыгнув с него в море во время пожара, ухватился за спасительную доску, расставшись, таким образом, со своими собратьями по морскому разбою.

В те времена во всем этом не было ничего удивительного.

Точно так же как сухопутные войска насчитывали в своих рядах немало разбойников, так и флот не был свободен от такого греха, как пираты. Только моряки, отличавшиеся робким нравом и смирившиеся с тем, чтобы всегда быть чьей-то жертвой, могли похвастать безупречно честной морской жизнью.

Затем маэстре Кристобаль совершил путешествие к северным морям Европы, за пределы Британских островов. Он уверял, что побывал на Фуле, острове, который Сенека[48] и другие древние авторы описывали как самый отдаленный из всех островов на земле и которому скандинавы впоследствии дали имя Исландии. Доктор Акоста, однако, усомнился, услышав это. Скорее всего он не был дальше некоторых островов на севере Англии, куда португальские суда ходили за оловом. Маэстре Кристобаль, увлекательный рассказчик, обладал одним недостатком — он утверждал, что видел своими глазами те города, о которых на самом деле знал только понаслышке. Так же поступали и Марко Поло, и Мандевиль, и Конти,[49] и другие исследователи Азии. Кое в каких странах они действительно побывали, об остальных же рассказывали все, что слыхали в разных портах.

Доктор видел, что этот бедный, неизвестный человек, искавший покровителей, охвачен безмерной самовлюбленностью, превратившейся наконец в самую ценную черту его характера: она-то и придавала ему невероятное упорство в трудные минуты и помогала с пренебрежением относиться к окружавшей его убогой или неприязненной обстановке. Люди и события всегда вращались вокруг него. Его особа была центром жизни повсюду, где бы он ни находился. Он стремился подняться выше всех, подобно деревьям, которые, возвышаясь над лесом, губят своих соседей, высасывают из почвы все ее соки и постепенно опустошают все вокруг себя. Маэстре Кристобаль вернулся в Португалию, и начало его пребывания в этой стране тоже было окружено тайной, вплоть до его женитьбы.

Маэстре Кристобаль имел обыкновение ходить к мессе в один из лиссабонских монастырей, где была также и школа, в которой воспитывались неимущие сироты солдат, погибших за Португалию на земле или на море. Гам он познакомился с юной Фелипой Муньиш де Пеллестреллу. Ее отец был моряком флота инфанта дона Энрике и одним из участников открытия Порту-Санту, маленького островка вблизи Мадейры. Дон Энрике подарил Пеллестреллу этот остров, лишенный леса и пригодный для обработки, считая, что щедро вознаградил его. Его товарищам, которым не так посчастливилось, достался во владение остров Мадейра, гораздо более обширный и получивший свое название от огромных лесов, покрывавших его до самого океанского побережья.[50] Так как владельцы не знали, какую выгоду можно извлечь из этих лесов среди океана, они подожгли их, и этот лесной пожар не прекращался в течение семи лет. Затем они стали выращивать на покрытой золой почве сахарный тростник и португальскую лозу, создав таким образом знаменитое вино, мадеру, которое наконец обогатило колонистов. Что касается Пеллестреллу, то он, заселяя свой остров Порту-Санту, имел неосторожность привезти туда пару кроликов, которые расплодились в таком количестве, что через несколько лет уничтожили весь урожай, и хозяин острова умер в бедности.

Сын его продолжал управлять островом Порту-Санту. Юная Фелипа, по обычаю того времени, присоединила к фамилии Пеллестреллу португальскую и благородную фамилию своей матери — Муньиш.

Женившись на ней, маэстре Кристобаль заполучил в собственность все бумаги своего тестя, морские карты, сообщения разных мореплавателей, проекты ученой школы на Сагреше — уже почти забытые отзвуки маленького ученого двора покойного дона Энрике. Вероятно, вынужденный безденежьем, он поселился на Порту-Санту, у своего шурина, нищего губернатора этого острова. Пребывание там и пробудило в нем жажду географических открытий, которую чувствовали тогда все португальцы и которой они, казалось, заражали каждого, кто попадал в их страну. К тому же, на этом острове посреди океана ни о чем другом нельзя было и думать. Люди, оторванные от родного берега, внезапно оказывались заброшенными на вулканический архипелаг, вздымавший свои вершины над голубой пустыней, носившей в течение долгого времени имя моря Тьмы. Уже нашли себе хозяев Азорские острова, Мадейра, Канарские острова и Зеленый мыс. Неслышно готовился к вторжению на другую половину земного шара авангард, стоявший на крайней точке Европы. Там, за линией горизонта, где иногда громоздились тучи, принимая форму фантастических островов, несомненно лежали какие-то земли, и эта географическая загадка привлекала к себе людей и их корабли, как магнитная гора, о которой рассказывали арабские мореплаватели, вернувшиеся из Индийского океана.

Доктор Акоста опять обнаружил туманные места в признаниях маэстре Кристобаля. Однажды Колону удалось добиться — каким образом, он не говорил — аудиенции у дона Жоана II, продолжателя морских предприятий дона Энрике. У этого монарха, как и у покойного инфанта, также был двор, состоявший из ученых. Он поддерживал, кроме того, отношения с другими учеными, жившими в Испании, в частности — с евреем Абраамом Сакуто, профессором математики в Саламанке, перу которого принадлежали замечательные труды по астрономии, руководство по пользованию астролябией на море и рассуждения о разных предметах, связанных с наукой мореплавания.

Маэстре Кристобаль обещал королю найти новый путь в Индии. Его план состоял в том, чтобы направиться на запад, вместо того чтобы идти сперва вдоль берегов Африки, огибать мыс Доброй Надежды и опять следовать вдоль африканского побережья, добираясь таким длинным путем до начала Индий. Гораздо быстрее было бы пуститься по океану до самых восточных пределов Азии, до Сипанго и Катая (Японии и Китая), где побывал Марко Поло. Этот путь составляет семьсот лиг,[51] и поэтому придется потратить всего несколько недель, чтобы попасть в сердце страны, полной сокровищ. Акоста, выслушав планы этого мечтателя, проявил участие к его невзгодам и написал в Лиссабон своим друзьям, чтобы получить точные сведения обо всем, что там произошло. Оказалось, что португальский ученый двор, состоявший из самых выдающихся космографов, математиков и мореплавателей того времени, встретил с удивлением предложения Колона, видя, что они основаны на недопустимой научной ошибке. Не соблазняли они и новизной. За много лет до этого флорентийский ученый Паоло Тосканелли направил в письменном виде подобный же план некоему португальскому канонику, приближенному короля. Тосканелли ни-: когда не был в море и, несмотря на свое широкое образование, никогда не уделял особого внимания географии. К тому же, его семья, разбогатевшая во Флоренции на торговле пряностями, разорилась после того, как турки взяли Константинополь, и ученый с приближением старости заболел золотой лихорадкой своего века и увлекся поисками золотых россыпей и путей, по которым можно было бы доставлять на запад азиатские пряности.

Лиссабонская хунта узнала в предложении этого иностранца повторение уже забытого плана Тосканелли. Возможно, что им была присвоена также и карта морских путей, которую Паоло составил в своем скромном флорентийском убежище вдали от океана, движимый жаждой богатства, толкавшей его на самые заманчивые и дерзкие решения, составил без каких бы то ни было пособий, если не считать карт, выпущенных картографами Каталонии, Майорки и Венеции, которые по собственной прихоти заселяли морские просторы воображаемыми безымянными островами.

Исходной точкой плана Колона и плана Тосканелли, послужившего ему прообразом, явилась грубая ошибка в расчете. Только человек, совсем недавно и наспех нахватавшийся каких-то знаний, с тщеславием неуча, воображающего, что только он один прочитал те несколько книг, которые ему удалось одолеть, мог изобрести такую чудовищную географическую нелепость.

Всем была известна шаровидность земли, основа теорий Колона. Тогда уже не было ни одного образованного человека, который ставил бы под сомнение сферическую форму нашей планеты. В первые века христианства эта истина, установленная уже учеными древнего мира, была отвергнута. Путешественник Козьма Индикоплов[52] и другие географы из духовенства, жившие в тот мрачный период, который мы теперь называем ранним средневековьем, распространили нелепую мысль о том, что земля представляет собой плоский диск, вокруг которого вращается солнце, скрываясь под твердым куполом неба, по внутренней стороне которого скользят планеты.

Но XIII век явился началом позднего средневековья, предвестника Возрождения. Арабские географы вернули к жизни творения древности и снова провозгласили принцип шаровидности земли. Блаженный Августин и другие ученые первых веков христианства сомневались в этом, как и в существовании антиподов,[53] но за много сот лет до XV века магометане в своих академиях, евреи в своих синагогах и ученые монахи в своих монастырях уже отлично знали, что земля — шар. Великий арабский ученый Альфраган[54] еще в IX веке привел неопровержимые доводы, подтверждающие ее шаровидную форму.

Но лиссабонские ученые с возмущением увидели, что Колон в своем плане с детским легкомыслием преуменьшил объем земного шара. Все они делили землю на сто восемьдесят градусов, как Птолемей и Эвклид,[55] александрийские представители греко-египетской науки; так же поступали и арабские ученые. Величина градуса по Птолемею была меньшей, чем по Эвклиду, что сокращало объем земли, но далеко не так, как это получилось у Колона. Эвклид же, а вслед за ним большинство ученых того времени, исходили из большей протяженности градуса, и поэтому объем земли по их расчетам был приблизительно таким же, как его признает и современная нам наука.

Колон взял за основу размеры Альфрагана, но тот строил свои расчеты на арабских милях, которые превосходят итальянские по длине, а Колон, полагавший, что имеет дело с итальянскими, то есть значительно меньшими, с тщеславной уверенностью настаивал на своих неверных выводах из этой огромной географической ошибки. К тому же, он полагал, что земля состоит преимущественно из материков и что только седьмая часть ее занята морем.

Азия, увеличиваясь в его воображении, занимала большую часть земли, и всего несколько сотен лиг отделяли ее восточную оконечность от Португалии и Испании. Оставалось только плыть прямо на запад, чтобы через несколько недель открыть Индию.

Однако португальский король отказал этому фантазеру не столько из-за его научных заблуждений, сколько из-за его страсти к наживе. Король привык к тому, что португальские моряки, подвергая опасности свою жизнь ради географических открытий, искали скорее славы, чем выгоды. Все исследователи Африки действовали совершенно бескорыстно. Но для этого чужеземца научных интересов не существовало. Все делалось им с целью добиться богатства, власти и почета, и ему было безразлично, служить ли данной стране или отдать себя в распоряжение другой. Король решил, что имеет дело с сумасшедшим, когда услышал, что тот требует в награду за свою службу звание адмирала Океана, вице-короля и бессменного правителя стран, которые он откроет, с тем чтобы все эти звания перешли по наследству к его потомкам, как в королевском семействе. Это походило на основание королевской династии — династии Колонов — по ту сторону океана (те же безрассудные условия, на которые восемь лет спустя согласились король и королева Испании).

Как писали лекарю Акосте его лиссабонские друзья, этот проходимец был «человеком заносчивым», иначе говоря — весьма чванливым, считавшим, что знает больше всех, и не выносившим, когда возражали против его взглядов. Когда ученые советники короля отвергли его предложение, он объявил, что все они неучи, завидующие его превосходству. Так как ему долго не давали окончательного ответа на его предложения, — ибо в те времена полагалось обсуждать дела не спеша, — мнительный искатель приключений решил, что король и его приближенные умышленно задерживают его, а сами тем временем используют его сообщение; он подозревал, что они тайно отправили в океан каравеллу, чтобы проверить надежность его плана, и что эта каравелла, захваченная в пути бурей, вернулась, не достигнув земли. Поэтому они, не сумев украсть его идею, объявили ее негодной.

Кордовский доктор улыбнулся, прочитав письма своих португальских друзей об этих бреднях. Дон Жоан II, который всегда поддерживал стремления мореплавателей, не был способен на такое предательство. Кроме того, такие козни были совершенно ненужны: если бы этот искатель приключений действительно сообщил какую-то важную тайну, не было никакой необходимости задерживать его; отправляя тем временем каравеллу для проверки. Пожелай король поступить так коварно, он мог послать ее совершенно открыто, присвоив его идею.

Акоста знал уже давно, что король Португалии уполномочил нескольких мореплавателей предпринять за его счет поиски среди океана острова Семи городов, который современные географы называли Антилией и помещали на карте совершенно произвольно, точно Так же, как и другие, не менее фантастические острова, последние остатки исчезнувшей Атлантиды. Все они вернулись, не найдя ничего. Судьба ни разу им не улыбнулась.

Иногда бури гнали их в обратный путь, иногда они оказывались среди моря, полного трав, и команда, охваченная страхом при мысли, что эти плавучие заросли рано или поздно преградят им дорогу, требовала от капитанов возвращения в Португалию.

Несомненно, одна из этих экспедиций и дала генуэзцу повод для его вымыслов.

Ученые португальского двора считали, что можно гораздо легче добраться до Индий, обогнув африканский материк. Они были лучше, чем Колон, осведомлены относительно объема земного шара и знали, что нужно проплыть на запад три тысячи лиг, чтобы достигнуть восточной оконечности Азии, причем придется пересечь гигантское море, так как теперешние Тихий и Атлантический океаны рассматривались тогда как единое водное пространство. Кое-кто из португальских моряков пробовал осуществить этот дерзкий замысел за свой собственный счет, без покровительства короля, но после нескольких бесплодных попыток им пришлось отказаться от своих намерений.

Начиная с этой неудачи, рассказ маэстре Кристобаля о его жизни становился более ясным. Тем не менее о своей жене он говорил очень мало. Доктор решил было, что она умерла. Но вскоре он понял из нескольких слов, которые Колон случайно обронил, что она до сих пор еще находится в Лиссабоне с маленьким сыном, по имени Диэго.

Колон уже ничего не ждал от Португалии. Там он испытал одни лишь неприятности. Доктор Акоста заподозрил, что он бежал в Испанию от долгов. Уже несколько лет он ничего не зарабатывал, жил на средства семьи своей жены и тратил все свое время на собирание доказательств своей правоты и поиски покровителей, которые бы могли похлопотать за него перед королем.

Брат его, Бартоломе, также покинул Лиссабон и направился в Лондон, с Тем чтобы сообщить английскому королю составленный совместно с братом план открытия Индии со стороны запада. Как писали доктору его лиссабонские друзья, Бартоломе был более искусным космографом, чем его брат, а также был спокойнее его и тверже в своих суждениях, но зато не обладал ни воображением, ни красноречием, ни глубокой уверенностью Кристобаля, который нередко в своих речах впадал в пророческое исступление.

Оба они обращались с письмами к венецианской и генуэзской республикам, излагая свой план открытия Индий, но не получили ответа. Генуэзцы не обращали никакого внимания на слова этого человека, который выдавал себя за их соотечественника. Они и знать не хотели о его существовании.

Колон начал свою жизнь в Испании за два года до того, как доктор с ним познакомился. Благодаря, может быть, поддержке генуэзцев, живших в Севилье, его принял герцог Мединасидония, богатый вельможа, который имел в своем распоряжении множество судов, так как ему принадлежала привилегия на затоны для ловли тунцов недалеко от Гибралтарского пролива. Но, убедившись, что этот магнат не поддержит его намерений, он явился к другому вельможе, герцогу Мединасели, не менее богатому и могущественному, который в своих владениях в Пуэрто де Санта Мария имел собственный флот, состоявший из каравелл и других судов и служивший обычно для коммерческих целей, но иногда поступавший в распоряжение короля для участия в войне против гранадских мавров.

Герцог, пленившись красноречием этого иностранца, излагавшего ему свои планы, а также надеждой на несметные богатства, которые тот думал обрести, плывя на запад, был в течение первых месяцев склонен предоставить Колону два своих корабля, с тем чтобы он пустился на них в, путь через океан. Затем, однако, он раздумал, решив, что такое предприятие является делом короля, а не феодала. К тому же, участие в событиях, происходивших в его родной стране, оказалось делом гораздо более неотложным, чем путешествие в Индию, и герцогу пришлось отправиться в Кордову со своими солдатами, чтобы присоединиться к королю, дону Фернандо, который уже начал войну против гранадских мавров. Он временно оставил Колона в своем замке как нахлебника, вынужденного жить под сенью богатого вельможи, а сам участвовал в завоевании городов Коина и Ронды. Когда в июне 1485 года эта кампания против мавров окончилась, королевская чета вернулась в Кастилию, с намерением прибыть зимой в Кордову для возобновления военных операций. И Мединасели посоветовал своему подопечному перебраться в этот город и пообещал ему добиться для него аудиенции у короля и королевы.

Двор переезжал с места на место в зависимости от политических обстоятельств, но, несмотря на эту бродячую жизнь, Кордова оставалась местом, где он пребывал особенно долго, так как этот город ближе других расположен к гранадскому королевству. Вот тогда-то доктор Акоста и познакомился с Колоном и в тяжелые для фантазера дни стал приглашать его к столу, видя, что тот появляется незадолго до полудня с явно голодным видом.

Любознательному доктору стало наконец ясно, что именно прочитал и сохранил в своей памяти этот человек с таким богатым воображением. По сути дела, это был тот самый «человек одной книги», о котором святой Фома[56] сказал, что он страшен слепотой своей веры и отсутствием сомнений, которые бы толкали его на поиски знаний. Его единственной книгой была «Imago Mundi», написанная кардиналом Пьером д'Айли, которому некогда покровительствовал папа Луна и которого испанцы называли Педро де Алиако.

Этот энциклопедический обзор всех географических представлений того времени вполне удовлетворял Колона. Из него он узнал взгляды древних авторов и современников Алиако и мог благодаря этому с эрудицией, приобретенной из вторых рук, цитировать Сенеку или папу Энея Сильвия,[57] никогда не прочитав их в подлиннике. Кроме этой научной энциклопедии, он обычно черпал свои высказывания еще из двух других книг, которые насчитывали одна — свыше двух веков, другая — свыше одного и которые, когда он еще был ребенком, получили широкое распространение благодаря искусству книгопечатания: это были повествования исследователей таинственной Азии, представлявшие собою скорее романы приключений.

Живя в Португалии, Колон слышал восторженные рассказы о книге Марко Поло. Доктор Акоста разыскал для него в своей библиотеке это произведение в переводе на латинский язык. Этот венецианский путешественник XIII века побывал в Китае у Великого Хана и даже занимал высокий пост на службе у «Царя царей» и правил от его имени богатой провинцией.

Акоста, беседуя с этим продавцом «печатных книг» о богатствах Китайской империи и других царств, подвластных Великому Хану, высказывал сомнение в том, что династия этих могущественных императоров все еще существует. Это были татарские властители, потомки прославленного Чингисхана,[58] который, завоевывая все новые земли, победил китайских императоров и занял Камбалу — город, ставший впоследствии Пекином. Но все это происходило во времена Марко Поло, и доктор предполагал, судя по рассказам христианских монахов, побывавших значительно позднее в этих отдаленных краях, что татарская династия в свою очередь уступила место новой, китайской династии, восстановившей национальную независимость, и что, следовательно, Великого Хана не существует уже давным-давно. Но Колон непоколебимо верил в упомянутую книгу и в несметные богатства «Царя царей», которые видел венецианский путешественник.

Жизнь Марко Поло по возвращении на родину была не менее удивительной, чем его путешествия. Он вернулся в Венецию после двадцатичетырехлетнего отсутствия вместе со своим отцом Николо и со своим дядей Маффео; и родственники отказались признать этих трех путников, походивших лицом и платьем на китайских мандаринов. Тогда все три Поло устроили пир в честь своих родных, а на сладкое распороли подшивку своих одежд, и оттуда посыпался на стол каскад бриллиантов, жемчуга, изумрудов, рубинов и сапфиров. И Венеция, восторгаясь рассказами Марко Поло и в то же время подтрунивая над ним, прозвала его мессере Миллион.

Другой книгой была так называемая «Книга чудес», написанная английским дворянином Джоном Мандевилем. Доктор Акоста как человек весьма начитанный позволял себе немного сомневаться в достоверности всех этих путешествий, несмотря на правдоподобие некоторых из них, и даже в существовании самого англичанина Мандевиля. Почти все, о чем там говорилось, было заимствовано у Плиния,[59] и в особенности, у другого писателя древности, Солина,[60] собравшего в своей книге все чудеса, в которые верили его современники. Повесть Мандевиля казалась ему просто романом приключений, и он не ошибался.

В течение столетия с лишним книга эта пользовалась громкой славой и неоднократно переиздавалась по мере развития книгопечатания. Колон часто обращался к ней как к справочнику до самой своей старости, и из нее-то он и почерпнул многие мысли. На самом же деле, как это теперь известно из современных исследований, эта книга представляет собой повесть, написанную неким медиком и астрологом из Льежа, которого одни называли Жаном де ла Барбом, а другие — Иоанном Бургундским. Он составил эту книгу, получившую известность начиная с 1356 года, пользуясь повествованиями Марко Поло, на которого он не ссылается, а также описаниями путешествий монахов Одорико и Карпини в Великую Татарию в XIII и XIV веках;[61] многое было почерпнуто им у упомянутых выше латинских авторов, а также в «Эпистоле», автором которой считали пресвитера Иоанна Индийского и которая была известна в Европе в XIII веке.

«Книга чудес» была встречена тогда с восторгом людьми, жаждавшими всего таинственного. К тому же, люди образованные увидели в ней собрание сведений, которые до сих пор были разбросаны по книгам разных стран и поиски которых требовали немалого терпения и труда.

В первой части этого произведения воображаемый английский дворянин Мандевиль путешествовал по святой земле и описывал только чудеса христианства. Во второй же части, где шла речь о реальном мире, начиналось необычайное.

Мандевиль дошел почти до «Земного рая» и повествовал о четырех реках, которые зарождаются в этом вечном саду и текут вниз, ибо он расположен на неслыханной высоте. Затем путешественник направился в Индию, на Малайский архипелаг и наконец в Китайскую империю. Чего только не повидал в своих Странствиях мнимый англичанин! Деревья, которые приносят муку, вино и мед, и деревья, которые дают шерсть; рыб, которые с безупречном точностью раз в год подплывают к берегу, чтобы приветствовать монарха и затем удалиться; грифов, стерегущих сокровище; царство пресвитера Иоанна и его двор, иные церемонии которого соединяют в себе восточную пышность и христианскую обрядность; золотые россыпи в странах, где мужчины и женщины ходят обнаженными и расправляются с чужеземцами, которые носят платье; горы, где среди скал растут гигантские алмазы нежно-голубого цвета.

Колон не раз перечитывал описания богатств Катая, страны Великого Хана, и, читая, с новой силой верил в свои планы.

Акоста понимал причины успеха этой книги, успеха, все возраставшего в течение многих лет. Легковерные и жадные, до чудес читатели — а такими были в то время почти что все — узнавали, что в Индии живут люди с песьими головами, так называемые «канефалы», люди, прозванные «моноклями», потому что у них есть только один глаз, в отличие от жителей соседнего с ними края, которые имеют по четыре глаза каждый и видят всеми четырьмя. Пигмеи ведут там непрерывную войну с армией журавлей. Есть там еще люди без головы, у которых глаза и рот помещаются, на груди. У других же вместо рта есть только маленькая дырочка, й им приходится поглощать жидкую пищу через соломинку. У истоков Ганга люди., вовсе не имеющие желудка, питаются запахом растений, в особенности яблок. Некоторые обитатели Индии, наделенные в целом нормальным строением, обладают такими огромными ушами, что заворачиваются в них целиком, как в плащ; у других же имеется всего одна нога, но зато такая, что им только стоит лечь на землю и поднять ее над головой — она защищает от солнца и от дождя не хуже, чем любой навес.

Но помимо этих басен, которые вовсе не были порождением легковерия средних веков, а были списаны у Солина и других древних авторов, в этом приключенческом романе, под грудой невероятных вымыслов, хранились чрезвычайно ценные географические сведения, подобно тому как в зарослях морских трав на дне океана скрываются раковины с жемчужинами. Этот медик родом из Льежа заставлял своего Мандевиля говорить о шарообразной форме земли как о бесспорной истине, хорошо известной всем за полтора века до беседы Колона и доктора Акосты в Кордове. Кроме того, этот неведомый Жан де ла Барб первым заговорил о возможности путешествия вокруг нашей планеты, благодаря чему его нелепая книга приобрела несомненное значение для истории открытий. Мандевиль в 1356 году рассказывал как об истинном происшествии о том, что некий европеец отправился в Индию, посетил более пяти тысяч островов и столько кружил по свету в течение многих лет, что наконец попал в страну, где услышал родную речь и где землепашцы понукали своих волов теми же возгласами, что у него на родине. Оказалось, что он, сам того не зная, вернулся туда, откуда начал свое странствие.

По географии того времени такое путешествие не представляло трудностей. Морей было немного, большую часть планеты составляла суша. Европа, Азия и Африка, то есть единственные известные тогда части света, являлись сплошным материком, массивом, окруженным архипелагами и омываемым одним океаном. Моря Индий были подобны Средиземному. Тот, кто переправится через этот единственный океан, величина которого незначительна по сравнению с огромными пространствами суши, может свободно добраться от запада Европы до крайнего востока Азии.

Колон с восторгом принимал на веру все поучения этой книги; что касается доктора Акосты, то он держал ее в своей библиотеке только за это предполагаемое кругосветное путешествие, хотя и сомневался, чтобы материковый массив был так велик, а единственный океан так мал, как это утверждал Мандевиль. К остальным же путешествиям такого рода он относился как к рыцарским романам, которые к этому времени стали распространяться благодаря книгопечатанию.

Однажды, зимой 1486 года, Колон, сидя в библиотеке знаменитого лекаря, решился спросить, что думает Акоста о его планах.

Королевская чета должна была вот-вот прибыть в Кордову, и он надеялся добиться аудиенции у их высочеств благодаря помощи Мединасели и других лиц, с которыми познакомился в Севилье. В то время король и королева Испании носили титул «высочеств». Только их внук, император Карл V, ввел титулование «его величество».

Автор фантастического проекта не сомневался, что когда он изложит королевской чете свои планы, потерпевшие такую неудачу при португальском дворе, она созовет своих придворных ученых, наиболее сведущих в вопросах географиии, и в том числе — доктора Акосту. Последний всегда внимательно слушал его., порою улыбаясь довольно доброжелательно, но никогда не высказывал собственного мнения. Маэстре Кристобаль и не старался узнать его. Свои идеи он считал неоспоримыми; выступать против них можно было только по невежеству или из зависти.

И когда он впервые обратился за одобрением к знаменитому лекарю, он был изумлен, почти потрясен, увидев, что тот отрицательно покачал головой.

Габриэль Акоста не представлял себе, чтобы человек, обладающий настоящими знаниями, мог согласиться с географическими домыслами этого таинственного бродяги.

Невозможно попасть из Испании в земли Великого Хана, проплыв семьсот лиг на запад по единственному океану. Он обладал достаточно точными сведениями об истинных размерах земли, о соотношении суши и моря, или «сфер», как говорили тогда.

Мир был гораздо больше, чем думал Колон в своем заблуждении, и моря были обширнее и многочисленнее, чем он воображал.

О том, как любовь прокладывала себе путь через бредовую географию.

Когда король и королева вернулись в Кордову, маэстре Кристобаль стал реже посещать доктора. Все свое время он посвящал тому, чтобы добиваться свиданий с вельможами странствующего двора, пользуясь рекомендациями, которые получал из других городов, а также своим умением вызывать интерес у одних людей, чтобы они представили его другим.

Королевские писцы, впервые упоминая его имя в своих бумагах, называли его Коломо, затем Колом и наконец Колон. В этой ошибке не было ничего удивительного. Коломо и Колом были испанские имена, часто встречавшиеся в Арагоне и Кастилии. Не менее распространенной была фамилия Колон, которую иногда носили обращенные евреи.

Этот упорный человек, неутомимый в стремлении к своей цели, успел за несколько недель перезнакомиться со всеми наиболее влиятельными придворными. Ему удалось добиться приема у кардинала Мендосы — «третьего правителя Испании», и этот прелат, искушенный в делах политики и церкви, слушал, как ученик, необычайные рассказы незнакомца, опиравшегося на космографию и другие науки, совершенно неизвестные знатному церковнику. Такой же успех он имел в доме Альфонсо де Кинтанильи, верховного казначея (иначе говоря, министра финансов).

Брат Диэго де Деса, добродушный монах, учитель принца дона Хуана, наследника престола, увлеченный необычайными планами этого мореплавателя, представил его маркизе де Мойя и другим дамам из свиты королевы Исабелы. Колон рассчитывал также на свою все более крепнущую дружбу с Луисом де Сантанхелем, обращенным евреем из Валенсии, родственником того Сантанхеля из Сарагоссы, которого преследовали за убийство инквизитора Педро де Арбуэса. Сантанхель из свиты короля был «переписчиком расходов» дона Фернандо, что соответствует должности министра иностранных дел. Его, как и другого королевского чиновника, по имени Рафаэль Санчес, также еврейского происхождения, интересовала коммерческая сторона этого предприятия. Азиатское золото далекого Востока, а главное — пряности, на которые был такой спрос на европейском рынке, вот что мерещилось им в конце этого опасного пути. Из двух обликов плана Колона они разглядели только один — возможность торговли и наживы, и их привлекало столь выгодное для королевской четы предприятие.

Остальные же лица, как духовные, так и светские, с неменьшим интересом относились к захвату какой-то части богатств, накопленных Великим Ханом, но с присущей тому времени двойственностью соединяли это с интересами религии, мечтая обратить в христианство племена, которые, по представлениям европейцев, в течение многих веков жаждали приобщиться к учению Христа, но не могли вступить в непосредственные отношения со святым отцом из-за разделявших их огромных пространств и опасностей, которыми грозило сухопутное путешествие.

Колон беседовал со всеми, повторяя им то, что вычитал в книгах Марко Поло и Мандевиля, или то, что узнал из более скупых устных рассказов других путешественников. Он описывал им остров Сипанго, дворцы его правителя, крытые слоем золота толщиной с монету в два реала. Жемчуг у его берегов собирают в таком количестве, что его таскают целыми корзинами. Жители этой страны отделывают свою одежду огромными драгоценными камнями, наподобие того как испанские дамы украшают свое платье мелким бисером. На материке находится царство Катай, которым правит Великий Хан, что на добром испанском языке значит «Царь царей». Есть там город Камбалу, построенный в виде правильного квадрата, каждая сторона которого составляет лигу и в котором находятся миллионы людей и замки, полные невиданных богатств. Сотни караванов ежедневно прибывают в этот город и привозят самые ценные товары, какие только есть на Востоке. Но еще больше город Кинсай, своего рода китайская Венеция, где имеется двенадцать тысяч мраморных мостов такой высоты, что под их пролетами могут проходить самые большие суда; есть в этом городе четыре тысячи общественных бань и многочисленные базары, огромные, как целые поселки, где полным-полно всего, что создано для удобства и тщеславия человека.

Уже в течение многих веков Великий Хан, на которого, несомненно, снизошло милосердие божие, хочет принять христианство. В свое время Марко Поло и его родичи прибыли к «Царю царей» как посланцы папы, чтобы установить отношения между обоими дворами. Остальные папские послы, смиренные монахи, не обладавшие напористостью венецианского купца, задержались в пути, не выполнив своей задачи.

В конце концов Великий Хан, устав от ожидания, отправил посольство в Рим. Гуманист Поджо,[62] секретарь папы Евгения IV, беседовал с этими азиатскими послами, правда с большим трудом, из-за плохих переводчиков. Флорентийский физик Паоло Тосканелли кое-что писал об этом посольстве с далекого Востока. Какая честь для королей-католиков, если они через западный путь установят связь между верховными представителями христианской церкви и «Царем царей», живущим в Катае, и тем самым обратят в христианство почти что половину населения всей земли! Это было бы решительным ударом по подлой магометанской секте, которая в это время представляла самую страшную опасность для европейцев. Мусульманство не проживет и дня, если у него в тылу окажется могущественный Великий Хан Татарии, властитель Катая, а впереди — христианские народы, возглавляемые испанскими монархами. Последние, обогатившиеся благодаря открытию нового азиатского пути, смогут создать величайшее в мире войско, захватить все мусульманские города и отвоевать наконец святые места в Иерусалиме».

Все это изложил неизвестный мореплаватель в тот день, когда кардинал Мендоса устроил ему аудиенцию у королевской четы в кордовском дворце. Дон Фернандо и донья Исабела молча выслушали его, и предложение Явно заинтересовало их своей новизной. Королеву увлекла религиозная сторона этого плана. Какой огромный урожай душ для бога! К тому же, эту изысканную женщину пленили рассказы искателя приключений с голосом и внешностью пророка, говорившего ей о богатствах Востока, описанных Марко Поло и Мандевилем, так, как будто он сам все это видел: жемчуга, алмазы, стены из золота, бесчисленные гавани, мраморные пристани, вереницы судов с разноцветными парусами и изображением сказочных зверей на корме.

Ее супруг король Арагонский, подперев правой рукой подбородок, молча слушал этот поток слов, лившийся безостановочно, как ручей. Он думал о Португалии, о продвижении ее моряков по африканскому берегу, продвижении весьма дорогом и бесплодном при инфанте доне Энрике, а теперь чрезвычайно выгодном благодаря золоту Сан Хорхе де ла Мина в Гвинее, а также «малагете», не менее ценной, чем арабский перец.

К тому же, лиссабонские космографы после открытия мыса Бурь заявляют, что открытие Индий — дело ближайшего будущего. Ведь самое трудное уже сделано, остальное — вопрос времени. Что, если бы испанцам удалось добраться до этой страны с ее бесчисленными богатствами, следуя другим путем, предложенным этим морским бродягой, красноречивым, как вдохновенный проповедник?

Однако положительный ум этого монарха, которым восхищался Макьявелли,[63] не любил отвлекаться надолго от действительности и немедленно с полной ясностью отдавал себе вновь отчет во всем окружающем. Страна разорена мятежами в прошлом и войной в настоящем, все силы мусульман сосредоточены в Гранадском королевстве; предстоят сражения с такими многочисленными войсками, каких никогда еще не бывало у магометанских жителей полуострова; королевская казна пуста; приходится прибегать к непрерывным займам, чтобы раздобыть денег. Как можно пуститься на такое опасное и неверное предприятие, когда самая насущная задача — медленное поглощение «граната по зернышку» — еще не решена? Вот когда королевские знамена взовьются над башнями Альгамбры и мавры будут навеки побеждены, наступит время заняться предложениями этого человека.

И все же благоразумный король, который не собирался отказываться от дел, привлекавших его внимание, хотя бы они в данный момент и были несвоевременными, решил, совместно со своей супругой, передать план мореплавателя на рассмотрение собрания ученых особ, во главе с братом Эрнандо Талаверой, настоятелем монастыря Санта Мария дель Прадо.

Этот священнослужитель, которому суждено было вскоре стать первым архиепископом Гранады, думал, казалось, только о завоевании этого города и об окончательном поражении мавров. К плану путешествия в Индию по новому пути он остался совершенно равнодушным, считая, что это не заслуживает ни восторга, ни осуждения. Он полагал, что сейчас, когда королевская чета должна заниматься великими национальными делами, не время отвлекать ее затеей, выгодной только для торговцев и капитанов каравелл. Самая ближайшая задача — занять Гранаду, положить конец владычеству магометан, врагов истинного бога, которое длилось более семи веков, а для этого священного дела все время не хватает денег, не хватает людей, не хватает кораблей, дабы сражаться у входа в Средиземное море с транспортными судами, которые мавританские правители Африки посылают своим гранадским единоверцам. Ученые, которым предстояло обсудить под его руководством предложение чужеземца, оказались, однако, не столь равнодушными. Здесь были начитанные люди, сведущие в общих вопросах науки, и профессиональные знатоки космографии, которым были известны все важнейшие путешествия, совершенные до сего времени. Большинство из них было знакомо с «Альмагестом» Птолемея, с мнением Эвклида об объеме земного шара и с трудами арабских авторов. Но были среди членов совета и такие лица, которые попали туда только благодаря своему положению, а отнюдь не знаниям, как это бывает во всяком собрании, организованном правительством.

Доктор Акоста также был приглашен на этот совет. По обычаю того времени, совет собрался только спустя несколько недель после того, как было объявлено о его созыве. Кое-кого из приглашенных не было в Кордове; другие должны были приехать из Севильи.

Доктор беседовал о предстоящем собрании со своим соседом, каноником собора и ученым, который также должен был там присутствовать. Каноник, в отличие от прославленного врача, не был склонен к изучению астрологии и алхимии и не слишком интересовался морскими делами. Он был известен как богослов, и его пригласили потому, что богословие в те времена было основной наукой и ни одно ученое собрание не имело должного веса, если эта наука не была там представлена. Он знал почти все, что великие люди прошлых веков писали о божеском и человеческом. Домогательства маэстре Кристобаля заставили его пересмотреть многотомный труд одного испанского автора, Раймунда Луллия, с острова Майорки, которого многие называли «ясновидящим доктором» оттого, что он умел предвидеть и понимать будущее с проницательностью, казавшейся колдовской.

Акоста узнал от него, что говорил Раймунд Луллий два века тому назад о морских приливах. Исходя из того, что земля имеет круглую форму, он представлял себе изгиб океана как огромный водный мост. Этот мост опирается на два устоя или массива. Один из них — Европа. Несомненно, на противоположном конце океана должна быть какая-то страна, какой-то мир, и приливы объясняются двойным сопротивлением этих материков: известного и неизвестного.

Высказывания «ясновидящего доктора» заставили каноника призадуматься и внимательно отнестись к тому, что скажет этот морской бродяга, этот новый ясновидящий.

Поразмыслив, Акоста покачал головой в знак отрицания. Может быть, то, что говорил Луллий, правда, и действительно существует эта таинственная земля, незримая опора морской дуги с ее приливами и отливами; но в таком случае это какая-то новая земля, мир, никому до сих пор не известный, а не Азия; это было бы невозможно. Владения Великого Хана расположены гораздо дальше на запад, чем думает этот одержимый, упорный в своих стремлениях, но получивший образование наспех и кое-как.

Маэстре Кристобаль жил неподалеку от дома Габриэля Акосты, на постоялом дворе, называвшемся «Три волхва», как значилось на бросавшейся в глаза вывеске, на которой были изображены три царя из евангельской легенды. Но вся Кордова называла его просто домом Буэносвиноса. Дверь дома была стрельчатой, из тесаного камня — память о первых годах завоевания страны христианскими, королями. Капители и колонки, остроконечная арка и родовые гербы первого владельца этого здания, превращенного теперь в постоялый двор, были покрыты толстым слоем извести, так же как стены и оконные проемы, ибо Антон Буэносвинос ежегодно заботился о наружной побелке своего заведения. Чисто было только здесь. Сразу за дверью нога ступала на плотный настил из соломы и конского навоза, который покрывал не только весь пол конюшен, занимавших нижний этаж здания, но лежал также и на главном дворе и в воротах, вплоть до самой улицы.

Этот двор служил пристанищем для погонщиков, конюхов, посыльных и неимущих путешественников, для всех, кто приезжал верхом или пригонял стадо. Постояльцам надо было только подняться на несколько ступенек слева от двора, чтобы оказаться в самой большой комнате заезжего дома, служившей столовой.

В очаге всегда пылали дрова и кипели горшки. Дым, казалось, отгонял мух, хозяйничавших в остальной части дома и беспрерывно размножавшихся в благодатном темном, гудящем от них навозе на дворе и в конюшнях; но они тут же появлялись снова, привлеченные запахом блюд, расставленных на большом столе посреди комнаты, а также вкусным жиром разнообразных свиных колбас я окороков и многочисленных ломтей свиного сала, похожих на белые жилеты, — словом, всем, что было подвешено для постепенной просушки к потолку или к навесу над очагом.

Маэстре Кристобаль занимал каморку на последнем этаже, куда свет проникал через единственное окошко, выходящее на крышу, да еще через дверь, которая вела на вторую галерею двора — деревянный, грубо сколоченный балкон, выкрашенный в серый цвет.

Антон Буэносвинос, получивший свое прозвище еще при жизни отца за то, что его постоялый двор славился своим винным погребом и виноградниками,[64] закупленными хозяином в окрестностях Кордовы, величал капитаном того, кого все остальные звали просто маэстре Кристобалем, так как считал, что это придает больше блеска его заведению.

Сперва он относился к своему постояльцу просто равнодушно, и тот факт, что его привел местный житель, генуээзский купец, служил как бы поручительством за него. Но когда оказалось, что он — слуга Мединасели (а в те времена слугой вельможи считался каждый, кто жил на его счет) и что он находится в дружеских отношениях со знаменитым врачом Акостой, постоялец сразу поднялся в глазах трактирщика, который и без того не сомневался в том, что получит от него по счету. Когда же Колон наконец был принят великим кардиналом и королевской четой, трактирщик решил, что это человек, претерпевший некоторые удары судьбы, но все же достойный всяческого уважения. Ничуть не стараясь чем-нибудь скрасить его пребывание в этом доме, разве только изредка угощая его стаканом своего любимого вина, трактирщик всячески ублажал его льстивыми речами.

— Капитан, когда король и королева дадут вашей милости корабли, которые вы у них просите, я уж поеду с вами вместе, чтобы поглядеть на сеньора Великого Хана Татарии да привезти оттуда пару бурдюков с золотом!

На самом же деле он думал об этом путешествии не более, чем о переходе в мусульманскую веру.

На улицах Кордовы, где разгуливали молодые идальго, сопровождавшие королевский двор в его странствиях, и солдаты, собиравшиеся в новый поход против мавров, маэстре Кристобаль бросался в глаза своей внешностью и вскоре стал широко известен. Почти все эти люди носили дорогую одежду, металлические цепи или разноцветные четки на шее, золоченые шпаги и шпоры, пышные перья на шляпах, расшитые бисером камзолы и пояса; насмехаясь над бедностью этого просителя, над его чистым, но поношенным платьем, они прозвали его Человеком в рваном плаще.

Самые молодые из них с заносчивостью, свойственной их возрасту, считали его планы путешествия через таинственный океан бредом сумасшедшего, хотя имели о них самое туманное представление.

Казначей Кинтанилья и другие покровители нередко приглашали его к столу, но чтобы удовлетворить свои потребности, ему приходилось работать в те часы, когда он не был занят беседами о своих планах. Он не только продавал печатные издания придворным или монахам, приходившим на аудиенцию к королю и королеве, но еще, кроме того, рисовал морские карты.

Способность к этому последнему ремеслу пробудила в нем тщеславие художника, и он говорил об этом, как о чем-то отличающем его от всех прочих смертных, из которых почти никому это не было дано; ему, по всей вероятности, было неизвестно, что в Каталонии и на Майорке картографией занимались уже за два века до того. И много лет спустя он все еще смотрел на эту способность как на сверхъестественный божий дар и писал королеве Исабеле: «В морском деле бог щедро одарил меня; он дал мне все, что требуется в области астрологии, а также геометрии и арифметики, вложил мне в душу и в руки умение изображать земной шар, а на нем все города, реки и горы, острова и гавани, все на своих местах».

Зарабатывая себе на жизнь, маэстре Кристобаль рисовал карты иногда в своей каморке, если приток путешественников был большим, иногда в столовой гостиницы, если там бывало посвободнее в зимние месяцы. Он чертил морские карты, охватывающие только Средиземное море и его острова, и продавал их испанским капитанам, которые по распоряжению Мельчора Мальдонадо направлялись в Неаполь вдоль западных берегов Италии. Когда у него не было срочных заказов, он рисовал для собственного удовольствия карту мира на большом куске холста, надеясь продать ее какому-нибудь вельможе, и воспроизводил на ней все, что когда-либо видел в Португалии на Других картах, срисованных, в свою очередь, с карт, составленных картографами различных стран, жившими при дворе инфанта дона Энрике.

Эта медленная, кропотливая работа внушала благоговение женскому населению постоялого двора как что-то таинственное, напоминающее иероглифы астрологов и алхимиков.

Только одна из этих женщин, часто посещавшая заведение Антона Буэносвиноса как близкая приятельница его семьи и помогавшая иногда по хозяйству в дни большого скопления посетителей, в порыве любопытства, свойственного юности, решилась подойти поближе к сеньору Кристобалю.

Ей было двадцать лет, и звали ее Беатрисой. Трактирщик знавал ее отца, человека порядочного, но неудачливого в делах и вечно нуждавшегося, который умер, оставив дочь и сына. Отца звали Педро Торквемада, но Беатриса, воспользовавшись существовавшей тогда свободой в выборе имен, предпочла фамилию своей матери, Энрикес де Арана.

Семейство Арана, несомненно, происходило из северных баскских областей, жители которых спустились к югу, чтобы, последовав за королем доном Фернандо Святым,[65] пойти на войну против мавров. Обосновавшись в Кордове, эта семья разделилась на несколько ветвей, каждая из которых пошла по своему пути. Некоторые Арана были знатными и богатыми; другие за два столетия совсем обеднели, как мать Беатрисы, вышедшая замуж за безродного Торквемаду. Педро де Арана, брат девушки, стал юнгой и теперь плавал по Средиземному морю на галерах и других судах, которые то участвовали в торговых перевозках, то служили королю в войне против гранадских мавров.

Беатриса жила со своей матерью в крайней нужде. Все состояние, доставшееся им после смерти Педро Торквемады, заключалось в двух маленьких виноградниках возле Кордовы, дававших им ничтожный доход в несколько мараведи. Антон Буэносвинос, стремившийся приобретать все новые виноградники, был уверен, что сможет когда-нибудь купить эти участки, и поэтому оказывал некоторую поддержку вдове и ее дочери. Они дружили с его семьей, и он обычно приглашал их как помощниц в дни особых торжеств, больших церковных праздников или приезда королевской четы.

Беатриса, по-видимому, нравилась постояльцам. Даже священники и суровые судейские чиновники, приезжавшие из соседних городов, улыбались, разговаривая с этой девушкой, очень смелой на словах и в манере держаться, но в то же время враждебно-неприступной, стоило ей заподозрить в собеседнике малейшее покушение на ее целомудрие.

Она могла бы обратить внимание на мужчину только «как повелел господь», иначе говоря, если бы кто-нибудь из них подошел к ней с честным намерением жениться и пришелся бы ей по вкусу. А пока она не замужем, с ней можно было болтать и смеяться, но без излишних вольностей или слишком дерзких слов. У нее была гордая осанка, а в минуты гнева она проявляла необычную для женщин смелость.

Опрятная, несмотря на бедность, она очень любила цветы и всегда умела подобрать какой-нибудь цветок, чтобы украсить им грудь или волосы. Самым большим ее желанием было иметь возможность покупать, как кордовскне дамы, духи, которые изготовляли алхимики в мавританских кварталах.

Среди андалусок с их темными волосами, черными глазами и смуглой кожей она привлекала внимание светлыми кудрями бледно-золотого цвета и голубыми глазами, унаследованными, очевидно, от баскских прабабок, обладавших красотой белокурых женщин, свойственной этому народу.

Беатриса чувствовала, что ей нравится серьезный вид и благородная бедность сеньора Кристобаля. Он не смущал ее, подобно другим мужчинам, всегда готовым наговорить ей всевозможные слова любви и воспользоваться ее доверчивостью для таких дерзких выходок, что приходилось отбиваться от них кулаками. Речь его была мягкой и неторопливой, а его спокойная улыбка напоминала ей изображения святых, которые она видала в церкви. С ним она могла не опасаться мужских вольностей, которые так ее возмущали.

Беатриса смотрела на него с каким-то чувством превосходства, подобно тому как родители смотрят на детей. Она знала, что, несмотря на его бедность, о нем говорят при дворе и что великий кардинал принял и выслушал его. И она с любопытством следила за тем, как под его руками оживают линии, краски, священные образы, фигуры людей и животных на этих огромных листах бумаги или кусках холста, которые потом своими таинственными советами должны указывать путь морякам, затерянным в мятежной водной пустыне.

Огромная карта, которую сеньор Кристобаль рисовал для себя, доставляла Беатрисе большое умственное наслаждение. Подобно большинству девушек ее сословия, она едва умела читать, а писала с еще большим трудом, невероятно коверкая слова; но целый новый мир открывался ее воображению, когда она следила глазами за жилистыми руками и тонкими пальцами картографа.

Поэзия далеких сказочных стран, величие океана, пестрое богатство огромных городов Востока, — все это звучало для нее чудесной музыкой, когда, стоя на коленях на табурете, опершись локтями о стол и поддерживая ладонями голову, она внимательно наблюдала за работой рисовальщика, склонившегося рядом с ней над своим произведением.

В самой середине океана находилась звезда с множеством лучей, обозначавших различные ветры, а в центре ее была изображена дева Мария с младенцем на руках, прекрасная сеньора, лицо которой было еще неясно намечено, так как художник отложил на самый конец окончательную дорисовку ее черт. По левую сторону океана виднелся целый рой островов, то тесно сгрудившихся вместе, то разбросанных поодиночке, подобно обломкам, отколовшимся под ударами волн от нарисованного позади них материка. Его береговую линию картограф чертил, не имея никаких точных данных или наблюдений, только так, как он видел ее в своем воображении, и подвергал ее бесконечным переделкам.

Правую сторону карты девушка узнала с первых же слов рисовальщика.

Перед ней лежала Испания. Главные города были обозначены маленькими замками, на башнях которых развевались вытянутые по горизонтали флаги с изображением геральдических животных. Вот и Кордова; а вот, повыше, Толедо и Мадрид; с одной стороны, возле моря, еще один маленький замок изображал Гранаду, и сеньор Кристобаль, предвосхищая события, уже водрузил над ее крошечной розоватой крепостью знамя с крестом, словно она уже принадлежала католической королевской чете. В Италии она увидела святого отца, сидящего на троне, представляющем собой Рим, в остроконечной тиаре из трех диадем. В центре Европы, вместо обычных замков, появлялись кое-где бородатые короли в коронах; но девушку больше всего привлекал Восток, который занимал всю правую сторону карты и край которого вновь показывался слева, — огромная Азия вплоть до ее самых дальних пределов, Катая и Сипанго.

Она видела Константинополь, который в то время, по неисповедимой воле господа, был под властью турок, за ним простиралась бескрайняя поэтическая тайна Азии. Три маленьких всадника в длинных одеждах, сопровождаемые пешими пажами, — цари-волхвы со своими дарами, золотом, благовониями и миррой. Именно из этих стран они пустились в путь, чтобы отнести свои дары младенцу Христу. Четыре верблюда, шествующие друг за другом, изображали караваны, эти сухопутные флотилии, которые движутся по песчаным морям пустынь. По заливам Индии сновали суда, по оснастке сходные с христианскими, но на их флагах красовались, сказочные животные.

Еще дальше, в глубине страны, перед очарованной девушкой раскрывалось все великолепие этого царства, куда надеялся когда-нибудь проникнуть сеньор Кристобаль. Замок, превосходящий европейские по величине, — это город Камбалу, резиденция Великого Хана; другой, еще больше, — Кинсай, город с двенадцатью тысячами мраморных мостов. Богатая область Манги, самая процветающая из всех областей Катая, не уместилась на правой стороне карты, и конец ее выходил слева и завершался огромным островом Сипанго. Он напоминал наседку среди большущего выводка в пять тысяч островов, больших и малых. Картограф не дал себе труда найти точное место для каждого из них, но, верный своим географическим убеждениям, разбросал множество островов по океану, поместив самые близкие из них на небольшом расстоянии от Мадейры и от Азорских и Канарских островов. Эти земли будут первыми, которые он встретит на своем пути, если ему дадут возможность осуществить свое путешествие.

По всему обширному Катаю и по первой Индии, отделенной от других Индом и Гангом, он набросал вчерне множество животных и людей, диковинный вид которых приводил Беатрису в восторг, чудовищ, которые только и ждали прикосновения кисти, чтобы заиграть яркими красками. Картограф разъяснял особенности каждого из этих зверей. Вот этот, не то лев, не то птица, — гриф, который всегда сидит там, где лежат скрытые от глаз сокровища, чтобы своими когтями защищать золото. В Азии много таких птиц, потому что там имеются бесчисленные золотые россыпи. Слон с башнями на спине — это олицетворение величия и богатства индостанских монархов.

Над индийскими морями летела черная птица, должно быть громадная, если судить по величине кораблей, которые находились неподалеку от нее и были гораздо меньше. Это была птица Рух, о которой рассказывали арабские моряки и существование которой не подвергал сомнению рыцарь Мандевиль, — страшная птица, которая, схватив когтями слона или корабль, поднимается с ними в воздух, а потом швыряет их вниз с огромной высоты, чтобы разбить вдребезги.

Остров Тапробана «кишел слонами», так много их было в лесах, в глубине страны. Купола тамошних дворцов были увенчаны такими огромными изумрудами, что ночью они горели, как маяки.

У самого устья Инда находились два острова: Кризе, весь из золота, и Архире, весь из серебра. Другим чудо-островом был Офир, куда некогда ходили за золотом флотилии царя Соломона. Диковинные животные с бесчисленными ножками, нарисованные картографом, были свирепыми муравьями, ростом побольше сторожевого пса, которые могут за несколько минут сожрать человека и скатывают на берегу гигантские шары из золотого песка. Соломоновы моряки дожидались на своих судах, пока страшные чудища уйдут поесть или поспать, и пользовались их отсутствием, чтобы сойти на берег и поскорее унести хоть несколько драгоценных шаров.

Затем маэстре Кристобаль объяснял Беатрисе, что это за уродливые человечки, которых она сперва приняла за неоконченный рисунок: то были циклопы с одним глазом во лбу, «псоглавцы» с собачьими мордами и другие порождения бредовой географии, описанные ученым рыцарем Мандевилем и другими, более древними авторами.

Но вот, казалось, художник внезапно забыл об этих диковинных людях и животных, хранителях сокровищ, чтобы сосредоточить все свое внимание на существе, которое считал самым значительным. Это был «Царь царей», нарисованный между двумя громадными замками, изображавшими два главных города Катая, и тут не было недостатка ни в раскраске, ни в подробностях, оттого что художник поспешил закончить его гораздо раньше, чем все остальные символические обозначения его империи.

Девушка наклоняла голову, чтобы лучше разглядеть его. Так вот каков Великий Хан, о котором она столько слышала! Его наружность вполне соответствовала тому величавому образу, которым, как казалось ей и ее современникам, должен обладать столь могущественный монарх.

Колон изобразил Великого Хана точно таким же, каким его рисовали его предшественники, считая, что такое подражание лучше всего обеспечит сходство. Это был император, похожий на Карла Великого, с белыми кудрями, увенчанными зубчатой короной, с раздвоенной бородой, в пышном парчовом одеянии, ниспадающем до земли, с длинным скипетром в правой руке. Единственным, что указывало на его азиатское происхождение, было широкоскулое лицо с косыми глазами и улыбкой добродушной, но в то же время совсем иной, чем у людей белой расы. В знак его неограниченной власти его окружало несколько человек, чиновников или купцов, стоящих на четвереньках, касаясь головой земли.

Беатриса с возрастающим любопытством следила за созданием этого произведения, дающего целостную картину всего мира. Она испытывала потребность ежедневно наблюдать за постепенным развитием рисунков и линий. Скромная кордовская девушка вполне освоилась в гостинице Буэносвиноса с азиатскими атлантами и троглодитами и узнала благодаря сеньору Кристобалю, как велика эта Индия, о которой столько толковали ученые: она занимает более трети всего мира, и, по словам космографа, там есть пять тысяч городов и девять тысяч крупных селений.

Когда дон Кристобаль отлучался, например обедал у кого-нибудь из придворных или пытался продать какой-нибудь из печатных фолиантов, хранившихся у него в каморке, девушка, безмолвная и хмурая, сидела внизу, в столовой, часами дожидаясь возвращения иностранца.

Всю зиму сеньор Кристобаль работал в этой большой общей комнате. Так как стол, за которым ели постояльцы, был свободен от полудня до ужина, картограф мог заниматься на нем своим рисованием, греясь в то же время у очага. Теперь, когда наступили теплые дни, путешественников прибавилось, помещение было постоянно полно народу, и он был вынужден перейти работать на верхний этаж. Беатриса приходила к нему в чулан с бесстрашием девушки, привыкшей давать отпор дерзостям мужчин и уверенной в своей способности защищаться.

Да и «капитан» вел разговор очень мягко, беседовал с ней спокойно, с почти отеческим доверием, которое вполне оправдывала разница в возрасте между ними. Для него, в свою очередь, стало необходимым присутствие этой молчаливой поклонницы. В печальное одиночество одержимого искателя она вносила ту живительную силу, которая свойственна каждой женщине.

За пределами постоялого двора люди говорили с ним скучающим или недоверчивым тоном. Многие избегали встречи с ним. Он был для них тем непрошеным собеседником, который, не вовремя явившись, болтает о незначительных для них делах.

Только здесь, в этом трактире, он встречал внимание, веру, безмолвное восхищение. Бьющая ключом молодость бедной девушки как будто передавалась и ему, человеку, который растратил свои силы в чрезмерной деятельности и которого раньше времени состарили жестокие превратности беспорядочной жизни.

Порой Беатриса отводила глаза от карты, чтобы пристально посмотреть на картографа, а тот продолжал работать, словно не замечая этого, или же украдкой поглядывал на нее, боясь, что выдаст свое смятение, если встретится с ней глазами. Несомненно, девушка внимательно сравнивала его почти седые волосы и румяное лицо, морщины возле глаз и свежие, гладкие щеки. В эти минуты он, вероятно, казался ей моложе, чем в другое время. Какой-то новый блеск светился в его глазах, таких же голубых, как у нее.

Вскоре сеньор Кристобаль стал проявлять небывалую жизнерадостность. Рисуя, он вдруг начинал вполголоса напевать нежные португальские песенки или так называемые «саломы», бессвязные стишки на тарабарском наречии средиземноморских моряков, с однообразным напевом, которые поют матросы, натягивая канаты или работая на верхушке мачты.

Позабыв о Великом Хане и обо всех диковинных и чудовищных жителях Азии, он по внезапной прихоти стал дорисовывать голову святой девы в центре звезды ветров. Вскоре Беатриса увидела ее, белокурую и голубоглазую, несомненно похожую на нее. Это было весьма отдаленное сходство, которого только и мог добиться картограф, умевший рисовать лишь одни условные фигурки, обозначающие разные страны; но для девушки эта богоматерь была привлекательнее всех священных изображений, которые она видела до тех пор.

Маэстре Кристобаль как будто помолодел и с новой верой всматривался в недалекое будущее. Вот-вот состоится наконец в Кордове этот совет, которому надлежит его выслушать по приказу короля и королевы. Все теперь казалось ему легким и возможным. Ведь этим сеньорам из совета было известно, что королевская чета интересуется его проектом. Кроме того, он мог рассчитывать на поддержку «третьего правителя Испании» и сановников, наиболее близких к дону Фернандо и донье Исабеле.

Накануне первого собрания бедная девушка волновалась больше, чем он; это было видно по ее глазам под вздрагивавшими ресницами, по настойчивости, с которой сна расспрашивала его о положении и характерах всех этих сеньоров, которым предстояло выслушать его. Если бы познакомиться с ними самой, чтобы поговорить о капитане! Если бы она не была такой круглой невеждой, не способной даже понять многих слов, которыми он пользуется в своих объяснениях!

Колон, напротив, был вызывающе уверен в успехе. Он считал, что его план все равно что принят; он уже видел, как он ставит королевской чете свои условия. Он не отправится по новому пути в Азию, пока не получит звания верховного адмирала того моря, которое он исследует, пока его не назначат вице-королем стран, которые он откроет, если они не принадлежат уже Великому Хану, пока не обещают предоставить ему треть всего золота, жемчуга и пряностей, которые будут добыты в этих странах.

Возбужденный собственными мечтами, он, казалось, забыл о девушке, а она, обхватив колени руками, согнувшись и подняв к нему глаза, слушала, как он говорит торжествующим голосом, шагая по своей каморке. Потом безумцу в порыве щедрости захотелось и ее одарить хоть лоскутком той пышной мантии, которая ждала его по ту сторону океана.

Если он станет королем в стране своих грез, он вспомнит и о ней и поднимет ее на недоступную сейчас высоту. Она будет богаче всех дам, окружающих королеву, донью Исабелу; ее будут называть донья Беатриса; быть может, у нее даже будут не иноходцы, а слоны с золотыми башенками, и она с головы до ног оденется в жемчуга; меднолицые карлики понесут ее шлейф, а впереди побегут другие — с опахалами из перьев…

Но тут он приостановил поток своих красноречивых измышлений и после недолгого молчания сказал с грустью:

— Нет, Беатриса, ты останешься здесь и выйдешь замуж за какого-нибудь здешнего юношу. Каждому свое. Ты еще совсем девочка; мы с тобой познакомились слишком поздно.

На следующий день его не было дома до позднего вечера. Совет под председательством Эрнандо де Талаверы, настоятеля монастыря Прадо, слушал его при закрытых дверях, а выходя из зала члены совета отказались сообщить кому-либо о том, что там произошло.

Доктор Акоста еще раз услышал, как Колон упорствует в своих невероятных географических заблуждениях относительно величины земного шара, который он преуменьшал на одну треть его действительного объема, и относительно возможности без труда добраться за несколько недель до крайнего востока Азии, если плыть на запад.

К тому же, охваченный внезапным опасением, как бы кто-нибудь из слушателей не присвоил плана — как это было в Португалии, — если он изложит его слишком подробно, он чрезвычайно поверхностно осветил доводы, служившие ему опорой. Доктору в свое время он рассказывал все это гораздо откровеннее и красноречивее.

Те члены совета, которые меньше других разбирались в вопросах географии, слушали его с наибольшим сочувствием. Его пророческая страстность и загадочность его бездоказательных заявлений производили на них впечатление. Акоста не мог не признать силу его воздействия на ученых, не занимавшихся специально географией и поэтому не имевших возможности оспаривать утверждения, которые тут же рождались в быстром уме Колона. Все эти домыслы, даже самые пустые и сомнительные, звучали в его устах внушительно, как неопровержимые истины.

Когда он не знал, как ответить на то или иное возражение, то прибегал к таинственности, упрямо повторяя: «Я найду земли в семистах лигах за Канарскими островами, а может быть, и ближе. Это острова, соседствующие с материком Великого Хана. Я это знаю твердо и больше не скажу ничего. Бог, который меня слышит, знает, что я говорю правду»..

Он отказывался привести в подтверждение своим словам какое-либо веское доказательство; но его уверенный голос звучал так непреклонно, что даже Акоста был готов поверить, что у него действительно есть какие-то тайные сведения о существовании этих ближайших островов. Может быть, он почерпнул их в бумагах своего тестя, старого лоцмана флота инфанта, дона Энрике? Может быть, живя в Порту-Санту, он получил непосредственные указания от какого-нибудь капитана, долго блуждавшего по океану и рассказавшего ему по возвращении о найденных им таинственных землях? Врач слышал, как андалусские моряки рассказывали об одном испанском капитане, который, отправившись с грузом продовольствия с Канарских на Азорские острова, был отброшен бурей на запад и, после многих мытарств, пристал к неизвестным островам. Благодаря своему грузу он смог пуститься в обратный путь, но матросы его команды погибали один за другим, и наконец, на одном из португальских островов, он потерял последних матросов и умер сам.

Одни предполагали, что этот капитан был родом из Уэльвы, другие его считали баском или галисийцем, но все сходились на том, что некий испанский мореплаватель, — один из многих, пропавших без вести в океане, — вернулся, чтобы умереть на христианской земле, и успел рассказать о своем нежданном открытии.

Не мог ли Колон познакомиться в Порту-Санту или на Азорских островах с этим капитаном, которого кое-кто называл Алонсо Санчесом из Уэльвы? Или, может быть, он узнал тайну умирающего через какого-то посредника?

Среди членов кордовского совета, как среди любого официального собрания, были люди, полные нелепых представлений, роднивших их с чужеземным фантазером, и они пользовались этим внутренним сходством, чтобы спорить с ним.

Один утверждал, что если Колон будет плыть все время на запад, он и за три года не доберется до Азии, ибо расстояние слишком велико. Таким образом, выступавший предугадывал без каких бы то ни было данных существование никому не ведомого Тихого океана. Другой, исходя из шарообразной формы земли, доказывал, что кораблям нетрудно будет продвигаться вперед, так как они будут спускаться вниз, а вот совершить обратный переход будет нелегко, оттого что им придется взбираться по океану в гору.

Эта несуразная мысль, вызвавшая улыбку доктора Акосты, не была в те времена чем-то неслыханным. Сам Колон много лет спустя, после одного из своих путешествий, уверял, что его кораблям пришлось долго подниматься по океану вверх, и благодаря этому он понял, что земля по своей форме подобна не шару, а скорее груше или женской груди, заканчивающейся соском, иначе говоря — холмом, на котором расположен «Земной рай».

Многие из тех, кто возражал Колону, жили точно так же, как и он, до самой смерти среди бредовых географических представлений, свойственных тому времени, от которых мало кому удавалось — избавиться.

Члены совета отпустили автора проекта, сообщив ему, что пригласят его еще раз для дальнейшего обсуждения вопроса.

Как только он ушел, они приняли решение довести до сведения королевской четы, что «предложение Колона не покоится на столь прочном основании, чтобы можно было решиться доверить ему доброе имя Испании и жизнь тех, кто пойдет за ним»; однако к этому не было добавлено никаких высказываний, порочащих опыт и знания просителя.

Весь день Беатриса думала только об этом совете, таком страшном для нее. Она не спешила идти в гостиницу «Трех волхвов», боясь узнать о том, что произошло, и в то же время стремясь узнать это, чтобы избавиться от глухой тревоги, томившей ее весь день.

Под вечер она явилась туда и, услышав, что сеньор Кристобаль у себя, стала подниматься по лестнице, сначала с осторожной медлительностью, а затем бегом, когда ее уже не могли видеть стоявшие внизу женщины.

Она остановилась на деревянной галерее, выходившей во внутренний двор, возле двери убогой комнаты. Позади Беатрисы, постепенно бледнея, нежно-розовым дождем струился свет заходящего солнца. На фоне этого угасающего сияния девушка казалась более высокой, даже величественной, как будто несла в себе всю радость жизни.

Прямо перед собой она увидела через раскрытую дверь огонек сальной свечи в медном шандале, стоявшем на столе, на конце которого лежала свернутая карта, вызывавшая у нее такой восторг. На другой конец стола опирался локоть в протертом рукаве; сжатый кулак поддерживал щеку.

К девушке, словно почувствовав ее появление, поднялись глаза, странно расширенные, с покорным и безнадежным взглядом. Эти золотисто-голубые глаза светились прозрачным блеском… Слезы.

Беатриса почувствовала, что тоже сейчас заплачет. Герой Великого Хана, вчера еще гордый и победоносный, рухнул с беспредельных высот ее воображения и вновь обратился в человека в рваном плаще.

Девушка решительно шагнула вперед и вскинула ему на плечи свои упругие, свежие как весна, руки. Она нежно обняла его, как сильная защитница. Ей необходимо было сейчас же утешить его.

— Капитан… бедненький мой.

И она поцеловала его в губы.

В которой маэстре Кристобаль и Беатриса начинают жить «в смертном грехе», дважды отменяется путешествие к землям «Царя царей», и все наконец устраивается благодаря еврею, который доказывает, что давать деньги без процентов — безнравственно.

В начале лета двор покинул Кордову.

Некоторые галисийские сеньоры выступили с открытым мятежом против королевской четы, и ей необходимо было направиться в северные свои владения, чтобы задушить это восстание.

Колон лишился поддержки покровительствовавших ему придворных, но, несмотря на это, он чувствовал себя менее одиноким, чем в предыдущие месяцы. Любовь заполняла теперь его жизнь.

В этом сложном человеке, сочетавшем в себе различные характеры, как-то сжался, почти исчез моряк-фантазер, мечтавший о путях в океане. Теперь человек чувственный, поклонник всего прекрасного в природе, правил всей его жизнью и украшал ее, невзирая на бедность, множеством сладостных иллюзий.

Этого мореплавателя, который, по догадкам Акосты и других, был некогда пиратом и которому под любезной и благодушной внешностью не всегда удавалось скрыть свой истинный нрав, грубый и вспыльчивый, его теперь, как женщину, привлекали цветы, духи и драгоценности. Последние, при его скромных средствах, были ему недоступны, но он, как знаток, любовался украшениями королевы и ее придворных дам и восторженно, как поэт, говорил о золоте и ценных камнях. Эта страсть к золоту, которой больше всего питалась его воля, была в то же время пружиной, толкавшей его к чудесным странам Великого Хана.

Приобретать духи и цветы ему было нетрудно. Несмотря на свои скудные заработки и потрепанную одежду, он часто бывал надушен эссенциями розы, акации или лимона, которые покупал в парфюмерных лавчонках мавританского квартала. Иногда, беседуя с Беатрисой о своем будущем процветании, он рассказывал ей, на какой великолепной бумаге будут написаны его указы и послания, когда он станет правителем Азии, страны чудес, какими редчайшими духами будет пропитана эта бумага и каким ярким золотом будут выведены заглавные буквы. За столом он был всегда неприхотлив и воздержан. Когда его приглашали вельможи, он проявлял ту же умеренность, что и за убогими трапезами, за которые должен был платить наличными на постоялом дворе или в скверных харчевнях. Единственное, что восхищало его, было богатое убранство стола, особенно цветы. Беатриса, зная его вкусы, всегда приходила в гостиницу «Трех волхвов» с розами и гвоздиками в волосах и на груди и потом снимала и оставляла их, по притворной рассеянности, в голубом глиняном кувшинчике, единственном украшении каморки моряка.

Порою ему казалось, что он еще бродит вокруг лиссабонского монастыря, где познакомился с Фелипой Муньиш. Юность и любовь снова встретились ему на пути, когда он уже думал, что такая встреча невозможна. Молодость началась для него вторично, когда голова его уже стала седой и когда он нуждался в тепле и поддержке верного друга, подле которого он мог бы каждый день отдыхать от борьбы с судьбой.

Часы, которые он проводил вдали от белокурой девушки, казались ему пустыми, лишенными жизненного смысла. Постепенно ему уже становилось мало этой любви, страстной и целомудренной. Их отношения были обычными отношениями жениха и невесты, точно такими же, как у многих юношей и девушек этого города: долгие беседы, поцелуи украдкой, его дерзкие порывы страсти после нечаянного прикосновения, ее уклончивость, их мимолетные ссоры из-за того, что она оставалась недоверчивой и настороженной даже в минуты самозабвения.

Мореплаватель был счастлив и такими отношениями, так как боялся утратить их, но в то же время он вспоминал свою молодость: шумные и грубые радости портовой жизни, приключения на море, абордажи, сулившие всегда неожиданности, и ему казалось, что это невинное жениховство не вяжется ни с его возрастом, ни с его прошлым. Но тщетно он жаловался, добиваясь большей близости с ней.

— Я девушка, — возражала Беатриса, — и хоть ты, правда, не знаешь моих родных, у меня все же очень почтенная семья: тетушка Майор, которая взяла меня к себе, когда умерла мать, брат Педро — он сейчас в плавании и хочет быть капитаном корабля, как ты. Да еще мой двоюродный брат Диэго, который только что женился; он богаче всех нас, водится с судейскими, и в один прекрасный день мы еще увидим, как он станет главным альгвасилом Кордовы… Нет, то, чего ты хочешь, случится только когда мы поженимся. Тогда… о, тогда!

И она целовала его в губы со страстью женщины пылкой и в то же время целомудренной; но едва он пытался сжать ее в объятиях, она вырывалась из его рук, дрожащих от лихорадочного желания.

Любовь их все росла среди резких смен восторга, отчаяния, ссор и примирений.

— Знаю я вас, сеньор Кристобаль, — говорила она с притворной строгостью, грозя пальцем своему возлюбленному, будто отчитывала его, — такое спокойствие на лице, кроткие глаза, речь тихая, как у священника, а за всем этим — дьявольский дух. Не сердись… Ведь таким-то я тебя и люблю. Мне нравятся сильные люди, которые внушают уважение. Да, к тому же, ты и должен быть властным. Подумать только, каким царством ты будешь управлять, когда приедешь в эти твои страны! Может быть, Великий Хан, о котором ты столько говоришь, посадит тебя рядом с собой, и ты будешь такой же важной особой, как великий кардинал при нашем дворе. Но я надеюсь, что ты меня там не забудешь. Иначе и быть не может, ведь мы поженимся до твоего отъезда. Помни, это дело решенное.

Под влиянием фантазий этого безумца белокурая андалуска в свою очередь пускалась в мечты о будущем:

— Я знаю, мне еще многого недостает, чтобы быть знатной дамой. У нас при дворе королева донья Исабела говорит по-латыни, и мне даже рассказывали, что некоторые придворные дамы еще лучше, чем она, могут вести беседу со священниками и учеными иностранцами. А у меня всего-навсего один язык, и на том спасибо! Но зато там, среди мавров и язычников, в стране Великого Хана, когда у меня будут собственные слоны, жемчуга с головы до пят, толпы мавританских пажей к моим услугам и еще все, о чем ты говорил, я уж сумею быть такой принцессой, что все решат, будто я всю жизнь ничем другим и не была. Ах, мой дон Кристобаль! Мой дон вице-король! Как мне хочется стать твоей женой по закону господа бога и уехать с тобой в страны твоего друга!

Бедная девушка тоже совсем преобразилась от любви. Мореплаватель слышал иногда по утрам, как она распевала на нижнем этаже гостиницы весело, как жаворонок. Ей захотелось участвовать в его рисовании, и она попросила, чтобы он научил ее, как начертить пером цветок, и стала рисовать его рядом с каракулями своей подписи, как своего рода геральдическое украшение. «Этот цветок — ты», — говорила она, пришепетывая на андалусский лад, пытаясь нарисовать цветок на бумаге.

А он целовал ее, коварно пытаясь подольше удержать ее в объятиях, но она убегала, и они продолжали беседу на некотором расстоянии друг от друга, чтобы повторить ту же сцену несколько минут спустя. Иногда девушка с милой и шутливой гордостью говорила о своих собственных богатствах, землях и домах. Ее родители оставили ей в наследство в деревушке Санта Мария де Трастьерра, за Кордовой, садик, дом с давильней для винограда и кувшинами дли вина и виноградник размером в четыре арансады[66] — имущество, которое она сдавала в аренду за тысячу триста мараведи; этих денег хватало на то, чтобы прокормиться в течение нескольких недель, не более.

Из всех кордовских землевладельцев она была, несомненно, самой ничтожной и самой бедной. Кроме платы, как было написано в договоре, арендатор должен был ежегодно в день святого Хуана доставлять ей «корзину хороших яблок, свободных от десятины».[67]

Этого смехотворного дохода было достаточно для того, чтобы ее тетка, по имени Майор Энрикес, взяла к себе осиротевшую девушку. К тому же, Антон Буэносвинос, родственник крестьянина из Трастьерры, арендовавшего ее маленький участок, считал, что она также приходится ему родней.

— Когда-нибудь вы отправитесь туда со мной, дон Кристобаль, — говорила она торжественно, — чтобы составить представление о том, какие земли ваша супруга принесет вам в приданое. Они, конечно, далеко не такие, как ваши владения в Катае или Сипанго, но, как бы то ни было, это все-таки лучше, чем взять жену в одной рубашке. Ай! Ну тебя, чертов моряк! Не смей меня трогать! Какая наглость! Руки у тебя как у епископа и рисуешь ты ими чудные вещи, да следовало бы их у тебя отрезать!

И в таком духе они разговаривали изо дня в день, пока не пришло из Саламанки письмо, которое принесло им обоим и горе и радость в одно и то же время.

Им предстояла внезапная разлука. Придворные друзья Колона не забыли об его планах и снова начали помогать ему. Письмо было от брата Диэго де Десы, наставника дона Хуана. Королевская чета навела порядок в Галисии и находилась теперь в Саламанке; и Деса как воспитатель инфанта последовал за двором.

Этот монах, любивший Колона за его религиозный пыл и за многочисленные ссылки на святое писание и отцов церкви, которыми тот подкреплял свои космографические домыслы, решил, что ему следует воспользоваться пребыванием в Саламанке, чтобы снова свести своего подопечного с королевской четой. Кроме того, Саламанка славилась университетом и связанными с ним школами при монастырях. Все, что Колон будет там говорить, пусть даже и неофициально, приобретет отпечаток учености, связанный с именем этого города. Деса прислал ему денег на эту поездку, и Беатриса осталась в Кордове, ожидая возвращения своего любимого фантазера. Это отсутствие могло продолжаться несколько месяцев. Несомненно, он должен был вернуться в Кордову вместе с двором, и так как средства связи были в те времена скудными и затрудненными, им довелось обменяться лишь несколькими письмами. Она была сравнительно спокойна, без ревнивых подозрений влюбленной женщины, зная, что он находится возле влиятельного отца Диэго де Десы, среди ученых монахов монастыря святого Стефана, где он поселился.

Доминиканцы монастыря святого Стефана в Саламанке были горячими приверженцами наук и содержали в своих стенах школу, связанную с университетом. Отец Деса, будущий епископ Паленсии, человек, полный благородных устремлений и уважения к тем, кто обладал большими знаниями, чем он сам, считал этих монахов ученейшими людьми и хотел, чтобы они, выслушав Колона, оказали ему поддержку.

Колон провел несколько месяцев в этом монастыре, ведя мирную, созерцательную жизнь, беседуя с наиболее образованными из монахов и с некоторыми университетскими профессорами, которых привлекло туда присутствие иностранца, болтавшего так занимательно.

На время вакаций эти сборища были перенесены в прекрасное поместье Валькуэво, принадлежавшее монастырю, расположенное в нескольких лигах от Саламанки. Эти разговоры никогда не носили официального характера, и университет никогда не принимал в них участия. Это были дружеские обсуждения теорий, которые Колон излагал как основание для своего путешествия.

Наиболее сведущие в математике и космографии возражали ему, справедливо или ошибочно, согласно науке своего времени. У некоторых возникали те же сомнения, что и у доктора Акосты.

Никто не сомневался в том, что земля — шар; это была старая истина, признанная уже за несколько столетий до того всеми образованными людьми Испании и Португалии. Но они не могли согласиться с тем, что она так мала, как предполагал Колон, надеявшийся увидеть первые острова Азии, проплыв на запад всего лишь несколько сот лиг.

Большинство же его слушателей, ученые теологи или знатоки древней литературы, были захвачены рассказом мореплавателя, как чтением занимательной повести. Именно они-то и поверили всему, что он утверждал. Оставив в стороне научную сторону проекта, они зато приняли все остальное, опиравшееся на священное писание и на истолкование воли божьей, так как почувствовали себя здесь на твердой почве.

Колон обращался за поддержкой к богу. Не мог господь создать мир так, чтобы большая часть его оставалась под водой. Поверить этому было бы кощунством. Суша на земном шаре во много раз превосходит море. Океан зани» мал, по его мнению, всего лишь седьмую часть, а логичен ским следствием такого необычайного сокращения водных пространств являлась близость иберийских берегов к расположенной как раз напротив них китайской провинции Манги, крайней оконечности Азии. Нужны только попутный ветер и благоприятная погода, чтобы за несколько недель добраться от одного побережья до другого, задержавшись при этом на островах Великого Хана, находящихся еще ближе.

Как бы вдохновленный свыше, он твердил то, что льстило патриотизму испанцев.

— Суждено исполниться, — заявлял он, — тому, что так ясно говорил об этих землях господь устами пророка Исайи во многих местах своего писания, утверждая, что из Испании придет туда святое имя.

И чтобы еще усилить свои доводы, он напоминал о том, что волновало весь христианский мир: о завоевании святых мест.

— Иерусалим и гора Сион должны быть восстановлены руками христиан. Кто же сделает это? Господь, устами Исайи, говорит об этом в четырнадцатой главе. Выходец из Испании восстановит Иерусалим. И калабрийский Иоахим также сказал, что из Испании явится тот, кто вновь воздвигнет храм на горе Сион.

Слушателям было известно имя итальянского мистика Иоахима дель Фьоре;[68] однако же те, кто из любопытства обращался к названной главе книги пророка Исайи, не находили в ней того, о чем говорил этот бродячий пророк. Но разве дело было в этой ошибке? Вера, с которой он излагал свои убеждения, ограждала его от какой бы то ни было критики. Он считал себя тем, на кого указывали Исайя и аббат Иоахим; он был тем, кто выйдет по воле божьей из Испании, чтобы распространить его учение по всем этим богатым дальним странам, где еще не ведают его имени. Почему бы не поддержать такого человека?

Личное влияние доминиканских монахов Саламанки и глава об их учености, которой умело воспользовался отец Деса, привели к тому, что королева Исабела вернулась к мысли о Колоне, хотя и отложила его путешествие на более отдаленное будущее, когда война с Гранадой окончится и расходы будут не так велики. А в доказательство своего расположения она включила его в состав придворных, как человека, услуги которого в дальнейшем пригодятся, и королевские казначеи получили приказ предоставить ему деньги на пропитание и дорожные расходы.

Вместе с двором он вернулся в Кордову, но теперь его уж никто бы не назвал человеком в рваном плаще. Все же его положение оставалось по-прежнему неопределенным. Когда королевская чета закончит войну с Гранадой и займется его планом? Как бы то ни было, звонкий металл, которым его одарили король и королева, поднял его в глазах толпы, несколько выделив из числа прихлебателей и попрошаек, сопровождавших этот военный двор в его постоянных скитаниях по Испании.

Беатриса и ее семья также оценили честь, оказанную чужеземцу. Диэго де Арана, двоюродный брат девушки, королевский идальго, весьма непринужденный в речах и манерах, привыкший пускать в ход шпагу и внушать ею уважение к себе, завязал дружеские отношения с поклонником Беатрисы, увидев его близость ко двору и поняв, что когда-нибудь сможет заручиться его покровительством., Брат Беатрисы, Педро де Арана, также познакомился со своим будущим шурином, приехав на несколько дней в Кордову.

Военные действия 1487 года велись больше на море, чем на суше. Королевская чета предприняла осаду Малаги и заняла почти все свои корабли и каравеллы под перевозку продовольствия и войск и для охраны той части Средиземного моря, которая примыкала к проливу, — все это с целью борьбы с африканским флотом, шедшим на помощь осажденным. Педро де Арана, который был всего на два года старше Беатрисы, считал, что уже достиг в своей профессии вершины славы: в одном из сражений главный надсмотрщик галеры, на которой он находился, был убит маврами, и он занял его место.

Беатриса, казалось, стала совсем другой. Четырехмесячная разлука сломила добродетельную строгость, которая всегда крылась даже в самых непосредственных проявлениях ее любви. Она почувствовала опасность навсегда потерять возлюбленного, который мог увлечься во время своей поездки другой женщиной, и этот страх поборол наконец ее стойкость. Колон заметил необычайную покорность во всех ее словах и поступках. Она затихала в его объятиях, любовно повинуясь ему; ее прежний быстрый и решительный отпор сменился слабым сопротивлением, и однажды они как будто безвольно соскользнули, увлеченные собственной тяжестью, по этому покатому склону и досыта насладились плотским грехом; и этот человек, пророк и путешественник, познал предельное удовлетворение мужского желания, и будущее представилось ему только как простое повторение блаженного настоящего.

Через несколько недель у Беатрисы появилось желание, свойственное всем влюбленным: она захотела выехать от Буэносвиноса и найти собственное, пусть даже совсем убогое прибежище для любовных радостей. Ей стало не под силу терпеть понимающие улыбки и насмешливые поздравления и слышать за своей спиной перешептывания жены Буэносвиноса и служанок, постоянно или временно работавших в гостинице «Трех волхвов». Она поселилась со своим любовником в одном из самых людных приходов (или кварталов) Кордовы, в доме, принадлежавшем ее тетке Майор Энрикес; ей же принадлежали и соседние дома, всё одноэтажные кирпичные здания с низко нависшей над улицей крышей, но с чисто выбеленными стенами и хорошо утоптанным и политым земляным полом.

Девушка, заняв немного денег у родственников и подруг, разместила в своих двух комнатах несколько подушек, набитых старой шерстью и потому довольно тощих, два соломенных тюфяка и сильно потертый коврик под ветхим, изъеденным червями столом, на котором сеньор Кристобаль разложил полдюжины книг, разные бумаги и свои морские карты. В расписном сундуке и белом ящике хранилась одежда. Домашняя утварь их состояла из железной жаровни, миски для замешивания теста, нескольких котелков и сковородок, кувшина для воды, другого, поменьше, для масла, и, наконец, двух светильников. В этом жилище, принадлежавшем Беатрисе, фантазер и провел большую часть последних четырех лет своей бедности. Девушка готовилась скоро стать матерью, и так как она теперь открыто жила со своим любовником, она могла не таиться и не скрывать полноту, свойственную ее положению.

То были времена чрезвычайной терпимости к отношениям между полами, лишь бы они не были извращенными. Многие даже считали, что нравы стали добродетельнее, чем полвека назад, когда Кастилией правил фаворит дон Альваро де Луна и когда, в подражание вкусам итальянских вольнодумцев, среди кастильских сеньоров распространились противоестественные увлечения, которые некогда доставили чудовищную известность одному из городов, спаленных божьим огнем.

В Кордове и других городах Андалусии, постоянно переполненных солдатами из-за войны с Гранадой, было обычным явлением, что мужчины, даже духовного звания, заводили любовниц. «Третий правитель Испании», кардинал Мендоса, имел любовные связи с придворными красавицами и открыто показывался со своими детьми. Королевской чете пришлось опубликовать в Кастилии и Арагоне строжайшие декреты, чтобы положить конец безобразиям, творившимся в женских монастырях, и обуздать роскошь, которую выставляли напоказ наложницы духовных лиц. Поэтому никому не было дела до того, что девушка из семьи Энрикеса Араны живет с каким-то иностранцем, который время от времени получает из королевской казны несколько тысяч мараведи на жизнь или на путешествия.

Тем не менее Майор Энрикес, начинавшая уже стареть, внезапно стала беспокоиться о спасении своей души и возмущаться неопределенным положением своей племянницы. — Подумай, ведь ты живешь в смертном грехе! Вам непременно следует получить благословение священника. А что говорит этот человек?

Этот человек обещал Беатрисе немедленно обвенчаться с ней, для чего он уже послал за необходимыми бумагами. Кордовская девушка никак не могла в точности узнать, откуда должны были прийти эти бумаги, которые так никогда И не пришли.

Брат Кристобаля, Бартоломе, был в таком же положении: он жил с женщиной, которую любил и от которой имел сына. Он никогда не смог обвенчаться с ней. Наверно, ему также недоставало необходимых бумаг.

В Португалии несколько лет тому назад сеньору Кристобалю гораздо легче удалось вступить в брак, так как религиозные распри тогда несколько поутихли и церковники с писцами не так старательно копались в бумагах каждого, чтобы дознаться о его происхождении.

Так или иначе, эти первые два года незаконного супружества были для Беатрисы самым счастливым временем небогатой событиями жизни. У нее родился сын, которого назвали, по требованию отца, Эрнандо или Фернандо. Колон глубоко чтил память святого кастильского короля, изгнавшего мавров из Севильи, и когда ему надо было поклясться как можно внушительнее, он всегда говорил: «Клянусь святым Фернандо!»

Они уже не сидели рядом, дрожа от желания, когда моряк рисовал свои морские карты. Их связывала теперь тихая, безмятежная любовь, более устойчивая и верная, чем пылкая лихорадка страсти. Он много говорил в часы досуга, чувствуя потребность дать выход своему буйному соображению. Беатриса, сидя на низеньком стуле и прижимая к обнаженной набухшей груди маленького Эрнандо, слушала его с восторженным лицом, как будто его слова были прекраснейшей музыкой. Он столько повидал за время своих скитаний по свету!

Он рассказывал ей различные эпизоды своего путешествия в самые северные из всех известных тогда стран, на самый конец света, где снега и морозные вьюги несут с собою смерть, в страну, которую древние поэты называли Фулой, последней землей. Зимой день там длится только несколько часов. Но некоторые матросы из его экипажа ходили туда летом за минералами и видели, что солнце все время остается на небе. По равнинам, поросшим ярко-зеленым пухом, недолговечным, как жизнь цветка, мчались там маленькие повозки, запряженные собаками. Затем, одним прыжком переносясь на другой конец известного тогда мира, он рассказывал о своем плавании к берегам Гвинеи, описывал черных царей с копьем в правой руке, с мохнатой круглой шапкой волос на голове и морской раковиной, прикрывающей низ живота; они приходили на корабль продавать своих рабов и золотой песок. Реки там широкие, как моря, так что противоположного берега и не видно, но мутные, зловонные, почти неподвижные, забитые огромными наносами трав и гнилых стволов, среди которых то и дело появляется острый, как пила, покрытый броней хребет крокодила.

В африканских морях он видел рыб, поражающих своей расцветкой и металлическим блеском. Не раз сталкивался он с сиренами и, будучи страстным наблюдателем, успевал разглядеть их за несколько мгновений, свесившись с кормы корабля; они вовсе не так прекрасны, как утверждают древние, пожалуй, в их лицах есть какое-то сходство с собакой; но зато они очень подвижны, у них округлое тело и блестящая кожа, и плавают они с очаровательной ловкостью.

Он старался пояснить Беатрисе, как пахнут цветы в зарослях жаркого пояса, там, где, по мнению древних, не может быть жизни, оттого что почва обуглена солнцем. Он описывал бесчисленных зверей в непроходимых чащах, где днем стоит тишина, а с наступлением ночи раздается рычание и вой, пугливый или грозный топот и предсмертные вопли.

Довелось ему повидать и огромных пестрокожих змей, толщиной с доброго христианина, обвивающихся вокруг деревьев, как живые лианы. Так, должно быть, выглядел Лукавый, когда совращал наших прародителей в райском саду. Вспоминал он и пронзительные крики летающих стай разноцветных птиц, и ловких обезьян, бегущих по верхушкам деревьев, перепрыгивая с ветки на ветку, похожих на людей своими ужимками и способностью легко перенимать все движения.

Огромных и свирепых обезьян моряки прозвали злыми хитрецами, а других, более шустрых и веселых, — хитрыми кривляками.

Потом от воспоминаний о путешествиях он переходил к описанию людей. Почти обо всех сохранил он недобрую память. Все они по отношению к нему оказались неблагодарными или завистливыми.

Беатриса, которая уже изучила его нрав и видела его достоинства и недостатки, знала, что он склонен к чрезмерной подозрительности, помешан на том, что его все травят, и, к тому же, будучи о себе преувеличенно высокого мнения, считает, что никакие награды и почести не соответствуют его заслугам. В прошлом все обошлись с ним подлейшим образом, вплоть до некоего короля, который пытался обмануть его; и тут он опять рассказывал о португальской каравелле, которую якобы отправили тайно на запад, в то время как его под разными предлогами задерживали при лиссабонском дворе.

Порою, как бы внезапно увидев маленький огонек во мраке своего прошлого, он высказывал желание разбогатеть, чтобы наградить тех немногих людей, которые были добры к нему. Имена их он обходил молчанием, и Беатриса не настаивала на том, чтобы он их назвал. Она знала, что бесполезно пытаться проникнуть в тайну, окутывающую его происхождение. Только один раз он упомянул об одном старом еврее, который много лет тому назад просил милостыню, сидя у входа в еврейский квартал в Лиссабоне. Когда он доберется до земель Великого Хана, он пошлет этому нищему, если тот еще будет жив, мешок, набитый золотом.

Эти часы спокойной близости и мирной болтовни нередко прерывались взрывами ярости мореплавателя, видевшего, что время идет, а планы его все не осуществляются. Неужели война с маврами никогда не кончится! Когда королевские войска взяли Малагу и освободили сотни христиан, находившихся там в рабстве, Колон, присутствовавший при последних днях осады, перебрался в этот город. Король и королева дали ему аудиенцию в лагере, где они жили. В самой Малаге жить было небезопасно. Во время осады какой-то фанатик-мусульманин проник в одну из королевских палаток и заколол кабальеро и придворную даму, решив по их роскошным нарядам, что это дон Фернандо и донья Исабела. Побежденные мавры оставались в городе и после того, как победители подняли свои знамена над его стенами.

Гранада все еще находилась под властью мавританских королей, но Колон в своем нетерпении считал, что настало время напомнить о себе» Его бы устроило, если б в его распоряжение предоставили несколько кораблей из флота, собранного для осады Малаги и остававшегося пока без дела. Но, кроме кораблей, ему еще нужны были к деньги, а их-то у королевской четы было меньше, чем когда-либо. Во время осады Малаги королю и королеве пришлось обращаться за займами ко всем знатным сеньорам своего государства. Вдобавок к этому, в лагере под Малагой находился брат Эрнандо де Талавера, бывший настоятель монастыря Прадо, а ныне епископ Авилы, который в свое время возглавлял совет ученых в Кордове. К этому вельможе, прибывшему, чтобы торжественно отметить взятие города, обратилась королевская чета за советом по поводу новых предложений Колона, и ответ его был по-прежнему отрицательный.

Идти на запад в поисках золота и пряностей, за которыми португальцы плывут на восток вдоль берегов Африки, представлялось Эрнандо де Талавере делом второстепенной важности. Это значило бы оттянуть силы от главной государственной задачи — окончательной победы над мусульманами. Сейчас следует думать о Боабдиле, правителе гранадских мавров, а не о Великом Хане. Завоевание Гранады — вот что необходимо закончить, отложив до поры до времени вопрос о том, отправляться ли на поиски Кинсая и других сомнительных городов, известных только нескольким путешественникам, не менее склонным к преувеличениям и выдумкам, чем сочинители рыцарских романов и сказок.

Автор проекта вернулся в Кордову в таком отчаянии, что даже отправил письмо королю Португалии, дону Жоану II, тому самому, которого столько раз в своих рассказах обзывал обманщиком и лжецом. Этот монарх, ловкий дипломат, которому несколько раз удалось обмануть в договорах короля Фернандо, считавшегося первым дипломатом своего времени, очень любезно ответил покинувшему его двор мореплавателю. Он даже заверил его, что тот спокойно может вернуться, не опасаясь преследований со стороны португальского правосудия, что было явным намеком на долги, оставшиеся за Колоном в Лиссабоне.

Дон Жоан II был, несомненно, заинтересован в том, чтобы Привлечь к себе этого человека, нашедшего в Португалии свое призвание и присвоившего знания и тайны ее мореплавателей и космографов, чтобы потом предложить их правителям Испании, вечным соперникам португальского короля.

Колон, который так ждал этого ответа, растерялся, получив его. Он боялся вновь оказаться в Лиссабоне, откуда бежать теперь будет труднее, чем в первый раз. И, к тому же, опять начинать новые переговоры! Сразу отказаться от всего, что удалось достигнуть за несколько лет в Испании! Дои Фернандо и донья Исабела никогда ведь не отказывали ему в помощи, они просто ждали более благоприятных обстоятельств — избавления от войны, увеличения доходов.

Он мысленно взвесил могущество и возможности первых государств христианского мира. Испания в это время была страной, у которой больше всего было и средств и сил. Ни Франция, ни Англия, где жил его брат Бартоломе, тщетно добиваясь помощи для осуществления своих планов, не могли сравниться по богатству и морскому могуществу с государством королей-католиков, которые, сами того не ведая, подготовляли величие будущего властелина — Карла V.

Досада толкала его на бегство из этой страны, но решимость его ослабевала при виде Беатрисы и ее малыша. Он брал на руки Эрнандико и забывал о своем намерении уехать из Испании на поиски какого-нибудь другого двора, менее занятого войной. Он чувствовал, что все больше и больше любит эту женщину, которая, несмотря на свою юность и усердные ухаживания ее сверстников, предпочла его, человека в рваном плаще, с седой головой, безумца, по мнению многих, и, вдобавок, тогда еще не признанного при дворе.

В те дни, когда Колон терял надежду, он срывал на своей семье раздражение, вызванное неудачами и разочарованиями. В эти-то дни перед Беатрисой полностью раскрывался его скверный характер, который она угадала уже в первые дни их любви.

Разница в возрасте между ними побуждала сеньора Кристобаля к подозрительности и ревности. Ему казалось, что она влюблена во всех стройных кордовских парией со шпагой у пояса, которые шли на войну или с войны и, встречая Беатрису, знакомую им с детства, любезничали с ней, весело и непринужденно болтая на своем андалусском наречии. Эта ревность выливалась в шумные ссоры, оттого что Беатриса не могла спокойно относиться к оскорбительным для ее чести подозрениям. И почти всегда вмешивалась ее тетка, на редкость некстати вставляя свои замечания именно в эти минуты взаимного раздражения.

— Когда же вы поженитесь? Вот уже почти три года, к ты живешь в смертном грехе! Мне стыдно, что моя племянница — наложница человека, который неизвестно откуда взялся.

Охваченная внезапной враждебностью, Беатриса начинала расспрашивать любовника о нужных для бракосочетания бумагах, о которых она и не вспоминала несколько часов тому назад. Когда же они наконец придут? И откуда он, действительно, родом?

И в порыве злости она уже начинала сомневаться и в возможности путешествия в Индию, и в богатствах Великого Хана, и даже в самом существовании такого монарха. Все это выдумки, обман, тайна… как вся его жизнь. В конце концов они мирились, растроганные младенческой прелестью Эрнандо, начинавшего уже лепетать, и воспоминанием об их первом сближении, когда он рисовал замки, слонов и верблюдов далеких сказочных стран или учил ее, как изобразить цветок, чтобы украсить подпись. Но после каждого примирения у обоих оставалось такое чувство, будто они спустились еще на одну ступеньку лестницы-стремянки, концы которой расходились все шире и шире. Раньше они стояли вместе, тесно обнявшись, на ее верхушке; теперь же, после каждой перепалки, они оказывались все ниже и все дальше друг от друга.

Вскоре Колон, не решавшийся раньше ехать в Португалию из страха перед ее королем, охотно отправился туда, воспользовавшись обещанной безопасностью, о которой говорилось в королевском письме. Беатрисе его отъезд был непонятен. Она решила, что это предлог для того, чтобы бежать, бросив ее с сыном. Но спустя несколько недель, когда она уже больше не ждала его, он вернулся в их кордовский домик.

Тогда молодая женщина заподозрила, что его поездка в Лиссабон вызвана смертью жены. Она всегда чувствовала, что Фелипа Муньиш, расставшись с мужем, все еще живет в Португалии и воспитывает Диэго, единственного сына от этого недолгого брака. Вскоре после возвращения Колон сознался ей, что привез с собой Диэго и оставил его в Севилье у своих друзей. Впоследствии, если их высочества наконец окажут ему должное внимание, он перевезет сына в Кордову.

Поездка в Лиссабон еще более расстроила и обозлила его. При португальском дворе его отказались выслушать из-за неслыханных требований, которые он предъявил. К тому же, его мучила зависть при виде почестей, оказанных Бартоломе Диашу, который обогнул мыс Доброй Надежды.

Он принялся посылать письма в королевский лагерь Санта Фе, где находилась королевская чета, занятая осадой Гранады, и наконец добился того, что находившиеся там друзья прислали ему приглашение и записку в казначейство для его денежных расходов.

Последняя столица испанских мавров вот-вот должна была пасть. Ее король Боабдил, который много лет тому назад, сражаясь против своего отца и дяди, побывал в плену у королей-католиков, поддерживал тайные сношения со своими прежними притеснителями. Сам он давным-давно охотно бы кончил эту войну и подчинился христианским правителям, но он опасался религиозного фанатизма и национального энтузиазма своего народа, более многочисленного, чем когда-либо. Все мусульмане, бежавшие из городов, которые дон Фернандо завоевывал один за другим, нашли убежище в Гранаде. Никогда еще в этом городе не было такого огромного количества жителей. Много там было также и дервишей[69] и других исступленных приверженцев своей религии, возбуждавших фанатизм гранадского населения, голодавшего все сильнее из-за трудностей осадного положения.

Цветущие поля Гранады уже в течение нескольких лет опустошались неприятелем, а теперь непомерно возросшее население города уничтожило все оставшиеся припасы. Все города христианской Испании посылали свои войска на эту войну, в этот своего рода последний крестовый поход. Королева Исабела расположилась со своим двором в Санта Фе, под Гранадой, чтобы показать, что осада этого города будет длиться до окончательной победы.

Из Центральной Европы также прибывали дворяне, чтобы сражаться под предводительством короля-католика. Теперь, когда мусульмане уже в течение тридцати шести лет владели Константинополем, нужно было навсегда изгнать их хотя бы из этого, противоположного конца Европы. Даже из Англии являлись благородные рыцари, и пышный испанский двор дивился богатству их вооружения и видневшейся из-под лат одежде с вышитыми на ней гербами, украшавшими также и чепраки их боевых коней. Египетский султан отправил послов с грозными предостережениями королям-католикам, возложив эту миссию hi нескольких монахов, живших в святых местах. Если испанцы не снимут осаду Гранады и не оставят в покое ее жителей, он отомстит им тем, что перережет всех христиан, живущих в Палестине. Но дон Фернандо и донья Исабела с пренебрежением отнеслись к этим угрозам и ограничились тем, что взяли под свою защиту монахов, привезших это устрашающее послание.

Забытый всеми Колон, который томился в лагере под Гранадой, затерянный в толпе военных, разговорился с этими пришельцами с Востока. Бедственная жизнь, которую они там вели, разожгла его веру и явилась еще одним доказательством своевременности его плана и срочной необходимости осуществить его. На то золото, которое он, несомненно, привезет после первого же посещения Великого Хана, можно будет снарядить более многочисленные войска, чем те, которые осаждали Гранаду и состояли из двадцати тысяч всадников и пятидесяти тысяч пехотинцев, — небывалое скопление военного люда, содержание которого представляло для истощенной страны большую трудность, преодолеваемую королем только благодаря помощи испанских евреев-купцов. При помощи золота Катая и Сипанго безумный мечтатель думал собрать войско в сто тысяч человек или еще больше и навеки изгнать неверных из Иерусалима и соседних с ним святых мест. Но никто не хотел его слушать, даже самые близкие друзья.

Нелепо было даже вспоминать о его плане в эти решающие дни. Страна шла на величайшие жертвы. До самых отдаленных поселков Испании доходили воззвания к обитателям — помочь в войне против неверных своими приношениями; «каждые двадцать дней люди платили налоги», — говорит один историк того времени о непрерывных обложениях. И, несмотря на это, наступали минуты, когда денег недоставало и королевская чета не знала, где их раздобыть.

Дон Фернандо через одного из своих приближенных, который дерзко пробрался в Гранаду, переодевшись в платье мусульманина, поддерживал отношения с Боабдилом и его советниками. Они были согласны сдать город, но не знали, как это привести в исполнение, боясь религиозного исступления собственных подданных.

Наконец однажды ночью христианские войска с помощью Боабдила тайно проникли в Альгамбру, и на рассвете население Гранады увидело на башнях прославленной крепости флаги королей-католиков, знамя с изображением Христа и серебряный крест кардинала Мендосы.

Король и королева расположились в Альгамбре, не спускаясь в город даже после подписания официального акта о его сдаче и о низложении Боабдила.

Было бы неразумно подвергаться опасности стычек на перекрестках в огромной, переполненной людьми Гранаде, кишевшей, как муравейник. Следовало предоставить времени постепенное умиротворение этого неприятельского города, который теперь благодаря победе стал частью королевских владений.

Через несколько дней королевский двор решил вернуться в дома Санта Фе и в роскошные палатки своего лагеря. Победители вели совсем иной образ жизни, чем мусульманские монархи, построившие этот дворец. Христианам было не по себе в залах из резного алебастра с золотыми надписями во славу Аллаха. Их тяготили неудобства, связанные с чуждыми им обычаями. Когда они сидели на троне или в креслах, перенесенных в Альгамбру, окна оказывались не на уровне их глаз, а гораздо ниже. Арабские архитекторы расположили их так в расчете на мусульманских правителей, сидевших на подушках на полу, в то время как придворные стояли перед ними на коленях.

Колон, ожидавший до сих пор в состоянии терпеливо беспокойства, опять погрузился в суетливую деятельность, как в первые дни своего пребывания в Кордове. Настало время, когда король и королева должны были наконец выполнить свое обещание.

Сантанхель, Кабреро и другие приближенные арагонского короля добились того, чтобы последний отвлекся на мгновение от забот, связанных с его последней победой, и присутствовал при разговоре мореплавателя с королевой Исабелой. Пора было выслушать этого просителя, который вот уже семь лет предлагает отправиться на поиски азиатских богатств западным путем. Каких же наград он просит за свои труды?

Король дон Фернандо, привыкший как солдат и как дипломат скрывать свои чувства, не смог скрыть изумления, услышав требование этого незнакомца. Бывший «человек в рваном плаще» добивался звания адмирала океана, звания, созданного только для него, и тех же прав, которые до сих пор предоставлялись адмиралам Кастилии. Это значило занять одним прыжком второе по значению место в Испании, вознестись почти над всей военной знатью. Мало того — он еще хотел быть вице-королем и бессменным губернатором всех земель, которые он откроет при своем продвижении на запад, если там не будет правителя или если он их завоюет, причем эта власть будет переходить к его потомкам до самых отдаленных поколений. Помимо всех этих почестей, ему должны были достаться третья, пятая и восьмая часть всех богатств, приобретенных им самим или подчиненными ему испанцами, путем обмена или торговли в открытых им странах.

Дон Фернандо счел бесполезным выслушивать дальше эти требования, которые он находил нелепыми и даже наглыми. Ведь этот человек, не способный вложить ни одного мараведи в свое предприятие, сделался бы таким образом настоящим королем открытых им стран и получал бы вместе со своей семьей пятьдесят три процента дохода со всего, что будут давать эти земли. Арагонский король, подсчитавший все это в уме, был убежден в безумии Кокона еще больше, чем те кордовские сеньоры, которых он так ошеломил, впервые предложив им свой план.

Донья Исабела, несмотря на доброе расположение, с которым она всегда относилась к этому одержимому, выслушивая со снисходительной улыбкой его благочестивые намерения обратить всю Азию в христианство и отправиться на завоевание святых мест, отпустила его молча и холодно, так же как и ее супруг. Аудиенция окончилась так же, как много лет назад в Португалии. С этим человеком говорить было бесполезно.

Со своей стороны, Колон почувствовал с той стремительностью перемен настроений, которая свойственна людям с большим воображением, ненависть ко всей этой стране, на которую он только что возлагал столько надежд. Ему припомнились даже причины всех ссор и неприятностей, происходивших в его семейной жизни в Кордове. Не хотелось думать ни о Беатрисе, ни о маленьком Эрнандо. Он встретится с ними когда-нибудь, если случай позволит ему вернуться в Испанию.

Колон постарался миновать Кордову во время этого путешествия, которое было, в сущности, бегством. Он подумал было о Франции, единственной стране, короля которой он еще не беспокоил. Он поедет к нему в сомнительной надежде, что тот примет его условия, возмутившие до такой степени монархов Португалии и Испании.

Перед отъездом во Францию он побывал в Севилье, чтобы взять оттуда своего сына Диэго и перевезти его в Уэльву, к сестре своей жены, которая поселилась в этом городе, выйди замуж за некоего Мульярте, португальца знатного происхождения. Он проделал этот путь пешком, без денег, в старой, рваной одежде.

Никогда Колон не рассказывал, почему, вместо того бы прямо направиться в Уэльву, он свернул на Могер, держась левого берега реки Тинто, пошел в город Палос и наконец в монастырь Рабида, расположенный в пустынной местности, возле моря, у слияния рек Тинто и Одиэля. Может быть, он сделал это, привлеченный возможностью получить бесплатный приют в монастыре.

В те времена монастыри еще не подверглись суровой реформе, которую позже, находясь у власти, провел кардинал Сиснерос.[70] Монастырская дисциплина была слабой. Короли и их придворные привыкли жить в том или ином монастыре, если в этом городе у них не было собственного дворца. Прочие люди, желавшие провести лето за городом, также селились в монастырях, расположенных обычно и живописной местности.

Монастыри тогда напоминали гостиницы нашего времени. По традиции там во дворе подавали нищим как милостыню деревенскую похлебку и бесплатно кормили в монастырских столовых мало-мальски грамотных странников, бродячих художников, музыкантов, бедных студентов, которые ходили по стране и изучали ее; монахи слушали их рассказы с интересом, свойственным людям малоподвижным и любопытным, прикованным постоянно к одному месту. Сообщения Колона заинтересовали отца Хуана Переса, настоятеля монастыря. Из всех монашеских орденов Колон всегда предпочитал францисканский — еще в Кордове и Севилье ему покровительствовал один францисканец, отец Марчена, большой любитель астрологии.

Лекарь из Палоса Гарси Эрнандес, молодой врач, также склонный к изучению светил и морских наук, был приглашен монахами для беседы с иностранцем. Предполагаемое путешествие в Индию западным путем пленило этих людей, живших возле океана в постоянном общении с моряками. Днем они вели беседу с чужеземцем, прогуливаясь по небольшой крытой галерее, желтой от солнца, исполосованной черными тенями сводчатых арок. С наступлением вечера эти разговоры продолжались в так называемом зале настоятеля. Доверчивость и восхищение слушателей, казалось, снова воскресили былую веру отчаявшегося странника.

Отец Хуан Перес был в течение нескольких месяцев исповедником королевы доньи Исабелы, когда она жила в Севилье, и он пожелал вмешаться в это дело, узнав, что этот замечательный путешественник покидает Испанию и собирается предложить свои планы другим монархам, возмущенный испанским двором, который насмеялся над ним и «отнял свое слово».

Отец настоятель упросил его остаться с сыном в монастыре, пока он напишет королеве. Себастьян Родригес, лоцман из местечка Лепе, направлявшийся в королевский лагерь Санта Фе, взялся доставить письмо монаха к королеве, а через две недели пришел ответ. Донья Исабела, тронутая доводами монаха, которого она так уважала, просила его приехать к ней, чтобы подробнее поговорить об этом деле.

Несколько часов спустя, в полночь, отец Перес выехал из монастыря Рабида верхом на муле, которого предоставил ему состоятельный землевладелец из Палоса, Санчес Кавесудо, человек невежественный и восторженный, очень любивший слушать рассуждения Колона.

Присутствие монаха при дворе вскоре дало себя знать. Один из жителей Палоса, по имени Диэго Приэто, неоднократно занимавший должность алькальда города, доставил Колону короткое письмо от королевы, повелевавшей ему немедленно явиться ко двору. К посланию были приложены две тысячи мараведи в золотых флоринах, «дабы он прилично оделся и купил себе какое-нибудь животное», вместо того чтобы идти пешком.

Снова вернулся Колон в Гранаду и возобновил переговоры с королевской четой; но теперь рядом с ним был монах, настоятель монастыря Рабида, скромный, сладкоречивый, но такой же неутомимый и настойчивый, как он сам.

Он мог рассчитывать также на других, не менее влиятельных помощников, которые и решили в конце концов вопрос о его путешествии; это были обращенные евреи, состоявшие при арагонском дворе, — Луис де Сантанхель, Рафаэль Санчес и другие ближайшие советники дона Фернандо, которые ни разу не отступились от Колона, словно признавая его своим.

Король по-прежнему считал безумием чрезмерные притязания Колона. Ни один двор в Европе не мог бы на них согласиться. Это привело бы — в том случае, если бы эти требования были приняты — к созданию по ту сторону океана монархии, превосходящей по величине все европейские, на троне которой сидел бы проходимец, не имеющий ни одного мараведи за душой.

Разве государственный деятель может допустить такую нелепость? Подобный вздор способны защищать только женщины, монахи и другие люди, склонные к чувствительности и мало разбирающиеся в делах государства. Но придворные евреи тоже разделяли это заблуждение, хоть и были людьми деловыми. Их не занимали личные требования Колона, они видели только то, что его путешествие выгодно для торговли. Всех их ослепляла надежда получить горы золота. Сеньор Кристобаль ни о чем другом и не говорил. Его алчность не уступала алчности евреев-ростовщиков или ломбардцев былых времен, державших в руках всю европейскую торговлю.

Сантанхель не раз улыбался поэтическому восторгу, с которым этот человек говорил о золоте, впадая в чудовищное богохульство, несмотря на пылкость своей веры.

«Золото, — основа мира, — заявил однажды Колон, беседуя с королевой Исабелой, — золото господствует над всем, и могущество его так велико, что оно может извлечь душу из чистилища и привести ее в рай».

Немало людей за последние годы были брошены новой инквизицией в тюрьму за гораздо меньшие прегрешения.

Сантанхель не пренебрегал золотом, но верил больше в пряности. Другие видели уже, как флотилии каравелл возвращаются из владений Великого Хана и выгружают в Испании горы золотых слитков. Он же представлял себе, как страна превратится в европейский склад корицы, перца, гвоздики, имбиря, мускатного ореха — предметов, не имеющих особого значения для нас теперь вследствие их изобилия, но служивших в те времена символом роскошного стола; им приписывали таинственные целебные свойства, и так как они были редкостью, их ценили не меньше, чем золото.

Дон Фернандо, по совету своего поверенного Сантанхеля, согласился наконец удовлетворить притязания упорного фантазера, хотя и продолжал считать их безумными. Время покажет, что чем большими будут его успехи, тем менее осуществимыми окажутся его требования. (Надо только представить себе, с точки зрения современного человека, знающего о существовании Америки, эту несуразную картину: королевская династия Колона правит огромным пространством, вмещающим теперь более двадцати различных национальностей, от середины Соединенных Штатов до Огненной Земли, и получает половину всех доходов с этих земель!) Дон Фернандо предвидел будущее гораздо яснее, чем все его приближенные.

Все же его секретарю удалось, доказав бессмысленность требований Колона, убедить короля принять их. Чем сможет он завладеть, если прибудет в страны Великого Хана с тремя кораблями и сотней человек? «Царь царей» собирал под свои знамена во время иных войн более миллиона бойцов, лучников-пехотинцев и всадников татар.

Ведь один только из многочисленных властителей Индии, подданный, быть может, Великого Хана, насчитывал, по словам доктора Акосты и других ученых людей, шестьсот тысяч пеших воинов, тридцать тысяч конных и восемь тысяч слонов.

Сеньор Кристобаль ограничится тем, что завяжет торговые отношения с самым могущественным из всех этих правителей, а в лучшем случае станет губернатором каких-нибудь азиатских островков, которые настолько ничтожны, что до сих пор никому не принадлежат.

Эти логические доводы подействовали на короля, но когда зашла речь о непосредственном снаряжении экспедиции, между сочинителем проекта и королевской четой снова произошло столкновение.

О почестях уже не спорили. Дон Фернандо согласился на то, чтобы будущий открыватель новых земель был адмиралом, вице-королем и кем только ему заблагорассудится. Но теперь он просил денег — того, что более всего тревожило эту королевскую чету, казна которой не только опустела, но была, к тому же, обременена огромными долгами после победы, не принесшей еще никаких доходов.

И снова сеньор Кристобаль, неспособный в своем непреклонном упрямстве пи на какие уступки или соглашения, когда дело касалось его доходов, покинул двор, считая вопрос решенным окончательно; но до того как сесть на своего мула, купленного в Рабиде на деньги королевы, он не преминул пойти попрощаться с Луисом де Сантанхелем и сообщить ему о своем провале.

Ему было известно, с каким интересом богатый обращенный относился к будущей монополии на азиатские пряности. Именно благодаря этим товарам Венеция возвеличилась на несколько веков, превратившись из нищего поселка на адриатическом побережье в первую морскую державу Европы.

Секретарь арагонского короля не решился еще раз беспокоить своего государя. Он уже истощил его терпение во время предыдущих бесед, когда уговаривал его предоставить Колону требуемые им почести и звания. Он счел более надежным поспешить к королеве, которая всегда приветливо принимала его и советовалась с ним относительно драгоценностей и нарядных тканей, потому что старый купец был очень сведущ в тогдашнем искусстве одеваться.

Одна из ветвей семейства Сантанхель после обращения в христианство переселилась из Сарагоссы в Калатайуд, а затем окончательно осела в Валенсии, привлеченная, как многие арагонцы, очарованием моря и плодородными равнинами средиземноморского побережья. Не раз дон Фернандо в трудные для него минуты появлялся в доме у Сантанхелей в Калатайуде с просьбой о займе. Это была семья, которая путем торговли пришла к утонченной роскоши и искусству, подобно семье Медичи и другим купеческим династиям итальянских республик.

Луис де Сантанхель, валенсианский дворянин и секретарь короля, гордился тем, что один из его предков был послом на Востоке. Все члены его семьи владели несколькими языками. Он был тесно связан с главными европейскими банками, которые поддерживали его, когда этого требовали его дела. Донья Исабела, несмотря на свою набожность, была с ним любезна, ценя его образованность и учтивость. Он был для нее самым приятным из всех евреев, распоряжавшихся государственным имуществом арагонского королевства.

Первым, что сделала донья Исабела следуя указаниям Сантанхеля, было распоряжение об отправке вслед за Колоном королевского гонца, который, помчавшись галопом, настиг его в двух лигах от Гранады, в местечке, называемом Пуэнте де лос Пинос.

Приглашение королевы отнюдь не удивило Колона. Он был уверен в том, что Сантанхель добьется его возвращения.

Тем временем королева беседовала с Сантанхелем о том, как раздобыть денег для этого путешествия. Арагонский финансист знал лучше, чем кто бы то ни было, в каком бедственном положении находятся и казна, и сама донья Исабела. Ей неоднократно приходилось закладывать личные драгоценности, с условием что заимодавцы вернут их на несколько часов, когда ей нужно будет блеснуть ими на каком-нибудь празднестве. Но сейчас к этому средству прибегнуть было невозможно: все драгоценности были давно заложены, и сам Сантанхель послужил в этом деле посредником между нею и валенсианскими ростовщиками. Последние предоставили ей крупные суммы для продолжения войны с маврами и хранили ее украшения в сокровищнице валенсианского собора. Где же достать деньги, необходимые для путешествия за богатствами Великого Хана?

Новый христианин, не менее заинтересованный в этом, чем королева, мысленно перебрав в памяти все свои личные сделки, успокоил ее великодушным поступком истого дворянина: он сам даст ей взаймы и немедленно выложит миллион мараведи, полученный им от монополии на некоторые налоги в Валенсии. Но так как в этом деле у него есть компаньоны, он не в состоянии предоставить этот заем безвозмездно.

К тому же, этому выходцу из еврейского народа, изысканно и пышно обставившему свою частную жизнь, казалось безнравственным давать деньги без процентов. Надо уважать незыблемые законы коммерции. Между порядочными людьми дела должны всегда оставаться делами.

В те времена не было никакого установленного законом процента, и ростовщики тайно брали неслыханную мзду.

А Сантанхель заявил, что, желая поддержать столь великое предприятие и в то же время послужить своим повелителям, он возьмет с них всего только полтора процента.

В которой адмирал моря Оксана бежит от любви и встречает насмешкой еретическое и нелепое предположение о возможности открыть новый мир, еще не достигнув берегов Азии.

Утро уже давно наступило, когда к бедному домику Беатрисы подошел мальчуган, посланный к ней Буэносвиносом, хозяином постоялого двора. Ее возлюбленный, отец маленького Эрнандико, прибыл туда прошлой ночью с двумя юношами, прислуживающими ему.

По словам посланного, он явился как важная особа, что только подтверждало слухи, дошедшие до нее уже несколько недель назад, о великих почестях и деньгах, предоставленных королевской четой Колону. Печальным было то обстоятельство, что, приехав еще накануне, в час вечерней молитвы, он только на следующее утро собрался сослать за нею.

Прежде всего она позаботилась о том, чтобы умыть и принарядить сына, который сидел на полу, играя со своей кошкой и соседским щенком. Не обращая внимания на его рев по поводу внезапного мытья, она терла ему лицо и в особенности под носом, чтобы не осталось следов налипшей грязи, и безжалостно втискивала его хрупкие ручонки и рукава шелковой курточки, которую перешила несколько дней тому назад из старого платья, подаренного одной городской сеньорой.

Затем она стала приводить в порядок себя: надела воскресную юбку, вздувшуюся на подложенных бедрах, как требовала тогдашняя мода, прикрыла кофточкой руки и грудь, порозовевшие от мытья, подвела глаза и губы красками, которые она, уступая женской прихоти, покупала для особо важных случаев в мавританских лавчонках, накинула на свои светлые волосы голубую мантилью с серебряным шитьем и, таща малыша за руку, так что он почти не доставал ногами до земли, выбежала из дома, захлопнув за собой дверь.

Она была взволнована неожиданным возвращением любовника. Уже давно она не получала от него никаких известий.

Одни — чтобы просто досадить ей, другие — чтобы попытаться занять место отсутствующего, рассказывали ей о бегстве Колона, осмеянного королем и королевой и, несомненно, направившегося во Францию. Беатриса уже примирилась с тем, что никогда больше его не увидит. Потом люди снова заговорили о нем, уверяя, что его опять видели в Санта Фе, возле Гранады, и вдруг теперь ей сообщили, что он прибыл в гостиницу, где они когда-то познакомились, во всем великолепии богатого сеньора, побывавшего при дворе.

Беатриса беспокоилась, думая о том, как он встретит ее. Несколько мгновений она сомневалась в самой себе, опасаясь, что мореплаватель после такой стремительной перемены в его судьбе найдет ее постаревшей, неотесанной, непривлекательной. Затем она улыбнулась глазами и уголками губ и продолжала свой путь на постоялый двор. Ведь слова и взгляды мужчин ежедневно доказывали ей, что время ее заката еще не наступило. Красота ее заключалась главным образом в том, что ей не исполнилось еще и двадцати четырех лет, и ее пышно расцветшая молодость, приобретя особую прелесть благодаря материнству, придавала ей очарование, вкус и цвет прекрасного летнего плода.

Буэносвинос вышел ей навстречу к воротам дома, и с первых же его слов она поняла, что с тех пор, как они виделись в последний раз, его уважение к Колону сильно возросло. Она сразу увидела на нем отблеск той важности, которую приобрел благодаря их высочествам сеньор, занимающий лучшее помещение гостиницы.

Буэносвинос был благодарен прежнему «человеку в рваном плаще» за то, что он не забыл его постоялый двор и доставил себе тщеславное удовольствие поселиться в большом зале нижнего этажа, которым он в дни своей нищеты любовался, как недоступным ему помещением, где могли останавливаться только иностранные каноники, важные купцы и прочие не менее состоятельные лица, проезжавшие через Кордову.

Король и королева снабдили его грамотой, где говорилось, что алькальды должны предоставить ему бесплатное жилье в каждом городе и снабжать его продуктами по обычным ценам; но он предпочел поселиться за плату со своими двумя слугами в той самой гостинице, где жил в дни бедности. Буэносвинос называл его дон Кристобаль и счел нужным дать понять Беатрисе, что теперь никто не должен называть его иначе, даже те, кто связан с ним самыми близкими отношениями. Их высочества повелели ему именовать себя доном, и всем следует этому повиноваться.

Они даровали ему еще многое другое и, между прочим, — верховную власть в тех отдаленных странах, откуда он собирается вывезти груженные золотом корабли. Впрочем, на этом Буэносвинос особенно не останавливался. Он уже не решался насмешливо говорить об этом путешествии к землям Великого Хана, которое еще несколько лет тому назад служило ему поводом для веселых шуток. Он опасался, как бы могущественный мореплаватель не припомнил ему его шутливых обещаний отправиться вместе с ним и не заставил его выполнить их, пользуясь королевскими бумагами, где предписано повиноваться дону Кристобалю.

Наверху, в большом выбеленном известкой зале, с двумя причудливо вытканными коврами, распятием, висящим на стене, креслами кордовской кожи и кроватью с пологом из мавританской ткани, встретила Беатриса своего возлюбленного и в первое же мгновение почувствовала в нем какую-то отчужденность.

Он казался другим: постаревшим, с совершенно седой головой, но словно выше ростом, может быть потому, что он держался очень прямо, а не сутулясь, как в те времена, когда он проводил целые часы за столом, читая или рисуя. Его движения стали важными, несколько повелительными, как будто отныне он уже всегда будет вправе ждать повиновения от окружающих.

Молодая женщина сразу заметила его новый наряд. На нем, как на придворном богаче, были башмаки из дорогой кордовской кожи, тончайшего сукна штаны и расшитый камзол. У пояса он носил шпагу, даже в комнате. Он был Королевским офицером. На груди его она увидела цепь — двойной ряд зерен амбры.

Он вечно твердил ей, что из пристрастия к духам ему хочется иметь это ценное украшение, и жаловался, что бедность лишает его этого удовольствия. Едва он успел получить при дворе кое-какие деньги в счет суммы, которую Сантанхель собирался переправить для него в Севилью своему компаньону Пинело, он поспешил удовлетворить свою страсть к украшениям. Теперь во время плавания, когда его будет раздражать зловонное скопище людей на маленьком корабле, ему надо будет только наклонить голову, чтобы немедленно насладиться никогда не выдыхающимся запахом своего ожерелья.

После этого осмотра, длившегося всего несколько мгновений, Беатриса страстно обняла его и, не встретив губ, поцеловала в щеки. Он спокойно ответил на ее ласки, поборов в себе, после краткого колебания, пробудившиеся чувства.

Он, казалось, забыл о Беатрисе и занялся исключительно сыном, цеплявшимся за юбку матери. Он взял его на руки, любуясь им, словно за те месяцы, что он его не видел, мальчик значительно изменился.

Сейчас он представлял себе своего сына, вознесшимся на большую высоту. Это уже не был тот оборванец Эрнандико, который ползал на четвереньках по утоптанному земляному полу в домишке одного из кварталов Кордовы, где жило только простонародье. Если он с победой вернется из путешествия, Эрнандо будут называть доном, как отца, и кто знает, какие почести и богатства ожидают его еще в отроческом возрасте.

Родители сели и кожаные кресла, и дон Кристобаль, взяв Эрнандо к себе на колени, пристально разглядывал его. Малыш, ошеломленный богатой одеждой, душистым ожерельем и шпагой со сверкающим эфесом этого человека, которого он всегда видел дома одетым в темное платье, смиренным и печальным, робко смотрел на него с молчаливым почтением. Молчала и мать, немного испуганная выражением гордого превосходства, которое она заметила у своего любовника. Это выражение, казалось, замораживало всякое проявление ласкового чувства к нему.

Сделай над собой усилие, Беатриса решилась протянуть к нему руки, стараясь дотронуться до его пальцев:

— О Кристобаль!

Она всегда верила в его судьбу и никогда нe сомневалась в том, что настанет день, когда все наконец начнут восхищаться им точно так же, как когда-то восхищалась она, видя его еще не признанным, потерявшим надежду, плачущим.

Все это Беатриса высказала ему с искренней нежностью, но повелительный жест ее собеседника оборвал ее речь.

Этот человек заговорил так, как будто он был ей совсем чужим. Он ее никогда не забудет, она мать его сына, но попытаться разбудить прошлое бесполезно. Молодость его уже далеко позади, и другие дела велят ему позабыть навеки о легкомысленных удовольствиях, называемых некоторыми любовью. Это годится для юнцов.

К тому же, ему надлежит держать себя в чистоте душевной ради великих дел, которые он призван совершить.

— Господь избрал меня, — продолжал он, — чтобы я принес его слово бесчисленным народам Азии, которые уже много столетий ждут его по ту сторону моря Океана.

Они должны забыть былой вздор. Ему нужно сосредоточить все свой помыслы, все свои силы на задаче, которая ему наконец поручена. Ему придется выполнять ее с помощью людей несовершенных, как всегда, склонных к заблуждениям, и поэтому ему необходимо думать только об одном. И чтобы тут же проявить свою отчужденность, он словно забыл на время о присутствии Беатрисы, пристально разглядывая малыша.

— Кто знает, чем ты станешь по ту сторону моря? — медленно произнес он глухим голосом, как бы бессознательно повторяя вслух свои самые сокровенные мысли. — Может быть, тебя когда-нибудь увенчает королевская корона страны, более обширной, чем Испания. Достигли же этого другие, имея на то меньше оснований.

И тут же, как будто раскаявшись в своей заносчивости и отдав себе отчет в трудностях, которые еще надлежит преодолеть, чтобы победить; он спустил с колен мальчика, который снова спрятался за юбку матери.

Больше часа они спокойно разговаривали, словно Беатриса была малознакомой сеньорой, пришедшей к нему в гости. Со свойственной ему живостью воображения, изменчивого и восприимчивого к новым положениям, он рассказывал ей о великих делах, за которые ему следует немедленно приняться.

Королевская чета поддерживает его деньгами и приказами, но этого недостаточно; ему придется подбирать корабли, команду, опытных капитанов в помощь себе. Он задержался в Кордове только ради нее и сына и на следующее утро едет в Севилью.

Этот крюк он сделал, чтобы поцеловать Эрнандико, быть может — кто знает? — в последний раз и поговорить о будущем Беатрисы и ее сына.

Он верит, что бог поможет ему возвратиться невредимым из опасного плавания. Но, кроме того, у него есть и другая поддержка, о которой он никому никогда не говорил. У него хранятся тайные бумаги со сведениями, которые внушают ему уверенность, что он не ошибется в направлении и не затеряется в пустынях океана. И все же, кто стоит одной ногой на палубе, другою стоит в могиле. Очень возможно, что сегодня они видятся в последний раз.

— О Кристобаль! — воскликнула Беатриса.

И она бросилась к нему, чтобы его обнять, на этот раз со слезами на глазах, орошая ими щеки мореплавателя; они застыли в этом целомудренном и печальном объятии, в то время как малыш смотрел на них изумленными глазами. Потом дон Кристобаль мягко отстранил пленительное тело молодой женщины, и Беатриса снова села в кресло, а он продолжал говорить.

Ему тяжело идти навстречу такой страшной опасности, не узаконив предварительно их отношения, как велит господь. Но уже поздно. Теперь он может думать только о кораблях да матросах. По возвращении… быть может.

Как бы там ни было, хоть они и не повенчаны, она будет богатой, очень богатой, а сын ее станет могущественным принцем. Сокровища, которые он привезет из своего путешествия, смогут сравниться только с сокровищами царя Александра,[71] единственного его предшественника, отправившегося восточным путем в щедрую Индию, куда он, Колон, пойдет западным.

— Пусть только богу будет угодно дать мне свою защиту, — продолжал он, — и богатства царя Александра покажутся сущими пустяками по сравнению с тем, что привезу их высочествам я.

Позабыв о недавних тревогах, он не умолкая говорил о будущем великолепии своей жизни после того, как он откроет морской путь в Азию.

Обедал он с Беатрисой и сыном в той же комнате; им подавали слуги из харчевни Буэносвиноса. Что касается слуг, подобранных по дороге из Гранады в Кордову, то Лусеро, более слабый, лежал в комнате с забинтованными ногами, разболевшимися от долгого странствования пешком, а Фернандо ходил по городу вместе с погонщиком в поисках мула, на котором юноши должны были отправиться в Севилью к берегам графства Ньебла.

Пообедав, дон Кристобаль оставил свое семейство в гостинице. Ему не хотелось покинуть город, не посетив доктора Габриэля Акосту.

За обедом он сообщил Беатрисе о своем намерении прислать в Кордову своего старшего сына Диэго, которого он оставил в Рабиде. Он надеется, что она будет относиться к нему как к родному сыну — ведь он брат Фернандо, Надо будет отдать их в школу, пока отец будет в плавании. Он попросит своих кордовских друзей позаботиться о детях и помочь ей, а лучше всего это сможет сделать доктор Акоста. Он часто спорил со знаменитым врачом и продолжает думать, что тот во многом сильно заблуждался из-за чрезмерного количества прочитанных книг, но это не мешает ему считать доктора человеком порядочным и в данном случае очень полезным.

Он хитрил с самим собой, собираясь навестить Акосту теперь, когда находился на пути к богатству, под тем предлогом, что иначе лекарь может счесть его неблагодарным, зазнавшимся, позабывшим о его добром отношении в первые дни пребывания Колона в Кордове. На самом же деле иное желание руководило этой сложной натурой, в которой хорошее было перемешано с дурным, а всей этой душевной мешаниной управляли злобное тщеславие, не способное великодушно забывать, подозрительность, самовлюбленность, которые заставляли его видеть обманщиков и завистников в каждом, кто смел оспаривать его высказывания.

Именно Акоста выдвинул наиболее убедительные научные доводы против его проекта в кордовском совете. Следовало зайти к нему и показать себя в новом виде, после подписания договора с королевской четой.

Знаменитый лекарь как раз думал о нем с предыдущего вечера, после того как Донья Менсия сообщила ему, что бывший книготорговец прибыл, как важная особа, на постоялый двор «Трех волхвов».

Утром Акоста побеседовал кое с кем из кордовских жителей, знавших все свежие дворцовые новости. Всем им уже было известно осоглашении, состоявшемся между королевской четой и «человеком в рваном плаще», который теперь по королевскому указу именовался доном Кристобалем. Условия соглашения были выработаны им самим и отцом Хуаном Пересом, а королю с королевой осталось только принять их через посредство писца, Хуана Колома, который под каждым разделом подписал: «Так угодно их высочествам».

Когда же Акоста узнал, на какие условия этого фантазера согласилась королевская чета, он был изумлен не меньше, чем король дон Фернандо в тот день, когда Колон впервые изложил ему свои требования.

Потом он улыбнулся, подумав, что если даже Колону действительно удастся добраться западным путем до пресловутой страны Великого Хана, то почти все чрезвычайные права, которые он получил, на деле останутся неосуществленными. Как сможет он быть губернатором и вице-королем Сипанго и Катая — стран, почти столь же обширных, как вся Европа? «Царь царей» располагает несметными войсками, отрядами боевых слонов, тысячами гудов с парусами из прочных тканей, с золотыми драконами и другими сказочными геральдическими фигурами, украшающими их корму.

Что там будут делать две или три каравеллы, полуразбитые после плавания, втрое более длительного, чем предполагает этот безумец, и их команды, насчитывающие всего несколько десятков христиан, если даже они и доберутся до этих отдаленных азиатских берегов?

Это путешествие будет не чем иным, как поездкой посла, который вернется оттуда — если только сможет — с дипломатическими дарами, по-восточному пышными; но не может быть и речи о завоевании ближних архипелагов азиатского востока или так называемого материка.

Когда днем знаменитому лекарю сообщили, что дон Кристобаль ждет у ворот и хочет его видеть, он вышел ему навстречу с распростертыми объятиями и провел его в свою просторную библиотеку.

Он искренне поздравил мореплавателя с его жизненными успехами после той бедности, в которой тот раньше пребывал. С мягкой иронией человека оседлого, преданного наукам и безотчетно ненавидящего оружие, он отдал должное воинственному виду этого таинственного книготорговца, о бурном прошлом которого он всегда догадывался.

Но с проектом его он никак не мог согласиться, считая его фантазией, идущей в разрез с наукой, хвастливой выдумкой недоучки, вообразившего, что он почти сразу овладел всеми знаниями, которые обычно приобретаются и течение целой жизни, заполненной учением.

Поговорив о двух своих сыновьях и попросив доктора позаботиться о них во время его странствий, Колон продолжал рассказывать о своих предстоящих делах с нарочитой скромностью, настолько вызывающей, что Акоста угадал истинную причину его прихода. Он пришел, чтобы отомстить ему, самолично сообщив о своем торжестве.

Отбросив витиеватые обороты, которыми он выражал доктору благодарность за его будущую заботу о детях, Колон, вдруг сказал:

— Да будет известно вашей милости, сеньор доктор, что их высочества, могущественнейшие король и королева Испании, узнали от меня о землях Индии и о властителе, называемом Великим Ханом, что на нашем языке означает, как вашей милости известно, «Царь царей», а также о том, что он неоднократно, подобно своим предшественникам, посылал в Рим гонцов за знатоками нашего святого учения, чтобы они просветили его, но святой отец не мог исполнить его просьбы, и все эти народы, предающиеся идолопоклонству и ереси, были тем самым обречены на гибель. Их высочества, столь возлюбившие нашу святую христианскую веру и жаждущие распространить ее, задумали послать меня, Кристобаля Колона, в эти области Индии, с тем чтобы я повидал там этих правителей, народы и земли, местоположение их и все остальное и решил, каким образом приобщить их к нашей святой вере, Габриэлю Акосте все это было известно, и он безмолвно выслушал это вступление. Колон продолжал:

— И, следуя приказу их высочеств, я отправляюсь не сухопутной дорогой на восток, как это было до сих пор принято, а на запад — путем, которым, насколько мне известно, еще не шел никто. Их высочества предоставили в мое распоряжение флот, необходимый для путешествия в эту часть Индии, оказали мне великие почести и пожаловали дворянство, чтобы отныне и впредь меня называли доном, а когда я прибуду к морю, я стану главным адмиралом моря Океана, и вице-королем, и бессменным правителем всех островов и материков, которые открою или завоюю сам, и всех островов и материков, которые откроют или завоюют в море Океане мои подчиненные, и власть мою унаследует мои старший сын, и так будет из поколения в поколение во веки веков.

Доктор ответил ему серьезно, но с насмешливым блеском в глазах; он поздравил его с этими почестями, о которых он ничего еще не знал.

— Боюсь только, дон Кристобаль, что ваша милость заблуждается и что вы будете плыть и плыть по морю и никогда не достигнете берегов страны Великого Хана, которая находится гораздо дальше, чем вы думаете и говорите.

Будущий адмирал несколько разволновался, услышав опять возражения доктора, которым он приписывал свою неудачу на кордовском совете.

Они заспорили, как несколько лет тому назад, когда дон Кристобаль был простым книготорговцем. Теперь ему казалось дерзостью, что этот лекарь настаивает на своих нориях после того, как соглашение с королем и королевой и Санта Фе сделало из него будущего повелителя моря Океана.

Он негодовал, видя, как доктор, намекая на его посредственные знания, поглядывает на свои решетчатые шкафы, полные печатных и рукописных томов.

Дон Кристобаль, по его мнению, более или менее разбирался в морских картах, но отнюдь не в книгах. Пo сути дела он не читал ничего, кроме энциклопедии кардинала Педро де Алиако и путешествий Марко Поло и Мандевиля. Вряд ли он читал Птолемея, Эратосфена,[72] латинских поэтов и арабских географов, о которых неоднократно упоминал. Это были просто цитаты все из той же книги Алиако.

Ученый лекарь говорил все это с добродушной улыбкой, но в глубине души его раздражало поведение этого хвастуна, который уже считал себя победителем.

Колон, со своей стороны, был возмущен до такой степени, что утратил загадочность выражений и осторожность в речах, отличавшие его всегда, когда у него просили более подробных пояснений к его плану.

Акоста утверждал, что до азиатского побережья, если плыть на запад, будет около двух тысяч пятисот лиг. Он еще раз повторил, что Колон ошибается на несколько тысяч миль при расчете размеров земного шара и преуменьшает его до нелепости.

Мореплаватель, окончательно потеряв плавность речи к важность вида, раздраженно возразил:

— Я найду землю в семистах лигах на запад. Я хорошо знаю, что говорю, и ничего больше не могу сказать. Кое-кто видел эту землю собственными глазами… Кое-кого уже нет в живых…

И он остановился, словно к нему вернулась обычная осмотрительность.

Наступило длительное молчание. Акоста смотрел на своего посетителя рассеянным взглядом, как будто задумавшись. Последние слова пробудили в нем смутные воспоминания.

Больше всего в этом человеке его восхищали упорство и незыблемая уверенность. Он обладал силой сновидца, одержимого единственной, неизменной мечтой, посвятившего осуществлению этой мечты всю свою жизнь, не растрачивая се ни на что иное. Он был подобен свету неподвижного маяка, направленному в одну и ту же точку, не рассеиваясь в разных изменчивых направлениях.

Не раз, изумленный этой энергией, лишенной каких бы то ни было оснований, этими решительными утверждениями, лишенными каких бы то ни было доказательств, доктор начинал подозревать, что, может быть, за всем этим скрывается какая-то истина, что-то известное лишь ему одному., такое, что он не считает нужным оглашать.

На последние слова, вырвавшиеся у Колона, быть может, по неосторожности, Акоста ответил с благоразумием ученого, который допускает возможность любой неожиданности, лежащей за пределами знания, но все же руководствуется точными представлениями, подтвердившимися на опыте:

— Если ваша милость так уверена, что увидит землю, пусть даже в тысяче или тысяче пятистах лигах, это будет уж; во всяком случае, не земля Великого Хана… Это будет — да простит мне господь такое предположение! — какой-то новый мир, который нам неизвестен, который существует от первых дней творения и о котором мы, бедные грешники, не имеем никакого понятия.

Доктор сам улыбнулся своему предположению, таким смелым оно показалось ему. Колон громко рассмеялся в ответ на это высказывание собеседника, придуманное им, конечно, только для того, чтобы доказать, что мореплаватель не доберется до Катая и Сипанго, проплыв менее тысячи лиг.

Потом они невольно оглянулись по сторонам, словно опасаясь, как бы их не подслушали. Совершенно новый мир, неизвестный христианам, о котором ни слова не сказано в священных книгах, дарованных нам господом!

Такой еретической и безумной показалась им обоим эта несуразная мысль, что смех загладил остроту спора, и они принялись по-дружески обсуждать приготовления Колона к предстоящему отъезду.

В которой говорится о знаменитом острове Семи Городов и об угрожавшей будущему адмиралу опасности навсегда остаться на суше, из-за того, что ему не удалось найти ни одного матроса, кроме четырех беглецов из города Палоса, приговоренных к смертной казни.

Для Фернандо Куэваса прогулка из Палоса в монастырь Рабида была своего рода праздником.

Хозяин его жил у монахов, оставив при себе для услуг Лусеро. Сам же Фернандо поселился в городе, в бедном домике старого пономаря приходской церкви св. Георгия, у которого его устроил настоятель монастыря Рабида.

В монастырских помещениях, предназначенных для проезжих, свободных мест не было, потому что там давно уже проживало несколько художников из Севильи, украшавших церковные стены фризами из разноцветной мозаики и изображениями святых, проявляя при этом больше усердия и добрых намерений, чем мастерства.

Куэваса, как более крепкого и проворного из двух своих слуг, дон Кристобаль оставил в городе с несколькими людьми, которые прибыли из Кордовы и других мест, чтобы отправиться с ним в плавание, хотя и не были моряками.

Рано утром, как только пономарь на почтительный вопрос этого хорошо воспитанного слуги отвечал, что у него нет никаких поручений, Куэвас отправлялся в монастырь Рабида под тем предлогом, что ему следует узнать распоряжения своего настоящего хозяина.

Он торопливо шагал по песчаной дороге среди сосен с широкими кронами, заслонявшими со стороны суши монастырь, перед которым расстилался морской простор. Фернандо уже отлично знал эту местность, о существовании которой и не подозревал еще несколько недель тому назад. Справа от себя, сквозь темную колоннаду сосен, он видел длинную, сверкающую, как металлическая полоска, реку Тинто. Противоположный берег представлял собою песчаную отмель, по другую сторону которой вилась река Одиэль, а там, где кончалась песчаная коса, их русла сливались, образуя устье, выходившее в океан по обе стороны острова Сальтеса, как бы скрывавшего линию горизонта. Быстрые ноги юноши каждый день легко пробегали эти пол-лиги. Выбеленные стены Санта Мария де ла Рабида и растущие вокруг деревья, скрюченные океанскими ветрами, делали монастырь похожим издали скорее на большой хутор. Монастырь этот был самым маленьким из всех, которые юноша когда-либо видел: два внутренних двора, церковь всего с тремя часовнями и дюжина келий для монахов. Но ему в эту весеннюю пору монастырь казался самым прекрасным местом на земле, не похожим ни на один из тех, которые он повидал на своем пути до Палоса. Купол церкви, выбеленный известью, указывал путь местным морякам, когда они огибали побережье. Расположенный на возвышенности и прикрытый сзади сосновой рощей, монастырь казался заброшенным и беззащитным. И только подойдя к нему ближе, можно было увидеть у подножия холма, на котором он стоял, крепкую каменную стену, под охраной которой он мог не бояться набегов африканских корсаров и португальских разбойников во время войны. За этой стеной росли раскидистые алоэ и высокие пальмы. На грядках, разделенных каменными перегородками, были высажены каперсы, вьющиеся виноградные лозы, лимонные и ветвистые фиговые деревья. Летом этот монастырский сад орошался водой, которую лошади, со скрипом вертя колесо, накачивали из реки Тинто.

Фернандо прошел мимо креста с каменными ступеньками, стоявшего недалеко от монастыря. Здесь, как ему рассказывали, несколько месяцев тому назад остановился бедный странник, его теперешний хозяин, держа за руку своего сынишку Диэго, мальчика девяти или десяти лет; оба были запыленными и усталыми.

Приближаясь к монастырю, Куэвас старался, чтобы его не заметил этот Диэго, который любил присоединяться к нему и Лусеро и вместе с ними бродить по окрестностям. Спрятавшись возле сада, Фернандо ждал прихода мнимого слуги. А иногда Лусеро уже поджидала его, лежа под соснами.

С тех пор как они поступили в услужение к этому сеньору, у них не было более благоприятных условий для встреч наедине, чем в этом тихом монастыре.

В Кордове и Севилье они жили в одном помещении, но были окружены обычной для постоялых дворов толпой, шумной, любопытной, всегда склонной к подозрениям. Они спали в общих комнатах или сараях, среди погонщиков мулов и слуг других сеньоров, стараясь не сближаться с ними, держась как надлежит юношам, служащим у небогатого хозяина, делая все возможное, чтобы никто не обнаружил, кто такая Лусеро, скрывая ужас, который внушало им событие, занимавшее в то время всех, — изгнание евреев. Они по-прежнему слышали, как на улицах и дорогах распевают страшную песенку, в которой евреям советуют поскорее складывать вещи и убираться. Каждый путник считал нужным говорить о том, что он старый христианин, чтобы его не приняли за еврея, который путешествует в одиночку, спасая свои богатства.

Так добрались они до города Палоса, небольшого порта на реке Тинто, раскинувшего свои белые домики под стенами мавританского замка. И наконец в прибрежном монастыре Рабида, купол которого был окружен галереями, откуда часовые наблюдали за морем во время войн с Португалией или нашествий берберских пиратов, они оба испытали чувство блаженного покоя, как будто избавились от грозной опасности. Здесь никто не говорил о евреях. Жителей Палоса и Могера, городков, стоящих на Тинто, так же как их соседей из Уэльвы на Одиэле по ту сторону песчаной косы, разграничивающей эти две реки, казалось не беспокоили события, происходившие в стране. Они жили, повернувшись спиной к суше, и говорили только о приключениях на море, о выгодах и опасностях плаваний, о своих неустойчивых деревянных жилищах с летящими парусами, где они проводили больше лет, чем на твердой земле, на которой родились.

Это забвение всех земных тревог придавало жизни молодых людей особое идиллическое очарование.

Все обитатели Палоса и Могера говорили об иностранце, жившем в монастыре, и о грамотах, полученных им от королевской четы. Это было крупным местным событием, единственным, что их взволновало и заставило забыть о недавнем взятии Гранады и о трагическом изгнании евреев. Фернандо и Лусеро сами подчас уже не вспоминали о том, что привело их в эту чужую для них местность. Они жили только настоящим. Хозяин привез их сюда, на побережье, чтобы предпринять путешествие, о котором нее говорили, но оно в то же время казалось им фантазией, которая никогда не осуществится.

Зато несомненно, реальными и непосредственно их касавшимися были ежедневные свидания в окрестностях маленького монастыря.

Иногда они сталкивались с каким-нибудь мирянином, собиравшим в огороде овощи для кухни или цветы для алтаря святой девы-целительницы, чудесной покровительницы Рабиды. Встречали они и дона Кристобаля, которым и послеполуденные часы прогуливался по площадке у входа в монастырь. Он беседовал с отцом Пересом, настоятелем, который так помог ему в Санта Фе, с Гарси Эрнандесом — врачом из Палоса, и другими обитателями этого города и Могера; были среди них и зажиточные земледельцы, но большую часть населения составляли бывалые моряки, шкиперы, ходившие когда-то в дальние плавания, а теперь занимавшиеся ловлей сардин, изобилующих у этих берегов.

Сын дона Кристобаля находил особую прелесть новизны в прогулках по полям с этими двумя юношами, которые были старше его, в особенности с Фернандо Куэвасом, вызывавшим его восхищение тем, с какой силой он метал камни, с какой хитростью ловил птиц или ящериц, как ловко сплетал стебли и листья и как искусно вырезывал ножом палки и дубинки. Была бы его воля, Фернандо жил бы в монастыре, а Лусеро — в Палосе. Ему гораздо больше нравилась грубоватость этого рослого отцовского слуги, чем мягкость и покорность другого. Лусеро уже привыкла к своей новой жизни, не свойственной ее полу. После мучительной усталости первых дней побега отдых в этом приморском уголке, казалось, вдохнул в нее новые силы. Она вспоминала, кто она такая, только встречаясь с Фернандо наедине. Остальное время она, как настоящий слуга, занималась уборкой кельи, в которой жил дон Кристобаль, а также разговорами с Диэго, пристававшим к ней с вопросами и детскими шалостями.

Когда Фернандо и Лусеро оставались вдвоем, они осмеливались шепотом говорить о своем прошлом, сидя под одной из огромных сосен, глядя на расстилающуюся перед ними зеленую водную гладь устья, на остров Салтес со сторожевой башней, на отмель, носившую то же название, отмеченную пенистой полосой, на видневшиеся вдалеке океанские волны, синие почти до черноты.

Они говорили о будущем, об исполнении своих желаний, далеких, как линия горизонта, и не знали, как их приблизить. В один прекрасный день они поженятся; и Фернандо, более сведущий, подробно объяснял своей подруге, что надо сделать, чтобы их надежды сбылись. Лусеро будет просить о крещении. Ведь для этого брака ей необходимо переменить религию. Тогда она, как бы очнувшись от сна, в первые минуты пыталась возмутиться. Она столько раз слышала разговоры о крещении, как о позорной уступке, у себя в семье, которая сейчас, быть может, пустилась в опаснейшее странствие, лишь бы избежать этой подлости. Но тут же она сдавалась, боясь, что Фернандо уйдет от нее. Да, она примет крещение, только позднее… И на некоторое время они прекращали разговор о браке.

Когда они надолго оставались одни и были уверены, что их никто не застигнет врасплох, они бессознательно брались за руки и в конце концов начинали целоваться с нетерпеливой юношеской страстью; но ласки их никогда не заходили дальше этого. Они были осторожны, отдавая себе отчет в бедах, грозящих им из-за переодетой Лусеро. Они опасались, как бы их не разлучили, если кто-нибудь догадается о том, кто она на самом деле. Лусеро, конечно, будет изгнана, как все ее единоверцы, а если она и согласится принять христианство, ее увезут в какой-нибудь монастырь, чтобы познакомить там с этим учением, и они будут разлучены, возможно, навеки.

Постоянная боязнь этого вынуждала их быть робкими и осторожными.

В одном заезжем доме в Севилье кое-кто из путешественников и погонщиков начал уже поглядывать на них с угрюмой издевкой. Может быть, кто-нибудь заметил, что они держатся за руки или нежно и пристально смотрят друг на друга где-нибудь в сторонке, думая, что никто их не видит. К счастью, на следующий день они оттуда уехали.

Они вспоминали как дурной сон одну встречу по дороге в Ньеблу. За городом стояла так называемая колода — виселица, сооруженная из извести и камня, на которой висели преступники.

В. те времена у каждого городка, даже самого маленького, была своя постоянная виселица, построенная, так же как и церковь, из дерева и камня. Невозможно было представить себе город без виселицы у ворот: она была словно необходимой частью общественного благоустройства. Да и не одна только Испания — вся Европа представляла собой лес виселиц.

Следуя за своим сеньором вдвоем на жалком муле, купленном в Кордове, они увидели пять обнаженных трупов, повешенных за ноги. Все носили следы одного и того же позорящего их увечия — вырезанные половые органы висели у них на шее, как кровавые лохмотья.

Нравственность той эпохи сильно отличалась от нашей, и толпа женщин и детей, окружавшая трупы, толковала об их преступлении.

Это были итальянские бродяги, приговоренные к смерти за то, что тогда называли мерзостным грехом, противным законам божеским и человеческим. Во Франции этот грех карался таким же образом, а в Англии еще более жестоко — виновных закапывали в землю живьем. Несколько лет спустя короли-католики поручили преследование этого порока трибуналу инквизиции, который приговаривал к сожжению за три преступления: ересь, оскорбление величества, то есть покушение на особу монарха, и «мерзостный грех».

И даже среди мирных шорохов этого уединенного соснового леса, возле монастыря, где жило всего несколько тихих монахов, далеких от мирского зла, молодые люди боялись, что их могут застигнуть врасплох, и вспоминали это зрелище, заставившее Лусеро покраснеть. Потому-то их поцелуи были так торопливы. Девушка всегда отстранялась от Фернандо, отталкивая его:

— Нет, не здесь. Мне страшно. Когда-нибудь потом, когда мы будем в тех странах, о которых столько говорит наш хозяин.

Но оба понимали, что это путешествие все откладывается. По беседам дона Кристобаля с монахами и посетителями они догадывались о бесчисленных и все возрастающих затруднениях. Однажды в среду — Фернандо казалось, что он запомнил число: 23 мая — отец Хуан Перес, дон Кристобаль, врач Гарси Эрнандес и другие местные жители собрались утром на площади Палоса перед скромной церковью святого Георгия, бывшей некогда мечетью и еще сохранившей изразцовый портал мусульманской архитектуры.

Были тут и два главных алькальда города и несколько рехидоров; настоятель монастыря Рабида, исполнявший также и обязанности приходского священника города, явился, чтобы поддержать Колона на этом сборище. Колон предъявил бумагу, которую даровали ему их высочества король и королева.

Жители Палоса, люди, привыкшие к жизни на море и мало разбирающиеся в законах, нарушили их кое в чем в ущерб их высочествам, за что последние обязали их снарядить в шестимесячный срок две каравеллы для отправки туда, куда потребуется. И в грамоте, которую представил Колон, их высочества повелевали, чтобы эта услуга была оказана мореплавателю, как представителю королевских особ.

После того как городской писец огласил этот документ, алькальды и рехидоры поднялись со скамей и стульев, на которых сидели, и заявили о своей готовности выполнить королевский приказ. Колон тотчас же через посредство того же писца выбрал две каравеллы, показавшиеся ему самыми подходящими из всех судов, стоявших в порту, но после этого ему больше ничего не удалось сделать.

Каравеллы не могли отправиться в плавание без экипажа, но ни один человек не предложил своих услуг. Все население, от капитанов, ушедших на покой и живших в достатке, до самых бедных матросов и рыбаков, ответило безмолвным и бесстрастным сопротивлением на предложение этого иностранца, который говорил с грубой властностью, прикрываясь именем королевской четы.

Эти два судна, на которые предъявляли требования их высочества, будут иметь снаряжение кораблей флота, иначе говоря — военных кораблей, и адмиралом их будет этот проходимец, чуть ли не нищий, которого у всех на глазах приютили из милости монахи Рабиды! Все единодушно отказались выполнить королевское распоряжение. Колон, человек крутого нрава, которого трудности всегда приводили в ярость, еще усложнил положение, приняв резкие меры. Контин, то есть представитель королевской власти в графстве Ньебла, уступив его просьбам, установил орудия в замке Палоса, чтобы припугнуть население. Но и это не привело на корабли ни одного матроса.

Видя, что время идет и никто не является, Колон испросил еще один королевский приказ, в котором всем находившимся под судом или в тюрьме было обещано немедленное помилование, если они согласятся на участие в этом путешествии. Но даже это крайнее средство не дало необходимых людей.

Простые моряки, юнги, палубные матросы с возмущением говорили о том, что королевская чета и их придворные, живущие вдалеке от моря, распоряжаются ими по прихоти и полагают, что могут решать дело одними только бумагами.

Моряки графства Ньебла, если они не занимались ловлей сардин или не плавали по Средиземному морю, нанимались обычно на океанские корабли, идущие в Англию или в балтийские порты.

Иногда они добирались до Канарских островов, а иной раз и до берегов португальской Гвинеи, ради торговли запретными товарами. Но это они делали по собственной воле, вступая в соглашение с предпринимателем и даже получая иногда какую-то крошечную долю прибыли. Теперь же этот иностранец, никому не известный как моряк, которого старые капитаны не раз ловили на каком-то хвастливом расхождении между словами и действиями, вообразил, что может насильно погрузить их на борт и превратить в военных моряков за скудное жалованье, которое выплачивают король и королева на кораблях своего флота.

Фернандо Куэвас слышал все, о чем толковали люди, собираясь группами в порту и на площади. Они спокойно отправлялись в плавание со знакомыми им шкиперами и капитанами, в надежде что их тяжелый труд будет щедро вознагражден. С какой стати было им идти за этим моряком, которого они видели только в монашеской обители, а не на кормовой башне каравеллы?

Если это путешествие окончится неудачей, но они, тем не менее, возвратятся живыми, этот незнакомец отлично выйдет из затруднения, уехав куда-нибудь в другое место со своими бреднями. А если они действительно доберутся до Индии, то все почести и богатства достанутся какому-то дону Кристобалю, а они, в награду за все гласности и злоключения путешествия, получат то, что платят морякам их высочества в военное время, то есть гораздо меньше, чем можно заработать в обычном плавании.

По городу ходили слухи о великих почестях и богатствах, которые этот человек получит от короля и королевы, как только он окажется на земле Великого Хана, и о том, как он их требовал и настойчиво выпрашивал. Он вовсе не хотел предпринять это путешествие, чтобы послужить испанской короне и распространить истины христианского учения, хотя и заявлял об этом неоднократно в своих беседах, а потому несправедливо было вынуждать их, бедняков, служить какому-то неизвестному, бродяге бесславно и безвозмездно. Даже крестьян из соседних деревень занимали эти морские дела, и они считали недовольство моряков совершенно законным.

Так проходили дни. Две зафрахтованные каравеллы одиноко стояли в маленьком порту, как будто на них обрушилось какое-то проклятие. Дон Кристобаль замечал, что, как только он спускается из монастыря Рабида в Палое, его окружает молчаливая вражда. Он чувствовал себя более одиноким и менее уверенным в будущем, чем в первые дни пребывания в Кордове, когда его считали сумасшедшим фантазером.

Получалось так, что бесполезными оказались предписания и свидетельства, выданные ему королевской четой по настоянию Сантанхеля, Санчеса и других его покровителей при дворе. Так и останется он в устье Тинто и Одиэля с этими бумагами на руках, и никогда ему не ступить на палубу судна.

К тому же, столкнувшись с действительностью, он понял, что необходимыми денежными средствами он также не располагает. Миллиона мараведи, предоставленного ему Сантанхелем, и дополнительной суммы в сто сорок тысяч, которые он через несколько дней прибавил, не могло хватить на расходы, связанные с экспедицией, а обращаться опять с просьбами к двору было бессмысленно. Что делать?

Каждый вечер после ужина в доме старого шкипера Перо Васкеса де ла Фронтера собиралось несколько жителей Палоса, большей частью друзья Колона. Васкес пользовался уважением всех горожан, вплоть до самых богатых, благодаря своим заслугам и возрасту.

Почти всю свою жизнь он прослужил королю Португалии, плавая с открывателями новых земель вдоль берегов Африки. Участвовал он также в качестве шкипера в одном плавании по таинственному океану, направляясь на запад на каравелле под командой португальского капитана по имени Инфанте, и всегда, вспоминая это путешествие, скорбел о слабости этого Инфанте, который послушался своих матросов и повернул обратно. Если бы они продолжали свой путь на запад, они еще через несколько дней открыли бы столь долго разыскиваемый остров Антилии, или Семи Городов.

Порой на этих сборищах присутствовал, задерживаясь там допоздна, зажиточный крестьянин из Могера Хуан Родригес Кавесудо, восторженный почитатель Колона. Неизменно приходил туда каждый вечер лекарь Гарси Эрнандес, бедно одетый, так как работа врача в этом городе моряков была не слишком доходной. Он являлся в куртке из дешевой ткани, называемой рогожкой, и в штанах из грубой шерсти; лицо у него было худощавое и загорелое, как у моряка; еще совсем молодой, не старше тридцати одного года, он производил впечатление человека зрелого не по летам. Как все лекари того времени, он с увлечением изучал астрономию и космографию и поэтому заинтересовался планами Колона, как только познакомился с ним, когда тот после своего бегства от двора явился в Рабиду.

Вместе с отцом Хуаном Пересом он пытался уговорить шкиперов и матросов сопровождать Колона в его путешествии к новым землям. Но в то же время он был убежден в бесплодности этих попыток и надеялся только на вмешательство одного отсутствовавшего лица. Он говорил монаху и дону Кристобалю: «Если бы приехал сеньор Мартин Алонео! Он один может спасти положение».

Бывали минуты, когда Колон, забывая свою притворную кротость, давал волю своему заносчивому и грубому нраву. Он собирался просить королевскую чету послать войска в этот город, чтобы загнать матросов на каравеллы, ожидающие в порту. Потом уж он сумеет заставить весь этот насильно завербованный сброд повиноваться ему! Но лекарь, лучше знавший людей, печально улыбался в ответ на эти вызывающие слова, говоря:

— С экипажем из андалусцев, собранных таким способом, ваша милость через двадцать четыре часа после поднятия якоря будет лежать на дне морском.

С наступлением лета гости Перо Васкеса стали собираться у дверей его дома, рассаживаясь кто поважнее — на низеньких стульях, а кто попроще — на каменных и кирпичных скамьях у дверей соседних домов или просто на корточках, молчаливо прислушиваясь к разговорам уважаемых лиц, с бесцеремонной доверчивостью, свойственной жителям маленьких городков.

Среди этих слушателей был и Фернандо Куэвас, с любопытством внимавший всем рассказам о море. Люди, которые всю жизнь провели в море, не удивлялись планам чужеземца, поселившегося в монастыре. Все они были убеждены в том, что где-то в пустынях океана существуют таинственные земли, которые уже многим удалось мельком увидеть. Португальские моряки были хорошо осведомлены об этих делах, оттого что географическое положение их страны толкало их на путешествия в неведомые места, и такие же стремления были и у жителей графства Ньебла, расположенного рядом с Португалией.

Всем было известно, что далеко за Азорскими и Канарскими островами существует какой-то чрезвычайно богатый остров. Португальцы называли его островом Семи Городов, испанцы — Антилией. Многие составители карт, нанося на бумагу контуры известного в те времена мира, помещали этот остров приблизительно в четырехстах лигах от Канарских островов. Во всех портах Португалии и Андалусии моряки рассказывали историю острова Семи Городов.

В VIII веке семь португальских и испанских епископов, спасаясь бегством от мавров, полностью захвативших Иберийский полуостров, пустились в плавание вместе со своими близкими, и каждый из них выстроил свой город на богатом острове, который они нашли после бесцельных скитаний по океану. И так стоял этот остров в течение шести веков или более, и никто не знал о его существовании. Жители Антилии хотели сохранить свою тайну, и поэтому, когда к их берегам приставал какой-нибудь корабль, они брали в плен экипаж, задерживая его навсегда в этой приятной и сладостной неволе, чтобы весть об их острове не дошла до Европы.

Этим объяснялось, отчего столько мореплавателей отправилось в океан на поиски новых земель и ни один из них не вернулся.

Одному португальскому судну все же удалось уйти, простояв всего несколько часов у таинственного острова. Юнги успели сойти на берег, чтобы сделать замазку для починки очага, и, вернувшись в Лиссабон, они обнаружили, что эта замазка состоит почти сплошь из золотых зерен.

Некоторые моряки, путая этот остров с другим, о котором много говорили люди ученые, называли его еще и Сипанго. Один из наиболее прославленных в графстве Ньебла моряков, шкипер Мартин Алонсо Пинсон, живший по соседству с Палосом, не раз говорил о Сипанго и о своей готовности отправиться в один прекрасный день на поиски этой страны чудес.

Но неотложные обязанности владельца и капитана корабля не позволяли ему осуществить это желание, и ему приходилось с году на год откладывать свое смелое путешествие.

Иные участники этих бесед у старого Перо Васкеса рассказывали о том, что случилось пятнадцать лет назад с неким одноглазым шкипером, жителем соседнего поселка Уэльвы, постоянно ходившим в плавание между Канарскими островами и Англией. И они еще раз повторяли историю приключений Алонсо Санчеса: как застигла его буря но время одного такого плавания и угнала на запад; как ОН пристал к большому острову, где запасся водой и дровами, и направился оттуда в Европу; как один за другим стали гибнуть матросы его экипажа; как он высадился на острове Мадейра или на соседнем, Порту-Санту; как он умер, не выдержав всех этих испытаний, но успел сообщить о своем открытии приютившему его семейству.

Кое-кто из людей, приходивших в монастырь побеседовать с чужеземцем, припоминал, что Колон как будто Жил когда-то в Порту-Санту и на других португальских островах. Может быть, именно он и получил все сведения от умирающего шкипера или от кого-нибудь из семьи Пеллестреллу. Этим они и объясняли ту уверенность, с которой этот человек говорил о существовании других островов вблизи Канарских, являющихся как бы передовым постом азиатского материка.

На этих сборищах говорилось также и о жителях португальских и испанских островов в океане и о необычайных явлениях, которые нередко происходят там. Обитатели Азорских островов после сильных бурь подбирали гигантские стволы бамбука, внутри которых от узла до узла хватило бы места для нескольких асумбре[73] вина. Приносили волны также и стволы других деревьев из чужих краев. Говорили даже, что как-то раз море выбросило на песок два трупа, которые не походили ни на белых, ни на негров.

Некоторые моряки, бывавшие на Канарских островах, постоянно видели в одной и той же точке горизонта неподвижное облако, по всей вероятности — остров, и жалели, что не располагают каравеллой, чтобы отправиться на его розыски.

Когда брал слово Перо Васкес де ла Фронтера, наступала особая тишина. Он опять рассказывал о своем плавании на португальском судне, которое открыло западный путь в океане. Так называемое Травяное море — современное Саргассово — затрудняло путешествие. Матросов пугали эти гигантские луга посреди океана. Не таятся ли под этими плавучими травами скалы, едва покрытые водой, о которые вот-вот разобьется корабль? И капитан, вняв этим спасениям, повернул назад, боясь оказаться узником этого подводного леса.

Васкес никогда не высказывал никаких сомнений относительно существования дальних земель. Он сокрушался, что не он был капитаном того португальского судна. Он-то хотел продолжать путь, невзирая на зеленую преграду, И заканчивал он всегда свой рассказ такими словами:

— Тот, кто снова явится туда, должен будет без страха врезаться в эти травы носом своего корабля. Они раздвинутся, и он свободно сможет продолжать свой путь. Два моряка из Палоса, ходившие севернее Англии и застигнутые как-то бурей, видели на западе землю, и кто-то сообщил им, что это берега Татарии, иначе говоря — обширной империи Великого Хана, той самой, которую теперь собирался искать этот чужеземец, приятель монахов.

И среди всех этих разговоров при свете звезд неизменно раздавалось в конце концов имя сеньора Мартина Алонсо.

Он был самым богатым и влиятельным из Пинсонов; семейство это по своей многочисленности походило скорее на племя и жило в Палосе и Могере. Сейчас Мартин Алонсо был в отсутствии. Он повез андалусские вина в порт Остию, чтобы продать их в Риме. Многие ждали его ращения и спорили о том, каково будет его мнение по поводу иностранца, который взбудоражил город грамотами их высочеств и снаряжением судов.

Фернандо Куэвас старался разузнать, чем же так примечателен этот моряк.

— Это самый великий, самый отважный человек из всех, кто когда-либо родился в нашем краю, — сказал ему один из собравшихся. — Никто не пользуется таким влиянием в морском деле, как он. К тому же, он всегда имеет в своем распоряжении собственное судно, а порою еще два-три наемных, и, кроме того, у него множество весьма влиятельных родственников и столько же друзей.

Шли дни, и дон Кристобаль, несмотря на грамоты их высочеств и поддержку королевских чиновников, все еще не решался «поставить стол» в Палосе. «Поставить стол» — означало объявить запись в экипаж корабля. Для этого, по существовавшему обычаю, на площади перед церковью ставили стол, на котором лежала большая куча денег, предназначенных для немедленной расплаты с теми, кто запишется в тетрадь с корабельным списком. Колон боялся позора, который ему предстояло пережить, когда моряки Палоса, Могера и Уэльвы будут смеяться и глядеть на стол, стоя в стороне и не подходя к нему.

На всем побережье графства Ньебла, в этой стране замечательных моряков, он встретил до сих пор только четырех человек, готовых сопровождать его, и то благодаря королевскому указу, обещавшему помилование всем судившимся или осужденным, если они запишутся в экипаж.

Один матрос, живший вблизи Палоса, по имени Бартоломе Торрес, поссорился с городским проповедником Хуаном Мартином, человеком крутого нрава, и заколол его. Дрались они один на один и совершенно честно, и все же суд приговорил его к смерти на виселице, оттого что покойный состоял на службе у городских властей.

Возмущенные приговором и не желая оставлять в беде товарища, с которым они вместе столько раз шли навстречу смертельной опасности в морских просторах, другие три моряка — Альфонсо Клавихо, Хуан де Могер и Перо Искьердо, добрые сердца и буйные головы, взяли приступом городскую тюрьму и освободили Бартоломе Торреса. За это нападение они также были приговорены к смерти, и все четверо бежали из Палоса, чтобы спастись от виселицы, и скрывались в окрестностях, поддерживаемые тайной помощью земляков.

Эти четыре моряка и были единственными, предложившими свои услуги Колону; они решились вернуться в Палос под защитой королевского указа о помиловании.

Фернандо Куэвас все больше сомневался в том, что его хозяину удастся совершить свое пресловутое путешествие. Будущему адмиралу моря Океана предстояло, очевидно, оставаться на суше вместе с двумя своими слугами.

В которой дон Кристобаль решается наконец «поставить стол» благодаря Пинсону-старшему и получает от него полмиллиона мараведи, и в которой будущее путешествие, поддержанное королевской четой, превращается в предприятие общественное и народное.

Колон припоминал, что он несколько раз уже беседовал с Мартином Алонсо в комнате настоятеля монастыря Рабида.

Пока он дожидался в монастыре ответа королевы на письмо, отправленное в Санта Фе отцом Хуаном Пересом, моряк из Палоса, приглашенный монахом, беседовал с ним о море и его тайнах.

Фантазер, считавший всегда, что он окружен людьми, стоящими ниже его, которыми он имеет право распорядиться по-своему, понял с первых же слов, что имеет дело с человеком такого же склада, как он сам, рожденным для власти, для опасных предприятий, требующих большой душевной твердости.

Он был учтив в обращении, приветлив с нижестоящими, остроумен и восторжен, как все андалусцы, приятен в разговоре благодаря мягкому произношению, свойственному всем его землякам, и звал сеньором каждого, кто был старше его по возрасту, хотя бы это был простой матрос.

Этот человек был, возможно, самым популярным во всем графстве Ньебла благодаря его успехам мореплавателя в мирное время и подвигам, совершенным им во время войны с Португалией, когда он снарядил свое судно и предоставил его к услугам испанской королевской четы. В течение всей этой войны он был корсаром и совершал набеги на соседние португальские берега и суда, укрывавшиеся в их портах.

Но он был не только человеком действия; помимо славы моряка, он обладал еще и крупным состоянием, которое приобрел, снаряжая свои и чужие суда. Когда начали распространяться идеи так называемого Возрождения, он, подобно многим людям своего времени, стал жадно стремиться проникнуть в тайны природы. По своей внутренней сущности Мартин Алонсо был очень сходен с Колоном: его занимали географические загадки, все, что таилось за пределами океанской пустыни. Но, занимая более высокое общественное положение, чем иностранец, и будучи связан делами с целым семейством моряков, которые во всем с ним советовались, он никогда не мог найти нужного времени, чтобы удовлетворить свою любознательность искателя.

К этому времени ему было около пятидесяти лет; он был женат на донье Марии Альварес, от которой имел пятерых детей. Он был главой семьи, носившей имя Пинсон, — имя, которое, возможно, было когда-то прозванием птицы, а со временем превратилось в фамилию.[74] Семейство это делилось на две ветви: первую, к которой он и принадлежал, состоявшую из трех братьев — его самого с детьми, Франсиско Мартина Пинсона и Висенте Яньеса Пинсона, и вторую, возглавляемую его двоюродным братом Диэго Мартином Пинсоном, по кличке Старик, также имевшим жену и многочисленных сыновей-моряков. Кроме того, Мартин Алонсо находился в родстве со всеми знаменитыми семьями моряков, жившими в портах реки Тинто и реки Одиэль. Он занимался торговлей, плавая в Гвинею и на Канарские острова, и посещал различные порты западной части Средиземного моря, до берегов Италии и Сицилии.

В последнее время этот, худощавый человек с низким голосом, бронзовым лицом и глазами то веселыми, то задумчивыми был, казалось, одержим одной упорной мыслью. Он говорил о друге, который у него был в Риме, человеке, которого он считал чрезвычайно влиятельным, поскольку тот был приближенным папы Иннокентия VII и ведал его библиотекой.

Это был один из многих испанцев, обосновавшихся в Риме со времен папы Каликста III, знаменитого Альфонсо Борджа, первого римского папы родом из Испании. После смерти Альфонсо его племянник, кардинал Родриго де Борджа, который тоже потом занимал папский престол под именем Александра VI, сохранил свое влияние в Ватикане и роздал бесчисленным испанцам самые выгодные должности, сделав их прелатами, папскими офицерами, солдатами папской гвардии, юристами и ходатаями по делам перед папским престолом.

Пинсон часто обменивался письмами с этим другом, которого считал очень могущественным, и советовался с ним по различным вопросам, занимавшим его как моряка. Человек глубоко религиозный, как все его современники, он считал ватиканского библиотекаря бездонным кладезем учености. Ведь самые великие тайны человеческого познания, несомненно, хранилась в библиотеке святейшего отца. Отправляясь на своей каравелле в плавание по Средиземному морю, которое должно было закончиться в римском порту Остии, Пинсон сообщил друзьям о том, какую новость он собирается оттуда привезти. Его знаменитый римский друг обещал показать ему карту, хранящуюся в Ватикане, на которую был нанесен — как и на многие другие карты того времени — большой остров, расположенный за Канарским архипелагом, носящий название Антилии, или острова Семи Городов, но на этой карте названный Сипанго, согласно указаниям Марко Поло и многих других.

Мартина Алонсо уже несколько лет занимали таинственные острова Атлантического океана, о которых столько говорили соседи-португальцы, и он, по-видимому, решился немедленно совершить это путешествие. Как только его друг, римский космограф, покажет ему «многие и великие писания», которые находятся в его ведении и в которых говорится о землях еще не открытых, он вернется в свой город и снарядит одно или два судна, чтобы сделать это открытие.

Колон узнал обо всем этом из разговоров с местными моряками. Настоятель Рабиды тоже много раз выслушивал планы Мартина Алонсо. Все это заставляло фантазера мечтать о скорейшем возвращении прославленного палосского шкипера и о союзе с ним, во избежание соперничества.

Легенда, сложившаяся после смерти Колона, в течение трех веков изображала нам его гением, возвышавшимся над современниками, подобно одинокой горе среди пустыни; но этот романтический и неверный образ как нельзя более расходился с действительностью. Из него делали сверхъестественное существо, владевшее тайной, известной ему одному, вплоть до того, что, умри он, — ни один человек не совершил бы того, что удалось совершить ему.

Но в действительности Колон вовсе не чувствовал себя единственным среди общего невежества и тупости; ему, напротив, приходилось немало волноваться и спешить, чтобы другие не опередили его в открытии тайны, которая уже не была тайной ни для кого из любознательных моряков. Он боялся, как бы его не обогнали португальцы, которые уже совершали тайные походы по значительной части Атлантического океана. Он боялся еще более непосредственной опасности — как бы этот андалусский мореплаватель и судовладелец, всегда опирающийся в своих предприятиях на лучших моряков графства Ньебла, не пустился один на поиски этого острова Сипанго, который так занимал его последние месяцы.

Если Мартин Алонсо откажется сговориться с ним, ему грозила опасность остаться в устье реки Тинто со всеми своими королевскими грамотами и своим будущим титулом адмирала из-за невозможности «поставить стол» и набрать экипаж для двух снаряженных каравелл, без всякой поддержки, если не считать настоятеля бедного монастыря, в то время как Мартин Алонсо сможет отправиться в путь без него в любой час, как только он решится наконец немедленно перейти к действию.

Однажды утром распространилось известие, что каравелла Пинсона только что бросила якорь в маленькой гавани Палоса, и на следующий день ее капитан, шкипер и владелец явился в Рабиду, к отцу Хуану Пересу.

Снова начались географические беседы, все в том же зале настоятеля. Его выбеленные стены украшали картины религиозного содержания, перья африканских птиц, привезенные местными мореплавателями, побывавшими в Гвинее, разные виды перламутра, крупные раковины с переливчатым блеском, приобретенные на Канарских островах, где ими пользовались как деньгами при торговле или обмене с негритянскими царьками. Но самым примечательным в этой скромной комнате, из окон которой видны были и сливающиеся друг с другом Тинто и Одиэль и остров Сальтес, был деревянный потолок, сходный по форме с опрокинутой лодкой; это сходство довершалось несколькими нижними балками, которые тянулись от одной стены к другой, словно скамьи этой лодки, поставленной килем вверх.

Мартин Алонсо рассказывал о своих разговорах с приближенным папы и описывал любопытнейшие рукописи и карты, которые тот показывал ему в папской библиотеке. Он привез срисованную им карту, на которой было отмечено точное расположение Сипанго — менее чем в тысяче лиг к западу от Канарских островов. Эти сведения совпадали с теми, на которые загадочно намекал Колон, скрывая их сущность как тайну, которую у него могли похитить.

Пинсон, выслушав своего римского Друга, больше не колебался. Он отправится в путь по океану на поиски Сипанго, как не раз отправлялись португальские капитаны, искавшие иные земли. Из патриотического тщеславия он пренебрежительно относился к этому легендарному острову — Антилии, или острову Семи Городов, о котором вот уже почти целое столетие говорили португальские моряки. Он пустится на поиски Сипанго. Так он решил в библиотеке Ватикана, после того как услышал высказывания людей, бесспорно сведущих в науках.

Благодаря доброжелательным стараниям настоятеля между этими двумя искателями новых земель установилось некоторое внутреннее согласие. Колон, отлично умевший владеть собой, держался по отношению к андалусскому шкиперу уступчиво, скромно, даже, пожалуй, смиренно. Почему бы им не отправиться вместе? Там, в Сипанго и еще дальше, в богатой провинции Манги, самой богатой во всем Катае, хватит сокровищ на них обоих. Он, Колон, вложит в это предприятие грамоты, полученные им при дворе, свое соглашение с королевской четой; корабли, находящиеся в его распоряжении, станут подобны судам военного флота. Вклад Мартина Алонсо, помимо большого опыта в кораблевождении, — это его славное имя, которому земляки будут повиноваться, а также состояние, которым он располагает, и суда его друзей.

Монах оставил их наедине друг с другом, чтобы они более откровенно поговорили о своих делах. Никто не мог их услышать. Несомненно, чужеземец насторожился, и его сложный и противоречивый характер притаился в эти часы деловых переговоров. Это уж не был мечтатель, охваченный потусторонним восторгом. Они говорили как два судовладельца, которые готовятся к путешествию, хотя и опасному, но сулящему неслыханные барыши.

Колон давал щедрые обещания с любезностью генуэзского купца или, если он не был генуэзцем, с улыбкой еврея, непобедимого в делах, пылкого на словах, но в то же время уклончивого, когда эти слова надо закрепить на бумаге.

Второй же, человек цельных чувств и весьма доверчивый, поддавался увлечению, не раздумывая о том, что, несмотря на серьезность сделки, все сказанное остается висеть в воздухе, без какого бы то ни было письменного подтверждения.

— Сеньор Мартин Алонсо, — сказал ему дон Кристобаль, как бы подводя итог всей беседе и пожимая ему руку, — для таких людей, как мы с вами, достаточно слова чести. Отправимся же в путь, и если все окончится благополучно и бог поможет нам открыть новую землю, я клянусь королевской короной, что отдам вам, как доброму брату, половину доходов, почестей и прибылей, которые можно будет из иге извлечь.

На следующий день по портам — Палосу, Могеру и Уэльве — разнесся слух об этом соглашении. Моряки, собираясь кучками у вытащенных на берег судов, обсуждали эту новость.

«Мартин Алонсо договорился с иностранцем, и они вместе отправятся на поиски новых стран!»

Пинсон на свою ответственность велел «поставить стол» перед церковью в Палосе, утверждая, что недостатка в людях не будет. За столом стоял один из его братьев с писцом, который записывал имена матросов.

На столе, как соблазнительная приманка и в то же время как доказательство того, что экспедицию организуют капитаны отнюдь не бедные, возвышались две горки монет: одна — поменьше — из золотых дублонов[75] и «превосходных», то есть монет стоимостью в два дублона с изображением королевской четы; другая — побольше — из различных серебряных монет, отчеканенных при разных королях, но все еще имеющих хождение.

Мартин Алонсо, разгуливая по площади возле стола, потолковал с теми, кто толпился возле церкви Сан-Хорхе. Затем он спустился в порт, отвечая на приветствия бедного люда с той величественной и в то же время учтивой манерой, которая всегда приносила ему всеобщую любовь и повиновение.

С каждым он держался так, словно тот был идальго.

— С богом, счастливого пути, ваша милость, сеньор моряк, — говорил он любому из этих бедно одетых бородачей, пропахших смолой или салом — запахами кораблей того времени.

Юнгам и палубным матросам он по-отечески говорил «ты».

Когда он увидел, что вокруг стола для записи собралось уже много народу, Мартин Алонсо, отлично знавший своих земляков, подошел и обратился к ним:

— Сюда, друзья! Идите с нами в это плавание! Хватит вам тут нищенствовать! Я вам говорю, что на этот раз мы с помощью божьей откроем землю, которая называется Сипанго и о которой ходит слава, что там дома крыты золотом, и все вы вернетесь оттуда богатыми и счастливыми.

Не было ни одного человека, который бы не слыхал уже раньше о богатствах этого острова с золотыми дворцами, где на всех деревьях растут пряности, а на морском берегу и в реках лежат жемчужины покрупнее, чем в ожерелье ее высочества королевы.

Кто не хочет стать богатым? Остаться здесь — значит никогда не вылезти из нужды. «На Сипанго, сеньоры матросы и юнги!»

И андалусская восторженность сеньора Мартина Алонсо, с каждой минутой становившегося все более воодушевленным и красноречивым, сообщалась всем этим людям, которые еще неделю тому назад насмехались над иностранцем и его королевскими грамотами. «Если уж сеньор Мартин Алонсо, такой богатый человек, пускается в это путешествие со своими братьями и остальной родней!..» У всех на устах было это соображение, и тот, кто только что записался, гордо прохаживался перед остальными, с презрением поглядывая на тех, кто не отваживался на это путешествие.

По обычаю того времени, для того чтобы быть принятым, недостаточно было явиться к столу в качестве добровольца. Каждый матрос или юнга должен был представить своего поручителя, местного моряка или землевладельца, который отвечал бы за его честность и пригодность и, в то же время, — за ту сумму, которую матрос получал вперед еще до того, как погрузиться на судно.

Первым записался Диэго де Арана, двоюродный брат Беатрисы. Он приехал в Палое уже задолго до этого и с беспокойством наблюдал за тем, какой плохой оборот принимали дела этого иностранца, незаконно породнившегося с его семейством. Когда же он увидел, что стол поставлен, он сразу же поспешил записаться.

Колон в свое время пообещал сделать его главным альгвасилом своего флота, иначе говоря — вершителем правосудия и главным блюстителем порядка среди экипажа. Этот идальго, человек еще молодой, довольно наглый и не выпускавший из рук шпаги, не добился у себя на родине того высокого положения, которое, как он считал, полагалось ему по заслугам, и поэтому надеялся благодаря отцу своего племянника найти по ту сторону океана обширные владения — целые королевства, где он мог бы творить суд и расправу с величием и мудростью древнего царя Соломона. Он тоже увозил с собой мечту, которую нужно было осуществить, подобно бывшему «человеку в рваном плаще», подобно Пинсону и всем его родичам-морякам; но только он жаждал скорее власти, нежели золота и славы.

Четверо приговоренных к смерти, единственные моряки, предложившие Колону свои услуги, тоже были включены в список, так как Пинсон счел их проступок вполне заслуживающим прощения. Удар ножом в драке один на один не представлял собой страшного преступления для него, моряка, привыкшего иметь дело с грубым и непокорным портовым людом.

Большинство записавшихся в экипажи обеих каравелл были родом из местечек на Тинто и Одиэле. Висенте Яньес Пинсон поручился за одного моряка, чужого в этих местах, единственного, родившегося во владениях арагонской династии, а именно за Хуана Мартинеса де Асоге, жителя Дении в Валенсианском королевстве, которого скитания матросской жизни забросили в Палос. Другие моряки были выходцами из Кастилии и Галисии, также временно осевшими в портах графства Ньебла. Мартин Алонсо руководил всем: набором людей и подготовкой судов к отплытию. Он счел каравеллы, выбранные Колоном, непригодными для такого путешествия и, отказавшись от них, принялся уже на свои собственные средства подыскивать другие суда, попрочнее и с большим числом парусов. То, что оба корабля на обратном пути смогли выдержать сильнейшую бурю, доказывает, с каким знанием дела Пинсон сумел выбрать и подготовить их.

Он плавал уже много лет, иногда на собственном судне, иногда нанимая суда местных владельцев. Никто не решался отказать ему в его просьбе. Поэтому он отобрал лучшие и наиболее подходящие каравеллы из всех стоявших на якоре на Тинто и Одиэле: «Пинту» и «Нинью», названных так по имени их владельцев, Пинто и Ниньо.

Каравелла была самым быстроходным судном того времени. Этот корабль португальского происхождения стал достоянием всех стран. Путешествия в Гвинею доказали его пригодность. В иные плавания каравелла проходила шестьсот миль за тридцать шесть часов. Небольшая осадка корабля позволяла ему свободно маневрировать у скалистых берегов и входить в реки. Но это преимущество таило в себе в то же время большую опасность. Капитан такого судна должен был быть весьма опытным и очень осторожным, чтобы избыточная парусность не повлекла за собой катастрофу. На каравелле имелась только одна палуба, а нос и корма ее были очень высокими, почему они и назывались башнями. Мачт было три, причем обычно две из них, более высокие, фок — и грот-мачта, несли прямые паруса, а ближайшая к корме — бизань-мачта — латинский парус.

Мартин Алонсо взял на себя командование «Пинтой», рассчитывая поручить «Нинью», самую маленькую каравеллу, своему брату Висенте Яньесу Пинсону.

Последний относился к своему старшему брату с глубоким уважением, как к главе семейства, и подчинялся всем его решениям, хотя и сам был не менее опытен в морском деле. Но Мартин Алонсо был отмечен роком: ему предстояло бесславно умереть, оклеветанным, несколько месяцев спустя. А Висенте Яньесу, младшему брату, послушному и скромному, суждено было прославить имя Пинсонов, открыть Бразилию и другие земли и войти первым в Амазонку в молчаливом соперничестве с неблагодарным иностранцем, снискавшим покровительство его старшего брата.

Колон остановил свой выбор на одном судне, которое пришло из Кантабрийского моря и осталось после разгрузки в Палосе. Оно носило название «Маригаланте», но как и все корабли того времени, имело еще прозвище: моряки называли его «Галисийкой», потому что оно было построено в одном из галисийских портов.

Экипаж «Галисийки» состоял из басков и кантабрийцев, людей, привыкших к трудным условиям плавания в Бискайском море. Его владелец и капитан был родом из Сантоньи и звался Хуан де ла Коса. Пока что это было имя простого купца-морехода, из тех, что плавают между Кантабрией и Англией или же спускаются до берегов Андалусии и Средиземного моря. Через несколько лет оно стало именем самого умелого шкипера Нового Света, который первым нанес на знаменитую карту очертания его берегов И островов и стал учителем многочисленных моряком, в том числе и Америго Веспуччи.[76]

Это был улыбчивый человечек, скупой на слова, молча выслушивавший приказания и мгновенно выполнявший их, чтобы затем снова погрузиться в состояние задумчивого покоя. Улыбка, казалось, отражала его внутреннюю жизнь, всегда деятельную и бодрую. Он осматривался вокруг, полный любопытства ко всему, что таят в себе люди и вещи, горя желанием все это узнать. У него была круглая голова, выпуклый лоб, довольно глубоко запавшие глаза и крепкая челюсть, как у всех его соотечественников. Несмотря на добродушную внешность этого человека, чувствовалось, что он способен вспыхнуть такой яростью, которая толкнет его на самый героический поступок; но в обычном состоянии он был услужлив, покладист, скромен и легко подчинялся даже равным ему по положению людям. Этот мореплаватель также разделял стремление многих своих современников познать тайны океана, которые уже в течение полувека волновали португальцев и испанцев.

Мартин Алонсо считал каравеллу за ее быстроходность и легкость управления парусами наиболее подходящим судном для исследовательских экспедиций. Опасность же, которая крылась в этой чрезмерной подвижности, лишавшей судно устойчивости, не имела особого значения для такого опытного моряка, как он. Он полагал, что если понадобится еще одно судно, надо будет взять третью каравеллу.

Что касается Колона, то он из тщеславия хотел найти корабль побольше. Как верховный капитан всего флота он хотел командовать самым крупным кораблем из всех, и потому его выбор пал на «Маригаланте», единственный корабль в порту водоизмещением более ста бочек.[77]

С Хуаном де ла Коса было легко столковаться. Едва искатели новых стран заговорили с ним об Антилии и Сипанго, он сразу же согласился принять участие в экспедиции. Он предоставил им судно, но не поручился за свой экипаж, состоявший из людей беспокойных и всегда недовольных; которых ему удавалось держать в руках только в прибрежном плавании. Вместе с судном он передавал в распоряжение исследователей и себя лично. Будучи его владельцем и капитаном, он был, тем не менее, готов отправиться в это интересное путешествие в качестве простого шкипера. Что же касается платы за судно, он подождет, пока королевская чета вручит ему деньги по возвращении из плавания. Такая отсрочка не имела для него большого значения, потому что этот моряк-северянин, подобно андалусцу Пинсону, уже видел перед собой города Сипанго с домами, крытыми золотом.

Большинство басков, входивших в состав экипажа, записалось в это плавание. Они не захотели расстаться со своим капитаном, так как добровольное превращение Хуана де ла Коса в простого маэстре явилось для них бесспорным доказательством выгодности этого похода. К тому же, они уже привыкли к палубе «Маригаланте», по прозвищу «Галисийка».

Все это Пинсон проделал за короткий срок; но когда все казалось уже готовым к немедленному отплытию, возникло еще одно препятствие, более страшное для Колона, чем недавнее сопротивление и издевательство матросов.

Кончились деньги. Миллиона и ста сорока тысяч мараведи, предоставленных Сантанхелем от имени короля и королевы, не хватило на расходы. Они ушли на выплату авансов экипажу, на покупку снаряжения и ремонт кораблей. Многое еще предстояло оплатить, а они не приобрели даже всех запасов продовольствия, которых должно было хватить на целый год.

Необходимо было достать еще полмиллиона. Без этих пятисот тысяч мараведи кредиторы не выпустят их из порта. Даже настоятель Рабиды считал бесполезным обращаться еще раз за помощью к королеве. Предприятие Колона было уже наполовину вытеснено из ее памяти другими, более насущными делами. Они потеряют несколько месяцев, снова добиваясь аудиенции у их высочеств и опять пытаясь заинтересовать и увлечь друзей, оставшихся при дворе.

Но эта неприятность не надолго встревожила Мартина Алонсо. Вскоре к нему вернулось его обычное хорошее юение, Подроем, и уверенность. Он взял на себя поиски втих пятисот тысяч, которых недоставало для похода к златоверхим городам Сипанго. И спустя несколько дней он принес деньги.

Все говорили, что эти деньги принадлежат ему самому и его цаиболее состоятельным родственникам.

Пинсоны, остававшиеся на суше, заговорили с Мартином Алонсо о его соглашении с иностранцем, полагая, что условия его, несомненно, закреплены на бумаге.

— У меня есть его слово, и этого с меня довольно, — сказал им андалусский капитан. — Для моряков, которые по-братски идут в этот поход, глядя в лицо смерти, большего не нужно. В море слово человека весит больше, чем на земле. Бумаги хороши для крестьян и низкого люда.

Когда недостающие полмиллиона были получены, не оставалось больше никаких препятствий к окончательной подготовке флотилии.

Экипаж всех судов был налицо.

Мартин Алонсо со свойственным ему шутливым добродушием велел писцу занести в список двух иностранцев, англичанина и ирландца, бродяжничавших в портах Палоса и Уэльвы. Возможно, что их высадили там на берег за неповиновение, или же они сами сбежали с корабля, где с ними жестоко обращались. Они служили на разных судах и сошлись в этой чужой стране, но попеременно то дружили, то дрались.

Золотистое вино Андалусии удерживало их на этих берегах. В портовых тавернах всегда находились андалусские моряки, которые рады были напоить их и посмеяться их почти непонятной болтовне, только изредка разбирая кое-какие исковерканные испанские слова.

Англичанин и ирландец оставались друзьями, пока терпели голод и жажду. Общая бедность роднила их. Стоило им выпить, они становились врагами и начинали дубасить друг друга на потеху угощавшим их матросам. Имя англичанина на испанский лад звучало как Тальярте де Лахес, ирландца — Гильермо Ирес де Гальвей.

Не раз после драки им приходилось ночевать в тюрьме Палоса, но всегда находился какой-нибудь почтенный горожанин, который брал их на поруки и возвращал им свободу. Оба они пользовались широкой известностью, и все моряки весело и добродушно покровительствовали им. Восхищенные горками золота и серебра, сверкавшими на столе для записи, привлеченные смертельной опасностью путешествия, которое обеспечивало славу смельчакам, они стали упорно предлагать себя в качестве матросов. Диэго де Арана, уже приступивший к обязанностям старшего альгвасила, пригрозил им и, увидев, что они все еще настаивают на своем, схватился было за шпагу. Ему казалось смехотворным желание этих портовых оборванцев втереться в общество порядочных людей.

Пинсон, человек добросердечный, всегда склонный защищать угнетенных, взял их наконец под защиту, сдавшись на их упорные просьбы. Он выступил как поручитель за англичанина и ирландца. Пусть писец выдаст им, как полагается, деньги вперед. В морском деле они разбираются не хуже, чем лучшие моряки Палоса, и он уверен, что они не сбегут с деньгами, пока флотилия не снимется с якоря. Так англичанин с Ирландцем попали в список и получили по четыре тысячи мараведи в счет будущего жалования.

Теперь Колон нередко по вечерам спускался в Палое, чтобы присутствовать вместе с Мартином Алонсо на беседах в доме Перо Васкеса. Старый шкипер вновь и вновь рассказывал о своем плавании тридцатилетней давности к Травянистому морю и уговаривал будущих путешественников рассекать траву носом своих судов и бесстрашно продолжать свой путь.

Пинсон вспоминал все острова, которые, по предположению мореплавателей и космографов, были разбросаны по океанской пустыне и нанесены ими на карту: Антилия — остров Семи Городов — и еще более таинственный остров, прозванный Рука Сатаны.

Дон Кристобаль, припоминая все, что слышал в свое время от доктора Акосты, рассказывал о путешествиях самых древних исследователей Моря Тьмы.

Восемь лиссабонских мавров, братья Альмагруринуш, задолго до 1147 года — года изгнания мавров из этого города — собрали средства для дальнего плавания, «положив не возвращаться, пока не доплывут до границ Моря Тьмы». Так открыли они остров Горьких Баранов и остров Красных Людей и были затем вынуждены вернуться в Лиссабон, так как припасы у них кончились, а мясо баранов на открытых ими землях было несъедобным. Что касается «красных людей», то они были высокого роста, с красноватой кожей и волосами, «не густыми, но длинными до плеч»; судя по этим признакам, многие спустя несколько веков предполагали, что братья Альмагруринуш, очевидно, пристали к какому-нибудь из восточных островов Америки.

В то же самое время, когда география арабов создавала земли на Море Тьмы, легенды христиан рассыпали но нему не менее чудесные острова, один из которых был всем известен под названием острова Семи Городов. Но больше всего воображение моряков занимал в течение неких веков остров Святого Брандана, или Святого Борондона, остров-призрак, который видели все, но на который никому не удавалось ступить, Святой Брандан, шотландский аббат VI века, под началом которого жило три тысячи монахов, пустился в путь по океану вместе со своим учеником, святым Макловием, на поиски островов, обладающих всеми прелестями рая и населенных неверными. Однажды во время этого плавания, в рождественский день, святой стал молить бога, чтобы тот помог ему открыть землю, где он мог бы высадиться и отслужить мессу с подобающим торжеством, и тотчас же из морской пены, которую вздымала его галера, появился остров. Когда же богослужение было окончено и святой Брандан вернулся на корабль со своими приверженцами, остров немедленно погрузился в воду. Это был гигантский кит, который по божьему велению послужил этой цели.

После многолетних скитаний по океану они высадились на каком-то острове, где нашли в склепе труп великана. Святые монахи воскресили его и повели с ним занимательную беседу, причем он оказался таким рассудительным и образованным, что они в конце концов обратили его в христианство. Но через две недели великану наскучила жизнь: он стал жаждать смерти, чтобы насладиться преимуществом своей новой веры и попасть на небо, и со всей учтивостью попросил разрешения умереть вторично, а святые не смогли отклонить столь разумной просьбы. И вот с тех пор ни одному смертному не удавалось проникнуть на остров Святого Брандана. Хоть некоторые моряки с Канарских островов и подходили к нему совсем близко, а иным даже удавалось привязать свое суденышко к какому-нибудь дереву возле устья, среди занесенных песком обломков кораблей, но каждый раз либо буря, либо землетрясение отбрасывали их далеко от этого острова, и больше они уже не могли найти к нему пути.

Колон, желая лично присутствовать при всех приготовлениях к отплытию своей флотилии и почаще бывать на этих вечерних сборищах моряков, нередко проводил ночь на корме «Маригаланте».

Это старинное название судна было ему не по вкусу. Он находил его слишком легкомысленным для предстоявшего ему путешествия. Оно вызывало представление о тех Мариях легкого поведения, которые поджидают в порту прибытия моряков с туго набитым кошельком, измученных монашеским целомудрием после блужданий по морским просторам.

Однажды он распорядился стереть это название с кормы, и судно «Маригаланте» стало «Санта Марией».

— Так будет лучше, сеньор Мартин Алонсо, — важно сказал Колон, — наше путешествие — дело серьезное, и мы должны избегать всего, что может показаться греховным или малопристойным.

Пинсон все продолжал оплачивать своими или, может быть, чужими деньгами последние расходы по снаряжению экспедиции.

Это путешествие, которое частично взяла на себя королевская чета, в последние дни стало общенародным делом. Оно как бы служило примером для других путешествий к новым землям, которые в последующие годы стали такими многочисленными и которые всегда являлись общим делом, делом народных масс, делом всего испанского народа; короли же оставляли за собой санкцию нач эти путешествия и право на пятую часть всех доходов с них. То были путешествия, полные мечтаний, героизма и смертельных опасностей, путешествия, благодаря которым в течение полувека был открыт и колонизован целый новый мир, большая часть Америки, которую потом те же короли постыднейшим образом эксплуатировали и в конце концов потеряли.

«Во имя господа… поднимай паруса!»

Среди различных приверженцев Колона, которые постепенно начинали вертеться вокруг него, стараясь вобрать в себя хотя бы частицу значительности этого важного лица — верховного капитана флотилии, был человек, обращавший на себя внимание наглой кичливостью, с которой он держался с низшими, и подобострастием, которым он окружал Колона, называя его не иначе как «сеньор мой адмирал».

Это был некий Педро де Террерос, присланный к дону Кристобалю из Кордовы, чтобы прислуживать ему и пути, и немедленно присвоивший себе звание дворецкого. Он, казалось, вознаграждал себя за смирение перед начальством тем, что доводил до крайности свою надменность в обращении с подчиненными.

К Фернандо и Лусеро он относился с подчеркнутой неприязнью, Он смотрел на них как на врагов, потому что Колон взял их себе в услужение раньше, чем его, и не упускал случая оклеветать их, изображая любую незначительную небрежность как непростительный проступок, чтобы очернить их в глазах хозяина.

У него был слащавый голос и какая-то елейность в речах и поведении; но эта лицемерная кротость сразу же исчезала, как только он оставался наедине с теми, кто был ему подчинен. Он слыл холостяком, и это обстоятельство, казалось, еще разжигало его злобные чувства, как это бывает у истеричных женщин. Несмотря на то, что он был еще молод, никто не знал за ним любовных увлечений, и все его помыслы и желания были сосредоточены на том, чтобы угождать сильным и со всей жестокостью утверждать свою власть над слабыми, если они ему не льстили и не боялись его.

С первых же дней он стал дурно отзываться о юношах. Фернандо, по его словам, был неотесанным парнем, которому впору было бы заниматься уборкой палубы, а не прислуживать обитателям кормовой башни. А второй, по имени Лусеро, был таким болезненным и хилым, что на него не приходилось рассчитывать в плавании. Однако дон Кристобаль, занятый снаряжением флотилии, рассеянно выслушивал своего дворецкого. Там, в море, видно будет, на что пригоден каждый из юношей. Лусеро он хотел оставить при себе, так как привык к его услугам. А Фернандо Куэвасу, жившему пока что без дела в доме пономаря в Палосе, он велел сопровождать дворецкого Террероса в его поездке в Севилью.

До отплытия судов он непременно должен был получить из Севильи разные вещи, которые по его просьбе ему обещали прислать друзья. Главным из этих севильских друзей был генуэзский купец Хуан Берарди, личность, известная всей Испании тем, что королевская чета обращалась к нему, когда ей нужно было переправить морем большие грузы или срочно приобрести новое судно. В народе его все еще называли Хуаното, как в те времена, когда он только приехал в Испанию и начал накапливать свое огромное состояние.

В большой торговой конторе Хуаното Берарди был приказчик или глава отдела, ведавший кораблями этого торгового дома и их снаряжением, «флорентин», как называли тогда испанцы выходцев из Флоренции, по имени Америго Веспуччи, или, если произносить его имя на испанский лад, — Веспусио. Колон послал своего дворецкого к Берарди за выполнением заказов, — его друг Веспусио неоднократно обещал сам все отправить, но каждый раз откладывал это за неимением достаточно надежных людей.

Террерос направился в Севилью верхом на муле адмирала, а Куэвас сопровождал его на том муле, которого дон Кристобаль когда-то купил в Кордове для него и Лусеро. Оба животных принадлежали нынче Кавесудо, землевладельцу из Могера, которому Колон их продал; теперь новый хозяин предоставил их ему, так как поездка была весьма срочной.

В Севилье они явились к «флорентину» Веспусио, потому что сам Хуаното Берарди, крупный банкир и один из первых судовладельцев страны, вступал в переговоры только с их высочествами и важными придворными. Приказчик передал им множество душистых свертков. Ему не пришлось тратить много слов, чтобы объяснить, с какой осторожностью следовало везти эти ценные предметы. Дворецкий, знавший толк в поварском деле, понюхал их один за другим, жестами выражая свое восхищение. Это были пряности, привезенные из Азии и ценившиеся в то время на вес золота или еще дороже: корица, мускатный орех, перец, гвоздика, имбирь. Богатые склады Берарди предоставили Колону большое количество этих образцов для его путешествия. Благодаря этому он мог сравнивать эти высшие сорта пряностей с теми, которые встретятся ему в открытых им азиатских странах, и определять их качество, не боясь впасть в ошибку.

Кроме того, дворецкий получил еще для своего господина одежду, которую «флорентин» Веспусио заказал одному из самых изысканных портных Севильи. Весь этот костюм был красного цвета — штаны, камзол и даже плащ, подбитый мехом.

Адмиралы носили темно-красную форму еще со времен Альфонса Мудрого. Последний в своих «Партидас» подробно доказывал, что адмирал, «мудрый человек, который своим разумом правит кораблем» и который является верховным начальником всех морских дел, должен облачиться именно в этот цвет после того, как принесет присягу королю, и затем под звуки труб направиться к своим кораблям.

Когда Фернандо погрузил в корзины, подвешенные к седлам, все заказы, которые передал ему Веспусио, слуги пустились в обратный путь, пробыв в Севилье всего два дня.

К ним присоединился человек, которого дворецкий встретил чрезвычайно почтительно. Несмотря на ненависть, которую Террерос питал к Куэвасу, он счел нужным рассказать ему о достоинствах этого идальго, собиравшегося совершить вместе с ними путь в Палос.

— Это сеньор Перо Гутьеррес, особа весьма близкая к сеньору нашему адмиралу; он также едет с нами в путешествие. Он много лет жил при их высочествах.

Затем Фернандо узнал, что этот придворный был раньше королевским буфетчиком, то есть лицом, обязанности которого заключались в том, чтобы охранять мебель и другие предметы в залах королевского дворца, приводить их в порядок к приемным дням, а также готовить напитки и сладости для гостей. Дворецкий будущего адмирала с благоговением взирал на этого старого слугу королевской четы.

Перо Гутьеррес познакомился с Колоном, когда тот приезжал ко двору; Террерос подозревал, что королевский буфетчик отправляется в это первое путешествие к землям Великого Хана, по-видимому, для того, чтобы быть поближе к своему имуществу. Дело в том, что в последний момент дон Кристобаль взял на себя восьмую часть расходов по экспедиции, что давало ему право на восьмую часть барыша точно так же, как королевская чета имела право на пятую. Несомненно, его ссудили деньгами какие-то друзья для приобретения этой «осьмушки», и одним из этих друзей был, должно быть, Гутьеррес, весьма склонный бесстыдно приумножать путем ростовщичества сбережения, накопленные им на королевской службе.

Куэвас невзлюбил его с первого взгляда. Он одевался вызывающе пышно, блистая в любое время дня придворными нарядами, которые, вероятно, уже до него носили какие-то высокопоставленные особы, и горделиво выставляя напоказ свою шпагу, знак дворянского достоинства. Ему было лет сорок, роста он был ниже среднего, лицо его было румяным и лоснящимся, с преждевременными морщинами, взгляд маленьких глазок пронизывал насквозь, во рту недоставало зуба.

Сундуки свои он отправил вперед с погонщиком из Могера и теперь без помех ехал верхом на своем муле впереди слуг дона Кристобаля, как будто в самом деле был их хозяином.

Недалеко от Севильи они встретили большую толпу и попытались пробиться сквозь нее, но были вынуждены остановиться на перекрестке, чтобы дать ей дорогу.

Бывший королевский буфетчик тотчас же понял, что это за люди. Это были евреи, направлявшиеся к порту Санта Мария, чтобы там погрузиться на суда. Ему говорили, что в этом порту и в Кадисе их ждала флотилия из двадцати пяти судов, в том числе семь галер, под командой Перо Каврона, капитана, прославившегося своими разбойничьими набегами и экспедициями в Гвинею под самым носом у бдительных португальцев.

Человек жестокий, полный безотчетной злобы к каждому, кто впадал в немилость, и всегда подхватывающий на лету желания господ, Гутьеррес с презрением и насмешкой глядел на этот скорбный исход, на эту человеческую реку, которая текла и текла мимо.

Фернандо же думал о Лусеро, когда смотрел через голову своего мула, как бредут дети и взрослые, старики и младенцы, мужчины и женщины, кто пешком, кто на ослах или мулах, приобретенных в последнюю минуту в обмен на дом или виноградник.

Целые семьи занимали одну телегу, свешиваясь с нее живыми гроздьями. «Так шли они, — писал впоследствии священник Лос Паласиос, летописец того времени, — с немалыми муками и невзгодами по полям и дорогам, и иные падали, иные поднимались, иные умирали, иные рождались, иные болели — так что не было такого христианина, который бы не сострадал им».

Но христиане требовали от них крещения, как непременного условия, чтобы оставить их в покое, и лишь немногие соглашались на это ренегатство. Раввины поддерживали путников своими речами. Они заставляли девушек и женщин петь и бить в бубны во время пути, чтобы подбодрить идущих. Все ждали великого чуда, которое вот-вот совершит господь для своего избранного народа. Бог укажет им путь, как он уже однажды сделал это для их предков в Египте.

Каждый раз, поднимаясь на холм, они надеялись увидеть вдалеке море. Несчастным не терпелось добраться до океана. Там господь проведет их посуху, он раздвинет перед ними волны Атлантического океана, чтобы открыть им дорогу в Африку, точно так же, как он раздвинул перед Моисеевыми толпами воды Красного моря.

Печально слушал Куэвас молитвы, которые пели беглецы. Он был готов заплакать, глядя, как пляшут старухи, которые выбегали вперед и прыгали, как ведьмы, словно это был праздник, и прислушиваясь к чистым голосам молоденьких женщин, недавно выданных замуж, поющих о новом Сионе, который они ищут. Так шла бы и Лусеро, все дальше и дальше уходя от него с такой же толпой людей, доверчиво шагающих навстречу неведомым превратностям и бедствиям.

Многих из них ждет смерть; возможно, недели через две их уже не будет в живых. Грабеж, насилие, убийство ожидают их по ту сторону моря. И, кто знает, быть может какая-нибудь из этих девушек с орлиным носом, с лицом цвета слоновой кости и огромными черными глазами приходится сестрой или родственницей Лусеро.

Раза два он обернулся — ему показалось, что он узнал дона Исаака в каком-то из сгорбленных седобородых раввинов, которые проезжали мимо верхом на ослах, бодро запевая все новые молитвы, как только они видели, что толпа готова умолкнуть. Им следовало с радостным видом покидать эту неблагодарную страну, которая в течение стольких веков была родиной их дедов.

По отношению к предкам они выполнили свой долг: три дня и три ночи перед уходом провели они на кладбищах в слезах и стенаниях над могилами праотцев.

Королевский буфетчик и дворецкий грубо насмехались над этим печальным шествием.

— Отлично сделали их высочества, — громко говорил Гутьеррес, — избавив нас от этих негодяев. Никто из них не обрабатывал землю, никто не был ни землепашцем, ни каменщиком, ни плотником. Все они только и искали выгодных местечек, чтобы наживаться без труда; все эти ловкачи до сих пор жили ростовщичеством, обирая христиан, и быстро делались богачами из бедняков, прибирали к рукам лучшие дома в городах и поселках и самые жирные земли. Без них мы, старые христиане, отлично заживем. Чтоб они передохли, эти евреи и все, кто с ними имеет дело!

И Куэвасу показалось, что за словами этого жадного человечка кроется злорадство соперника по ростовщическим сделкам.

Когда они прибыли в Палое, флотилия была уже готова к отплытию.

Пинсон, человек исполнительный, деловитый и надежный, обладавший врожденным умением управлять людьми и делами, успел за две недели больше, чем Колон за три месяца, располагая притом только помощью монахов Рабиды и королевских чиновников.

Обе каравеллы стояли вместе с третьим судном на якоре не в маленьком порту Палоса, а в так называемом заливе Светлого Воскресения. Это было самое глубокое место реки Тинто, недалеко от того берега, где на вершине холма возвышался монастырь Рабида.

Так как корабли брали с собой съестные припасы на целый год, то доставка их в таком необычайном количестве привела весь город в волнение. По дорогам тянулись длинные вереницы мулов, везущих из глубины страны мешки сухих овощей, копченое мясо и разные другие продукты, которые обычно шли в пищу морякам.

Возле порта, у подножия холма, на вершине которого расположен Палос, матросы наполняли бочки водой из так называемой Фонтанильи — колодца с четырьмя кирпичными колоннами и таким же куполом, служившим для того, чтобы защищать воду от солнца и в то же время давать к ней доступ воздуху.

Река Тинто, спускаясь со знаменитых медных месторождений древнего Тартезия, была почти всегда окрашена в красный цвет окиси меди, за что и получила такое название.[78] Из-за неприятного вкуса речной воды местные моряки особенно ценили чистую воду Фонтанильи и брали ее с собой в путешествие, словно это был необычайный напиток, наделенный целебными свойствами.

Юнги и матросы подкатывали бочки к берегу и погружали их на шлюпки своих судов. Иные из них помогали снимать поклажу с лошадей и телег, подсчитывая с восхищением и в то же время с тревогой Невероятно обильные припасы.

Сеньор Мартин Алонсо распоряжался людьми, оттого что знал он их лучше, чем Колон, и с юных лет привык набирать экипажи. Он оставил за собой командование «Пинтой», как наиболее оснащенным судном. Маэстре и лоцман были его родственниками, а остальные, матросы и юнги, — жителями Палоса или Могера. Этот экипаж поистине можно было назвать семейным.

Таким же был и экипаж «Ниньи». Капитаном ее был Висенте Яньес — Пинсон-младший, штурманом — Хуан Ниньо из Могера, и при нем состояли другие члены того же семейства, по имени которого и была названа принадлежащая ему каравелла. Остальные матросы также были родом из Палоса, Могера или Уэльвы, — все превосходные моряки, с детства привыкшие к морю. Словом, экипаж обеих каравелл был таким отборным, что даже шкипер Бартоломе Ролдан, который впоследствии до самой своей смерти принимал участие во всех путешествиях к Новому Свету, вошел в состав одной из команд в качестве простого матроса. Матросом служил на одной из каравелл Пинсонов и другой моряк из Палоса, Хуан Бермудес, который несколько лет спустя открыл Бермудские острова и назвал их своим именем.

На адмиральском судне «Санта Мария» состав команды был более пестрым. Часть ее состояла из басков, кантабрийцев и галисийцев. Другая, же — из людей, прибывших из различных андалусских портов и даже из глубины Кастилии, из городов, расположенных далеко от моря. Кроме них, на этом судне уходили в плавание человек двадцать гражданских чиновников и разных лиц, которым адмирал покровительствовал и которых пожелал взять с собой.

Экипажем адмиральского судна было труднее всего управлять, и он, к тому же, еще никогда не видел своего будущего капитана, Колона.

Дворецкий Террерос прилагал все усилия к тому, чтобы молодые слуги адмирала были оставлены на берегу, однако Колон по-прежнему был расположен к Лусеро. За время пребывания в монастыре он оценил услуги этого юноши, который своей скромностью и мягкостью выгодно отличался от всей остальной мужской прислуги. Он распорядился, чтобы Лусеро прислуживал в кормовой башне на «Санта Марии», но, не желая обидеть дворецкого, согласился, чтобы Фернандо Куэвас, как более выносливый, находился на носу в качестве корабельного слуги.

Беглецы еще не могли решить, остаться ли им на суше или идти в плавание, где их ждет общая участь, но где зато они будут разлучены из-за различного положения. Однако воспоминание о толпе изгнанников, которую Фернандо видел возле Севильи, быстро разрешило все его сомнения. Он испугался, как бы это религиозное преследование не коснулось их самих, как только флотилия уйдет в море, и не разлучило его с Лусеро навсегда. К тому же, мысль об этом опасном путешествии вызывала в нем юношеский восторг. Наконец он решился стать корабельным слугой на адмиральском судне и простился с пономарем из Палоса и с землевладельцем Кавесудо, который нередко давал ему и Лусеро приют в своем гостеприимном доме и у которого они провели единственные хорошие часы с тех пор, как бежали из Андухара.

Диэго, сын адмирала, был поручен заботам Кавесудо. Этот богатый крестьянин из благодарности к Колону обязался сам отправить его в Кордову, чтобы он там жил вместе со своим братом Фернандо под присмотром Беатрисы.

Впервые в своей жизни Куэвас ступил на корабль; он был восхищен его видом, но в то же время должен был сделать усилие над собой, чтобы свыкнуться с трудностями этой новой жизни.

Он почтительно поклонился маэстре Хуану де ла Коса, облеченному божественной властью в этом плавучем деревянном доме, первому после дона Кристобаля, верховного капитана. Представился он также и шкиперу Санчо Руису, и контрамаэстре Хуану Лекейтио, баску, по кличке Чачу, а также познакомился со всеми остальными должностными лицами, которым предстояло управлять всей жизнью судна на море.

Больше всех его внимание привлекали двое — кладовщик, с которым он должен был иметь дело ежедневно, в обеденное время, и так называемый смотритель корабля — боцман, который был его непосредственным начальником, так как именно в его распоряжении находились юнги и корабельные слуги.

Этот боцман был старым моряком, по имени Хиль Перес; многочисленные сыновья его плавали на различных судах, и поэтому он обращался с подчиненной ему молодежью с грубоватым добродушием, как и надлежало человеку старого закала.

Никогда не сбиваясь с начальнического тона, сурового и в то же время благожелательного, он знакомил юношу с корабельной жизнью и с обязанностями, которые ему надлежало в точности выполнять.

Экипаж он делил на два разряда — «носовых» и «кормовых», и само собой разумелось, что большинство составляли «носовые». Это понятие охватывало всех — обученных матросов, корабельных слуг и юнг. К «кормовым» же относились только те, кто обслуживал лиц, находящихся в кормовой башне.

Так как экспедиция отправлялась по приказу королевской четы, боцман припомнил все правила, действующие во время военных походов на адмиральских каравеллах королевского флота. Среди «носовых» имелись такие, которые именовались прыгунами, оттого что они первыми прыгают на неприятельский корабль в случае абордажа; другие назывались избранниками, оттого что получали повышенное жалованье, некоторые носили звание крыльевых, оттого что их боевой пост был на бортах корабля.

— А для каравеллы борт — все равно что для птицы крыло, вот потому-то, наверно, их так и зовут — крыльевыми.

Во время сражения матросы должны были для большей свободы движений сбрасывать с себя одежду, а свои тюфяки, платье и альмоселы складывать у бортов корабля, в виде мягкого заслона от неприятельских выстрелов. Альмосела, которую носили все моряки в холодные и бурные дни, представляла собой головной убор в виде капюшона, переходящий в короткий плащ или пелерину.

Затем боцман с гордостью стал показывать орудия «Санта Марии». Особыми достоинствами они не отличались, если сравнить их с орудиями других кораблей, на которых он плавал во время войны с португальцами или во время защиты Малаги от флота африканских мавров. Он рассказывал о фальконетах, бомбардах и пасоволантах, обычно объединяемых под общим названием громов, метавших железные ядра или каменные шары. Химическое соединение селитры с серой называли порошком. Орудия меньшего калибра, то есть легкая артиллерия, состояли из серватанов и ривадокинов — от слова «ривальдо», иначе говоря — «пройдоха» или «разбойник». В других же странах названия пушек придумывали, пользуясь названиями разных отвратительных животных — серпентины, кулеврины,[79] двуглавые псы. Самые мелкие орудия «Санта Марии» именовались версос — стишками, а лафеты — лошадками.

На адмиральском судне было четыре бомбарды с каменными ядрами. На «Пинте» и «Нинье» были по две бомбарды меньшего калибра со свинцовыми снарядами и по нескольку фальконетов на бортах. Для экипажа предназначалось кой-какое огнестрельное оружие, пищали, и аркебузы, и множество арбалетов, луков, шпаг и топоров.

Хиль Перес сообщил также вместимость каждого из судов экспедиции. У корабля «Санта Мария» она составляет двести бочек, у «Пинты» — сто пятьдесят и «Ниньи» — сто. В Средиземном море грузоподъемность судна измерялась по количеству мешков пшеницы, которые в него грузили. Моряки Северной Испании, галисийцы, кантабрийцы и баски, возили в Англию и прибалтийские порты не пшеницу, а вино и потому привыкли мерить на бочки и бочонки.

— А это не одно и то же, — повторял строгий учитель. — Хороший моряк не должен забывать при расчетах, что десять бочонков составляют двенадцать бочек.

Посреди палубы судна помещался очаг — кухня на открытом воздухе, вокруг которой почти всегда толпились матросы. Одной из обязанностей корабельных слуг было следить ночью за тем, чтобы угли не погасли и можно было бы в любую минуту разжечь огонь.

Днем на очаге кипели два корабельных котла; один — для матросов носовой части, другой — для избранных особ, занимавших кормовую башню.

Тут Хиль Перес начинал говорить об огромном количестве кинталов морских сухарей или галет, погруженных на корабль. Кроме того, он насчитывал дюжины кинталов риса, бобов и гороха, составлявших обычную пищу экипажа, как и копченое мясо или, в постные дни, треска и другая сушеная рыба. Много также было бочек вина, оливкового масла и уксуса.

— Уксус, парень, вещь очень полезная: его подливают в воду, когда она начинает портиться, и тогда ее можно пить. Пригодится он и в те дни, когда готовят рыбу, а также хорошо бывает побрызгать им в помещениях, где спят матросы: это предохраняет от болезней. Иной раз портится воздух в трюме под палубой, и тогда там можно дышать только в том случае, если капнуть туда немного уксуса или мочи. Средство испытанное: я сам не раз применял его.

Тушами или салом боцман называл куски засоленной свинины или копченого мяса, припасенные кладовщиком. Флотилии он присвоил мужественное название флота, точно так же как именовал смолой черную жидкость, которой пользовались, чтобы промазывать и шпаклевать судно. Они везли большой запас этой смолы и немало кинталов сала, чтобы обмазывать им судно.

— Тебе, человеку сухопутному, и не понять, что это значит — обмазать судно. Это значит — надеть на него снизу рубашку из сала, чтобы оно хорошо скользило и морские травы не цеплялись за просмоленную обшивку.

Боцман учил Фернандо почтительно держаться с кладовщиком и с его помощником, так называемым водяным альгвасилом, ответственным за хорошую сохранность питьевой воды и за ее справедливое и разумное распределение между командой. Когда судно входило в порт, они вместе с боцманом должны были там пополнять запасы воды, дров и солонины, а также доставать свежий провиант. На судне имелись хорошие остроги, большие железные трезубцы, которыми можно ловить дорад и разных морских животных, снующих вокруг корабля в тихую погоду.

Важное место среди морских съестных припасов того времени занимал сыр, который всегда в большом количестве брали с собой в дальнее плавание. В непогоду огня в очаге не зажигали: качкой опрокидывало котлы, а пламя металось так, что грозило пожаром. Иногда же волны, перекатываясь через палубу, заливали очаг, и в такие дни экипажу выдавали только морские сухари, сыр и вино.

Навес — это непромокаемая, то есть просмоленная ткань, натянутая над палубой. Парад — означает смотр экипажа, и Фернандо, едва заслышав сигнал, должен занять свое место на палубе вместе с другими корабельными слугами, а если он этого не сделает, его туда притащат, или, иначе говоря, приведут насильно, подгоняя тумаками и подзатыльниками.

Он должен слушаться матросов, людей почтенных, проживших большую жизнь и достойных всяческого уважения. На корабле люди живут не так, как в сухопутной армии, где командиры и простые воины отделены друг от друга почти непреодолимыми различиями в положении.

Каждый опытный матрос может стать лоцманом, или маэстре судна, и точно так же он может отказаться от этого звания и вернуться к своему прежнему скромному Делу.

— Вот, например, сеньор Хуан де ла Коса, который еще несколько недель назад был здесь капитаном, а сейчас всего-навсего маэстре и мог бы точно так же стать рядовым матросом. А на судах сеньора Мартина Алонсо и его брата Висенте заслуженные люди работают на носу как простые матросы, а ведь у меня на глазах они были и лоцманами и маэстре. Всякий бывалый моряк умеет читать карту и измерять высоту солнца с помощью приборов; умеет, он управлять рулем, не сбиваясь С курса, как приказывает шкипер, и стоять на вахте три часа подряд, не задремав, потому что заснуть на вахте — это подлость, на которую способен только бесчестный человек, который не ценит ни своей, ни чужой жизни.

Фернандо следует также повиноваться и юнгам; все это люди выносливые и сильные, им от восемнадцати до двадцати лет; ведь они-то и взбираются на мачты и реи, когда ветер крепчает и надо убрать бинеты и оставить только брамсель, то есть парус на фок- и грот-мачтах; они-то и гребут на шлюпках и лодках, откачивают воду насосом и, словом, выполняют все работы, требующие особой ловкости.

Всем матросам и юнгам полагается всегда иметь при себе за поясом нож, чтобы перерезать, если нужно, какой-нибудь канат, конец или бечевку.

— Нож, парень, необходим, как пища: не раз бывало, что ударом ножа удавалось спасти корабль от крушения.

Юнгам надлежит также следить за тем, чтобы в битакоре, деревянном ящике, где стоит компас, всегда имелось бы масло и фитиль, если его освещают лампадой, и сальные свечи, если освещают фонарем; точно так же все должно быть наготове, если потребуется зажечь кормовой огонь.

Наконец приступил он к перечислению обязанностей корабельных слуг, подобных Куэвасу.

Все это были парнишки от тринадцати, до семнадцати лет, основным делом которых являлось пение.

— Поутру вы должны пением приветствовать день, а в конце дня, когда смеркается, приветствовать вечер. Когда настанет ночь, вы споете молитву, чтобы заступились за нас грешные души чистилища, и вслед за этим все прочитают «Отче наш» и «Богородицу». Утром и днем вам следует подметать палубу и помещение, где живут матросы, а в свободное время — трепать пеньку.

И так как Фернандо не понял, он пояснил, что пенька образуется, когда раскручивают старые канаты, а служит она для того, чтобы вязать концы и разные корабельные снасти.

— И точно так же как матросы и юнги постоянно носят за поясом новый конец, который всегда им сможет пригодиться, так и слугам надо иметь наготове за поясом побольше пеньки или бечевки, на случай если они кому-нибудь потребуются. Когда стемнеет, они должны внести фонарь в битакору, чтобы рулевому и лоцману хорошо был виден компас; а если завяжется бой, им надлежит подносить горящий шнур бомбардирам и стрелкам.

Им следует непременно знать на память разные молитвы, которые на протяжении дня читают матросы на испанских судах, отмечая ими ход времени.

Когда забрезжит утро и розоватый свет зари слегка окрасит море, один из корабельных слуг, поднявшись на носовую башню, должен запеть так:

После этого он прочитает молитвы «Отче наш» и «Богородицу» и, сказав «аминь», добавит:

«Да пошлет нам господь добрый день, добрый путь, доброе плавание сеньору капитану, сеньору маэстре и всей честной компании! Да пошлёт он много счастливых дней вашим милостям, сеньорам на корме и на носу!»

В обеденный час слуги также должны были оповещать об этом существенном жизненном событии такими восклицаниями:

Вечером подавался ужин, на который людей созывали примерно такими же возгласами и по окончании которого корабельные слуги читали «Отче наш», «Богородицу» и «Верую», заканчивая все это пением молитвы во славу богородицы, к которой присоединялся весь экипаж.

Наконец боцман, придя в полный восторг от порядка и благополучного хода жизни этой судовой республики, сообщал и о своих собственных обязанностях, при выполнении которых ему всегда приходилось браниться с молодежью — юнгами и корабельными слугами, потому что ему следовало быть суровым и взыскательным, чтобы его боялись и слушались:

— Мне полагается править шлюпкой, когда она снует между кораблем и берегом, отвозя и привозя все то, что подлежит разгрузке и погрузке под командой маэстре или корабельного мастера. Дважды в течение суток я осматриваю мачты, взбираюсь на марсы, чтобы взглянуть, не оборвались ли где какие снасти. Я слежу за тем, чтобы фонари и сальные свечи были всегда наготове, на случай когда они понадобятся в темную ночь, а также за тем, чтобы на ночь гасили огонь в очаге, и за тем, чтобы все судно было чистым сверху донизу. Вместе с кладовщиком я забочусь о припасах, стараюсь, чтобы прежде всего пускались в ход те, которые быстрее портятся, и, кроме того, отвечаю за вес и меру продуктов, с тем чтобы каждым матрос получил все, что ему положено.

Боцман умолк, считая, что рассказал все, что требуется. Пока он говорил, корабельный слуга следил тревожным взглядом за беготней людей, которые таскали на спине мешки и ящики с берега на судно и грузили их в трюм под присмотром опытного в делах погрузки корабельного мастера Чачу.

— В первые же дни путешествия, — продолжал Хиль Перес, — ты научишься обращаться с песочными часами, поймешь, что надо делать, чтобы они не засорялись, и как следить за ними, чтобы петь каждые полчаса, когда песок высыпется до конца. Ты выбрал неплохую службу, и тебе посчастливилось иметь хорошего учителя. С помощью господа бога и тумаков, которыми я тебя буду наставлять на путь истинный, из тебя в конце концов выйдет хороший моряк! Да хранит тебя господь!

Тут он отвернулся от Фернандо и бросился к одному из люков, чтобы показать корабельному мастеру, какие мешки и ящики надо разместить по-новому, поближе к этому люку, потому что они понадобятся в первые же дни плавания.

Второго августа был традиционный праздник святой девы — покровительницы Рабиды, который в этом году отмечался с особой торжественностью, так как на следующий день флотилия должна была сняться с якоря.

Большая часть экипажа отправилась в монастырь к мессе. Многие моряки, в том числе и верховный капитан, исповедовались и причащались.

На следующее утро, в пятницу 3 августа, за полчаса до восхода солнца, все три судка втащили свои шлюпки на палубу, чтобы прекратить всякие сношения с землей. Сто двадцать человек, участников экспедиции, среди которых было только девяносто моряков, уже занимали каждый свое место на каравеллах и корабле.

На берегу, возле которого стояла на якоре флотилия, экипаж увидел настоятеля монастыря Рабида в сопровождении нескольких монахов, лекаря Гарей Эрнандеса, землевладельца Кавесудо, старика Перо Васкеса и других шкиперов города, Диэгито — сынишку Колона, которого через несколько дней должны были увезти в Кордову, и множество семей моряков.

Некоторые женщины молча плакали. Другие же громко кричали и с андалусским неистовством рвали на себе волосы, как плакальщицы на похоронах. Такое долгое путешествие! Припасы на целый год… Вернутся ли когда-нибудь их мужья из такого необычайного плавания? Некоторые женщины проклинали чужеземца, который всем им на беду появился в Палосе.

Шкиперы, остававшиеся в городе, старались заставить их замолчать. Разве не по своей воле уходят в это же плавание сеньор Мартин Алонсо, его братья и другие родственники, все люди обеспеченные, которых нужда не гонит навстречу опасностям? Разве не признали это путешествие вполне возможным такие ученые люди, как городской врач и настоятель монастыря, которые отлично разбираются в астрологии? Плавание — дело мужское, и только мужчины могут понять и выгоды его и опасности. Молчать, женщины!

На кормовых башнях трех маленьких судов, возле увенчивающих их фонарей, стояли навытяжку капитаны. Юнги карабкались на реи и разворачивали паруса. Скрипели кабестаны, поднимая и наматывая якорные канаты.

В чистом утреннем воздухе раздавался бодрый голос Мартина Алонсо. На какое-то мгновение он перестал подавать команду, чтобы с андалусской приветливостью ответить на просьбы, которые с берега выкрикивали его друзья по сборищам у Перо Васкеса. Он обещал, что никого из них не забудет. Каждому он привезет на память по золотой черепице из тех, что найдет на крышах домов Сипанго.

Взошло солнце, усеяв огненными рыбками мутные воды Тинто и зеленую гладь обеих рек, сливающихся с океанской волной в проливе Сальтес.

Просмоленная обшивка судов засверкала, словно металл. И в этот самый миг Колон, как бы приветствуя появление солнца, медленно снял свою адмиральскую шляпу и склонил голову.

Наконец-то наступила минута, которой он ждал столько лет. Он взглянул на верхушки мачт и торжественно произнес:

— Во имя господа бога, поднимай паруса!

Как двойное эхо, прозвучали голоса обоих Пинсонов, скомандовавших на своих каравеллах:

— Поднимай паруса!.. Во имя господа, поднимай паруса!..

С шумом встрепенулись все паруса, постепенно вздуваясь от свежего ветра. На середине каждого из прямых парусов был изображен большой черно-красный крест.

С самого рассвета дул попутный ветер. Все три судна, выстроившиеся друг за другом, покачиваясь, все быстрее разрешали розоватые воды Тинто.

Отец Хуан Перес, выпрямившись во весь рост и подняв руку, рассекал воздух беспрерывными крестными знамениями. Кое-кто из окружавших его людей опустился на колени. Юнги и ребятишки бежали по берегу, стараясь не отстать от плывущих судов.

На одной из каравелл матросы по испанскому морскому обычаю запели «Славу». Вдалеке раздавались крики женщин, возвращавшихся в город.

В продолжение трех часов настоятель Рабиды и его друзья, стоявшие возле монастыря на выступавшем в море мысе, не теряли из виду кораблей флотилии, которые мало-помалу удалялись от берега и становились все меньше. Вот уже они вышли из слившихся вод Тинто и Одиэля; вот они миновали отмель Сальтес, лежащую между островом и материком; вот они уже в открытом океане, подобные трем пеликанам, так уменьшает их даль. И вот они исчезли.

Именно в это время произошла в океане встреча флотилии искателей новых стран с несколькими судами, которые прошли возле нее, держа курс на африканский берег.

Они были переполнены людьми. Палуб не было видно под плотным панцирем, образовавшимся из человеческих голов, словно из плотных чешуек. Это был целый народ, несчастный, стонущий и в то же время еще допевающий песнопения уже угасающего восторга, народ, гонимый религиозной ненавистью и идущий навстречу новым преследованиям и еще худшим бедствиям.

Эти суда увозили к берегам Марокко часть изгнанных евреев. Испания по собственной воле сбрасывала с себя несколько сот тысяч человек, способных и трудолюбивых, в то самое время, когда горсточка испанцев пускалась в плавание по таинственному океану в поисках новых земель и сказочных богатств.

Флотилия изгнанников, суда которых казались гробами, переполненными вопящими мертвецами, удалялась по направлению к марокканскому берегу. Корабль и каравеллы с крестами на парусах, с флагами, развевающимися на верхушках мачт и на кормовых башнях, продолжали свой путь на юг, к Канарским островам, к древним островам Блаженных, чтобы оттуда устремиться прямо вперед на поиски золота — властелина мира, пряностей, которые делают пищу душистой, как амброзия богов древности, дворцов, осыпанных сияющими драгоценными камнями и жемчугом, островов и материков, где кишат слоны, обезьяны, безголовые и одноглазые люди, на поиски чудесных стран, которыми правит Великий Хан, «Царь царей».

А Великий Хан татарский, о котором писали Марко Поло и Мандевиль и на поиски которого шел Колон, еще в 1368 году был свергнут с престола китайской династией Мин. Его не было на свете вот уже сто двадцать четыре года.

В которой корабельный слуга Фернандо Куэвас быстро справляется с морской болезнью, учится петь часы, выслушивает интересные рассказы и дает обещание кой-кого убить.

Первые часы плавания были приятны Фернандо Куэвасу своей новизной. Он переходил от одного борта судна, к другому, безотчетно стараясь ступать поудобнее и упираясь пальцами ног в палубу, чтобы тело подчинялось движению корабля, покачивающегося под тяжестью распущенных парусов.

В течение последних дней он много и тревожно размышлял о той совершенно новой жизни, которая должна была для него начаться. Сейчас, вдыхая полной грудью свежий соленый ветер и следя глазами за каравеллами — «Ниньей», шедшей рядом с его кораблем, и «Пинтой», значительно его опередившей благодаря своей быстроходности, он чувствовал, что стал совсем другим, перемахнув одним решительным прыжком через грань, отделяющую отрочество от мужественной зрелости.

Пока что у него не было никакой срочной работы, потому что чистота, которую навели накануне, все еще сохранялась. Стоя у носовой башни или проходя среди матросов, сидевших кучками на шкафуте, он поглядывал на величественную кормовую Лаптю, где вместе с верховным капитаном флотилии находились все обслуживающие его лица. Ему хотелось видеть Лусеро, и это нередко ему удавалось, потому что слуга дона Кристобаля ходил туда и сюда по кормовым помещениям, разбирая вещи хозяина, только что вынутые из ящиков и мешков.

Так наступил полдень, о чем слуги должны были оповестить всех возгласами: «За стол, за стол!» Фернандо смеялся украдкой, слыша, как тонкий голосок Лусеро произносит на корме эти слова, чтобы верховный капитан и его приближенные пошли и сели к столу.

На носу и шкафуте его товарищи — корабельные слуги такими же восклицаниями созывали матросов.

— Обедать зовут! — весело кричали многие из них.

И все «носовые» размещались прямо на досках палубы отдельными группами, возглавляемыми боцманом, корабельным мастером, бомбардиром или конопатчиком.

Кто поджимал ноги под себя, кто вытягивал их вперед, кто садился на корточки, а кто предпочитал есть полулежа; после застольной молитвы каждый вытащил свой нож, служивший ему вилкой.

Несмотря на то, что была пятница, экипаж не кормили бобами, тушеными в подсоленной воде, как полагалось в постные дни. В так называемых габатах, больших деревянных мисках, перекатывались куски свежего мяса с рисом, в знак торжественного начала плавания. Вокруг каждой кучки матросов ходил слуга с огромным деревянным кувшином, называвшимся чипи-чапе, полным вина, и наливал его в деревянные же посудинки, круглые и приплюснутые, которые были личной собственностью каждого матроса и носили название лепешек.

Продукты были свежими. Обед, следовательно, был не хуже, чем на суше, и обильнее того, который матросы имели у себя дома. Вино не было разбавлено водой. Кладовщик еще мог расщедриться на большие порции. Все это вместе с прекрасной погодой и попутным ветром, который подгонял суда, приносило людям радостное настроение, присущее хорошему пищеварению.

Фернандо поел с остальными корабельными слугами после матросов и юнг. Они получили не меньше еды, чем взрослые. Всем выдали по целой галете, сухари, вкусные и хрустящие, так как они были приготовлены совсем недавно. Матросы, уже побывавшие в плавании, вспоминали так называемую масаморру, которая шла в пищу в конце пути, — остатки гнилых старых сухарей, крошки, смешанные иногда с соломой, вылезшей из мешков, дохлыми клопами и крысиным пометом.

После этого первого обеда, обильного и вкусного, Фернандо стал еще веселее поглядывать на кормовую башню; но внезапно почувствовал, что все изменилось. Люди и предметы задрожали и раздвоились у него в глазах; все стало серым, как будто наступили сумерки, хотя солнце стояло еще высоко. Он увидел, как Лусеро, показавшаяся на несколько мгновений в дверях башни, побледнела и как у нее закатились глаза, словно ей нанесли смертельный удар; она схватилась рукой за горло и вдруг исчезла. Ему самому было так плохо, что он равнодушно отнесся к ее отчаянному бегству.

У него шумело в ушах, его охватило непреодолимое желание улечься тут же, на дощатом настиле палубы. Один из слуг, немало побывавший в море на своем веку, поднял его на смех.

— Андухар, да ты зеленый, как оливка! Ты совсем болен…

Среди «носовых» давно установился обычай пренебрегать настоящими именами друг друга, заменяя их прозвищами или названием родного селения. Для моряков «Санта Марии» новый корабельный слуга был Андухаром.

Страдая от мучительного приступа морской болезни, он уцепился за канат и свесил голову за борт, отдавая морю остатки не переварившегося еще обеда, и наконец ослабел до такой степени, что пальцы его разжались и он растянулся на палубе, как мертвец.

Боцман подбежал к нему, громко негодуя по поводу этого происшествия, в котором не было ничего необыкновенного, но которое нарушило чистоту только что подметенного настила. «Отнесите его в носовое помещение. Пусть этот сухопутный парень там проспится и не пачкает нам палубы! И как это только можно — заболеть в такую погоду!»

Его унесли, и когда он упал на свой тюфячок, ему показалось, что собственная тяжесть увлекает его в какую-то бездонную пропасть, и он впал в сладостное небытие, лишенное каких бы то ни было ощущений, приятное и в то же время мучительное.

Час шел за часом, и когда Фернандо вновь открыл глаза, он увидел, что вокруг совсем стемнело. Он приподнял голову, пытаясь разглядеть бледный огонек сальной свечи, вставленной в фонарь, находившийся в глубине помещения для матросов. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Больше всего ему хотелось лежать все так же, не шевелясь. Лежать все время, все время, до самого конца плавания.

Вдалеке он услышал хор мужских голосов. Экипаж пел вечернюю молитву. Ужин, стало быть, окончили, как всегда, засветло, чтобы не зажигать огня. Вспомнив обеденные миски, Фернандо снова почувствовал тошноту и позыв к рвоте. Потом, закрыв глаза, он отдался медленному покачиванию дощатого пола, на котором валялся его тюфячок.

Казалось, он лежал в колыбели, и это мягкое покачивание придавало покою еще большую сладость. Его радовала мысль, что он так проспит всю ночь, всю ночь — обессиленный, но зато с совершенно пустым желудком, в грустном и блаженном состоянии выздоравливающего.

И как раз в это мгновение до его слуха донеслись приближающиеся шаги, от которых затряслись доски пола. Возле него раздался голос одного из корабельных слуг:

— Андухар, вставай! Нам с тобой идти на вахту.

Он знал, что означает слово вахта, знал, что она продолжается три часа; но ему показалось неслыханным, противным всем божеским и человеческим законам требовать этого от него, несмотря на его состояние. И когда товарищ снова обратился к нему с тем же призывом, он повернулся к нему спиной, заявив, что и не подумает встать, хоть бы это приказал ему сам адмирал.

Матрос удалился, но вскоре пол задрожал под звонкими, бодрыми шагами. Это шел боцман Хиль Перес, крича в негодовании:

— Ты что же, молокосос, вообразил, что ты дома у мамаши и что тебя будут вином отпаивать? Клянусь святым Фернандо, ты сейчас же встанешь! Пора на корму, принимай свою первую вахту!

Фернандо стал слабым голосом возражать. Он не в силах сделать то, что от него требуют; пусть уж лучше ему дадут спокойно умереть.

Он был так расслаблен, что ему казалось немыслимым подняться или сделать хоть шаг по этим качающимся доскам. Тогда Хиль Перес отдал приказ. Он привык круто обходиться с матросами и юнгами и подчинять своей воле эту своенравную и беспокойную молодежь.

— Ну-ка, подтяните мне этого молодца! — велел он нескольким смеющимся парням, которые были у него под командой и пришли с ним вместе, чтобы посмотреть, как он поступит с новичком.

Фернандо почувствовал, как что-то кольцом обвилось вокруг его ноги, словно змея с колючей, шершавой кожей. Затем он понял, что его стаскивают прочь с тюфяка. Все эти шутники потешались над его бедой и волокли его, помогая себе дружным припевом, как будто поднимали парус пли тянули канат.

Тот, кто верховодил ими, выкрикивал слова песни на том смешанном левантийском жаргоне, который был в ходу у всех моряков Средиземного моря:

Каждый раз вес подхватывали «О, о, о!», разом дергали канат и тащили больного по полу.

Вот он уже оказался за дверью, несколько раз больно стукнувшись по пути о скамейки и койки матросского помещения. Когда его волокли по шкафуту, под открытым небом, он почувствовал себя лучше от прохладного ночного воздуха. Нога у него болела так, как будто ее отрывали от тела. Головой он ударялся о свернутые канаты и все время вытягивал вперед руки, чтоб не расшибить лоб о лафеты легких пушек, стоявших у бортов судна.

Этот суровый способ лечения вернул его к жизни.

— Пощадите, сеньор Хиль Перес! — закричал он. — Разрешите мне встать, ваша милость, и идти на вахту, как мне полагается!

Боцман, знавший по опыту, что Фернандо взмолится к нему, приказал ослабить петлю, сжимавшую ему ногу, и тот смог подняться, опираясь на жилистую руку старого моряка.

Фернандо пришел в восторг, почувствовав прилив бодрости. Он был еще слаб телом, но воля его уже окрепла. Страх, как бы не повторилось это энергичное лечение, навсегда избавил его от тошноты, дурноты и головокружения, вызываемых морской болезнью.

Боцман указал ему место на корме рядом с другим корабельным слугой и велел им обоим следить за прибором в течение трех часов. Этот прибор показывал время, пересыпая песок из одного сосуда в другой на протяжении получаса. Вахтенным надлежало не сводить глаз с сыпавшегося песка и трясти часы, если они «засорятся», то есть если песчинки забьют узкую шейку.

Товарищ Куэваса разъяснил ему все обязанности вахтенных. Прежде всего, с наступлением темноты, им надо было взять огня в очаге и зажечь свечу в битакоре. Этот свет позволял рулевому направлять судно согласно указаниям компаса, а также помогал вахтенным матросам следить за тем, правильно ли работают песочные чаем.

Обычай требовал, чтобы один из них, становясь на вахту, запевал, объявляя тем самым о своем присутствии:

Когда весь песок пересыпался в нижнюю половину часов, показывая, что протекло полчаса, кто-нибудь из вахтенных снова запевал во весь голос, чтобы его могли услышать на другом конце судна:

И носовые отвечали громким криком или хриплым возгласом, давая знать, что они бодрствуют.

В полночь матросы, дежурившие у песочных часов, приветствовали тех, кто сменял их и становился на вахту до утра:

— На вахту, на вахту, сеньоры моряки, в добрый час! На вахту при сеньоре шкипере, пора, пора! Становись, становись, становись!

Первую свою вахту Куэвас провел в мирном безделье. Ему казалось, что он совсем не тот Фернандо, который несколько часов назад валялся без сил в помещении для матросов, призывая смерть. Его беспокоило теперь только одно — как бы не заснуть, и потому он тихо беседовал с другим корабельным слугой, любознательным и разбитным парнишкой, который знал все о «Санта Марии» и других судах.

Рулевой, стоявший неподалеку от них, хранил молчание, как будто не подозревая об их присутствии, не сводя глаз с компаса, и время от времени поворачивал руль, выправляя ход судна.

Товарищ Куэваса отвечал на все его расспросы и, кроме того, сам еще немало порассказал ему, чтобы показать, как хорошо ему известны все участники этого опасного плавания.

Под командой сеньора Хуана де ла Коса, маэстре судна, находятся Санчо Руис де Гама, галисийский лоцман, и бискаец Чачу, корабельный мастер. На трех судах находятся, кроме того: лекарь сеньор Алонсо, костоправ сеньор Хуан и еще некий магистр Диэго, аптекарь или знахарь, — дон Кристобаль очень рассчитывает, что по прибытии и страну Великого Хана человек этот осмотрит все растения и деревья, чтобы выискать те, которые дают превосходные азиатские пряности.

Но на «Санта Марии» находятся и более важные особы, занимающие весьма высокое положение, и сейчас они спят в кормовой башне под настилом, на котором вахтенные.

Идальго Диэго де Арана, один из членов кордовского семейства, очень близкого к верховному капитану, был главным альгвасилом всей флотилии, и ему был подчинен Диэго Лоренсо, второй альгвасил, которого он определил на одну из каравелл. Сеньор Родриго Эсковедо — нотариус, обязанностью которого явится закреплять на бумаге все новые владения испанской королевской четы, когда будут открыты острова, не захваченные ранее Великим Ханом.

Житель Ронды, сеньор Родриго Санчес де Сеговия — полномочный королевский смотритель, которому поручено взимать и хранить для их высочеств пятую часть всех доходов, которые принесет экспедиция.

О нем матрос говорил с большим уважением, считая его одним из тех придворных, которые сопровождали короля и королеву в их непрерывных поездках по Испании. Однако с еще большим почтением относился он к сеньору Перо Гутьерресу, единственному, кто не нес никаких обязанностей в этом плавании, а находился на судне в качестве пассажира, просто как друг дона Кристобаля, с которым он держался почти на равной ноге. Юноше казалось, что должность королевского буфетчика, которую занимал в свое время Гутьеррес, являлась одной из самых высоких. Но когда он стал говорить о нем, Фернандо слушал уже с раздражением, ощущая, как в нем просыпается та же неприязнь к этому человеку, которую он уже почувствовал, впервые встретившись с ним в Севилье.

В составе экипажа «Санта Марии» числился юнгой некий Кастильо, севильский ювелир, известный как большой знаток металлов, который, как рассчитывал дон Кристобаль, сумеет благодаря своему опыту определить ценность огромных запасов золота, ожидающих их на земле Великого Хана. Другим важным лицом был Луис де Торрес, обращенный еврей, владевший несколькими языками, которого верховный капитан предполагал отправить как переводчика при первом же посольстве к великому «Царю царей», как только корабли причалят к азиатскому берегу.

Когда Куэвас в полночь окончил свою вахту, он подождал, пока его товарищ отправился спать в носовую часть судна. Уже привыкнув к темноте, он остался вблизи кормовой башни и наконец решился проскользнуть в помещение, служившее жильем и столовой для всех избранных лиц, населявших эту часть корабля.

Он услышал слабое, мерное дыхание где-то совсем у своих ног и, наклонившись; узнал Лусеро, спящую на двух подушках в коридорчике, у дверей каюты дона Кристобаля.

Мнимый слуга говорил ему еще перед отплытием из Палоса о том, что хочет просить хозяина об этой милости под тем предлогом, что он сможет быстрее прибежать ночью на зов. Хозяин разрешил слуге спать у его дверей, а не в том кормовом помещении, где проводили ночь корабельный мастер и все остальные «кормовые». Фернандо дотронулся до лба и похолодевших рук Лусеро. Он догадался, что она страдала от морской болезни точно так же, как страдал и он, пока боцман не применил к нему своего сурового лечения. Он не нарушит этот глубокий сон, который несколько часов тому назад ему самому казался верхом блаженства.

— Лусеро! Бедная моя Лусеро! — произнес он шепотом.

Она даже не пошевелилась, когда он молча поцеловал ее в холодный, слегка вспотевший лоб, в губы, сохранившие кислый вкус после рвоты, вызванной морской болезнью, и ушел на свое место в носовое помещение, где проспал остаток ночи спокойным сном.

Еще до того как флотилия подошла к Канарским островам, он уже выполнял как полагается все обязанности своей новой морской жизни. Иногда ему становилось смешно, когда он слышал свой голос, распевавший призыв к столу, приветствие утренней заре или отмечавший получасовой ход песочных часов.

С кладовщиком, человеком учтивым на словах, но очень своенравным на деле, он вступил в переговоры об увеличении порций тому кружку матросов, которому он подавал дом. Он также ходатайствовал перед морским аль-гвасилом о выдаче положенного количества воды. Пища была большей частью соленой, и одним из самых тяжких испытаний жизни моряка того времени было то, что питьевую воду ему строго отмеривали, словно дорогой напиток. Следил он и за тем, чтобы помощник кладовщика, распределявший вино для «носовых», которых обслуживал Фернандо, не слишком разбавлял его водой.

Матросы были благодарны Андухару за его внимание и позволяли ему в часы досуга сидеть вместе с ними на палубе, словно он был настоящим моряком.

Первые дни своего плавания флотилия шла при попутном ветре по спокойному морю, и экипаж корабля проводил большую часть времени сидя на палубе, так как ни голос маэстре, ни свисток Чачу не призывали их к напряженной работе. Матросы постарше рассказывали о своем прошлом, каждый по-своему и в зависимости от тех морей, в которых они плавали.

Баск Доминго де Лекейтио, из прежнего состава экипажа «Маригаланте», описывал своим слушателям, в большинстве случаев андалусцам, как его соотечественники на протяжении веков охотились на китов в водах Кантабрийского моря. Право на эту охоту было предоставлено им королями Кастилии, и из каждого села на бискайском побережье люди уходили в море на своих многовесельных лодках. Сначала эта охота велась без каких бы то ни было правил. Все суденышки яростно состязались друг с другом — каждому хотелось убить кита; а кит, окруженный лодками, опрокидывал то одну, то другую взмахом своего хвоста и подбрасывал их в воздух так, что весла и люди дождем сыпались во все стороны. Затем королевским указом охота на китов была упорядочена, после чего моряки одного и того же села участвовали в ней на равных правах и каждая лодка по очереди бросала гарпун. В пользу короля Кастилии от каждого кита отрезали полосу от головы до хвоста. Потом, чтобы не кромсать кита каждый раз на куски, охотники сговорились ежегодно отдавать королю целиком первого кита, пойманного в этом году.

Теперь киты водились только в северных морях и лишь изредка появлялись у побережья Кантабрийского моря, но бискайские и астурийские охотники ходили за ними даже за пределы Англии. Доминго де Лекейтио, который всю свою юность провел на этой морской охоте, рассказывал, что в его родном селении, так же как и в соседних, бискайские моряки делают из позвонков кита стулья и обносят свои дворы изгородью из его белых ребер, по которым еще сочится жир.

Не желая отставать от них, андалусские моряки рассказывали свои приключения, забавные и в то же время страшные, случавшиеся с ними во время плавания к африканским берегам, и преувеличивали опасности, которым они тогда подвергались.

Педро де Лепе, старый носовой матрос, служивший на многих каравеллах и других судах, рассказывал о тайных плаваниях в Гвинею наперекор португальцам, считавшим себя тогда хозяевами африканского материка, несмотря на то, что именно каталонцы и андалусцы первыми начали обмен с неграми на этих берегах.

Они бросали якорь далеко от Сан Хорхе де ла Мина и от других факторий короля Португалии. Последний приказал сбрасывать в воду каждого белого, который без его разрешения явится торговать в Гвинею. Стоило кораблю стать на якорь перед пустынным берегом, как сразу в глубине лесов раздавалось завывание морских раковин и громкие крики. Это племена давали знать друг другу о прибытии европейцев, и вскоре являлся местный король и приносил немного золотого песку, пряности, перья, львиные шкуры, а главное — приводил рабов-негров, которых можно было затем продать в портах Марокко или на рынках Севильи.

— Я плавал с капитаном Перо Кавроном, тем самым, который сейчас выгоняет евреев из Испании; и вот однажды один негритянский король пригласил его к обеду. Капитан принял приглашение; люди, знавшие тамошние обычаи, предупредили его, чтобы он ни в коем случае не прикасался к мясу, а ел только фрукты и местный хлеб, потому что все мясо на этом пиршестве будет человеческим — мясом негров, как там принято; а как особое лакомство подадут окорочок пятимесячного младенца, упитанного и зажаренного, как козленок, со всеми косточками. Сеньор Перо не раз потом клялся, как добрый христианин, что при взгляде на это лакомство его чуть не стошнило; но господь бог вдохнул в него мужество, и когда негритянский король ему сказал: «Ешь. Отчего ты не хочешь есть?», он ответил: «Оттого, что я дал обет перед богом, что не вкушу мяса, пока не вернусь на родину и не освобожусь от морских трудов; поэтому я не ем ничего, кроме сухих фруктов, которые везу на своем судне». Король велел подать ему фрукты, и они провели вместе немало времени, пока не настала пора возвращаться на корабль.

Перед тем как он удалился, негритянское высочество с гордостью показало ему в своем доме помещение, служившее кладовой: там хранилось более пятидесяти ломтей черного мяса, подвешенного и засоленного или прокопченного — на любой вкус, а на других крючках висели такие колбасы и окорока, что капитана чуть не вырвало на месте. Тогда негритянский король любезно ему сказал: «Раз мне не удалось ничем угостить тебя вследствие обета, который ты дал своему богу, возьми с собой парочку этих кусков и полакомись у себя на родине; они тебе очень понравятся, ведь они отлично приготовлены. Не бойся, вреда от них тебе не будет». И он ему преподнес их, словно дюжину превосходнейших колбас и окороков, а Перо Каврон сделал вид, что очень признателен; одному богу известно, как он отнес их на корабль; но едва лишь подняли паруса, он приказал насадить эти деликатесы на трезубцы и бросить их в море. Самое удивительное в этом деле то, что негры, которых мы везли с собой для продажи, подняли ужасающий вой, умоляя, чтобы мясо не бросали в море, а дали им съесть. Они привыкли есть это человеческое мясо так, как мы едим говядину, баранину или добрую ветчину.

«Носовые», собравшиеся в кружок, слушали старого моряка, побывавшего в Гвинее, и думали, не доведется ли им столкнуться с подобными же гастрономическими обычаями в тех благодатнейших странах, которые им предстояло открыть.

Некоторые из слушателей, принимавших участие в погрузке, считали, что это вполне возможно, так как они заметили, что кое-какие запасы, которые вез с собой адмирал, ничем не отличались от тех, которые делались для обменных операций в Гвинее.

Ведь дон Кристобаль побывал там и видел, как португальцы вели торговлю с неграми. Они везли с собой для обмена на местные товары погремушки, красные колпачки, зеркала, ножи, кусочки железа, пестрые бусы. Испанские корсары прибавляли к этому перламутр, найденный на берегах Канарских островов, огромные раковины, которые негритянские воины вешали себе на грудь или на живот. Колон погрузил на свои суда множество таких товаров, рассчитывая использовать их для обмена с жителями ближайших островов Азии, к которым неминуемо причалят его корабли по пути к владениям Великого Хана. Хорошо, если люди, которые там встретятся, не обнаружат пристрастия к той же пище, что и гвинейские негры.

Один юнга, чтобы загладить неприятное впечатление, которое произвел на многих слушателей рассказ о пиршестве у негритянского короля, заговорил об островах Азии и их чудесах. Он кое-что слыхал о них от одного арабского мудреца, слывшего святым среди мусульман, с которым он познакомился в Сеуте и который дважды совершил паломничество в Мекку и был знаком с описаниями арабского путешественника Эдризи.[80]

По дороге в Азию они могут повстречать такие богатые острова, что даже обезьяны и собаки бегают там в ошейниках из чистого золота. Эдризи называет эти острова Уак-уак, потому что там растут целые леса таких деревьев, которые кричат или лают «уак-уак» на каждого, кто впервые ступит на эти берега. На ветвях дерева «уак-уак» сперва распускаются цветы, а затем, вместо плодов, с них свисают красавицы девушки, девственницы все до единой, отличный, товар, который можно и себе взять и отвезти на продажу в гаремы.

Англичанин и ирландец, сидевшие в этом кружке, слушали, не произнося ни слова. Тальярте де Лахес, англичанин, еле-еле умел говорить по-испански и почти ничего не понимал из разговора окружающих; он сидел на досках палубы, вытянув ноги прямо перед собой, выпрямив спину, с важным, неподвижным лицом, и поглядывал уголком глаза то на говорящего, сидевшего справа от него, то на того, кто отвечал, сидя слева, и время от времени кивком головы и глухим ворчаньем выражал свое одобрение, хотя ровно ничего не понимал из всего, что говорилось.

Гильермо Ирес немного лучше владел испанским языком, однако ему нравилось задумчиво хранить молчание, лишь изредка давая понять, как легко он разбирается во всем, что происходит вокруг, и даже догадывается о многом, о чем и не говорят.

С первого же дня плавания ирландца что-то тревожило и заставляло нередко держаться в стороне от кружка матросов. Двое юнг и один старый моряк захватили с собой гитары, и редко проходило несколько часов без того, чтобы в носовой башне не звучали эти инструменты.

Стоя на корме, прислонясь к борту, дон Кристобаль с удовольствием прислушивался к музыке, напоминавшей ему кордовские улицы и любовные мечтания лучшего, пожалуй, времени его жизни. Юнги с хорошими голосами, закинув голову и напрягая легкие, наполняли морской воздух певучими стонами, трепетными и протяжными мавританскими напевами, которые впитали в себя андалусцы. Ирландец с озабоченным видом бродил вокруг музыкантов, восхищаясь их исполнением, но желая в то же время еще улучшить его своим участием. Он разыскал судового конопатчика и пообещал, что отдаст ему часть денег, полученных им при записи на корабль, если тот сделает ему какой-то треугольник по его указаниям. Затем он попросил старшего из гитаристов дать ему несколько струн из его запаса. И на четвертый день пути Фернандо уже застал ирландца на верхушке носовой башни, где он, задумчивый и целиком поглощенный своим делом, мастерил арфу под прикрытием свернутых канатов и двух якорей, не обращая внимания на тех, кто подходил и молча следил за его работой.

Юноша, прозванный теперь Андухаром, постоянно искал случая подойти поближе к кормовой башне, постоять там около лесенок, заглянуть внутрь помещений, — все это в надежде увидеть Лусеро.

Однажды вечером после ужина, воспользовавшись темнотой, когда другие корабельные слуги несли вахту у песочных часов, он отправился на поиски мнимого пажа и встретился с ним в помещении, служившем как бы преддверием каюты дона Кристобаля.

Сейчас занавесь, закрывавшая дверь в эту каюту, была Откинута из-за жары. Корабельный слуга впервые смог во всех подробностях рассмотреть каюту адмирала. Лусеро, которая каждый день убирала и приводила ее в порядок, стала шепотом объяснять своему спутнику, для чего служат те или иные предметы. Над постелью висела разрисованная ткань из тех, которые обычно вешают на стену как ковер или над кроватью как полог. Яркими красками на ней был изображен цветущий весенний сад и среди растений геральдические чудовища. Лусеро обнаружила, что ее хозяин, подобно женщине, питает страсть к роскоши, к дорогим тканям, драгоценностям и духам. На его столе были расставлены разные стеклянные пузырьки, купленные в Севилье или Гранаде у мавританских торговцев духами, бутылочки с крошечным отверстием сбоку для разбрызгивания душистой жидкости, которая пахла апельсином, розой или лилиями. Адмирал пропитал ею свою одежду, книги и даже бумагу, на которой писал.

На том же столе лежала толстая книга в кожаном переплете, в которую он ежедневно вносил свои записи о путешествии. Едва только флотилия миновала отмель Сальтес, Лусеро увидела, как он вошел в каюту, открыл эту книгу, еще совсем чистую, и только что очинённым пером поставил крест наверху первой страницы, а под ним написал: «In nomine domine nostrum Jesu Christi».[81] И в последующие дни он заносил туда все, что происходило на судне и на море.

Фернандо присел на корточки возле двери, заметив, что дон Кристобаль еще не лег и ходит по каюте. Много раз он и его тень мелькали перед дверью и удалялись то в ту, то в другую сторону. Тихое бормотанье сопровождало его шаги.

Девушка еще тише продолжала давать разъяснения своему другу:

— Он молится; у него в руках четки. Каждый вечер он перебирает их, молясь перед сном, а днем читает по молитвеннику, не хуже священника. Иногда мне кажется, что он беседует с распятием, которое висит около его кровати. Должно быть, это и впрямь так, потому что я слышу, как он разговаривает вслух, когда никого нет в комнате.

Колон остановился и опустился наконец в кресло, обитое кожей с золотыми гвоздями, стоявшее возле стола. Его лицо было обращено прямо к Фернандо, который теперь мог из своего темного угла хорошенько разглядеть его. Тройной огонек ночника, который стоял на столе, но не был виден молодому матросу, озарял своим розоватым светом лицо Колона, отчего его естественный румянец ярче, а седые волосы — еще белее.

Эта голова с большим лбом и выдающимися скулами отбрасывала огромную тень на всю стену каюты, словно принадлежала какому-то гиганту.

Он слегка щурился, как бы желая сосредоточиться на своих мыслях, не дать им ускользнуть. Из-под вздрагивающих век голубые глаза горели золотистым огнем. Эта задумчивая неподвижность казалась величественной молодым людям, в восхищении следившим за ним.

— И так каждый вечер, — продолжала шептать Лусеро. — Я думаю, что в эти часы он неслышно говорит с богом, прося у него указаний, чтобы правильно вести нас.

И оба, почувствовав вдруг некий священный трепет, отошли от двери, чтобы больше не смотреть на своего господина.

Другие лица, помещавшиеся в кормовой башне, отнюдь не внушали такого уважения Андухару. Он ненавидел, сам не зная за что, сеньора Перо Гутьерреса, которого другие корабельные слуги считали самым важным лицом после адмирала. В конце концов он уразумел причину своей ненависти. Бывший королевский буфетчик смотрел на пажа своего друга дона Кристобаля как на своего собственного и грубо обращался с ним, словно, сам того не зная, отвечал этим на неприязнь, которую испытывал к нему Куэвас.

Льстивый дворецкий во всем потакал этому человеку, стараясь угодить ему, и изощрялся в издевательствах над хрупким слугой.

Лусеро, разговаривая наедине с Фернандо, жаловалась на них обоих.

Ее настоящий хозяин относился к ней с рассеянной доброжелательностью и хотя, будучи вечно во власти навязчивых мыслей, обычно даже не замечал присутствия пажа, он все же всегда был склонен заступаться за него и резко обрывал дворецкого, когда тот осмеливался жаловаться на Лусеро. Хуже всего с ней обращался этот богатый выскочка, присоединившийся к экспедиции в последнюю минуту; он словно угадывал в маленьком паже что-то неестественное, что приводило его в ярость и вызывало его нападки; Педро Террерос, по-видимому, разделял эти чувства.

Этим двум наглецам, свободным от забот, обременявших Колона, легче было разоблачить обман мнимого слуги. Они чувствовали неладное, но не могли отдать себе отчет в своих догадках. Возможно, что их враждебность являлась извращенным выражением желания, смутно возбуждаемого присутствием женщины.

Фернандо следил за обоими, предчувствуя опасность, особенно со стороны Перо Гутьерреса. Террероса он ставил на второе место, как простого помощника этого отталкивающего человека. А между тем именно он-то и позволял себе особенно грубо обращаться со слабым слугой.

Однажды Фернандо узнал от другого матроса, что Педро Террерос под предлогом какого-то упущения со стороны Лусеро дал ей пощечину.

Такая расправа не была редкостью среди мужчин на борту корабля. Но ведь Фернандо-то знал, кто такой на самом деле этот слуга, живущий в кормовой башне. Ударить Лусеро!..

«Я убью его, — сказал себе Андухар, чувствуя, как в нем просыпается воля неумолимого в своей мести народа. — Я убью его, когда он попадется мне один на один».

Странным в этом деле было то, что высказал он эту угрозу по отношению к одному человеку, дворецкому, в то время как мысль его была занята другим — королевским буфетчиком.

В которой рассказывается о том, как каравеллы плыли между никогда не существовавшими островами, как Колон, обнаружив, что его карта не в ладу с океаном, проявил замешательство и как во время ужасного матросского бунта, сочиненного по прошествии многих лет, он был на волосок от гибели.

На пятый день плавания флагманский корабль облетела весть: у «Пииты» валится руль.

Это означало, что руль названной каравеллы соскочил с петель, или, что то же самое, крюков, и что эта неисправность, которая препятствует следовать заданным курсом, весьма серьезна.

Отличаясь быстроходностью и имея столь бывалого капитана, как Мартин Алонсо, «Пиита» использовалась для разведывательной службы; она и на этот раз намного опередила остальные суда флотилии, и они не могли оказать ей помощь из-за значительного волнения на море.

Подозрительный от природы и склонный видеть вокруг себя лишь заговоры да козни, Колон не замедлил усмотреть преступную подоплеку в названной неисправности, ответственность за которую он тотчас же возложил на владельцев «Пинты» — Гомеса Раскона и Кристобаля Кинтеро, плывших на ней простыми матросами. Так как они вступали с ним в споры в бытность его в Палосе, когда, покинутый всеми, он томился там до приезда Пинсона, он сразу же решил, хотя и видел «Пинту» лишь издали и не располагал непосредственными сведениями о происшедшем на ней, что оба эти палосца умышленно повредили рулевое управление своей каравеллы, чтобы прервать таким образом путешествие и возвратиться в родную гавань.

Услышав такие предположения своего начальника, Хуан де ла Коса, со свойственным ему здравым смыслом, принялся возражать ему. Нелепо думать, будто эти два человека, эти опытнейшие мореходы, решились, чтобы помешать своей каравелле продолжать путь, повредить ее руль, и притом сейчас, когда море особенно неспокойно и плавание затруднено. Кроме того, находясь в подчинении у Мартина Алонсо, капитана исключительно деятельного и опытного, они не могли бы прибегнуть к подобной уловке без того, чтобы она не была немедленно обнаружена и виновные не понесли наказания.

Колон с неудовольствием выслушал замечания Хуана де ла Коса; он терпел подле себя лишь таких подчиненных, которые принимали каждое его слово за непреложную истину; но в конце концов он сказал:

— Я надеюсь, что Мартин Алонсо, человек смелый и находчивый, сумеет найти выход из постигшей его беды, и это отчасти утешит меня в том, что я бессилен помочь «Пиите».

И действительно, капитан «Пинты» исправил, как мог, руль своего корабля, после чего флотилия двинулась дальше. Правда, на следующий день руль соскочил снова, но он опять устранил это тяжелое повреждение, пустив о ход свою изобретательность моряка, привыкшего бороться с роковыми случайностями, столь частыми в его плаваниях по океану.

Спустя неделю после отплытия из Палоса каравеллы Колона достигли Канарского архипелага, одни острова которого уже подверглись испанской колонизации, тогда как другие еще сохраняли свою независимость, ревностно оберегаемую их жителями.

В трюмах «Пинты» набралось много воды, и на острове Гран-Канария нужно было вытащить каравеллу «наверх», или, что то же, на сушу, чтобы проконопатить и засмолить ее обшивку.

Колон хотел найти новое судно, чтобы заменить им «Пииту», ибо он считал, что она непригодна для дальнейшего плавания. Пинсон был другого мнения: с жаром занявшись починкой своей каравеллы, он добился того, что, отлично отремонтированная, она стала лучшей во всей эскадре. Дальнейшие события подтвердили правоту Мартина Алонсо, кстати сказать, более сведущего во всем, что касалось мореплавания, чем его компаньон и начальник. Занимаясь ремонтом корпуса «Пинты», тот же Мартин Алонсо сменил ее парусное вооружение на прямое (до этого оно было латинским), иными словами, он поставил прямые паруса на фок- и грот-мачтах, сохранив треугольный, или латинский, парус лишь на одной бизань-мачте.

Эти работы продолжались целых двадцать восемь дней, с 9 августа по 6 сентября. Пока «Пинта» чинилась, остальные два корабля дожидались ее на Гомере; по дороге сюда пришлось пройти близ Тенерифа, носившего тогда благодаря своему прославленному вулкану название Адского острова.

Как раз в этот момент происходило извержение, и некоторые матросы с «Санта Марии», никогда прежде не видавшие вулканов, затрепетали и пришли в ужас от огненных потоков, извергаемых кратером с поразительной высоты. Другие моряки, которые, плавая по Средиземному морю, имели случай наблюдать извержения Стромболи и Везувия или успели побывать на островах Канарского архипелага в предыдущие свои поездки, посмеивались над суеверными страхами новичков.

На острове Гомера, управляемом доньей Инесой Пераса от имени ее малолетнего сына Гильена Пераса, первого графа Гомера, Колону и многим из его спутников довелось беседовать с некоторыми испанскими поселенцами, поклявшимися им честью, что ежегодно, в течение известного периода времени, они видят на западе очертания разных таинственных островов. То же самое утверждали и жители острова Иерро. Колону вспомнилось также, что и португальцы с Мадейры и Азорского архипелага видели порой какие-то острова и обращались к португальскому королю с ходатайством о предоставлении им каравеллы, чтобы они могли отправиться на их поиски.

Эти заявления Канарских островитян снова воодушевили участников экспедиции. Они рассчитывали, что, идя все время на запад, непременно достигнут земли. Ближайшие к Азии и подвластные Великому Хану острова должны были находиться где-то поблизости. Быть может, чтобы оказаться посреди их скопления — верного признака близости материковой земли, будет достаточно каких-нибудь двенадцати дней непрерывного плавания.

И так как у «Пинты» были теперь новые паруса, а корпус капитально отремонтирован, Колон назначил отплытие на 6 сентября. На суда погрузили запас пресной воды, дров, мяса и вообще всего необходимого для плывущих средь беспредельных пустынь океана. Жители Гомеры, предупредили Колона, что три португальские каравеллы крейсируют вокруг острова с целью помешать предпринятому им путешествию.

Двое суток флотилию задерживал штиль; но в субботу 8 сентября подул наконец слабый норд-ост, и она взяла курс на запад, оставляя позади себя остров Иерро. И уже в воскресенье 9 сентября сотня простых людей, слепо ринувшихся на поиски счастья вслед за двумя десятками посвященных, имевших хоть какое-то представление о том, где они и куда направляются, потеряла из виду последние очертания островов Канарского архипелага.

Началось плавание сквозь пелену тайны. Невозможно было пожелать ни более спокойного моря, ни более благоприятного ветра. Шли по две с половиною лиги в час, то есть по десять тогдашних миль, — со скоростью, свойственной до недавнего времени пароходам обычного типа.

Колон с самого начала этого плавания принял за правило преуменьшать количество пройденных лиг, делая это затем, чтобы люди не пугались и не падали духом, если путешествие почему-либо затянется. Эта предосторожность, которую он в своем дневнике не раз ставил себе в заслугу, могла иметь некоторый смысл лишь в отношении экипажа того корабля, который находился под его личной командой, да и то, конечно, не всех, ибо, если говорить, например, о таком опытном моряке, как Хуан де ла Коса, то он, разумеется, привык подсчитывать путь, проходимый состоявшими у него под началом судами. Что до Пинсонов, капитанов двух других каравелл, шедших в некотором отдалении от Колона, то они самостоятельно вели счет суточным переходам, и обмануть их этими бесцельными хитростями, годными, пожалуй, лишь для малых детей, было бы нелегко. Правильнее всего предположить, что Колон в этом случае действовал по соглашению с Мартином Алонсо, надеясь, что благодаря этой уловке команды кораблей будут с большим терпением переносить столь долгое плавание.

На третий день после того, как пропал из виду остров Иерро, увидели на воде мачту с большого судна, но не смогли ее подобрать. В четверг 13 сентября впервые обратили внимание на магнитное склонение стрелок компаса. Корабли неизменно шли прямо на запад, борясь с отклонявшими их от курса течениями, и все же с наступлением темноты стрелки компаса упорно указывали на северо-восток — явление, повторившееся 17 сентября.

Вполне естественно, что магнитное склонение не могло не поразить моряков, как это постоянно бывает со всеми явлениями природы, когда их наблюдают впервые и не умеют удовлетворительно объяснить. Колон, влекомый, как всегда, своим воображением, не стал особенно долго ломать себе голову; он заявил, что тут имеет место смещение Полярной звезды, а не отклонение стрелок компаса. И так как людям крайне необходимо, чтобы им во что бы то ни стало были разъяснены причины вещей, недоступных их пониманию — преимущество, позволяющее религиям основывать решительно все на вере, тогда как наука обязана подкреплять доказательствами каждое свое положение, — тревога на каравеллах несколько улеглась.

На борту флагманского корабля существовали, однако, и другие причины, порождавшие размолвки и недовольство, и главнейшею среди них был тяжелый характер Колона. Упорство и страстность, с которыми он добивался осуществления своих целей, сочетались в нем с полнейшим отсутствием каких бы то ни было способностей управлять и руководить людьми.

Уже через несколько дней после того, как флотилия оставила Канарский архипелаг, адмирал восстановил против себя всех наиболее опытных моряков, которым было поручено править рулем «Санта Марии». Он придирался к ним, утверждая, будто они не справляются со своею задачей. На протяжении почти всего этого путешествия он держался двадцать восьмой параллели, на которой лежит остров Иерро. Рулевые, по его словам, не умели следовать заданным курсом и все время отклонялись от него к юго-западу. Спустя несколько недель, не встречая на своем пути островов, помеченных на его карте, он был вынужден признать, что существует сносившее их к юго-западу и сбивавшее с курса течение. Все это порождало бесчисленные размолвки между начальником экспедиции и командой «Санта Марии». На каравеллах Пинсонов люди, между тем, были довольны, и тут не было нарушений установленной дисциплины.

Не считая этого, не могло быть более удачного плавания: неизменно попутный ветер, неизменно спокойное и гладкое море. Люди боязливые и суеверные в связи с такой поразительной удачей дошли до того, что стали смотреть на эту неизменно благоприятную погоду как на некую западню, таящую под обольстительной внешностью грозные опасности и несчастья. На всех трех кораблях команда дни напролет любовалась вечно лазурным морем, над которым высилось лучезарное небо с разбросанными редкими облачками, появлявшимися словно лишь для того, чтобы нарушить однообразие горизонта, носясь своими летучими тенями по сверкающей поверхности океана. Эти люди, одержимые пророческим духом, изучали без устали состояние воды, ветры и все находившееся поблизости от любой темной точки на небе.

Колон зорко следил за тем, как правят его рулевые; он требовал, чтобы они вели судно прямо на запад, не отклоняясь в стороны от двадцать восьмой параллели; именно из-за этого он и считал, что его путешествие с целью открытия новых земель начинается, собственно говоря, лишь после ухода флотилии с острова Иерро. Он, без сомнения, располагал какими-то данными, которые были сообщены ему по секрету неведомыми мореплавателями, давшими совет строго придерживаться этого направления.

В пятницу 14 сентября на «Нинье» заметили летящих над морем мартына и фаэтона — птиц, не удаляющихся от земли более чем на двадцать пять лиг. Следующей ночью командам всех трех судов довелось быть свидетелями редкого явления: в четырех или пяти лигах от них упал метеор, имевший форму огненного снопа.

Земля была близко. И тверже всех был в этом уверен Колон. У себя в каюте он хранил карту, на которой в том месте, где они сейчас плыли, были нанесены острова.

Моросило — это тоже был признак близости земли. Все время держалось умеренное тепло, и «было большим удовольствием, — писал в своём дневнике Колон, — встречать наступление утра, ибо единственное, чего нам не хватало, это — пения соловьев». Был сентябрь, но «погода стояла как в апреле в Андалусии».

Здесь им впервые стали попадаться большие пучки травы, такой ярко-зеленой, что это позволяло полагать, что еще совсем недавно она росла где-нибудь на берегу.

Колон так и думал. Впрочем, говоря об этом, он добавлял:

— Я знаю, что неподалеку находится островок, но что касается материка, то я помещаю его несколько дальше.

Этим иллюзиям немало способствовала и великая тайна, хранимая океаном; она, без сомнения, сбила с толку и других неведомых мореплавателей, предшественников Колона, сообщивших ему, быть может, о своих наблюдениях и открытиях.

Хотя флотилия не прошла еще и ста пятидесяти лиг от Канарского архипелага, начальник ее, однако, был убежден, что они достигли уже скопления островов. И все же, несмотря ни на что, это предположение не было таким уж нелепым, ибо они приближались к рифам, открытым лишь по прошествии трехсот десяти лет, а именно в 1802 году.

Утром семнадцатого признаки близкой земли были особенно многочисленны. Появилась речная трава, и в ней обнаружили живого пресноводного рака, которого Колон сохранил у себя. Дело дошло до того, что, отведав вместе с матросами океанской воды, он нашел ее менее соленой на вкус, чем та, которую пробовал близ Канарского архипелага, — таков был в эти дни его оптимизм и готовность восторгаться решительно всем. С энтузиазмом поэта дон Кристобаль занес в дневник, что воздух с каждым днем становится все мягче. Команды трех каравелл были здоровы и исполнены бодрости, и корабли шли на всех парусах, ибо на каждом из них хотели первыми увидеть землю; впрочем, «Пинта», как всегда, была впереди.

— Надеюсь, — говорил Колон, — что всевышний, в руках коего наша победа, весьма скоро дарует нам землю.

В это утро снова видели белую птицу, именуемую фаэтоном, которая редко остается ночевать на воде.

Матросы с «Ниньи» убили дельфина, и Мартин Алонсо, жаждавший раньше других увидеть землю, которую все ощущали где-то рядом, не пожелал задерживаться ради сохранения связи с остальной флотилией, и с утра восемнадцатого, известив о принятом им решении Колона на его каравелле, распустил на «Пинте» все паруса, чтобы поспеть сделать свои открытия до наступления темноты.

Между тем признаки близкой суши умножались и укрепляли мореплавателей в их заблуждении. По направлению к западу, проносясь над носами трех кораблей, пролетало множество птиц. На севере наблюдалось сильное потемнение горизонта — несомненный признак земли. Острова, по словам Колона, находились повсюду, и с бакборта и со штирборта, но он не хотел уклоняться от прямого курса, чтобы убедиться в этом воочию. Он говорил, что сделать это — значит потерять попусту время, тогда как им нужно идти все вперед и вперед, прямо до Индии.

— Мы плывем среди островов, — утверждал Колон, — и, если будет угодно господу богу, это подтвердится на обратном пути.

В действительности все эти обманчивые признаки суши объяснялись не чем иным, как соседством с рифами, до которых оставалось каких-нибудь двадцать миль.

Флотилия находилась теперь в четырехстах лигах от Канарского архипелага, и такие указания на близость земли, как плавающая трава, летящие птицы и потемнение горизонта, принимались Колоном за неопровержимые доказательства действительного существования первых островов Азии, помеченных на его карте именно на таком расстоянии. За две недели до этого он покинул Канарские острова и еще через десять суток доберется до Индии, иными словами — до владений Великого Хана. Так он всегда и предполагал: чтобы достигнуть Азии, отплыв из Испании и двигаясь все время на запад, нужно двадцать четыре дня.

В среду девятнадцатого Колон проникся еще большей уверенностью, что плывет посреди тянущихся с севера на юг островов. Над его кораблем пролетел глупыш. Моросило при полном безветрии. Объяснялось все это тем, что флотилия находилась тогда в каких-нибудь десяти лигах от рифов.

На рассвете двадцатого, то есть в четверг, снова увидели много плавучей травы. Это был день наиболее настойчивых иллюзий и несбывшихся надежд. «Матросы поймали птицу, — записал Колон, — совсем такую же, как мартын. Это речная, а не морская птица, и лапы у нее как у чайки. На рассвете у самого корабля порхали, щебеча, две-три птички из числа водящихся на земле, но перед восходом солнца они исчезли». Снова видели глупыша. Он летел с запада-северо-запада на юго-восток, «и это свидетельствовало о том, что острова остались на западе-северо-западе, ибо эти птицы спят всегда на земле и лишь по утрам отправляются на море в поисках пищи, причем не улетают дальше двадцати лиг».

Как истый поэт в душе и, пламенный почитатель природы, Колон отмечал в своем дневнике все попадавшиеся ему на глаза признаки близкой земли.

«Море, — писал он в один из следующих дней, — гладкое, как река, и запружено плавающей травой. Лучшего воздуха не найти во всем мире».

Они проходили теперь в четырех лигах от рифов.

Им случилось как-то увидеть кита, и это также, по словам Колона, доказывало, что «земля где-то рядом, ибо киты всегда держатся поблизости от нее». Уверенность Колона была далеко не случайной — они плыли в тот день к северу от уже упоминавшихся рифов, на очень незначительном расстоянии от них.

Мало-помалу признаки суши стали исчезать один за другим. Воображаемые острова остались у них за спиной. Плавание по-прежнему протекало без осложнений, при неизменно попутном ветре и безмятежно спокойном морс.

Это последнее обстоятельство и побудило матросов с «Санта Марии», не очень-то доверявших своему капитану, предположить, что все время попутные ветры по дороге туда окажутся противными по дороге обратно, вследствие чего возвращение в Испанию невозможно. Но едва начали шептаться об этом, как двадцать второго поднялся встречный ветер — событие, немало обрадовавшее Колона.

Тревога команды флагманского корабля была совершенно естественна. Вот уже две недели они видят лишь море да небо, и это море всегда спокойно и гладко, как коварное озеро, завлекающее суда, чтобы похоронить их в своих таинственных недрах, не оставив ни малейшей возможности возвратиться назад. Когда подул встречный ветер и на море поднялись волны, Колон вспомнил в своем дневнике о евреях, роптавших, когда они покидали Египет, на избавившего их от плена Моисея.

Ежедневно на восходе и перед заходом солнца к «Санта Марии» приближались две другие каравеллы, проходившие у нее за кормой, с тем чтобы их капитаны, в случае необходимости изменить курс, могли переговорить об этом с доном Кристобалем.

Двадцать пятого Колон и Мартин Алонсо имели беседу, оставаясь на борту своих кораблей. Тремя днями раньше капитану «Пинты» бросили на бечевке с «Санта Марии» навигационную карту, которую вплоть до этого часа Колон хранил, словно нерушимую тайну. Оба моряка пришли к выводу, что они достигли уже местоположения тех островов, которые обозначены на названной карте, как весьма значительные размерами, но которых, несмотря на это, им никак не удавалось увидеть.

А между тем они должны бы уткнуться в них носами своих кораблей, ибо перед ними тянулась с севера на юг гряда островов, не в пример больших, чем те ничтожные клочки суши, мимо которых они проплыли, не видя их (иллюзия, порожденная нераскрытой загадкою рифов). Таким образом, они надеялись найти в этом месте, на расстоянии немногим более четырехсот лиг от Канарского архипелага, тот самый остров, который на одних картах именовался Антилией, а на других — островом Семи Городов.

Пинсон возвратил карту тем же способом, каким получил ее, то есть с помощью бечевки, и дон Кристобаль вместе с Хуаном де ла Коса и наиболее опытными моряками «Санта Марии» принялся колдовать над нею. Всматриваясь в просторы бескрайного моря со всегда чистой линией горизонта без малейших признаков суши, лица, составлявшие, так сказать, штаб флотилии, приходили в немалое замешательство.

Мартин Алонсо, плывший, как всегда, впереди, обозревал с самого высокого места на корме своей каравеллы расстилавшуюся перед ним лазурную гладь, на которой отсвечивали обманчивые лучи заката. То был час миражей и ни с чем не сообразных видений фантазии.

Вдруг в безмолвии сумерек прогремел пушечный выстрел. Это «Пинта» разрядила одну из своих бомбард. Пинсон-старший изо всех сил крикнул: «Земля!» — и потребовал у своего начальника и компаньона вознаграждения за добрую весть.

Командир флотилии, находившийся в этот момент на кормовой башне «Санта Марии», упал на колени, вознося благодарность всевышнему. То же сделали и все стоявшие поблизости от него, тогда как Мартин Алонсо и люди «Пинты» запели «Gloria in excelsis Deo»[82] — гимн, исполненный вслед за ними и командами других кораблей. Несколько человек с «Ниньи» влезли на реи, чтобы получше разглядеть землю.

Три корабля свернули с курса, которым следовали до этого. Они устремились к той точке на горизонте, где Мартин Алонсо, на расстоянии двадцати пяти лиг, обнаружил долгожданную землю. Всю эту ночь они плыли, соблюдая меры предосторожности, и на рассвете все во флотилии, и первый Колон, который, как никто другой, был уверен в непосредственной близости суши, убедились в том, что вчерашнее открытие Мартина Алонсо — всего лишь иллюзия, первое из многих разочарований этого путешествия.

Между тем море по-прежнему казалось скорее рекой, чем морем, и воздух был таким же мягким и приятным. Маленькая армада находилась на полдороге, ибо ей предстояло идти, не встречая суши, еще целых шестнадцать суток, то есть до 12 октября.

Вторая половина плавания по открытому морю всегда бывает гораздо томительнее, чем первая, и причина этого — однообразие. То же самое наблюдается даже на современных комфортабельных пароходах. Время течет много медленнее; кажется, будто в сутках стало больше часов, и даже минуты становятся какими-то бесконечно тягучими.

К тому же, великая радость, испытанная всеми поверившими в близость земли, усугубила томительность последующих дней и усилила нетерпение и недоверие не посвященных в тайны этого путешествия.

Погода продолжала быть исключительно мягкой, но теперь ни плавучие травы, ни птицы, ни огромные рыбы не занимали уже матросов с «Санта Марии». Все это давно уже стало привычным. По словам начальника флотилии, это было предвестием близкой суши, но суша, тем не менее, не желала показываться.

К понедельнику 1 октября флотилией было пройдено семьсот семь лиг. Это превосходило цифру, к которой пришел Колон, прикидывая расстояние до острова Сипанго. Воспользовавшись своей обычной уловкой с подсчетом миль, он укоротил проделанный ими путь на сто лиг, но подобная хитрость могла обмануть только юнг да еще разве тех, кто совершал свое первое плавание. Что же касается моряков, привыкших к продолжительным путешествиям, хотя эти путешествия и не ставили себе задачей пересечь океан, то у них были свои особые способы определять путь корабля; в данном случае это было и вовсе нетрудно, потому что ветер все время был ровным, непрерывным и неизменно попутным.

Прошло еще шесть суток — тягучих, бесцветных, лишенных каких-либо событий и происшествий. Среди матросов «Санта Марии», собиравшихся кучками на носу и шкафуте, поднялся ропот. Хотя капитан и выстаивал часы напролет на кормовой башне, не сводя глаз с горизонта и проявляя ничем не омрачаемое спокойствие, люди, помещавшиеся в кубриках корабля, смутно угадывали тревогу, которая начинала закрадываться в душу адмирала, сознававшего с каждым днем все отчетливее, что данные его навигационной карты не в ладу с реально существующим океаном.

Мартин Алонсо, шедший по-прежнему в голове флотилии, 6 октября вечером высказался в том смысле, что разумнее было бы, принимая во внимание полет птиц и направление, которым следуют плавучие травы, изменить курс и плыть к юго-западу, ибо здесь пред их взорами не замедлят снова предстать признаки близкой земли. Держась этого курса, они, быть может, достигнут Сипанго. Колон, однако, стоял на том, что предпочтительнее держаться прежнего направления, идя прямиком к материку Великого Хана или, иными словами, к нынешнему Китаю. Дойдя до него, они будут располагать временем, чтобы на обратном пути посетить Сипанго (Японию), равно как и прочие острова, оставшиеся у них за спиною неделю назад. Три корабля, между тем, находились посреди океана, вдалеке от того континента, которому в будущем будет присвоено имя Америки, и еще в шести днях пути от первого открытого ими острова.

7 октября «Нинья» подняла флаг на грот-мачте и разрядила бомбарду. Это означало, что с нее заметили сушу. Вот и Висенте Яньеса, Пинсона-младшего, обманули скопившиеся на горизонте тучи и его собственное желание увидеть наконец землю! Второе разочарование! Прошли часы, и открытие не подтвердилось.

Это неоправдавшееся известие, оказав деморализующее влияние главным образом на команду «Санта Марии», способствовало одновременно тому, что Колон решился следовать советам Мартина Алонсо. Он рассудил, что нужно как можно скорее пристать к земле, где бы она ни была, лишь бы восстановить утраченное доверие матросов флагманского корабля. Было бы лучше идти к Сипанго, оставив на будущее посещение империи Великого Хана. Мартин Алонсо хотел плыть на юго-запад, потому что в этом направлении летели морские птицы. Он вспоминал, без сомнения, португальцев, открывших все свои острова во время плаваний к берегам Африки главным образом потому, что они руководствовались при этом полетом птиц.

Весь день девятого корабли плыли на юго-запад, и в течение всей ночи на них «слышали, как летят птицы». «Носовые» на «Санта Марии» теперь уже не стеснялись высказывать во весь голос свое неодобрение этому путешествию, затеянному, как им казалось, вслепую. Они сомневались в своем начальнике-иностранце, находя его недостаточно сведущим в морском деле и лишенным качеств, свойственных тем капитанам, под началом которых они служили в своих предыдущих плаваниях.

Фернандо Куэвас не раз уже слышал ропот собиравшихся и кучки матросов, но до этого они всегда в таких случаях разговаривали вполголоса. То была обычная болтовня подчиненных, разбирающих по косточкам своего не внушающего доверия командира; то были пустые угрозы, и никто никогда не посмел бы привести их в исполнение, в том числе и те, кто не скупился на них, хотя среди этих последних было немало людей, постоянно носивших на поясе нож и привыкших одним ударом сбивать противника с ног, и хотя никто не испытывал особой любви к капитану, с которым они познакомились лишь в первый день плавания и который чаще всего был несправедлив по отношению к ним, сваливая свои собственные ошибки на подчиненных и нещадно браня их.

Несколько «храбрецов» попытались было заговорить о том, чтобы убить его и выбросить за борт, а после этого немедленно повернуть корабли и направиться к оставшимся за спиной островам. Возражения товарищей заставили их, однако, тотчас же замолчать. «Санта Мария» идет не одна. Они забыли, видимо, о Пинсонах, и в особенности — о Мартине Алонсо, который, хотя и добр со своими людьми, но при малейших признаках неповиновения сумеет постоять за себя. И он и его братья, едва им станет известно о бунте на флагманском корабле, не замедлят расправиться с восставшими. И действительно, эти разговоры на «Санта Марии», команда которой, весьма разнородная по составу, была набрана главным образом из новичков, впервые пустившихся в плавание, не вызвали никаких сколько-нибудь серьезных последствий. На двух других кораблях, находившихся под командой Пинсонов, матросы, сплошь из Палоса или Могера, сохраняли спокойствие и не подвергали ни малейшему сомнению опытность своих капитанов.

А ведь именно это по прошествии многих лет было использовано панегиристами Колона, старавшимися изобразить его чем-то вроде гонимого Христа или ягненка среди волков, для измышления ужасного заговора и буйного мятежа, во время которого матросы с оружием в руках будто бы угрожали своему начальнику смертью, а этот последний, совсем как оперный герой, упросил их дать ему трехсуточную отсрочку, чтобы пристать к обещанной им земле, и через семьдесят часов, как машинист, ведущий поезд строго по расписанию, исполнил обещанное.

Матросы «Санта Марии» позволяли себе только жалобы, да и жалобы их не выходили за пределы обычного ропота «носовых» или, если воспользоваться морским языком, «очага», ибо наиболее смелые на слова сборища происходили преимущественно у очага, на котором кипели котлы с пищей.

Одной из существенных причин всеобщего недовольства был тяжелый характер Колона. Поначалу все относились к нему с глубокой почтительностью, как к человеку большой учености и высокого положения, принимая во внимание титулы, дарованные ему королевской четой. Сверх того, он был исключительно красноречив и обладал внушительной внешностью. Но вскоре пожилые матросы распознали в нем капитана, не слишком опытного в практике вождения кораблей, равно как и то, что он раздражителен, несправедлив, эгоистичен и неспособен к тому морскому товариществу и братству, которые устанавливаются между адмиралом и последним матросом пред лицом общей для всех судьбы. Еще до того, как флотилия покинула Канарский архипелаг, между этим чужеземцем и его моряками, привыкшими к обращению, быть может, при некоторых обстоятельствах и более энергичному, но зато, как правило, и более душевному и отеческому, начали нередко возникать разногласия.

И тот же бешеный нрав, из-за которого Колон был чрезмерно суров с командой, побудил его обратиться за помощью к другим капитанам, едва он заметил, что «разговоры у очага» стали воинственнее и матросы начали возвышать голос. Это случилось 10 октября.

Прогремел выстрел одной из кормовых бомбард «Санта Марии», и «Пинта», несшая, как всегда, дозорную службу и шедшая впереди, замедлила ход, так как Мартин Алонсо решил подождать приближения флагманского корабля. «Нинья», находившаяся на одном уровне с «Санта Марией», подошла боком к ее корме.

Три корабля оказались рядом, и Колон прокричал с башни своей каравеллы:

— Капитаны! Мои люди осаждают меня бесконечными жалобами! Как, по-вашему, следует поступить?

Виоенте Яньес Пинсон, которому предстояло в ближайшие годы сделать открытия исключительной важности, заявил с безграничным оптимизмом андалусского моряка:

— Как поступить! Идти вперед, пока не пройдем двух тысяч лиг, и если не отыщем того, ради чего пустились на поиски, то и оттуда будет не поздно вернуться!

Мартин Алонсо, которого, казалось, привел в раздражение поставленный Колоном вопрос, проговорил решительным тоном:

— Как это так, сеньор! Не успели мы, можно сказать, выйти из Палоса, как ваша милость изволит уже проявлять нетерпение! Вперед, сеньор, ибо господь не откажется подарить нам победу — ведь не захочет же он, чтобы мы с позором возвратились домой!

И, повысив голос, чтобы его слышали «носовые» на «Санта Марии», он добавил с самоуверенностью бывшего корсара, воевавшего с португальцами:

Пусть ваша милость вздернет на реи или швырнет за борт полдюжины недовольных, а если вы не решаетесь на подобную меру, то я и мои братья уж как-нибудь да славируем и сделаем это.

Да ниспошлет вам господь всяческую удачу, — ответил Колон. — С этими господами мы, полагаю, сможем поладить и всю эту неделю будем плыть все так же вперед; если же в течение этой недели нам не удастся отыскать землю, то мы отдадим новый приказ, в котором будет разъяснено, как именно надлежит продолжать наше плавание.

Мартин Алонсо присоединил к этому следующее:

— Соблаговолите вспомнить, сеньор, как в доме Перо Васкеса я поклялся королевской короной, что ни я, ни кто-либо из моих родичей не вернемся домой, пока мы не откроем новых земель — по крайней мере, если люди будут здоровы и у нас будет в достаточном количестве продовольствие. Чего же нам не хватает? Люди чувствуют себя хорошо, на флагманском корабле и на каравеллах трюмы забиты съестными припасами. Зачем же нам возвращаться? Кто хочет вернуться, пусть возвращается! А я хочу плыть вперед, потому что должен отыскать землю или умереть.

После этого совещания, участники которого разговаривали, оставаясь на кормовых башнях своих кораблей, на «Санта Марии» были восстановлены надлежащая дисциплина и безоговорочное повиновение капитану.

И снова «Пинта» заняла свое место головного судна флотилии, ведущего наблюдение за горизонтом; довольно далеко позади плыла «Санта Мария», а еще на известном расстоянии от нее — «Нинья».

Фернандо Куэвас, по-юношески влюбленный в опасности и склонный к мятежной свободе, слыша этот глухой ропот «носовых», испытывал два противоположных чувства. С одной стороны, его господин дон Кристобаль внушал ему чувство глубокой преданности: в нем было нечто такое, что ставило его выше всех остальных; к тому же, Фернандо хорошо помнил о том почти религиозном благоговении, с каким к нему относилась Лусеро. И, вместе с тем, в силу одной из тех непоследовательностей, которыми отличается юношеская логика, он с удовольствием прислушивался к хвастливым речам смутьянов, предлагавших поднять восстание и перебить всех, кто посмеет сопротивляться.

Бунт на борту корабля представлялся Фернандо чем-то вроде праздника. Кто воспретил бы ему в этом случае подняться на площадку кормовой башни, сжимая в руках острогу или трезубец, с помощью которых моряки бьют крупную рыбу, пронзая ее их зубьями? Вот и он точно так же пригвоздил бы к палубе на корме бывшего дворецкого и буфетчика короля — единственного из всех находившихся на «Санта Марии», кого он ненавидел.

После восстановления на флагманском корабле порядка и дисциплины команда его принялась с возродившимся интересом наблюдать за просторами океана, как если бы они стали казаться ей более привлекательными и обнадеживающими. Люди заметили пролетавшего мимо фрегата, называемого также вилохвостом, так как у него раздвоенный хвост; эти птицы постоянно следуют за глупышами, питаясь извергнутым ими.

Море было настолько гладким, что многие моряки в часы затишья прыгали в воду и с огромным наслаждением плавали вокруг кораблей; они проделывали это, впрочем, уже не впервые за время путешествия. К судам подходило много дорад, «которые превосходны на вкус и напоминают собой лососину, хотя они не красного, а белого цвета». Вокруг флотилии в большом количестве летали сизушки — чайки, получившие это название из-за цвета своего оперения.

Перед наступлением ночи, после того как матросы, поужинав, пропели обычную «Славу», Фернандо Куэвас встал на вахту у ампольеты. «Носовые» не обнаруживали ни малейшего желания спать. Начинала ощущаться та особая нега, которая свойственна ночам в тропическом климате. И хотя звезды были здесь те же, какие они привыкли видеть на небе у себя дома, они казались ярче и более близкими. В воздухе были растворены едва уловимые ароматы, приносимые откуда-то издалека. И моряки сравнивали это сладостное дыхание с дыханием Севильи в апреле, споря о том, какое из них более душисто и упоительно.

Море, точно застывшее в неподвижности, отражало сияние звезд, казавшихся на его поверхности длинными белыми восковыми свечами, и вся эта картина чем-то напоминала созерцавшим се безмятежное течение Гвадалкивира.

Следя за тем, как пересыпается в ампольете песок, слуги прислушивались к бряцанию гитар, раздававшемуся во тьме носовой башни.

Музыканты на «Санта Марии» испытывали настоятелъную потребность слить воедино звучание своих инструментов с безмолвной мелодией ночи; чаруя их взоры, она просачивалась им в души. Они чуть слышно наигрывали андалусские песни, и вокруг кучки гитаристов несколько десятков матросов, обозленных и одновременно испуганных угрозами капитана «Пинты» Мартина Алонсо, слушали теперь эту музыку — кто растянувшись на палубе и положив подбородок на ладони, кто сидя на бухтах канатов или на якорях, — словно дикие звери, укрощенные чудесным действием музыки.

Лишь около полуночи, незадолго до того, как Фернандо предстояло смениться, смолкли гитары. И однако юноша вскоре снова услышал музыку: она доносилась с того же самого места на флагманском корабле, но на этот раз то была другая, более сладостная и нежная музыка; струн не перебирали, их как бы едва касались, порождая дрожание, похожее на звон стекла.

Юноша знал эту музыку. Он уже не раз слышал ее. Она раздавалась на самом носу корабля. То был ирландец, слегка касавшийся своей арфы. Он не присоединял свой голос к этому аккомпанементу мелодичных струн, а довольствовался тем, что заставлял вибрировать струны инструмента, извлекая из него аккорды и причудливые ряды звучаний. При этом глаза его были постоянно прикованы к одной и той же звезде, которую он видел, конечно, в иные ночи, далекие ночи юности, там, у себя на родине, на своем вечнозеленом острове.

Сменившись, Фернандо подождал, как делал это не раз, пока его товарищ по вахте не удалился в свое помещение на носу корабля; притаившись близ кормовой башни, он кончил тем, что проскользнул в ту рубку-коридорчик, который вел в каюту дона Кристобаля.

Паж адмирала проводил в этом коридорчике каждую ночь; он спал на брошенном на пол тюфяке. Фернандо должен был во что бы то ни стало повидать девушку перед тем, как отправиться к себе в кубрик, расположенный прямо под палубой и пропахший насквозь смолой и смрадными запахами, исходящими от людей. Умиротворенная красота этой ночи и тихая, неторопливо журчащая музыка невидимой во тьме арфы пробудили в нем неодолимую жажду побывать у Лусеро. Повидать ее, почувствовать в своих объятиях ее тело, запечатлеть на ее губах один-единственный поцелуй и тотчас же скрыться! Кто же может застигнуть их в такой час?

Он осторожно пробирался по коридорчику, прислушиваясь к дыханию мнимого адмиральского пажа, совсем как в ту ночь, когда он нашел Лусеро холодной, такой холодной, словно она умирала, — до того измучила ее морская болезнь. На этот раз он задрожал, ощутив под руками тепло ее плеч и шеи. Он заглушил своими пылкими поцелуями восклицание, которое чуть было не вырвалось у девушки, когда он так внезапно ее разбудил.

— Это я, Лусеро! Не кричи! Слышишь, это я! — торопливо прошептал он ей на ухо и снова принялся ее целовать.

Они пробыли вместе довольно долгое время; Лусеро, успокоившись, целовала Фернандо — ведь это был единственный способ заставить его уйти как можно скорее: их могли обнаружить.

В соседней каюте находились королевский контролер и королевский нотариус. Сеньор Перо Гутьеррес, друг адмирала, занимал отдельную каюту поменьше.

Под предлогом, что так скорее можно явиться на зов адмирала, Лусеро спала одетой, в штанах и жилете, сбрасывая с себя лишь куртку, башмаки и берет.

— Еще раз, и я ухожу, — шептал у ее уха Фернандо. Но последний поцелуй никак, однако, не приходил, потому что каждый поцелуй влек за собой бесчисленные повторения.

Вдруг в тот уголок, где притаились влюбленные, проскользнул синеватый свет ночи; причиной этого было кратковременное отклонение корабля с курса, которым он до того следовал, что было вызвано, в свою очередь, равномерным покачиванием парусов из стороны в сторону. Двое молодых людей, с виду одного и того же пола, продолжали осыпать друг друга пылкими ласками и при этом рассеянном освещении, источниками которого были фосфоресценция океана и мерцание звезд.

Внезапно юноша-андухарец почувствовал, как ему в волосы вцепилась чья-то безжалостная рука, принудившая его подняться на ноги. И тотчас та же рука принялась отвешивать ему пощечины, а другая — осыпать ударами, глухо отзывавшимися в его груди.

Фернандо поднял глаза: перед ним стоял Перо Гутьеррес, но не в парадном платье, в котором он обычно показывался на людях, а в нижнем белье, как это естественно для человека, всего за несколько минут перед тем отдыхавшего на своей койке и проснувшегося от непривычного шума.

Избивая юношу, бывший королевский буфетчик угрожал сообщить альгвасилу флота, идальго Аране или даже самому адмиралу о гнусности, которую ему довелось видеть. Но обо всем этом он — странное дело! — говорил совсем тихо, как если бы не хотел, чтобы и другие знали о сделанном им открытии. Закончив расправу, он вышвырнул Фернандо из рубки, так что тот скатился по лестнице, которая вела из кормовой башни, и растянулся ничком на настиле палубы.

Это нападение было столь внезапным и столь стремительным, что едва юноша немного оправился и собрался защищаться, как оказался лежащим на животе в центральной части флагманского корабля.

Он поднялся на ноги и замер, поглощенный мыслями о случившемся. Отомстить этому ненавистному человеку! И Фернандо инстинктивно протянул руку к правой стороне своего пояса, но там были только пучки расплетенного каната — их корабельным слугам полагалось постоянно иметь при себе, чтобы в случае надобности снабжать матросов. У всех «носовых» были ножи; их не было только у слуг, обязанных поддерживать на корабле чистоту.

В которой рассказывается о том, как Родригес Бермехо первым крикнул: «Земля!», но адмирал несправедливо присвоил обещанную за это награду, а также о том, как голые люди на маленьком островке увидели три вырастающие прямо из моря рощи, полные белых, как смерть, волшебников с лицами, покрытыми хлопком.

Земля была где-то рядом. Все приметы на море и в воздухе говорили о близости островов. «Пинта», как всегда в голове флотилии, оправдывала свою славу наиболее быстроходного ее корабля: она рыскала по морю, отклоняясь вправо и влево от курса, которым следовали другие суда, в надежде на то, что, расширяя поле своего зрения, она сможет открыть наконец долгожданную землю.

Матросы «Пинты» заметили на воде плавающую тростинку и ветвь какого-то дерева. Они же подобрали палку, выстроганную, как им казалось, железным ножом, и еще одну, но на этот раз сломанную тростинку, дощечку и пучки травы, выросшей, без сомнения, на земле. Люди с «Ниньи», в свою очередь, выловили веточку с ягодами шиповника.

Над кораблями неоднократно проносились стаи лоро и попугаев, державшихся одного направления: они летели, конечно, к ближайшей земле для отдыха.

В четверг 11 октября, вскоре после захода солнца и после того, как люди пропели обычную «Славу», адмирал обратился с площадки кормовой башни к матросам «Санта Марии». Он говорил с тем исполненным поэзии я задушевности красноречием, которое находило на него в те моменты, когда какая-нибудь удача усыпляла на время его бешеный и недоверчивый нрав.

— Я должен, — говорил он, — вознести бесконечную хвалу господу богу за милости, которые он ниспослал нам во время этого путешествия, даровав нам столь гладкое море, столь умеренные и попутные ветры, столь замечательную погоду и избавив от бурь и опасностей, подстерегающих обычно всякого, кто пускается в открытое море. И поскольку я рассчитываю на милосердие божие, которое по истечении немногих часов должно дать нам землю, я обращаюсь к вам с настоятельной просьбой нести в течение этой ночи вахту на носовой башне тщательнее, чем вы несли ее доныне, ибо вам надлежит быть настороже и помнить, что каждое мгновение может открыться земля.

И до этого существовал приказ, отданный Колоном сразу же по отплытии с Канарских островов; согласно этому приказу корабли флотилии, прейдя семьсот лиг на запад и не встретив земли, должны были плыть в дальнейшем лишь до полуночи. Отдавая этот приказ, Колон исходил из предположения, что на названном расстоянии от Канарского архипелага он должен отыскать острова или материковую землю. Но поскольку, пройдя семьсот лиг, они не открыли никакой суши, приказ Колона не выполнялся, и три корабля плыли все вперед и вперед, охваченные желанием обогнать друг друга ради того, чтобы сделать это открытие.

Люди на флагманском корабле слышали речь командира флотилии, и каждый из них жаждал первым увидеть землю. К тому же, королевской четой было обещано, что сделавший это открытие получит ежегодную пенсию в десять тысяч мараведи, да еще дон Кристобаль добавлял от себя к этой наследственной пенсии великолепное шелковое полукафтанье.

Флотилия продолжала идти в западном направлении, придерживаясь, однако, курса, указанного незадолго перед этим Пинсоном. Если б они плыли прямо на запад, то через несколько дней подошли бы к побережью Флориды, заселенному в те времена отважными племенами, проявлявшими в дальнейшем на протяжении многих лет враждебность по отношению к белым, и можно сказать с почти полной уверенностью, что в этом случае им не удалось бы возвратиться в Испанию. Для их судьбы было огромной удачей, что, изменив курс, они наткнулись на Лукайский архипелаг, заселенный простодушным и робким племенем, встретившим испанских аргонавтов с религиозным благоговением, как если б они опустились туда прямо с неба.

В десять вечера дон Кристобаль, находившийся на площадке кормовой башни и внимательно всматривавшийся в океанский простор, заметил едва различимый, мерцающий огонек, «подобный крошечной свечечке», как он записал в своем дневнике, «которая то поднималась, то опускалась»; но этот свет был настолько зыбким, «настолько туманным, что он, дон Кристобаль, не решился утверждать, что это и в самом деле земля». Корабли плыли в этот момент на всех парусах, со скоростью двенадцать миль в час.

Колон вызвал к себе Перо Гутьерреса и, сообщив ему по секрету, что он видит, как ему кажется, свет, попросил его посмотреть в ту сторону и высказать свое мнение. Друг Колона безоговорочно подтвердил, что ему тоже почудилось, будто это и в самом деле не что иное, как свет, и вызвал, в свою очередь, Родриго Санчеса де Сеговия, контролера эскадры. Названное лицо, однако, быть может именно потому, что имело поручение королевской четы видеть решительно все, сочло более благоразумным сохранить при себе свое мнение и решительно ничего не увидело.

Дон Кристобаль и бывший королевский буфетчик еще дважды видели тот же свет, и оба раза он был «точно горящая свечечка, которая то подымалась, то опускалась», после чего они уже больше не сомневались, что находятся поблизости от земли.

Дворецкий дона Кристобаля Педро Террерос также заметил свет; правда, он сделал это лишь после того, как свет увидели адмирал и бывший придворный служитель, притом занимавший столь важную должность, как должность Перо Гутьерреса.

Колон всю свою жизнь оставался глубоко убежден в том, что свет этот исходил от факела или головни, которой запасся какой-нибудь туземец, пожелавший выйти из своей соломенной хижины, именуемой бойо, «чтобы удовлетворить под открытым небом свою естественную потребность», после чего он сразу же вернулся к себе обратно; потому-то им и казалось, что далекий свет то поднимается, то опускается, то появляется, то исчезает.

Они видели этот огонек в десять вечера, после чего флотилия шла на всех парусах, делая по двенадцать миль в час, до двух пополуночи; таким образом, получается, что в момент, когда Колон обнаружил свет, до первого открытого ими острова оставалось еще не менее пятидесяти шести миль, причем и этот остров и прочие близлежащие острова были совсем плоскими, без сколько-нибудь заметных холмов и возвышенностей: приходится поэтому считать невероятным, чтобы на таком значительном расстоянии можно было разглядеть огонек.

Без сомнения «свечечка», которая в десять вечера «поднималась и опускалась», была не чем иным, как обманом зрения дона Кристобаля, или фонарем, с которым расхаживал по палубе своей каравеллы кто-нибудь из команды «Пинты», шедшей на шестнадцать миль впереди «Санта Марии» и «Ниньи».

Было два часа пополуночи, когда «Пинта» сообщила сигналом, что с нее заметили землю. Один из матросов, стоявший с наступления темноты на самом ее носу, не спускал глаз с горизонта. После полуночи небо очистилось — до этого оно было наполовину затянуто облаками, и этот матрос, как считают некоторые Родригес Бермехо, житель одного из пригородов Севильи, при свете взошедшей луны внезапно увидел выступавший над водой белый песчаный мыс; а подняв глаза, он тотчас же явственно различил темную линию берега. Родригеса Бермехо, по-видимому, его товарищи по плаванию называли Родриго, добавляя к этому прозвище: де Триана, ибо он проживал в этом квартале Севильи.

Итак, едва матрос «Пинты», именуемый Родриго де Триана, увидел землю, «как он тотчас же устремился к бомбарде и выстрелил из нее с криком: «Земля! Земля!», после чего все корабли легли в дрейф до наступления дня».

Мартин Алонсо остановил свою быстроходную каравеллу и стал дожидаться подхода флагманского корабля. Колон, услышав пушечный выстрел, покинул свою каюту и вышел на площадку кормовой башни.

— Сеньор Мартин Алонсо, — закричал он, — обнаружили землю, не так ли?

— Да, да, с вас причитается! — подтвердил Пинсон.

— Посылаю за добрую весть, — весело проговорил командир флотилии, — пять тысяч мараведи.

Но не этого хотел от Колона Мартин Алонсо. Его матрос Родригес Бермехо требовал обещанное адмиралом шелковое полукафтанье и ежегодную пенсию в размере десяти тысяч мараведи.

Никогда, однако, он так и не получил ни этой награды, ни толкового полукафтанья. Подарить ему полукафтанье — означало бы расписаться в том, что матрос, прозываемый Родриго де Триана, действительно первым увидел землю и, следовательно, имеет законное право на пенсию в десять тысяч мараведи.

Колон, в котором уживались столь разительные противоречия, — это сочетание поэта и расчетливого купца, вдохновенного тайновидца и скряги-еврея, — был искренне убежден, что имеет все основания присвоить себе королевскую пенсию. Она, в сущности говоря, была ничтожною мелочью для столь значительного лица, каким он становился отныне, — ведь с этой ночи он делался обладателем титулов адмирала моря Океана и вице-короля всех земель, какие только ему ни доведется открыть, а для нищего доселе моряка это было истинным богатством.

Можно считать, что именно этой ночью, за несколько часов до того, как лучи солнца озарили первую землю Нового Света, зародилось отчуждение и вражда между двумя отважными капитанами, осуществившими столь смелую экспедицию.

Льстецы, окружавшие адмирала, поддерживали его притязания. Его дворецкий Террерос возмущался дерзостью моряка с «Пинты».

— Земля! — восклицал он, подражая крику Родриго де Трианы. — Да ее возвестил еще в десять часов вечера мой сеньор адмирал!

Оба Пинсона помрачнели и чувствовали себя оскорбленными столь нелепым заявлением. В десять часов вечера они были еще в пятидесяти шести милях от того черного и плоского острова, который неясно вырисовывался в это время перед носами их кораблей. Четыре часа плыли они после этого на всех парусах, пока не достигли места, где теперь находилась флотилия. Какой же огонек можно было бы видеть на таком расстоянии, принимая во внимание шарообразность нашей планеты, делающей невидимыми плоские берега уже на расстоянии нескольких миль.

Общий подъем, связанный с открытием новой земли, и нетерпеливое желание поскорее увидеть, как, сбросив с себя таинственный покров ночи, она выступит из мрака и поднимется над водой, прервали на время этот спор Колона с Пинсонами, отложив его разрешение до возвращения их в Испанию. Открытие первой из тех земель, которые в будущем станут именоваться Америкой, осталось навсегда связанным с неслыханной несправедливостью. Королевская чета, желая поощрить и удовлетворить Колона, жадно домогавшегося всяческих выгод, признала спустя несколько месяцев, что «свечечка, которая подымалась и опускалась», была и в самом деле огнем на одной из земель, расположенных на расстоянии пятидесяти шести миль, и присудила ему по этой причине наследственную ежегодную пенсию в десять тысяч мараведи, прикрепив ее выплату к бойням Севильи, которые и выдавали ее. Что касается Родриго де Трианы, то, как утверждают некоторые, он, негодуя на то, что подобные беззакония совершаются в христианской стране, переселился в Марокко и перешел в магометанство.

Три корабля зарифили большую часть своих парусов, оставив лишь один брамсель и убрав все лисселя; после этого они легли в дрейф, «чтобы не двигаться и чтобы их не сносило с того места, где они находились, до наступления дня».

Эти последние часы ночи, предшествовавшие розовому свету зари, были для нескольких десятков людей, запертых в своих плавучих домах, часами бесконечно волнующих грез и фантастических упований.

Даже самые грубые и наименее склонные поддаваться своему воображению ощущали в себе в эти часы душу поэта. Что же предстанет пред ними, когда рассеется тьма?

В первые дни путешествия они сообщали друг другу всевозможные чудеса о великолепии Великого Хана Татарии, известные ученым людям из книг. Первые лучи готового взойти солнца вспыхнут на кровлях домов, крытых золотой черепицей, о которых рассказывал Мартин Алонсо на площади в Палосе, чтобы побудить людей записаться для участия в плавании. Сады, полные серебристых деревьев, рождающих корицу, и других растений, дающих перец и прочие редкие пряности, встанут перед их восхищенными взорами, как только рассеется синеватый мрак ночи. Быть может, они увидят также и гавань, столь же прекрасную, как самый роскошный двор в огромном дворце, с мраморными набережными, по которым медлительно и величаво шествуют вереницы слонов, покрытых попонами алого шелка и несущих башенки из тончайшего чеканного золота, похожие на дарохранительницы в соборах Испании, а в этой гавани — бесчисленные разноцветные суда с носами, изображающими крылатых коней, и кормой, задранной кверху, точно оперение сказочных птиц, со сверкающими якорями и цепями из золота и серебра.

Кто обладал воображением побогаче, те верили, будто ощущают благоухание пряностей столь драгоценных, что они идут на вес золота, в доносившихся с берега ароматах растительного происхождения, время от времени пронизывавших соленый воздух.

День возник необыкновенно стремительно и с театральною пышностью, как это бывает под тропическим небом на рассвете и в час заката, и все увидели пред собой плоский остров, заросший, впрочем, не очень густо, разнообразной растительностью, с просвечивающей сквозь стволы деревьев зеркальной полоской расположенного внутри острова озера.

Такой остров, открой его путешественники в морях Старого Света, показался бы им бедным и ничтожным. Но он был первою сушей, представшей пред ними после стольких сомнений и обманутых ожиданий. Кроме того, деревья на этом острове были неизвестных пород, и, как на горных вершинах, впервые попираемых ногой человека, все дышало здесь первозданною простотой и свежестью, улыбающейся наивностью только что рожденного на свет божий.

Тут не было ни золотых кровель, ни мраморных набережных, ни слонов, ни кораблей, блистающих лаком различных цветов. На берегу моря суетились совершенно нагие люди, собиравшиеся в кучки, чтобы наблюдать странных чудовищ, извергнутых океаном за ночь.

Некоторые наиболее смелые из этих нагих людей усаживались в полые, выдолбленные изнутри стволы деревьев и с помощью деревянной лопаты, которой они орудовали, действуя обеими руками, гоняли свои стволы взад и вперед между берегом и судами, горя, очевидно, желанием приблизиться к плавучим дворцам, где обитают таинственные боги, и, вместе с тем, не решаясь на страшное соприкосновение с ними.

Испанцы наткнулись на один из Лукайских островов, именовавшийся местными жителями Гуанаани. Адмиралу не терпелось ступить на вновь открытую землю, хотя она и казалась ему совсем не похожей на ту, которую он мысленно представлял себе на протяжении всего этого плавания.

Непосредственным следствием сделанных им открытий было закрепление навсегда за доном Кристобалем титулов, пожалованных ему испанской королевской четой. Теперь он становился полновластным адмиралом моря Океана, и его титул вице-короля из гипотетического превращался в действительный. Острова Азии вышли навстречу его кораблям, чтобы придать его власти реальное содержание.

В эти первые утренние часы 12 октября, надев на себя платье темно-красного цвета-парадную одежду адмиралов Кастилии, он сошел в баркас своего флагманского корабля, сопровождаемый теми, кого этот баркас смог вместить. Те, у кого были панцири, нарукавники и щиты, облачились в эти доспехи, прихватив с собой в качестве наступательного оружия мечи, копья и арбалеты. Несколько считанных эспингардеро держали у себя на плече эспингарду,[83] называвшуюся иначе эскопетой, — одну из предшественниц аркебузы.

Оба Пинсона, Мартин Алонсо и Висенте Яньес, также покинули «Пинту» и «Нинью»; сев с наиболее видными и внушительными из своих людей в лодки, они отправились на берег. Адмирал держал королевское знамя, а оба капитана — знамена с зелеными крестами и буквами Ф и И, инициалами Фердинанда и Иеабелы, увенчанными коронами.

Все во флотилии, начиная с ее адмирала и кончая простыми матросами и лицами, присоединившимися к экспедиции, за время плавания изменили свой облик. Придерживаться распространенной в те годы моды, требовавшей, чтобы мужчина ежедневно сбривал растительность на лице, было делом нелегким. Во всей эскадре был только один цирюльник, взятый в плавание в качестве помощника лекаря и хирурга, и он, конечно, не мог бы обслужить всех желающих. К тому же, поскольку суда, обладая мелкой осадкой и мощной парусной вооруженностью, пребывали в непрерывном движении, самая процедура бритья была небезопасна. Вот почему среди моряков распространилось обыкновение отпускать бороды в течение всего путешествия.

У адмирала успела отрасти белая борода, довольно окладистая и придававшая ему почтенную внешность монаха-воина. У большинства его спутников половина лица тоже была покрыта растительностью, причем у некоторых бороды были редкие и вьющиеся, как у арабов, а у других — жесткие и взъерошенные, что придавало им сходство с грозными разбойниками, хотя многие из них и были почтенные моряки и отцы семейств.

Высаживаясь на берег, христиане были настолько взволнованы, что почти не обращали внимания на туземцев, собиравшихся невдалеке небольшими группами и со страхом и любопытством взиравших на них.

Колон велел обоим капитанам стать рядом с ним и взмахнуть знаменами с зеленым крестом — он и сам распустил королевское знамя и размахивал им, приветствуя таким образом их высочества, монархов Испании. И тотчас же вслед за этим адмирал обратился к Родриго де Эсковедо как нотариусу флотилии и Родриго Санчесу де Сеговия как королевскому контролеру на ней, прося их засвидетельствовать, что он, дон Кристобаль, вступил во владение этой землей от имени короля и королевы, своих повелителей, и что он дает этому острову название Сан Сальвадор. И, обнажив шпагу, адмирал срезал вокруг себя немного травы, после чего нанес несколько ударов по ближайшим деревьям, что в те времена было в обычае у мореплавателей и путешественников, открывающих новые земли, и считалось знаком принятия их во владение.

«Туземцы, — записал этой ночью Колон у себя в тетради, — показались мне людьми крайне бедными и испытывающими во всем нужду. Они ходят голыми, в чем мать родила, и это относится даже к женщинам, хотя я видел лишь одну взрослую девушку. Все те, кого мне пришлось видеть, — молодые люди: среди них не было ни одного человека старше тридцати лет; все они весьма хороши собой: тела у них ловкие и красивые, и лица приятные; а волосы у них грубые, похожие на конский волос, и подстриженные чуть повыше бровей, за исключением нескольких прядей, которые они носят сзади, отращивая их очень длинными, и никогда не стригут».

Цветом кожи они напоминали Колону туземцев Канарского архипелага: они были не черными, не белыми и даже не очень темными; одни из них разрисовывали себе лицо, другие — тело, а некоторые только глаза и нос. Они не знали употребления железа, и их дротики были простыми палками с острым, обожженным в огне концом или с насаженным на конец рыбьим зубом. И Колон, восхищаясь жителями вновь открытой земли, писал: «Все они — люди рослые, ноги у них у всех очень прямые, и нет отвислого живота». Под конец адмирал признавался себе не без горечи, что хотя они, по-видимому, и славные люди, но уж очень бедно живут.

Пришельцы и туземцы, пользуясь языком жестов, всеми силами старались как-нибудь объясниться между собою. Островитянам каждое слово белых, все их жесты и интонации казались каким-то колдовством, непостижимыми и неведомыми обрядами, принятыми лишь у существ, явившихся с неба. До сей поры туземцы жили на своих землях в полнейшем уединении, самое большее — выезжая в легких челноках на близлежащие острова. За пределами этого узкого круга все остальное было для них беспредельным морем, населенным духами, небесными существами, насылающими бури, дожди, ураганы, дарующими солнечный свет и тепло, производящие растения и всякую пищу.

На заре туземцы увидели вышедших из моря чудовищ, показавшихся им необъятными, — плавучие рощи с высокими, чуть не до самого неба, деревьями, увенчанными сплошной трепещущей на ветру белой или разноцветной листвой (парусами и флагами). Первыми выступили над поверхностью моря верхушки деревьев, и они поднимались все выше, пока наконец эти плавучие рощи не замерли на близком расстоянии от их берегов, исторгнув из себя несколько челноков гораздо больших размеров и более тяжелых, чем их собственные. Эти каноэ были полны необыкновенных существ с телами, покрытыми разноцветной татуировкой (одежда) и завернутыми в блестящую и жесткую ткань (панцири и шлемы), которая отражала от себя яркие лучи света совсем так же, как воды их озера в полуденный час.

У всех этих существ развевались на голове разноцветные перья, такие же, как перья лоро и попугаев, ютившихся на деревьях их острова. Лица пришельцев были усыпаны хлопком, белым, красным или же черным, — ибо такими представлялись бороды европейцев этим островитянам с красноватым оттенком кожи и совершенно безбородыми лицами.

Вновь прибывшие были бледными, как мертвецы, и те из туземцев, которые занимались колдовством и потому привыкли краситься в цвета смерти, приближались к ним с большим доверием, чем все остальные, словно вдохно-вляемые на это тайным сродством между ними.

Кацик[84] бледных людей (адмирал), с лицом, усыпанным белым хлопком, держал в руке очень длинную палку, на верхушке которой размахивал крыльями попугай огромных размеров (королевское знамя). Два других духа моря, с черным хлопком на лицах, стоя возле него, держали в своих руках попугаев зеленого цвета (Пинсоны со своими знаменами).

Кацик с большим попугаем сказал что-то на неведомом языке одному из этих бледных людей (нотариусу), державшему в правой руке тонкую палочку, а в левой — белый лист, похожий на листья растений, нанося на него какие-то колдовские значки, пока его начальник продолжал говорить. И туземцы, привыкшие произносить нараспев колдовские заговоры и заклинания, подхватывали и благодаря изумительной памяти первобытных людей повторяли эти слова, не понимая их смысла.

Говоривший кацик извлек затем из своего тела скрытую где-то у него на боку блестящую палку (шпагу), и все увидели в ней величайший талисман, вместилище магических сил, подвластных этим пришельцам.

Обитатели острова силились понять их слова и предлагали им то, в чем, судя по их внешности, они могли нуждаться. Они видели их знамена, перья на шлемах и шляпах и тотчас же начали подносить им в дар многочисленных попугаев, единственных сколько-нибудь значительных представителей животного мира, которых могли обнаружить на этом острове открывшие его мореплаватели. Затем они с ребяческим любопытством начали ощупывать лица белых волшебников и после этого стали предлагать им большие охапки хлопка — единственное, чем они располагали и что, по их мнению, могло быть полезным этим спустившимся с неба существам.

Адмирал, напряженно смотревший по сторонам в поисках хоть какого-нибудь намека на то, что являлось главным предметом его забот, заметил наконец кусочек золота, висевший под носом у одного из туземцев. Завидев эту тоненькую золотую пластинку, он внезапно почувствовал прилив бодрости. Он расстался с сомнениями, мучившими его при высадке на берег, и принялся с помощью знаков расспрашивать, где именно островитяне находят этот металл.

Для нищего, ходившего нагишом народа золото не представляло никакой реальной ценности. Его ценили исключительно за волшебную силу и способность не ржаветь: поэтому его помещали возле дыхательных отверстий у себя на лице, а также возле рта и носа покойников, словно оно отгоняло прочь порчу и тление.

Островитян нисколько не удивило, что это бледное божество с покрытым пучками белого хлопка лицом заинтересовалось металлом, которому они приписывали волшебное действие, а потому, вместе с попугаями и мотками пряжи, они отдали ему также все пластинки и подвески из золота, украшавшие их носы, уши и проколотые насквозь губы. Взамен этого белый бог принялся распределять среди них стеклянные бусы и погремушки, как по одной штуке, так и целыми связками, и на головы самых общительных водрузили ярко-красные колпаки.

Больше всего туземцы были поражены, когда один из островитян, более смелый, чем другие, подошел к белому начальнику и положил руку на сверкающую палку, которую тот успел уже спрятать у себя на боку. Великий волшебник с белой бородой снова извлек эту палку из мрака на свет, заставив ее при этом скользнуть в воздухе змейкой дрожащих лучей, и предложил смелому островитянину осмотреть ее и потрогать. Поколебавшись слегка, тот решился притронуться одним пальцем к этой палке из света, которая, вместе с тем, была жесткой и твердой, как их тростниковые дротики. Проведя пальцем по ее кончику, он почувствовал боль, как от ожога, и вслед за тем из обожженного места потекла кровь. Блестящая палка резала сама, безо всякого усилия со стороны державшего ее в руке бога.

Весь этот день был проведен мореплавателями на острове, где они так и не увидели ничего, кроме голых людей, деревьев неизвестных пород, попугаев — единственных пернатых в этих краях, и сверкания небольшого озера, расположенного сразу же за прибрежного рощей.

Часть команды трех кораблей сошла на берег, чтобы взглянуть на эту заморскую землю. Большинство моряков, однако, осталось на кораблях, и матросы, собиравшиеся кучками у бортов или на площадке кормовой башни, не замечая ничего поразительного, прилагали все усилия своего воображения, стараясь представить себе нечто такое, чего на самом деле они не видели.

Магистр Диэго, аптекарь и ботаник флотилии, занимался, по приказанию адмирала, обследованием деревьев в надежде найти какие-нибудь из тех пряностей, которые так неимоверно ценились за столом богачей.

Пряности интересовали адмирала не менее, чем золото. Еще за несколько дней до открытия острова, всякий раз, как матросы вылавливали древесные ветви или океанские травы, он неизменно приказывал передавать весь улов магистру Диэго, чтобы тот, рассмотрев эти находки, определил, нет ли тут чего-нибудь родственного растениям, дающим пряности.

В эту ночь впервые после отплытия с Канарских островов моряки спали на кораблях, стоящих на якоре. На следующее утро, едва занялся день, они увидели себя окруженными «длинными каноэ, выдолбленными из цельного дерева и отделанными с поразительной тщательностью; некоторые из них были достаточно велики, чтобы вмещать до сорока человек, а другие были совсем малых размеров, только с одним гребцом. Гребли туземцы лопатой, вроде тех, какие употребляют пекари, но орудовали они ею с поразительной ловкостью, и если какое-нибудь каноэ у них переворачивалось, то они все бросались к опрокинувшемуся челноку и, восстановив его правильное положение, принимались откачивать из него воду, пользуясь для этого тыквами, которые постоянно носили с собой, привязывая их к поясу».

Другие приближались к кораблям вплавь, работая лишь одною рукой и держа в другой, поднятой над поверхностью воды, мотки хлопчатобумажной пряжи, дротики и ожерелья из рыбьих зубов, и все это они вручали пришельцам, не требуя ничего взамен, как дар их благоговения, проявляя, однако, бурную радость, если белые люди выражали желание отдарить их, в свою очередь, какой-нибудь ничтожной безделушкой, хотя бы даже черепками от разбитых мисок и чашек.

Адмирал видел, как люди, прибывшие на одном из каноэ, отдали шестнадцать больших кип хлопка в обмен на три сеути, то есть три мелких монетки, имевших хождение в Португалии (сеути по своей ценности равнялся кастильской бланке),[85] хотя в этих шестнадцати кипах содержалось больше целой арробы[86] хлопковой пряжи.

Для нового вице-короля этого и многих других расположенных поблизости островов, о которых упоминали туземцы и которых, судя по их жестам, было более сотни, хлопок, впрочем, почти не представлял интереса. Его усилия установить взаимопонимание с этим нагим племенем были направлены, в сущности, лишь на то, чтоб узнать, каково происхождение тех кусочков золота, которые островитяне подвешивали к носам; и все, как один, давали понять, что это золото приходит к ним откуда-то издалека и что оно добывается на каком-то большом, необычайно большом острове.

Без сомнения, этим островом мог быть только Сипанго, и выходило, что незачем терять время среди этих наивных и нищих людей.

В воскресенье 14 октября адмирал велел снарядить баркас с флагманского корабля и две шлюпки с двух других каравелл и отправился на трех этих суденышках к северо-востоку, с намерением осмотреть еще не известную ему часть обнаруженного острова и отыскать в этих местах новые поселения. Небольшие кучки туземцев, перебегая по берегу с места на место, издали предлагали Колону и его спутникам плоды своих деревьев и сосуды из тыкв, наполненные пресной водой. Убедившись в том, что три суденышка не собираются пристать к берегу, многие из островитян бросились в воду и поплыли по направлению к лодкам, засыпая находившихся в них испанцев вопросами, содержание которых было понято белыми благодаря благоговейному выражению на лицах говорящих. Островитяне хотели знать, действительно ли эти волшебники прибыли с неба, и один из пловцов, который был старше других и который решился подняться в адмиральский баркас, крикнул остававшимся на берегу, чтобы и они явились поклониться небесным людям, захватив с собой пищу и воду для них.

Между тем женщины на берегу, распростершись на песке и воздев кверху руки, обращались к этим божественным существам с мольбою сойти на землю. Но адмирал думал только о том, как бы отыскать селение с каменными домами, какой-нибудь след цивилизованной жизни, который мог бы служить доказательством близости богатых царств Великого Хана или не менее роскошного Сипанго с золотыми кровлями. Но он нашел лишь обширную отмель с высокими скалами, окружавшими большую часть этого острова, и несколько бойо, или, иначе говоря, хижин, спрятавшихся между деревьями, поразившими мореплавателей своим необыкновенным обликом: они были свежими и зелеными, несмотря на середину октября, и походили на деревья Кастилии в апреле или мае.

Колон не пожелал дальше задерживаться на острове Гуанаани, переименованном им в Сан Сальвадор. Он жаждал ознакомиться с близлежащими островами. Но прежде чем поднять ровно в полдень свои паруса, он схватил семерых местных жителей, с тем чтобы они, живя на его кораблях, научились испанским словам и разъяснили, в свою очередь, значение некоторых слов своего языка наиболее смышленым из моряков.

Он испытывал настоятельную необходимость проникнуть в великую тайну новооткрытых земель, добиться того, чтобы эти меднолицые люди, умевшие изъясняться лишь при помощи жестов или непонятных слов, указали ему с полной определенностью, откуда они берут золото и какого курса должно держаться, отправляясь за ним, его кораблям.

Он был глубоко убежден, что остров Сипанго находится где-то совсем поблизости. И нужно было во что бы то ни стало его найти.

В которой рассказывается, как адмирал плыл среди неизменно прекрасных, но сулящих мало выгоды островов, как между ним и Пинсоном возникла вражда и как по достижении материковой земли, подвластной Великому Хану, он отправил к последнему двух послов с письмом, написанным по-латыни.

Флотилия плыла уже две недели среди весьма многочисленных островов Дунайского архипелага. Колон бегло обследовал эти земли, горя желанием поскорей найти золото или, по крайней мере, следы роскошной цивилизации подвластного Великому Хану царства.

Второй остров, который адмирал посетил, он назвал Санта Мария де ла Консепсион, выражая тем самым свою благодарность деве Марии, избавившей его от бурь на море и болезней на кораблях. Третий остров он назвал Фернандиной в честь короля, чьи приближенные оказали адмиралу столь бесценную помощь. Четвертый он назвал Исабелой, свидетельствуя этим свою признательность королеве. Но, плывя от острова к острову, он не встречал ничего достойного внимания, кроме свойственной этим островам роскошной растительности и райского простодушия их обитателей.

Нагота туземцев и бедность их образа жизни плохо вязались с теми иллюзиями, которые внушило адмиралу чтение Марко Поло и Мандевиля. Ничто не указывало на близость властителя обширнейшего Китая, «Царя царей», восседавшего на усыпанном алмазами троне, под балдахином с жемчужною бахромою, И ни на одном из этих бесчисленных островов не было гор Офира,[87] таивших в чреве своем залежи золота, добывать которое посылал когда-то свои корабли царь Соломон.

Единственное, в чем, по мере ознакомления с новыми землями, отмечался бесспорный, хоть и едва заметный прогресс — это орудия, которыми пользовались туземцы, и, кроме того, их нравы. У Фернандины Колон встретил в открытом море индейца, который в одиночку плыл на своем каноэ; во внутренних частях того же самого острова он впервые увидел гамак и другие произведения человеческого труда, представлявшие собою изделия различного рода, сделанные с большим искусством.

На острове Самоэто, который он окрестил Исабелой, воздух был до того сладостен и напоен благоуханиями, источаемыми цветущими рощами и смешанными с соленым запахом океана, что адмирал не мог не поддаться очарованию этой девственной и чистой природы и оставил на время свою навязчивую мысль о золоте.

Два противоположных чувства боролись в душе этого человека, сложного и раздираемого несовместимыми желаниями. Как поэт он восхищался красотами открытого им земного рая; как купец он смотрел с презрением на убожество этого рая и ломал себе голову, каким способом извлечь самое лучшее из того, что заключал в себе этот рай при всей его бедности.

Он допускал, что кротость и даже трусость туземцев — это, бесспорно, преимущество, сулящее известные выгоды. На первом острове они доверчиво подходили к нему и его спутникам. В дальнейшем, на других островах, те же туземцы, вследствие необъяснимой, но естественной для людей, не способных логично рассуждать, паники, бежали от чужеземцев, бросая на произвол судьбы свои хижины и прячась в лесах. Десятка людей его экипажа было совершенно достаточно, чтобы властвовать над этими островами, насчитывавшими, быть может, тысячи обитателей.

И тут этому мистически настроенному поэту, который жаждал, однако, обогатиться, впервые пришла в голову мысль о возможности возместить отсутствие золота путем обращения в рабство части местных жителей, погрузки новообращенных рабов на корабли и продажи их в Испании, что со временем могло стать великолепным и верным коммерческим предприятием.

При этом первоначальном обследовании адмиралу приходилось преодолевать неимоверные трудности, которые создавала всякая попытка объясниться с туземцами. Эти последние были склонны к преувеличениям, к тому, чтобы утвердительно отвечать на всякий вопрос, не удивляться решительно никакому предмету, что бы им ни показывали, и заявлять, что то же самое есть и на их собственных землях, но не здесь, а где-то далеко, в вымышленной стране, которую они помещали в различных точках горизонта, по своему произволу. Когда Колон показал жителям островов Консепсион и Фернандины золотую монету, они преспокойным образом дали понять ему знаками, что и у некоторых их соплеменников тоже бывает на руках и на ногах множество золотых браслетов. Но всякий раз это были люди какого-то расположенного поблизости острова, но только не того, на котором они обитали; и Колон кончал разговор с ними тем, что с грустью в голосе отмечал:

— Я отлично знаю, что все сказанное ими — пустые бредни и что они говорили об этом лишь для того, чтобы поскорей отвязаться от нас.

Часть туземцев, взятых адмиралом в Сан Сальвадоре, и человек, встреченный им в каноэ на море, бежали с кораблей, бросившись в воду и добравшись до берега вплавь, как только матросы несколько ослабили свой надзор за ними.

Еще один туземец, настигнутый испанцами также в каноэ, бросился в воду, чтобы избежать плена; когда моряки все же поймали его, адмирал велел доставить его на борт флагманского корабля, где его всячески обласкали, как ласкают перепуганного насмерть зверька. Колон приказал надеть ему на голову красный колпак, на руку — зеленые стеклянные бусы и подвесить к ушам две пары блестящих бубенчиков. Обрядив его таким образом наподобие арлекина, адмирал отослал его на берег, чтобы он оповестил своих нагих соплеменников о доброте белых людей и показал роскошные вещи, привезенные ими с собой в качестве подарков островитянам.

На Колона производила глубокое впечатление красота бесчисленных островов, среди которых он плыл, нигде не задерживаясь и определяя издали, на глаз, есть ли надежда найти на них золото. Все они были зеленые и плодородные, всюду был сладостный, благоухающий воздух, всюду — вечно синее небо и у берегов — утесы темного цвета, похожие на слоновью кожу, а у подножия этих утесов — застывшее, как стекло, лучезарное и глубокое море с океанской фауной, приводившей в изумление адмирала.

«Здесь, — писал он в своей тетради, — водятся рыбы, настолько отличающиеся от наших, что прямо диву даешься. Есть тут рыбы, похожие на петуха, самых чистых, каких только можно найти на свете, цветов — синего, желтого, красного, и краски эти настолько ярки, что нет человека, который не изумлялся бы и не радовался им. Встречаются тут и киты. Что же до тварей земных, то я не видал ни одной, решительно ни одной, если не считать попугаев и ящериц. Ни овец, ни коз, никаких других животных я не видал ни разу».

На одном из островов, на котором они побывали, юнга увидел в роще очень большую змею, о чем и сообщил адмиралу. В одном из озер они убили ударами пик змею длиной около семи пядей, у которой были лапы. Это была игуана с зеленой кожей и белым мясом, чрезвычайно ценимым местными жителями и ставшим спустя несколько лет привычным и даже лакомым кушаньем испанских завоевателей, когда в дни своих дерзких походов им случалось страдать от голода. На другом острове Мартин Алонсо Пинсон убил — и тоже пикой — еще одно пресмыкающееся с такими же лапами. По своему незнанию здешнего края мореплаватели принимали этих «лапчатых змей» за опасных животных вроде драконов из рыцарских романов.

На одном острове туземцы при приближении белых бесследно исчезли, и те исколесили его вдоль и поперек, не встретив ни души, словно это был какой-то очарованный остров. На других островах, напротив, туземцы подплывали на своих легких каноэ и, кружась близ каравелл, предлагали свой неизменный хлопок, попугаев и связки дротиков и привозили в больших выдолбленных тыквах пресную воду своих обильных источников, обновляя содержимое бочонков и больших глиняных кувшинов, которыми были уставлены трюмы трех кораблей.

И пока матросы наделяли их погремушками и поясами взамен все того же хлопка и все тех же попугаев, которых они не знали, куда девать, адмирал обратил внимание на некоторых туземцев, показавшихся ему более смышлеными и общительными, и велел своему пажу Лусеро и другим «кормовым» угостить их сухарями, иначе говоря — галетами, политыми неочищенной патокой, добытой из сахарного тростника на сахароварнях Андалусии.

Эти галеты с патокой произвели на туземцев чрезвычайно сильное впечатление; некоторые усмотрели именно в них доказательство божественной природы белых сыновей неба — ведь одни только духи, сошедшие на землю, могут питаться такою амброзией.

Природная склонность ко лжи и всякого рода выдумкам, наблюдавшаяся у этих первобытных людей и столько раз сбивавшая испанцев с толку во время их последующих путешествий, задерживала Колона на некоторых островах значительно дольше, чем ему бы хотелось. На Исабеле он провел два долгих дня в ожидании прибытия из внутренних частей острова великого короля этой страны, который, как утверждали туземцы, был с ног до головы увешан золотом. Но этот золотой самодержец так и не прибыл, и Колону оставалось лишь смотреть на голых индейцев, таких же, как те, каких он встречал на других островах, размалеванных белой, телесной шли черной краской и носивших свисавшие у самых ноздрей маленькие кусочки золота, «которого было так мало», как отметил в своей записи адмирал, «что его, можно сказать, не было вовсе».

Но что в этом новом мире неизменно продолжало вызывать изумление — так это растительность, и мореплаватель-поэт, смотревший на пряности теми же глазами стяжателя, какими бы он смотрел и на золото, убедившись, что этот металл встречается здесь в столь ничтожном количестве, что едва ли стоит труда заниматься им, устремил свои жадные взоры на леса. Воздух на Исабеле был такой душистый, что это, можно сказать, был нескончаемый праздник для обоняния. Остров представлял собой необъятный букет цветов, ароматы которых окутывали вновь прибывших. Они разносились во всех направлениях, уносясь на многие лиги от берега в открытое море. Белые вдыхали вместе с воздухом редчайшие, доселе не известные им благовония и с наслаждением смаковали плоды, которые, лаская их нёбо, распространяли одновременно сладчайшие ароматы.

Тщетно магистр Диэго, ботаник, и другие матросы, влюбленные в растения и цветы, бродили по этим лесам-садам. Большинство плодов были еще незрелыми, как если бы весна в этих заморских землях начиналась лишь в конце октября. Ни одно из деревьев, судя по ветвям и плодам, не имело никакого отношения к перцу, мускатному ореху, гвоздике и другим азиатским пряностям, образцы которых Колон раздобыл у своих севильских друзей. Они издавали другие запахи, да и внешние свойства их были совершенно другими. Но жажда обогащения, порождая в Колоне радужные иллюзии, поддерживала в нем мысль о том, что, быть может, пряности этой земли те же, что и пряности Азии, но только пора их ежегодного созревания еще не пришла.

Все это, огорчая Колона не меньше, чем ничтожное количество золота, заставило его печально воскликнуть: «По-моему, эта земля весьма богата различными пряностями. Но я не умею их находить, что ввергает меня в величайшую печаль; я вижу тысячи пород деревьев, каждое из которых приносит свои особенные плоды, вижу сочную зелень, какая бывает в Испании лишь в мае или июне, и тысячи различных трав, равно как и тысячи разных цветов».

Вся эта растительность должна была, по мнению адмирала, таить в себе несметные богатства, но так как неосведомленность его самого и его спутников не давала им средств к опознанию их, то следовало покинуть эти края как можно скорее и устремиться на поиски других стран, в которых добывается золото, где люди ходят одетыми, где существуют гавани и оживленно идет торговля с судами, приходящими из Кинсая или с Сипанго.

Несколько раз бедность и первобытность этого райского архипелага заставляли Колона усомниться в справедливости выводов, сделанных им из прочитанных книг, и в нем пробуждалось смутное подозрение: уж не принадлежат ли найденные им земли к какому-то особому материку, находящемуся весьма далеко от великих царств Азии. Никогда Марко Поло не говорил о бедных и прекрасных островах, на которых люди ходят совершенно нагими, не зная ни богатства, ни собственности, обходясь без того, что зовется историей, не имея понятия о хозяйственной предусмотрительности, живя со дня на день без искусственных сложностей цивилизации, без другого ярма, кроме налагаемого самой природой.

То было, короче говоря, человечество до первородного греха. Философы Возрождения, узнав через несколько месяцев о первом путешествии Колона, сравнивали вновь открытые острова с утопическими республиками — плодами мечтаний древних мыслителей, и это представление сохранялось два с половиной столетия, вплоть до Руссо[88] и других революционных писателей, которые наделили первобытного человека всякого рода добродетелями. Это был особый мир, еще не столкнувшийся со сложностью и несправедливостью общественных отношений: мир простодушных и непосредственных существ, еще не знакомых с человеческой злобой и коварством.

Впрочем, сомнения Колона не были продолжительными. Он тотчас же вернулся к своим фантазиям. Владения Великого Хана должны были находиться не далее десяти или двенадцати суток плавания. Некоторые из этих нагих люден показывали ему глубокие рубцы на своих телах. Это были следы ран, нанесенных им дротиками и стрелами. Местные жители при помощи знаков сообщили ему, что какие-то другие туземцы, носители более высокой, но и более суровой цивилизации, время от времени внезапно приплывали в больших пирогах на эти идиллические острова и похищали женщин и юношей. Все островитяне, говоря об этих пиратах, дрожали, изображая ужас, и поясняли жестами, что несчастные, уведенные в плен, съедались захватчиками после того, как те доставляли их на свою землю.

Туземцы называли этих захватчиков карибами, или, во всяком случае, Колон и его люди решили, что именно это слово, много раз упоминаемое туземцами, и обозначает пиратов-каннибалов. Адмирал, руководствуясь своими соображениями, пришел к выводу, что эти карибы были всего-навсего лишь матросами Великого Хана, являвшимися на острова с целью добыть рабочих для выполнения больших работ, производимых «Царем царей», а так как пленники никогда не возвращались обратно, то этот простодушный народ и вообразил, будто их дают люди, которые их увозят.

По мере того как адмирал продвигался от острова к острову, местные жители все чаще говорили ему об огромной стране, называемой ими Кубой, в которой он найдет, без сомнения, корабли и купцов из далеких стран. И адмирал, все более утверждаясь в своей химерической географии, поверил наконец, что Куба — это и есть столь желанный для него остров Сипанго.

На берегу, убедившись, что пряностей в зарослях этих блатовониых деревьев ему отыскать не удастся, Колон обнаружил красящие и лекарственные растения, собрать которые было довольно легко. Юнги и пажи с каравелл, посланные им в лес на разведку, принесли ему образцы кассии — тростника, сок которого был хорошим слабительным. Они доставили ему также алоэ, маслянистая древесина которого употребляется как краситель, и камедь — смолу, вывозимую с Хиоса на Средиземном море; она служит для придачи воде приятного вкуса и збвется греками и турками мастикой. Но ни металлов, ни драгоценных пряностей — ничего, что сулило бы настоящую выгоду!

Адмирал начал уже сомневаться в существовании всех тех королей, которые, по словам туземцев, с ног до головы узешаны золотом. «У них так мало золота, — писал он, — что даже небольшое его количество кажется им чем-то очень значительным».

Затем он снова стал предаваться восторгам, плавая вокруг открываемых островов: его бесконечно восхищал доносившийся с суши «столь приятный и душистый запах произрастающих на ней цветов и деревьев, что слаще этого не найдешь во всем мире». У всякого приближавшегося к белым туземца, если у него висел под ноздрями кусочек золота, это золото немедленно забиралось в обмен на погремушку, именуемую ястребиной ножкой, или вязку стеклянных бус.

Ни адмирал, ни его приближенные не желали больше тратить время на обследование этих бесчисленных островов, всегда зеленых, всегда плодородных и всегда заселенных бедными племенами. Внутри этих островов обязательно бывало большое озеро пресной воды, «по краям которого росли чудесные рощи с высокой и свежей травой, какая бывает в Андалусии в апреле, с таким сладостным пением птичек, что никто никогда, как кажется, по доброй воле не захотел бы уйти отсюда, с такими огромными стаями попугаев, что они затмевали солнце, с птицами столь различных видов и столь непохожих на наших, что прямо диву даешься, с деревьями тысяч пород, имеющих каждая свои особые плоды, по-разному пахнущие: право же, я чувствовал себя самым несчастным человеком на свете потому, что не умел распознавать их должным образом, ибо я глубоко убежден, что все они представляют огромную ценность, и потому я захватил с собой их образцы, равно как и образцы трав».

На берегах этих озер водились в большом количестве «лапчатые змеи», а также огромные змеи, ползающие на брюхе, которые, увидев высадившихся на землю людей, спешили скрыться. Больше всего, однако, было тут алоэ. Колон велел погрузить на флагманский корабль десять кинталов его, ибо, «как мне сказали, — записал он в своем дневнике, — оно ценится очень высоко». Но нигде не встречалось острова, «на котором были бы золотоносные жилы; да и, кроме того, чтобы обследовать берега этих многочисленных островов, нужны ветры, дующие то так, то этак, а ветры дутт не псегда так, как людям хочется».

Плыть надо было туда, «где идет большая торговля», иначе говоря — к той самой Кубе, о которой толковали туземцы и которая была, несомненно, не чем иным, как Сипанго. И все же адмиралу пришлось потерять несколько дней, дожидаясь благоприятного ветра, ибо затишье было, можно сказать, мертвое и лил дождь, хоть холода с собой он и не приносил. Днем стоял сильный зной, а ночи были умеренно теплыми, как в мае месяце в Андалусии. 27 октября снова шел дождь, что заставило плыть с большими предосторожностями: идти нужно было среди множества островов и отмелей, по мелким проходам с каменистым или песчаным ложем, спустив большую часть парусов, под дождем и во мгле.

28 октября Колон смог двинуться наконец к Сипанго, большой земле, называемой туземцами Кубой, где он рассчитывал найти золото, пряности, большие суда, такие же большие, как корабли испанской флотилии, и богатых купцов.

Прибыв на Кубу, он ничего этого не нашел — по его мнению, из-за того, что пресловутая Куба туземцев не была островом и, следовательно, не могла быть Сипанго. Проплыв вдоль северного побережья этой страны, Колон выяснил, что Куба расположена на материковой земле, что это — мыс Азии, что она не что иное, как выступающая в море часть Китайского царства и что великие города Саито, а также Кинсай, описание которых приводит Марко Поло, должны лежать в какой-нибудь сотне лиг от того места, где он в то время был со своею эскадрой.

Но если, достигнув того залива, где теперь находится порт Хибара, он не нашел ии больших кораблей, ни чиновников и солдат Великого Хана, его взорам зато предстала земля такой красоты, что он не мог не воскликнуть: «Никогда еще я не видел чего-либо столь же прекрасного!»

Пьянящая атмосфера тропиков отравляла адмирала, побуждая его предаваться фантазиям в еще большей степени, чем обычно. Реки здесь были совсем не такие, какие он наблюдал в Африке. Те были могучими, но таили в себе губительную заразу, принося из глубин девственных лесов без конца и без краю скопления гниющей растительности, которая делает воду мутной и служит пристанищем для кишащей в ней всяческой живности. Эти, напротив, были глубоки и прозрачны, а вода в них на редкость чиста; их устья изобиловали раковинами, створки которых переливались перламутром, позволяя предполагать, что здесь масса жемчуга; можно было также наблюдать рыб самой различной и причудливой формы и черепах с дорогостоящими панцирями.

Берега были плоскими, а устья рек настолько широки, что кораблям в них можно было лавировать. «Густые деревья, зеленые и прекрасные, были покрыты разнообразь ными цветами и плодами. Стаи больших и малых птиц, очаровательно певших. Пальмы были особенно высоки, и стволы их не были обернуты той рубашкой, какую мы видим у африканских пальм, а листья их столь широки, что ими здесь кроют хижины».

Адмирал сел в лодку, достиг берега и приблизился к двум хижинам, в которых, по его мнению, жили рыбаки, успевшие в страхе убежать.

В одной из хижин он обнаружил собаку, не умеющую лаять, и в обеих — сети и веревки из пальмового волокна, роговые крючки, остроги с костяными наконечниками и другие орудия рыбной ловли. Колон решил, что в каждой из этих хижин жило по многу людей. Он велел ничего не трогать, и его приказание было строго выполнено. «Трава тут очень высокая, как бывает в Андалусии в апреле и мае, тут много салата и портулака», — записал он в своем дневнике.

Вернувшись затем к себе на баркас, адмирал прошел довольно значительное расстояние вверх по реке, испытывая огромное наслаждение при виде столь роскошных зарослей и лесов и слушая пение птиц, так что ему было жаль «покинуть их и вернуться назад».

Адмирал, в то время еще веривший, что это — остров Сипанго, заявил своим спутникам:

— Это самый красивый остров, какой когда-либо видели человеческие глаза.

«Море было так спокойно, что казалось, будто оно никогда не волнуется; прибрежная трава росла почти у самой воды, чего никогда не бывает там, где море бурно».

Индейцы, взятые Колоном на каравеллы на острове Гуанаани, — с ними все еще не научились объясняться, и их использовали лишь как глашатаев, возвещавших своим соплеменникам, жившим на других островах, что белые люди не причиняют цветным ни малейшего зла, — объяснили знаками адмиралу, что реки на этой земле весьма многочисленны и протяженность ее берегов такова, что каноэ туземцев ие могли бы объехать ее вокруг, хотя бы они плыли много дней.

Эти последние показания еще больше укрепили дона Кристобаля в убеждении, что Куба не остров, а выступ материковой земли. По словам тех же туземцев, на этой земле было много золотых копей и жемчужных отмелей, и адмирал, видевший на ее берегах великое изобилие перламутровых раковин, уверовал в жемчужные сокровища Кубы.

Ну, а раз тут были жемчуг и золото, то адмиралу казалось, что сюда, без сомнения, ежегодно заходят нарядные суда Великого Хана, чтобы вывезти эти богатства, подобно тому как в давние времена корабли царя Соломона отправлялись с тою же целью в Офир. Путь кораблей Великого Хана не мог быть чрезмерно долгим. Согласно расчетам Колона, на плавание до материковой земли, иначе говоря — Азии, требовалось самое большее каких-нибудь десять дней. Итак, находясь в одной из бухт на севере Кубы, адмирал пытался уверить своих подчиненных, будто от берегов Китая их отделяет не более десяти суток плавания!

В соответствии со своей химерической географией Колон присвоил туземцам одно общее родовое название. Эти вновь открытые земли, расположенные на восточной оконечности Азии, были Индией, ибо на протяжении многих веков считалось, что Индия и оконечность Азии — это одно и то же. Именно по этой причине медпокожие кроткие люди, населявшие этот чудесный, но нищий рай, были названы им индейцами, сохранив за собой навсегда как имя, данное им на крестинах истории, это бессмысленное и неправильное название, тогда как подлинные индийцы Азии стали впоследствии именоваться, во избежание путаницы, индостанцами или индусами.

Три Корабля плыли вдоль побережья Кубы, задерживаясь в бухтах и устьях больших рек — там, где замечалось скопление хижин. Корабельные лодки добирались до этих поселков, чтобы добыть «языка», и матросы иной раз встречали индейцев, с которыми можно было поговорить, тогда как в других местах все население — мужчины, женщины и малые дети — покидало свои жилища, бросая их в страхе перед белыми. Эти хижины были гораздо больше и просторнее тех, которые встречались на первых островах открытого Колоном архипелага, и он утверждал, что, по мере приближения к материку, постройки будут становиться все лучше. Жилища индейцев были похожи на альфанеки — так называют в Испании солдатские боевые шатры, — и они стояли вразброс, как эти шатры в реале, то есть в боевом лагере, «без всякого намека на улицы или ряды; одно здесь, другое там, между тем как внутри они были весьма чистыми и тщательно выметенными, и убранство их было очень изящным».

Моряки находили в них «статуи или женские фигуры и много голов вроде страшных или потешных масок искусной работы», причем Колон не знал, держали ли здешние жители эти маски в своих жилищах как украшения или же поклонялись им как божествам.

Испанцы встречали здесь «не умеющих лаять собак и диких, совсем недавно прирученных птиц, порхавших и разгуливавших внутри этих огромных хижин с конической крышей, и сети искуснейшей выделки, а также крючки и другие орудия рыбной ловли», что навело Колона на мысль, будто все прибрежные жители — рыбаки, сбывающие свой улов где-то во внутренних областях, в других, более крупных селениях.

Здесь можно было встретить множество источающих благоухание плодов и деревьев. Птицы большие и малые водились тут также в невиданном изобилии, и стрекотание цикад продолжалось всю ночь напролет.

«Воздух тут сладостен и душист, и он не знойный и не холодный, а, море — гладкое, как река в Севилье, и вода в нем самая подходящая для ловли жемчужин».

Это ничем не нарушаемое спокойствие лазурных вод океана казалось Колону прочным и неизменным: он не видел еще бурь и циклонов Антильского моря.

Отсутствие словесного общения между испанцами и индейцами, захваченными Колоном на первых открытых им островах и, главным образом, на Гуанаани, приводило во время этого путешествия к немалым недоразумениям и создавало множество помех. Когда флотилия огибала как-то заросший пальмами мыс, названный адмиралом Пальмовым, индейцы, плывшие вместе с Пинсоном на «Пинте», сообщили ему, что за этим мысом должна быть река (теперь — река Максиме), и от нее до Кубы четверо суток пути. На основании этого сообщения сначала Мартин Алонсо, а вслед за ним и Колон решили, что Кубой, очевидно, называется не вся эта страна, а ее столица, а также — что здешний король ведет войну с Великим Ханом, которого индейцы называли Ками, а его резиденцию — Фавой. Таким образом, на основании плохо понятого лепета индейцев было воздвигнуто целое здание глупых и грубых ошибок.

Адмирал немедленно принял решение стать в устье этой реки на якорь и направить отсюда королю этих земель подарки, присовокупив к ним написанное по-латыни послание, врученное ему испанскими государями в качестве верительных грамот, наделявших его посольскими полномочиями при дворе Великого Хана и других государей Азии, каких он мог еще встретить во время своего путешествия.

Он рассчитывал отправить своим послом к здешнему королю Луиса де Торреса, еврея из Мурсии, переводчика экспедиции, и вместе с ним одного матроса из Айамонте близ Уэльвы, по имени Родриго де Херес. Этот матрос, в отличие от Торреса, не знал языков, но зато обладал большим опытом в посольствах разного рода, ибо он неоднократно принимал участие в плаваниях к берегам Гвинеи и сопровождал своих капитанов, отправлявшихся в глубь страны для ведения переговоров с тамошними царьками в их коралях — скоплениях хижин конической формы, обнесенных со всех сторон палисадом с украшавшими его многочисленными головами убитых врагов. Это было, конечно, отличной подготовкой для того, чтобы отправиться приветствовать Великого Хана в его дворцах из золота и мрамора в Камбалу (Пекин) и в других городах, где жили миллионы людей.

Торрес знал больше, чем Родриго. Он говорил на древнееврейском, языке своих предков, на халдейском и мог даже объясняться малость по-арабски, — языки, знание которых едва ли могло принести пользу переводчику в Японии или Китае.

Колон предполагал отправиться к Великому Хану сейчас же по возвращении этих послов; он хотел посетить огромные города Китая, который, казалось ему, был где-то совсем под боком. 1 ноября, после целого дня лавирования, ибо дули неблагоприятные ветры, ему удалось наконец приблизиться к берегу, и он приказал двум лодкам подойти к тому месту, где виднелись дома; но матросы нашли поселок пустым, и хотя они провели в нем немало времени, ни один индеец так и не показался им на глаза.

Лодки ни с чем воззратились к своим кораблям, и, после того как команды их пообедали, снова направились к суше, взяв с собою на этот раз индейца из числа тех, кого обычно использовали при высадке на берег как глашатаев. Индеец, бегая по прибрежному пляжу, принялся громко кричать, призывая спрятавшихся сородичей отбросить всякий страх перед белыми, ибо белые — добрый народ: никто еще не видел от них до сих пор ни малейшего зла, и они отнюдь не подчинены их обидчику и поработителю Великому Хану, мало того — жители островов, которые они посетили, получили от них множество подарков.

Наконец откуда-то из укрытия вышли двое индейцев. Взяв за руки человека, кожа которого была такого же цвета, как и их собственная, они привели его в хижину, куда собрались наиболее влиятельные и видные мужчины поселка, чтобы послушать его. В результате этого совещания из прикрытий на берегу выплыло шестнадцать битком набитых людьми каноэ, которые направились к трем кораблям.

Туземцы, как всегда, предлагали хлопковую пряжу и всякие безделушки, но моряки были сыты по горло такими подарками, а адмирала интересовало только одно — есть ли тут золото, которое они называли «нукай». Весь остаток этого дня вокруг кораблей сновало множество каноэ, и испанцы тоже безбоязненно высаживались на берег.

С помощью знаков туземцы объяснили — так, по крайней мере, понял их Колон и наиболее влиятельные из его спутников, — что не позже чем через три дня сюда явятся из внутренних областей многочисленные купцы, которые купят у белых все привезенные ими товары и сообщат сведения об их короле, проживающем внутри этой страны на расстоянии четырех дневных переходов отсюда.

Покорность индейцев по отношению к вышедшим из моря белым людям, которые им представлялись всесильными колдунами, их способность к подражанию и изумительная память, позволявшая им повторять вслед за говорящим непонятные им слова, были сочтены адмиралом и его спутниками как отличные задатки для восприятия откровений христианской религии.

Матросы, общаясь с индейцами, произносили, случалось, слова католических молитв, воздев к небу руки, и краснокожие с легкостью заучивали эти молитвы, повторяя их с теми же смиренными жестами и осеняя себя крестным знамением; это позволило Колону прийти к выводу, что они «не исповедуют какой-либо определенной религии и их без труда можно превратить в добрых христиан».

Язык этих людей был таков же, как на всех остальных островах, и индейцы, взятые Колоном на Гуанаани, хорошо понимали индейцев Кубы. Неудобство, однако, заключалось в том, что ни тем, ни другим не удавалось, за исключением, быть может, нескольких считанных случаев, удовлетворительно объясняться с белыми.

Поскольку мы склонны улавливать в речах собеседника, если эти речи нам непонятны, лишь отвечающее нашим собственным мыслям, то в рассказах индейцев Колон находил и Великого Хана и его изобилующие несметными сокровищами области. Теперь он узнал, что народы этой земли называют Великого Хана Кавила, а провинцию, в которой он чаще всего проживает, — Бафан.

Пинсон и другие молча слушали Колона, не решаясь оспаривать эту азиатскую географию, почерпнутую адмиралом из книг, которых сами они не читали. Все же, сравнивая иной раз примитивную жизнь этих людей с той восточной роскошью, которую адмирал надеялся вот-вот встретить, Мартин Алонсо хмурился, словно его раздумья омрачались мучительными сомнениями.

— Всегда голые люди, — говорил Мартин Алонсо. — Ни одного города, ни одного каменного строения, ни вьючных животных, ни стад, ни больших кораблей! Где же конница Великого Хана?

Эти сомнения подчиненного, которые адмирал больше угадывал, нежели слышал, усиливали возникший между ними разлад.

Даже в самые трудные дни нищеты и других невзгод дон Кристобаль бывал раздражителен и нетерпим со всеми, кто позволял себе оспаривать его мнения. Только необходимость снискать благосклонность влиятельных лиц, которые могли оказать ему поддержку и покровительство, заставляла его обуздывать бешеный нрав, соразмерять и смягчать речи, принуждая быть поневоле любезным и говорить спокойно и тихо, чтобы как-нибудь не выдать себя, не обнаружить свой настоящий характер.

Однако теперь, видя себя победителем, украшенным заслуженными почетными званиями и привилегиями, Колон счел, что ему незачем больше сдерживаться, и, не стесняясь, стал всячески важничать, с презрительной снисходительностью относясь к подчиненным.

Он возненавидел маэстре «Санта Марии» Хуана де ла Коса за то, что тот жил подле него. Ему казалось крайне оскорбительным, что простой штурман с несносною независимостью берет на себя смелость думать по-своему, не желая ограничиться положением ничтожного подчиненного. То, что Хуан де ла Коса на протяжении всего путешествия ведет подробные записи курса флотилии, закладывая тем самым основы будущей навигационной карты, он считал чуть ли не воровством, так как по его мнению этот путь в Индии должен остаться тайною, известною лишь ему одному. Недаром же назначили его адмиралом моря Океана и вице-королем всех земель, какие только будут им найдены.

Что до Пинсонов, то хотя он встречался с ними значительно реже, его неприязнь к ним была, пожалуй, еще острее.

Для людей с подозрительным и замкнутым характером воспоминание об оказанных им одолжениях и услугах — сущая пытка, и, подобно вину, которое скисает в старых мехах, у таких людей давнишняя благодарность превращается в неприязнь.

Флотилия, снаряженная для географических открытий, не была по-настоящему военной эскадрой. Королевская чета лишь частично оплатила расходы. Без финансовой поддержки и личного содействия братьев Пинсонов флотилия никогда бы не снялась с якоря в Палосе. Это была экспедиция, организованная на вольных началах людьми, вся жизнь которых была связана с морем. Записывались в нее моряки вполне добровольно, и большая часть записавшихся пошла на это из привязанности к сеньору Мартину Алонсо.

Колон и Пинсон, хотя и именовались, принимая во внимание пользу службы и требования дисциплины, один адмиралом, другой — капитаном, были на самом деле двумя компаньонами, причем второй вложил в это предприятие гораздо больше, чем первый. Впрочем, с того самого дня, когда они сошли на берег со своими знаменами на острове Гуанаани, Колон резко и решительно изменил свое обращение с моряками флотилии. Теперь он стал адмиралом и не мог допустить, чтобы оба подчиненных ему капитана что-нибудь советовали ему как компаньону, вмешивались в дела флотилии или входили в обсуждение предписаний относительно курса и порядка следования кораблей, основываясь на том, что в продолжение этого путешествия он не раз обращался к ним — многоопытным морякам за поддержкою и советами.

Теперь он знал решительно все на свете и воспринимал как проявление непочтительности со стороны тех, кто за несколько недель перед этим были его товарищами, если они выступали хотя бы с самыми мелкими замечаниями, относящимися к его единоличным распоряжениям., Путешествие стало военным походом, а флотилия — королевской эскадрон. Компаньонов в коммерческом предприятии больше не было; все теперь в равной степени зависели от его не подлежащего обсуждению слова, и малейшее возражение стало дисциплинарным проступком.

Тщеславие подстрекало его иногда на весьма странные притязания. Он поражался, как это Пинсоны позволяют себе разговаривать с ним прежним тоном, пусть почтительным, но, вместе с тем, и чрезмерно непринужденным, какой свойствен тем, кто вместе поставил на карту и жизнь и свое состояние ради осуществления географического открытия, представлявшего коммерческий интерес. И чтобы пресечь эту фамильярность, Колон, разговаривая с Пинсонами из знаменитого палосского и могерского рода, которые были и остались морской душой экспедиции, всякий раз становился все суше и жестче при встречах с ними, все более кратким в речах и более хмурым.

Высаживаясь на берег, Мартин Алонсо обследовал сушу с меньшей созерцательностью и большей практичностью, нежели адмирал. Пока Колон поднимался вверх по реке или высаживался из шлюпки, чтобы проникнуть в заросли, восхищаясь прохладными и благоухающими рощами, слушая пение птиц, особенно местного соловья — синсонте, капитан «Пинты» успевал обойти эту землю вдоль и поперек в поисках азиатских пряностей, без которых экспедиция превращалась в убыточное и бесполезное предприятие, так как рассчитывать на золото, по-видимому, больше не приходилось.

В пятницу 2 ноября покинули корабли двое послов, отправленных адмиралом к «великому королю», проживавшему во внутренних областях страны. Вместе с Луисом Торресом и Родриго де Хересом ушли в качестве проводников двое индейцев, один — из тех, которых Колон возил с собой от самого Гуанаани, а второй — из обитателей хижин на берегу реки, в устье которой каравеллы бросили якоря.

Адмирал снабдил своих послов в качестве денег некоторым количеством бус, на которые они могли бы купить себе пищу, если б в этом оказалась нужда, определив им шесть дней на дорогу туда и обратно. Он также дал им образцы разных пряностей, чтобы они могли использовать их для сравнения, если натолкнутся в пути на такие же. И так как политическая сторона экспедиции занимала его мысли не меньше коммерческой, он вручил отправляемым им послам инструкции, содержавшие в себе указания, как следует расспрашивать о короле этой земли и как они должны говорить, представ перед ним, как надлежит передать королю предназначенный для него подарок и как показать послание, предоставлявшее дону Кристобалю полномочия посла их высочеств во всех без исключения землях на противоположном берегу моря Океана.

Он рекомендовал, наконец, еврею-полиглоту из Мурсии и матросу из Айамонте, плававшему у побережья Гвинеи, применить искусную дипломатию, с тем чтобы выяснить в первую очередь, союзник ли Великого Хана тот индейский монарх, с которым они рассчитывают встретиться, или, напротив, враг, и уже в зависимости от этого вести себя так или иначе во время предполагаемых переговоров.

После ухода послов адмирал в ту же ночь с помощью квадранта «взял высоту» и заявил, что, по его подсчетам, они прошли от острова Иерро тысячу сто сорок две лиги, — на самом деле тысячу пятьсот шестьдесят, — и что место, где он находится, то есть Куба, материковая земля, а вовсе не остров.

О последнем Колон говорил с непоколебимой уверенностью. Почва, попираемая его ногами, была почвой Азии. Быть может, это была какая-нибудь отдаленная и малоцивилизованная провинция во владениях Великого Хана, куда лишь время от времени заглядывали его купцы и капитаны его кораблей, но все же это была Азия.

Индейцы в беседе с Колоном упоминали об острове, который они чаще всего называли Бойо. В действительности в таком понимании этого слова виноваты сами испанцы, которые, слыша, как туземцы без конца повторяют слово «бойо», — так на некоторых островах называют дома, — решили, будто это название какого-то острова. Позднее недоразумение выяснилось, и Колон понял, что настоящее название острова — Бабеке (речь шла об острове Гаити, названном впоследствии Эспаньолой).

На Бабеке золота — непочатый край, и еще есть жемчуг. Некоторые пожилые туземцы из поселения на берегу той кубинской бухты, в которой стояли на якоре испанские корабли, утверждали, будто жители Бабеке, и мужчины и женщины, носят золото и на шее, и на руках, и на ногах, и не только золото, но и множество вязок жемчуга. Выкладывая подробности об этом острове несметных сокровищ, индейцы неизменно указывали рукой на юго-восток, почти в том направлении, куда надлежало бы плыть испанцам, возвращаясь на родину.

Колон проникся уверенностью, что яркий луч истины осветил его географические концепции.

Бабеке, без сомнения, и есть остров Сипанго, оставленный ими у себя за спиной, прежде чем они прибыли к этому побережью материковой земли, принадлежащей к Азии и к владениям Великого Хана.

Нужно повернуть носы каравелл так, словно они отплывали в Испанию.

Теперь он знал, где же этот Сипанго — «остров с золотыми кровлями»; следовало как можно скорее отправиться к этому острову, отложив обследование материковой земли на будущее.

О том, как Лусеро, наглотавшись дыма тлеющей головешки, заболела на суше морской болезнью и как она и Фернандо повторили первые шаги Адама и Евы.

Пока двое белых шагали в качестве послов адмирала внутрь страны, сам он решил использовать якорную стоянку в этом своего рода озере, образуемом рекой при ее впадении в море, в этой превосходной, глубокой гавани без подводных камней и с отличным пляжем, чтобы вытащить на берег корабли.

Он вошел со своей флотилией в этот разлив, поднявшись до того места, где вода стала пресной. Высадившись, Колон поднялся на пригорок, чтобы рассмотреть оттуда окрестности, но ничего не увидел из-за густых лесов, как всегда свежих и благоуханных. Воздух здесь был насыщен запахами ароматических трав, и зеленое лоно рощ, оглашаемое немолчным пением птиц, трепетало от зари до зари.

Сразу же на плотах и в челноках появились индейцы, чтобы получить погремушки и вязки стеклянных бус в обмен на все ту же хлопковую пряжу и сети, в которых они спали, — гамаки.

В воскресенье 4 ноября адмирал на рассвете сел в свою шлюпку и велел отвезти себя на берег, где он хотел пострелять из арбалета птиц, пение которых так услаждало его накануне.

Мартин Алонсо Пинсон с пикой в руке бродил по лесу в поисках сокровищ, сулящих настоящую выгоду; вскоре он кинулся искать дона Кристобаля, громко крича: «Корица! Корица!»

Пинсон держал в руке две какие-то палочки, принятые им за корицу. Один матрос с «Пинты», португалец, участник плаваний к берегам Африки, заявил, что он достал эти палочки у встречного индейца, который нес две большие связки точно такой же корицы. Контрамаэстре с «Пинты», в свою очередь, утверждал, что он видел в лесу много коричных деревьев. Страстное желание найти азиатские пряности, охватившее всех как поветрие, побуждало предполагать существование их в каждом дереве неизвестной породы, распространяющем приятный и сильный запах.

Адмирал, вообразивший, будто к ним и в самом деле привалило наконец подлинное богатство, отправился вместе со всеми, кто оказался рядом, обследовать эти деревья. Они не замедлили убедиться, что заманчивая находка — чистейшая иллюзия. Колон показал образцы корицы и перца, взятые им в Севилье, некоторым индейцам, но те остались верны себе. Что бы им ни показывали, они никогда не выражали ни малейшего удивления. Все это есть и у них, и притом в неимоверном количестве, но только не здесь, а дальше, всегда где-то чуточку дальше, по направлению, как они указывали, на восток.

Поскольку день был воскресный и команда флотилии отдыхала, многие съехали на берег, чтобы повидать эту землю. На следующий день, в понедельник, флагманский корабль и две каравеллы приблизились к пляжу, чтобы очистить днища от приставших к ним трав и ракушек. Осторожности ради Колон велел очищать днища трех кораблей не сразу, а одно за другим, так, чтобы два корабля на случай внезапного нападения оставались всегда на воде, «хотя эти люди, — сказал адмирал, — безусловно надежные, и можно было бы безо всякого страха вытащить на сушу одновременно все три судна».

Это воскресенье было для Лусеро и Фернандо Кузваса самым радостным днем за все плавание. Впервые они получили возможность вместе съехать на берег.

Они не раз уже высаживались на землю, побывав на первых открытых экспедицией островах, но всегда порознь. Лусеро, кроме того, часто сопровождала дона Кристобаля в его поездках на шлюпке с флагманского корабля. Из шлюпки она любовалась лесами, окаймлявшими берега бухт и рек, или совершала вместе с адмиралом небольшие прогулки по лесным зарослям. Эти земли, столь не похожие на все то, что Лусеро видела до сих пор, населенные странными, невиданными доселе людьми или пустынные и погруженные в глубокое безмолвие, иногда еще более тревожное, нежели монотонный немолчный гул тысячи шумов ничем не стесняемой, непрерывно дышащей и обновляющейся природы, вселяли в нее какое-то внутреннее беспокойство. Внимание и взоры дона Кристобаля приковывал к себе лишь раскрывавшийся перед ним ландшафт, и хрупкому слуге, который нес за своим господином его арбалет, или пику, или мешочек с привезенными из Испании образцами пряностей, приходилось самому справляться со своими страхами и тревогами.

Фернандо Куэвас, обычно съезжавший на берег с i руппой матросов «Санта Марии», мог ознакомиться с пновь открытыми землями гораздо основательнее Лусеро. Выпрыгнув из баркаса, матросы тотчас же направлялись в индейский поселок, представлявший собой скопление беспорядочно разбросанных больших хижин, или бойо, конические крыши которых увенчивал дымоход, являвшийся на самом деле вовсе не дымоходом, а коньком кровли, образуемым одной из сторон соломенного снопа, надетого на сходящиеся кверху стены этой постройки. Иногда индейцы, завидев белых, пускались бежать, и тогда, как бы дружелюбно те им ни кричали, приглашая остаться, все было тщетно, потому что крики матросов лишь прибавляли прыти ногам туземцев. В других местах благодаря индейцам, которых адмирал возил на своих кораблях и которые изъяснялись знаками с белыми и успокаивали своих соплеменников на их языке, испанцы и краснокожие вступали между собой в сношения и начинался обычный торг — покупка матросами хлопковой пряжи и прочих ненужных вещей вроде лоро и попугаев, в обмен на все те же бубенчики и вязки стеклянных бус.

В этих жилищах матросы ели, случалось, местный хлеб, называемый туземцами касабе, пробовали клубни и жареные зерна проса или кукурузы, отдавая взамен сухие морские галеты, политые патокой, — небесную пищу, достойную могучих, вышедших из океана волшебников.

Никогда Куэвас не возвращался из подобных поездок на берег без букетика каких-нибудь необыкновенных, издающих приятный запах цветов для адмиральского пажа или без пестро раскрашенного гамака, позволявшего Лусеро устроиться на ночь у себя в рубке кормовой башни на этой качающейся постели, куда более приятной в душные тропические ночи, чем тюфяк. А с первыми солнечными лучами гамак уползал в какой-нибудь уголок, словно змейка с многоцветною чешуйчатой кожей. Привозил ей Куэвас из этих экспедиций, особенно вначале, и какую-нибудь голубую, красную или зеленую птицу, попугая или же лоро, но в последнее время он решил, что не к чему ей дарить пернатых все той же породы. Ведь их было теперь так много! На борту «Санта Марии» и двух других каравелл не нашлось бы, пожалуй, ни одного человека, который не был обладателем двух или трех таких птиц. Они горланили в любой час, расхаживая по площадкам кормовой и носовой башен или по средней палубе кораблей, как будто окончательно завладели этим плавучим мирком; они усаживались на борт, свешиваясь над ним и балансируя, чтобы сохранить равновесие, на жерла бомбард и небольших кулеврин; они поднимались вприпрыжку по ступеням веревочных лестниц рангоута, и с рей или с самой верхушки мачты кричали во всю мочь, смотря на рощи ближнего берега, словно хвастались тем, что взобрались так высоко, и красовались, обосновавшись в этом плавучем лесу, на глазах у своих сородичей, ведущих оседлую жизнь и прилепившихся к сухопутным лесам.

В это воскресенье обоим слугам, получившим впервые возможность отправиться вместе на берег, новая земля показалась еще роскошнее. С тех пор как был открыт первый остров, участники экспедиции успели забыть об опасностях, горестях и тяготах перехода по океану. Пустынный, бедный Гуанаани, с первыми лучами восходящего солнца появившийся в сетке морского тумана, стал как бы рубежом в истории жизни этих людей, оставивших по одну сторону пессимизм и ненависть, с тем чтобы на другой стороне найти только оптимизм и радужные упования. И адмирал был единственным человеком, который воспринял это знаменательное событие по-иному.

Отдавая дань охватившему всех оптимизму, Куэвас забыл о своих намерениях отомстить сеньору Перо Гутьерресу. Бывший королевский буфетчик также, казалось, не помнил о тумаках, которыми в ту ночь наградил юношу, и проходил мимо, словно не замечая его. Теперь его куда больше, чем люди, интересовали новые земли. Его тревожила судьба вложенных им в это предприятие денег; он был одним из компаньонов его, — правда, менее значительным, чем Пинсоны, — и теперь он, бродя в одиночестве, тщательно осматривал хижины местных жителей или лесные заросли где-нибудь у самого берега, обследуя породы деревьев и прикидывая в уме доходы, возможные при надлежащем использовании их плодов, смол и соков, а также всматриваясь в украшения туземцев, в надежде обнаружить жемчуг и золото.

Лусеро и Фернандо, пройдя вдоль упоминавшегося уже разлива к реке, наткнулись на группу матросов с «Пинты» и «Ниньи», пытавшихся вести разговор со стариками индейцами, раскрашенными в белый и красный цвета и совсем голыми, если не считать сеточки из хлопковых ниток, прикрывавшей срамные места; волосы у них были прямые и жесткие и свисали сзади как хвост, а челка доходила до самых глаз.

Индеец с острова Гуанаани пытался передать белым при помощи знаков и усвоенной им полдюжины испанских слов смысл сообщаемого этими патриархами. Говорили же они о богатствах острова Бабеке, указывая куда-то вдаль, неизменно вдаль, как если бы и этот остров был подобен тем фантастическим островам по соседству с Канарским и Азорским архипелагами, а также Мадейрой, которые становились заметными, если удаляться от них, и, напротив, терялись из виду в океанских просторах при приближении к ним корабля. Знаки и быстро сыпавшиеся слова переводчика повествовали о том, что в этих краях существуют люди, имеющие лишь один глаз во лбу, а также люди с песьими головами, «поедающие захваченных ими пленников; первое, что они делают, это рубят голову, чтобы напиться крови, а затем, отрезав половые органы, всласть угощаются ими».

Двое молодых людей побывали и около другой кучки испанцев, молча смотревших на ближайшие бойо. Здесь были корабельные слуги и юнги, привлеченные наготой индианок. Замужние молодые женщины и матери семейств носили узкую набедренную повязку из хлопчатобумажной ткани. Что касается девушек, то те ходили совсем нагие, выставляя напоказ свое тело, всегда стройное и гибкое., Иначе, впрочем, и быть не могло у племен, применявших детоубийство, этот отбор с помощью смерти, уничтожая всех новорожденных слабого здоровья или плохо сложенных.

Молодежь с каравелл, возбуждаемая женской наготой, соблазняла издали индианок, показывая им стеклянные бусы, куски битого стекла, служившие зеркалами, позолоченные пуговицы, мелкие гвозди, и краснокожие красотки с жесткими и жирными волосами, расточая улыбки и показывая острые зубы, произносили непонятные слова, воспринимаемые белыми как приглашение подойти ближе. Созерцание нагой плоти, хоть и размалеванной красками, волновало и манило людей, прибывших сюда из краев, где нагота считается грехом и где женщины не только прикрывают свое тело одеждой, но и удлиняют ее сверх всякой надобности при посредстве широких хвостов из ткани, свисающих с рук и волочащихся у пяток. И так как испанцы все еще не повидали ни Великого Хана, ни несметных его сокровищ, они были не прочь вкусить от чар этой райской наивности, этого младенчества человечества без «твоего» и «моего», без законов, без войн.

Иногда резкий окрик какого-нибудь туземца, отца или брата одной из краснокожих красоток, заставлял ее отпрянуть назад и скрыться. Но чаще всего трудности, связанные с взаимным непониманием, не препятствовали молодым людям составлять пары и уединяться в лесу, куда белый мужчина уводил, обняв за гибкую талию, женщину, которая, отдаваясь всем своим существом радости видеть в куске стекла собственное изображение, любоваться извивами ожерелья из гладких блестящих зерен на розоватых магнолиях своих грудей, казалось забывала о своем спутнике.

Внимание наших пажей привлекла еще одна кучка матросов, над которой поднимались султаны тонкого, прозрачного синеватого дыма. Казалось, будто внутри составленного этими людьми круга происходит какая-то религиозная церемония, сожжение в огне приношений в честь неведомых божеств.

Молодые люди увидели тут и индейцев с женами; туземцы, усевшись на землю, держали в руке тлевшую с одного конца головешку — при ближайшем рассмотрении, свернутую трубкой траву, которую они подносили к губам и дым которой втягивали в себя. После открытия острова Гуанаани адмирал и многие его спутники не раз обращали внимание на сухую траву, которую возили в своих пирогах индейцы, встречавшиеся им во время плавания от острова к острову. Белые никак не могли понять назначения этих сухих ломких листьев, предполагая, что, несмотря на свой едкий запах, вызывавший у испанцев кашель и слезы, они все же съедобны. И лишь здесь, на берегах этой кубинской бухты, им впервые пришлось увидеть, как тлеют эти свернутые из травы головешки, называемые туземцами табаком, и лишь здесь они впервые полюбопытствовали, что представляет собою их дым.

Матросы и юнги по нескольку раз затягивались предложенной им индейцами головешкой, но чаще всего дело кончалось тем, что, закашлявшись и почувствовав тошноту, они старались поскорее отдать табак кому-нибудь из товарищей. Некоторые, напротив, легко перенося эти затяжки, повторяли их, сообщая о своих подвигах, для первого раза весьма удалых, раскатами громкого смеха.

И никто из находившихся тут не мог, конечно, предвидеть, что этот обычай бедных и забитых подданных Великого Хана, у которых не было даже одежды, чтобы прикрыть наготу, распространится по всему миру и станет всеобщим и наиболее терпимым пороком.

Фернандо Куэвас, подражая другим, пожелал взять в рот одну из таких головешек со стелющимся над ней синеватым дымком. Ему нравилось быть на глазах у Лусеро таким же, как наиболее отчаянные и закаленные моряки с «Санта Марии», и он делал героические усилия, чтобы сдержать кашель и тошноту, подступавшие к его горлу из-за необычности ощущений при первых затяжках. Он испытал, впрочем, даже своеобразное наслаждение, так как вдыхание этого чертовски пахучего дыма действовало успокоительно и усыпляюще.

Юноша и молодая девушка покинули кучку курильщиков и, решив устроиться где-нибудь между деревьями, удалились в начинавшийся тут же лес. Здесь, оказавшись в относительно уединенном месте, Лусеро отдала дань женскому любопытству и захотела попробовать вкус головешки, которую Фернандо принес с собой. Сделав затяжку, она закашлялась, и у нее из глаз потекли слезы, но настойчивые уговоры Фернандо, который был, казалось, в восторге от этого развлечения, заставили ее повторить попытку найти удовольствие в дыме, спускавшемся по ее глотке, как болезненная и одновременно щекочущая царапина. Они поочередно прикладывались к этому свернутому трубкой пучку сухих листьев, и, прежде чем тот полностью выгорел, Лусеро, бледная как полотно, закрыла глаза и опустила голову на плечо Фернандо.

Все завертелось у нее в глазах, совсем, по ее словам, так же, как в первый день плавания, когда она узнала, что такое качка и морская болезнь. Фернандо тоже страдал от какого-то недомогания в желудке и в голове из-за большого числа сделанных им затяжек, и оба слуги, отказавшись от прогулок по лесу и окрестностям, продолжали неподвижно сидеть на месте, опираясь один на другого, как если бы они спали, и вместе с тем отдавая себе полный отчет, в чем причина головокружения, пока не наступил вечер и им не пришлось сесть в баркас, чтобы возвратиться на флагманский корабль.

На следующее утро адмирал распорядился вытащить «Санта Марию» на берег, и вся команда этого корабля вместе с частью матросов двух других каравелл принялась чистить его днище и конопатить швы на его корпусе. Судно было поставлено посреди устланного мельчайшим песком обширного пляжа, и те, кто чистил его, двигались вокруг корабельного остова, соскабливая траву, успевшую нарасти на досках за время плавания по океану, чтобы затем покрыть их основательным слоем вара. Тут же пылал очаг, на котором кипели котлы с этой черною массой, смрад которой поглощал и окончательно забивал, казалось, благоухания, источаемые начинавшимся сейчас же за пляжем лесом. Корабельные слуги разносили большие чаши с битумом, выливая их содержимое на свсжевыскобленные доски.

Лусеро, как паж адмирала, была свободна от этих работ. Дон Кристобаль, наблюдавший за ремонтом своего корабля, в этот понедельник отказался от обычной поездки вверх по реке. Фернандо Куэвас был тоже освобожден от работ и не конопатил, как другие матросы, днище «Санта Марии».

Магистр Диэго, ботаник, оценивший сметливость и добросовестность этого юноши и постоянно хваливший его за растения и цветы, которые, возвращаясь с суши, тот всегда приносил ему для изучения, попросил адмирала снять с этого корабельного слуги всякие другие обязанности, чтобы он мог в течение целого дня заниматься сбором растений в этих таинственных лесах.

Итак, двое молодых людей, миновав бойо на побережье, углубились в зеленый сумрак тропических зарослей. Лес показался им еще необъятнее и таинственнее, чем накануне. Теперь в его пределах не было никого из испанцев. Исчезли даже индейцы. Все были возле разлива, вокруг вытащенного на пляж корабля, и против тех каравелл, которым предстояло, в свою очередь, быть вытащенными на сушу.

Существование человека чувствовалось лишь там; чуть подальше — и оно становилось неощутимым, подавляемое, казалось, кипучей деятельностью животного мира и могучим дыханием роскошной растительности. Переходя от восторга к восторгу, продвигалась юная пара по этому хаосу из прижимающихся к земле цветущих растений или исполинских деревьев, связанных между собой густыми с плетениями лиан. По временам между колоннами древесных стволов поблескивали, сейчас же за устьем реки, вольные океанские воды. Эта лазурная полоса, играя контрастами света и тени, приобретала близ берега розовато-опаловую окраску, переливаясь цветами радуги, словно створки огромной раковины-жемчужницы.

Прибрежные скалы, влажные и блестящие, казались вылитыми из чистой меди покоящимися на воде существами с огромными ожерельями из раскрытых раковин и копнами зеленых волос. Иные из этих крошечных гровков были похожи на головы, увенчанные пышными плавучими диадемами из морских трав, в тени которых мелькали, как вспышки искры, стайки золотых, розовых, алых рыбок. При впадении реки в море колыхались стебли бамбука, наступавшего на прибрежный песок, чтобы окунуть свои корни в уже не речную и еще не морскую воду.

Молодым людям приходилось силой прокладывать себе путь сквозь живую стену цветущих лиан, приютивших в себе целый мир невидимых, но шумных существ.

У Фернандо был нож, одолженный ему одним из матросов флагманского корабля. Действуя этим ножом, он прорубал отверстие в очередной сплетенной растениями непроходимой преграде и, расширяя это отверстие сильными рывками обеих рук, втискивался в него, увлекая за собой свою спутницу. И всякий раз, как Фернандо пробивал подобную брешь, вокруг молодых людей возникало поспешное и шумное бегство испуганных насекомых, во время которого их панцири сверкали и переливались цветами драгоценных камней, зеленым, как изумруды, красным, словно рубины, или мягкими тонами бирюзы и сапфиров. Порхали огромные бабочки, похожие на летающие, цветы. Были тут и другие цветы — орхидеи редчайших видов; эти сохраняли полнейшую неподвижность и, тем не менее, вели жизнь хищников. Коварно раскрыв свои лепестки, чтобы заманить насекомых и сомкнуть их затем над своею добычей, они принимались переваривать и осваивать эту животную пищу, преобразуя ее в новые краски и ароматы.

Шумным, будоражившим лес полетом пугали молодых людей попугаи и лоро, перебиравшиеся на какое-нибудь дерево чуть подальше, чтобы возобновить на нем свое немолчное лопотание почти человечьими голосами. Рядом с этими ярко расцвеченными обитателями тропических чащ здесь можно было видеть прыгавших с поразительной легкостью и стремительно перелетавших с места на место колибри, или птичек-мух, этих поистине драгоценных изделий ювелира с тончайшим и многоцветным, как китайские шелка, оперением крылышек. По горизонтальным ветвям деревьев расхаживали на четырех лапках обезьяны-малютки, принимавшие вертикальное положение лишь затем, чтобы низвергнуть вниз целый ливень сухих плодов. Сверчки и цикады стрекотали так, что обоим слугам могло показаться, будто они прогуливаются на полях своей родингл в самый разгар весны, хотя уже начинались зимние месяцы.

Эта юная и щедрая природа была, однако, бедна плодами. Сахара и кофе — этих двух растительных богатств тропиков — она в то время еще не знала. Сахарный тростник был привезен испанцами из Андалусии лишь несколько лет спустя, а кофе — значительно позже.

Не было еще здесь и лучшего питательного плода этой страны — банана. Испанский монах, отец Томас Верланга, будущий епископ материковой земли, или Панамы, в 1516 году, то есть по прошествии двадцати четырех лет после открытия Нового Света, привез эти растения с острова Гран-Канария в Сан Доминго. Что касается бананов Канарских островов, то они были прямыми потомками бананов Альмерии, в свою очередь завезенных из Азии испанскими маврами.

В этом девственном лесу молодым людям встречались только плоды, называемые туземцами ньяме и мамей, да еще кокосовые орехи.

Последнее название было совсем недавнего и притом испанского происхождения. Случилось так, что три маленьких кружка на одной из оконечностей оболочки этих плодов обратили на себя внимание мореплавателей и показались им похожими на рот и глаза обезьяны. Это была обезьяна, корчившая гримасы или, если угодно, «кокетничавшая», согласно староиспанскому выражению. Эти гримасы ее не были страшными, как у «коко» и «огро»,[89] которыми пугают детей, но уморительными, такими, какие свойственны обезьяньему племени. Плод с воображаемой рожицей, корчившей «кокос» — гримасы, стал именоваться, в конце концов, кокосом, и это слово проникло почти во все языки, какие только существуют на свете.

Фернандо пытался отыскать в траве камни, рассчитывая сбить ими два-три ореха с этих вытянувшихся в струнку пальм, кора которых казалась кожей животных и которые, прямые, как полет выпущенной в вертикальном направлении пули, тянулись к небу, чтобы на вольном воздухе, на ярком солнце, гораздо выше отбрасываемой другими деревьями губительной тени, распустить хохолок своих листьев, напоминавший венчик выбрасываемой фонтаном струи. Каждая пролетавшая над этими деревьями птица, крупная и горластая, е искривленным клювом, со злобным, как у людей, выражением глаз, красная около головы, в зеленом, желтом или синем плаще, осыпала землю множеством листьев. Пташки поменьше при этом шумном вторжении устремлялись в поспешное бегство. В других уголках леса царила полная тишина; у их пределов останавливались попугаи и лоро, жужжащие насекомые и крошечные немые птички, настойчиво привле-: кавшие к себе взоры многоцветными шелками своего оперения.

В этих укромных местечках с нежней девственною растительностью все было зелено и все хранило молчание. Образуя непроницаемый для солнечных лучей свод, смыкались вершинами древовидные папоротники. Освещение тут было рассеянное и с зеленоватым оттенком, и молодые люди, лица и руки которых стали мертвенно бледными, как если бы они брели по дну океана, продвигаясь вперед, то и дело обменивались удивленными взглядами. Здесь никогда не просыхала земля, и они промочили ноги, что еще больше усугубляло иллюзию, будто они идут по какой-то подводной стране.

Кое-где почвенные воды стекали в ближайшие овраги и рытвины, образуя большие лужи или даже целые пруды, покрытые плотным слоем круглых и прочных, как щиты, листьев, среди которых распускались крупные цветы водяных лилий. Эти воды, казавшиеся объятыми вечным сном, по временам бурно вскипали, потревоженные незримыми существами. То были, несомненно, дремавшие на дне лесных водоемов кайманы и другие зверюги, как называл их адмирал в своем описании фауны вновь открытых земель.

Зашуршавшие листья и пригнувшаяся трава заставили молодых людей замедлить шаги, и они увидели, как неторопливо скользит по земле какой-то толстый, точно вспухший, канат с желтыми, черными и зелеными бугорками. То был гигантский уж тропических чащ, вечно подстерегавший насекомых, птиц и пресмыкающихся малых размеров, но всегда уклонявшийся от встреч с человеком.

Фернандо во время одной из своих поездок на берег уже видел такого ужа. Он и юнга, убив палками на острове Самоэто большую змею, притащили ее туда, где был адмирал, приказавший снять и просолить ее кожу, чтобы, вернувшись в Испанию, среди других животных и растительных образцов, доставленных из вновь открытых земель, показать королевским высочествам и эту диковину.

Лусеро, несмотря на доверие, которое она питала к своему спутнику и товарищу, побоялась углубляться в лесные заросли. Все страшные сказки, какие она слышала в детстве об огро, таящихся в чащах и пожирающих мясо младенцев, о драконах и вампирах, ожили в ее памяти. И она сразу утратила интерес к насекомым с жесткими панцирями из зеленого золота, которых Фернандо собирал в свою шапку, к бабочкам с осыпанными цветною пыльцою крылышками, к плодам с металлически твердою оболочкой и сладкою, скрытою под нею мякотью.

— Уйдем отсюда! — взмолилась она, инстинктивно протягивая руку в том направлении, где за полчаса перед этим они видели блестящую полоску открытого моря.

Она испытывала потребность в солнце, в свежем воздухе, в открытых для взора просторах, как узник, замкнутый в тесном пространстве и томящийся среди четырех стен своего каменного мешка.

Пересекая по прямой линии лес, пробиваясь сквозь сетку лиан, обрушивая себе на головы частый ливень листьев, вызывая своим поведением визгливые протесты попугаев и обезьянок, внезапно проваливаясь по колено в незаметные глазу лужи, чтобы в страхе отпрянуть на-, зад и, обнаружив здесь отвратительных гадов, с не меньшим ужасом спасаться от них, они достигли наконец рощи, за которой начинался уже морской берег.

Здесь был не такой спутанный и густой подлесок и более рослые и раскидистые деревья, ибо тут они более щедро освещались солнечными лучами.

Молодые люди сбросили с себя промокшие башмаки, чтобы пробежаться босиком по мелкому золотому и сухому песку. Так, резвясь и играя, они вскоре оказались у самого моря, радуясь нежной ласке, расточаемой им блестевшим, как зеркало, мокрым песком.

Они вышли из лесу на большом расстоянии от устья реки. Это был берег открытого моря. Вода близ пляжа была спокойной, неподвижной, на редкость чистой, как если бы ее чистоту поддерживали никому не ведомые ключи. И все же, зачерпнув ее в горсть и попробовав на вкус, Фернандо нашел, что она не менее соленая, чем в океане. Этот обширный участок моря, гладкий и блестящий, как зеркало, запирала цепь малозаметных рифов, большая часть которых была под водой. Легкая бахрома пены и черные, окруженные зелеными венками верхушки немногих выступавших из воды скал отмечали границу этой береговой отмели. За нею простиралось уже Антильское море, тропический океан, окрашенный в более густой синий цвет, чем поверхность воды возле пляжа, с легкой, отсвечивающей на солнце рябью, полный до краев неуемной жизненной силы.

Фернандо, глаза которого за время плавания приобрели остроту зрения заправского моряка, стараясь разглядеть в мельчайших подробностях происходившее на этой бескрайной и зыбкой равнине, заметил по ту сторону отмели какие-то стремительно перемещавшиеся черные пятна, за которыми время от времени появлялись, высовываясь из воды, небольшие темные треугольники, похожие на плавники. То были акулы, вечные обитательницы океанских распутий, кишащие среди скопления островов, страшные и опасные попрошайки, не оставлявшие флотилии после ее отплытия с Гуанаани и следовавшие за ней по пятам в ожидании, не свалится ли с кораблей какой-нибудь поживы и на их долю.

Заметил слуга и то, что эти вызывавшие тревогу соседи, достигнув внешнего края отмели, отскакивали назад, точно столкнувшись рылом с каким-то неодолимым препятствием, и упускали добычу, за которой гнались. Рыбы помельче, проскальзывая между подводными рифами, искали убежища в водах отмели, отдыхали и размножались, словно тут был огромный садок, устроенный для их размножения.

Перескакивая с одной наполовину вросшей в прибрежный песок скалы на другую, Лусеро любовалась сплошной массой зеленоватого расплавленного стекла, прорезаемого время, от времени золотыми или цветными молниями — мгновенными вспышками рыбьих стаек.

Она видела коротких и толстобрюхих, почти совсем круглых рыб цвета бледного золота, загребавших воду раздвоенным кормилом своего хвоста. Другие рыбы были огненно-золотые, цвета золотистого дерева, лимонно-эолотые, зеленовато-золотые с бахромой спинных плавников и пурпурными или белыми пятнами на боках. В некоторых местах просвечивавшая насквозь вода казалась не водой, а воздухом, и нужно было швырнуть в нее ка» н нем, чтобы по возникшим в месте его падения расходящимся кругам убедиться на время в ее зыбкой вещественности. Крупные раковины показывали свои убранные внутри перламутром чертоги и густую слизь, обитавшую в них и трепетавшую, словно студенистый язык. Крошечные рачки, напоминая своими движениями лесных насекомых, порхали вокруг раковин и кораллов. Чуть подальше в этом озере-море, сжимая и разжимая свой колокол, казавшийся белым зонтиком с красной или лиловой каймой, плавали на небольшой глубине многочисленные медузы, передвигавшиеся с места на место благодаря сокращениям краев этого зонтика, с которого свешивалось вниз несколько вполне безобидных щупальцев, похожих на щупальцы осьминога.

Зрелище этого морского рая пробудило в сердцах молодых людей новые желания и порывы. Хотя, пробираясь по таинственному зеленому лесу, они и прижимались друг к другу, но рокочущая пустынность деревьев, голоса птиц и своды, вознесенные над их головами растениями, настолько ошеломили их, что они совсем не думали о себе и за все время обменялись лишь одним-единственным поцелуем. Все их внимание было направлено только на явления внешнего мира. Восхищаясь окружающей природой, они в то же время вынуждены были следить за ней. Благоразумие побуждало их держаться неизменно настороже, быть готовыми встретить опасности, казалось на каждом шагу подстерегавшие их в этих таинственных и глухих лесных чащах, запрещало впадать в беспечность, бессильную перед лицом неожиданности.

Но здесь на самом берегу моря, чувствуя себя снова бодрыми и доверчивыми, они потянулись друг к другу. Усевшись на песок за камнем, служившим им и укрытием и, вместе с тем, как бы спинкой кресла, они принялись целоваться, предварительно осмотревшись кругом и не обнаружив ничего подозрительного.

И целуясь тут, по соседству с водой, они впервые осознали по-настоящему, насколько они опустились и в какой грязи живут на протяжении уже многих недель.

Фернандо, смело плававший в Гвадалкивире, не раз прыгал за борт вместе с юнгами и корабельными слугами флагманского корабля, чтобы, развлекаясь купанием и море, разгонять скуку плавания в те дни и часы, когда «Санта Мария», остановленная внезапным безветрием, замирала посреди океана. Лусеро же не имела возможности освежать свое тело иначе, как обливаясь тайком, чтобы никто не мог заподозрить ее настоящий пол, в своей каморке на кормовой башне.

Здесь, однако, бодрящая свежесть утра и вечная молодость моря, цвета которого напоминали окраску огромных хвостов королевских павлинов — золото с одной сто-: роны, синева индиго с другой, нежные тона лепестка розы, зеленые — изумруда, белые — жемчуга на остальной его отливающей перламутром поверхности, — все это заставило молодых людей устыдиться своего грязного матросского платья и ощутить настоятельную потребность поскорее сбросить с себя эту оболочку, навязанную цивилизацией.

Они ощутили, кроме того, потребность увидеть себя нагими, какими были люди в раю, какими были индейцы, увидеть себя нагими посреди невинной, щедрой и по-детски чистой природы, такой, какая существовала в древнейшие времена, до первородного греха библейской легенды.

Стремительный и живой, Фернандо, став лицом к морю, в одно мгновение сбросил с себя одежду и, спрыгнув вниз головой с вершины скалы, очутился в воде. Через мгновение, фыркая, как молодой тритон, он вынырнул и, отжав рукой мокрые волосы, быстро поплыл саженками, бороздя грудью воду и оставляя на ее поверхности морщинистый след, тянувшийся у него за спиной.

— Сюда! Сюда! — звал он Лусеро. — Вода просто горячая! Настоящая мавританская баня!

Паж адмирала, боязливо озираясь по сторонам, стал нерешительно раздеваться. Эта еврейская девушка была тоньше и худощавее своего возлюбленного: она обладала гибкостью стана, встречающейся, пожалуй, лишь у представительниц ее расы, порождающей как женщин исключительной тучности, так и до того хрупких, что хрупкость их кажется несовместимой с требованиями жизни.

Но слабый и тщедушный мальчик, худоба которого подчеркивалась напяленной на него мужской одеждой, обнажаясь, становился совсем другим. На груди тоненького, как тростинка, пажа Лусеро обозначались рождающиеся выпуклости двух белых и упругих бутонов плоти, а когда он стащил с себя штаны и чулки, то оказалось, что у него стройные и длинные ноги и что линии его бедер и непосредственно примыкающих к ним округлостей — нежные и мягкие, несовместимые с мужским сложением и разоблачающие обман, поддерживаемый нарядом.

Трепеща поэтому при мысли о том, что ее могут застигнуть нагой, Лусеро, едва успев сбросить с себя белье, поторопилась последовать примеру Куэваса. Впрочем, она не спрыгнула в воду вниз головою, как он, но, выйдя из-за утеса, служившего ей, пока она раздевалась, своего рода ширмой, и пробежав несколько шагов по песку, вошла в море и направилась прямо туда, где ее дожидался Фернандо.

Поплыв, она стала громкими криками выражать свой восторг, но уже через мгновение, обнаружив, что не достает ногами дна, закричала испуганно и озабоченно. Уцепившись за крепкие плечи Фернандо и обхватив его шею, словно собираясь поцеловать в губы, она предоставила юноше, обучавшему ее искусству без боязни держаться на воде, поддерживать ее тело.

Они провели около часа, плескаясь в этом озере, становившемся все спокойнее и прозрачнее. Солнце все поднималось, хотя оно и не дошло еще до зенита, и его косые лучи все ярче и ярче заливали недвижные воды своим золотистым сиянием. Теплая и ласковая вода позволила молодым людям продлить свое пребывание в этом крошечном внутреннем море, напоминавшем богатством скрытой в нем жизни и живительной теплотой море первых веков существования человека на земле.

Наконец они вышли на берег, и Лусеро, освоившись со своей наготой и не обнаруживая ни тени смущения, зашагала по пляжу с такой же непринужденностью, как индианки, которых она накануне видела.

— Хочу есть, ужасно хочу! — сказала она. О том же думал и Фернандо, и, направляемые инстинктом, они миновали прибрежный песок и, ступая по поросшей мхом почве, дошли до группы деревьев, теснившихся на опушке ближнего леса.

Тут они с юношескою жадностью набросились на какие-то плоды цвета блеклого золота, названия которых они не знали. После этого, распластавшись ничком на чемле, они принялись, словно зверюшки, пить воду быстрого ручейка, вытекавшего, быть может, из какой-нибудь лужи в глубине леса, но прозрачного и говорливого и терявшегося, не достигая моря, где-то в песке.

И видя свои рты, носы и глаза в этой неиссякаемой, утолявшей их жажду струе, они оба заливались веселым, раскатистым смехом. Они ощущали, как в них просыпаются души далеких, доисторических предков. Их наивность и юность видели в этой жизни на лоне природы некое совершенное состояние человека. В лесу были плоды, чтобы насытить их голод, и вода, чтобы утолить жажду. И тропическое море, захоти они этого, одело бы их, облачив в теплую хрустальную тунику, украшенную раковинами-жемчужницами и золотистыми рыбами, всегда беспокойными и норовящими поскорей скрыться с глаз. Чего еще могли они пожелать?

Утолив голод и жажду, они с презрением и досадой вспомнили о своем платье, этой принадлежности цивилизации; грубое, пропитанное выделениями человеческой плоти, оно ожидало их под скалой — ливрея нищеты и притворства, которую им волей-неволей придется снова на себя надеть.

Они направились к огромному, редкому по размерам дереву, которое одиноко росло за пределами леса, подавляя вокруг себя все, что могло бы соперничать с ним, лишая своих соперников возможности наслаждаться солнечными лучами и вдыхать соленые испарения моря. Это дерево видело, несомненно, на протяжении многих веков появление солнца на океанской линии горизонта и ежедневные закаты его за пылающим огненным заревом лесом. Его крона была похожа на купол, расточавший щедроты природы из своих зеленых глубин — дождь плавно падающих сверху цветов, пение птиц и благоуханные волны упоительных ароматов. Его соки изливались через рубцы на коре — то была пахучая и прозрачная, как янтарь, смола. Его широко раскинувшиеся и далеко уходящие корни, казавшиеся черными узловатыми змеями, пропадали в конце концов в земле. Эти гигантские широко раскинувшиеся корни не давали жить ни одному новому деревцу, ни одному хоть сколько-нибудь значительному растению, но наклонные треугольники почвы между отходящими от ствола перекрученными корнями покрывала свежая, низко стелющаяся трава, и эти площадки мам или к себе, как удобные ложа с ежедневно обновляемыми зелеными простынями.

Молодые люди, по-прежнему совершенно нагие, с еще не высохшими после купания и блестящими на свету телами, собрались было присесть на одном из этих бархатных склонов у подножия дерева-исполина, но Лусеро, побуждаемая тайным инстинктом, ощутила, оказавшись под этим деревом, какое-то смутное беспокойство.

— Не садись, — сказала она своему спутнику. — Идем, идем дальше.

Но с огромного древесного купола стали нисходить волны благоуханий, и притом настолько могущественных, что они расслабили ее волю, и она в конце концов уселась рядом с Фернандо, которого тоже, казалось, одолели сладостная истома и лень.

— К чему идти дальше? Где найдем мы лучшее дерево?

Они не могли оторваться от тени его ветвей, этих огромных рук, предлагавших им свою защиту и покровительство. Сквозь зелень купола просачивались капельки света, расплескиваясь золотыми кружками на покрытой тенью земле.

Усыпляющая теплота полумрака мигом обволокла юную пару. Они целовались, и целовались, и целовались, упиваясь безграничной свободой открывшегося им нового мира. Теперь их поцелуи не были робкими и торопливыми, редкими и случайными, сорванными среди вечных страхов, как те поцелуи, которыми они обменивались на кишевших людьми постоялых дворах Испании или в кормовой башне флагманского корабля. Они были одни в бескрайном саду, отделенные от остального мира стенами, которых они не могли видеть, но которые, несомненно, существовали. Одною из этих непроходимых преград был океан, расстилавшийся перед ними, другою — лежавший у них за спиной древний, как мир, девственный лес.

Кто мог застигнуть их здесь?

Теперь им было мало впиваться друг другу в губы — такие поцелуи они знали уже давно. Теперь их уста жаждали расточать ласки телу, скрытому до этого часа пен кронами цивилизации. Предаваясь любви на ложе из трав с невинною безмятежностью красивых зверей, которые выполняют законы природы, не ведая ни укоров совести, ни стыда, двое стали одним.

Лусеро плакала: ей было больно; то была боль, сопровождающая утрату девственности, отдаленная предвестница страданий, причиняемых материнством и рождением новой жизни. Под влиянием окружающей атмосферы и близкого моря, этого вместилища неисчислимого множества вновь появившихся существований, овеваемые дыха-: нием немолчного, вечно шелестящего леса, где, что ни минута, сколь бы ничтожен этот срок ни был, происходят тысячи тысяч зачатий, они отдавались неистовству страсти, без которой жизнь на земле пресеклась бы за много миллионов лет до наших дней.

Ствол дерева во много обхватов — настоящая башня — дышал, казалось, как человеческая грудь, исторгая сквозь поры в коре душистые и клейкие капельки. Сотню рук простирал этот гигант над влюбленною парой, укрывая ее от палящего зноя, ниспосылаемого полуденным солнцем. Из лесной чащи доносились, словно уже завечерело, мелодичные трели синсонте — соловья тропиков, обманутого зеленым сумраком под сводами папоротника. Чета птиц, должно быть голубей, ворковала где-то в зеленой гриве этого дерева-исполина. А внизу, между его корнями, похожими на опаленные огнем изгороди, покоились, крепко уснув, два побежденных усталостью нагих тела.

Они не слышали шороха, доносившегося оттуда, где лес, образуя выступ, подходил перешейком к огромному дереву. С черных корней медленно поднимался, превозмогая свой вес, еще один усеянный цветными кружочками корень, на конце которого появилась маленькая головка с огненными глазами и плотными, хрящевидными веками.

Это был один из крупных ужей, привлеченный, по-видимому, бурным дыханием двух нагих тел, которые, обнявшись, лежали теперь безмолвные, скованные глубоким сном.

Несколько секунд он продержался в вертикальном положении — совсем как змей-искуситель этой новой райской четы. Но необычный шум, не похожий на шорохи леса, заставил его свернуться и стремительно скрыться.

Несколько минут прошло в ничем не нарушаемой тишине. Двое молодых людей, побежденных усталостью, продолжали сохранять полную неподвижность.

Из-за дерева-башни показалась голова какого-то человека. Переступая с корня на корень, он прошел немного вперед и наткнулся на спящих.

Он был одет по обычаю белых людей. На боку у него была шпага, в руке копье с укороченным древком, на которое он опирался.

Этот мужчина, увидев перед собою стройное тело совсем юной девушки с едва проступающими на нем чарующими округлостями, обратил свой взор лишь на нее одну, и в зрачках его загорелся фосфорический блеск плотского вожделения.

Если бы Фернандо Куэвас приоткрыл в этот момент глаза, он узнал бы этого человека. То был сеньор Перо Гутьеррес.

Когда молодые люди спустя некоторое время проснулись, они увидели вокруг себя лишь те же никогда не смолкающие деревья, сверкающий под лучами полуденного солнца пляж, гладкое озеро отмели, и за ним, за цепью подводных рифов, океанскую синеву с мелькающими на ее фоне плавниками акул, носящихся безостановочно туда и сюда, как все прочие твари господни, ради удовлетворения двух насущнейших потребностей жизни, важнейших пружин всякого бытия, — идет ли речь о простейших или о сложнейших и совершеннейших организмах, — голода и любви.

В которой рассказывается о великом предательстве, учиненном Пинсоном-старшим в отношении адмирала, и о мистическом воодушевлении, охватившем последнего, когда он увидел себя возле желтого бога — властителя мира, сына солнца и земли.

Прошло четверо суток, и послы адмирала, новообращенный еврей из Мурсии и айамонтский моряк, возвратились из своего путешествия, не обнаружив ни малейших следов Великого Хана и не повидав короля этой земли, который был либо другом, либо врагом этого могущественного азиатского государя. Им пришлось пройти целых двенадцать лиг, чтобы достигнуть селения из пятидесяти хижин, в которых, по их подсчетам, должно было проживать до тысячи человек, поскольку в каждом таком строении размещалось по многу индейцев, ибо то были коллективные хижины, похожие на испанские лагерные шатры, но только огромных размеров.

Луиса Торреса и Родриго де Хереса встретили словно богов. Мужчины и женщины сбегались к ним, чтобы восторженно коснуться их тела и облобызать им руки и ноги, словно они сошли с неба. Индейцы угощали их всем, чем только располагали. Наиболее почтенные обитатели селения повели их в главное бойо и усадили в кресла; все остальные уселись вокруг обоих белых на корточках. Когда вышли мужчины, появились женщины; они точно так же принялись ощупывать белых волшебников, чтобы узнать, состоят ли они, как индейцы, из плоти и костей. Оба посла усиленно расспрашивали о короле той страны, но, несмотря на усердие индейца из числа плававших вместе с флотилией и используемых в качестве переводчиков, толкового ответа на этот вопрос получить так и не удалось. Послы видели нескольких туземных начальников, которые правили, надо полагать, остальными. Эти начальники отличались от прочих лишь тем, что были потолще, но никто из этих толстяков, голых и густо раскрашенных, не имел ни малейшего сходства с «Царем царей», властителем колоссальной Китайской империи.

Послы показали индейцам корицу, перец и другие пряности, которыми их снабдил адмирал, и индейцы сообщили им знаками, что всего этого в их стране сколько угодно, но только не здесь, а дальше, к юго-востоку. Это было все то же вечное заявление, которое испанцы постоянно слышали от индейцев, когда они показывали им золото, жемчуг или образцы пряностей. У всех всего было вдоволь, но только неизменно несколько дальше.

Убедившись в том, что, кроме этого, они тут ничего не узнают, послы порешили пуститься в обратный путь, и многие жители селения — до пятисот мужчин и женщин — попросили у них разрешения отправиться вместе с ними, ибо они были уверены, что попадут таким образом прямо на небо. Один из кациков, однако, не допустил этого, и только он сам, его сын и его друг проводили белых к морю.

Адмирал принял прибывших с ними индейцев у себя на флагманском корабле, еще находившемся на суше, с большим радушием, и, решив по их внешнему виду, что они лица значительные, вознамерился задержать их в качестве пленников, чтобы впоследствии отвезти к королевской чете. Но с наступлением вечера трое индейцев стали проявлять признаки беспокойства, словно они догадались о намерениях Колона, и так как корабль его все еще находился на суше, задержать их оказалось делом невыполнимым. Они утверждали, что вернутся на рассвете, но адмирал так и не видел их больше.

Еврей Торрес возвратил латинское послание, предназначавшееся для Великого Хана. Оно могло еще пригодиться в какой-нибудь другой гавани. Оба посла не обнаружили ничего особенно примечательного, разве что множество деревьев и трав с благоухающими цветами. Они видели также многочисленных птиц, и притом совсем непохожих на встречающихся в Испании. «Они видели куропаток и соловьев, распевавших средь бела дня, а также диких гусей», которых в этой стране было великое множество. «Четвероногих тварей они вовсе не видели, если не считать местных собак, которые никогда не лают. И они видели такое же просо или кукурузу, как и на других полях, и большое количество хлопка, уже в виде пряжи; его было столько, что, по их подсчетам, они обнаружили только в одном селении до четырех тысяч квинталов его».

После этой неудачи адмирал больше не сомневался в необходимости возобновить плавание по направлению к тем землям, на которые постоянно указывали туземцы, когда им задавали вопрос, где же у них добывают жемчуг и золото. Ему предстояло идти к Бабеке, или Бойо, ибо туземцы называли обоими этими именами остров, таивший бесчисленные сокровища. Называли они его и Кариба, говоря, будто живущие на нем люди обвешаны золотом и жемчужинами и носят их не только на лице, но также на ногах и на руках.

Колону казалось, что в недоступном его пониманию лепете опрашиваемых индейцев он уловил, будто на этом острове ему обязательно встретятся большие корабли и компании богатых купцов. Существовали в тех землях и так называемые карибы — циклопы, у которых только один глаз, и люди с песьими головами. Эти подробности не могли особенно поразить адмирала, ибо он был знаком г описанием путешествия Мандевиля. Становились реальностью странные и загадочные явления, с которыми сталкивался во время своего пребывания на крайнем востоке Азии этот наделенный богатейшим воображением путешественник.

Не обнаружив на Кубе, которую он назвал Хуаною, в честь наследного испанского принца Хуана, ни золота, ни драгоценных пряностей, Колон попытался утешить себя, превознося ее плодородие. Индейцы плохо обрабатывали землю и все же получали превосходный урожай растем ний, дающих им пищу, — тут были ньяме, или, иначе, бататы,[90]«которые имеют вкус каштанов, а также много бобов и фасоли, не похожих на наши», и, сверх того, хлопок в таком неимоверном количестве, что адмирал стал подумывать о массовом его разведении не для того, чтобы вывозить в Испанию, а чтобы продавать купцам Великого Хана, которые, несомненно, станут скупать его. Таким путем и к нему, Колону, перейдет кое-что из сокровищ «Царя царей».

Тут было в изобилии и алоэ, но, как говорили, это маслянистое дерево «не сулило хороших доходов»; гораздо больше интересовала его камедь, которую греки называли мастикой: ее можно было с большой выгодой сбывать в Испании. Она встречалась повсюду в лесах, но ее «нужно собирать в свое время; я приказал надрезать многие из производящих ее деревьев, чтобы выяснить, не выступит ли на них эта смола, и велел отвезти ее с собою в Испанию. Но я обнаружил, что теперь ей еще не время, ибо это надо делать на исходе зимы, когда деревья покрываются первым цветом, а сейчас у них плоды уже почти зрелые».

Доставленные послами цилиндрические предметы из сухих листьев, которые туземцы держали в руках тлеющими, как головешки, и дымом которых затягивались, не привлекли к себе внимания адмирала, ибо не представляли, по его мнению, никакой ценности. Сухая трава — именовавшаяся у туземцев словом «табак», казалась ему сущей безделицей, представляющей интерес лишь для этих детски простодушных людей. Ему и в голову не приходило, что в будущем этот табак станет одним из величайших богатств вновь открытых земель и целого мира.

Корабли были спущены на воду, и Колон назначил отплытие на четверг 11 ноября.

— Во имя господа, — сказал он, — надо плыть на юго-восток, чтобы искать золото и пряности и открывать земли.

И флотилия направилась вдоль берегов Кубы, или Хуаны, на поиски богатых городов Великого Хана.

По пути им попалось каноэ с шестью молодыми людьми; пятерых из них, поднявшихся на адмиральский корабль, Колон велел задержать, чтобы взять с собою в Испанию.

У него было уже достаточное число мужчин; теперь ему хотелось добыть такое же количество женщин, ибо он полагал, что благодаря этому индейцы будут чувствовать себя значительно лучше и легче усвоят испанский язык. И он вспомнил, что португальцы в те времена, когда обследовали Гвинею, вывозили в Португалию множество негров, чтобы те, выучившись португальскому языку, по возвращении в родные места восхваляли бы все виденное ими в заморской земле. Но из этого португальцы не извлекли никакой выгоды. Дело в том, что вначале они ловили только одних мужчин, считая, что их легче перевозить, чем женщин; а это повело к тому, что, возвратившись на родину, пленники немедленно исчезали, не оказав никаких услуг, поскольку у них, очевидно, сохранялись дурные воспоминания о долгих месяцах воздержания и одиночества.

Адмирал отправил отряд матросов к замеченным им на берегу хижинам, и, как записал в тот день у себя в тетради, «они доставили ему шесть голов женщин, не то девочек, не то взрослых, а также троих детей».

Колон вел счет индианкам «по головам», как это принято у пастухов при подсчете их стад. В ту же ночь «к кораблю подплыл на плоту муж одной из захваченных женщин и отец этих троих детей, одного мальчика и двух девочек, и сказал, что он просит позволения остаться вместе с ними; он мне очень понравился, и теперь они успокоились и довольны, так как все они, кажется, родственники; а человеку этому лет сорок пять».

Становилось холодно, и по этой причине Колон счел неразумным держать курс на север. А между тем, пойди он на север, он в два дня мог бы достигнуть Флориды. Мысли его, однако, были всецело поглощены юго-востоком и загадочным островом, называвшимся не то Бабеке, не то Бойо.

На берегу каждой бухты, в которой у них бывали якорные стоянки, и на расположенных поблизости островах адмирал ставил большие деревянные кресты. Пока корабли стояли на якоре, с них спускали лодки со всякою рыболовною снастью, и в спокойные воды забрасывались большие сети; в те же часы корабельные слуги и юнги усердно ныряли, чтобы осмотреть лежавшие на дне раковины. Они охотились за жемчужницами, то есть «устрицами, — как записал в своем дневнике адмирал, — в которых родятся жемчужины; они находили множество таких раковин, но без жемчуга, и я приписываю это тому, что для жемчуга время еще не наступило, так как я думаю, что его пора — это май и июнь».

Моряками, наряду с множеством других рыб, была поймана также рыбина, казавшаяся «настоящей свиньей; повсюду ее покрывала жесткая чешуя, и незащищенными у нее оставались лишь глаза и хвост, да еще внизу на брюхе отверстие, через которое она извергала свои испражнения». Всех редкостных животных, извлеченных из моря и пойманных на суше, испанцы засаливали, чтобы сохранить их до возвращения в Испанию и показать королевской чете.

Им встретились, кроме не умеющих лаять собак, еще кое-какие небольшие четвероногие, которые были при случае лакомым блюдом индейцев, по своей нерадивости довольствовавшихся растительной пищей. Одни из этик зверьков назывались гути; как по виду, так и по размерам они походили на крыс; другие, кори, были вроде маленьких кроликов с очаровательно расцвеченной шкуркой. Колон не хотел возвращаться к острову Исабеле, хоть и был поблизости от него, из опасения, как бы не убежали взятые им на Гуанаани индейцы, которых он собирался доставить в Испанию. Благоразумнее было плыть к Бойо, или, что то же самое, к Бабеке. Адмирал начал уже ощущать соседство этих богатых золотом стран. Дул встречный ветер, на море было волнение, и, тем не менее, день ото дня холод чувствовался все меньше и меньше. Несмотря на близость зимы, становилось теплее. А Колон, подобно многим своим современникам, был убежден, что зной и золото — неразлучные спутники и что залежи его всего изобильнее в жарком поясе.

В среду 23 ноября три корабля отдалились от берегов Хуаны и взяли курс на остров Бойо, или Бабеке, все еще считавшиеся одной и той же землей. Лишь несколькими неделями позже, после открытия острова Гаити, окрещенного Колоном Эспаньолою, он стал делать различие между Бойо и Бабеке. Под Бойо стали понимать Эспаньолу, или Гаити, а прославленный остров Бабеке, который, как золотая и вечно ускользающая мечта, всегда оставался где-то вдали, адмирал отождествил с островом, который впоследствии был назван Ямайкою.

Три корабля плыли в обычном порядке. «Пиита», наиболее быстроходная и лучше других управляемая, шла впереди, на значительном расстоянии от двух остальных каравелл, используя свою быстроходность, чтобы отклоняться то в ту, то в другую сторону, без риска быть обогнанной другими судами, и расширять таким образом радиус своих наблюдений.

К вечеру третьих суток этого плавания значительно похолодало, да и море изрядно разбушевалось, и адмирал внезапно решил повернуть назад и возвратиться к пункту отправления, отложив путешествие к острову Бойо, или, иначе, Бабеке, до установления более благоприятной погоды. Он немедленно приступил к исполнению своего внезапно возникшего замысла, повернул корабль и велел поднять на мачтах сигнальные фонари, оповещавшие о предпринимаемой им перемене курса.

«Нинья», не обладавшая быстроходностью «Пинты» и по этой причине шедшая всегда рядом с «Санта Марией», повторила маневр флагманского корабля и последовала за адмиралом, пустившимся в обратное плавание. Что касается «Пинты», ушедшей вперед на шестнадцать миль, то на ней не видели сигнальных огней «Санта Марии» и продолжали плыть в надвигавшейся темноте, не давая себе отчета в том, что они все больше и больше удаляются от остальных кораблей флотилии и теряют их из виду. Истинным виновником случившегося был Колон, так как, решив неожиданно повернуть обратно, он сделал это безо всякого предупреждения, не выпалив из пушек и ограничившись выставлением сигнальных огней, то есть самым несовершенным и ненадежным средством оповещения, ибо в те времена корабли освещались тусклыми фонарями, в которых горели сальные свечи и которые были поэтому видны лишь на очень незначительном расстоянии, причем весьма часто стекла в них заменялись тонкими роговыми пластинками.

И так как Колон был от природы весьма подозрителен, склонен перелагать на других ответственность за собственные ошибки, предаваться мудрствованиям по поводу всякого не пришедшегося ему по вкусу поступка, видеть всегда и везде измены и козни, то совершенно естественно, что и в данном случае он не преминул усмотреть опасный, направленный против него заговор, найдя в нем объяснен ние досадной помехе, порожденной его собственным легкомыслием. На протяжении нескольких недель перед этим он безо всякого стеснения выказывал перед всеми свою откровенную неприязнь к Алонсо Пинсону; и сейчас он вообразил, что Пинсон, вознамерившись отомстить ему, покинул флотилию и направился прямо в Испанию, с тем чтобы там, представ перед королевской четой, доложить ей о сделанных испанцами открытиях новых земель и присвоить себе дары за сообщение добрых вестей, полагав-; шиеся по праву самому адмиралу.

Что между Пинсонами не было никакого сговора, это вне всяких сомнений, поскольку капитан «Ниньи», родной брат Мартина Алонсо, остался с Колоном, разделив с ним общую участь. Но Колон, подобно всем людям, наделенным богатым воображением и легко становящимся его жертвой, хватался за первое пришедшее ему в голову подозрение и считал его, наперекор здравому смыслу, доказанным.

Лишь под влиянием неудержимой жажды богатства он был вынужден все же отказаться от этого вздорного предположения и склонился к другой мысли — что Maртин Алонсо покинул его, стремясь первым прибыть на Бабеке и запастись там золотом. Он сообщает об этих своих подозрениях в корабельном дневнике, где утверждает, что каравелла «Пинта» отделилась от двух других кораблей не по причине дурной погоды, но умышленно и своевольно, и добавляет, словно для того, чтобы оправдать неприязнь, которую он последние недели питал к Мартину Алонсо: «Он много чего еще сделал и много чего сказал».

Эти слова по прошествии многих лет были использованы внебрачным сыном знаменитого мореплавателя, доном Фернандо Колоном, написавшим биографию своего прославленного отца, а также другими панегиристами адмирала, стремившимися изобразить его чуть ли не святым и пожелавшими превратить эту простую случайность плавания в лишнее доказательство невзгод и преследований, выпавших на долю великого человека. Все они забыли, однако, о том, что Колон и Пинсон были компаньонами, располагавшими одинаковыми правами на будущие доходы от этого путешествия, хотя Пинсон вложил в него гораздо больше, чем Колон, и что если последний являлся адмиралом, то все же истинным организатором этой флотилии был именно Мартин Алонсо. Этот незначительный эпизод они изобразили изменой, нисколько не отличающейся от той, какую совершил бы нынешний командир броненосца, не выполнивший приказания своего адмирала, переданного ему по беспроволочному телеграфу, и вместо того, чтобы повернуть вспять, как остальная эскадра, отделившийся от нее из нежелания повиноваться начальству. Пинсон был испанцем, а все почитатели адмирала на протяжении трех с лишним веков писали с неизменно предвзятою неприязнью к Испании, полагая, что они возвеличивают своего кумира, рисуя его гонимым той нацией, которая в действительности дала ему все, чего он желал, и притом вопреки практическому расчету, уступая благородному романтическому порыву, на что не могли решиться другие страны. И эта оплошность Колона при командовании флотилией целые четыре столетия использовалась его фанатически настроенными поклонниками исключительно для того, чтобы всячески поносить его компаньона и защитника в палосском порту, приклеивая ему ярлыки неблагодарного, дезертира, труса, завистника и еще многие другие, столь же недостойные и незаслуженные.

Неутомимый золотоискатель без дальних околичностей нашел объяснение эпизоду, который он истолковал как бегство. Не имея возможности разместить на «Санта Марии» всех задержанных им индейцев, адмирал держал некоторых из них на «Нинье» и «Пинте». И теперь он вспомнил о единственном индейце, находившемся на каравелле Мартина Алонсо. Этот индеец, по мнению Колона, несомненно пообещал Мартину Алонсо предоставить ему на Бабеке большое количество золота, так как он будто бы знал места, где его можно найти, — и вот Пинсон, побуждаемый алчностью, поплыл дальше.

Впрочем, для всякого, кто способен беспристрастно оценить факты, кто не склонен всюду видеть лишь высосанные из пальца преследования и свободен от чванства, не терпящего вокруг себя ни одного независимого характера, поведение андалусского моряка объясняется значительно проще. Пинсон, следуя приказаниям, полученным им при отплытии с Кубы, продолжал держать курс на Бабеке, горы которого уже виднелись на горизонте.

И уж, конечно, ему не могло прийти в голову, что Колона, без действительных оснований к этому, внезапно осенит мысль о возвращении, ибо для такого моряка, как Пинсон, противный ветер и беспокойное море не являлись сколько-нибудь серьезной помехой. Ведь Колон мог распорядиться на этот счет и несколькими часами раньше, когда корабли, согласно установленному порядку, сблизились для проведения совещания, что всегда делалось на рассвете и на закате; мог он, наконец, предупредить Пинсона и пушечными выстрелами, являвшимися единственным верным способом оповещения в вечерней мгле ушедшего так далеко корабля.

Увидев утром, что он остался один, Пинсон ограничился выполнением полученных им приказаний, а именно — достиг Бабеке, или, что то же, Бойо, отыскал ближайшую якорную стоянку, обследовал вновь открытую землю и разослал индейцев по всему побережью, велев им оповестить адмирала о местопребывании «Пинты», если они где-нибудь встретят его. Когда же, по истечении нескольких недель, ему стало известно, что туземцы видели другие корабли белых, он поспешно отправился на их розыски и, найдя адмирала, разъяснил ему все то, что произошло: что их разъединение было случайным и что он не мог поступить иначе, чем поступил.

Поскольку Колон подозревал своего компаньона в столь злонамеренных действиях и поскольку он, при мысли о грудах золота, которые тот, быть может, выменивал сейчас, мучился завистливой жадностью, было бы совершенно естественно, если бы, выждав в бухте на Кубе, когда переменится ветер и на море уляжется волнение, он возобновил свое плавание к Бабеке. Вместо этого он провел целых тринадцать дней, занимаясь обследованием ближайшего побережья, где не нашел ничего полезного для себя и лишь предавался поэтическим восторгам при виде все новых и новых роскошных рощ, полных цветов и распевающих птиц, столь прелестных, «что хотелось бы навсегда тут остаться и что не хватило бы и тысячи языков, чтобы поведать об этом».

Он находил эти земли столь прекрасными, что, выражаясь его словами, были моменты, когда ему казалось, будто «им овладели какие-то чары».

Эти противоречия в поведении, это отсутствие логики в действиях не раз обнаруживались в жизни Колона, несмотря на то, что при других обстоятельствах он руководствовался внушениями практического и прозаического ума. Ему хотелось повидать возможно больше земель, и он не возобновлял своего путешествия на Бабеке, ссылаясь на якобы неблагоприятные ветры. Но ведь при тех же или еще худших ветрах Пинсон не прекратил плавания и, достигнув Бабеке, отстаивался теперь на якоре где-нибудь у его берегов. И это, было еще одним подтверждением того известного всему составу флотилии факта, что Мартин Алонсо как моряк был несравненно выше, чем адмирал, который со временем стал опытным мореплавателем, но в своем первом путешествии за океан то и дело проявлял робость, колебания и неосведомленность, свойственные любителю, а не знатоку своего дела.

Его гнев достиг, можно сказать, предела нелепости, когда он с искренним изумлением заявил своим приближенным:

— Право, не пойму, откуда взялось у Пинсонов это преступное тщеславие! Ведь это я извлек их из ничтожества, я сделал их тем, чем они стали.

Под влиянием красот, которые он видел на берегах Кубы, адмирал стал забывать о своем возмущении поступком Пинсона, и теперь главнейшее его огорчение состояло и том, что «он не знает языка жителей этих земель и что ему нередко случается делать из того, что они говорят, вывод, прямо противоположный тому, что они желают сказать». Его восторгало обилие пригодных для питья вод, впадавших в море на побережье, «не таких, как реки Гвинеи, которые сплошь заражены», и он упоминал в своем дневнике о лелеемой им надежде «встретить крупные города с неисчислимым населением и выгодными товарами, прежде чем он вернется в Испанию». И, побуждаемый своим воображением, склонным принимать мечты за действительность, он внес в заветную тетрадь своего дневника решительный совет их королевским высочествам не позволять ни одному иностранцу, кроме «христиан-католиков», ездить в эти богатые земли и заниматься тут торговыми делами.

Его единственным открытием была находка в одной из туземных хижин куска воска, который он сохранил, чтобы отвезти королевской чете, ибо «где есть воск, там должна отыскаться и тысяча других хороших вещей», да еще человеческая голова в небольшой корзине, прикрытой другою корзиной и подвешенной на шесте внутри одного из больших шалашей. Такую же голову нашли они и в другом поселении, и Колон решил, что это, должно быть, головы предков тех многих семейств, которые обитали все вместе в этих крытых соломой хижинах.

В некоторых местах на побережье все индейцы убегали, бросая свои жилища: здесь они, видимо, уже были осведомлены о том, что адмирал хватает сильных мужчин и привлекательных женщин, чтобы держать их на своих кораблях. В других поселениях, напротив, туземцы доверчиво ждали прихода белых людей, и адмирал раздавал им погремушки, так называемую «ястребиную ножку», колечки из латуни, а также желтые и зеленые стеклянные бусы, и они были чрезвычайно довольны полученными подарками. Арбалетам они дивились больше, чем эспингардам, очевидно отчасти еще потому, что первых было гораздо больше, и потому, что устройство их было понятнее туземцам. Они хватались и за шпаги, вытаскивали их из ножен, не без некоторого страха подвергали основательному осмотру и затем, бросив их внезапно на землю, убегали во всю прыть.

Все они ходили совсем голые, раскрашенные красной краской, с хохолком из перьев на голове и связками дротиков. Они отдавали белым все, что имели, и брали взамен любой пустяк, нисколько не гонясь за выгодой. Это не было торговым обменом, то была сделка, имевшая некий мистический смысл и основанная на превосходстве белых людей — этих могущественнейших волшебников, с которыми следовало поддерживать хорошие отношения.

Матросы с флагманского корабля убили и съели крупную черепаху; ее раздробленный на мелкие куски щит они оставили в лодке. Юнги стали предлагать индейцам крошечные, величиной с ноготок, кусочки этого панциря, и хотя туземцы достаточно часто добывали таких черепах, они все же охотно брали эти кусочки, словно то были некие талисманы, делая это лишь потому, что их держали в руках белые юноши; а взамен они давали пучки дротиков.

Наконец «Санта Мария» и «Нинья» снялись с якоря и, так как ветер сменился на более благоприятный, взяли курс на Бабеке. На горизонте виднелись горные вершины острова Бойо. В это первое путешествие они больше не возвращались к берегам Кубы, или Хуаны.

Ближайшие к побережью поля были сплошь обработаны и зеленели, «как пшеничные нивы близ Кордовы в мае месяце». В течение ночи на склонах гор они видели много огней, а днем в тех же местах — столбы дыма; и они решили, что это — сигналы, передаваемые туземцами друг другу.

Колон пришел к выводу, что все говорившееся им в восхваление Кубы, сколь бы возвышенно оно ни было, совершенно бессильно дать представление о красоте этого нового острова. Сойдя на берег, они тотчас же натолкнулись на деревья разных пород, обильно усыпанные редкостными плодами, которые адмирал, как всегда одержимый жаждой обогащения, поспешил объявить исключительно драгоценными пряностями. Быть может, то был мускатный орех, но так как плоды эти еще не созрели, определить их точнее не представлялось возможным.

Продвигаться вдоль берега им приходилось, не выпуская лота из рук и производя бесчисленные промеры дна, ибо на некоторых участках вода была настолько глубокой и чистой, что у самого берега могла бы свободно лавировать даже каррака, то есть наиболее крупный из известных в те времена типов кораблей; но зато были и такие места, где под слоем песка таились подводные рифы, и скатившиеся с берега и увенчанные зелеными гирляндами камни торчали над поверхностью моря.

Больше всего поражало Колона сходство этого новооткрытого острова со страной, откуда они отправились в свое океанское плавание. Тут были «и обширные долины, и нивы, и горы вдали, все — совсем как в Кастилии». Он видел перед собой обработанные поля и слышал соловьев и других птичек, и это также напоминало Кастилию. И, чтобы превознести красоту общего вида, он сравнивал его с видом окрестностей Кордовы, как если бы этот далекий город в Андалусии был для него самым драгоценным воспоминанием, воплощением его второй молодости.

На берегах Бойо даже морская фауна напоминала ему испанское побережье. Плавая на своей лодке, он видел у бортов ее тех же вьюнов, угрей, треску, уклейку, златиков, креветок и даже сардин. В лесах Бойо среди бела дня распевал соловей, и это сходство с далекими кастильскими землями побудило Колона окрестить новый остров именем Эспаньола.

Многие туземцы, завидя приближающиеся баркасы с белыми, пускались наутек. Иные, напротив, оставались на месте и вступали в беседу с теми индейцами, которыми Колон пользовался как глашатаями и толмачами, причем вс всех разговорах бесконечно упоминались карибы или каннибалы, свирепые люди с отравленными стрелами, совершавшие набеги на остров для увода в плен его обитателей.

Слыша подобные объяснения, всегда путаные и смутные, Колон решил, что каннибалы — это люди Великого Хана, которые «должны быть где-то совсем поблизости и которые, имея корабли, приезжают сюда, чтобы ловить здешних людей; а так как последние не возвращаются, то туземцы думают, что их съедают».

Три матроса, поднявшись на холм, чтобы обследовать деревья и травы, услышали шум, производимый огромной толпой: то были совершенно нагие люди, совсем такие же, как жители других островов; они бежали, узнав о прибытии белых.

Матросы поймали туземную женщину и доставили ее на адмиральский корабль. Была эта женщина «весьма женственна и красива»; она завела разговор с индейцами, плывшими на судах флотилии, ибо у них всех был общий язык. Адмирал велел дать ей одежду, одарил стеклянными бусами, погремушками и медными кольцами и «весьма почтительно» вернул ее на берег. Ее сопровождало несколько человек из команды «Санта Марии» и трое индейцев, служивших испанцам толмачами. Гребцы с баркаса, доставившего красивую индианку на берег, докладывали потом адмиралу, будто она жалела, что покидает корабль, ибо ей хотелось остаться на нем вместе с туземными женщинами, задержанными на Кубе. Так как предполагалось, что индианка сообщит своим соплеменникам, какие славные люди христиане, Колон на другой день отправил на берег девять матросов с индейцем-переводчиком, приказав им побывать в селении, расположенном на некотором расстоянии от берега моря и упоминавшемся красивою индианкой. Поселок был очень большой, и при приближении белых все его обитатели обратились в бегство. Но индеец с Гуанаани, которого белые пустили вперед как глашатая, бросился за бегущими, крича, чтобы они оставили всякий страх, что христиане никоим образом не карибы, но сошли с неба и раздают всем, кого бы ни встретили, замечательно красивые вещи.

Беглецы остановились и, положив руки на голову, что было у них знаком дружбы и уважения, стали поджидать европейцев. Многие сначала дрожали от страха, но миролюбивое поведение вновь прибывших в конце концов успокоило их.

Они вернулись в свои хижины, и каждый принялся угощать испанцев бататами и хлебом, приготовленным из корней маниоки. Они предлагали гостям, кроме того, рыбу и все, чем сами были богаты. И так как они узнали от индейца-переводчика о любви, которою пользуются у сыновей неба попугаи, то они притащили множество этих птиц, чтобы белые взяли их с собой на суда.

В это время европейцы увидели, как подходит «большой отряд или толпа людей», возглавляемая мужем той женщины, которую адмирал осыпал подарками и возвратил к своим. Несколько индейцев несли эту женщину «верхом на своих плечах»; они направлялись поблагодарить христиан за честь, которую те оказали пленнице своими подарками.

Возвратившись к себе на корабль, матросы, докладывая адмиралу обо всем, что им довелось видеть, утверждали, будто не может быть никакого сравнения между населением этого острова и людьми тех земель, которые они посетили прежде. Здешние жители гораздо белее, и тут попадаются девушки до того белые, что они могли бы сойти за рожденных в Испании. Голос у этих туземцев острова Эспаньола нежный, а не грубый и угрожающий, как у обитателей Кубы. Земли в глубине острова обработаны, и там много воды для их орошения, так что между этими землями и полями в окрестностях Кордовы такая же огромная разница, «как между днем и ночью».

После захода солнца рощи огласились пением бесчисленных соловьев. Сверчки и лягушки были тут совсем такие же, как в Испании. Мореплаватели обследовали расположенный поблизости остров, которому дали название Тортуга, а также большую реку. Вверх по ней они поднялись на баркасах, которые тянули при помощи бечевы матросы, шедшие по берегу.

Индейцы повсюду бежали: по словам Колона, этих людей «постоянно преследуют, и потому они живут в таком страхе, что при появлении чужеземцев начинают подавать дымовые сигналы со своих разбросанных по всей стране вышек». Эту реку Колон назвал Гвадалкивиром, в память одноименной реки возле Кордовы, а большую долину, в которой она протекала, Райской Долиной, или Вальпараисо.

Следуя вдоль берегов Эспаньолы, они повстречали индейца, который плыл в своей маленькой пироге, так что все удивились, как это она держится на волнах при таком свежем ветре. Колон велел поднять его вместе с его челноком на борт адмиральского корабля и, подарив ему стеклянные бусы, погремушки и латунные кольца, расположил его этим к себе. Этот индеец был доставлен испанцами в поселение, отстоявшее на шестнадцать миль от того места, где его подобрали, и названное Колоном Пуэрто де ла Пас.

Оба корабля стали на якорь против этого, судя по всему, молодого еще селения, — по крайней мере, все хижины его выглядели совсем новыми. Индеец направился к берегу в своем челноке, и вскоре местные жители, привлеченные его рассказами, собрались все вместе: их было человек пятьсот, среди которых был и король.

С этого времени мореплаватели стали встречать местных королей, или кациков, — явление, с которым они не сталкивались ни на Хуане, ни на ранее открытых флотилией островах, где не было, по-видимому, других начальников, кроме нескольких человек, пользовавшихся кое-каким влиянием, вернее всего — колдунов.

И так как корабли бросили якорь совсем близко от берега, то большое число индейцев добралось до них вплавь. Почти все они носили в ушах или продетыми через ноздри очень красивые золотые горошины, которые охотно обменивали на разные безделушки. И здесь это не было с их стороны торговой сделкой, вызванной жаждой выгоды, но простым обменом, которому они приписывали мистическое значение и который должен был обеспечить им благосклонность сыновей неба.

Король, которому его люди оказывали величайший почет, оставался на берегу, и адмирал отправил ему подарки, принятые тем с величественным изъявлением благодарности.

Колон узнал, что «это был молодой человек двадцати одного года и что при нем находились его старый воспитатель и другие советники, отвечавшие от его имени, ибо он был поразительно неразговорчив». Один из индейцев, приплывших сюда вместе с флотилией, беседовал с королем и сказал ему, что христиане спустились с неба и что так как они ищут золото, то собираются отправиться на остров Бабеке. Король ответил, что они поступают правильно и что на этом острове они действительно найдут много золота.

Вместе с индейцем-переводчиком съехал на берег и Диэго де Арана, главный альгвасил флотилии. Поскольку в этих краях стали появляться туземные короли, кузен Беатрисы решил, что ему представляется случай выполнить обязанности посла, приличествовавшие его дворянскому званию и положению среди участников экспедиции. Советники короля указали главному альгвасилу, какого направления нужно держаться, чтобы попасть на Бабеке, и сказали, будто это потребует лишь двух дней.

Индейцы по-прежнему отсылали белых за столь ценимым ими золотом куда-то чуть подальше, причем всякий раз не без умысла утверждали, что богатые золотом места находятся совсем близко. В заключение советники короля объявили от его имени, что если белым что-нибудь нужно и в их стране, то они с большим удовольствием удовлетворят их желания.

— Все они ходят нагишом, в чем мать родила, — говорил Арана, рассказывая по возвращении на корабль своему «незаконному» родственнику о беседе, состоявшейся у него с королем, — даже женщины, и никто не выказывает при этом ни тени смущения. И мужчины и женщины тут гораздо красивее, чем те, которых мы до этого видели; они чуть ли не белые, и если бы они ходили одетыми и оберегали себя от действия солнца и воздуха, то казались бы почти столь же белыми, как уроженцы Испании. Все они также упитанные и сильные, а не худые и хилые, как те, которых мы до этого видели, да и разговор у них гораздо приятнее, и они не принадлежат, надо полагать, ни к какому исповеданию.

Днем на флагманский корабль прибыл со своей свитой местный король, и адмирал через переводчиков сообщил ему, что испанские короли — самые могущественные государи на свете. Но ни индейцы-переводчики, ни туземный монарх не поверили этим словам адмирала, приписав их скромности белых; ибо они считали, что те спустились прямо с неба и что если в Испании и впрямь есть какие-то короли, то они владыки небесные, а не земные.

Молодой король этой страны говорил очень мало и скорее был окружен благоговением религиозного свойства, чем пользовался политической властью. Колон предложил ему всевозможное угощение из своих личных запасов, главным образом сладости.

Этот король-колдун ограничился тем, что отведывал от каждого из этих лакомств по маленькому кусочку, как если бы он совершал своеобразный обряд причастия, и тотчас же отдавал остальное своему воспитателю, советникам и прочим членам своей свиты, рассевшимся на палубе корабля.

На следующий день матросы в виду острова Тортуга ловили сетями рыбу, а на берегу тем временем продолжался торг, или, вернее, мена, между христианами и индейцами. Последние принесли множество стрел, употребляемых пиратами с Карибы или каннибалами и изготовленных из тонких и крепких тростинок, на конце которых был прикреплен рыбий зуб, смоченный ядом и отравлявший рану.

Двое из этих индейцев, показывая те места своего тела, где недоставало больших кусков мяса, уверяли белых, будто оно было вырезано и съедено каннибалами. Адмирал не поверил им. Он не мог представить себе, чтобы воины Великого Хана, посещавшие эти земли с целью Поимки рабов, могли быть кровожадными людоедами.

Некоторые матросы в обмен на стеклянные бусы стали лолучать от туземцев тончайшие пластинки из низкопробного золота, называемого ими гуаньин. Один из индейцев, входивший в состав королевской свиты и прозванный моряками кациком, держал в руке подобную золотую пластинку, но, не пожелав отдать ее только за одну вещь, удалился в хижину, где разделил эту пластинку на крошечные кусочки, с тем чтобы благодаря этому получить побольше различных предметов. Матросы, однако, надавали ему такой мелочи, что он своею уловкою едва ли что-нибудь выгадал. Впрочем, он хотел лишь одного: получить возможно больше предметов, принадлежавших ранее белым, ибо мистическая сила этих предметов возрастала соразмерно увеличению их числа, а это и было тем самым, что они ценили превыше всего.

В тот же день с острова Тортуга приплыла большая пирога, в которой находилось более сорока человек. Она узнали о прибытии сыновей неба и явились взглянуть на них. Но упомянутый уже кацик в гневе вскочил и, произнеся слова, судя по тону — полные страшных угроз, заставил их вернуться к себе в пирогу. Он стал брызгать на них морской водой и швырнул в них камень.

Приезжие индейцы поспешили ретироваться, но кацик, тем не менее, схватил еще один камень и вручил его Диэго де Арана, чтобы и он, в свою очередь, швырнул им в докучных гостей от имени сыновей неба. Это было магическое заклятие, ставившее врагов вне закона.

Покропить кого-нибудь соленой водой означало превратить его в потерпевшего кораблекрушение и, следовательно, обречь на заклание в качестве жертвы, ибо у многих из этих племен было в обычае убивать потерпевших кораблекрушение и съедать их на торжественном празднестве. Именно это и было причиной поспешного бегства жителей острова Тортуга, опасавшихся, как бы их и в самом деле не обрызгал, чего доброго, соленой водой этот колдун-кацик, хотевший, к тому же, присоединить к своим ужасным проклятиям еще и камень, который был бы брошен рукой белого человека, обладавшего, по его мнению, в еще большей мере сверхъестественной силой, чем он.

Диэго де Арана не пожелал бросить камень. Ему следовало быть в стороне от этого соперничества индейцев. Пирога отплыла, и люди с Тортуги прокричали в отместку, что их остров гораздо богаче золотом, чем Эспаньола — ведь он ближе к Бабеке.

Побуждаемый своей навязчивой мыслью, адмирал во всеуслышание заявил, что ни на Эспаньоле, ни на Тортуге нет своего золота, но что все оно попадает сюда с Бабеке, и притом в очень малом количестве, потому что туземцам нечего предложить в обмен на него; нищета же их объясняется тем, что, имея чрезмерно плодородную почву, они не нуждаются в тщательной ее обработке и, равным образом, разгуливая нагишом, могут не тратиться на одежду.

Неутомимый искатель золота, одержимый мечтой о фантастическом Бабеке, которого никто никогда так и не отыскал, и обманываемый, к тому же, туземцами, отсылавшими его все дальше и дальше, ни в малой мере, разумеется, не догадывался о том, что попирает своими ногами ту самую землю, которая после открытия Америки была первое время главным Эльдорадо этой страны.

До завоевания Мексики и Перу сколько-нибудь значительная добыча золота производилась только на Эспаньоле, или, что то же самое, Гаити.

Колон, впрочем, утешал себя тем, что они все же приближались к Бабеке, который он впоследствии отождествил с Ямайкой.

— Мы уже возле источника, — говорил он своим приближенным, — и я уповаю на господа бога, который приведет меня к месторождению золота.

Индейский король обещал доставить ему золота, и он с нетерпением ожидал его нового посещения не потому, что жаждал того немногого, на что мог рассчитывать, но в надежде получше узнать, каково в конце концов проио хождение этого золота.

Во вторник 18 декабря Колон по случаю праздника благовещения распорядился украсить флагами адмиральский корабль и каравеллу. Кроме того, на судах были произведены многочисленные выстрелы из бомбард, Король, покинув свою резиденцию, находившуюся в четырех лигах от берега, поздним утром прибыл к бухте Де ла Пас; его сопровождала толпа более чем в двести человек, образовавших нечто вроде процессии.

Четверо туземцев несли короля на носилках; вокруг шли главнейшие из его сановников, наделенные одновременно жреческой властью и магической силою, как это всегда наблюдается у первобытных племен.

Адмирал завтракал в одном из помещений кормозой башни, в каюте, примыкавшей к той, в которой он спал, когда к нему вошел в сопровождении своей свиты долгожданный король. Молодой государь сел рядом с адмиралом; он не дал ему подняться из-за стола, прося его зна-: ками не прерывать завтрака.

Дон Кристобаль приказал Лусеро, под наблюдением Террероса прислуживавшей своему господину, подавать королю те же кушанья, что и ему. Король величественным жестом отослал свою свиту, приказав ей выйти из кормовой башни. Это было исполнено «с величайшей поспешностью и почтительностью; все удалились на палубу и расселись на ней». Только два пожилых человека — один, по мнению адмирала, воспитатель юного короля, другой — первый советник его — остались вместе с ним и уселись на полу, у ног своего господина. От каждого кушанья, которое Лусеро ставила перед туземным монар хом, он отведывал по небольшому кусочку, как это делали, бывало, в Испании, чтобы доказать приглашенному, что он может безбоязненно есть угощение или чтобы воздать ему особый почет. Остальное король отсылал своим приближенным, которые и съедали все до последней крошки. Так же поступал он и с напитками. Поднесенного ему вина он лишь слегка коснулся губами, после чего передал полный до краев кубок своим ближайшим советникам, которые, в свою очередь, отпив по глотку, отослали остальное индейцам, находившимся на палубе.

Король был крайне немногословен, и оба придворных, сидевшие у его ног, смотрели ему, что называется, в рот и при помощи переводчиков, передававших их речи скорее посредством жестов, чем путем слов, говорили от его имени.

Подарки, принесенные королем, заключались в поясе туземной работы и двух очень тонких пластинках золота.

Вручив свои дары адмиралу, он не сводил глаз с куска цветной ткани, висевшей над постелью Колона.

Лусеро получила приказание своего господина снять эту ткань и отдать ее королю в качестве ответного дара. Адмирал подарил ему, кроме того, янтарное ожерелье, которое постоянно носил на груди, пару туфель из красной кордовской кожи и флакончик настоянных на апельсиновом цвете духов, приведя его этими столь замечательными подарками в восхищение.

Король и его советники искренне сокрушались о том, что ни они не понимают языка адмирала, ни он их языка. Впрочем, несмотря на полное непонимание того, что говорили туземцы, великий вождь белых, обращаясь к присутствовавшим при этом свидании соплеменникам, заявил:

— Я знаю, они говорят, что если мне что-нибудь нужно, то в моем распоряжении весь их остров.

Потом Колон велел Лусеро отправиться в его спальню и разыскать кое-какие бумаги, среди которых у него сохранялся оставленный им на память золотой экселенте — монета стоимостью в два кастельяно; он хотел показать индейцам выбитое на ней изображение королевской четы — Фердинанда и Исабелы. Развернув затем перед туземным монархом и его приближенными королевское знамя и знамена с крестами, он привел этих простодушных людей в неподдельное изумление и восторг.

На берег король и его свита были доставлены «с превеликим почетом», под грохот салютующих в его честь бомбард, на баркасе с «Санта Марии». Это был первый туземный монарх, посетивший флотилию со всей подобающей его сану торжественностью.

С корабля видели, как король, окруженный толпившимися на пляже двумястами придворными, сел в носилки и как его старший сын, взгромоздившись на плечи одного из важнейших сановников, направился вслед за ним в королевскую резиденцию. Король был настолько признателен адмиралу за полученные подарки, что приказал приветствовать и угощать всех моряков, съехавших в тог день на берег. Каждый из подарков Колона нес впереди короля один из придворных, и притом с такою почтительностью, как если бы это были некие талисманы, наделенные мистической силой.

Не замедлил посетить адмирала и брат короля, получивший свою долю подарков. Его не несли на носилках, но вели под руки два важных сановника.

Побывал у адмирала также один престарелый индеец, видимо жрец, пользовавшийся славой лучшего знатока достопримечательностей этой страны и ее островов на сто лиг в окружности.

Колон постарался во что бы то ни стало понять его. Островов, оказывается, было великое множество, и каждый из них достаточно богат золотом. На одних островах собранное золото, просеяв предварительно сквозь решето, плавили и употребляли для отливки фигур. На других оно водилось в таком изобилии, что все там было золотым, даже камни и сама земля.

Взволнованный этими до такой степени отвечающими его чаяниям новостями, Колон решил было похитить этого старца, чтобы использовать его в качестве проводника. Никто, конечно, вернее, чем он, не укажет дорогу к упомянутым островам. Но этот маг пользовался таким уважением юного короля и придворных, что Колон так и не решился оскорбить их подобным поступком.

Помимо этого, адмирала огорчило, по-видимому, и то сообщение, которое настойчиво повторял, прибегая к помощи весьма выразительной мимики, этот старик индеец. Если верить ему, то выходило, что много лет назад здесь уже побывали прибывшие на такой же плавучей роще, как эти, другие белые сыновья неба. У них были мечи и арбалеты, были также и бороды, и говорили они на том же языке, что адмирал и его спутники. Число их было поменьше, и через несколько дней они снова исчезли в море. Старик знал об этом посещении их страны белыми от колдунов того царства, в котором они высаживались на сушу. Люди той страны сохранили о них дурные воспоминания, потому что сыновья неба поступали с ними очень нехорошо и отбирали у них силой съестные припасы.

Адмирал, впрочем, не проявил особого интереса к этому сообщению и не постарался узнать подробнее о событии, с воспоминаниями о котором он не раз впоследствии сталкивался на острове Эспаньола.

Посреди площади того селения, в котором обитал туземный король, адмирал велел воздвигнуть крест огромных размеров, и индейцы охотно принимали участие в этой работе, считая ее магической. Подражая испанцам, они, как обезьяны, повторяли вслед за ними молитвы и земные поклоны. Для них это были заклинания новой магии, притом более могущественной, чем ранее известная им; эти заклинания должны были избавить их от нашествий карибов и коварных подвохов необузданной природы.

Флотилия вышла из бухты Де ла Пас и поплыла вдоль берегов, от одного мыса к другому. Повсюду были деревья с ярко-зеленой листвой, и нигде не было ни снега, ни туманов, несмотря на то, что стоял декабрь. «Воздух был теплый, такой, какой бывает в Испании в мае». Жители поселков и отдельно расположенных хижин сбегались к берегу моря, чтобы предложить испанцам свой маниоковый хлеб, а также пресную воду в сосудах из тыквы или в глиняных кувшинах такой же формы, как в Кастилии; Ни юные девушки, ни замужние женщины здесь не носили набедренных повязок, Они расхаживали совсем нагие, и если на других островах мужчины из ревности к белым укрывали где-то своих жен, то здесь они веселой гурьбой выходили навстречу пришельцам, принося с собой все, что имели, преимущественно, однако, съестное, и в том числе пять-шесть видов неизвестных доселе испанцам плодов, «которые адмирал приказал сохранить, чтобы отвезти королевской чете в Испанию».

И хотя в мыслях у адмирала были лишь изобилующие золотом близлежащие земли, он все же не остался бесчувственным к «красивым женским телам, мелькавшим среди голой толпы», что и отметил в своем дневнике.

За зелеными далями лесов и полей виднелись высокие горы. Адмиралу, склонному к чрезмерным восторгам в отношении всего, что бы он ни открыл, эти горы казались поистине исполинскими, и, сравнивая их с пиком Тейде на острове Тенериф, он находил, что они выше его. Из всех этих поселений индейцев каравеллы отплывали при громких криках толпы — мужчин, женщин, детей, — молившей испанцев остаться и обещавшей почитать сколочен-; ные крест-накрест деревянные брусья, воздвигнутые белыми всюду, где они останавливались, а также ежедневно воспроизводить их телодвижения и словесные заклинания.

Туземцы провожали их, сколько могли, в своих чел-: ноках. Переднему кораблю, после того как были выбраны якоря, приходилось прокладывать себе путь среди множества кишевших в воде пловцов. Но адмирал торопился продолжить обследование вновь открытых земель. Ему не терпелось прибыть поскорее в те богатые золотом области, которые, по его мнению, были уже совсем близко.

Местные жители твердили ему о какой-то стране, называющейся Сибао; здесь, рассказывали они, столько золотых россыпей, что знамена тамошнего кацика выкованы из чистого золота.

Сибао! Конечно же, это Сипанго; настоящий долгожданный Сипанго, который на этот раз и в самом деле предстанет пред ним! Взволнованный близостью тех несметных сокровищ, ради которых он пустился в столь дальний путь, Колон стал прибегать к выражениям из словаря мистической экзальтации.

— Господь наш всесильный, — говорил он, — в руках коего все сущее в мире, да утешит меня и да окажет мне помощь! И да дарует он мне свою милость, дабы я смог отыскать те залежи золота, о которых я столько со всех сторон слышу!

Он смотрел на золото теми же глазами, что древние: оно было для него сыном солнца, зачатым в недрах земли, плодом хтонической магии,[91] носителем неотвратимых сил и влияний.

В ту эпоху к золоту относились с еще большим благоговением, чем теперь. Наличность его на земле значительно возросла уже в новейшее время, после открытия богатейших месторождений в Калифорнии, Трансваале, Австралии и на. Аляске. Древность знала его в ничтожном количестве, да и в средние века его было в общем немногим больше.

Колон — последний прославленный деятель средних веков, родной брат астрологов и алхимиков. Через новые моря и новые земли пронес он в себе такое же неукротимое воображение и такой же поэтический жар, какими были наделены поколения неутомимых искателей, сжигавших себя и старившихся во цвете лет возле горнов, где кипели реторты с таинственными составами, из которых они надеялись выделить полученное химическим путем золото. Эти мечтатели обожали его, ибо оно было символом величайшей победы, ибо в нем была потенциально заключена безграничная власть, господство над всем родом людским, притом такое, какого никогда еще не удавалось достигнуть ни одному величайшему завоевателю на протяжении всей истории.

Человеку, который смог бы сделаться царем золота, сколь бы низкого рода он ни был, предназначено было стать в конце концов повелителем всей земли.

Сотканный из противоречий, Колон, ощущавший в себе два разных мира — тот, что впоследствии был назван средневековьем, и другой, в эти годы переживавший свое младенчество; человек, сочетавший в себе мечтательность и энергию, как те монахи-отшельники, которые, увлекая людей пламенным словом, становились во главе крестовых походов с огромным числом участников, и, вместе с тем, купец, жадный до легкой наживы, какими были купцы Возрождения, проникался мистическим чувством, становился одержимым фанатиком при одной только мысли о том, что где-то совсем близко таятся сокровища столь гке великие, как, может быть, лишь сокровища царя Соломона.

Колона повергало в священный трепет сознание близости еще скрывающегося от его взоров желтого бога, владыки мира, сына солнца и земли.

О том, что случилось рождественской ночью 1492 года, и об ужасных последствиях этого.

Флагманский корабль и каравелла, нигде не задерживаясь, продолжали плыть, к великому удовольствию Фернандо Куэваса, которого день ото дня все больше и больше захватывала эта полная непрерывных открытий бродячая жизнь; то они останавливались в настолько обширных бухтах, что адмирал называл их морями, то бросали якорь вдали от берега, опасаясь подводных камней.

Не меньше нравилось ему также каждую неделю видеть все новые толпы нагих людей, предлагавших огромные кипы хлопка, или попугаев, или вынутые из ноздрей и ушей тонкие золотые пластинки в обмен на всякие пустячки, которые им давали небесные существа, пожаловавшие сюда вместе со своими плавучими рощами. Его юношескую любознательность привлекали к себе и тайны на редкость прозрачного моря, населенного золотыми и разноцветными искрами, вспыхивавшими пред ним, когда он вместе с матросами своего кубрика занимался рыбною ловлей.

Единственное, что огорчало Фернандо в этом плавании с его поразительными, бесконечно сменяющимися видами побережья, это то, что счастливый день, проведенный им во время пребывания эскадры в той бухте на Кубе, где три судна подвергались ремонту, больше не повторялся. Ни на одной из стоянок адмиральскою корабля близ этого нового острова Эспаньола он не мог высадиться на сушу вместе с Лусеро. Паж адмирала почти всегда оставался на борту корабля, а в тех редких случаях, когда он все же спускался в лодку, он сопровождал своего господина в его коротких экскурсиях вверх по рекам. Что до Фернандо, то и он всегда съезжал на берег вместе с Хилем Пересом и другими матросами, чтобы заняться меной с туземцами или собиранием тех или иных сведений.

На самом корабле молодые люди видели друг друга лишь издали. После той ночи, когда их застиг Перо Гутьеррес, Лусеро уговорила Фернандо прекратить посещения кормовой башни. Она умолчала о своих новых заботах, боясь рассказать о них Куэвасу, и без того ожидавшему удобного случая, чтобы отомстить бывшему королевскому буфетчику.

Что же касается Перо Гутьерреса, то в течение последней недели океанского плавания, еще до открытия острова Гуанаани, он довольствовался тем, что с загадочным видом посматривал на Лусеро и тщетно пытался остаться с нею наедине; теперь, однако, он стал проявлять угрожающую настойчивость.

Однажды вечером, когда дон Кристобаль находился на берегу, Гутьеррес признался Лусеро в том, что он видел ее и Куэваса совершенно нагими, словно они были райской четой, под раскидистыми ветвями исполинского дерева. Тайна Лусеро для этого человека перестала бытьтайною. Зная теперь ее истинный пол, распалённый этим открытием, он вознамерился использовать его в своих целях и стал преследовать бедную девушку непрерывными домогательствами.

Наконец-то он понял, откуда исходило то таинственное влечение, которое он давно уже ощущал к пажу адмирала, и которое поначалу проявлялось в таких уродливых формах, в грубых словах и неприкрытой враждебности. Это было извращенное выражение неосознанного чувства любви. И в тот вечер, когда он говорил обо всем этом, он захотел, пока адмирал еще не успел вернуться с Эспаньолы, куда он высадился тогда впервые, осуществить своя желания, поскольку в кормовой башне, кроме них, не было ни души и все благоприятствовало Гутьерресу.

Лусеро пришлось вырываться из цепких рук, пытавшихся овладеть ею; она осыпала пощечинами и царапала позеленевшее от волнения лицо этого человека, тянувшегося к ней своим похотливым ртом с черными и гнилыми зубами, чтобы прильнуть к ее губам в неистовом поцелуе. Поцарапав Гутьерреса возле глаза и причинив ему сильную боль, Лусеро воспользовалась этим моментом, чтобы вырваться из его объятий и убежать на верхнюю площадку кормовой башни, туда, где был сигнальный фонарь и стояло деревянное кресло, в котором располагались во время плавания адмирал или штурман.

— Я отомщу тебе, — пригрозил Гутьеррес. — Я обо всем расскажу дону Кристобалю.

Но Лусеро с женской проницательностью предвидела, что он будет хранить молчание. В самом деле, посвяти он адмирала в истинное положение дел, Колон, неуклонно заботившийся о поддержании на борту дисциплины и постоянно увещевавший матросов воздерживаться от общения с индианками, узнав, что Лусеро — девушка, не задумываясь сочтет за благо упрятать ее на время плавания куда-нибудь подальше, и тогда бывшему буфетчику раз-навсегда придется распрощаться со своими надеждами. Конечно, он должен был волей-неволей охранять ее тайну; его побуждали к этому чисто эгоистические соображения, надежда когда-нибудь сплести новую паутину, чтобы заманить в нее несчастную жертву и удовлетворить свою страсть. С этого дня для юной девушки началась жизнь, полная вечного страха, ибо она ежечасно видела около себя адмиральского друга, поскольку они жили на корабле бок о бок, и каждое его приближение заставляло ее настораживаться, чтобы быть готовой к отпору.

Отныне по ночам она спала совершенно одетая у дверей в адмиральскую спальню; сон ее был беспокоен и чуток, и при малейшем шорохе в соседних каютах она немедленно просыпалась. И словно о сказочном счастье, которому не суждено было повториться — по крайней мере, до конца плавания, вспоминала она о тех часах первобытного существования на лоне природы, которые были проведены ею и Фернандо на берегу моря, обволакивавшего их тела бесконечно сладостной, материнскою лаской, н тени лесного гиганта, казавшегося человеческим существом, добрым и благожелательным пнищ пиком в образе дерева. И эти воспоминания в ее нынешнем положении, среди терзавших ее тревог и забот, казались ей еще более чарующими и сладостными.

К этой вечной настороженности добавлялась также необходимость молчать, защищаться своими средствами, не обращаясь за помощью к Куэвасу, который, узнав истину, несомненно не замедлит попытаться убить адмиральского друга. Согласно общеобязательным в ту эпоху понятиям мужской чести, ему подобало без всякого промедления уничтожить соперника, преследовавшего своими домогательствами его возлюбленную.

У Лусеро оставалась последняя и единственная надежда — рассказать обо всем своему господину, если настойчивость Гутьерреса достигнет таких размеров, что у нее не хватит сил сопротивляться. Дон Кристобаль, разумеется, возьмет ее под защиту; он не выдаст ее тайны, чтобы избежать толков среди команды флагманского корабля. Но Лусеро, вместе с тем, страшилась даже подумать о том, что произойдет, едва она возвратится в Испанию в качестве разоблаченного пажа, оказавшегося существом женского пола. Монастырь, разлука с Фернандо, полнейшая невозможность когда-либо снова увидеть его… Благоразумнее всего в этих условиях было продолжать по-прежнему сопротивляться, все так же вести борьбу с этим столь ненавистным ей человеком. Она верила в безграничные возможности грядущего дня. Кто знает, что принесет с собой завтра, что случится после того, как снова взойдет солнце, после того, как оно вновь озарит своими лучами эти неведомые моря с плывущим по ним кораблем, сопровождаемым лишь одной, меньшей размерами каравеллой!

Они шли теперь на поиски изумительных островов, на иных из которых больше золота, чем земли. Они следовали вдоль берегов той области Эспаньолы, которая носила название Мариэн и королем или кациком которой был Гуанакари, местный властитель, поддерживавший с Колоном и его спутниками во время первой экспедиции в Новый Свет более тесные отношения, чем кто-либо из туземцев. Двум кораблям пришлось возвратиться из-за противного ветра, на якорную стоянку, названную адмиралом бухтой Сан Томас, так как он открыл ее в день этого святого. Матросы на одном из баркасов ловили сетями рыбу, когда к ним подплыла большая пирога с многочисленными туземцами под начальством близкого к Гуанакари индейца. Этот индеец передал белым приглашение Гуанакари подойти на своих кораблях к его землям и обещал от его имени, что им будет дано все, чем располагает он сам. Посол доставил адмиралу в подарок пояс, к которому вместо сумки была подвешена маска с двумя большими ушами из чеканного золота и таким же носом и языком. Этот пояс с золотой маской вместо сумки был, несомненно, предметом религиозного культа, маска же — изображением чудовищного божества, такого, каким его создала фантазия мастера, изготовившего эту святыню первобытной религии.

Вестник кацика поднялся на палубу адмиральского корабля, но индейцы, которых адмирал постоянно возил с собой, не сумели как следует объясниться с ним, ибо пользовались для обозначения одних и тех же понятий Другими, чем он, словами. В конце концов они все же поняли ту часть его речи, в которой содержалось приглашение Гуанакари. Адмирал решил отправиться к его резиденции на следующий день, в воскресенье 23 декабря, нарушая, таким образом, одно из своих твердых правил: не покидать гавани в воскресенье. Но чего только не сделаешь, если ты уверен, что золотые россыпи где-то совсем под боком и что индейский король должен быть хорошо об этом осведомлен!

Штиль задержал Колона дольше, чем это было ему желательно, и он отправил шестерых матросов вместе с нотариусом флотилии в индейское поселение, расположенное в трех лигах от стоянки судов. Этим людям удалось обменять стеклянные бусы и наборные пояса на несколько золотых пластинок. Старшина поселения подарил им трех жирных гусей и велел своим людям переносить белых на плечах через реки и заболоченные места, переходимые вброд. В это самое время более ста двадцати челноков вертелось около двух кораблей. В каждом челноке было по нескольку человек, предлагавших хлеб из маниоки, рыбу, пресную воду в кувшинах из обожженной глины и какие-то семена, которые туземцы клали по зернышку в свои миски с водой, уверяя, что от этого она становится чище, и образцы которых были сохранены адмиралом, так как он думал, что в Европе эти пряности могут найти верный сбыт.

Таким образом, из-за штиля Колону пришлось провести воскресенье на прежнем месте. Его посетил один из кациков, утверждавший, что на острове Эспаньола исключительно много золота и что сюда приезжают за ним с других островов, то есть нечто как раз противоположное тому мнению, которое успело к этому времени сложиться у адмирала. Эта беседа изменила его представления о многих вещах; так, например, он стал склоняться к мысли том, что Сипанго, называемый здешними жителями Сибао, находится где-то неподалеку: ведь за последние дни ему удалось собрать золота значительно больше, чем на всех предыдущих стоянках.

На флагманском корабле побывало, кроме того, пятеро местных правителей вместе с женами и детьми. Они говорили о Сибао, о золоте, которого там великое изобилие, и о способах его добывания. Колой, слушая обо всем этом, испытывал горькое чувство досады; нетерпение гнало его поскорей сняться с якоря и направиться к этой части Эспаньолы.

Он послал лодки с флагманского корабля и с каравеллы с группой матросов и королевским нотариусом, поручив им посетить резиденцию гостеприимного короля Гуанакари и сообщить ему, что адмирал принимает его приглашение и прибудет на следующий день, если только ветер не помешает ему в этом намерении. Поздним вечером экспедиция благополучно вернулась; она провела весь день в городе, которым правил король Гуанакари и который был расположен по ту сторону мыса, названного Колоном Пунта Санта. Король, окруженный своими «нитайно» — титул, присвоенный вельможам его двора, принял их на отлично выметенной городской площади, в исутствии всего населения, численностью свыше двух тысяч человек.

Все участники этого плавания в Новый Свет, начиная с самого адмирала, привыкнув к однообразию существования на море, всякий раз, когда съезжали на сушу, неизменно видели все окружавшее их словно через увеличительное стекло; это и было истинной причиной того преувеличения, которое они допустили, определяя количество обитателей Эспаньолы и других посещенных ими ранее островов.

Король, предложив гостям еду и питье, подарил, им хлопчатобумажные ткани, такие же, как те, в которые были облачены некоторые из женщин его резиденции, а также большое число попугаев, поскольку повсеместно распространилась молва о том, что они весьма по душе белым волшебникам, и несколько кусков золота, и так как они не пожелали заночевать в его городе, велел своим людям проводить их до баркасов, оставленных в устье реки.

В понедельник 24 декабря, в канун рождества, оба судна снялись с якоря и двинулись в путь при слабом береговом ветре. Плывя необычайно медленно, они потратили на переход от бухты Сан Томас до Пунта Санта целый день. С наступлением, темноты ветер не изменился — он был настолько слабым, что море оставалось совершенно спокойным, без малейшей ряби, И на этом совсем гладком море они потерпели свою первую и наиболее значительную за все путешествие аварию.

В одиннадцать часов вечера, при почти полном безветрии, когда море, по выражению адмирала, было «как вода в миске» и они уже миновали Пунта Санта, «Санта Мария» наскочила на риф.

На судне все легли спать — факт, совершенно невероятный при плавании по никому не известным морям. Я объясняю его лишь тем, что был сочельник, традиционный христианский праздник, а это, в сочетании с безмятежностью ночи и океана, и породило столь роковую беспечность.

Колон, так же как и его люди, лег отдыхать, и, поскольку в его обычае было всегда и во всем оправдываться, перекладывая вину на других, дабы никто не мог заподозрить в столь безупречной личности, как он, хоть какой-либо недостаток, он записал в своем дневнике, что позволил себе прилечь, так как «не смыкал глаз целых два дня и ночь». Эта неодолимая потребность во сне была бы естественной и понятной, если бы в предыдущие дни ему пришлось бороться с сильными бурями, но он вышел в море лишь утром того же самого дня, после нескольких суток отдыха в надежной бухте, занимаясь в течение этого времени только беседой при помощи жестов и толмачей-индейцев, которых он держал на своем корабле, с несколькими туземцами, посетившими его на борту «Санта Марии» и рассказавшими о существовании на острове Эспаньола страны, называемой Сибао, или, что то же, Сипанго.

Известно, что адмирал, подобно всей остальной команде, лег спать, доверив руль одному из матросов, который, выпив по случаю сочельника больше обычного, решил также отправиться на боковую и, в свою очередь, передоверил управление кораблем мальчику-юнге. Сам Колон, так же как маэстре, штурман и наиболее опытные матросы, пребывал в полной уверенности, что тут нет ни отмелей, ни подводных камней, ибо за два дня до этого, иначе говоря — в воскресенье, здесь прошли отправленные к королю Гуакакари баркасы, причем находившиеся на них моряки признали этот путь безопасным и для больших кораблей. На протяжении всего этого путешествия Колон не располагал возможностью высылать вперед лодки для предварительного обследования морей, по которым предстояло плыть его кораблям, и нужно же было, чтобы катастрофа, как нарочно, произошла тогда, когда такое обследование было проведено заранее!

Невидимое для глаз и исключительно медленное течение сносило адмиральский корабль в сторону отмели, но стоявший у руля мальчик не замечал этого. Если бы на море было хоть небольшое волнение, он услыхал бы за целую милю шум прибоя у этих камней, но поскольку вода была гладкой как зеркало и все кругом было безмолвно, «Санта Мария» приблизилась к этим подводным камням, и никто не догадывался о них; лишь оказавшись совсем рядом с ними, мальчишка-рулевой обратил внимание на какой-то едва уловимый рокот и плеск и принялся громко кричать; когда же, проснувшись по этому сигналу, все выбежали на палубу, корабль уже плотно сидел на камнях.

Это несчастье, в котором были повинны все до последнего юнги, еще раз явственно показало нестойкость Колона в невзгодах и его склонность во что бы то ни стало оправдываться и обвинять окружающих. Он сам не мог ошибаться даже во сне. Виновниками случившегося оказались маэстре Хуан де ла Коса и вся команда адмиральского корабля, которых он обвинил в измене. В измене — кому?

Колон дошел до того, что упрекал в своем дневнике горожан Палоса: не дав ему хороших судов, они вынудили его купить «Санта Марию». Но ведь на первых страницах того же самого дневника он восхвалял свои корабли, находя, что они «весьма приспособлены для открытий»!

По словам адмирала, Хуан де ла Коса был тщеславен и самонадеян, «ибо в благодарность за то, что он, Колон, взял его с собой в эти впервые открываемые страны и, как человека способного, обучил мореходству, Хуан де ла Коса стал повсюду хвалиться, будто знает больше, чем он». Хуан де ла Коса плавал многие годы, дольше Колона, и не нуждался в том, чтобы его чему-нибудь обучали. А если он и в самом деле чему-нибудь научился на «Санта Марии», то намного обогнал в этом своего начальника: ведь по прошествии нескольких лет он стал лучшим штурманом и первым картографом своего времени. Амернко Веспусио, простой коммерсант из Севильи, никогда прежде не пускавшийся в море, во время первого своего путешествия был учеником Хуана де ла Коса, который и обучил его всему, что знал.

Сам Колон, облегчив на страницах дневника свою душу и возложив на Хуана де ла Коса ответственность за случившееся несчастье — ибо ему всегда хотелось найти около себя какого-нибудь предателя, чтобы возвеличить, таким образом, себя самого как вечно преследуемого судьбой и людьми великого человека, — так вот, этот самый Колон взял того же Хуана де ла Коса во второе свое путешествие картографом экспедиции. Помимо того, Колон никогда не старался передавать кому-либо свои знания. Он жаждал сохранить, насколько это возможно, втайне курсы, которых держался в своих путешествиях, и, пытаясь обмануть своих штурманов, как если бы они были малые дети, вел двойной счет пройденных флотилией лиг. Он распекал их, когда замечал, что они ведут какие-то свои записи, чтобы изучить их впоследствии на досуге, и отбирал у них как эти записи, так и прочие бумаги.

Этот неистовый в своих страстях человек с не очень-то благородною легкостью дошел до того, что позволил себе высказать мысль, будто авария эта — дело рук маэстре адмиральского корабля, сговорившегося с Пинсонами. А между тем единственным, кто мог спасти и действительно спас его в этом ужасном положении, был один из Пинсонов, брат Мартина Алонсо, капитан «Ннньи» Висенте Яньес, плывший поблизости от «Санта Марии» и не замедливший оказать ей посильную помощь.

Адмирал отметил в своем дневнике все пронесшееся в его крайне возбужденном в этот момент воображении. Больше того — он бросил Хуану де ла Коса обвинение в трусости, утверждая, будто тот вместе с несколькими матросами спрыгнул в лодку не для того, чтобы завести якорь и спасти, таким образом, судно, но помышляя лишь о своем личном спасении, вследствие чего он и направился к «Нинье». Хуан де ла Коса умер много позднее Колона, не имея понятия о том ворохе обвинений, которые нагромоздил против него в своем дневнике адмирал, лишь бы как-нибудь объяснить аварию, случившуюся не по вине кого-либо одного, но по вине всех вместе взятых, начиная с самого начальника экспедиции, из-за странной беспечности, проявленной моряками «Санта Марии» этой рождественской ночью. И поскольку этот прославленный штурман, нашедший героическую смерть в Новом Свете, не знал о возведенных на него обвинениях, он и не пытался оправдываться. Естественно, однако, предположить, что если он поторопился отплыть на лодке, чтобы вызвать «Нинью» на помощь, то это было сделано им лишь потому, что он сразу же понял, насколько непоправимо случившееся.

Корабли в те времена не знали еще металлической обшивки днища до ватерлинии, этого одеяния из медных или свинцовых листов, ненужного в европейских морях, но ставшего совершенно необходимым спустя несколько лет после открытия Нового Света.

Распространенный в тропических морях и называемый бромою червь-древоточец проедал днища судов, хоть они и были покрыты слоем смолы. «Санта Мария», подвергнутая на Кубе ремонту вследствие течи, причиненной ей бромою, расползлась у бортов, как если бы была сделана из картона. Сквозь внутреннюю обшивку из непросмоленных досок стала беспрепятственно просачиваться вода и заливать трюмы.

Чтобы облегчить судно, были срублены его мачты, но это не принесло существенной пользы, потому что оно прочно сидело остовом на подводных камнях. Адмирал перебрался на «Нинью», с намерением выяснить, нельзя ли с помощью каравеллы поднять флагманский корабль и удержать его на плаву, но, убедившись в невозможности спасти «Санта Марию», на рассвете вернулся обратно.

Прежде всего он отправил баркас, на котором съехали на берег два человека, пользовавшиеся его наибольшим доверием: Диэго де Арана, главный альгвасил флота, и Перо Гутьеррес, бывший придворный буфетчик.

Последний еще не пришел в себя после некоторых событий минувшей ночи. Отужинав, они с адмиралом слушали пение моряков. Под аккомпанемент гитар моряки исполняли гимны о рождении младенца Христа. Несколько басков без сопровождения инструментов пропели песни своей страны. Отдельно от всех, на носу наигрывал на своей арфе ирландец, и казалось, будто кто-то слегка касается пальцем сосуда из тончайшего хрусталя, извлекая из него дрожащие скорбные звуки.

Около полуночи сеньор Перо Гутьеррес, выпивший почти целую бутылку кордовского вина, которым его угостил Диэго де Арана, покинул свою каюту и проскользнул в переднюю адмирала.

Словно предчувствуя такую опасность, особенно вероятную после рождественского ужина с обильными возлияниями, Лусеро была на ногах; она стояла у дверей, выходивших на внутреннюю площадку кормовой башни, спиной ко входу в переднюю, и бывшему буфетчику удалось так тихо и медленно приблизиться к ней, что она его не заметила. Обвив вокруг ее шеи руки, он привлек ее к себе на грудь и принялся осыпать поцелуями девичий затылок. Но он тотчас же понял, что мнимый паж не один. Она шепотом разговаривала с каким-то невидимым человеком, стоявшим у косяка двери, рядом с ней.

Молодая девушка вскрикнула от неожиданности, и в то же мгновение показался Фернандо, который и был ее собеседником.

Чудесная спокойная ночь очаровала молодую чету, и они тихо беседовали во тьме, как если бы находились у оконной решетки в каком-нибудь переулке у себя в Андалусии.

Куэвас не замедлил узнать человека, заключившего Лусеро в объятия. Воспоминание о той ночи, когда сеньор Перо Гутьеррес застиг их в этом же месте и, воспользовавшись замешательством растерявшегося Фернандо, беспощадно избил его, не утратило еще свежести в его душе.

В этот момент он даже не пытался понять, на каком основании этот наглец позволяет себе так откровенно ласкать того, кто для всех был мальчиком, услужающим адмиралу. Он помнил лишь о том, что перед ним находится самый ненавистный ему во всей флотилии человек и что он должен воспользоваться возможностью отплатить этому человеку за нанесенные им побои. И так как Гутьеррес по-прежнему обнимал девушку — все случилось в одно мгновение, — стараясь поцеловать ее, Куэвас, сжав кулаки, огрел своего противника несколькими настолько увесистыми ударами по голове и лицу, что тот пошатнулся и вынужден был выпустить Лусеро из своих объятий.

Он был ошеломлен и едва устоял на ногах; когда же, немного придя в себя, он собрался броситься на дерзкого слугу, раздался тревожный крик рулевого, и вслед за этим на палубе — на носу и на корме — загремели шаги сбегавшихся отовсюду матросов.

Флагманский корабль содрогнулся от киля до верхушек мачт и сразу остановился, накренившись на одну сторону с такой силою, что его нижние паруса заполоскались и зеркально гладкой воде.

Гутьеррес был захвачен общим смятением и потерял молодых людей из виду. Единственным напоминанием об этом ночном происшествии было ощущение боли, причиненной кулаками Фернандо. Он догадался несколько раз обдать себе голову холодной водой, чтобы его приятели при дневном свете не обнаружили следов учиненного над ним ночью насилия. Но адмирал, обратившийся к нему с просьбой немедленно отправиться к королю этой страны, даже не взглянул на него, да и спутники Гутьерреса по баркасу, плывя в селение, где проживал Гуанакари, находившееся в полутора лигах от роковой отмели, также не всматривались в его лицо.

Когда прибывшие к индейскому королю Арана и Перо Гутьеррес сообщили ему о причине своего посещения, он принялся горько плакать, но так как слезы его не могли спасти «Санта Марию», то, по совету белых, он послал всех своих подданных на многочисленных и очень больших размером пирогах, повелев им вывезти все, что удастся, с тонущего адмиральского корабля. Это приказание было исполнено, и вскоре палуба и обе башни «Санта Марии», с помощью команд обоих испанских судов, были очищены от всевозможной утвари, запасных снастей, артиллерии, якорей, оружия и навигационных приборов.

Пока производились эти работы, сам Гуанакари, его братья и родственники старательно охраняли от расхищения снятое с «Санта Марии» имущество, причем король считал долгом гостеприимства и вежливости посылать премя от времени к адмиралу одного из своих родственников, плакавшего так же горько, как и он, и убеждавшего Колона не огорчаться и не отчаиваться из-за этой беды, ибо он, Гуанакари, готов дать ему все, что только он попросит; чтобы не отстать от него, такими же горькими слезами заливались и все остальные — и те индейцы, что работали на «Санта Марии», и те, что охраняли снятое с нее имущество, для которого, по приказанию короля, было освобождено несколько хижин. Колон называет Гуанакари «благороднейшим королем»; он говорит, что все его подданные — «лучшие люди в мире», что «речь их мягка и приятна, как нигде на земле», и что «ее всегда сопровождает улыбка».

Пока адмирал старался объяснить очередному посланному короля Гуанакари, что он примирился со своей бедой и просит его перестать плакать, прибыла пирога с людьми из другого индейского поселения; некоторые из них держали в руках золотые пластинки, желая обменять их на какую-нибудь погремушку, ибо ни к чему в мире они, кажется, так не стремились, как к обладанию подобными пустячками.

Едва эта пирога причалила, как индейцы стали показывать свое золото, одновременно выкрикивая: «Чук! Чук!» Этими восклицаниями они пытались подражать звукам, издаваемым погремушкой: они представлялись им самой замечательной, поистине волшебной музыкой. Произведя обмен, туземцы отплыли домой, переговорив сначала с адмиралом: они просили его оставить для них еще одну погремушку, так как на следующий день они непременно приедут опять и дадут за нее четыре пластинки золота величиной с ладонь.

Один из возвратившихся с берега моряков сообщил адмиралу, что просто диву даешься, глядя на то количество золота, которое христиане успели выменять, можно сказать, за ничто, и что туземцы твердят в один голос, будто это сущие пустяки по сравнению с тем, что они притащат им в течение ближайшего месяца;

Ничто не могло успокоительнее подействовать на Колона, чем это известие, заставившее его забыть о недавнем несчастье. Гуанакари, поняв, что его небесному гостю доставляют удовольствие лишь разговоры о золоте, сказал ему, чтобы он не тревожился, так как он, Гуанакари, доставит ему столько золота, сколько он пожелает, только пусть адмирал даст ему срок, чтобы переправить это золото из Сипанго, внутренней области острова, называемой ими Сибао.

Обрадованный этим обещанием, Колон пригласил Гуанакари пообедать с ним на «Нинье», после чего они оба сошли на берег, где туземный монарх, в свою очередь, предложил угощение, состоявшее из двух-трех сортов ахе с креветками и хлеба, который назывался у них касабе. После еды хозяин с гостем пошли погулять по роще, начинавшейся непосредственно за хижинами, в сопровождении доброй тысячи совсем голых людей, неотступно следовавших за своим государем и этим белым посланцем небес.

Гуанакари был весьма горд своим нарядом. Дело в том, что Колон подарил ему одну из своих рубашек, и король надел ее на себя. Адмирал отдал ему, сверх того, пару перчаток, и Гуанакари, по-видимому, ценил их выше всего, так как ему казалось, что, подчеркивая его величие, они свидетельствуют о присущем ему высоком происхождении. Он был так же немногословен, как остальные главари племени; изъяснялся же он преимущественно посредством знаков, и притом с такой уверенностью, что Колона в конце концов привела в восхищение его мимика. Гуанакари считал, по-видимому, верхом роскоши разгуливать в перчатках, ибо это придавало своеобразие и выразительность языку его рук.

После трапезы он приказал слугам подать какие-то травы, которыми долго тер себе руки; адмирал же велел Лусеро принести воду для омовения, и она подала ему умывальный таз и оловянный кувшин — предметы, вызвавшие удивление и зависть туземного короля.

Когда им надоело бродить по берегу, адмирал послал на каравеллу за турецким луком и пучком стрел и, когда они были доставлены, велел одному из матросов, слывшему отличным стрелком, показать свое искусство присутствующим. На Гуанакари это произвело сильное впечатление; он рассказал, что и карибы, прибывающие сюда в больших каноэ, чтобы охотиться на людей, тоже имеют луки и стрелы, только их стрелы без железных наконечников, и сделаны они из тростника или твердого дерева, потому что в этих краях не знают никаких металлов, кроме золота, а это последнее, как не ржавеющее, идет у них исключительно на изготовление предметов религиозного культа.

Адмирал знаками заверил своего собеседника, что испанские короли распорядятся уничтожить карибов, и приказал, чтобы показать свою силу, выстрелить из бомбарды, а затем еще из эспингарды. Большинство индейцев от грохота этих выстрелов в ужасе попадали на землю.

Гуанакари подарил Колону большую маску с золотыми ушами и кусочками золота вместо глаз; он вручил ему также несколько золотых украшений, повесив их Колону на голову и на шею; менее ценные подарки были им розданы и всем друзьям великого вождя белых. И так как золото, надо полагать, целительно действовало на адмирала, «страдания и скорбь, мучившие его в связи с гибелью корабля, постепенно утихли, и он проникся сознанием, что если господь бог назначил ему претерпеть кораблекрушение, то это только для того, чтобы он, дон Кристобаль, сделал здесь остановку».

— Передо мной тут открываются такие возможноссти, — говорил он ближайшим друзьям, — что я начинаю считать случившееся несчастье огромной удачею. Получилось так, что я вынужден оставить здесь часть нашего экипажа, чего я никоим образом не имел бы возможности сделать, если бы не погибла «Санта Мария», так как я не мог бы оставить столько исправной одежды, столько продовольствия, оружия и снаряжения для крепости, сколько могу оставить теперь, из-за гибели корабля.

Многие из матросов флагманского корабля, соблазнившись кротостью и добродушием местных жителей, а главное — золотом — его было, правда, не очень-то много, хотя все уверяли, что в близком будущем оно появится в несметном количестве, — стали просить адмирала разрешить им остаться в этой стране. Колон только того и хотел. Он предоставил каждому неограниченную свободу выбора и всем пожелавшим остаться до его возвращения из Испании со второй экспедицией не препятствовал в этом намерении.

Из палубного настила и обшивки бортов разбитого корабля было возведено, по его приказанию, высокое строение наподобие башни с деревянным палисадом и, рвом, окружавшими это внезапно возникшее укрепление с прилегающим к нему участком земли. Оставляя своих моряков среди голых и безоружных людей, адмирал не считал это защитное сооружение столь необходимым; тем не менее ему все же казалось не лишним дать индейцам некоторое представление о могуществе белых.

Эспаньола казалась ему огромным островом; он намного преувеличивал его размеры, как преувеличивал все встречавшееся ему в новооткрытых землях. В первые дни он думал, что Эспаньола больше, чем Англия. Теперь его оценка стала скромнее, и он утверждал, что названный остров превышает площадью Португалию, насчитывая, по сравнению с ней, вдвое больше населения, крайне робкого и трусливого. Он предполагал оставить в этой крепости из досок запас хлеба и вина более чем на год, семена для посева и баркас с потерпевшего крушение корабля, чтобы поселенцы могли заняться обследованием берегов. Он оставил в крепости и всех ремесленников с «Санта Марии»: конопатчика, плотника, бочара и бомбардира, так как всю артиллерию судна, его бомбарды и малые кулеврины предполагалось установить для ее защиты.

— Все произошло как нельзя более кстати, чтобы положить в этом месте начало новому поселению, — говорил адмирал. — Все это — великое счастье, и воля самого господа определила «Санта Марии» сесть на камни именно здесь, ибо, плывя все время с намерением делать открытия, я задержался бы тут не более чем на один день и проследовал бы без промедления дальше.

Во время его отсутствия оставленным в крепости поручалось выменивать золото и, в особенности, установить, где находятся рудники, в которых его добывают индейцы. Колон по-прежнему считал Гуакакари «благороднейшим королем», но, вместе с тем, был уверен, что, желая оставаться нужным и полезным для белых, этот король захочет, чтобы все поступающее к ним золото обязательно проходило через его руки, и будет по этой причине утаивать местонахождение рудников.

Колон побеседовал также с совсем юным, но смышленым, по отзыву адмирала, племянником короля, который назвал ему, кроме Сибао, еще другие изобилующие золотом земли, принятые Колоном за острова, а на самом деле являвшиеся небольшими королевствами на Эспаньоле.

Только что потерпевший кораблекрушение адмирал уже забыл о своем все еще стоявшем у него перед глазами разбитом судне и об убогости оставшейся у него единственной каравеллы; его воодушевляла теперь надежда на огромный приток золота.

Когда он вернется сюда в Навидад,[92] — памятуя о том, что кораблекрушение произошло в день рождества, он назвал дощатую крепостцу этим именем, — он найдет в нем бочку, полную до краев собранным его гарнизоном золотом, так же как найдет, возможно, и обширные склады пряностей.

Его воображение рисовало ему такие необъятные груды золота, что он стал подумывать об одном великом и славном деле.

— Не пройдет и трех лет, — говорил он ближайшим друзьям, — и я, быть может, предприму и выполню совместно с королевской четою отвоевание гроба господня в Иерусалиме. Кто располагает золотом, тот силен и могуществен, и нет того, кто одолел бы его.

В четверг 27 декабря туземный король на восходе солнца снова приехал на каравеллу и, зная интересы Колона, поспешил сказать ему, что послал в глубь страны за золотом, за большим количеством золота, так как он хотел бы засыпать этим металлом и адмирала и всех его приближенных до их отъезда. Этот Гуанакари с большой легкостью проливал слезы и расточал невыполнимые обещания.

После этого адмирал пообедал с ним и с двумя его братьями, причем они, как всегда, разговаривали о золоте. Сотрапезники уже вставали из-за стола, когда появились индейцы с известием, что в устье реки, впадающей в море на расстоянии нескольких лиг от того места, где находится адмирал, бросила якорь «Пинта». Гуанакари немедленно отправил к ее стоянке пирогу, в которую вместе с гребцами-индейцами сел также один из пользовавшихся доверием адмирала матросов, с поручением разыскать сеньора Мартина Алонсо и рассказать ему о случившемся. Последующие дни адмирал провел на берегу, торопя строителей маленькой крепости. Всякий раз как он встречался с Гуанакари или главнейшими из его кациков, они обменивались подарками. Гуанакари повесил на шею Колону большие золотые пластинки, или, вернее, маски с ушами и глазами из того же металла. Однажды он снял с себя то, что можно было бы назвать короной, и надел ее на голову адмирала. Тот, в свою очередь, не пожалел очень красивых четок из разноцветных бус, чтобы поднести их туземному королю. В другой раз Колон расстался со своим красивым, адмиральского цвета, плащом, чтобы облачить в него Гуанакари. Он послал затем Лусеро за туфлями такого же цвета и предложил Гуанакари обуться в них. Он также надел Гуанакари на палец массивный серебряный перстень, которым индейский монарх восхищался за несколько дней до того.

Все эти подарки вызывали ответную щедрость индейца, впрочем более на словах, чем на деле. Узнав, что Колон принял решение отплыть при первом попутном ветре, он велел одному из своих приближенных передать ему, чтобы он задержался, так как он, Гуанакари, велел отлить статую из чистого золота в рост адмирала, и что через десять дней ее доставят сюда. Одновременно он послал на к фавеллу одного из своих людей, чтобы выпросить умывальный таз и кувшин, вызвавшие в нем зависть и восхищение, и адмирал, полагая, что он нуждается в них, как в образцах, чтобы сделать такие же из чистого золота для подарка ему, Колону, отправил эти вещи туземному королю и больше так и не видел их.

Вернулась лодка, отправившаяся на поиски «Пинты». Матросу, посланному Колоном, не удалось найти каравеллу. Впоследствии выяснилось, что лодка остановилась и повернула назад, лишь немного не дойдя до речного устья, где находился Мартин Алонсо.

Эта поездка за двадцать лиг дала матросу Колона обильную пищу для восхваления несметных богатств, которые он видел на берегу; так, например, ему повстречался король, у которого были на голове две большие золотые пластинки; он видел также других индейцев с украшениями из того же металла.

Колон предполагал отплыть на каравелле Висенте Яньеса. На прощанье 2 января он устроил в честь Гуанакари нечто вроде военного празднества. Быть может, он хотел, укрепив в этих простых и бесхитростных людях веру в небесное происхождение белых, поднять тем самым их успевший пошатнуться престиж.

Ведь индейцы были свидетелями крушения «Санта Марии», и это несчастье не могло не умалить ореол божественности, которым они окружали людей, вышедших из моря. Ведь эти люди испытали кораблекрушение, а у многих первобытных народов все подвергшиеся подобному бедствию безжалостно обрекаются на смерть с той минуты, как их окропила морская вода.

Колон понимал, что для тех, кого он оставляет на суше, существует некоторая опасность, если в этих первобытных умах не будет закреплено представление о мистических силах, находящихся в распоряжении белых. Поэтому он приказал зарядить бомбарду из числа предназнач чавшихся для обороны крепости Навидад и выстрелить из нее по остову сидящего на камнях корабля. Индейцы были потрясены, увидав, как большой каменный шар, пробив обшивку брошенного испанцами судна, упал где-то далеко в море. Адмирал велел, кроме того, всем остакн щимся в укреплении вместе с командой каравеллы вооружиться шпагами, щитами, копьями и эспингардами, надеть, у кого они были, панцири и устроить примерную схватку с обильной холостой пальбой, стрельбой из луков в воздух и бряцанием скрещиваемого оружия. Все это было проделано будто бы для того, чтобы показать туземцам, каким способом белые будут защищать их от врагов-каннибалов, если последние вторгнутся в их страну, а вместе с тем, «чтобы они считали христиан своими друзьями и в то же время боялись их» ь.

Был составлен список лиц экипажа, остающихся в крепости Навидад. Таковых оказалось всего сорок один. Их главным начальником адмирал назначил Диэго де Арану. Наконец-то осуществлялись честолюбивые мечты этого идальго из Кордовы! Отныне он становился полновластным хозяином этих новых, никем не обследованных земель, отныне он мог по своему усмотрению распоряжаться толпами нагих и покорных людей и открыть наконец те сказочные россыпи золота, близость которых явственно ощущалась всеми и которых никто не видел.

Его помощниками были назначены Перо Гутьеррес и Родриго де Эсковедо, королевский нотариус. Гутьеррес отправился в это плавание, ослепленный видением золота Великого Хана. Обуреваемый жаждой наживы, он отдал Колону большую часть своих сбережений, чтобы погасить восьмую долю расходов экспедиции, и получил через это право на такую же долю будущих доходов.

Золота наменяли пока очень мало. Надежды бесконечно превосходили действительность. Нужно было вернуть свои деньги, и притом с поистине ростовщическими процентами, какие обычно давали в те времена предприятия подобного рода. И Перо Гутьеррес решил остаться, чтобы заботиться о своих интересах, ибо, подобно Колону, он рассчитывал на скорые и сказочные доходы.

Золото он любил так же, как адмирал, однако без лирических восторгов последнего, низменно и думая лишь о себе, не видя в нем символа славы и власти, но рассматривая его как простое средство удовлетворения притязаний своей тщеславной души. Королевский нотариус остался здесь, с тем чтобы при разделе сокровищ, которые будут вскоре найдены, не потерпели ущерба права их королевских высочеств.

В крепости остались и все приятели Фернандо Куэваса, люди сильные и храбрые, искатели приключений, предпочитавшие пребывание в этой таинственной, полной неожиданностей стране, которой они, в сущности говоря, совершенно не знали, так как видели лишь ничтожную часть ее берегов, возвращению в хорошо известную всем Испанию, где их не могло ожидать ничего необычайного. Остались в Навидад, этой первой в новых землях христианской колонии, и бискайские моряки — опытные китоловы, и андалусцы, торговавшие с негритянскими царьками Гвинеи, и ирландец, и англичанин.

Фернандо узнал от Лусеро, что и его имя значится в числе оставляемых на берегу. Паж адмирала обнаружила это совершенно случайно: убирая большую хижину, в которой жил ее господин и которая находилась поблизости от почти уже достроенной крепостцы, она нашла на столе список будущих обитателей Навидад.

Но у Фернандо и в мыслях не было оставаться в крепости, и он, разумеется, никого не просил об этом; вот почему он сразу же заподозрил здесь происки Перо Гутьерреса. И действительно, молодые люди вскоре узнали, что бывший придворный буфетчик вознамерился взять Фернандо к себе в услужение.

Вечером того же дня Куэвас явился к своему бывшему хозяину, адмиралу; опустив голову и теребя в руках красный берет, он заявил, что желает возвратиться в Испанию и что никогда не просил об оставлении его в этих краях.

Колон удивился этому заявлению Кузваса и приписал его страху.

— А я всегда думал, что ты храбрый малый и решительно ничего не боишься, — сказал дон Кристобаль. — Оставшись здесь, ты вскоре разбогатеешь. Да иедь тут будут полные до краев бочки золота!

Но, взглянув на Лусеро, которая, держась поблизости от него, делала вид, будто приводит в порядок табуреты из плетеных пальмовых листьев, хлопчатобумажные одеяла с цветными полосками и прочие вещи, присланные Гуанакари для жилища адмирала на суше, он вспомнил, что корабельный слуга и его паж — братья и что они, видимо, не хотят разлучаться друг с другом. На «Нинье» не было места, и возвращение в Испанию было связано с трудностями, но, тем не менее, адмирал снизошел к просьбе Куэваса.

В дни, непосредственно предшествовавшие отплытию каравеллы, молодые люди неоднократно встречали своего врага, бывшего буфетчика королевской четы.

Он успел уже прочно обосноваться на берегу, заняв целую хижину из числа предоставленных им Гуанакари.

Теперь он был первым помощником и непосредственным заместителем коменданта крепости Араны. И так как до этого он принимал участие в экспедиции, не неся никаких обязанностей, на положении друга дона Кристобаля, то новая должность, конечно, еще усилила его надменность. Два молодых матроса стали его личными слугами. Он держал, кроме того, при своей особе нескольких индейцев, подаренных ему, по его настоянию, Гуанакари.

Куэвас не раз замечал, как в лесных зарослях, расположенных на некотором расстоянии от побережья, Гутьерреса носили на плечах индейцы-рабы. Он был первым из белых, воспользовавшимся для этого рабами. Туземцы охотно сажали себе на плечи сыновей неба, когда те, пробираясь в глубь страны, оказывались вынужденными переправляться вброд через реки, озера и болотные топи. Бывший буфетчик, чтобы утвердить за собой, и притом наиболее убедительным образом, вновь присвоенное ему высокое положение, решил заставить индейцев постоянно носить его на руках, как это было в обычае по отношению к братьям туземного короля, которые во время религиозных процессий следовали сейчас же за носилками Гуанакари.

2 января Колон попрощался со своим другом — «благородным королем» Гуанакари, и последний еще раз попросил адмирала, — зная, впрочем, заранее, что его просьба невыполнима, — чтобы тот немного повременил с отплытием; он говорил, что если бы белые остались еще хотя бы на несколько дней, он смог бы подарить ему ту химерическую статую из чистого золота, которую якобы заказал.

Перед отъездом Колон отдал последние распоряжения Диэго де Аране и обоим его помощникам, Гутьерресу и Эсковедо. Он перечислил все, что оставлял им, дабы они могли продержаться в его отсутствие, во время которого на крепость Навидад прольется золотой дождь. Он уступал им решительно все товары, закупленные по приказанию королевской четы для обмена, а их было много, и все это были блестящие и издающие звон предметы, погремушки, купленные по дешевке, но находившие верный сбыт у туземцев и приносившие огромные барыши. Он оставлял в их распоряжении баркас с погибшего корабля, чтобы они могли плавать на нем вдоль берегов. Им следовало бы подыскать до его возвращения «более удобное место для основания новой колонии, ибо эта бухта не вполне удовлетворяла его; самое лучшее, впрочем, что могли они сделать, — это найти месторождение золота». Сухари и вино были у них в изобилии, а кроме того, они могли рассчитывать на съестные припасы, которыми их будут снабжать местные жители.

Помимо мастеровых разного рода, в Навидад для обслуживания ее гарнизона остались еще лекарь флотилии, а также хирург, равно как и ботаник маэстре Диэго, которому поручалось обследование лесов на предмет отыскания драгоценнейших пряностей, ибо в этой стране их, конечно, великое изобилие. Старшему бомбардиру «Санта Марии», «весьма сведущему в разнообразнейших механизмах», вменялось в обязанность следить за тем, чтобы крепость была всегда готова к обороне. И в тот же вечер, в среду 2 января, адмирал перебрался на «Нинью», чтобы больше уже не съезжать на берег.

На следующий день, в четверг, сняться с якоря помешала погода. На море было волнение, и каравелла отстаивалась в спокойной бухте под прикрытием отмели. Кроме того, адмирал дожидался индейцев с первых открытых им островов, которые, съехав на берег, под различными предлогами откладывали свое возвращение на «Нинью».

Колон хотел отвезти их в Испанию, особенно женщин, и, обнаружив, что на корабль вернулось лишь несколько мужчин, он отправил на берег лодку с приказанием разыскать всех остальных; итак, он решил не отплывать до следующего дня, то есть до 4 января.

Фернандо Куэвас, бывший в приятельских отношениях с гребцами на лодке, также сел в нее, и Лусеро, уступая его настояниям, последовала за ним; она ссылалась при этом на необходимость собрать кое-какие мелочи из вещей ее господина, которые второпях она будто бы забыла в хижине, где он жил.

Высадившись на сушу, молодые люди незаметно прошли за ближайшие к крепости хижины, где Гуанакари разместил после кораблекрушения белых и их имущество. Куэвас бывал уже в этих лесах, расположенных на некотором расстоянии от берега. Они живо напоминали ему лес на Кубе, навсегда запечатлевшийся в его душе. Молодые люди считали, что они в последний раз видят землю по эту сторону океана. Отныне им предстояло ютиться на маленькой каравелле, пока они не достигнут Испании.

Они шли в таком же пантеистическом опьянении, какое им довелось уже испытать в кубинском лесу. Тут были такие же бабочки, порхавшие в зеленоватом воздухе, похожем на воду морских глубин; в полумраке под сводами из сплетающихся ветвей распевали такие же птицы. Но здесь не было ни одного дерева, которое могло бы сравниться с лесным исполином, предоставившим им приют, этим доброжелательным свидетелем первых содроганий опалившей их страсти. Здесь не было и того озера-моря, опоясанного цепью едва заметных подводных камней, где они наконец обнажились друг перед другом и ощутили себя райской четой в первые дни творения.

— О Фернандо, — вздохнула Лусеро, несомненно предаваясь сладким воспоминаниям и кладя голову на плечо юноши.

И думая о другой, оставшейся далеко позади лесной чаще, влюбленные в конце концов сели, а немного погодя и легли под одним из тех могучих деревьев с настолько сочной и зеленой листвой, что их листья казались черными, и с плодами, которые, хоть они и не были зрелыми, столько раз занимали собой воображение адмирала, сопоставлявшего их с привезенными им из Испании азиатскими пряностями.

На этот раз, быть может потому, что они утратили былую невинность, им было как-то не по себе, совсем не так, как в кубинском лесу.

Лусеро прямо трепетала при мысли о том, что в какой-нибудь четверти лиги, а может быть, и того меньше, выросло новое укрепление, около которого бродит сорок испанцев, жаждущих познакомиться в первый день своей вольной жизни с той землей, на которой им предстоят прожить более года.

Куэвас был спокойнее и увереннее в себе, так как во время обходов леса, которые он совершал вместе с матросами, он привык прислушиваться ко всякому шуму, раздающемуся в чаще деревьев или в кустах, и распознавать почти неслышную поступь этих голых людей.

И снова влюбленные забыли обо всем окружающем, забыли так же, как у подножия исполинского дерева. Познав радость плотского обладания, Фернандо ласкал Лусеро с нежностью и благодарностью. Он сидел на земле, положив ее голову к себе на колени, и молча осыпал ее поцелуями.

Вдруг он отстранил девушку и порывисто вскочил на ноги. Кто-то подходил к этому месту, и шаги этого человека не были шагами нагих людей. Быть может, то был кто-нибудь из крепости, наткнувшийся на них совершенно случайно.

Раздвинув кусты и просунув в образовавшийся просвет голову, сеньор Перо Гутьеррес в то же мгновение заметил Фернандо, которого уже давно разыскивал в лесных зарослях. Возможно, что он увидел молодых людей издали, когда они пробирались позади разбросанных у самой крепости хижин. А может быть, кто-нибудь из матросов случайно сказал ему в разговоре, что они оба съехали на берег.

Злобная и хищная усмешка на лице этого человека предупредила юношу о том, что последует дальше. Гутьеррес держал в правой руке две гибких и длинных, как дротик, тростниковых стрелы с наконечником из твердого дерева, рыбьим зубом вместо железного острия и пучком травы, укрепленной вокруг наконечника и предназначенной для отравления раны. Это были стрелы карибов, сохраненные местными жителями и выпрошенные у них Гутьерресом, как интересное экзотическое оружие.

Фернандо понял, что Гутьеррес собирается метнуть в него эти стрелы, воспользовавшись ими в качестве дротиков, и в этом случае они, быть может, пронзят его насквозь, — настолько они тонки и так невелико расстояние, с которого они будут брошены. А затем он набросится на Лусеро. После случившегося в момент кораблекрушения для Куэваса перестало быть тайной, что бывший королевский буфетчик осведомлен, кто такой в действительности паж адмирала. И если пронзенный стрелами труп Фернандо будет когда-нибудь обнаружен в лесу, христиане крепости Навидад сочтут эту смерть делом внезапно высадившихся на сушу карибов или кучки туземцев, явившихся из загадочных внутренних областей страны.

Все это промелькнуло в сознании Куэваса меньше чем в секунду, с головокружительной быстротой, свойственной человеческой мысли в минуты опасности.

Крикнув Лусеро, все еще полулежавшей в траве, чтобы сна не вставала, он отскочил в сторону, и весьма своевременно, ибо в то же мгновение около его лица пронеслось что-то извивающееся и свистящее; как те крылатые змеи, которые описываются в сказках. После этого Фернандо стал кидаться из стороны в сторону, стараясь уклониться от угрожающего острия, которое преследовало его; подняв руку, Гутьеррес целился в юношу своей второй стрелой, чтобы нанести ему более меткий удар.

«Не захватить с собой ножа!» — повторял про себя юноша, сетуя на судовые порядки, воспрещавшие слугам иметь это оружие, и, вместе с тем, сокрушаясь, что, идя в лес, он не попросил ножа у кого-нибудь из матросов с лодки.

Просвистела вторая стрела; она не затерялась в чаще, как первая, но, остановленная древесным стволом, впилась в него и задрожала.

Фернандо бросился к дереву и с бешеным усилием вырвал ее. Почувствовав, что она, у него в руке и что он может сделать с нею что хочет, он, облегченно вздохнув, устремился навстречу врагу.

— А-а, предатель! — крикнул он.

Но человек, названный им так, приближался со шпагой в руке; подойдя совсем близко, он набросился на него, нанося удары наотмашь.

И снова юношеская ловкость вступила в единоборство с сокрушительной и уверенной в себе силой. Гутьеррес был сильнее и крепче Куэваса, но тот подвижнее и изворотливее его; делая один из своих безуспешных выпадов, он оказался почти рядом с юношей, который, уклонившись от удара, отскочил в сторону.

И тут Фернандо, воспользовавшись индейской стрелой как дротиком, вонзил ее в шею своего противника и сразу же настороженно замер, готовый к новым прыжкам, как человек, считающий, что опасность еще не миновала.

Он увидел руки противника, тянущиеся к шее, чтобы извлечь из нее трепещущую тростинку, дрожание которой усиливало, по-видимому, боль от раны.

Что-то упало к ногам Фернандо. То была шпага его врага. И Куэвас заметил в одно из тех молниеносных мгновений, которые впоследствии представляются нам целой вечностью, как из-под травяного венчика на стреле показалась красная струйка, которая, извиваясь и расширяясь, начала сбегать вниз.

Раненый испустил глухой стон. Это было нечто вроде жалобного мычания, издаваемого на бойнях быками.

— Идем! Идем! — вскричал Фернандо, протягивая руку и увлекая за собой девушку, которая, потрясенная неожиданностью, в ужасе всё еще прижималась к траве.

Молодые люди побежали что было сил к морю: вначале им чудилось, будто раненый преследует их по пятам. Затем они услышали, как он стал хрипеть, — и тогчас же, сами не зная, на каком основании, прониклись уверенностью, что он не в силах гнаться за ними. Он свалился уже, надо думать, на землю и по-прежнему держит обе руки на этой подрагивающей тростинке, которую старается вытащить из шеи, то возобновляя, то прекращая свои попытки из-за невыносимой боли, причиняемой ему собственными усилиями. К его телу, может быть, уже сбегаются бесчисленные в этих лесах насекомые с цветными жесткими панцирями, привлеченные теплыми испарениями и запахом крови.

Несколько часов молодым людям пришлось провести возле лодки. Скрывая свою тревогу, посматривали они на опушку прибрежного леса. Они смертельно боялись, как бы кто-нибудь из крепости Навидад не нашел Гутьерреса еще живым и не выслушал его рассказа о происшедшем. Матросы с лодки считали, что еще не время возвращаться на каравеллу. По-прежнему недоставало многих индейцев из числа побывавших на кораблях. Бесследно исчезли все женщины, спрятавшиеся в хижинах подальше от берега. Можно было рассчитывать лишь на нескольких человек, взятых на первых открытых испанцами островах. Эти туземцы предпочитали возвратиться в «плавучий лес», то есть на каравеллу, лишь бы не оставаться на огромном острове, жители которого изъяснялись на другом наречии, чем они, и отличались от них своими обычаями, что было заметно им одним и не улавливалось белыми. Наконец уже под вечер командир лодки решил возвращаться на каравеллу. Никто из индейцев больше не явится. Было бессмысленно рассчитывать и на исчезнувших женщин.

Большую часть ночи Фернандо и Лусеро провели в ужасной тревоге, не сводя глаз с темной линии берега. Они все еще опасались, как бы в результате какого-нибудь необыкновенного случая не вскрылась насильственная смерть помощника губернатора Навидад и как бы Диэго де Арана не прибыл на баркасе с погибшего корабля, чтобы доложить об этом происшествии адмиралу.

Рассвело. Наступило утро пятницы 4 января. Никто с берега так и не прибыл на «Нинью», и она снялась с якоря, несмотря на то, что настоящего ветра не было. Баркас каравеллы, с которого был подан ей на нос конец, идя на веслах, тащил ее на буксире. Он выводил ее за пределы отмели, используя более широкий и удобный проход, чем тот, которым они вошли в бухту.

На берегу белые и индейцы принялись всячески приветствовать «Нинью», которая медленно выходила в открытое море; ее обвисшие паруса, время от времени полоскавшиеся при слабых дуновениях ветра, были похожи на крылья подбитой птицы. Ее нос не резал воду, которая не расходилась стремительными струями вдоль обоих бортов, но оставляла едва заметную борозду без пены.

Из крепости донеслось два громовых раската — два холостых выстрела из бомбард. Послышалась и не столь громкая пальба с пляжа; ей предшествовали легкие завитки дыма. Моряки, имевшие в своем распоряжении эспингарды, разрядили их с мрачной торжественностью.

Молодые люди узнавали в двигавшихся по пляжу фигурках тех или иных участников экспедиции. Они видели альгвасила Арану, ставшего губернатором Навидад. Одну руку он держал на эфесе шпаги, другою, в перчатке, помахивал одновременно любезно, покровительственно и горделиво, то есть так, как подобает начальству. Рядом с ним стоял королевский нотариус; второго его помощника, сеньора Перо Гутьерреса, с ними, однако, не было.

Фернандо узнавал и тех, кому еще несколько дней назад он помогал в работе как корабельный слуга: англичанина Тальярте де Лахеса, всегда молчаливого, пожелавшего остаться в этой стране, потому что нигде на всем свете не было места, где его ждали бы и куда бы он сам влекся душой, и еще потому, что ему нравилось общество беззаботных и веселых говорунов, слушать и одобрять которых он мог, не нарушая молчания; узнавал Фернандо и остальных — басков и андалусцев, плотника, конопатчика с погибшего корабля, бочара, портного, не раз чинившего единственную куртку Куэваса, и севильского ювелира, взятого в плавание для того, чтобы определять качество золота из рудников Великого Хана и до сих пор не имевшего случая использовать свой опыт и знания. Прощайте! Прощайте все, все!

Матросы «Ниньи», весело и громко крича, подбрасывали вверх шапки, но на лицах многих из них проступало одновременно и выражение грусти. Оставлять христиан затерянными в этом недавно открытом мире, лишь узкая береговая полоса которого известна и отплывающим и остающимся.

С суши продолжали доноситься пальба и крики.

Привет возвращающимся в Испанию! Прибыв снова сюда, они найдут бочку, оставленную адмиралом для золота, до краев полной.

И никто из них не подозревал, конечно, того, что им всем до единого предопределена скорая и неотвратимая смерть и что ни один из них не будет больше жить на свете, когда вернутся со второй экспедицией удаляющиеся в это мгновение от их берега.

Куэвас оглядывался по сторонам, удивляясь, что не видит ирландца. Внезапно он обнаружил его совсем близко от каравеллы.

Прыгая с камня на камень, ирландец пробрался по гряде рифов до большого, выдвинутого далеко в море утеса, целого островка, опоясанного у самой воды гирляндой из раковин и морских трав. Он сидел на самой вершине этой скалы, держа у себя на коленях какой-то предмет, который он словно нежно ласкал руками.

Куэвас сообразил, что это его самодельная арфа. Слышать музыку он не мог, но ему казалось, что он угадывает ее по мерным движениям пальцев, легко касавшихся струн. Прощай, Гарбей!

Ирландец на свой лад приветствовал отъезжающих, и это музыкальное прощание было погребальным гимном остающимся в Навидад.

В которой смерть, утомленная благополучием этого плавания, показывает испанским аргонавтам свое лицо.

Прямо перед носом «Ниньи» высилась пирамидальной формы гора, которую адмирал сравнил с великолепным шатром и которая в окружении низменностей казалась отдельным островом. Колон назвал ее Монтекристи и, ввиду отсутствия ветра, два дня провел возле нее.

Опасаясь прибрежных отмелей, он время от времени посылал матросов на мачты, чтобы увидеть эти отмели издали, и в воскресенье 6 января один из таких наблюдателей заметил шедшую по ветру «Пинту». И так как поблизости не было ни одной безопасной бухты, адмирал повернул «Нинью» назад, чтобы вторично проделать те десять лиг, которые успел пройти от горы Монтекристи. «Пинта» последовала за ним.

После того как две каравеллы стали на якорь в надежном месте, Мартин Алонсо поднялся на борт «Ниньи», чтобы повидаться со своим компаньоном, разъяснить истинные причины случившегося с ними и выразить ему свое удивление по поводу его отказа от плавания на Гаити и возвращения к берегам Кубы, где он без всяких причин провел столько времени.

Адмирал выслушал его объяснения с благосклонной улыбкой, что не помешало ему написать в своем дневнике «о высокомерии и бесчестности, проявленных по отношению к нему старшим Пинсоном». К этому им было добавлено, «что ему пришлось притворяться, чтобы не способствовать злым замыслам сатаны, стремившегося воспрепятствовать благополучному исходу их экспедиции».

Из донесения капитана «Пинты» он узнал также о том, что она действительно была в пятнадцати лигах от того места, где была выстроена крепость Навидад, что известия туземцев о ее появлении были, следовательно, правильны и что моряку, посланному Колоном на ее поиски, помешал только случай.

Из всего доложенного Колону о происшедшем за время их разобщения его сильнее всего расстроил рассказ Пинсона о том, что ему удалось наменять больше золота, нежели им, либо потому, что место его стоянки способствовало успешности операций этого рода, либо из-за того, что в мене с туземцами он превзошел его ловкостью и умением. За кусок наборного пояса или за погремушку они получали «добрые золотые пластинки величиной в два пальца, а порой и в ладонь».

Кроме зависти, адмирал чувствовал и некоторые укоры совести. Пинсон, привыкший к товарищеским отношениям со своими матросами, отличался в дележе доходов исключительной щедростью. Все вымененное у местных жителей золото он делил на три части, отдавая две трети команде своей каравеллы и лишь последнюю треть оставляя себе в частичное возмещение понесенных им в экспедиции трат. Что до Колона, то он, напротив, все приобретенное его людьми золото отбирал и хранил у себя. Когда дело шло об этом драгоценном металле, он не позволял себе никаких уступок или проявлений щедрости. Моряки в вознаграждение за свой труд получали от королевской четы определенное жалование.

Вражда между двумя компаньонами была уже явной, по Колон старался прикрыть ее улыбками и благосклонностью на словах, изливая обуревающий его гнев на страницах своего дневника. Мартин Алонсо, однако, менее искусный в притворстве, выражал свои чувства с непосредственностью старого моряка, иногда, быть может, чересчур грубой.

В общем, адмирал, конечно, обрадовался встрече со старшим Пинсоном, ибо наличие «Пинты» придавало большую безопасность его возвращению в Старый Свет на таком маленьком и непрочном судне, как «Нинья». Больше того — он вспоминал, испытывая некоторые угрызения совести, о тех несправедливых, пустых наветах, которые были вписаны им в дневник за несколько недель перед тем. Пинсон, конечно, не пытался делать открытия новых земель в собственных целях. Он ограничился исключительно тем, что, поджидая адмирала, щедро оделял своих людей из доходов, приносимых обменом. Вследствие всего этого обвинения Колона утрачивали последние свои основания.

Адмирал страшился и объяснений, какие этот человек может дать королевской чете, представ перед нею. Мартин Алонсо был всего-навсего бывалый моряк, наделенный менее живым воображением, чем Колон; это был, что называется, человек дела, смотревший на вещи более трезво, чем его компаньон, неизменно склонный к бредовым фантазиям. Один-единственный раз позволил себе Мартин Алонсо, чрезмерно увлечься — это было тогда, когда он говорил о золотой черепице, которою якобы крыты дома в Сипанго.

Теперь, по уверениям Колона, они находились в Сипанго, но Мартин Алонсо что-то не видел здесь ни золотых крыш, ни городов; не видел он и слонов Великого Хана, толп, одетых в богатые ткани, купеческих кораблей, иедущих торговлю со странами Азии, и прочей роскоши прославленной Индии. Всюду — лишь одни голые люди, всюду — жалкое прозябание, почти такое же, как у мирных животныъ, живущих стадами; золота здесь очень мало, а что касается его россыпей, то, если они где-нибудь и существуют, их, конечно, не разрабатывают, поскольку такой труд туземцам не по плечу. Эти ребячливые, ленивые и невежественные индейцы ограничиваются тем, что ковыряют сверху землюг довольствуясь сбором горсти кукурузы, дающей им возможность кое-как влачить жизнь и не умирать с голоду. В горных областях Эспаньолы бывают порой холода, а эти голые люди, не обладающие другой одеждой, кроме намалеванных на их коже разноцветных пятен, терпеливо дрожат от стужи, и им даже не приходит в голову прикрыть себя хлопком, собираемым здесь в количестве совершенно достаточном, чтобы одеть все местное население. Та капелька золота, которую они используют в качестве амулетов, подобрана ими в речном песке. О Великом Хане тут не имеют ни малейшего представления. Быть может, то, что они открыли, — рай, но только рай этот — нищий.

Колон опасался, что, когда все они окажутся при дворе, Пинсон, в соответствии со своей прямолинейной любовью к правде, представит свою собственную версию их путешествия, весьма непохожую на россказни адмирала. Ненависть между ними коренилась в различии их характеров. Колон терпел возле себя только тех, кто слепо верил каждому его слову. А его компаньон привык к независимости. Он был моряком, хозяином, судна, мог плыть, куда хочет, не признавая над собой никакой власти, кроме власти бога и океана — сил, рабом которых он мог ощущать себя без всякого унижения, ибо они испокон веков властвуют над людьми.

Если бы Мартин Алонсо соглашался с каждым словом адмирала, если бы он подчинялся ему как автомат, он был бы в глазах дона Кристобаля лучшим человеком на свете, каким он и представлялся ему в первые дни путешествия. После объяснений, которые между ними произошли на палубе «Ниньи» в виду высокой горы Монтекристи, между ними возникли новые разногласия. Узнав о том, что сорок один человек из состава флотилии оставлены в крепости, получившей название Навидад, а также, что им даны материалы, пушки и съестные припасы с потерпевшей кораблекрушение «Санта Марии», Пинсон осудил это мероприятие адмирала, объявив его неразумным и чреватым роковыми последствиями. Этих христиан, затерянных в таинственной, никому не известной стране, безусловно не будет в живых, когда он возвратится за ними со второй экспедицией. Все они будут бесследно поглощены вихрем этих нагих меднокожих людей, которые сметут их с лица земли, едва скроются на горизонте «плавучие леса» белых волшебников.

Индейцы плакали или смеялись как малые дети, пока каравеллы со своими громами были в море или стояли на якоре невдалеке от их хижин. Кроме того, на глазах у них погиб один из таких подвижных островов, и это несчастье, разумеется, убедило их в том, что бледнолицые колдуны не смогли полностью поработить море, воздух и землю, а также, что они смертны и в этом отношении нисколько не отличаются от меднокожих.

Пинсон осуждал адмирала за то, что тот оставил людей в крепости Навидад, считая это едва ли не преступном деянием, тогда как Колон стоял на своем, утверждая, оудто гибель «Санта Марии» была чудом господним, и он твердо уверен в том, что такова была воля самого господа бога, ибо «это было наилучшее на всем острове место для поселения, наиболее близкое к залежам золота».

Обратное плавание оба руководителя экспедиции начали, полные глубокий взаимной ненависти. Они запаслись дровами и пресной водой во время стоянки в бухте близ горы Монтекристи; тогда же матросы проконопатили кое-где «Нинью», чтобы помешать, по возможности, проникновению воды в ее трюм.

Оба судна были в очень плохом состоянии, и, во избежание катастрофы, следовало немедленно возвращаться в Квропу. Пребывание в этих тропических бухтах было для каравелл гораздо опаснее, чем плавание по океану. Их обшивка была источена бромой. Они протекали в подводной части с обоих бортов, и их приходилось постоянно конопатить, что все же не освобождало команды от постоянной возни с насосами.

Теперь, когда возвращение в Испанию становилось настоятельной необходимостью, мореплаватели узнавали на каждой стоянке все более и более интересные вещи о расположенных поблизости землях. Индейцы говорили о каком-то Ямайе — то есть об истинном Бабеке, который через несколько лет стал Ямайкой. Гораздо дальше, на расстоянии, которое в каноэ можно пройти в десять дней, то есть в шестидесяти или семидесяти милях, живут люди, имеюшие одежду и лодки с многочисленными гребцами, — это были, несомненно, жители Юкатана и Мексики. Эти известия воспринимались Колоном как бесспорные доказательства того, что он находится где-то рядом с богатейшими владениями Великого Хана, владыки Китая.

Еще ближе был остров Кариб, где жили те воины-людоеды, которые приезжали на Эспаньолу, чтобы охотиться на людей. Этот Кариб впоследствии отождествляли то с Пуэрто-Рико, то с островом Гвадалупа. Но больше всего привлекал к себе всеобщее любопытство остров под названием Матинино, населенный исключительно женщинами, которые лишь один раз в году допускали к себе мужчин с ближайшего острова. Если после этой встречи «рождались мальчики, то их отсылали на остров мужчин, а если девочки, то их оставляли при себе, чтобы и они стали со временем амазонками».

До 16 января каравеллы плыли вдоль берегов Эспаньолы. Их баркасы как-то вошли в устье одной из рек, и всех поразило, что песок в этой реке был смешан с большим количеством золотых крупинок. В действительности то было не золото, а марказит, который и впоследствии неоднократно обманывал участников экспедиций своими вкрапленными в скалы крупинками. Но для Колона все, что блестело, было золото, и, разъяснив своим спутникам, каким образом воды принесли его из богатейших, лежащих внутри страны россыпей, он назвал эту реку Рио де Оро.[93]

Они все дальше и дальше уходили от горы Монтекристи, видной на горизонте на расстоянии многих миль, На этих берегах водились в изобилии черепахи, которые выползали на берег класть яйца и были огромных размеров.

Поблизости от Рио де Оро адмирал видел собственными глазами трех «высоко поднявшихся над водой сирен, но они не были такими красивыми, какими их обычно рисуют, и лицом походили скорей на мужчин».

Повидать трех сирен не составляло в жизни Колона никакого особенного события. Давным-давно он сжился с этими частностями своей фантастической географии. Ведь сообщал же он, будто видел сирен в Гвинее, посетив еще в юности принадлежащие португальцам берега Манегеты. Он жалел только о том, что не мог поймать ни одной из этих сирен, которые в действительности были морскими коровами, весьма часто встречавшимися в те времена в водах Антильского архипелага. Ему хотелось бы засолить такую сирену, чтобы доставить ее в Испанию и показать их высочествам.

Несколько дальше он дал имя Монте де Плата[94] одной из очень высоких гор, вершина которой была окутана белыми или серебристыми облаками.

Во время этого последнего обследования острова Эспаньола он использовал свой авторитет начальника экспедиции, чтобы подорвать авторитет Мартина Алонсо и очернить в глазах своих спутников его действия.

Пинсон взял на свою каравеллу четырех туземцев с острова Эспаньола, чтобы отвезти их в Испанию и научить испанскому языку. Адмирал, возмутившись поступком Пинсона и рассматривая его как проявление тирании, наделил этих индейцев подарками и отпустил по домам. Но он и сам поступал точно так же на любом из открытых им островов, задерживая у себя индейцев — мужчин и женщин, и, хотя многие из них убежали, все же на его каравелле находилось десять пли двенадцать туземцев, которых он вез с собой, чтобы их могли повидать испанские государи.

На одной из якорных стоянок невдалеке от берега к Колону явился местный король с тремя приближенными, и адмирал, угостив его, по своему обыкновению, галетами с патокой, подарил ему красный колпак и вязку стеклянных бус. Эти и другие туземцы рассказали ему об островах Кариб и Матинино; по их словам, на последнем жили исключительно женщины. Колон очень жалел, что состояние его кораблей, сильно протекавших у самого киля, не позволяло ему осмотреть названные острова. Как всегда, местные жители утверждали, что на них находятся несметные сокровища всякого рода — масса золота, много камеди и ахе — местного перца, без которого туземцы отказываются есть. Но оба судна, истрепанные длительным плаванием, «могли рассчитывать только на бога, и нужно было поскорее возвращаться», — жаловался в своем дневнике адмирал, лишенный возможности захватить нескольких амазонок и доставить их королевской чете.

По мере того как Колон продвигался вдоль берега Эспаньолы на восток, туземцы все чаще говорили ему о каких-то бледнолицых и бородатых людях, носивших то же оружие и объяснявшихся на точно таком же языке, как и они, которые прибыли в эти края на точно таком же «плавучем лесе». Это случилось в те времена, когда нынешние старцы, почитаемые всем племенем, были полными сил молодыми мужчинами. Но адмирал не проявлял интереса к этим рассказам, отозвавшись о них как о баснях и обмане индейцев.

Столь же мало значения придал он и находке разбитой и полусгнившей кормы не то испанского, не то португальского корабля, обнаруженной им, на побережье острова Гвадалупа по прошествии многих месяцев, во время второго его путешествия в поисках Великого Хана. Равным образом и панегиристы Колона все как один с таким же пренебрежением отнеслись к этой находке, словно дело шло о каком-нибудь не заслуживающем внимания пустяке.

Некоторые высокопоставленные индейцы, беседуя с адмиралом, называли ему селения, в которых можно было услышать рассказы о «сыновьях неба» и где их вспоминали с явною неприязнью, что было, по-видимому, плодом дурной славы, которую они по себе оставили.

13 января, то есть за три дня до того, как каравеллы, покинув берега Эспаньолы, направилась по океану в Испанию, группа матросов, съехав на сушу, столкнулась с открытой враждебностью местных жителей, и это было первым подтверждением опасений Мартина Алонсо за жизнь матросов, оставленных в Навидад.

Белые встретились с толпой голых индейцев, которых было более пятидесяти; все они были длинноволосые, «как женщины в Кастилии, и украшены перьями попугаев и других птиц. И все они были вооружены большими луками и стрелами, а также палками из твердого дерева, заменявшими им мечи».

Оказав поначалу христианам притворно любезный прием, некоторые из них взялись за оружие, тогда как другие стали готовить веревки, чтобы вязать ими белых. Испанцы, которых было шесть человек, увидев впервые за все это плавание, что голые люди отваживаются напасть на них, пустили в ход шпаги и арбалеты. Одному индейцу был нанесен сильный удар шпагой по ягодицам, другой был ранен стрелой в грудь, и если бы не вмешательство находившегося поблизости штурмана, шестеро разъяренных неожиданным нападением моряков перебили бы немало туземцев.

Такова была первая стычка между белыми и краснокожими обитателями Нового Света.

Выслушав рассказ о случившемся, адмирал решил, что это были карибы, приезжающие сюда охотиться налюдей; в связи с этим он выразил опасение, как бы христиане из крепости Навидад, подойдя к этому берегу на баркасе, не попали в руки индейцев. Пинсон считал, что эти индейцы принадлежат, возможно, к тем племенам острова Эспаньола, которые проявили враждебность по отношению к таинственным белым, побывавшим тут в прежние годы.

Накануне выхода каравелл в обратное плавание адмирал и Мартин Алонсо беседовали в последний раз. Выслушав приказание Колона идти прямо на север, Мартин Алонсо не мог скрыть своего удивления. Естественнее всего было бы плыть в том направлении, откуда они пришли, то есть на северо-восток-, по уже известному морю.

Колон прервал его возражения тоном человека, глубоко убежденного в своей Правоте:

— Держите на север; только так мы встретим благоприятные ветры. Я знаю, что говорю.

Эти слова заставили капитана «Пинты» — особенно на протяжении первых дней плавания — предаваться длительным размышлениям.

— Дон Кристобаль «знает»!.. Он впервые плавает в этих морях, а между тем уверенно заявляет, что нужно идти прямо на север и что лишь там они встретят попутные ветры.

Пинсон был ревностным христианином, но при всем том он был глубочайшим образом убежден, что господь бог никогда не посылает своих архангелов, чтобы посвящать мореплавателей в тайны океана и атмосферы. Лишь некие моряки ценой жестоких ошибок и роковых колебаний, подвергавших их жизнь непрерывным опасностям, овладели этими тайнами.

И в его памяти ожили слышанные им в испанских и португальских портах рассказы о мореплавателях, совершивших открытия по ту сторону океана и погибших при победоносном возвращении на родину. Он вспомнил, в частности, историю того шкипера, о происхождении которого ходили самые разнообразные толки, хотя большинство и нааывало его Алонсо Санчесом, уроженцем Уэльвы, и который, добравшись до одного из принадлежащих Португалии островов, умер там от перенесенных лишений.

Приключения этого несчастного моряка представились ему теперь в ином свете. Было бы нелепо предполагать, будто к новым землям он был отнесен бурею во время плавания с Канарского архипелага в Ирландию. Ни одна буря не длится несколько месяцев подряд, и ни один увлекаемый бурей корабль не в состоянии держаться того же курса. Гораздо логичнее было допустить, что упомянутый мореплаватель, соблазнившись на Канарских или Азорских островах постоянными бризами с северо-востока или востока, поплыл по спокойному морю при теплой погоде, так же как плыли они, и достиг безо всяких помех земли, которая, возможно, была тем же островом Эспаньола. Затем, собрав, подобно им, образцы произведений местной природы и деятельности туземцев, он захотел возвратиться на родину с этой потрясающей новостью и пустился в обратное плавание по уже знакомому пути. Но постоянные бризы, с такой легкостью пронесшие его по океанским просторам, теперь оказались для него неодолимым препятствием.

Неделю за неделей плыли они против ветра, не продвигаясь вперед за целые сутки даже на лигу. Так он и его спутники пытались пробить эту незримую воздушную стену, пока у них не иссякли запасы продовольствия и воды, после чего им пришлось возвратиться на Гаити или на Эспаньолу, чтобы снабдить себя тем, чем располагали туземцы, с их согласия или силой.

Следуя всякий раз несколько иным курсом, они три или четыре раза возобновляли свои попытки, пока наконец, лавируя по направлению к северу, не вышли, благодаря счастливой случайности, из зоны пассатов и не открыли, неожиданно для себя, правильного пути в Европу. Но так как эти стоившие огромных усилий попытки отняли много времени, повели к износу снастей и вконец измучили моряков, те немногие из них, которым довелось выжить, достигли берегов Старого Света лишь для того, чтобы, добравшись до них, умереть.

Естественное стремление вернуться тем же путем, каким они прибыли, и было, несомненно, причиной гибели всех мореплавателей, отправлявшихся в течение последних пятидесяти лет до Колона на запад, но никогда не возвращавшихся из таких путешествий. Единственный моряк, которому удалось пересечь океан с запада на восток, сделал это, лишь уклонившись сначала к северу. Возможно, что он поделился с Колоном результатами своего опыта, что и придавало такую уверенность словам адмирала; возможно, что он рассказал о нем многим, но только Колон воспользовался сообщениями своего предшественника, заплатившего за это открытие собственной жизнью. Из всего, что он смог поведать, наиболее важным было указание, как плыть обратно. Вследствие незнания этого курса, которого до наших дней придерживаются парусные суда, и остались, быть может, на дне океана, возвращаясь в Европу, все предшественники Колона.

В первые же дни плавания Мартин Алонсо убедился в выгодности этого отклонения к северу. Оба судна попали в полосу попутного ветра и безо всяких помех шли вперед по спокойному морю. Эта удача была как нельзя более кстати ввиду плачевного состояния каравелл. Помимо всего прочего, «Пинта», неизменно превосходившая быстроходностью остальные суда флотилии, теперь плохо шла при боковом ветре, так как не могла пользоваться бизанью, потому что эта мачта была у нее расколота.

Последнее обстоятельство было использовано Колоном для новых нападок на Мартина Алонсо. Он мог бы позаботиться о замене мачты еще во время пребывания в Индии, «где в прибрежных рощах строевого леса так много, и притом превосходного; он думал, однако, только о том, как бы покинуть адмирала и отправиться на поиски золота, чтобы наполнить им доверху свой корабль». Но, подвергая суровому осуждению эту непредусмотрительность своего сотоварища — если только и в самом деле тут имела место серьезная непредусмотрительность со стороны Мартина Алонсо: ведь, несмотря на разбитую мачту, он сумел и быстрее и более прямым курсом, чем дон Кристобаль, достигнуть Испании, — он забывал, что и сам как моряк допустил несравненно более значительный промах, явившийся причиной смертельной опасности; которой он подвергся.

Колон отправился в обратное плавание на борту «Ниньи» без достаточного для этой маленькой каравеллы балласта. Команда к этому времени успела съесть и выпить большую часть припасов, вина и воды, так что многие не бочки и глиняные сосуды оставались пустыми. Товары для менового торга с туземцами и прочие вещи, необходимые в обиходе цивилизованной жизни, были равным образом оставлены адмиралом в крепости Навидад. Корабль имел недостаточную осадку.

До самого последнего момента адмирал медлил с погрузкой на «Ниныю» камней в качестве балласта. Он собирался проделать это на острове Матинино. Впоследствии он вынужден был отказаться от посещения земли амазонок и в конце концов так и пустился через океан без балласта.

С 16 января по 12 февраля 1493 года все шло хорошо. В этот последний день, согласно дневнику адмирала, «начался сильный ветер, и поднялось большое волнение iia море, так что если бы каравелла была менее прочной и хуже подготовлена к плаванию, за нее можно было бы опасаться».

В течение четырех недель море было таким же спокойным, как на пути в Новый Свет, и теперь испанцы сталкивались с уже знакомыми им явлениями.

Их взорам снова открылись воды, настолько забитые плакучей травой, что, не знай они тайн океана, им пришлось бы продолжать плавание в страхе перед мелями. Снова потеплело; воздух «был как в апреле в Кастилии, И рыбы, именуемые дорадами, подходили к самым бортам каравелл, легко становясь добычей матросов». Они снова видели птиц, прозванных фаэтонами, и много чаек-сизушек, а в иные дни океан кишел тунцами: именно отсюда, по мнению адмирала, они и шли погибать в сетях, расставленных близ Гибралтара рыбаками из Кадиса или Кониля.

Однако этому благополучному плаванию 12 февраля пришел конец. Начиная с этого дня непрерывная буря не переставала трепать оба судна. Моряки убрали почти все паруса, оставив только самые необходимые, из опасения, как бы порывы ураганного ветра не опрокинули каравелл. Ветер между тем все крепчал и крепчал, и море стало ужасным; сшибались волны, вздымавшиеся с противоположных сторон, и корпуса кораблей, сжимаемые борющимися между собою силами, скрипели так неистово и неумолчно, что казалось: еще немного — и суда распадутся на части.

Обе каравеллы спустили брамсели насколько возможно ниже; отныне от них требовалось только одно — поднимать судно на гребень волны, не давая ему задерживаться между двумя водяными горами, всякий раз все более страшными и готовыми сокрушить его своей тяжестью.

Ночь на 14 февраля была наихудшей за время этого плавания. Буря на море и ураган достигли невиданной силы, и опасность была так велика, что все сочли неблагоразумным придерживаться определенного курса. Поскольку другие средства у них отсутствовали, правильнее всего было отдать себя, во власть океана, куда бы он их нн занес, подставив волнам и ветру корму своего корабля.

«Пинта», находившаяся под командой Мартина Алонсо, поступила соответственно принятому решению и в конце концов скрылась из виду, подавая, впрочем, большую часть ночи световые сигналы, на которые ей отвечали с «Ниньи».

Близкое дыхание смерти смягчает даже самые закосневшие в слепоте души и даже самых ожесточенных врагов заставляет забыть о ненависти Друг к другу. Колон с кормовой башни своей каравеллы напряженно следил за огоньками на «Пинте», то на мгновение поднимавшимися над громадами зыбких гор, то надолго исчезавшими в мрачных провалах между их гребнями. «Пинта» была худшей из двух каравелл. Одна из ее мачт была сломана, и это ограничивало возможности маневрирования парусами. Обшивка корабля во многих местах была оторвана и пробита, и даже достоинства каравеллы — легкость и подвижность — во время этой нескончаемой бури обратились против нее.

Адмирал, в иные минуты чрезмерно чувствительный, как это свойственно людям с безудержным воображением, не сводил глаз, полных слез, с каравеллы Мартина Алонсо, сигнальные фонари которой казались теперь далекими блуждающими огнями. Прощай, Мартин Алонсо! Ведь он пошел на верную смерть! Больше никогда они не увидятся! Дону Кристобалю вспомнились его первые встречи с прославленным моряком из Палоса и их беседы у старого шкипера Перо Васкеса.

Предчувствия не обманули Колона: больше им не пришлось свидеться; Мартин Алонсо и в самом деле пошел умирать, как подобает истинному сыну морей, до последнего вздоха не выпуская из рук руля своей каравеллы, не меняя курса и придя туда, куда он задумал прийти. И, лишь увидев берега родины, он оставил руль, чтобы тут же свалиться на настил палубы и, расставшись со своей земной оболочкой, предстать перед богом, отныне единственным его капитаном.

Несмотря на бурю, «Пинта» направилась к северным берегам Испании, и путь ее был прямым, как стрела; она ни разу не сбилась с курса, ни разу не зашла ни в одну из принадлежащих Португалии гаваней — это было строжайше воспрещено королевским приказом еще при отплытии из Палоса. Что до Колона, распоряжавшегося на борту «Ниньи», то, расставшись с Мартином Алонсо, он дважды подходил к владениям португальской короны, вызвав этим некоторые нежелательные последствия.

Адмирала, впрочем, недолго занимала участь его сотоварища; ему необходимо было подумать о собственной.

— Прощайте, Мартин Алонсо, прощайте, сеньор! — повторил он на рассвете, не находя над гребнями водяных гор, куда бы он ни всматривался, мачт бесследно исчезнувшей каравеллы. — Да поведет вас господь надежным путем и да спасет вас от гибели!

Ему пришлось отдаться заботам о спасении своего судна. С восходом солнца ветер усилился, и океан с остервенением обрушивал на каравеллу огромные волны. Она несла на себе только брамсель, спущенный как можно ниже, — он должен был извлекать ее из провалов между водяными громадами, наносившими ей с обеих сторон сокрушительные удары и покрывавшими ее палубу пеной. Этот единственный парус, хоть он и был сильно зарифлен, надувался так сильно, что становился почти перпендикулярно к корпусу судна, выводя его из-под двойного низвергавшегося на него водопада.

Через шесть часов после восхода солнца набожный адмирал счел нужным заручиться покровительством неба. Он велел принести горошины по числу находившихся на «Нинье» людей и на одной из них вырезать ножом крест. Эти горошины были опущены затем в матросскую шапку и тщательно перемешаны. Надо было решить, кому из моряков надлежало отправиться паломником в Эстремадуру, в монастырь Санта Мария де Гвадалупе, и отнести туда пятифунтовую восковую свечу. Кто вытащит горошину с крестом, тот и выполнит этот обет.

Первым тянул жребий Колон; он вынул меченную крестом горошину и тем самым возложил на себя обязанность совершить паломничество в упомянутый монастырь, если доберется живым до испанского берега.

Шторм, между тем, с каждой минутой становился все яростнее, и ввиду этого, перемешав в шапке те же горошины, они вторично тянули жребий, чтобы определить еще одного паломника, на этот раз в Санта Мария ди Лорето.

Колон объяснил своим спутникам, почему этот обет имеет такое важное значение:

— Лорето — город в Анконскон марке,[95] во владениях папы, и там существует дом, в котором жила богоматерь; там совершилось множество великих чудес.

Горошину с крестом вытащил матрос из Пуэрто де Санта Мария, которого звали Педро де Вилья, и Колон пообещал дать ему денег на это паломничество.

Шторм продолжал усиливаться, и они еще раз почувствовали потребность помолиться деве Марии, но теперь ей подобало быть с андалусской земли, из графства Ньебла, по-настоящему им родной и близкой. И они снова прибегли к помощи жребия, решив, что кому посчастливится вытянуть горошину с вырезанным на ней крестом, тот и проведет бессонную ночь в церкви монастыря Санта Клара в Могере и отслужит в ней за свой счет благодарственную обедню. И снова на Колона пал жребий исполнить этот обет.

К вечеру буря достигла своей предельной силы, и моряки связали себя общим обетом: достигнув первой земли, составить процессию и босыми, полуголыми, в одних рубахах отправиться на молитву в какую-нибудь посвященную богоматери церковь.

Буря была настолько ужасна, что никто уже не надеялся на спасение. Корабли в те времена представляли собою деревянные посудины грубой работы, с большими щелями, туго забитыми паклей и промазанными смолой. От каждого удара волн такое нехитрое сооружение начинало нещадно скрипеть и трещать, и казалось, что достаточно буре захотеть, и оно мгновенно развалится и распадется на доски, из которых построено.

Все теперь оплакивали допущенный ими промах; можно ли было выходить в плавание без балласта, в особенности когда груз корабля так опасно уменьшился, после того как большая часть продовольствия, а также воды и вина съедена и выпита ими? Помочь этой беде можно было только одним — наполнить пустые бочки морской водой; средство, однако, недостаточно и не способно было возместить отсутствия балласта или полновесного груза.

Бывалые моряки, видавшие на своем веку бури, ни в чем не уступавшие этой, держались как невозмутимые фаталисты. Но те, кто никогда раньше не плавал, иначе говоря — несколько участников экспедиции, не являвшихся моряками и отказавшихся остаться в крепости Навидад, испытывали смертельный ужас, смешанный с изумлением перед этим все свирепеющим ураганом. По пути к Новому Свету и во время коротких переходов по Антильскому морю, всегда синему и сверкающему, они успели забыть о своих страхах в первый день пребывания на борту корабля и вообразили, будто грозные бури, о которых рассказывали бывалые моряки, могут разыгрываться лишь в европейских морях. Они жались в наиболее сухих уголках каравеллы, похожие на перепуганных насмерть животных, прислушивались к непрерывному грохоту бьющихся о стенки корабля волн и представляли себе, будто каждое падение в глубокую пропасть, разверзшуюся между двумя водяными валами, будет последним, так как у судна не хватит сил выбраться из нее наверх.

При каждом более громком, чем другие, скрипе досок они разражались слезами и жалобами. Близился последний час. Между носовой и кормовой башнями водопадами стекала бурлящая вода. Очаг был разрушен и унесен ею. Никто не думал о приготовлении пищи; это было бы невыполнимой задачей. Чтобы хоть немного поддержать свои силы, матросы грызли жесткие сухари с куском сыра, запивая этот скудный обед большими глотками вина. Все были облачены в альмоселы — плащи с капюшонами, и казалось, что маленьким судном управляет община монахов.

Сидя на полу в уголке кормовой башни, Фернандо и Лусеро в течение долгих часов наблюдали оттуда робкими, как у газелей, глазами за наступавшими на маленькую каравеллу водяными громадами. Стремительно вскидывая судно на свои гребни, они с еще большей стремительностью, порождавшей в груди молодых людей ощущение пустоты, швыряли его вслед за тем в разверзавшийся перед ним глубокий провал. И когда это происходило, фная пара чувствовала, как у них ёкает сердце, и им начинало казаться, что на этот раз они падают уже безвозвратно и это падение закончится лишь на дне океана, где-то на ужасающей глубине.

У Куэваса улетучился весь его юношеский задор, вся его дерзкая храбрость. Теперь он впервые увидел, каков океан. Ему страстно хотелось защитить и успокоить свою возлюбленную, но он не знал, как это сделать. И когда корабль с бешеной быстротой летел вниз, вынуждая их пригибаться к палубе, Фернандо сжимал в объятиях девушку, и, трепеща от страха, они целовались.

Под вечер мимо них прошел какой-то человек в капюшоне. Подняв глаза, они узнали его. То был адмирал, сошедший на несколько минут с площадки кормовой башни и направлявшийся в крошечную каюту, когда-то отведенную капитану «Ниньи», а теперь — ему. Не вспомнив ни о своем паже, ни о дворецком Герреросе, который в этот момент, должно быть, малодушно стонал и охал в каком-нибудь темном уголке, он удовольствовался, подобно простым матросам, сухарем, куском сыра и несколькими глотками вина — единственной пищей, какую можно было получить в эти грозные дни на борту каравеллы.

Заметив его, слуги попытались было встать на ноги, но, дружелюбно взглянув на них, он сделал им рукой знак, чтобы рни продолжали сидеть. Больше того — ему были понятны, видимо, и поцелуи, которыми, как он думал, безотчетно, под влиянием страха обменивались два брата. Бедные мальчики!

Возвратившись на площадку кормовой башни, Колон v стился в деревянное кресло — на кораблях того времени оно предназначалось для штурмана; но так как через палубу поминутно перекатывались потоки воды, ему приходилось то и дело хвататься за его ручки.

На самом высоком месте кормы собрались капитан каравеллы. Висенте Яньес, штурманы Педро Алонсо Ниньо и Санчо Руис, а также матрос Ролдан, бывалый моряк, опытный в ведении карт и вождении кораблей, которые, с надвинутыми до самых глаз капюшонами, неослабно следили за морем и давали команде различные приказания, по большей части, однако, бесполезные, так как им только и оставалось, что отдаться на волю стихий. Единственное, что было существенно, — это не допускать перерывов в работе насоса, откачивавшего воду из трюма. Адмирал со своего командирского кресла следил за ходом событий с бесстрастием фаталиста, понимающего бесплодность всяких усилий с его стороны и уповающего исключительно на милость божию.

Ночь на четверг 14 февраля была самой ужасного во всей его жизни.

Умереть, возвращаясь с победой! Умереть, захватив в свои руки, словно покорных рабынь, богатство и славу! И ему все снова и снова припоминалась горестная судьба тех таинственных капитанов, о которых так любят рассказывать в гаванях, моряков, поглощенных океанской пучиной на обратном пути, после того как ими были открыты новые земли, погубленных бескрайной и беспокойной водной равниной, обрушившей на них свою беспощадную ярость, чтобы они не выдали ее тайн.

Его ждет участь еще печальнее, нежели участь того неизвестного шкипера, который, согласно рассказам, добрался полуживым до какого-то португальского острова, чтобы оставить там «кому-то» в качестве посмертного дара навигационные карты и указания, каким курсом следовать, чтобы достичь открытых им островов. А ему, Колону, совсем и некого посвятить в тайну своего открытия! И он должен погибнуть после того, как видел уже в своем воображении высоко вознесшуюся арку своего триумфа!

Но непоколебимая вера в свою исключительность вскоре снова воодушевляла его, и он снова начинал уповать на покровительство бойкие. Он был убежден, что избран всевышним для свершения великих деяний, для открытия новых земель, и что господь, отличив его от прочих людей, не забудет о нем и впредь.

И вслед за этим он снова чувствовал себя человеком, оо всеми присущими людям слабостями, и испытывал настоятельную потребность поделиться своими заботами и тревогами с товарищем по несчастью.

Наиболее близким к нему человеком, по своему положению капитана флагманской каравеллы, был Пинсон-младший, и именно с ним адмирал беседовал по многу часов подряд.

— У вашей милости, сеньор Висенте, — сказал он этой страшной ночью Пинсону, — есть жена и дети. Что вы думаете о них?

Пинсон, скупой на слова, как все отшельники моря, ответил на этот вопрос неопределенным восклицанием, которым ясно показал состояние своего духа; и дон Кристобаль понял его.

— Я тоже, — продолжал Колон, — чувствую подавленность и тоску, терзающие мне душу, я тоже бесконечно страдаю, думая о моих сыновьях, обучающихся в Кордове; ведь в случае нашей гибели они станут сиротами, притом на чужбине, не имея около себя ни души, ни одного человека, кто принял бы в них участие, ибо короли никогда не узнают наших радостных новостей, как не узнают они о великих услугах, которые мне посчастливилось им оказать и моем путешествии.

Опасение, как бы монархи Испании, и вместе с ними — весь мир, не остались в неведении относительно дарованной ему богом победы — отыскания нового пути в Индию, доставляло ему еще большее огорчение, чем мысль о сиротстве и нищете, угрожающих его сыновьям. Открытие части владений Великого Хана было возлюбленным детищем его духа, и он питал к нему более пылкие чувства, нежели к детям, рожденным от его плоти.

Висенте Яньес слушал тихую речь этого человека в капюшоне, надвинутом на глаза; сидя в раскачиваемом неугомонными волнами штурманском кресле, он был словно монах в черном нарамнике, восседающий на скамье в полусумраке хоров.

— Господи, пошли мне смерть, раз такова твоя воля… Но неужели вместе со мной должно погибнуть и мое дело? Спаси его, о боже!

Вдруг он решительно встал со своего кресла и спустился к себе в каюту; достав лист пергамента, он принялся что-то писать на нем.

Он стремился к возможно большей четкости почерка, и для этого ему пришлось бороться с двумя препятствиями: с неустойчивостью стола, плясавшего как живой, и тусклым светом красноватых язычков, двух морских фонарей. Он пытался вместить в крайне ограниченное пространство пергамента полный отчет обо всем виденном за премя их путешествия; и он просил того, кому доведется ги это послание, доставить его испанской королевской чете.

Затем он возвратился на площадку кормовой башни. Здесь он обернул исписанный лист куском провощенной ткани и тщательно перевязал сверток. И пока он занимался всем этим, стоявший возле него матрос светил ему пылающим, как факел, концом просмоленного каната.

К своему перевязанному и запечатанному посланию он добавил записку, обещавшую всякому, кто доставит этот сверток испанской королевской чете — при условии, однако, что он не будет вскрыт, — вознаграждение в тысячу дукатов. Путем этой предосторожности, достойной его неизменно подозрительного характера, он надеялся охранить свою тайну от любопытства посторонних, если бы пергамент попал в их руки, В довершение все это было запрятано в кусок, воска величиной с каравай хлеба и засунуто в бочонок, брошенный, по приказанию адмирала, в море.

Морякам, выполнявшим распоряжения дона Кристобаля, представлялось, что зто какой-то умилостивительный обряд, нечто вроде заклинания бури. Бочонок не был никем разыскан. Сообщение Колона, в случае его гибели, не дошло бы до человечества, и тайна его открытий осталась бы неизвестной.

Немного погодя адмиралу пришло на ум, что было бы целесообразно, пожалуй, повторить то же самое сообщение, но не бросать его немедленно в море, а обеспечить ему возможность попасть в воду где-нибудь поближе к испанскому побережью. Исписав еще один лист пергамента и упаковав его точно таким же образом, Колон велел поставить бочонок, не привязывая и не закрепляя его, на самом высоком месте кормы. Благодаря этому, если бы каравелла пошла ко дну, бочонож оказался бы на поверхности волн, предоставленный произволу судьбы, но, может быть, ближе к суше, и его самостоятельное плавание сократилось бы на то расстояние, которое судно прошло бы еще до своей гибели.

На следующий день небо несколько прояснилось. Впрочем, море, хоть и менее яростное, было все же достаточно грозным и бурным.

Со стороны носа мореплаватели заметили берег; одни утверждали, что это остров Мадейра, другие — что это Синтра, около самого Лиссабона. Несмотря на близость земли, они еще трое суток лавировали в океане, ибо подойти к суше мешали непроглядная мгла и сильное волнение на море.

В субботу Колон, не смыкавший глаз со среды, позволил себе немного поспать, так как у него от холода, сырости и длительного недоедания почти отнялись ноги. В понедельник 18 февраля, в один из дней карнавала, ему удалось на восходе солнца стать на якорь близ острова.

Послав на берег шлюпку, адмирал выяснил, что это один из островов Азорского архипелага, а именно Санта Мария. Прибрежные жители указали матросам, как войти в гавань.

Остров принадлежал португальцам, и прибытие испанского корабля сначала удивило, а потом и встревожило губернатора, который подумал, что, быть может, испанцы эти промышляли контрабандой где-нибудь во владениях его государя.

Над прибрежным поселком мореплаватели заметили уединенно расположенную часовню и, узнав, что она посвящена деве Марии, поторопились исполнить обет, данный ими от лица всех находившихся на борту корабля.

Море между тем было по-прежнему бурным. По свидетельству островитян, оно бушевало уже две недели. Следовало немедленно выполнить свои обязательства перед небом, дабы обеспечить себе и впредь его покровительство.

Колон решил послать сначала лишь половину людей; в одних рубахах надлежало им направиться торжественной процессией к часовне девы Марии. Сам он предполагал съехать на берег со второй половиной команды. Он был убежден, что на суше им не угрожает ни малейшая опасность. Его укрепляло в этой мысли отсутствие в ту пору войны между Испанией и Португалией, а также дары, полученные от губернатора. Тем не менее, группа матросов, во главе которой был Висенте Яньес Пинсон, придя к часовне в одних рубахах, чтобы вознести там благодарственные молитвы деве Марии, оказалась окруженной большой толпой местных жителей, а также конным отрядом под начальством самого губернатора, препроводившим их в городскую тюрьму.

Адмирал, от имени королей Испании заявил резкий протест; перечислив все свои титулы, он пригрозил карою всему острову, если ему немедленно не возвратят арестованных. На посланцев губернатора его слова, однако, не произвели особого впечатления, ибо они знали, что у него не хватит людей для высадки.

Помимо этого, Колон был вынужден поскорее переменить место стоянки; в бухте было много подводных камней, и он опасался, как бы они не перетерли ему якорные канаты. В связи с этим он задумал уйти отсюда и направиться к какому-нибудь другому острову того же Азорского архипелага, чтобы переждать у его берегов, пока уляжется непогода. Но ему пришлось отказаться от этого намерения, потому что после ареста процессии матросов-паломников на каравелле осталось лишь трое опытных моряков, тогда как все остальные, будучи представителями сухопутных профессий, ничего не смыслили в морском деле.

Это вынудило Колона вернуться к острову Санта Мария, где губернатор, раскаявшись в своем поведении, возобновил прерванные было переговоры и кончил тем, что вернул ему всех его подчиненных. Колон попросил прислать на каравеллу священника португальца, который отслужил бы им мессу, ибо они уже на протяжении многих месяцев не слышали слова господня.

Затем он нагрузил свое судно камнями, что сделало его гораздо более устойчивым и увеличило его способность сопротивляться натиску бури; после этого, сделав необходимый запас дров, он снова пустился в плавание по океану и еще целую неделю не видел земли.

Погода все не улучшалась. Адмирал не хотел привлекать своих спутников к обсуждению вопроса о курсе, которым надлежит следовать каравелле; он был убежден, что она прямиком прибудет в одну из испанских гаваней, точнее в Палое, откуда они двинулись в путь, но, менее опытный в кораблевождении, чем Пинсоны, он вторично наткнулся на португальскую землю.

Все это время ему приходилось бороться с противными ветрами и сильным волнением на море; один из шквалов изорвал на судне все паруса, и «Нинья» оказалась на краю гибели. И снова опасность заставила их бросить жребий, кому отправиться в Уэльву, в церковь Санта Мария де ла Синта, дабы вознести — босыми и в одних рубахах — благодарственные молитвы деве Марии; и снова горошина с крестом была вынута самим адмиралом. Все находившиеся на борту каравеллы связали себя еще одним общим обетом: провести первую субботу по достижении ими суши в посте — на хлебе и на воде.

Гонимая ураганом и морем, которые, казалось, сговорились доконать ее своими объединенными силами, каравелла носилась по волнам без единого паруса, пока не оказалась 4 марта в виду высоко вздымающейся над водой земли, которую одни сочли островом, другие — материком; в действительности это был утес Синтра, рядом со входом в устье реки, протекающей у стен Лиссабона.

Наблюдая с суши этот несчастный, разбитый бурей корабль, которому предстояло выдержать еще несколько часов борьбы с непогодой, прежде чем войти в Тахо, многие горячо молились за него, Колон, однако, превозносил вту новую неудачу — прибытие «Ниньи» не в Палос, а в Лиссабон, по своему обыкновению усматривая в случившимся перст божий, и считал, что господь привел их сюда с единственной целью доставить своему избраннику высшее торжество. Лиссабон, тот самый город, где он когда-то пережил столь тяжелые дни, теперь первым из городов нсего мира должен был увидеть его облеченным заанием адмирала моря Океана и вице-короля многочисленных островов, лежащих по соседству с владениями Великого Хана.

Так пусть же португальский монарх, который, если верить Колону, выказывал ему всяческое пренебрежение, чтобы воровским образом воспользоваться его проектами, пеняет теперь на себя и на свою глупость. Некоторые придворные этого короля, оскорбленные дерзким и заносчивым тоном, которым разговаривал теперь их старый знакомец Колон, предлагали своему государю прикончить этого давнишнего авантюриста. Но дон Жоан, которого Исабела Католичка риторически называла «Человеком», отдавая должное душевным качествам этого громоздившего на нее ложные обвинения клеветника, принял Колона с благородной простотой и пригласил адмирала прибыть со своими индейцами в его резиденцию, расположенную внутри страны и носившую название Вальпараисо или Райской долины.

Дон Жоан в первый момент готов был усомниться, не ошибся ли Колон и не высадился ли он на африканской земле, открытой уже до него португальцами. Хорошенько рассмотрев, однако, привезенных адмиралом туземцев, вовсе не черных, а умеренно смуглых с красноватым оттенком кожи и с волосами отнюдь не курчавыми, а прямыми, он убедился в том, что это не африканцы, а скорей, пожалуй, обитатели Азии. Плывя все время на запад, Колон, несомненно, достиг восточной оконечности Индии. И с истинным благородством души король поздравил Колона и оказал ему различные знаки благоволения во время его пребывания в загородном дворце. Кроме того, он приказал властям Лиссабона, чтобы они оставили в покое испанского адмирала, ибо Колон успел уже поссориться с португальскими морскими чиновниками, так как они вознамерились задержать двух португальцев, служивших на «Нинье» матросами.

Едва бросив якорь в гавани Лиссабона, адмирал кезамедлил оповестить о своем прибытии двор монархов Испании. Он отправил сухим путем письмо своему другу и покровителю Луису де Сантанхелю, которого в официальных бумагах величали титулом «блистательного сеньора».

Это письмо было написано им еще в водах Азорского архипелага в разгар бури, и, отсылая его из Лиссабона, он присовокупил к нему «аниму», как именовалось в то время добавление к основному письму.

Он отправил также послание сеньору Рафаэлю Санчесу, королевскому казначею и такому же новому христианину, как Сантанхель.

И больше никому он не написал ни строчки, как если бы в данный момент для него было важнее всего известить о своем триумфе только двух этих придворных, по своему происхождению — чистокровных евреев.

13 марта адмирал отбыл из Лиссабона и 15-го, вскоре после восхода солнца, уже достиг отмели Сальтес.

В полдень, дождавшись прилива, он миновал эту отмель и вошел в ту самую палосскую гавань, из которой отплыл 3 августа минувшего года.

В тот же вечер другое судно прибыло в Палос. То была «Пинта», которая не погибла, как представлялось Колону в ту страшную ночь.

И хотя одна из ее мачт была сломана, каравелла Мартина Алонсо сумела пройти по прямой линии до самой Испании, не укрываясь в иностранных портах и не рискуя подвергнуться задержанию, как это случилось с Колоном иа острове Санта Мария. Несмотря на непрерывную бурю, она не сбилась с нужного курса и пришла в испанскую гавань Байону, в Галисии. Но ее капитан был при смерти.

Без сна, почти без пищи, днем и ночью не отходя от руля, непрерывно наблюдая за морем, этот морской исполин в результате многих недель лишений исчерпал свои силы.

Из Галисии он послал одного из своих людей, приказав ему пересечь всю Испанию и, добравшись до Барселоны, где в то время пребывали испанские короли, сообщить им обо всем происшедшем.

Он опасался, что давний его товарищ и компаньон остался навеки в бездонной океанской пучине, поглотившей одновременно и его брата и всех его родичей и друзей, составлявших экипаж «Ниньи».

Преодолевая охватившую его смертельную слабость, он снова пустился в открытое море. Миновав берега Португалии, без захода в принадлежавшие этому королевству гавани, он прибыл в Палос на несколько часов позже Колона.

Матросам пришлось отнести его на руках сначала к нему домой, а потом, выполняя его приказание, в монастырь Рабида. Он хотел умереть среди друзей, среди тех самых братьев монахов, которые так охотно вели с ним беседы о его плаваниях по океану.

Когда в Палое пришло письмо, подписанное королевой Исабелой и подтверждавшее получение посланного великим мореплавателем из Галисии донесения, он был уже мертв, и вместе с ним умерла тайна того словесного, по обычаю честных моряков, договора, который заключили они с Колоном, прежде чем предпринять путешествие.

Мертвый Мартин Алонсо умер еще раз в памяти современников. Внимание людей приэлекал к себе лишь один победитель, который остался в живых и которого можно было видеть своими глазами.

Висенте Яньес и остальные палосские моряки — друзья обоих Пинсонов — скромно остались в родном городке у себя в Андалусии. Если бы Мартин Алонсо был жив, его брат и ближайшие родственники отправились бы с ним в Барселону, где находились тогда испанские государи. Без него, однако, они не решались отдаляться от своего моря. Они чувствовали себя внезапно осиротевшими: в течение всей своей жизни они привыкли неуклонно следовать указаниям Мартина Алонсо. Он имел над ними власть патриарха, и теперь они были подобны членам рода, потерявшим своего вождя; они испытывали полнейшее замешательство и не знали, что делать, и так обстояло до тех пор, пока сообщество их не распалось и каждый из них не стал жить наконец по своему разумению.

Что касается адмирала, то он отправился в Севилью, откуда и началось его триумфальное шествие в Барселону, мозглавляемое вывезенными из Нового Света индейцами и частью экипажа его кораблей. Матросам, корабельным слугам и юнгам было обещано, что по прибытии в Барселону они получат остатки недоданного им жалования.

Рядом с Колоном не было больше того, кто посмел бы вступить с ним в спор и обуздать порывы его не останавливающейся ни перед чем фантазии, кто смог бы посеять сомнение в том, достигли ли они или нет владений Великого Хана.

Прощай, Мартин Алонсо! Прощай навсегда!

В которой, повествуя о своем прибытии в первые земли Великого Хана, адмирал проливает слезы, а испанские государи, преклонив колена, плачут с ним вместе и возносят благодарственные молитвы небу за открытие Азии с запада.

Пока Колон, пребывая в Севилье, готовился к путешествию в Барселону, севильские жители толпились пред домом возле так называемой Арки Изображений при церкви святого Николая.

В этом доме были поселены меднокожие люди, вывезенные адмиралом из Индии. После мучительного обратного плавания их оставалось в живых лишь семеро. Остальные погибли в море.

Любопытных восхищали также многочисленные зеленые и красные попугаи и, кроме того, «гуайки» — маски из рыбьей кости, похожие на шитые бисером украшения, с золотыми пластинками вместо глаз и ушей. Некоторые жаждали посмотреть и на чистое золото, привезенное мореплавателями из Азии, но его было ничтожное количество, или, вернее, лишь образцы, из чего становилось ясно, что слова Колона превосходят действительность.

Колон со своей свитой тронулся в путь в конце марта. Сам он ехал верхом на муле; за ним двигалась длинная вереница вьючных животных, несших на своих спинах все собранное за время плавания. Матросы, корабельные слуги и юнги сопровождали адмирала при этом посещении их королевских высочеств пешком или пользовались по очереди мулами и жалкими клячами, предоставленными Колону и его спутникам в соответствии с королевским указом властями близлежащих селений и городов.

Куэвас и Лусеро последовали за адмиралом. Да и куда еще им было деваться, возвратясь в страну, бывшую, правда, их родиною, но, вместе с тем, внушавшую им вечный страх и тревогу из-за религиозного исповедания, в лоне которого все еще продолжала оставаться Лусеро? Рядом с доном Кристобалем они чувствовали себя огражденными от каких бы то ни было подозрений, больше того — под защитой и покровительством самих королей, а разлучись они с ним, помимо прочего, им не на что было бы существовать.

Они оба были горды своим участием в путешествии, о котором повсюду говорили с таким восхищением. Впервые в жизни они почувствовали, что, последовав за своим господином, совершившим столь поразительные дела, они сами приобрели известное значение в глазах своих соотечественников.

Двинуться в путь было решено из Севильи ранним утром, и Куэвас, расставаясь на время с пажом адмирала, велел Лусеро неотлучно находиться при своем господине. Что до него, то он, по его словам, предполагал догнать их еще до наступления темноты; у него в Севилье есть кое-какие дела, покончить с которыми необходимо до отъезда из этого города.

Отыскав постоялый двор, где остановился дворецкий адмирала Террерос, он вызвал его на улицу, будто бы для того, чтобы передать ему поручения от его бывшего господина. Юноша горел жаждой мести, но не столько в силу собственного влечения, сколько в силу распространенных в то время воззрений, согласно которым ни одно оскорбление не должно было остаться без расплаты, ибо поступать иначе — удел жалкого и презренного труса.

Оказавшись на улочке, куда выходил постоялый двор, с глазу на глаз с Терреросом, который по возрасту годился ему в отцы, Фернандо торопливо заговорил, продолжая держать в поводу мула, взятого им из числа находившихся в распоряжении экспедиции адмирала, чтобы возможно скорее вернуться в ее ряды.

— Сеньор Педро Террерос, — сказал юноша с дрожью и голосе и с горящими от гнева глазами, — ваша милость из подлого низкопоклонства перед Перо Гутьерресом, который в данное время находится, быть может, в аду, позволили себе ударить моего брата Лусеро, и, прежде чем мы с вами расстанемся, я, как дорожащий своей честью идальго, должен отплатить вам за это.

Произнеся эти слова, он влепил дворецкому две звонкие пощечины, заставившие того пошатнуться от боли и неожиданности.

Фернандо на мгновение замер в оборонительной позе, ожидая, что противник бросится на него, но, видя, что тот, повернувшись к нему спиной, торопится укрыться на постоялом дворе, во весь голос взывая к монаршей милости и правосудию, он поставил ногу на каменную скамью у ворот и, вскочив на своего мула, принялся нещадно колотить его пятками, чтобы придать ему резвости, не свойственной, вообще говоря, вьючным животным.

По прибытии адмиральского каравана в Кордову от толпы любопытных отделилась со всей своею родней Беатриса Энрикес; ведя двух сыновей Колона, она шла впереди своих спутников.

Пребывание адмирала в Кордове было весьма кратковременным: он хотел возможно скорее быть в Барселоне, чтобы заняться приготовлением к новому путешествию в открытые им заокеанские земли.

Растрогавшись и прослезившись, он обнял и поцеловал своих сыновей Фернандо и Диэго. Этот человек, отдавший все чувства и страсти своим предприятиям, совмещая в себе преклонение перед собою самим с преклонением перед ними, несомненно горячо любил своих сыновей. Ведь в их жилах текла его кровь, а любовь была доступна ему только в тех случаях, когда она сочеталась с кровным родством. Несколько недель до того, в разгар бури на океане, он вспоминал лишь о своих детях, совершенно забыв об их матерях.

Он мог полюбить кого-нибудь лишь при том условии, что это лицо носило бы имя Колон. За пределами единокровной с ним группы, состоявшей из его братьев и сыновей, все окружавшие его существа казались ему появившимися на свет с одним-единственным назначением — служить его роду, не удостоиваясь при этом особой признательности.

Беатриса, видя его триумфатором, бросала на него восхищенные взгляды, но, вместе с тем, с грустыо любящей женщины вспоминала о днях того тайного счастья, когда этот человек был еще простым смертным, не успевшим осуществить ни один из своих дерзновенных планов.

Тщетно пыталась она побыть наедине со своим бывшим возлюбленным. Он решительно отклонял всякую близость. Времена были уже не те. Его слава не позволяла ему оставаться прежним. «Человек в рваном плаще», словно призрак, растаял в прошлом. И дон Кристобаль, адмирал моря Океана, вице-король многих островов и материковой земли в Азии, разговаривал с бедняжкой Беатрисой не иначе, как если б она была его преданною служанкой; попечению которой он поручал своих сыновей: да, впредь да распоряжений, которые он вышлет, прибыв ко двору, ей не возбраняется смотреть за его детьми. Согласно полученным им от друзей сообщениям можно считать почти решенным, что короли возьмут на себя заботу о его сыновьях, которые до этого времени обучались в убогой кордовской школе, и сделают их пажами и товарищами принца Хуана, наследника испанской короны.

— Прощайте же, Беатриса, — сказал он напоследок, — и да хранит вас господь! И пусть он воздаст вам своею неоскудевающею рукой за все то, что вы сделали для моих сыновей. Что до меня, то и я, со своей стороны, постараюсь вознаградить вас ничтожною долей из того многого, чего бы заслуживаете. Прощайте!

И по совету местного рехидора, он обещал внести на ее имя в кассу кордовских боен определенную сумму, которая давала бы ежегодно скромную ренту.

Адмирала приветствовали также жена и дети Диэго де Араны, «губернатора его города Навидад». Все Арана гордились высокой честью, оказанной по другую сторону океана одному из членов их рода. Рисуя его в своем воображении облаченным в золототканую одежду и ведущим на равной ноге переговоры с Великим Ханом, никто из них, разумеется, не думал о том, что в эти часы он, быть может, уже не существует на свете.

Колон удивлялся, что его не пришел навестить доктор Акоста. Ему очень хотелось встретиться с ним, чтобы насладиться смущением, которое, несомненно, должен был обнаружить ученый лекарь, присутствуя при его триумфе. Но доктор за несколько недель перед этим срочно выехал в Барселону, вызванный туда для лечения короля дона Фернандо.

Пока флотилия Колона плавала среди островов, соседних с империей Великого Хана, в Испании произошло событие, по тем временам — принимая во внимание всеобщее преклонение перед личностью государя — совершенно неслыханное.

Двор, как всегда переезжая с места на место, должен был отправиться в Барселону. Дону Фернандо требовалось быть поближе к французской границе. Его отец, дон Хуан II Арагонский, вследствие мятежа в одной из частей Каталонии, вынужден был отдать в залог французскому королю Людовику XI город Перпиньян и весь Русильон, числившиеся его владениями. Теперь дон Фернандо требовал от Царствующего французского короля Карла VIII возврата залога, полученного его отцом. На возвращение этих земель испанской короне настаивал также и папа, и испанские государи избрали своим местопребыванием Барселону, чтобы ускорить дипломатические переговоры, протекавшие в те времена не в пример медленнее, чем ныне, или готовить войну, если она будет неотвратима.

Часть Каталонии, хотя она к этому времени и была усмирена силой оружия, проявляла глубокую враждебность к дону Фернандо, сыну того государя, с которым каталонцы долгие годы вели ожесточенную войну. Он и его супруга, живя в Барселоне, были окружены кастильскими, арагонскими, валенсианскими и частично каталонскими сеньорами, но страна в целом держалась по отношению к двору настороженно, с холодною отчужденностью побежденного, который подчиняется, но не любит.

И вот однажды, выходя из королевского дворца в Барселоне, дон Фернандо подвергся внезапному нападению, и ему был нанесен страшный удар ножом в шею. В первый момент он вообразил, что это — предательство со стороны окружающих его придворных, и схватился за шпагу с намерением защищаться. Нанес королю рану, однако, каталонец, крестьянин, по имени Хуан де Каньямас; как выяснилось впоследствии, это был сумасшедший, ибо, объясняя мотивы своего поступка, он заявил, что совершил покушение на короля потому, что по смерти дона Фернандо испанская корона должна была будто бы перейти к нему.

Этот помешанный прикончил бы дона Фернандо, не будь у короля массивной золотой цепи, которую, в соответствии с модой той эпохи, он обычно носил на шее. Кинжал, которым нанес удар цареубийца, с широким и коротким клинком, похожий на нож мясника, не проник глубже из-за упомянутой цепи, но и при всем том рана дона Фернандо была очень тяжелою, и в течение многих недель жизнь его висела на волоске. Это событие наделало много шума.

И вот, когда положение короля казалось совсем безнадежным, некоторые придворные вспомнили о докторе Акосте, неоднократно в качестве врача навещавшего государей во время их пребывания в Кордове, и донья Исабела вызвала его в Барселону, отправив к нему гонца, который, загнав немало лошадей, примчался в Кордову и с неменьшей быстротой доставил ученого медика в Барселону.

Он все еще оставался в этом городе, занимаясь лечением дона Фернандо. Рана короля успела зарубцеваться, но король чувствовал себя очень слабым из-за большой потери крови, и его врач еще не поднимал вопроса о возвращении в Кордову.

Накануне выступления каравана Колона из этого города у Лусеро произошла неожиданная встреча. К постоялому двору, на котором остановились люди дона Кристобаля, пришла какая-то женщина и спросила корабельного слугу — Фернандо Куэваса. Последний, узнав эту женщину, сильно взволновался. На ее лице ясно были видны следы ужасной усталости и преждевременной старости. Она была одета как христианка, вся в черное, и на голове у нее был траурный чепец, делавший ее похожей на одну из тех набожных богомолок, которые проводят в церквах большую половину дня. Но несмотря на наряд и подурневшее, измученное лицо, Фернандо узнал когда-то прекрасную еврейку, мать Лусеро и жену дона Исаака.

Ей было известно из письма, написанного Фернандо матери перед отплытием из Испании, что тот нанялся в Палосе на корабль, направлявшийся с флотилией в Индию. Это известие внушило ей мысль, что и Лусеро, быть может, отправилась вместе с ним, и так как после изгнания евреев из Испании она жила в Кордове, то, прослышав о прибытии адмирала, она и явилась сюда, чтобы разыскать юношу.

Куэвас, посоветовав ей не выражать своего удивления по поводу внешнего вида Лусеро, повел ее к пажу адмирала.

Новообращенную еврейку после всего перенесенного ею в последнее время ничто уже не могло поразить. Да и нообще в ту эпоху переодевание женщин в мужское платье в тех случаях, когда им приходилось скрывать свой пол, было делом весьма обычным.

Мать Лусеро коротко рассказала о невероятных мучениях, выпавших на ее долю и на долю ее соплеменников. Иx посадили на суда одной из тех печальной памяти флотилий, которые занимались перевозкой изгоняемых из Испании евреев к берегам Африки. Быть может, они находились на одном из тех кораблей, с которыми при выходе в океан повстречалась, отправляясь на поиски нового пути в Индию, флотилия дона Кристобаля.

Их высадили на побережье Марокко, и с этого часа началась цепь поистине адских преследований, сопровождаюшихся пытками, о которых они не имели до того ни малейшего представления. Их погнали, как стадо, в города, расположенные во внутренних землях Марокко, и мусульмане обращались с ними там еще хуже, чем христианская инквизиция.

Ходили слухи, будто многим евреям, в обход закона, предписывавшего оставить в Испании все имевшееся у них золото, удалось вывезти большое число золотых монет, и марокканские варвары вспарывали животы всем тем, во внутренностях которых рассчитывали найти богатые клады.

Бесстыдными руками шарили они под платьями женщин в поисках будто бы спрятанных там сокровищ. Жестокое восточное сладострастие, жаждущее крови и смерти, упивалось мучениями этих покинувших родину толп. Женщины и малолетние дети становились жертвами гнусных насилий и противоестественных извращений. Отцы и братья, пытавшиеся спасти своих близких от этих неслыханных надругательств, были зверски убиты. Так погиб и дон Исаак, защищая членов своей семьи и остатки имущества.

Гонимые и истребляемые, евреи возвратились на побережье, умоляя о том, чтобы их вернули на испанскую землю. Они заявляли о свеей готовности перейти в христианскую веру, креститься, принять любое, какое бы им ни предложили, исповедание, лишь бы вырваться из этого ада. Господь не совершил тех чудес, какие были обещаны им раввинами при отплытии из Испании, наподобие тех, которые были некогда явлены им при исходе израильтян из Египта. Земля, бывшая за несколько месяцев перед этим их родиной, а теперь ставшая достоянием инквизиции, казалась им раем, куда они жаждали унести ноги с африканской земли.

Мать Лусеро, моля о том, чтобы ей разрешили креститься, как поступило множество других сломленных испытаниями в Марокко и вконец измученных женщин, направилась в Кордову в надежде на поддержку доктора Акосты, которого она знала много лет. Знаменитый врач подготовил все необходимое для ее крещения и поселил бедную женщину в доме новообращенных христиан, взяв на себя расходы по ее содержанию. Так она и жила в покое и мире, посещая каждый день церковь, чтобы люди забыли о ее еврейском происхождении, и содрогаясь при воспоминании о тех неделях, которые ей пришлось провести среди марокканцев.

— Раз ты, доченька, отправляешься в Барселону, покажись на глаза доктору. Он сейчас там: его призвали лечить короля. Ты скажешь ему: «Я дочь Деборы, той самой, которая из Андухара». Добавлять к этому еще что-нибудь тебе не придется. Столько раз мы с ним вспоминали тебя!

Адмирал со всеми своими людьми и навьюченными животными проследовал дальше. По пути, во всех даже самых маленьких деревушках, его неизменно встречали толпы любопытных — не только местное население, но и жители всей округи, жаждавшие поглазеть на диковинки, приукрашенные, как обычно, стоустой молвой. Эти люди с лицами, выдубленными солнцем и морским ветром, прибыли из самой Индии, из областей, расположенных по соседству с Гангом, и привезли с собою сокровища столь же несметные, как те, которые долгою зимнею ночью поминаются в сказках у камелька.

Любопытствующие бывали, однако, разочарованы в своих ожиданиях — ведь они видели только попугаев и больше ничего, и они начинали предаваться фантазиям относительно содержимого перевозимых на спинах вьючных животных, тщательно перевязанных и опечатанных огромных тюков, решая, что там — не растения, древесина и засоленные животные, как это было в действительности, а тяжелые слитки чистого золота.

В середине апреля Колон и его спутники прибыли в Барселону. Письма, которые адмирал отправил из Лиссабона своим могущественным друзьям, новообращенным христианам Луису де Сантанхелю и Рафаэлю Санчесу, и в которых описывал виденное им в путешествии, стали известны придворным вельможам. Письму к казначею Санчесу, которое было не более, чем простой копией посланного доном Кристобалем Сантанхелю, суждено было приобрести мировую известность. Один арагонский священник, Леандро де Коско, резидент в Риме, перевел его на латинский язык и преподнес свой труд Александру VI, второму папе из рода Борджа, взошедшему на папский престол менее чем за год до того. В таком виде этот документ обошел всю Европу и был прочитан всеми образованными людьми того времени.

В Барселоне Колону был оказан блестящий прием, но участвовал в этом приеме исключительно двор.

Дон Фернандо, второй сын адмирала, который по возрасту не мог быть очевидцем этой встречи его отца с испанскими государями, рассказал о ней по прошествии многих лет на свой собственный лад. Спустя четыре столетия, когда Америка стала поражать мир своими успехами, многочисленные историки описывали этот прием с неменьшими преувеличениями и прикрасами, ибо на их сознание влияло значение, приобретенное в их дни той частью нашей планеты, которая носит название Нового Света. Но человек, приехавший в Барселону в 1493 году и имевший при себе несколько матросов да еще дюжину вьюков, ничего не знал об открытии нового материка — Америки; больше того — он умер, так и не пожелав признать, что она действительно существует. Он был попросту удачливым мореплавателем, открывшим якобы некоторое количество принадлежавших к азиатской Индии островов, находящихся где-то там, невдалеке от реки Ганг, но не располагавшим временем, чтобы побывать на всех островах. Он привез с собой не столько нечто реальное, сколько надежды, и собирался дернуться возможно скорее в заокеанские страны, чтобы достигнуть наконец настоящих владений Великого Хана и торжественно посетить этого «Царя царей», этого владыку владык.

Существуют дошедшие до нас сообщения о прибытии дона Кристобаля в Барселону, но все они исходят из придворных кругов и повествуют лишь о приеме, оказанном Колону королевской четой. Известны также относящиеся к тому же периоду дневники барселонского муниципального управления, в которые день за днем заносились все события городской жизни, подчас даже самые незначительные, но в них не содержится ни одного слова о прибытии адмирала и о том, как его принимали.

Не вызывает ни малейших сомнений, что в королевском дворце Колон был встречен с большой пышностью и торжественностью, но вместе с тем очевидно и то, что народ не принимал в этом никакого участия и муниципальные власти никак не отметили пребывания в их городе этого путешественника.

Барселона, как уже сказано, жила в отчуждении от двора. Ее гавань, одна из наиболее знаменитых на всем Средиземном море, была в то время почти пустынна, потому что монархи Испании в наказание за былую строптивость этого города оказывали благоволение и покровительство валенсианской гавани, превратив ее в узловой пункт торговли с Италией. Кроме того, столица Каталонии страдала в то время и от начатых инквизицией преследований. Многие из ее крупных купцов, несмотря на то, что были новокрещеными, оказались вынужденными бежать за границу из-за своего еврейского происхождения, Что повело к застою в торговле. Барселонский банк, один из самых мощных в Европе, носивший название «Таула де Барселона» (Барселонский стол), был близок к краху вследствие того же торгового кризиса, вызванного усердием инквизиции. И поскольку так называемый священный трибунал Каталонии был учрежден волею испанских монархов, часть страны выражала свой молчаливый протест, отмежевываясь от них, за невозможностью предпринять что-либо другое. Ко всему, Барселона, родина великих мореходов, была на протяжении ряда веков соперницей Генуи и союзницей Венеции, разделяя с последней республикой монополию на погрузку в египетских гаванях пряностей и перепродажу их на рынках Европы.

К тому времени, когда Колон попал в Барселону, здесь был уже срыт ради расширения гавани небольшой холм, расположенный между нею и церковью Санта Мария де ла Map, называемый в народе Пуидж де лас Фалсиес (Холм лжи).

В этом месте издавна собирались штурманы и матросы, чтобы потолковать о морских делах и чудесных открытиях среди океанских просторов. Достаточно было миновать Гибралтарский пролив и направиться курсом на юг, к Африке, чтобы наткнуться на необыкновенные земли и таких же людей. Это и было причиной, по которой жители Барселоны прозвали место сборищ своих моряков Холмом лжи.

Именно из этой среды вышел тот смелый шкипер, который на крупном люгере пустился в дальнее плавание и задолго до португальцев открыл Рио де Оро в Гвинее; отсюда вышли и картографы Каталонии и Майорки, нанесшие на свои карты Канарские и Азорские острова, когда во флотах Европы об их существовании еще не имели ни малейшего понятия.

Эти каталонские мореходы, деятельные и трезвые, которые предпринимали плавания, преследуя свои личные торговые цели, имели достаточно оснований посмеиваться над адмиралом, встречавшим сирен. Он отправился в Азию, следуя прямо на запад, за азиатскими пряностями, богатейшим и выгоднейшим товаром той эпохи. Но где эти пряности? Привез ли он в своих вьюках образцы такого же качества, как те, которыми барселонские моряки наряду с венецианцами и генуэзцами на протяжении многих столетий грузили в александрийской гавани свои корабли?

Придворные кавалеры верхом на конях выехали встречать Колона у ворот города.

Адмирал, подобно всем тем, кто наделен воображением, был весьма чувствителен к театральной пышности и продумал заранее, как разместить сопровождавших его людей, чтобы это было похоже на эффектное шествие.

Прохожие задерживались на улице, чтобы поглазеть на нескольких юнг и корабельных слуг, которые несли на высоких шестах лопочущих без умолку попугаев красного и синего цвета. Вслед за ними матросы тащили носилки с выставленными напоказ различными рыбами невиданной формы, пойманными в морях Антильского архипелага и сохраненными в просоленном виде. В хвосте процессии шли остальные матросы, неся на подушках маски и другие золотые изделия грубой работы — единственное во всей этой заокеанской добыче, имевшее известную ценность.

Но больше всего привлекала внимание зрителей кучка босых людей с кожею медно-красного цвета и ярко раскрашенными лицами и телами; на них были только плащи из хлопчатобумажной ткани, защищавшие их от холода в этой земле белых богов.

Ради большей торжественности и пышности короли велели перенести свой трон в нижнюю залу дворца, расположенного по соседству с кафедральным собором. Всадники, составлявшие почетный эскорт адмирала, остались на площади, у готического фонтана, тогда как виновник торжества со всеми своими товарищами по заморскому плаванию был введен в покои монархов.

Рядом с обоими королями находился их сын и наследник принц дон Хуан, а перед ступенями трона стояли многочисленные вельможи Кастилии и Арагона. Адмирал опустился на колени у королевского трона, и дон Фернандо, несмотря на слабость, которую все еще ощущал после ранения, поспешил сойти по ступеням и склониться над ним, приглашая его оставить столь смиренную позу. Затем он повелел слугам принести стул без спинки, наподобие табурета, чтобы адмирал мог сесть перед лицом своих повелителей — честь, которой в то время удостоивались весьма немногие.

В присутствии придворных сановников и под благосклонными взглядами обоих монархов этот мореплаватель-фантазер, наделенный красноречием и живым воображением, начал рассказ о своем путешествии с перечисления милостей, дарованных ему господом, и всего случившегося на этом столь богатом открытиями пути.

И не было никого, кто обладал бы достаточным весом, чтобы оспаривать его утверждения, умерять его необузданную фантазию. Он мог сколько угодно давать волю своему воображению — ни один свидетель того, о чем он говорил, все равно не призвал бы его к должному благоразумию. И если он не видел чего-нибудь из-за недостатка времени, он и об этом рассказывал, как о чем-то вполне достоверном, утверждая, что убедится в своей правоте при новом посещении этих краев.

Он говорил о Кубе, материковой земле, обширном выступе Азии, крайней оконечности богатой провинции, носящей имя Кинсай, расположенной среди плодороднейших нпадений Великого Хана и обследованной им по необходимости крайне поверхностно, а также о Сипанго, острове, который он окрестил Эспаньолой и который таит в своих внутренних областях совершенно исключительные залежи золота, богатства которых расточаются размывающими их могучими и полноводными реками, словно горы не могут удерживать их неимоверного изобилия.

Он показывал также доставленные оттуда растения: кассию, являющуюся отличным слабительным, маслянистое алоэ, мастику, такую же, как привозимая с греческих островов, ревень, которым при желании можно нагрузить целые корабли, и если он не доставил перца, гвоздики, мускатного ореха или корицы, то причина этого исключительно в том, что он попал туда в неблагоприятные для сбора этих пряностей месяцы. Впрочем, он глубоко убежден, что после второго своего путешествия сможет привезти целые флотилии этих столь высоко ценимых и раскупаемых нарасхват пряностей.

То же самое мог он сказать и о золоте, и он с гордостью показал несколько золотых, не подвергнутых, однако, шлифовке изделий туземной работы и много золотых крупинок, довольно больших или совсем крошечных, которые, после извлечения из земли, были вполне пригодны к переплавке и слитки. Количество этого золота было невелико. Но Колон поспешил заверить монархов, что и маски, украшенные гонкими пластинками золота, и другие почти невесомые золотые предметы, сделанные из одного легковесного листика и называемые туземцами гуанинами, не более как образцы тех огромных масс золота, которые ему довелось видеть на Сипанго, и что во второе свое путешествие, имея в своем распоряжении больше времени, они займутся его добычей.

Король и любой из придворных носили на себе в виде массивной, украшавшей их грудь цепи или эфеса парадной шпаги не меньшее количество золота, нежели то, которое привез с собой этот открыватель новых земель. Но пламенное его красноречие сумело приумножить сокровища островов близ Ганга, как сумело приукрасить и мистические свойства золотых гуанин, созданных руками индейцев, и присутствующие, вопреки очевидности, увидели расписанные Колоном и пока еще не разысканные сокровища.

И когда он почувствовал, что на слушателей, и в первую очередь — на благочестивую королеву, его слова произвели неизгладимое впечатление, он подал знак, и в зале появилась кучка нагих людей с медно-красною кожей; ослепленные торжественной обстановкой, роскошью и богатством нарядов, блеском драгоценных каменьев на женщинах и оружия у мужчин, они растерянно озирались по сторонам.

Этот двор, склонный к романтическим авантюрам во славу христианства и только что взятием Гранады положивший конец ссмивсковой религиозной войне, был растроган до глубины души, слушая рассказ мореплавателя, рисовавшего бесхитростные и чистые в своей наивности нравы племен, уже готовых принять католическое учение. Благодаря испанским монархам Иисус Христос вскоре должен был приобрести многие миллионы новых последователей.

Увлекаемый своими собственными словами и чувствуя себя в этот момент посланником божьим, адмирал прослезился. Королева, поддавшись непроизвольному побуждению, преклонила колени; король и принц дон Хуан тотчас же сделали то же, и их примеру последовали придворные. Руки были воздеты вверх, к небесам, и на глазах проступили слезы. Певчие королевской капеллы по собственному почину, без всякого приказания со стороны, затянули «Те Deum laudamus».[96] Альтисты и музыканты, игравшие на других инструментах, принялись аккомпанировать хору, и всем показалось, будто небо над их головами разверзлось и голоса херувимов и господних святых приветствуют это знаменательное событие, чреватое бесчисленными последствиями как для Испании, так и для всего мира.

Те же самые государи, которые не раз снисходительно улыбались, слушая мореплавателя-фантаста, мечтавшего об отвоевании у неверных храма господня в Иерусалиме с помощью того золота, которое он собирался добыть во владениях Великого Хана, теперь стали рассматривать этот план восторженного мечтателя как вполне реальный.

Этот день закрепил за Колоном дарованные ему испанскими государями титулы адмирала и вице-короля всех земель, какие только он откроет в Азии. Много дней сряду являлся он во дворец, чтобы с глазу на глаз излагать королевской чете отдельные эпизоды своего путешествия, и проекты нового плавания.

Доверие к тому, кто некогда был «человеком в рваном плаще», настолько упрочилось, что стало подобием религиозного догмата, и никто уже не решался вступать с ним в споры, что бы он ни сказал.

И псе же в первые недели его пребывания в Барселоне среди наиболее просвещенных придворных были, видимо, отдельные лица, сомневавшиеся и в нем и в значении сделанных им открытий.

Знаменитый итальянский гуманист Пьетро Мартир из Ангьеры, весьма ценимый Саламанкским университетом духовник королевы, сообщая ближайшим друзьям при папском дворе различные испанские новости, упомянул между прочим и о Колоне. В мае 1493 года, то есть после приема, оказанного Колону королевской четой, Мартир говорит о нем в следующих выражениях: «…возвратился из плавания к западным антиподам некий Кристобаль Колон, лигуриец…»; сверх этого, он посвятил его путешествию еще три строки, вслед за чем перешел к другим темам, как если бы это событие было, на его взгляд, чем-то весьма незначительным.

Лишь по истечении четырех месяцев Пьетро Мартир стал воздавать должное сделанным Колоном открытиям, и его новое отношение к ним свидетельствует, очевидно, о переломе, который произошел в сознании просвещенных люден того времени.

Возможно, что доверие к адмиралу окрепло не само по себе и не в придворных кругах, но под влиянием сообщений с юга, из Севильи и из морских гаваней Андалусии, где оставались Пинсоны и некоторые другие штурманы, участники этого заокеанского плавания. Точные, трезвые и содержательные рассказы этих опытных моряков убедили, надо полагать, даже тех, в ком Колон своими речами, полными фантастических преувеличений, неизменно вызывал недоверие и сомнение.

Пьетро Мартир сблизился с адмиралом и не раз его расспрашивал о заморских краях, но при этом, подобно другим образованным людям эпохи, допуская, что Колон и в самом деле открыл новые острова, он сомневался однако, находились ли они, как настаивал дон Кристобаль, действительно по соседству с Гангом и провинциями материковой земли, подвластными Великому Хану, ибо Пьетро Мартир думал, что земной шар значительно больше, чем предполагал зтот прославленный мореплаватель.

Адмирал моря Океана торопил испанских монархов разрешить ему вторично пуститься в путь.

Его радовали великие почести, оказанные ему в Барселоне.

Короля во время его прогулок по улицам сопровождали с одной стороны наследный принц дон Хуан, с другой — дон Кристобаль Колон. Его братья Бартоломе и Диэго получили зпание кабальеро с правом ставить перед своим именем почетное титулование «дон». Самому Колону монархами был пожалован герб с изображением на геральдическом поле его недавних открытий. Его сыновьям Фернандо и Диэго открылось придворное поприще, поскольку они стали пажами принца дона Хуана — честь, которой удостаивались лишь отпрыски наиболее знатных родов.

Даже привезенных адмиралом индейцев коснулись отеческие заботы и почести.

Королева Исабела сразу же занялась их обращением в христианскую веру. Все они проявляли готовность и старание подражать всему, что бы ни видели и с чем бы ни сталкивались, осеняя себя крестным знамением или становясь на колени и отбивая земные поклоны, словно совершали некие магические обряды. Поскольку духи белых людей были могущественнее их духов, им казалось логичным при помощи зтих телодвижений выказывать свое одобрение словам одетых в черное колдунов — ведь их почтительно слушались все остальные, носившие платье ярких цветов и оружие, которое блестело, точно стекло, и обжигало своим острием совсем как огонь.

Все они были опрошены, не хотят ли креститься, и все как один ответили на это согласием. Их высочества короли и светлейший принц дон Хуан были их восприемниками.

Одного из индейцев, самого знатного среди них, так как он приходился родственником кацику Гуанакари, нарекли доном Фернандо Арагонским, и он был возведен в дворянство. Другого скрестили доном Хуаном Кастильским; равным образом, были даны христианские имена и остальным.

Дон Хуан Кастильский был оставлен в королевском дворце, с ним обращались как с сыном знатного кабальеро, и он стал любимцем королевской четы, тогда как остальные индейцы, перешедшие в христианство, отправились с адмиралом во второе его плавание. Дворцовому майордому, которого звали Патиньо, было поручено обучить дона Хуана Кастильского кастильскому языку, но спустя некоторое премя, уже научившись ему, он умер, быть может вследствие резких перемен климата, которым подвергался, находясь при этом вечно кочевавшем дворе, колесившем по всей Испании, в зависимости от обстоятельств.

Среди всех этих милостей, расточаемых испанскими государями адмиралу и лицам, сопровождавшим его в плавании за океан, он часто с затаенной тревогой думал о людях, оставленных им в крепости Навидад. Это и побуждало его то и дело напоминать королям о «принадлежащем им в новооткрытых землях поселке», который в непродолжительном будущем должен значительно разрастись. И несколько хижин во владении короля Гуанакари с окружающим их жиденьким палисадом превращались в воспоминаниях адмирала в большой и богатый город.

Ради выигрыша времени короли в нескольких направленных ими в Севилью посланиях повелели дону Хуану Родригесу де Фонсеке, архидиакону кафедрального собора в названном городе, заняться подготовкой новой, на этот раз состоящей из многочисленных кораблей флотилии, которой, после того как она будет собрана, адмирал был намерен произвести смотр.

Этот архидиакон, а впоследствии епископ Фонсека любил всей душою морское дело, и хотя подготовка флотилий считалась в те времена ремеслом бискайцев, а не епископов, католические государи всякий раз, как появлялась нужда в новой эскадре, неизменно обращались к нему. Вплоть до своей кончины епископ Фонсека был чем-то вроде морского министра, а также министра колоний: он был организатором всех направлявшихся в Новый Свет экспедиций, и он же добывал королевские разрешения для продолжателей дела Колона.

Первое путешествие дона Кристобаля представляло собой, в сущности говоря, предприятие романтическое — ему недоставало практической хватки и подготовки, да и снаряжено оно было в высшей степени скудно. Расчеты Колона больше строились на надеждах и на вере в свою удачу, чем на положительных основаниях, и если его плавание завершилось благополучно, то причина этого — лишь в поразительно благоприятном стечении обстоятельств, в том, что оно протекало, как говорится, без сучка без задоринки — словно сама природа способствовала ему, — кроме бури на обратном пути.

Второе из четырех путешествий адмирала было оснащено и продумано лучше других, но, осуществляя его, он допустил столько ошибок, что во время третьего путешествия начался закат его славы, а четвертое и последнее, затеянное им с целью реабилитации своего имени, закончилось страшным провалом.

На следующий день после приема монархами Колона и его моряков Куэвас и Лусеро пустились на розыски дома, в котором проживал доктор Акоста, один из врачей короля.

Команды каравелл, открывших новые земли, были размещены на верфях барселонской гавани и здесь дожидались выплаты им королевскими казначеями второй половины жалованья за участие в экспедиции. Эта выплатасостоялась с некоторым опозданием, поскольку двор, как всегда, был без денег.

Двое слуг в конце концов проникли к знаменитому кордовскому ученому медику. Он любовно посмотрел на Лусеро, нисколько не удивившись тому, что она одета как паж.

— Моя мать велела мне повидаться с вами и слушаться вас во всем как отца.

Доктору показалось, будто он уловил в глазах девушки, устремленных на него вначале с вопросом, выражение твердой уверенности, когда она произносила последнее слово. Быть может, прекрасная еврейка из Андухара поведала ей без утайки об их общем прошлом. Но так как эта беседа происходила в присутствии Фернандо Куэваса, доктор сказал решительным и суровым тоном, пресекавшим возможность возвращения к этой теме:

— Я люблю тебя как отец, хотя я не отец тебе, и, пока я жив, ты можешь рассчитывать на мою помощь, как может рассчитывать на нее и твоя мать.

Их матросское существование кончилось. Людей адмирала в ближайшем будущем ждало увольнение. Кто хотел отправиться с ним во второе путешествие, тем надлежало вернуться в Севилью. Архидиакон Фонсека собирался «поставить стол», чтобы набрать команды для восемнадцати или двадцати кораблей. Ну, а юная пара? Каковы были ее намерения?

Куэвас с восторгом говорил о подготовлявшейся экспедиции. Он полюбил новые заокеанские земли. Он жаждал увидеть богатые города Великого Хана, близ которых успел побывать, не обнаружив, однако, ничего предвещающего их существование в этой стране. К тому же, поскольку Испания не вела в то время войны, это было наиболее подходящее дело для юноши, который считал шпагу единственным благородным орудием в руках мужчины.

Лусеро проявляла желание жить вместе с матерью и, сменив одежду, снова стать женщиной.

Она чувствовала, как что-то зарождается в ней, и это побуждало ее вернуться возможно скорее к прежнему образу жизни. Мужское платье становилось для нее невозможным. Если Фернандо собирается вновь последовать за доном Кристобалем, они должны пожениться, и она останется в Кордове.

Но чтобы осуществить это намерение, нужно было креститься, и, так как в ее душе продолжала жить взращенная матерью и доном Исааком ненависть к тем, кто подвергал гонениям ее соплеменников, она вполголоса, так, чтобы ее не слышал Фернандо, спросила знаменитого лекаря:

— Полагает ли ваша милость, что мне надо креститься?

Акоста с доброй и грустной улыбкой утвердительно кивнул головой. А почему бы и нет?.. Ее мать приняла крещение, чтобы спасти свою жизнь. И она может поступить так же, чтобы обеспечить себе спокойствие и счастье любви.

— Я устрою тебе и крещение и венчание, когда мы вернемся в Кордову.

Нa другой день он столкнулся на узкой улице близ собора с прославленным адмиралом, выходившим из великолепного дома дона Педро де Мендосы, великого кардинала Испании и «третьего короля», у которого адмирал был на обеде.

Этот князь церкви имел сорок куэнто, или, что то же, сорок миллионов годового дохода — сумма по тем временам неслыханная.

Его стол своей роскошью наглядно свидетельствовал о богатстве хозяина. Не было такого вельможи, какой бы знатностью он ни кичился, который не почел бы за счастье получить приглашение на обед к кардиналу, и не только по причине ожидавших его на этом обеде изысканных яств, но и вследствие удовольствия побывать в обществе дона Мендосы.

По словам авторов хроник — его современников, «кардинал носил при себе двор»; и действительно, когда он бывал с королевской четой, двор был настоящим двором, но достаточно было ему отлучиться — и двор сразу утрачивал свою пышность.

От Мендосы Колон вышел довольный и радостно возбужденный. За столом он сидел на самом, почетном месте, в кресле, стоявшем рядом с креслом самого кардинала и на такой же высоте; кушанья, по приказанию дона Мендосы, подавались Колону в «накрытых блюдах» и после обязательной пробы — почести, полагавшейся только монархам или наиболее высокопоставленным из их приближенных. Таков был установившийся при дворе обычаи. Блюда, приносимые с кухни под металлическим колпаком, покрытым богатою тканью, подвергались так называемой сальве, заключавшейся в том, что один из придворных отведывал каждое кушанье, прежде чем его предлагали монарху; это делалось для того, чтобы король, убедившись, что оно не отравлено, ел его без всякого опасения.

Так пышно и торжественно, с поистине королевскими почестями, адмирала принимали впервые.

Вельможа с таким положением, как Мендоса, «один из самых красивых и статных людей во всей Испании, человек, столь же могущественный, сколь любезный», выказывал ему на глазах всех исключительное расположение, какое питают только к ближайшим друзьям, делая это намеренно, дабы и другие придворные последовали его примеру, и ни в ком не оставалось и тени сомнения, что он смотрит на дона Кристобаля как на равного.

Узнав королевского лекаря, который был в черной мантии и без шпаги, что придавало ему скромный и одновременно почтенный облик ученого мужа, адмирал моря Океана, облаченный в кафтан карминного цвета и при шпаге с золотым эфесом и красными ножнами, отделился от кучки сеньоров — своих спутников, чтобы поздороваться с давним знакомым.

Они поговорили о Кордове и былых временах с любезностью собеседников, относящихся друг к другу с некоторой настороженностью и не без внутренних колебаний выражающих свои мысли.

Колон под конец, вспомнил о кордовском совете, отклонившем его проект плавания в Азию, следуя курсом на запад. Его ироническая улыбка говорила о том презрении, какое ему внушают теперь былые его противники.

— Ваша милость, доктор Акоста, — добавил он, — не может не согласиться, что проект достигнуть Сипанго, а также Катая, плывя все время на запад, не был пустыми бреднями.

Акоста в свою очередь улыбнулся, и его улыбка была не менее иронической, чем улыбка Колона. А уверен ли адмирал, что найденные им земли действительно принадлежат к Азии? Видел ли он Великого Хана или кого-нибудь из его правителей? Какие из городов, описанных Марко Поло и Мандевилем, он посетил?

Поскольку Колону не раз уже приходилось выслушивать эти и подобные им возражения, он только пожал плечами:

— Все в моем путешествии было вызвано необходимостью торопиться, но, с божьей помощью, все это будет осмотрено на досуге.

После его возвращения из нового путешествия, которое подготавливается с большой тщательностью и будет щедро снаряжено, они побеседуют, если господу будет угодно сохранить их живыми, и о Великом Хане и о его богатейших владениях. Трюмы его кораблей будут до самых люков набиты золотом и азиатскими пряностями, как бывало некогда во флотах царя Соломона при их возвращении в свои гавани.

Адмирал, не желая задерживать сопровождавших его сеньоров, распрощался с Акостой, но, прежде чем разойтись, доктор привел свое последнее возражение:

— Я считал, что, если плыть прямо на запад, Азия должна находиться значительно дальше. Не могло ли случиться, сеньор адмирал, что вновь открытые острова принадлежат к совершенно новому свету, к той части земли, которая много веков дожидалась того, кто наконец должен был открыть ее?

Дону Кристобалю эта гипотеза показалась настолько нелепой, что, сочтя сказанное Акостой порождением зависти и досады, он не дал себе труда возражать.

Снисходительно улыбаясь, он раскланялся с лекарем и направился к знатным идальго, все еще ожидавшим его, почтительным и исполненным восхищения, — почетной свите, льстившей его тщеславию победителя.

Акоста двинулся в противоположную сторону. Он шел с задумчивым видом, продолжая мысленно развивать высказанную им Колону гипотезу.

Если земли, обнаруженные доном Кристобалем, не являются частью Азии, а принадлежат к неведомому дотоле континенту, то человек, которого окружают таким поклонением и которым так восхищаются, ничего, в сущности говоря, не открыл.

Колон хотел добраться до Индии, до восточного побережья Азии, а на эти никому не известные земли наткнулся либо случайно, либо по воле судьбы — ведь он их совсем не разыскивал.

Это была находка, или инвенция, как тогда говорили, а вовсе не открытие.

А открытие и находка — вещи весьма различные.