– Лифтера вызывали?

– Ась?

– Фигась! Лифтера, спрашиваю, вызывали?

Двое беседовали на повышенных тонах, стоя на полуразрушенном крыльце многоэтажной панельки. Седенький старичок в профессорском пенсне, с бородкой клинышком и трясущейся левой рукой стоял на верхней разбитой ступеньке и никак не мог понять, чего от него хотят. Напротив него возвышался высоченный громила в замызганном красном комбинезоне и с потертым армейским штурмовым рюкзаком в руке. Здоровяк стоял на тротуаре, но при этом умудрялся смотреть на старичка сверху вниз. Громила ткнул грязным пальцем с обгрызенным ногтем в шеврон, пришитый на предплечье. Шеврон – ярко-фиолетовый щит с перекрученными тросами, вышитыми золотой нитью, смотрелся чужеродным пятном на засаленной ткани спецодежды. Счастливый комбинезон лифтера Шаржукова. Постирать его – означало сознательно лишить себя удачи, без которой нечего делать в этой профессии, полной всяческих неожиданностей. Как все коммунальщики, незаметные герои мегаполиса, Олег верил в приметы, даже если они были следствием собственной лени и патологического отвращения к чистоте.

За спиной лифтера глухо громыхнуло, тротуар под ногами ощутимо вздрогнул. Старичок, начальник ЖЭКа, вцепился сухонькими ручками в коммунальщика, пытаясь осторожно заглянуть ему за спину. На повторный вопрос: «Так вызывали или нет?» – он безостановочно закивал головой, словно китайский болванчик, который никак не мог остановиться. Шаржуков решил считать нервный тик за утвердительный ответ и начал потихоньку отдирать от себя руки. Хватка у старичка оказалась мертвая. Видать, первый день на службе. Ишь ты, наверное, решил подзаработать в ЖЭКе прибавку к пенсии, то да се. Олег освободился, лишь разогнув по очереди каждый палец старичка.

Оглянувшись, он увидел, как из раскрытого полуподвального окна валят клубы зеленого дыма.

«Должно быть, кто-то из жильцов решил потравить дымовой шашкой панцирохвостов, потомков мутировавших хорьков. Правда, в последнее время у них к любой химии мгновенно вырабатывается иммунитет. Лучше по старинке с ними разбираться – огнеметом. Проверено. Обработал огнесмесью, и все в полном ажуре».

В подтверждение его мыслей из подвала раздалось басовитое гудение турбины, нагнетающей давление в баллонах с огнесмесью. Невидимый борец с панцирохвостами словно подслушал мысли лифтера и решил действовать более радикально. В зеленом дыму стали преобладать черные тона. Из подвала ощутимо потянуло жженым пластиком и пережаренным шашлыком. Вместе с дымом из окошка повалил утробный рев, нарастающий с каждой секундой. Лифтер отступил к старику на крыльцо. Если что, всегда можно успеть заскочить в подъезд. Он точно помнил, панцирохвосты пищат, а не воют. Значит, в подвале затаился кто-то другой: огромный и более опасный. Чистить подвалы – служба тяжкая. Никогда не знаешь, с кем можешь столкнуться. Ну да ладно, у каждого человека есть выбор. Сами знали, на что подписывались, когда лезли под землю.

Из окошка показалась голова в защитном металлокерамическом шлеме с закопченным забралом. Через такое стекло хорошо смотреть на солнечное затмение. Лифтер вспомнил босоногое детство и улыбнулся. Со стороны улыбка на лице, заросшем седой щетиной, напоминала волчий оскал. Бриться лифтер тоже не любил. За бритву он брался, когда щетина была готова перерасти в бороду. А это уже помеха на работе. Защитная маска не так плотно прилегает к лицу, а значит, есть реальный шанс не вернуться с работы домой…

Вслед за шлемом показались плечи с алыми погонами, испятнанными витиеватыми желтыми вензелями. Подтянувшись на руках, мутантоборец выбрался на тротуар. У лифтера от удивления отвисла нижняя челюсть. Перед ним стоял в пятнистом камуфляже воспитанник Президентского кадетского военного училища. Держась рукой за стенку, парнишка, пошатываясь, побрел к крыльцу.

– Предупреждать надо, батя, – писклявым фальцетом произнес кадет, обращаясь к начальнику ЖЭКа. Он снял шлем и попытался пригладить непослушный сальный вихор. С бледным осунувшимся лицом кадет больше напоминал больного, сбежавшего из госпиталя, чем будущую красу и гордость Вооруженных сил России.

– А вы не спрашивали, – старичок вскинул подбородок с бородкой. – Сразу в подвал рванули.

Кадет был еще совсем подростком, лет пятнадцати. На костлявых плечиках топорщился камуфляж минимум на размер больше, чем нужно, и, судя по блеклым пятнам защитной окраски, второго срока службы. Сразу видно, что на задание выдали то, что не жалко.

Мальчишка злобно зыркнул исподлобья на старика и вытащил из-под мятого погона сигарету. Сигарета была сломана. Оторвав фильтр, кадет сунул бумажный цилиндрик в рот и пробурчал:

– Огонька не найдется?

Лифтер суетливо пошарил по карманам и, выудив зажигалку, с готовностью щелкнул у конопатого носа.

Кадет несколько секунд всматривался в маленький огонек, потом с невозмутимым видом прикурил. После первой затяжки молодой организм сразу дал сбой. Мальчишка судорожно сглотнул и согнулся пополам. Густой желчью его вырвало на высокие шнурованные ботинки, измазанные подозрительно блестящей слизью.

– Бли-и-ин! Ну ты и зараза! – кадетик разогнулся и оттер тыльной стороной ладони обломок сигареты, прилипший к нижней губе. – Надо же правильно оформлять заявки. Всего одно гнездо панцирохвостов! – мальчишка явно кого-то передразнивал.

– Что вы себе позволяете, молодой человек? Я буду жаловаться вашему командованию! – начальник ЖЭКа затрясся от возмущения.

– А-а, звоните, пишите, шлите кодограммы, – отмахнулся, словно от надоедливой мухи, парнишка.

Лифтер вытащил из нагрудного кармана плоскую золотую флягу с эмалированной эмблемой военно-морского флота. На обратной стороне шла лаконичная гравировка «Старшине первой статьи О. Шаржукову за храбрость, проявленную на спецучениях». После тех «учений» от экипажа осталось меньше трети личного состава, а Шаржукова списали на берег по состоянию здоровья и записью в личном деле «ограниченно годен к военной службе в военное время». Тогда Олегу и пришлось переквалифицироваться в лифтеры. Фляжка была наполовину полна или наполовину пуста, как кому нравится. В ней плескался «адмиральский коньяк»: смесь крепкого чая и водки со стимуляторами, снижающими болевой порог. Он протянул флягу кадету:

– Хлебни, коллега!

– Благодарю. За рулем, – мотнул головой кадет и побрел вдоль стены дома. – Вы там смотрите… поаккуратнее с этим хрычом. Неизвестно, что он там наплел, когда вызывал вас сюда.

– Учиться лучше надо, двоечник! – выкрикнул-выплюнул старик в удаляющуюся пятнистую спину со следами побелки. Он повернулся к лифтеру и пояснил: – Кадетам, провалившим переводные экзамены на следующий курс, предоставляют альтернативу: еще одна пересдача или полевая практика в городской черте. Так сказать, стажировка, максимально приближенная к боевым действиям в городе. Вы же знаете, у Министерства обороны строгие правила – не сдал экзамен повторно, голубчики сразу вылетают из училища, как пробка из бутылки. А тут теория закрепляется на практике. Ничего плохого не подумайте, все исключительно добровольцы.

– Говоришь, плохо учатся. – Лифтер задумчиво поскреб щетину на подбородке. Дедуля все меньше и меньше начинал ему нравиться.

– Да, и хулиганья всякого хватает! – старичок возмущенно всплеснул руками. – В мое время дисциплина так не хромала в армии!

– Сам-то где служил? – поинтересовался лифтер, бесцеремонно перебив заказчика.

– Я, э-э-э, служил… гм-м… – Старик, по-птичьи склонив голову на плечо, внимательно стрельнул взглядом из-за стекол пенсне на лифтера.

Договорить он не успел. Из подвального окошка один за другим поползли кадеты, как черви из земли. Одного они вытащили ногами вперед.

«Плохая примета, – пронеслось в голове у Шаржукова. – Совсем еще зеленые. Ничего не понимают в коммунальном деле».

Кадеты с алыми погонами были обмундированы в разномастную форму: попугайской раскраски тропический камуфляж ярким пятном выделялся на фоне бело-серой «шелестелки» для горных восхождений, а оливковый комбинезон парашютиста соседствовал с черной робой бронетанкиста, отсвечивающей пластиковыми накладками на коленях и локтях. Форму объединяло одно – высокая степень изношенности и потертости. Компания подростков, похоже, была собрана не только из разных рот, но и с разных курсов. Горная и парашютная подготовка – прерогатива старшекурсников. Каптерщики обмундировали добровольцев в старье, подготовленное к списанию на роль ветоши, пригодной лишь к чистке оружия. В галдящей толпе мальчишек, выбравшейся из подвала, одинаковыми были лишь алые погоны и стандартные защитные шлемы старого армейского образца.

Пестрая толпа баловней шальной удачи сгрудилась у оконного проема подвала, ненамного возвышающегося над кромкой тротуара. Похоже, кого-то в их отряде не хватало.

Бедолага, вынесенный вперед ногами, успел очухаться, лежа на коротко подстриженном газончике. Свежий воздух оживил его. Он встал на четвереньки и пытался принять горизонтальное положение. Его взгляд сфокусировался на стоящих на крыльце. Реакция последовала незамедлительная. Он вытянул в их сторону руку и отрывисто выкрикнул:

– Скотина! Ты нас всех чуть не угробил! Из-за тебя чуть человека на тот свет не отправили. Предупреждать же надо!

Лифтер видел ребят в первый раз. Значит, ругательство было адресовано не ему. Старичок внимательно рассматривал расколотые плитки раскуроченного крыльца под ногами и старательно делал вид, что все происходящее вокруг него никоим образом не касается.

Сразу бросалось в глаза, что команда подобралась не просто из двоечников и хулиганов, а из творческих личностей, всегда отличающихся особым видением мира. Темно-матовое покрытие защитных шлемов чуть проглядывало из-за обилия ярких картинок, лучше всякой наглядной агитации повествующей о буднях санитаров города. Вот иглоголов хищно оскалил пасть с несколькими рядами зубов, вот летящий кожекрыл о двух головах – редкий экземпляр. Хватало и банальных черепов на раскрашенных шлемах, ухмыляющихся и изрыгающих жуткие языки пламени. Не забыли и о платиновой блондинке с пышными формами и чувственной родинкой над верхней губой.

Чувствовалась рука мастера, хотя профессиональный художник заметил бы, что не все пропорции соблюдены и цветовая гамма слишком яркая. Лифтер бы ничуть не удивился, если бы узнал, что доморощенный военный художник оказался в штрафкоманде за граффити на стене казарменного туалета, изображающее интимные подробности из жизни курсового офицера.

Нашлемная роспись поражала. Здесь царил беспорядок и буйство красок. Тот, кто все это нарисовал, имел необузданную фантазию и смелость не признавать правила и границы. Еще один щеголял в шлеме, на котором корявыми буквами шла надпись: «МАРИНА» и пурпурное сердце, пробитое насквозь стрелой. Видимо, писали второпях, да и, похоже, сердечный друг этой самой Марины имел плохой почерк или особенно не заморачивался каллиграфическими изысками. А может, просто он украшал шлем дорогим именем, держа его на коленях, когда сидел в кунге трясущегося грузовика, мчащегося на очередной вызов?

У некоторых на шлемах болтались закрепленные хвосты, отрезанные у панцирохвостов. При движении костяные сегменты хвостов стукались друг о друга, издавая звук угрожающий и зловещий. За версту было видно, что идут новички, которым хочется выглядеть посолиднее.

Из оружия у них были короткие гарпуны, узкие штыки от штурмовых винтовок, закрепленные фиксаторами-липучками на поясных ремнях, ногах и руках, как кому сподручнее, и подсумки с разноцветными цилиндрами химшашек. У двоих вокруг пояса были обмотаны и зафиксированы карабинами свернутые сети из прочной полимерной нити. Ловить тварей такими тенетами несподручно и опасно, но прикрыть отступление, задержать хищников, чтобы выиграть драгоценные мгновения, вполне реально. Лифтер профессиональным взглядом оценил экипировку кадетов: скудно и без излишеств, но вполне функционально. Хотя… смотря какие задачи перед ними стоят…

Кадеты оживленно переговаривались. До крыльца долетали обрывки фраз: «Где его носит?!. Все равно никто нам не поверит!.. Сразу сгорел, попробуй найди, там воды по пояс, а может, и глубже!..» В темном провале окна показался еще один кадет. Гомон, как по команде, стих. Пропавшая душа тут же попыталась вылезти наружу, уцепившись одной рукой за каменный бордюр ограждения. Второй он что-то бережно прижимал к груди. Выбраться из темноты на белый свет ему не давал горб огнемета за спиной. Баллоны цеплялись за каменную кладку и мешали протиснуться в небольшой проем. Извиваясь ужом, он начал потихоньку выползать на улицу, обдирая краску с баллонов. Кадет уже почти вылез, как неожиданно его улыбающееся лицо исказила гримаса ужаса, и он громко заверещал на одной ноте: «А-а-а!»

Кто-то, скрытый в темноте подвала, сцапал его за ноги и теперь тянул обратно. Неведомая сила одним рывком затащила его по пояс. Кадет громко голосил и отчаянно брыкался, стараясь посильнее лягнуть нападавшего.

«Руку давай, чудила! Руку! Бл-и-ин, руку, быстрее!»

Кадеты в несколько рук вцепились в огнеметчика и, мешая друг другу, потащили его к себе. Но снова помешали баллоны, цеплявшиеся за камень. Наконец один из них догадался обрезать кинжалом плечевые лямки огнемета, иначе так бы и утянула неизвестная тварь их товарища обратно в подвал.

Мальчишки мигом вытащили друга из окошка и тут же благоразумно оттащили его подальше от дома. Нелишняя предосторожность. Невидимое чудовище, упустив свою жертву, разочарованно завывало в полный голос и вымещало бессильную злобу на пустом огнемете. Гулкие удары баллонов о бетонный пол свидетельствовали о том, что в них не осталось ни капли огнесмеси.

Кадеты хлопали спасенного товарища по мокрому комбинезону, радуясь, что все закончилось благополучно, а заодно проверяя, не появилось ли на нем лишних отверстий, не предусмотренных матушкой-природой.

«Ты чего так долго? Глухой, что ли? Не слышал команды на отход?!» – вопросы так и сыпались на парня со всех сторон. Он поднял забрало шлема, и стало видно улыбающееся лицо с потрескавшимися губами. Вместо того чтобы ответить, он поднял вверх руку, которую все это время бережно прижимал к груди. В кулаке был зажат мертвой хваткой желтый костяной шип-рог, завивающийся спиралью. Лобный нарост иглоголова было трудно с чем-то спутать. Иглоголов – тварь редко встречающаяся и особенно зловредная. Ученые так и не смогли изучить до конца его повадки. Классифицировать успели, а изучить еще не сподобились.

«Повезло пацанам. Все живы и целы, – подумал лифтер, ощутив легкий укол зависти. – Новичкам всегда везет – аксиома. Да, молодежь пошла не промах. Все схватывают на лету, таких учить – только портить. Глядишь, сами еще чему-нибудь научат…»

Порыкивая двигателем, у крыльца притормозил армейский трехосный грузовик с эмблемой Президентского кадетского военного училища, золотым вензелем на фоне красного круга.

К решетке радиатора был прикручен проволокой распятый кожекрыл. Приличных размеров мускулистый экземпляр – не редкость в городских краях. При хорошей сноровке добыть его не составляет особого труда. Вот только загвоздка была в том, что тварь оказалась живой и упорно пыталась перегрызть толстую проволоку. Редкие треугольные зубки скользили по блестящему металлу, не оставляя следов.

«Вот это ухари! Мало того, что взяли живьем, так еще умудрились привязать на место эмблемы завода – изготовителя машины. Отчаянные парни! Отчаянные и безбашенные!»

Лифтер опознал в грузовике наспех переделанную машину подвоза боеприпасов. Похоже, кадеты использовали ее как свой передвижной штаб. Огромный грузовик, без стрелы выдвижного крана, видимо, срезанного автогеном, вблизи уже не казался таким угрожающим, как издали.

Служебный транспорт, казалось, весь состоял из углов: квадратная кабина, прямоугольный кузов-кунг с многогранником командирской башенки, оборудованной перископом. На зеленой бронированной обшивке отчетливо проступали вмятины и швы синей окалины, оставшиеся после приварки дополнительных бронелистов. Похвальная и не лишняя предусмотрительность для автотранспорта в современном мегаполисе. Ячеистой решеткой из криво сваренных арматурин в палец толщиной было забрано ветровое стекло. Синий стакан проблескового маячка на крыше кабины был покрыт причудливым узором трещин и, похоже, давно не работал.

Без сомнения, машина давно успела выработать свой ресурс и поэтому была отдана в шкодливые ручки кадетской штрафкоманды. В автослужбе училища, должно быть, справедливо рассудили, что мальчишки быстро устроят досрочное списание грузовика в металлолом.

Из распахнувшейся двери кабины спрыгнул на асфальт паренек, который первым вылез из подвала. В руке он держал пластиковый планшет с пришпиленным к нему скрепкой листом бумаги. Он бегом подскочил к крыльцу и ткнул планшетом в грудь жэковцу:

– Распишитесь!

– Позвольте, молодой человек! – встрепенулся старичок. – Не так быстро. Надо проверить и составить акт осмотра подвала на предмет отсутствия посторонних живых форм.

– Нет времени, у нас заявка еще на два дома. Давай, ставь автограф. – Кадет тыкал без тени уважения к возрасту. Старику пришлось подчиниться. Получив желанную загогулину на бумаге, подросток подчеркнуто вежливо откозырял лифтеру и опрометью бросился к грузовику.

Огнеметчик в мокром комбезе встал с тротуара и, выпрямившись в полный рост, оказался двухметровым верзилой. Он поднял вверх руку.

– Ура-а-а! Амнистия! – закричал один из кадетов и от избытка чувств сорвал с головы защитный шлем и высоко подбросил в воздух. Костяные хвосты весело застучали, переплетаясь друг с другом, словно ожившие змеи. – Качать Богданыча!

Кадеты подхватили на руки двухметрового огнеметчика и попробовали подбросить его вверх. Получалось плохо и невысоко. Виновник общей радости слабо сопротивлялся и неловко пытался освободиться от дружеских объятий. Но было видно, что ему нравится радость и внимание друзей. Здоровяка еще пару раз качнули-подбросили и неаккуратно поставили на ноги.

– Может, даже домой отпустят! Экзамены давно закончились, – робко предположил кадет, у которого на шлеме было больше, чем у других, хвостов панцирохвостов, спадающих шелестящей волной на плечи, как пелерина. С первого взгляда было видно, что в команде он давно, и завзятому трофейщику очень хочется домой, а не в опостылевшую казарму. – Я так давно не видел маму.

Толпа на мгновение затихла. Всем без исключения хотелось в отпуск. Еще пара недель, и каникулы закончатся, а там и новый семестр не за горами: полгода изматывающей муштры и учебы.

– Это вряд ли, – серьезно произнес крепыш, продолжавший стоять на четвереньках. На четырех точках ему было удобнее сохранять равновесие. Похоже, ему крепко досталось в подвале.

После этого парни галдящей толпой рванули к грузовику, не забыв подхватить под руки и ноги товарища, так и не сумевшего подняться с газона. На этот раз несли правильно: головой вперед. Когда все вместе – хорошо! Никто не забыт в подвале, не брошен. А огнемет… Фиг с ним, с огнеметом. Все равно эту железку списали еще две недели назад. По технике безопасности его нельзя было использовать из-за вмятины на одном из баллонов и на подтравливающем воздух регуляторе давления.

Кадеты, галдя, загрузились в бронированный кунг грузовика. Первым занесли на руках улыбающегося огнеметчика Богданова, бережно прижимающего к груди драгоценный костяной рог – их пропуск на следующий курс. А может быть, и на билет в отпуск. Кто знает? Черствые сердца командиров зачастую бывают отходчивы.

Начальник Президентского кадетского военного училища генерал-лейтенант Александр Владимирович Ильин частенько смотрел сквозь пальцы на выходки своих непоседливых питомцев, будущих офицеров державы.

Кожекрыл пронзительно завизжал, перекрывая рокотание двигателя, работающего на холостых оборотах. Похоже, поездки на армейском транспорте ему не особо нравились. Дитя неба не любил быструю езду по разбитым дорогам города.

Дверца кабины захлопнулась, лязгнув на прощание металлом.

Грузовик лихо развернулся на пятачке двора, сбив урну для мусора и изуродовав мощными протекторами газон с клумбой, редко засаженной одинокими цветами.

Малолетние штрафники задерживаться здесь больше не собирались.

– Шпана! – злобно бормотнул жэковец себе под нос. И, непонятно к кому обращаясь, добавил: – Вот я в их годы… Эхе-хе!

Что он делал в их годы, старичок не успел рассказать. Из подвального окошка выполз-выкарабкался саженного роста мужик, одетый в комбинезон повышенной биологической защиты, когда-то имевший ярко-желтый цвет, бряцая дополнительно нашитыми на плечах и груди защитными металлокерамическими пластинами.

Поднявшись с потрескавшегося асфальта, он незамедлительно направился к крыльцу. От него густо несло амбре, знакомым всем, кто хоть раз побывал в городских подвалах. Но запах плесени, нечистот, разложившейся органики и химии явственно перебивался кислым духом использованной огнесмеси.

– Где эти гаденыши?! – проревел мужчина, поднимая запотевшее изнутри забрало шлема. – Чуть живьем не зажарили, поганцы! – К запахам подвала и гари добавилась терпкая нотка свежего перегара.

Вместо ответа старичок пожевал губами и, обратившись к лифтеру, кратко объяснил, не вдаваясь в лишние подробности:

– Это Семеныч. Гм-м… наш штатный слесарь!

Проводив взглядом грохочущий грузовик, лифтер вперился в жэковца:

– Давай веди! Показывай, что тут у вас приключилось.

Старичок первым вошел в подъезд и начал подниматься по лестнице, отделанной под мрамор, шаркая ногами, обутыми в ботинки со стоптанными вовнутрь каблуками. Темные дубовые перила с потрескавшимся лаком и остатки вычурной лепнины под потолком несли на себе отпечаток той эпохи, когда строился этот многоэтажный дом. Похоже, подъезд знавал лучшие времена. Оглядываясь через плечо, старик безостановочно тараторил, вводя Шаржукова в курс дела:

– У нас в лифтовой шахте поселился кто-то из ментальных паразитиков. Неприятное соседство, сами понимаете. Жильцам мы ничего говорить не стали. Не стоит беспокоить людей по таким пустякам. Сами посудите, у нас сорок три этажа, без лифта никак не обойтись. На этой неделе «Скорую» вызывали шесть раз, а сегодня только пятница. У всех пострадавших один и тот же диагноз: глубокая депрессия, перемежаемая резкими всплесками беспричинной радости. Приступы необъяснимой эйфории так же резко сменяются еще более непонятной меланхолией. Словно черная змея печали обвила их сердца. Извините за такое образное сравнение, но точнее не передать. Так вот, все это начинало происходить с нашими жильцами, когда те поднимались в лифте. Сейчас, гм-м, некоторые из них до сих пор лежат в районной неврологии. Врачи говорят, что они там надолго «прописались». Так и до судебных исков ЖЭКу недолго. Вот мы и решили вас вызвать. Посмотрите, проверьте, то да се.

Лифтер шел следом, не делая попыток прервать монолог.

«Черная змея печали. Плавали, знаем».

Старичок чересчур усердно сыпал фразами, словно не договаривая чего-то важного. Любой вызов коммунальщиков стоил денег. Чем сложнее вызов, тем дороже. Вызов кадетов-добровольцев стоил намного меньше, чем работа профессионалов. Разница в счетах, выставляемых Министерством обороны, была существенна по сравнению с оплатой городской Коммунальной Службе Спасения, в просторечье «каэсэсовцам».

Все, о чем рассказывал жэковец, пока укладывалось в привычные рамки. В лифтовой шахте обосновалась какая-то тварь, облюбовав бетонный ствол под логово.

Задача лифтера определить, что за нечисть, и принять меры в зависимости от обстоятельств. Несколько расплывчато и неопределенно, но так записано в инструкции. Черным по белому. Как хочешь, так и истолковывай.

Симптомы пострадавших жильцов указывали на то, что в шахте поселилась тварь, питающаяся человеческими эмоциями. Метаболизм таких существ основывается на том, что они паразитируют на чувствах людей, встраивая их в свою ментальную нейроцепь. Не самый худший вариант. Есть существа, которые жрут жизненные силы людей лишь до тех пор, пока не пройдут стадию личинки, а затем переходят на пожирание «свежего мяса». Вот тогда и начинается работа у Коммунальной Службы Спасения. Хотя главная задача каэсэсовцев – предотвращать такие инциденты, случающиеся все чаще и чаще…

Ход мыслей прервал громкий голос старичка:

– Вот мы и на месте. Можете приступать.

Они стояли на широкой лестничной клетке первого этажа. Старичок замер у ребристой дорической бетонной колонны, упирающейся в потолок. К раздвижным металлическим дверям лифта он предусмотрительно не приближался. Стараясь не встречаться взглядом с Олегом, он суетливо потирал руки.

– Посмотрим. – Лифтер поставил рюкзак на пол, выложенный кафельной плиткой разных размеров и цветов. Не подъезд, а сплошная эклектика стилей. – Послушаем. – Шаржуков расстегнул «молнию» на походном бауле и достал из внутреннего кармана микрофон направленного действия. А за ним из бесчисленных карманов и кармашков появилось и другое необходимое оборудование.

Перед тем как начать действовать, Олег достал из нагрудного кармана герметичный пенальчик и, сдвинув крышку вбок, вытряхнул из него на ладонь капсулу. Предпоследняя. Из руки красная капсула перекочевала за щеку. Так, на всякий случай. Лифтер еще на флотской службе крепко усвоил, кто бережет береженого. Лучше дуть на холодную воду, чем потом остаться без губ.

Щелк-щелк – и на уровне глаз удобно закреплена фиксирующим обручем панель наблюдения. В гнезда разъемов вставлен кабель камеры и активирована «горошина» микрофона. Лифтер включил аппаратуру в рабочий режим. Перед глазами пробежали столбики цифр, выведенных на панель. Приборы исправно работали, все в порядке, можно приступать к осмотру.

Шаржуков мысленно перекрестился и, наклонившись, просунул гибкий оптоволоконный кабель с камерой на конце под створку двери лифта. Он начал медленно и осторожно стравливать кабель в шахту.

Поначалу камера исправно показывала чернильную темноту, пока автоматически не переключилась в режим ночного видения. На панели высветились в зеленом мертвячьем свете стены и стальные жилы тросов, уходящих вверх.

Никого и ничего необычного. Однообразная картинка и… полнейшая тишина. Ни скрежета лапок вездесущих тараканов, ни шороха мелкого мусора на дне, гоняемого сквозняком, не было слышно.

Оглушающую тишину в наушниках ненадолго разорвало гудение электромотора и лязг дверей лифта наверху. Кто-то спустился на пару этажей ниже. Хорошо, что на свете еще не перевелись лентяи, которым тяжело пройти ножками пару десятков ступеней.

За то время, что двигалась кабина лифта, в шахте произошли изменения. Неаккуратный наплыв бетона на стене неожиданно сдвинулся вбок… на целый метр.

«Ну, что там?!» – раздался громоподобный глас. Голос жэковца, усиленный микрофоном, раздался в ушах колокольным набатом, больно ударив по барабанным перепонкам. Лифтер чудом сдержался от чудовищной брани и показал кулак. Старичок поспешно прикрыл рот ладонью, показывая, что понял свою ошибку.

Стравив дополнительные метры кабеля с разматывающейся катушки, Шаржуков приблизил камеру к подозрительному наплыву бетона и аккуратно прикоснулся к нему объективом.

Стены неожиданно зашевелились и пошли волнами. Зеленоватый в ночной подсветке бетон сменился шевелящейся студенистой массой, расчерченной изломанными линиями, потом резко взбух бесформенным бугром и медленно опал. Бетонные стены потеряли очертания…

Сейчас в линзу камеры внимательно смотрел глаз с вертикальным зрачком и размером с чайное блюдце. По коже лифтера пробежали мурашки. Сразу захотелось гаркнуть во все горло: «Полундра, братцы!»

Глаз с чудной радужной оболочкой в золотистую крапинку смотрел холодно и равнодушно. Так повар смотрит на свежеободранную тушку кролика, прикидывая, под каким соусом его приготовить.

Взгляд потихоньку начал затягивать, одновременно исподволь заползая в нутро. В ушах застучали еле-еле слышимые погремушки. Чужие ритмы нарастали, завораживая разум и опустошая сознание.

Лифтер попробовал зажмуриться, но веки отказывались подчиняться хозяину. Глаз не желал отпускать новую жертву, непрошенно вторгшуюся в зону его внимания. Каэсэсовец глубоко вздохнул и последним усилием воли сжал челюсти, с хрустом раздавливая зубами капсулу. Во рту разлилась обжигающая небо едкая и одновременно вонючая жидкость. Клин клином вышибают. Чужая воля на прощание окатила разум и сердце человека холодно-щемящей волной.

Лифтер трясущимися руками поспешно сорвал с головы панель управления аппаратурой, больно оцарапав ухо. Комбинезон прилип к потной спине. О контакте с чужим разумом напоминала легкая трясучка рук и противная горечь во рту. Через несколько минут она уйдет без следа, если не сплевывать. Спасибо фармакологам Службы.

Теперь ему стала понятна и суетливость старичка, и кадеты, будто ошпаренные, выскакивающие из подвала, и слесарь, обвешанный дополнительной броней. Запустили дом. На всем экономят, крохоборы. Если бы регулярно проводили профилактические осмотры нежилых помещений, то до такого бардака не дошло бы. Вот и вырастили у себя под боком такую дрянь. Проморгали, скопидомы!

Примерно в таком порядке мысли сменяли одна другую в голове Шаржукова.

В шахте давно и прочно обосновался слизень-хамелеон. На сленге коммунальщиков именуемый гремучкой. Ментальный паразит особой опасности для жизни людей не представлял. Но как он смог вырасти до таких гигантских размеров? Ах да, экономия!

Старичок, пристально глядя на обливающегося холодным потом коммунальщика, вкрадчиво поинтересовался:

– Что-то серьезное? Прошу вас, не молчите, молодой человек!

Вместо ответа лифтер попытался сцапать его за грудки и накоротке поговорить по душам. Объяснить, что они натворили, у-уроды!

Но старый прохиндей бдительности не терял и, перескакивая через несколько ступенек вверх, вихрем одолел половину лестничного пролета.

Терпимость к людям не была жизненным кредо лифтера. Но стоит ли отказываться от неучтенного заработка? Все равно его сюда пришлют. Как тут ни крути, это его территория. В воздухе явственно витал запах халтуры. Все более явственно принимая материальные очертания. Надо только подобрать двух-трех напарников понадежнее. Желательно с других участков города.

Нет, лучше двух. «Премиальные» легче и проще делить на меньшее количество участников будущей зачистки. В том, что снова придется лезть в шахту, Олег не сомневался. И чем быстрее, тем лучше. Негоже оставлять рядом с людьми проголодавшуюся тварь, вышедшую из спячки.

– Неужели все так серьезно? – продолжил старичок сверху, наблюдая с безопасного расстояния за лифтером, упаковывающим экипировку в штурмовой рюкзак.

– В шахте обосновался гигантский гремучий слизень-хамелеон. – Олег застегнул «молнию» на рюкзаке и распахнул комбинезон на груди. Его то морозило, то бросало в жар. – Никогда таких не приходилось видеть. Проморгали гремучку, уважаемый!

«Или неуважаемый!»

– Что вы говорите? – притворно удивился старичок, всплеснув руками. Он осторожно спустился вниз на несколько ступеней.

– Огромный ментальный паразит и, как следствие, такой же огромный штраф, – мстительно добавил лифтер.

– Не может быть! Это какая-то ошибка.

– Я смотрю, тут у вас все – одно сплошное недоразумение.

– Мы же с вами разумные люди, – еще несколько шажков, и жэковец оказался рядом с Шаржуковым, искательно заглядывая ему в глаза. – А люди должны уметь договариваться друг с другом. Мы же не звери с вами, в самом деле!

– Людей, живущих в квартирах, примыкающих к лифтовой шахте, придется отселить. Пока бригада!.. – Лифтер безапелляционно поднял вверх указательный палец и сделал каменное лицо, выдерживая драматическую паузу. – Подчеркиваю, пока бри-га-да не очистит шахту! Одному тут делать нечего. Я не самоубийца!

Из рук в руки перекочевало несколько купюр, сложенных вдвое.

– Хм-м, – лифтер набычился, поджав губы. – Маловато будет. Все-таки здоровье людей – не пустяк.

– Больше нет! – отрезал жэковец, упрямо вскинув бородку клинышком. – Все, что могу.

Похоже, деньги были загодя приготовлены и отложены в карман. Все произошло слишком быстро и подозрительно оперативно. Как по плану.

Лифтер достал из сумки пластиковую табличку с надписью «Лифт временно не работает» и повесил на кнопку вызова. Для верности он обесточил шахту и заклеил металлическую коробку электрощита бумажкой с витиеватой росписью и неразборчивой синей печатью. Перед таким убогими символами власти народ всегда робеет.

– Вы нам совсем не помогли, – взъерепенился старик. – Скажите на милость, как людям на сороковые этажи подниматься. А-а?

– Ножками! Топ-топ, – ехидно ответил Шаржуков. – Здоровее будут. – Он закинул ремень сумки на плечо и двинулся к выходу из подъезда. Нестерпимо хотелось поскорее на свежий воздух.

– На щедрые премиальные можете не рассчитывать! – сорвавшимся голоском выкрикнул-выплюнул рачительный заказчик.

– Переживем! – громко хмыкнул лифтер, с натугой открывая тяжелую дверь. Солнце весело ударило в глаза, выбивая слезу и заставляя жмуриться. Уже тише он пробормотал себе под нос: «Никуда ты не денешься. Заплатишь, как миленький…»

За четырнадцать лет до описываемого события произошла катастрофа планетарного масштаба, заставшая землян середины двадцать первого века врасплох. Она затронула ни много ни мало судьбу всего человечества. Глобальные потрясения, как правило, всегда начинаются неожиданно.

Первыми вестниками Апокалипсиса оказались астрономы. Глашатаи Судного дня оповестили человечество: к Земле приближается комета. Данные стали проверять и перепроверять, но маршрут космического объекта остался неизменным. К несчастью, орбита Земли пересекалась с траекторией небесного тела, причем таким образом, что в определенный момент они непременно должны были встретиться. Огромная глыба с презрительной грацией стремительно приближалась к голубой планете. Комету обнаружила система постоянного патрулирования звездного неба, предназначенная для регистрации метеоров. С ее помощью все астрономические явления за определенные временные интервалы строго фиксируются специальной аппаратурой и заносятся в электронные журналы и на звездные карты. Затем полученные данные обрабатываются компьютерными программами и публикуются в специальных бюллетенях и астрономических журналах.

Но эту информацию сначала засекретили, чтобы избежать последствий, вытекающих из неизбежных в таких случаях паники и хаоса, и, пока судили да рядили, что делать дальше, кто-то из астрономов бескорыстно «слил» данные в международные информационные агентства, приложив доказательства в виде распечаток расчетов и фотографий.

Телескопы всех обсерваторий нацелились на незваную гостью, несущуюся с огромной скоростью в межзвездном пространстве. Начался отсчет последних дней человечества. Астрофизики подсчитали: удар такой махины должен не только стереть с лица Земли все живое, но и изменить орбиту планеты. Тунгусский метеорит смотрелся на фоне кометы, как муравей на фоне слона.

После сообщения астрономов все одновременно вспомнили о давно обещанном Судном дне. Предсказывать конец света было модным во все времена, человечество уже устало его ожидать. Из пыльных архивов на свет вытаскивались древние свитки папирусов и невнятные манускрипты средневековых предсказателей. Изо всех щелей, как черви после дождя, выползли новоявленные пророки и мессии. Разномастные кликуши были едины в одном: «Покайтесь, грешники! Грядет последний день!»

Христианская церковь, устав переубеждать заблудшие души, хранила молчание. Читайте Библию. Для христиан высшим авторитетом являются слова Священной книги, в которой сказано: «О дне же том или часе никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец». А значит, когда именно наступит конец мира, мы предсказать не можем. Ни из каких явлений видимого и невидимого мира невозможно это вывести.

Попытки предотвратить опасную встречу жители Земли стали предпринимать немедля. Ученые предложили военным запустить в комету ядерную стратегическую ракету, а лучше несколько. В ответ армейцы покрутили у виска и поделились с общественностью давно наболевшим: яйцеголовые в белых халатах лишь по недоразумению называются учеными. Чтобы нести горячечный бред, необязательно заканчивать академии. Достаточно выучить алфавит, чтобы прочесть тактико-технические характеристики ракет с ядерной боеголовкой. Выяснилось, что при подрыве кометы боеголовками произойдут такие изменения в атмосфере, что всему живому на планете стопроцентно придет конец. На робкий вопрос, адресованный военным: «Что делать?» и «Как поступить?», от атеистов из Министерства обороны пришел по-военному лаконичный ответ: «Молиться!» Другой альтернативы нет.

Военные, как всегда, попали в десяточку. Похоже, молитвы были произнесены от души. Во всяком случае, они были услышаны.

Ядро кометы представляло собой исполинскую глыбу льда, нашпигованную мелкими и средней величины камнями с фрагментами железосодержащих пород. И когда небесная странница совершала свой разворот рядом с Солнцем, то, по стечению небесных обстоятельств, она слишком приблизилась к нашей звезде. Горячее дыхание светила испарило практически весь лед, и, не связанные больше ничем между собой, осколки бывшей кометы вытянулись в метеоритный рой.

Астрономы поспешили обрадовать и успокоить человечество: все в порядке, вместо Апокалипсиса ждите, может быть, более яркий, чем обычно, но все-таки заурядный метеоритный поток. Всеобщая паника улеглась, не успев набрать всесокрушающие обороты хаоса. Лозунгу: «После нас хоть потоп!» – не удалось воплотиться в жизнь. Жители планеты Земля приготовились наблюдать «огненный дождь».

В тот памятный день, казалось, что небо разрывается на части, космические осадки «выплеснулись» днем. На небесном куполе свершилось красочное шоу. Небо испятнали вспышки, в атмосфере Земли появилось свечение. Встреча планеты и космических скитальцев состоялась. Метеоритный дождь, начавшийся с завораживающей красоты, постепенно ослабел и сошел на нет.

Конец света прошел вяло и горячих ожиданий не оправдал. Но все-таки с огоньком. По законам канонических писаний, последний день Земли должен был начаться с соответствующих событий и знамений: огонь с небес, мор, дождь из камней и далее по тексту. Закончиться все должно было тотальным улетом. Праведники наверх, возносятся на небеса, остальные товарищи-граждане попадают этажом ниже. Из всех обещанных «спецэффектов» состоялся лишь один: дождь из камней.

Люди, затаив дыхание, наблюдали за ярко светящимися звездочками, проносящимися по небосводу. Многие вспомнили бытовавшее издревле поверье: если увидишь падающую звезду и успеешь загадать желание, то оно обязательно сбудется. Наверное, у всех загадавших желания были разные. Тут уж ни с кем не поспоришь. Похоже, что у кого-то было намерение испортить жизнь всем людям на Земле, нагадить, понимаешь, в мировом масштабе. Как ни странно, мизантроп был услышан. А может, его планы не шли вразрез еще с чьими-то задумками? Так незаметно и подкрадывается конец света, не с ядерных взрывов или извержения вулканов, а с ярких росчерков падающих с неба звездочек.

Шоу закончилось. Человечество облегченно перевело дыхание. Пронесло. В очередной раз. Люди вернулись к привычным делам, жизнь вошла в старое русло. Граждане засуетились вновь, погрузившись в свои проблемы, изредка поднимая головы к небу. Астрономы докладывали: «Небосклон чист! Опасности нет!»

Обошлось малой кровью. Список жертв ограничился сухими цифрами медицинской статистики сердечных приступов и полицейскими сводками о суицидах. Хотя кривая смертности и перешагнула за рамки обычного, но, учитывая неординарность события, ни у кого удивления не вызвала. Ожидаемый коллапс власти, массовые беспорядки, развал экономики так и не наступили.

Войсковые соединения, приведенные, как перед войной, в состояние повышенной боевой готовности, получили команду: «Отбой!» Жизнь потихоньку налаживалась, входя в привычную колею. Человеческая психика гибкая и подвижная, быстро приспосабливается к любым изменениям. Мракобесы затаились до лучших времен, пообещав, что самое интересное еще впереди, и как в воду глядели.

Не прошло и пары лет после звездного дождя, окропившего грешную Землю, как проявились его последствия. Метеориты, не сгоревшие в атмосфере и упавшие на планету, «дали всходы».

О начале второй серии Апокалипсиса объявили биохимики. Похоже, ученые взяли на себя роль вестников плохих событий. Сначала поодиночке, робко, чтобы не потерять уважение среди коллег и не подвергнуть сомнению свои ученые степени, а потом дружно и громко они заговорили во весь голос.

Сразу после падения большинство метеоритов было собрано с поверхности Земли и отправлено в научно-исследовательские лаборатории. Анализ показал, что космические странники содержали в себе особые белковые соединения. Сначала наличие живой материи попытались объяснить загрязнением объектов исследования веществами земного происхождения, но дальнейшие исследования заставили критиков замолчать. В разных научных центрах, независимо друг от друга, сумели распознать внеземные бактерии. Ученые установили, что те осколки кометы, которые попали в нашу среду, активировались. Бактерии во время путешествий в межзвездном пространстве оказались способными принимать форму спор, образуя вокруг себя твердую защиту. Эта оболочка, как природный скафандр, помогла им выдержать холод космоса. Звездный дождь засеял Землю примитивными чужаками, опасными для существующих форм жизни. Во время исследований выяснилось, что они изменяют ДНК во много раз быстрее, чем даже такой сильный мутагенный фактор, как жесткая радиация. Почему – оставалось невыясненным. Бескрайний космос полон тайн и загадок.

Способ их размножения стал загадкой для ученых, причем оставлять потомство на Земле бактерии, видимо, не собирались. Они стали трансформировать генный код клеток других живых организмов. Идеальный мутаген, свалившийся в прямом смысле на голову, вызывал изменения в некоторых земных организмах. Стали возникать новые популяции живых существ, потеснив старые. Так появились первые мутанты. Непрекращающиеся перемены, неотвратимые и неизбежные, как день и ночь, образовали мир, в котором человеку предстояло доказать свое право на существование.

По необъяснимой причине эта напасть не затронула людей, птиц и крыс. То ли бактерии побрезговали, то ли у природы имелись другие планы на роль этих популяций в спирали эволюции. Пока…

Это было удивительно, но крысы не превратились в огромных серых монстров с метровыми розовыми хвостами и внушительными клыками, не встали на задние лапы и не стали, подкрутив усы, отвоевывать у приматов поверхность. Они продолжали бегать, хитро попискивая, по своим крысиным делам. Симбиоз с венцом природы их вполне устраивал. Серые орды комфортно чувствовали себя в городах. Крысы не собирались тягаться силой и смекалкой с людьми, которые волей-неволей поставляли им кормовую базу. Что может быть слаще тухлых объедков? Просто люди еще не доросли до понимания настоящего вкуса.

В авральном порядке армию переориентировали на отлов и отстрел мутантов на суше, в воздухе и на море с последующим изучением и утилизацией. Люди в погонах, засучив рукава камуфляжных курток, занялись привычным и… любимым делом: делать живое мертвым. Вскоре военные обнаружили, что остались без работы. Бурный всплеск мутации на большей части планеты они свели на нет. Агрессивные уродцы проиграли схватку с современной армией.

Всепланетное сафари закончилось, за одним «но». Жизнеспособные формы мутантов смогли закрепиться в городах. И не просто в городах, а исключительно в мегаполисах. В человеческих поселениях из бетона, металла и стекла они чувствовали себя уютно и комфортно, будто всегда здесь жили. Городская среда обитания пришлась им по вкусу. Специалисты по эволюционной теории выдвинули гипотезу, что всевозможные электромагнитные излучения, пронизывающие город, и специфическая атмосфера загрязнения, повсеместно сопровождающая горожан с момента рождения и до конца жизни, – идеальные условия для мутировавших животных. Более внятной гипотезы ученые не смогли выдвинуть.

С появлением первых мутантов все эти ползающие, летающие и плавающие твари стали самыми популярными объектами всеобщего внимания. Не было недостатка в фантастических спекуляциях на всем, что касалось новых форм жизни. Но со временем мода на мутантов спала, и они прочно вписались в повседневную жизнь человечества, а досужие домыслы заслуженно были позабыты. Что же осталось? То, что привлекало исследователей с самого начала. Мутанты сумели идеально приспособиться к городской среде обитания. Все их органы чувств, дыхание, кровообращение и многое другое работали почти как и у обычных живых существ, например у человека, но чуть-чуть иначе. Вот над этим «чуть-чуть» и бились научные мужи в лабораториях, обставленных по последнему слову техники. Битва продолжалась, то затухая, то вновь разгораясь с новой силой, выдавая «на-гора» очередную гипотезу.

Человечеству и мутантам, старым и новым видам жизни, пришлось приспосабливаться друг к другу. Люди не теряли надежды извести под корень непрошеных соседей. Те, в свою очередь, продолжали упорно цепляться клыками и когтями за новое жизненное пространство.

Особенно преуспели кожекрылы. Потомки летучих мышей взирали на человечество из поднебесья, величаво барражируя на восходящих воздушных потоках.

В одночасье Москва пережила настоящее нашествие кожекрылов. Раньше небесные просторы мегаполиса заполняли обыкновенные сизые голуби. Большие скопления птиц приносили массу хлопот, загрязняя пометом крыши и фасады зданий, не обделяя вниманием памятники культуры. Но теперь крылатые хищники, мутировавшие из маленьких и застенчивых летучих мышей, быстро адаптировались в городской среде, нарушив небесное равновесие. Они, проигнорировав ворон и воробьев, включили голубей в свою пищевую цепочку. Символ мира и обновления жизни стал повседневным рационом кожекрылов. Летучие мутанты быстро расплодились, захватывая все новые территории города, сначала сильно потеснив, а потом и вовсе истребив привычных голубей. Сизокрылая голубка – повседневная и неотъемлемая черта города – поменялась на зубастого кожекрыла. От этого ситуация в небе города не изменилась в лучшую сторону. Теперь уже перепончатые твари «красили» своим пометом все те же крыши и безответные скульптуры. Как обычно, больше всего доставалось бронзовому Юрию Долгорукому на Тверской.

Перед новоселами не спасовали лишь московские вороны. Крепкие клювы и умение слаженно действовать стаей помогли им какое-то время удерживать шаткое равновесие с оккупантами родных крыш. Но и время каркуш тоже было сочтено. Хрупкий паритет долго не продержался. Кожекрылов становилось все больше, а пернатых все меньше. По статистическим выкладкам получалось, что городские орнитологи в скором времени и вовсе останутся без работы.

В борьбу с новыми особями попытались внести свою лепту биологи. Ученые предложили избавиться от тварей при помощи пернатых хищников, таких, как ястребы. Так сказать, вышибить клин клином. Но выпущенные над городскими просторами степные птицы не стали связываться с новыми хозяевами крыш и с тревожным клекотом унеслись прочь, бесследно растаяв в небесной выси. То же самое произошло и с соколами. Еще через несколько попыток от подобного метода пришлось отказаться как от сильно затратного для городского бюджета.

Единственным памятником, который не пострадал от помета кожекрылов, стал сорокапятиметровый медный гигант на Москве-реке. Повезло Петру Первому, которому не подфартило с выездом за границу. Изначально он был задуман как памятник Христофору Колумбу, а затем, после того, как от него отказались в Америке, скульптор, чуть-чуть трансформировав памятник в фигуру русского царя, установил его в Белокаменной. И теперь кожекрылы с испуганным визгом далеко облетали застывшего над мутной водой исполина в кирасе и в неуместной для российского климата броневой юбочке вместо кафтана. Самый страшный памятник города в очередной раз оправдал свою репутацию. Почему кожекрылы панически боялись статуи, так никто толком и не смог понять. Феномен, одним словом.

Мелкая и крупная нечисть, заселившая город от подземных коммуникаций до чердаков высоток, недвусмысленно, а порой и достаточно нагло заявила свои права на столицу. Мэр Москвы почесал голову и, посовещавшись с собственным отражением в зеркале, решил, что все это – явные признаки катаклизма в одном отдельно взятом городе. Весь мир может катиться в тартарары, но за спокойствие и порядок в своей вотчине глава мегаполиса готов был отдать все. Роль санитаров города поручили выполнять коммунальщикам. Так был заложен первый кирпичик в фундамент новой Коммунальной Службы Спасения.

Неведомо, какие испытания и сюрпризы готовили новой Службе грядущие дни. Будущее всегда туманно и неопределенно. После метеоритного дождя человечество ничего хорошего от Вселенной не ждало.

Правда, военные сказали, что на своих объектах порядок будут поддерживать сами. Только гражданских им не хватало на подведомственной территории. Еще неизвестно, что для них будет хуже: недисциплинированные беспогонники или мутанты.

И вот теперь работникам Коммунальной Службы Спасения, каэсэсовцам, приходилось заниматься тем же, чем и их предшественникам: латать, ремонтировать и обеспечивать жизнь города, но теперь уже с поправкой на реалии сегодняшнего дня. В их нынешней службе требовалось умение действовать в любой, даже самой экстремальной обстановке.

Поэтому необходимо было «обкатать» каэсэсовцев в ситуациях, граничащих с экстремальными, чтобы предотвратить совершение ошибок. Все просчитать невозможно. В нестандартной ситуации каэсэсовец должен был уметь думать непосредственно на месте охоты, научиться ориентироваться в бою во время схватки с тварями. Стоило максимально быстро и правильно заточить коммунальщиков под нужды мегаполиса. Нарастить запас прочности в сотрудниках Службы.

Кадровики предъявляли высокие требования к новичкам – кандидатам на зачисление, и очень высокую планку выставляла им работа.

В своих зонах ответственности сотрудники Службы истребляли всех мутировавших животных, если не было прямого приказа начальства о поимке экземпляра нового вида для исследования в научных лабораториях. Стараться даром для ученых никто не собирался, любой труд оплачивался звонкой монетой.

Через некоторое время у новых героев нашего времени произошло расслоение. Смотрители высоток более чем снисходительно стали относиться к ходящим по асфальту тротуаров коллегам. Они плевали на них с верхотуры в прямом и переносном смысле. Случались прецеденты и похуже. На крышах туалеты не предусмотрены. У отдельных хулиганов-верхолазов подобное действие считалось особым шиком. Стражи подземелий относились к коллегам не лучше. Ситуацию надо было исправлять, а дисциплину укреплять. Товарищей по Службе надлежало сплотить. Тогда, не мудрствуя лукаво, командование решило время от времени менять их местами. Все гениальное просто и лежит на поверхности, надо только наклониться и поднять.

Конечно, сразу нашлись недовольные. Но руководство терпеливо разъяснило, что от потенциальной взаимозаменяемости повысится уровень боеспособности Службы, поэтому несогласным с планами начальства придется выбирать: участвовать в переменах или сойти с дистанции.

Начальник Коммунальной Службы Спасения твердо придерживался мысли, что волен творить с подчиненными все, что считает нужным, если это способствует повышению безопасности горожан. И ведь не поспоришь с тем, кто радеет о благополучии людей.

Вперед! Выполнять!

И вот идея приказа, незримо витавшая в воздухе, стала трансформироваться в форму лаконичных слов на бумаге.

Начальники отделов, получив вводную, спущенную с самого верха, не стесняясь, срывали злость на заместителях: «Нас тут нагибают! Чтоб к утру у меня лежал на столе план мероприятия по взаимозаменяемости и овладению смежными профессиями! Понятно?!» Рядовые каэсэсовцы испытывали точно такие же чувства, но наорать им было не на кого. Им оставалось делать вид, что служба на улицах и в подземельях города – отдельно, а стоящий в центре Москвы небоскреб, где заседает руководство КСС с исходящими из него приказами и директивами, – отдельно.

В главном офисе Коммунальной Службы Спасения дым стоял коромыслом. В чистых и уютных кабинетах с кондиционерами царила суетливая беготня. Началось великое бумажное согласование. Шестеренки бюрократического аппарата завертелись с возросшей скоростью.

Коммунальщики стали постоянно проводить совместные учения, где в одну кучу сгребали разные отделы и подразделения КСС. Так, электрики вместо подземелья оказались на крышах высотных зданий, а антеннщиков загнали сразу аж на третий уровень подземелий. Ничего, крепче будут, если, конечно, выдержат проверку. Настоящий характер городского бойца выковывается в постоянных передрягах. Командование не ощущало недостатка в новых задумках для испытания подчиненных. Теперь, на сегодняшний день, да и на все ближайшее будущее, служба проходила под лихим девизом: «Невозможное – возможно!» Начальство, вдохновленное впечатляющими результатами, довольно потирало руки. Даже решили заказать отличительный шеврон с вышитым девизом для тех, кто освоил три и больше смежных специальностей, но финансовая служба показала мозолистую фигу и сообщила, что лимит средств исчерпан на полквартала вперед. Кто будет отвечать за перерасход, не предусмотренный ни одной финансовой статьей? Инициатива угасла сама собой, чего нельзя было сказать о бесконечных вводных, спускаемых сверху. Очень скоро кабельщики и ассенизаторы перестали путаться в сетях на покатых крышах, отлавливая кожекрылов. Эти дети подземелий стали, как заправские верхолазы, карабкаться на шпили башен, выжигая гнезда воздушных бестий. Страх перед высотой остался в другой жизни. В то же время кровельщики и антеннщики перестали сбивать лбы о низкие своды подвалов. Если поначалу даже трескучие звуки безобидного щелкунчика нагоняли на них жуть, то через пару рейдов они мечтали встретить иглоголова. Посмотрим, кто кого? Тварь редкая, но платили за ее уничтожение хорошо. Молодость, адреналин плюс деньги – неплохие мотиваторы, чтобы служить, и служить хорошо. Назвать работой то, чем занимались каэсэсовцы, язык не поворачивался.

Магия подземного мира имела свои особенности. Одним давила на психику, других, наоборот, приводила в состояние, близкое к эйфории. Вторых было меньшинство, но зато, хоть раз спустившись под землю, они становились завсегдатаями городских катакомб.

Олег, тогда еще совсем зеленый лифтер, навсегда запомнил свой первый спуск в подземелье. Координатор учений, равнодушно лязгнув металлическим гермозатвором, захлопнул за ними бронедверь шлюза с глумливой ухмылкой, бросив ободряющее: «Ни шагу назад!» На этом его координация по взаимодействию со смежниками закончилась, а свет остался за четырехсантиметровой толщиной брони. Начались «ходовые испытания» новичков.

Задача у команды молодых лифтеров была простая: добраться до следующего выхода целыми и невредимыми. Сыпля проклятиями и ругательствами, новички прокладывали огнеметом дорогу сквозь живой ковер псевдослизней и выводка панцирохвостов, подыскивающих себе новое жилье. Неизвестно, кто больше испугался: твари, без оглядки улепетывавшие на нижние уровни, или новички, оставляющие за собой пепел и обуглившиеся тушки. Новобранцы, теряя снаряжение и амуницию, рвались наверх, к жизни и солнечному свету…

На выходе, когда они выбирались на поверхность, их встречал все тот же координатор учений. Он удивленно спросил, подняв брови:

– Как вам удалось так быстро добраться?

– Столкнулись с панцирохвостами, – ответил за всех Шаржуков, переводя сбившееся дыхание. – Разобрались. Чего медлить?

– Молодцы, салаги! Сразу видно настоящую каэсэсовскую закваску!..

В тот первый рейд Олег познакомился со своим будущим другом Алексеем Бормотовым. Были они с Лешей одного роста: метр восемьдесят два. Стройный Бормотов казался немного выше на фоне кряжистого друга. Простецкое выражение его лица могло обмануть постороннего человека. Те, кто общался с ним поближе, не обольщались, зная его хитрющий нрав. Серые стальные и такие же холодные глаза не вязались с постоянной подкупающей улыбкой. У волевого товарища любимым занятием было дурачить людей, прикидываясь лопухом.

У обоих были короткие стрижки с преждевременной проседью: у Олега на висках, у Алексея почему-то на макушке.

Взгляды на жизнь у друзей совпадали там, где было необходимо уважать чужую индивидуальность, не допекать мелочными придирками и не лезть друг другу в душу. О дружбе у ребят также были одинаковые представления: друг – такой человек, свой в доску, с которым можно поделиться последним, который тебя поймет и не предаст, даже если ты не прав.

И еще, безусловно, друзьям нравился риск, когда во время схваток с тварями в кровь вбрасываются лошадиные дозы адреналина. Стресс в моменты опасности, когда ты один на один против всего мира, давал «волшебный пинок» организму. Непередаваемое чувство, когда кажется, что кровь в венах закипает от выброса разбушевавшейся энергии. Но специально за адреналиновым кайфом они не гонялись. Жизнь и так била ключом. С другой стороны, без риска она слишком пресная. Обыденная, размеренная жизнь: дом – работа – дом, была не для них. На вопрос: «Чего я хочу?» – два друга-каэсэсовца давно нашли для себя ответ: «Жить на полную катушку!»

Но и безбашенными парни не были. Всегда действовали, просчитывая все возможные варианты развития событий, при любой возможности наращивали свой профессионализм. В риске ради риска они не видели смысла и патологией экстремалов не страдали. Друзья не были, да и не хотели быть обычными людьми, с обычной судьбой. Всегда можно совершить то, что у других никогда не получалось. Сделать что-то невозможное и сказать себе: «Я могу!»

Их начальнику отдела, которого все звали исключительно по отчеству, Михалычем, приходилось нелегко. Пожилой каэсэсовец был похож на старого медведя, уставшего от жизни. Когда он пытался учить друзей уму-разуму, Олег предпочитал отмалчиваться, а Леха выдвигал вперед нижнюю челюсть и начинал «через губу» цедить с презрительной небрежностью издевки и подколки, в пух и прах разбивающие аргументы начальника. Он не желал слушать набившие оскомину ценные указания, переходящие в нотации. В конце концов Михалыч махнул на друзей рукой, посчитав воспитание оболтусов бесполезной тратой нервов, и заканчивал душеспасительные беседы всегда одинаково:

– Уйдите с глаз моих долой, оглоеды!

Впрочем, начальник прекрасно понимал, что на такой службе покладистые исполнители не выжили бы и одного дня, и свободолюбивый нрав друзей – это такая же служебная необходимость, как прекрасная физическая форма.

Да, кадры решают все. В свое время вместо людей хотели использовать под землей новейшие научные и технические разработки. Обратились в закрытые оборонные центры. Там за короткий срок и безумные деньги секретные армейские боевые роботы подверглись разным модификациям, превратившись в гражданских роботов-охотников. Специалисты из военно-промышленного комплекса расстарались на славу. Но, как это обычно происходит при освоении бюджетных средств, на первых же «полевых» испытаниях в подземных коммуникациях мегаполиса боевые механизмы с кибернетическими мозгами исправно показывали один и тот же результат. Эффективность их работы стабильно равнялась нулю.

Нырнув под землю, роботы тут же замирали, превращаясь в стальные болванки с электронной начинкой. Неподвижные изваяния, поблескивая броней корпусов, являли собой примеры человеческой непредусмотрительности. Казалось бы, все просчитали… но, как выяснилось, кроме одной мелочи. Так себе, небольшой пустячок. Любой радиосигнал, при помощи которого посылались команды, гасился толщей земли. А тут, как в многослойном торте, асфальт, бетон и почва надежно экранировали приемную антенну от команд оператора. Стали пробовать разный диапазон частот – то же самое. Любой сигнал глушился уже в нескольких метрах от поверхности. Самоходные радиоуправляемые роботы-охотники оказались бесполезной кучей драгоценного металлолома.

Тогда стальных помощников попробовали переключить на проводное управление, в результате получилось, что как шагающие и ползающие разведчики они еще годились на небольшие расстояния, но не более чем.

Неповоротливые и неуклюжие уродцы вызывали жалость и насмешки каэсэсовцев. Аппараты, управляемые по проводам, и в подметки не годились самому зеленому стажеру. Роботы не смогли на равных тягаться с человеком. Интуиция и опыт людей лидировали с заметным отрывом, намного опережая все чудеса очередной научно-технической революции. Итак, машины были отправлены на доработку, и вскоре о них благополучно забыли.

После провала с техникой экспериментаторы попробовали использовать в катакомбах собак. Но выдрессированные грозные волкодавы, попадая под землю, начинали вести себя, как необученные щенки: поджимали хвосты и жалобно выли, на них не действовали никакие приказы и наказания. Навыки в катакомбах не срабатывали, псы отказывались работать в непривычных условиях. Из многочисленного собачьего племени уютно чувствовали себя в подземном мире лишь таксы. Но собачки, похожие на четырехлапый батон колбасы, годились лишь на прокорм мутантам. Да, людей не заменишь ничем.

Сразу же встал вопрос с вооружением у каэсэсовцев, вначале с этим тоже возникли проблемы.

Пришлось отказаться от использования в тоннелях карманной артиллерии. Обычные гранаты, а также подствольные, ручные и автоматические гранатометы были сразу же исключены из арсенала подземных бойцов. Та же участь постигла и все виды мин. Любые взрывчатые боеприпасы оказались в равной степени чрезвычайно опасны как для мутантов, так и для коммунальщиков. Любой взрыв в замкнутом помещении многократно усиливается, вызывая контузию или баротравму. Поэтому без специального разрешения, завизированного в самых высоких инстанциях силовых ведомств, и без чрезвычайных мер безопасности взрывчатку в катакомбах никогда не использовали. Что-то взрывать в тоннелях, пронизанных всевозможными коммуникациями, в том числе и городского газопровода, было сродни метанию кирпичей в стеклянном доме. Себе дороже выйдет. Такая же участь постигла автоматическое оружие с обычными патронами.

Стандартные двухэлементные пули, состоящие из оболочки и стального сердечника, лихо рикошетили, разлетаясь во все стороны, калеча и убивая охотников за нечистью ничуть не хуже гранатных осколков. Убойная дальность и сила рикошета сводили на нет плотность автоматического огня. Поэтому современную боевую пулю заменили на легко разрушаемую с «контролируемой баллистикой». Такие патроны, наполняемые дробинами и жидким тефлоном, попадая в тело, образовывали конический поток мелкой дроби, нанося страшные раны. При попадании в стены или твердые поверхности они легко разрушались, не отскакивая от них. Но модифицированные боеприпасы не смогли решить проблему. Палить по мелким и вертким тварям сравнительно дорогими патронами оказалось накладно и неэффективно. А некоторых мутантов, покрытых природной панцирной броней, такие пули и вовсе не брали.

Тогда свое веское слово сказали химики. Арсенал каэсэсовцев пополнился разнообразными отравляющими шашками, аэрозолями и незаменимыми огнеметами.

И военные, и каэсэсовцы одинаково любили это мощное и крайне эффективное оружие. Огонь обращал в бегство любого самого опасного и защищенного от какого-либо другого способа уничтожения мутанта, в общем, выжигал любые экземпляры. Но, к сожалению, пришлось отказаться от современных моделей реактивных огнеметов. Легкое и удобное оружие оказалось слишком мощным, чтобы использовать его в условиях мегаполиса. Это все равно как прихлопнуть кувалдой муху на стеклянном столе. Иначе говоря, последствия стрельбы из реактивного гранатомета были бы просто катастрофическими. Выстрел боевой ракетой-капсулой был термобарическим: избыточное давление и высокая температура уничтожали всех и вся, оказавшихся рядом с мутантом. Но никто не хотел оставлять после себя обуглившиеся и закопченные руины. Поэтому, недолго думая, стали искать альтернативу.

Хорошо, что вспомнили о старых складах НЗ (неприкосновенного запаса) на случай войны. Бережливые армейцы не спешили сдавать в утиль устаревшие образцы вооружения. Из закромов извлекли древние струйные ранцевые огнеметы. Чтобы поставить «огнедышащих ветеранов» в строй, достаточно было стереть с них пыль и заправить пустые баллоны огнесмесью.

Вспомнили и приобщили к делу старые добрые тесаки, ловчие сети и капканы с гарпунами-арбалетами всевозможных конструкций. Век сегодняшний шел рука об руку с почти забытым прошлым.

Итак, разобравшись с вооружением и экипировкой, служба коммунальщиков стала постепенно принимать все более ясные очертания.

И как в любой организации, находящейся в процессе становления, без казуса не обошлось. Накладочка произошла из-за нагрудных нашивок сотрудников Специального ремонтного управления Службы. Они наотрез отказывались пришивать на грудь идентификаторы, начинающиеся с неблагозвучной аббревиатуры СРУ. Ситуация на самом деле оказалась не настолько смешная, как это могло показаться на первый взгляд, поскольку приближался ежегодный строевой смотр, никому не нужный и поэтому неизбежный, и каэсэсовцы из Специального ремонтного управления с трудом удерживали равновесие, балансируя на грани между забастовкой и открытым бунтом.

Первый рапорт главного ремонтника, брызжущий слюной и желчью, начальник Службы просто проигнорировал. Может, потому, что он был в давних контрах с начальником ремонтного управления, а может, главный каэсэсовец просто посчитал этот инцидент забавным? В следующей официальной бумаге ремонтник уже слезно молил о необходимости поменять аббревиатуру на менее пикантную.

Потом секретарша главного рассказывала в курилке подружкам из делопроизводства, как шеф неприлично ржал во весь голос, накладывая резолюцию на официальную бумагу. На втором рапорте он написал непривычно разборчиво и членораздельно: «Начальнику Специального ремонтного управления Коммунальной Службы Спасения. Запомните! Идентификаторы с буквами С, Р и У просто так не дают. А если дисциплина хромает, так я ВАМ помогу! Не нравится: клади удостоверение на стол и пшел вон в отдел кадров за расчетом. И вообще, почему я должен метать бисер, объясняя прописные истины?!»

В таком хорошем расположении духа секретарша давно не видела своего шефа. Поставив последнюю точку на резолюции, начальник Службы хлопнул в ладоши, будто мальчишка, и, показав фигу невидимому собеседнику, произнес: «Шиш тебе! У нас единоначалие. Я говорю, ты выполняешь! Это мои солдатики! Только мне решать, как в них играть».

Стальная воля командира и сила приказа в очередной раз доказали, что они могут творить чудеса.

Глухой ропот ремонтников, готовый перерасти в бунт, был подавлен в зародыше. На строевом смотре парочка острословов мгновенно лишилась будущих премиальных на пару кварталов вперед. Остальные каэсэсовцы, стоящие ровными шеренгами на плацу, тут же прониклись пониманием и сочувствием к коллегам из ремонтного управления. Начальник Службы прошелся вдоль строя, выборочно проверил наличие жетонов и нет ли нарушений формы у личного состава.

Все каэсэсовцы без исключения имели жетоны с личным номером и группой крови. Жетон с выбитыми на нем цифрами – опознаватель, позволяющий узнать погибшего или пострадавшего, и поэтому был обязателен к постоянному ношению для всех сотрудников. Цифры на «смертнике» всегда совпадали с номером личного удостоверения. К нему прилагались цепочка и регулируемый по длине браслет. Хочешь, носи на шее, хочешь – на запястье. Кому как удобнее. Шаржуков носил «собачью бляху» на связке ключей. Жетон всегда с собой. Никто из начальства не придерется, что он нарушает инструкции. Информация дублировалась на специальной нашивке на комбинезоне с левой стороны груди. Полимерная нить, которой вышивали личный номер, была несгораемой и стойкой к химическому воздействию агрессивных кислот. Нелишняя предосторожность. Некоторые суеверные каэсэсовцы считали ношение жетона плохой приметой, не зря же личные медальоны называют «смертниками», а от именной нашивки никуда не деться. Всегда на виду.

Удостоверившись, что подчиненные ничего не нарушают, начальство отбыло в свой кабинет заниматься делами важными и неотложными. На этом строевой смотр и закончился.

Есть люди, которые стыдятся носить свою форму. Особенно отличаются этим полицейские. Они ходят на работу и с работы в «гражданке».

У каэсэсовцев же все было с точностью до наоборот. Носить форму у сотрудников Службы считалось особым шиком и признаком элитарности. Мутанты взяток не дают, и содрать хоть шерсти клок с их шкур, просто размахивая перед оскаленной пастью полосатой палочкой, не получится. Парадную форму надевали в исключительных случаях. Предпочтение отдавали повседневным комбинезонам с отличительными знаками КСС. Форму они носили как при выездах на дежурства, так и на улице во время торжеств и праздников. Рабочая одежда была предметом гордости, символом того, что ее владелец – истребитель городской нечисти. Красный комбез рождал чувство собственного достоинства и гордости за свои реальные и мифические достижения, позволяя снисходительно относиться к другим людям. Смотрите: мы постоянно на передовой, на невидимой линии фронта, а вы за нашими спинами в тылу. Каэсэсовцы были холодны к собственным нуждам и горячи к нуждам других, оставаясь обычными людьми из плоти и крови со своими достоинствами и недостатками. Красными комбинезонами в пятнах, заплатах и со следами химических ожогов они очень гордились. Понемногу, с течением времени, Служба превратилась в обособленную социальную группу, если хотите, касту, регламентируемую писаными и неписаными правилами…

А правила жизни в подземных каменных джунглях мегаполиса ничем не отличались от законов выживания в зеленых джунглях Амазонки или каких-нибудь других местах, обойденных цивилизацией. Здесь выживал сильнейший и хитрейший. Естественный отбор, так сказать, в самом примитивном своем виде. Более сильный всегда сжирает слабого.

В подземном мире, так же как наверху, выигрывал, конечно, человек. Он с заметным отрывом лидировал в гонке, где главным призом была жизнь. Конкуренцию в этом бесконечном забеге ему мог составить только такой же Homo Sapiens, как он.

Культ силы незримо витал в затхлом воздухе бетонных лабиринтов. Военные и каэсэсовцы не отставали от мутантов, которые, в отличие от людей, не нападали, когда сыты. Тем более твари лишь в редких случаях кромсали себе подобных. Зато, благодаря зубодробительным методам в первую очередь военных, контролерам подземного мира удалось отвадить от тоннелей и держать на поверхности основную массу человеческой шушеры, которую как магнитом притягивали катакомбы города. А желающих, поверьте, хватало. Кто только не пытался пробраться в подземелья! Начиная с любопытных пацанят и заканчивая профессиональными браконьерами. Бомжи не в счет, у них, как и у животных, нюх на любую опасность. Поэтому насиженные места у теплоцентралей были давным-давно покинуты, и бродяги носа своего больше сюда не показывали.

А пойманную молодую и не в меру пытливую поросль банально пороли и драли за уши, после чего заплаканных подростков передавали на руки немилосердно оштрафованным родителям. Наказание рублем не способствовало проявлению у предков милосердия и понимания.

Некоторые люди спускались в подземелья города, проиграв схватку с личными проблемами и раздирающими душу сомнениями, уставшие от страданий, разочаровавшиеся во всем. Но им не хотелось просто взять веревку и мыло или же засунуть голову в духовку газовой плиты, то есть банально свести счеты с жизнью. Им подавай что-нибудь такое, поэкзотичнее. Придавленным жизнью людям хотелось раствориться, исчезнуть, не оставляя после себя никаких следов. Уйти из этого мира инкогнито, чтобы никто ничего о них не знал. Суицидники лезли в катакомбы мегаполиса в надежде поставить последнюю точку в своей судьбе. И мутанты шли самоубийцам навстречу в их последнем стремлении.

Отдельной строкой в списке персон нон грата у военных числились сектанты, которые поначалу попытались шастать по подземельям, будто у себя дома. Но пыл быстро поубавили твари. Руководитель адвентистов седьмого дня велел адептам спуститься под землю и ждать там конца света, а заодно принять обет молчания. Но через короткое время на них нашлась управа в лице голодной стаи панцирохвостов, опередивших патрульных. Сектанты полезли из катакомб наперегонки, обгоняя и отталкивая друг дружку. Обет молчания по дороге был благополучно забыт.

Каждый в этом мире ищет свое, но не всегда там, где надо. Чем дольше прыгаешь вокруг костра, тем больше шансов, что рано или поздно обгоришь.

Самыми безвредными оказались кришнаиты, несущиеся на волне постоянного позитива. Стоп-кран в их головах отсутствовал напрочь. Они разгуливали по тоннелям, наряженные в разноцветные яркие одежды, пели мантры, плясали и били в барабаны. На эти ритмы первыми, ненамного опередив тварей, подоспели военные. Им тут же попытались всучить книжечки про Кришну, но ожидаемого понимания и поддержки у «братьев»-силовиков бритоголовые не нашли. Удары барабанов не отозвались добром в черствых сердцах армейцев. Грубыми словами, пинками и химшашками патрульные быстро вытурили их на поверхность. Но сектант сектанту оказался рознь.

Безобидные мирные кришнаиты ни в какое сравнение не шли с демонопоклонниками. Служители темных культов одними из первых просочились в подземелья, считая, что здесь, в темноте, они скроются от Божьего света и посторонних нескромных взглядов.

Когда каэсэсовцы во время обхода подземных владений обнаруживали капище поклонников тьмы, то старались быстро и незаметно убраться подобру-поздорову. В их задачу входила борьба с мутантами, а сектантов, практикующих кровавые ритуалы, они оставляли на закуску коллегам из Министерства обороны. Заметив таких нарушителей периметра подземного города, каэсэсовцы наводили на них патрульных.

Однажды, во время еженедельного планового обхода, электрики обнаружили чудовищную находку. Каэсэсовцы проверяли запасные распределительные щитки электрокабелей в неэксплуатируемых тоннелях, идущих параллельно недостроенной станции метро «Советская». Она должна была располагаться между «Театральной» и «Маяковской». Ее строительство началось давным-давно, но так и не было завершено. Недостроенную станцию переоборудовали в бункер повышенной защиты для подземного пункта управления Московского штаба гражданской обороны. Станцию изолировали от перегонов московского метро. Сначала канула в Лету гражданская оборона, а потом и о бункере благополучно забыли, за ненадобностью в мирное время.

От подземелья бункер надежно отделяла наглухо запечатанная бронедверь с гермозатвором. Проверяющие каэсэсовцы увидели, что дверь раскурочена, шестерня гермозатвора вырезана, а цифровая панель замка сорвана. Электрики решили заглянуть в бункер, чтобы выяснить, на что были приложены столь титанические усилия. Любым нормальным людям не пришло бы в голову проявлять праздное любопытство. Но никто не считал каэсэсовцев нормальными. Тем более что за бронедверью уже была не их территория. На перрон станции, трансформированной в бункер, электрики проникли быстро и без помех. Обратно они рванули еще быстрее. И было от чего.

В дальнем от входа конце помещения стояла черная статуя женщины, высотой в два человеческих роста, раскинув в стороны четыре руки и высунув длинный язык. Перед ними, почти под центром Москвы, стояло изваяние черной индийской богини Кали, олицетворяющей смерть, разрушение и ужас. Супруга бога Шивы прочно стояла на российской земле. Иссиня-черная статуя, даже для истукана, имела слишком устрашающий вид: длинные волосы торчали в разные стороны, обнаженное тело в талии опоясывал пояс из отрубленных рук, скрепленных проволокой. Шею обрамляло ожерелье из человеческих черепов с остатками скальпов. Пальцы рук богини заканчивались серпообразными ногтями, похожими на когти. Язык был высунут между длинными острыми зубами. Все вокруг было забрызгано засохшей кровью. Ржавые смазанные кляксы виднелись и на ближайшей стене. Судя по всему, работали с размахом. У ног статуи лежал обнаженный труп мужчины. Отделенная от тела голова, окрашенная красной краской, покоилась рядом на бронзовом блюде с разложенными по краям подвядшими оранжевыми цветами. В воздухе витал еле различимый терпко-сладковатый запах сгоревших жертвенных благовоний и тлена.

Статуя, будто живая, хмуро взирала на каэсэсовцев, так бесцеремонно вторгшихся в ее святилище. Браслет на запястье в виде змеи шевельнулся и переполз на бедро. Оттуда черная лента, изгибаясь, заструилась на землю. Миг, и у ног богини подняла вертикально над полом тело двухметровая змея. Она громко зашипела и раздула капюшон, на котором явственно стал виден рисунок – два светлых пятна, соединенных дугой. Очковая кобра собственной персоной, не переставая яростно шипеть, делала угрожающие выпады в сторону электриков. Экзотический экземпляр даже для московского подземелья.

Каэсэсовцы не стали дольше испытывать судьбу, ведь неизвестно, какие еще сюрпризы могут их здесь ждать. Судя по черепам на шее статуи черной богини, можно было догадаться, сколько людей было принесено в жертву в подземном святилище. Кобру трогать не стали. Не стоит раньше времени засвечивать свое присутствие.

Недостроенная станция метро, ставшая бункером, в свою очередь, превратилась в храм богини ужаса. Круг символической трансформации замкнулся.

Через полчаса рапорт о ритуальных человеческих жертвоприношениях на подведомственной территории лег на стол начальнику Коммунальной Службы Спасения Николаю Трофимовичу Колеснику. Главный каэсэсовец решил незамедлительно поставить в известность военных и отрядил в провожатые одного из электриков. Полицию оповещать не стали. Не будут мешать и путаться под ногами. Каэсэсовцы и военные были для полицейских как туалетная бумага. Но ни те ни другие не горели желанием, чтобы их использовали не по назначению.

Военные сами знают, как им сподручнее справиться с поставленной задачей. Патрульные и решили ее со свойственным им радикализмом.

Николай Трофимович Колесник набрал на коммутаторе номер командира городского гарнизона.

– Полковник Катасонов, слушаю, – буркнула трубка.

– Решительно приветствую, Виктор!

– Категорически, Трофимыч!

Офицер и каэсэсовец были знакомы давно и даже немного приятельствовали семьями, изредка заходя друг к другу в гости. Но основное общение сводилось к служебным делам. При этом старые служаки не упускали случая подковырнуть собеседника.

– Заглубленный командный бункер на станции метро «Советская» – твоя вотчина? – вкрадчиво поинтересовался Колесник.

– Предположим, – тертый жизнью и службой полковник не считал перестраховку чем-то постыдным. – А тебе какая разница?

– На твоей территории сатанисты или кто-то из этой шатии-братии оборудовали в бункере храм и приносят ритуальные жертвы. Заметь, человеческие. Проморгали патрульные.

– На нашей территории, – командир гарнизона слово «нашей» выделил интонацией.

– Мои парни отвечают за мутантов, люди – это твоя юрисдикция. Я к тебе в штаб отправил проводника. Один из тех, кто обнаружил эту дрянь. Разберись.

– Принято!..

– Конец связи…

Через несколько минут командир батальона клятвенно пообещал полковнику Катасонову «сделать все возможное и невозможное», чтобы положить конец этой вакханалии. А в конце разговора поклялся «самым дорогим на свете – здоровьем Президента России, что задачу выполнит».

Военные решили не действовать кавалерийским наскоком. Проще простого было бы заварить все входы в подземный командный пункт – и дело с концом. Но тогда любители человеческой кровушки воздвигли бы новый алтарь своей черной богине уже в другом месте. Благо укромных мест под землей хватало. Часового в каждом тоннеле не поставишь.

Поэтому военные сняли с подземных маршрутов подвижные патрульные группы, чтобы не спугнуть ненароком служителей культа. Бункер обложили плотным кольцом на дальних подступах. Военные рассредоточились и затаились в нетерпеливом ожидании в узких норках вспомогательных тоннелей. В скрытном и бесшумном передвижении им не было равных. Многодневные изматывающие рейды по мрачным подземельям города приучили спецов в погонах к выдержке и терпению. Потянулись томительные часы в засаде. На исходе вторых суток патрульные были вознаграждены. По одиночке и группами по два-три человека в бункер стали стекаться люди, одетые в черные хламиды с капюшонами. Через некоторое время человеческий ручеек иссяк. Из-за бронедвери послышалось монотонное пение с позвякиванием невидимых колокольчиков. Звук нарастал, ввинчиваясь в темноту.

У развилки тоннелей и на изгибе прохода, ведущего к бункеру, а ныне капищу, сектанты предусмотрительно выставили часовых. Похоже, в вопросах личной безопасности они не во всем могли полагаться на четырехрукое божество.

Потянуло пряным запашком зажженных благовоний.

Бойцы безмолвными тенями заскользили по темным проходам, сжимая кольцо вокруг бывшего командного пункта. Они заранее разблокировали два запасных выхода, о которых сектанты не знали.

В темноте патрульные бесшумно подкрались и сняли часовых. Один в последний момент, почуяв неладное, успел развернуться и бросился бежать ко входу в бункер, нечленораздельно мыча на бегу. Но на него навалились сразу двое верзил в камуфляже и, вогнав штык в легкое, бережно уложили на пол. Сегодня пленных не брали и в переговоры вступать не собирались. Милосердие было оставлено на поверхности за ненадобностью.

Легкая возня и бульканье, вырывающееся из глотки сектанта, потонуло в ритмичном пении. Гимн, славивший черную богиню, сыграл злую шутку с ее поклонниками. Патрульные могли не таиться. На пост выставили безъязыких послушников. Сектанты руководствовались логикой, непонятной атеистам. Часовые были верующими, убежденными, что каждому, принесшему в жертву Кали свой язык, при жизни обязательно явится сама богиня. Так это или нет, они уже не смогут рассказать. Еще теплые тела остывали на холодном полу, а души уже стремительно мчались на долгожданное рандеву с кровавым божеством. Место встречи изменить нельзя: там очень жарко и сильно пахнет серой.

Дальше события развивались молниеносно, как в ускоренном кино. Пленку проматывал комбат. Сегодня командир был вместе с подчиненными. Он доверял своим бойцам, но сейчас проводилась не рядовая операция. Никто не должен был вырваться в верхний мир живым. Офицер не любил ни человеческие жертвы, ни когда «шалят» на его территории. А может, его душевное равновесие нарушили вопли полковника? Командир гарнизона не утруждал себя этикетом и не баловал подчиненных подбором нормативной лексики, устраивая им выволочку.

Патрульные дружно навалились на бронированную дверь, обмотанную красной тканью. Их не ждали. Жрецы и рядовые сектанты распевали бхаджаны и киртаны – индуистские религиозные гимны, славя богиню.

Первым в дверной проем рванул комбат с огнеметом за плечами. Вообще-то офицер должен руководить операцией, а не ломиться вперед в первой волне атакующих. Но командир точно знал: если хочешь хорошо сделать дело, делай сам. Да и здоровье Президента, которым он поклялся, – не шутка.

По краям бункера в чугунных подставках горели факелы, коптя стены и потолок. Брошенного взгляда хватило, чтобы оценить обстановку. Офицера волновало одно: это рядовой сходняк или очередное жертвоприношение? Вроде на заклание сегодня никого не приготовили. Комбат щелкнул кнопкой пьезоподжига на ствольной форсунке.

«Загадили бункер! Ничего, почистим!»

Струя пламени с тихим шорохом вырвалась из огнемета. Справа налево и обратно. Это стало сигналом для бойцов, затаившихся у запасных выходов бункера… Горб огнемета отозвался послушным урчанием. Заработала турбина, нагнетая давление в баллонах огнесмеси. Будто стальной кот урчит, ластясь к хозяину.

Дуга пламени стала сигналом остальным. Солдаты ворвались в зал. Огненные бичи захлестали по мечущейся толпе. Мрачные одежды раскрасились языками пламени. Патрульные, как опытные погонщики, аккуратно управляли с трех сторон стадом живых факелов, чтобы ненароком не зацепить товарищей. Запахло горелым.

Тени молчаливо плясали и кривлялись на стенах под крики мечущихся и катающихся по бетонному полу горящих сатанистов. Ритуальное пение превратилось в безумный танец огнепоклонников.

Открытые двери создали поддув свежего воздуха, превратив бетонную коробку в импровизированный крематорий.

Комбату показалось, что в неверном свете скачущих языков пламени скульптура богини Кали злорадно ухмыляется. Похоже, массовое огненное жертвоприношение пришлось ей по вкусу. На черную голову заползла исполинская кобра, спасаясь от жара пламени. Преданный страж не желал расставаться с хозяйкой. Пора было ставить последнюю точку в операции. Офицер не пожалел огнесмеси. Второй баллон он полностью выпустил по статуе. Исполинская фигура расцвела огненным цветком под бетонными сводами. Вспыхнувшая богиня, собранная из пластиковых частей, корчилась в жарких объятиях огня, как живая. Пламя облизывало Кали со всех сторон, горящий пластик потек. С громким треском начали лопаться перекаленные человеческие черепа ожерелья. По лицу богини, как черные слезы, покатились потеки. Прежде чем сверзиться с пьедестала, Кали подмигнула на прощание офицеру. Иллюзия, но слишком уж реалистичная. Офицер сглотнул загустевшую от гари и смрада слюну. Захотелось побыстрее на поверхность, глотнуть свежего воздуха. Дело сделано. Приказ выполнен. Комбат подал команду «уходим», подняв вверх руку, сжатую в кулак.

В бункере осталась россыпь догорающих угольков. Кое-где пробегали огоньки остатков огнесмеси. В центре застывала лужа черного пластика. Вот и все, что осталось от капища.

Любой мегаполис немыслим без граффити, которыми раскрашивают скучный городской пейзаж свободные художники. Адепты уличной культуры без спроса вторгаются в запретные зоны. Осуществляют символический захват территории, пометив ее своими картинами. Нелегалы от искусства рисуют везде, точнее, там, куда удается добраться. Свободные художники всегда бунтуют против законов. И сейчас стритарт перешел в андерграунд в буквальном смысле этого слова, то есть спустился в подземелья.

Стены тоннелей запестрели чем-то ярким и непонятным. У патрульных прибавилось головной боли – гоняться за экзальтированными нарушителями.

В споре о том, что есть граффити – искусство или вандализм, последнее слово всегда было за патрульными или за мутантами. Первые ловили, вторые жрали. Еще неизвестно, чего больше боялись утонченные натуры: клыков или унижения. От тварей всегда есть шанс уйти, а от стаи охотников в камуфляже – нет.

Один из центральных тоннелей скучного серого цвета вдруг в одночасье стал синим, и на нем появились изумительные звезды и луна. Разве не чудесно?

Помимо рисунков на стенах, трубах и даже полу появились еще и наклейки разных цветов и размеров, но с одним и тем же изображением негра преклонных годов и угрожающей надписью: «Повинуйся!»

Ограниченный подземный контингент был возмущен как подобным изображением, так и текстом. Чернокожие расисты, решившие бросить вызов белому большинству, к ним еще не забредали. Усилия по ловле возмутителя спокойствия удвоили. Круг поиска расширили, «залезая» на чужую территорию.

Больше всего рисунки с негром почему-то нервировали начальника патруля из второго батальона, подчиненные которого развернули настоящую охоту на автора наклеек. Поиски активизировались еще больше в тот день, когда были обнаружены плакаты со свежим и не успевшим засохнуть клеем, значит, нарушитель находился где-то рядом. Рано или поздно усилия профессионалов увенчаются успехом.

Так и случилось. Захваченный художник оказался белым юношей с затравленными глазами. В свое оправдание он плел что-то маловразумительное про то, что его неправильно поняли и негр всего лишь художественный образ. Метафора, так сказать.

Тогда сержант решил дать волю своим творческим амбициям. Командир сделал из граффитчика инсталляцию…

Не снимая с пленного художника одежды, творец в камуфляже аккуратно разрезал ее на длинные полосы. В поднятую руку парнишки он воткнул зажженный «фальшфейер», имитирующий свечу на ветру. Поставил его рядом с работающим воздуховодом вентиляционной шахты, затем направил на него свет фонариков, собранных у патрульных. Развевающиеся лоскуты одежды и рассеянный во мраке подземелья свет фонарей придали живой инсталляции толику щемящей грусти и подобающую этому месту зловещую экспрессию. Сержант назвал свое произведение: «Унесенный ветром».

Пойманных художников патрульные начали раскрашивать из их же баллончиков, отдавая предпочтение краскам поярче, и фотографировались на их фоне на память. Под землей так скучно и серо. За творцами настенной живописи началась азартная погоня. Между патрулями развернулось нешуточное соревнование: кто лучше раскрасит пойманного.

Просмотр фото и видео, выдвинутых на конкурс, а также вручение призов происходили после отбоя в спортзале военной базы, там, где было много места и достаточно далеко от глаз начальства.

Итоги армейских инсталляций подводились раз в месяц. Патрульная группа, занявшая первое место в неофициальном конкурсе, получала главный приз – ящик элитной водки «Командирская». Помимо прочих наград, еще один приз – «зрительских симпатий» – был вручен двухметровому сержанту за инсталляцию «Унесенный ветром». Это была трехлитровая бутылка коньяка.

Приз вручали под одобрительный свист и крики «Браво!», чем немало смутили начальника патруля.

Коллеги впервые видели своего сержанта смущенным. Квадратные скулы младшего командира, будто вырубленные из гранита, пошли красными пятнами от волнения. Сорвавший приз «зрительских симпатий» прижал бутылку к груди и пообещал дальше радовать сослуживцев новыми работами.

Творческий человек тем и отличается от «обычных» людей, что может увидеть необычное в обычном. Он смотрит на мир под своим особым углом. Благодаря этим особенностям дарит окружающим необычные творения, вызывающие восхищение и трепет. Неожиданно выяснилось, что художник может носить не только заляпанную красками блузку, но и быть затянутым в отглаженный армейский мундир…

Рукоприкладства к граффитчикам военные не допускали. Но любому терпению приходит конец. «Заигрывания» с андерграундом закончились после одного случая.

Подземелья в районе Лубянки всегда пользовались дурной славой. Во время рядового обхода своих владений патрульные наткнулись на небольшой рукотворный водопад. Вода с шумом хлестала из пробитой трубы. Рядом валялся инструмент вредителя, старая ржавая кирка, какой первые метростроевцы забивали стальные костыли в деревянные шпалы.

Но оказалось, что это еще не все. Самое интересное ожидало впереди.

Поток воды изнутри засветился, показав на противоположной стене светлый прямоугольник в человеческий рост. Как будто открылся портал в другой мир. Из него в подземелье шагнула высокая костлявая фигура в длиннополой кавалерийской шинели.

За ее спиной прятался невысокий толстячок в черном костюме-тройке. На одутловатой лысой голове-тыковке хищно блестело легко узнаваемое пенсне в золотой оправе. Толстяк сжимал в руках древний «ППШ» с круглым диском. Учитель и его последыш-ученик были вместе. Несгибаемый Феликс шел твердой походкой прямо на патрульных. Лаврентий, наоборот, пригнулся и суетливо метался позади первого чекиста, постоянно меняя огневую позицию, водя стволом автомата из стороны в сторону, выцеливал невидимых врагов трудового народа.

Боевая двойка чекистов действовала тактически грамотно, прикрывая друг друга, готовая в любой момент открыть шквальный огонь. Щит и меч распавшейся Красной империи.

Хорошо узнаваемое лицо с козлиной бородкой прищурило левый глаз, словно прицеливаясь, и резко вскинуло правую руку с зажатым в ней вороненым «маузером».

Патрульные брызнули в разные стороны стаей мальков, спугнутых щукой. Кроме одного. Сержант схватился за сердце и мешком осел на пол. Сердечный приступ. Сколько лет прошло, а Феликс Эдмундович Дзержинский не изменил себе и по-прежнему исправно нагонял смертный ужас на добропорядочных граждан.

Патрульные не боялись сражаться с мутантами. Любой из них, не задумываясь, схватился бы с тварями один на один, без оглядки на возникшие обстоятельства. Но сейчас был не тот случай. Оживших призраков прошлого не убить и от них не убежать. Достанут цепкие лапы и на том свете. Подсознание позаботилось о рассудке хозяина. Сержант рухнул в темное спасительное забвение-омут, спрятавшись от инфернальных исчадий.

Может, это кажется кому-то забавным: идешь по подземелью, а тут – бац! Железный Феликс в тебя целится. Хана контре!

Появление основателя ВЧК и пламенного большевика рангом пониже из прошлого в настоящее объяснилось просто. За водопадиком был установлен переносной голографический проектор, который проецировал объемные движущиеся изображения, используя воду в качестве оптического увеличителя. Смелая задумка, умопомрачительный эффект! Потрясает до глубины души своим натурализмом.

В себя сержант пришел уже в реанимации: в мягкой госпитальной пижаме, с капельницей в вене и подключенный к кардиометру. Оглядевшись, патрульный убедился, что он еще на «этом» свете, а не на «том», и в ультимативной форме незамедлительно потребовал бригадного священника. Его посетило жгучее желание покреститься и уже не отпускало. В армии не все делается вовремя, но всегда оперативно.

После таинства крещения пострадавший на подземном фронте решил исповедаться. Спасая бессмертную душу, твареборец каялся в смертных грехах и мелких пакостях и почему-то очень не хотел попадать в ад.

Священник был удивлен: его паства в погонах любила бравировать своей отвагой и действовать напролом, без оглядки на последствия.

Днем раньше бригадный священник ни за что не смог бы заподозрить начальника патруля в способности произносить слова покаяния и молитвы. Служитель культа проникновенно спросил больного:

– Какой груз лежит на твоей душе, сын мой?

– Сегодня я лично видел, как распахнулись врата ада и оттуда вышли бесы. Вот вам крест святой, не вру, – новообращенный размашисто перекрестился. Он попытался приподняться на локтях. – Своими глазами лицезрел.

Священник скорбно вздохнул и поведал истинную подоплеку передряги, в которую угодили военные. Сержант замкнулся и надолго замолчал.

Патрульный обрел дар речи лишь после ухода священника. Он в ультимативной форме потребовал успокоительного, чтобы восстановить душевное равновесие. Кубик снотворного вкололи прямо через резиновую пробку перевернутой бутылочки раствора, к которой была присоединена капельница. Капля за каплей – и вскоре боец оказался в стране грез, где нет ни забот, ни тревог, ни демонов в кавалерийских шинелях…

Но перед тем как забыться тягучим сном, где нет места бесам из прошлого, сержант пробормотал заплетающимся языком: «Мне отмщение, и азм воздам».

После отправки товарища по оружию в госпиталь военные посовещались и решили извести андерграунд как класс. Если враг не сдается… и далее по тексту. Художников решили приравнять к браконьерам. А к этому классу нарушителей у армейцев было особенное отношение. Никакой жалости! Ни грамма снисхождения.

Как-то раз армейский патруль «спалил» браконьеров. Точнее сказать, сначала обнаружил диких охотников, а затем, в прямом смысле слова, армейцы решили спалить браконьеров из ранцевых огнеметов. Но ребята оказались ушлые и тертые жизнью. Они не стали ждать, когда им поджарят пятки, и бросились наутек. Контейнеры с визжащими и шипящими тварями бросили без сожаления. Драгоценный груз, добытый с огромным риском для жизни, помешал бы бегству. Браконьерам, или, как их называли, «Ванькиным детям», терять было нечего. Дикие ловцы не делали различия между тем, что можно выносить на поверхность, а что категорически запрещено под любым предлогом. На благосклонность правосудия верхнего мира им рассчитывать не приходилось. Они были вне закона, и при задержании на месте преступления их ждал скорый суд еще более скорых на расплату военных. «Ванькины дети» не стали ждать приведения приговора в исполнение и попытались оторваться от озверевшей погони в камуфляже, затерявшись в лабиринте тоннелей…

На логово браконьеров военные наткнулись случайно. Во время очередного прохода патрульной группы сработало внеплановое включение принудительной вентиляции. Мощные лопасти периодически прогоняли воздух через фильтры воздухозаборников главных тоннелей. Бесполезная профилактика перемещения пыли из одного каземата в другой на этот раз сыграла на руку служивым.

Патрульные почувствовали незнакомый запах, выпадающий из букета затхлых ароматов подземелий. Терпкая нотка формальдегида неприятно защекотала ноздри. Острый запах препарата, используемого для консервации внутренних органов тварей, ни с чем нельзя было спутать.

– Кислятиной несет, – широко раздувая ноздри, сообщил подчиненным начальник патруля. – Сегодня кто-то из «Ванькиных детей» с добычей.

– Точно, – согласился один из патрульных. – Где-то поблизости тварей потрошат на лекарства.

– Если бы не узкоглазые, бизнес на кишках и требухе давно бы накрылся, – заметил штатный огнеметчик патрульной группы.

– А я и не знал, что ты расист, – притворно удивился старший.

– Все мы расисты! – авторитетно заявил огнеметчик и зло сплюнул под ноги. – Но только я этого не скрываю.

– Хватит болтать, – скомандовал сержант. – Пора за дело, парни.

Завтра их дежурство заканчивалось. Лишние премиальные не помешают. С выплатой призовых денег командование никогда не тянуло. Сделал дело, распишись и получи.

Ориентируясь по запаху, словно ищейки по следу, армейцы вышли к узкому проходу, ведущему в технический зал, заставленный старым оборудованием и штабелями полуразвалившихся контейнеров.

Здесь браконьеры и оборудовали свое логово.

Вход был затянут маскировочной тканью-хамелеоном. Если специально не приглядываться, то и не заметишь.

Пробираясь среди ржавых нагромождений, патрульные, скорее всего, задели один из маячков сигнализации. В лагере им достались только трофеи. Клетки и контейнеры уже были подготовлены к транспортировке на поверхность. Хозяева добычи не стали дожидаться незваных гостей, визит которых не сулил им ничего хорошего.

Во временном лагере браконьеров патрульные нашли останки трех чешуйчатых летяг и одного молодого прыгуна. Немногое из того, что на самом деле было поймано, убито, разделано и аккуратно упаковано.

Китайская диаспора щедро платила за внутренние органы тварей. Выходцы из-за Великой стены за тысячелетия накопили богатый опыт врачевания. Семенные железы летяг великолепно действуют на органы зрения. Катаракты в начальной стадии «рассасываются» на глазах. Вытяжка из печени прыгуна незаменима при лечении мужского бесплодия. Особенно высоко ценилась у китайских эскулапов желчь альбиноса-панцирохвоста. Из него производили препарат, резко замедляющий старение. Официальная наука хранила молчание по этому поводу, но и не опровергала. Во всяком случае, на нелегальном рынке спрос на желчь не ослабевал, а цены на нее росли.

Компенсация за риск – более чем щедрое вознаграждение. Один подземный рейд мог обеспечить группе браконьеров из трех человек полугодовое безбедное существование. Правда, как повезет с добычей.

Ряды браконьеров постоянно «прореживались» армейскими патрульными группами. Но их место тут же занимали другие смельчаки. Любителей сорвать жирный куш быстро и сразу всегда хватало.

Патрульные быстро обыскали лагерь. Ничего интересного. На стенках контейнеров висели распятые шкуры, шерстью наружу. Кожа на них была порвана во многих местах, мех свисал клочьями. Видимо, снимали впопыхах. Спешили. В центре стоял раскладной хирургический столик с лотками, в которых в беспорядке лежали хромированные инструменты для разделки. Вокруг все забрызгано кровью. Скотобойня, а не лагерь. Рядом с разделочным столом стоял контейнер, разделенный на отсеки, заполненные формальдегидом. В нем плавали полимерные мешочки каплевидной формы. В темный пластик были герметично упакованы внутренние органы мутантов.

Одну клетку не успели поместить в переносной контейнер. В ней из угла в угол метался ослепительно-белый панцирохвост. За редкий экземпляр альбиноса можно было «слупить» хорошие деньги на черном рынке. Зверь скалился, пытался перегрызть прутья решетки. Зубы скользили по неподатливому металлопластику. Тварь громко визжала и не оставляла попыток вырваться на свободу и добраться до людей.

Надо спешить. Незаконных охотников следует схватить, пока они не выбрались на поверхность. Там нарушители мигом затеряются в городской суете. Попробуй тогда найди их среди добропорядочных людей. Выждут время, переведут дух и снова займутся привычным промыслом.

Камуфлированная стая гончих обложила и гнала вторгшихся в их угодья браконьеров. Пора показать зарвавшимся хапугам, кто здесь настоящий хозяин. Обычно после таких уроков несколько обитателей верхнего мира навсегда попадали в полицейские сводки «пропавших без вести». Суд скорый, расправа еще быстрее. Нет ни адвокатов, ни прокуроров. Как следствие, приговор приводился в исполнение без обычной волокиты и присутствия служителей Фемиды. Воздать каждому по делам его. Надгробия тоже не предполагались для тех, кто поставил себя вне закона.

Армейцы, рассыпавшись на боевые двойки, гнали браконьеров навстречу другой мобильной группе. Подземный город был поделен на зоны ответственности между патрулями. Подобные нештатные ситуации предусматривались и неоднократно отрабатывались на постоянных учениях. Взаимодействие было отточено до мелочей.

Браконьеры тоже могли просчитывать развитие событий, не сулящих им ничего хорошего. Перспектива стать горсткой пепла заставляет мозг работать со скоростью пули.

Армейцы отжали их от переплетения технических тоннелей и гнали по прямому, как стрела, тоннелю под «Чертановской». Только «Ату!» не кричали и не свистели вслед. Загонщики замкнули кольцо и теперь сжимали его.

«Ванькины дети» поступили просто и без изысков. Не заморачиваясь лишний раз, они установили на пути погони противобортовую мину, предназначенную для уничтожения бронетехники. Расчет был прост: уничтожить преследователей и вернуться назад к замаскированному выходу на поверхность. Прорваться к солнечному свету и жизни. Прорваться любой ценой.

Мину установили в боковую нишу. Ее корпус, покрашенный в серый цвет «под бетон», напоминал прожектор и крепился на вращающейся скобе с двумя присосками, позволяющей поворачиваться в двух плоскостях. Сверху на корпусе располагался взрыватель, для приведения в действие которого служил инфракрасный датчик цели – своего рода «пуск». Щелчком тумблера предохранительный колпачок был снят, мина встала на боевой взвод. Когда кто-то пересечет невидимый для глаза поток инфракрасных лучей, замкнется цепь взрывателя, и произойдет подрыв.

В стремительном броске за браконьерами один из патрульных опередил товарищей. Фигура в пятнистом камуфляже на секунду разорвала контакт. Из ниши ударил сполох огня. Осколки, стальные шарики начинки щедро окатили тоннель. Мина-ловушка искорежила тела армейцев. Вспышка «ударного ядра» – и поток шрапнели, вырвавшейся из смертоносной ловушки, закончил бесславную погоню.

На этом смертельные кругляши не остановились. Они, разлетаясь по проходу и звонко цокая о бетон, насквозь прошивали трубы коммуникаций, рвали змеившиеся по стенам кабели в разноцветный оплетке. Под потолком раскачивался оборванный силовой кабель, идущий от районной подстанции. Он громко потрескивал, искря веселыми огоньками. Раздалось громкое шипение, будто проколотый футбольный мяч стравливал воздух. Шрапнель в нескольких местах изрешетила газопровод. Привычный запах плесени и затхлости, присущий всем подземельям мира, сменился специфически кислым душком бытового газа.

Труба пробита, газ под давлением с характерным звуком стал вырываться наружу. Через короткое время шипение сменилось свистом. Концентрация газа в тоннеле катастрофически нарастала. Облако быстро расползалось по боковым проходам, затекая внутрь любых отнорков, попадающихся у него на пути.

Когда щупальце бесцветного облака дотянулось до ближайшего искрящегося обрывка кабеля, раздался гулкий хлопок, и воздушная газовая смесь воспламенилась. Объемный взрыв стремительно распространялся в подземном пространстве. Огненный вихрь с ревом товарняка, летящего под откос, промчался по тоннелям, круша и корежа металлические магистрали. Вслед за ударной волной образовалась зона сильного разрежения. Огонь не добрался до браконьеров, растеряв свою мощь в тоннелях и закоулках. «Ванькиным детям» удалось сбежать.

Эстафету разрушений принял сдетонировавший ближайший газорегуляторный пункт. Подземные коммуникации в районе Чертанова на время стали филиалом ада. Далеко не романтическое наименование городского района наконец оправдало свое название. Под асфальтом бушевала геенна огненная.

Последствия взрыва мины-ловушки прочувствовали буквально на своей шкуре, а потом и увидели жители домов. Тряхнуло район под утро. Когда чертановцы еще досматривали последние сны, нежась в теплых кроватках.

Один за другим прогремели несколько взрывов. В воздух взлетали крышки канализационных люков. Из них вырвались столбы огня высотой в несколько метров. Асфальт вспучился и пошел волнами, тротуары и дорожное покрытие пошли трещинами.

Взрывной волной из земли вынесло часть трубы газорегуляторного пункта. Огненный факел торчал точно из центра искусственного пруда вблизи выхода со станции метро «Чертановская». Гигантский кипятильник быстро довел температуру воды до точки кипения. Над водой прудика появилась хорошо видимая дымка испарений. На поверхность стали всплывать кверху брюхом рыбы, одна за другой. Гигантский котел с ухой начал потихоньку закипать.

Над Северным Чертановом занялся пунцовый рассвет. Состояние затянувшегося конца света сдвинулось с мертвой точки…

Жилые дома несколько раз ощутимо тряхнуло. Люди второпях выскакивали на улицу, кто во что был одет, схватив в охапку самое ценное. Как бывало и во все времена, самым ценным оказались дети и домашние питомцы. Правда, одна бабулька вынесла горшок с разлапистым цветком и все что-то успокаивающе нашептывала листьям, нежно баюкая его на руках.

Отовсюду раздавались различные версии причин взрыва.

Люди выскочили из домов кто в чем спал. Одна женщина в самом расцвете лет успела надеть лишь забавные прикроватные тапочки в виде кроликов. Паника сыграла с ней злую шутку, продемонстрировав всему миру ее загорелые упругие выпуклости и соблазнительные округлости, что вызвало нездоровое оживление среди мужской половины. Сосед из подъезда поделился с ней своей длинной майкой, сам оставшись в трусах игривой расцветки: порхающие упитанные ангелочки на розовом фоне. Сердобольный мужчина давно хотел познакомиться с миловидной и фигуристой соседкой, но не находил подходящего повода, чтобы заговорить. Банально робел. Похоже, Купидону надоело ждать, когда парень «созреет» для первого шага, и он решил ускорить события. У бога любви в арсенале нашлось средство помощнее лука со стрелами. А может, это был просто очередной зигзаг вертлявой судьбы?

Какой землетряс обходится без кликуш? Никакой. И этот не стал исключением. От подъезда к подъезду ходила женщина в банном халате, почему-то вывернутом наизнанку, заламывала руки и голосила во всю мочь. Она трясла головой и грозно обещала скорое продолжение в виде каменного дождя и серы с неба. Некоторые соседи смотрели на нее с неодобрением, некоторые с любопытством, но основная масса осталась равнодушна к завываниям.

В полуголой толпе напуганных людей инородными вкраплениями смотрелись одетые собачники. Общая нервозность передалась животным. Домашние питомцы, повизгивая от испуга, жались к ногам хозяев. Невозмутимость сохранял лишь один старый мопс на кривых ножках. Ему не было никакого дела до суетливых двуногих. Он был слишком занят выкусыванием блох из шерсти…

Шаржукова и Бормотова городской катаклизм застал, когда их ночная смена подходила к концу. Лифтеры находились в десятке с гаком километров от эпицентра, но все равно им пришлось прочувствовать на себе последствия ударной волны. Они как раз закончили отладку нового грузового лифта, предназначенного для спуска оборудования на первый ярус подземелья.

На месте подрыва мины завалило центральный тоннель. Взрыв был настолько сильный, что в радиусе нескольких километров в городских катакомбах то и дело происходили обвалы. Бетонные перекрытия тоннелей отрывались от потолка, хороня под собой все живое. В проходах громоздились глыбы, создавая многотонные баррикады.

Недалеко от лифтеров с грохотом сложилась внутрь шахта воздухозаборника. Олегу на голову с потолка свалился контуженный взрывной волной рогатый хамелеон-удильщик. Его так назвали за длинный отросток на лбу, которым он привлекал насекомых. Фосфоресцирующая шишка на конце отростка фактически являлась железой, в которой обитали бактерии. Они могли светиться или нет, подчиняясь воле хозяина. Хамелеон регулировал освещение приманки, сужая или расширяя кровеносные сосуды. Когда к «осветительному прибору» вместе с кровью поступало больше кислорода, он горел ярче, а когда сосуды сужались – наоборот, угасал. Теперь же шишка на отростке быстро потускнела, а затем и вовсе погасла.

Поднятое облако пыли не смогли пробить лучи фонарей. Лифтеры на ощупь добирались до подъемной платформы. Прорываясь сквозь пелену пыли, Шаржуков неожиданно испытал чувство раскаяния и удивился незнакомым ощущениям. Он вспомнил, что забыл сделать что-то очень важное в своей жизни. И это что-то даже приоткрылось ему на какой-то миг. Но Олег не успел понять. Он всегда уверенно шел по жизни вперед, ни о чем не жалея. Шел напролом, преодолевая препятствия, как тяжелый танк, двигающийся по пересеченной местности. На самом деле к нему пришло осознание, что до этого мгновения он тратил свои силы, размениваясь по мелочам. Все суета. Этот мир, эта жизнь, этот миг. Самое обидное – это больше никогда не повторится снова. В запасе нет еще одной жизни.

Новая серия взрывов спугнула необычное ощущение. Исчезло, как легкое дуновение ветерка, оставив после себя на душе легкий осадок горечи и недоумения.

Пару раз мигнув, зажглась лампочка аварийного освещения в кабине. Олег остервенело тыкал пальцами в кнопку подъема. Алексей затравленно вжался в угол и мелко крестился. Осенял он себя крестным знамением очень странно: то справа налево, то в обратном порядке. Уже потом он объяснил другу: «Я забыл, как надо правильно делать, вот и решил на всякий случай подстраховаться. И, как видишь, не зря. Пронесло. Главное – верить».

В конце тоннеля засветилось багряное марево. Оно на глазах приближалось, разбухая алой язвой. Огонь голодным зверем жадно сжирал кислород из воздуха.

Примерно так Шаржуков представлял себе Армагеддон. Он успел удивиться, что сподобился дожить до этого момента. Поражало место последней битвы добра и зла – подземелья Москвы. В Библии было черным по белому написано, что конец света на исходе времен произойдет немного восточнее, в других Палестинах. Нажимая кнопку, Олег лихорадочно вспоминал, как надо правильно встречать последние минуты бытия.

«Возлюби ближнего своего… Нет, не то. Совсем не то!»

Олег любил жизнь. А любовь к людям у него была адресная: родные и друзья. Всех скопом он обнять не мог. Какое мне дело до вас, до всех?! Человечество отдельно, а он сам по себе. Хаотично прыгающие в голове обрывки мыслей вылетели после очередного взрыва. Из глотки рвался кашель вперемежку с площадной руганью. Легкие сдавило горячим обручем. Он жадно ловил ртом воздух, в котором почти не осталось кислорода.

Шаржуков нажал кнопку и больше не отпускал. Наверху заурчал электромотор. Грузовой лифт дернулся и нехотя пополз вверх. В подземном городе старались не полагаться на «авось». Источники подачи энергии к жизненно важным объектам и установкам всегда дублировались на случай выхода из строя основных. Как всегда, пригодилось. Всем известно, кто бережет береженого…

День для октября выдался на редкость теплым. Олег особо не задумывался, действительно ли это бабье лето вернулось или просто осень такая теплая. В людях настолько сильна тяга к хорошей погоде и желание подольше понежиться на солнышке, что детали не имеют значения. Долгожданному периоду осеннего тепла предшествовали занудные холодные дожди и первые заморозки по ночам. В этом лифтер успел убедиться на собственной шкуре во время ночного вызова. Термообогрев комбинезона «отказал». Пришлось согреваться, хлопая руками по бокам и подпрыгивая на месте. Сам виноват. А все из-за того, что не удосужился проверить термоэлемент. С лета не подключал и не подпитывал плоский аккумулятор. Вот он и разрядился полностью, ни капли энергии.

Люди, попадавшиеся у него на пути, были одеты в легкие куртки и распахнутые плащи. Пройдя дворами, Шаржуков вышел к памятнику Тельману у станции метро «Аэропорт». Борец за права трудового народа оставался верен себе и принципами не поступался. Отлитый в бронзе, трехметровый немец продолжал грозить кому-то двухпудовым металлическим кулаком.

Людской поток втягивался на станцию метро, словно колонна марширующих муравьев.

Осенние лужи на асфальте отражали почти летнее солнце. По Ленинградскому проспекту сновали машины, по тротуарам спешили по своим делам люди. Сквозь стекла троллейбусов хмурые лица пассажиров равнодушно наблюдали за проезжающими мимо автомобилями. Город жил своей обычной жизнью.

Олег подошел к троллейбусной остановке. В метро спускаться не хотелось. На сегодня у него это был последний вызов, можно и отдохнуть, снять стресс и усталость рабочего дня. Хотя его смена официально заканчивалась через два часа, он справедливо посчитал, что на сегодня его долг перед обществом выполнен. Случись аврал, вызовут по коммуникатору. Премиальные, выцыганенные у жэковца, во внутреннем кармане комбеза грели не хуже осеннего солнышка. Можно немного расслабиться, а заодно и подобрать команду для удачно подвернувшейся халтурки. Ресторан «Хоттабыч» – уютное местечко, исключительно для своих. Здесь всегда можно совместить два в одном: отдых и дела.

В ресторанчике ближе к вечеру постоянно отирался кто-нибудь из «жучков» с черного рынка. Официально было запрещено иметь частным лицам в собственности мутировавшие создания. Запрет распространялся на шкуры, панцири, чешуйки и вообще любые фрагменты тела. Но закон на то и существует, чтобы его нарушали. Везде есть лазейки и обходные дорожки. Если их нет, значит, надо найти. «Жучки» с подпольного рынка были посредниками между любителями экзотики и каэсэсовцами. Начальство закрывало глаза на мелкие шалости подчиненных. А те не толкали на сторону опасные для жизни и здоровья биоматериалы. Отступившего от негласных правил ждало немедленное исключение из рядов Службы и уголовное преследование.

Каэсэсовцы периодически подхалтуривали, водя экскурсии по подземным коммуникациям города. Было несколько безопасных маршрутов, проверенных и перепроверенных. Если попадается какая-то безобидная шушера, то даже хорошо. Какой же это поход без приключений и опасностей? Люди ж деньги платят. Экскурсоводу-нелегалу – левый приработок, а любителям драйва – ощутимый выброс адреналина в кровь. Будет что рассказать друзьям за кружкой пива. Вы тут сидите, а я бывал «там», куда не все каэсэсовцы рискуют заглядывать. Во как!

Столкновение с армейским патрулем огнеметчиков, зачищающих подходы к подземным военным спецобъектам, не сулило особых неприятностей. Вояки так же, как коммунальщики, старались повысить свое материальное благополучие. Все люди, только форма и нашивки разные. Обычно сначала звучали громкие грозные окрики: «Стой! Стрелять буду на поражение! Лечь на пол! Руки в сторону, голову не поднимать!» После рыка луженой армейской глотки, многократно отразившегося эхом от бетонных сводов, гражданские неуклюже валились на холодный мокрый пол – кому как повезет! – а потом начиналось самое интересное и… волнующее. Волнующее, потому что за несанкционированное проникновение в подземелье можно было схлопотать реальный срок на поселение или поражение в гражданских правах, со всеми вытекающими последствиями. Еще неизвестно, что хуже.

Старший армейского патруля и каэсэсовец, осторожно переступая тяжелыми ботинками через тушки экстремалов, распластавшихся на полу, чтобы ненароком не припечатать особо нежную часть тела, сходились навстречу друг другу. После обмена приветствиями и рукопожатиями начинался торг. Обычная такса за то, что попался, ровно половина гонорара. Но не дай бог, если тургруппа забрела на двадцать метров дальше, чем положено по договору о безопасных маршрутах. Нарушил правило – плати. Попросту говоря, выворачивай карманы. Отдашь всю наличку, или добро пожаловать в комендатуру. После дележки денежных средств стороны расходились по тоннелям, довольные друг другом. Такие встречи привносили особую пикантность в подземную экскурсию. К удовольствию военных и злобному бормотанию каэсэсовцев, но больше всех радовались первопроходцы, что так легко отделались, не подозревая подвоха и с новой силой радуясь вновь обретенной свободе.

Несмотря на всевозможные кары и страшилки, поток желающих посетить подземелья никогда не иссякал. Многим хотелось прикоснуться к тайнам подземного города. Но не все рисковали воплотить мечту в реальность. Самые глупые и жадные шли на собственный страх и риск. Таких отлавливали быстро. Умные предпочитали пользоваться услугами каэсэсовцев. Провожатый из коммунальной службы был гарантией безопасности, за определенную плату, разумеется. Для таких желающих был отведен столик в самом дальнем и темном углу, где можно пошептаться и обговорить условия, не опасаясь чужих глаз и ушей. Хозяин «Хоттабыча» Иван Петрович Савчинский смотрел сквозь пальцы, как его бывшие коллеги обтяпывали сомнительные делишки. Может, потому, что ему шли фиксированные комиссионные от каждой сделки?

– Кажется, мне пора открывать экскурсионное бюро? Так сказать, расширять бизнес? – как-то раз пошутил Савчинский в разговоре с бригадиром кабельщиков, отсчитывающим полагающиеся ему деньги.

– Точно! А назовешь ее «Харон», – заржал довольный своей шуткой коммунальщик, пряча оставшиеся деньги во внутренний карман комбинезона. – Лицензию на проход под землю тебе выпишут на выделанной человеческой коже, а сам ты распишешься кровью. Ха-ха!

На этом разговор угас сам собой.

Не все выдерживали испытание службой и деньгами. Зарплата у коммунальщиков была неплохая, но, на их взгляд, все равно оставляла желать лучшего. Государство старалось компенсировать опасности и издержки службы премиальными бонусами и щедрым социальным пакетом: путевки в санатории, досрочный выход на пенсию, бесплатная медицина, дополнительные дни к отпуску. Каэсэсовцы в санатории изнывали от непривычного безделья, на пенсию их можно было «вытолкнуть» лишь при помощи танкового тягача, а из долгого отпуска трудяги всегда возвращались раньше, чем он успевал закончиться. Работа стала для них наркотиком, без которого невозможно долго обходиться. Но это касалось лишь настоящих каэсэсовцев. Те, кто попал к ним случайно, обычно, как показывало время, отсеивались за первые полгода. Кто сам уходил, кого провожали в последний путь. Слабым духом и телом не было места в рядах Службы. Естественная убыль быстро восполнялась желающими. Клеточки освободившихся вакансий быстро заполнялись ветеранами КСС в отделе кадров. На заслуженный отдых их можно было отправить лишь вперед ногами или вынести из кабинета вместе с письменным столом…

…Рядом с остановкой стоял стеклянно-металлический стакан журнального киоска. Олег зевнул и от нечего делать начал рассматривать ассортимент стекляшки. Все как обычно: газеты, кроссворды в брошюрах, глянец журналов, отпечатанных на тонких полимерных листах, и всякая мелочовка в ярких упаковках. Неизвестный гений из отдела маркетинга посчитал, что всевозможная дребедень, залежавшаяся в супермаркетах, типа наклеек, брелоков и подвесок из мутного стекляруса, будет вмиг раскуплена людьми, пожелавшими купить легкое чтиво. На одном из пакетиков краснела яркая этикетка, гордо заявляющая: «Кракатук! Новое средство в борьбе с хвостатыми гадами. Крысиный король отдыхает!» Было не совсем ясно, то ли это был яд, то ли лакомство для крыс. И при чем здесь «отдых»? Новинка стоила подозрительно дешево, и лифтер решил прикупить пакетик. Ему без надобности, а вот хозяина «Хоттабыча» стоило одарить презентом. Скромно и со вкусом. До того как открыть пивной бар, Савчинский работал в КСС и, как все, уничтожал мутантов, но его личным пунктиком были крысы. Извести крыс в Москве никто не надеялся. Главная задача отдела дезинфекции была в обнаружении и уничтожении крысиных королей. На поголовье его подданных это никак не сказывалось, но, как считали аналитики Службы, крысиный король мог обладать коллективным разумом особей, из которых состоял. Разговор шел не об инстинктах и рефлексах, а о сознательном существе. Косвенным доказательством разумности повелителей серой массы с хвостами, усами и резцами стало то, что они могли планировать свои действия: наступление, обход, противодействие. Коммунальщики, засучив рукава, начали планомерный поиск и уничтожение крысиных королей. Прочую серую массу игнорировали, определившись с приоритетными целями. Главным энтузиастом этой идеи был Иван. На него же и возложили выполнение миссии по зачистке подземелий. Покончив с коронованными грызунами, он доложил об этом начальству. Был награжден грамотой и ценным подарком в виде дешевых часов с пафосной гравировкой на память. Посчитав, что он выполнил свой долг перед городом, Савчинский неожиданно для всех уволился из Службы и открыл пивной ресторанчик «Хоттабыч».

Но у Ивана остался маленький пунктик, который невропатолог назвал бы устойчивым неврозом. Он собирал все, что так или иначе связано с крысиным племенем. Особое предпочтение Савчинский отдавал коллекционированию средств уничтожения грызунов и предпочитал маскировать свою маниакальную страсть под безобидное хобби чудака, вышедшего в отставку. Но, если труба позовет, он всегда… и во всеоружии.

В первое время было модно ходить в «Хоттабыч». Москвичи вдруг повадились посещать ресторанчик, открытый «для своих», объясняя, что там собираются «все нормальные люди». Для каэсэсовцев, ради кого, собственно, все и затевалось, такое повышенное внимание оказалось достаточно утомительно.

К счастью, избалованные горожане и капризный бомонд предсказуемы, как погода. Открылись новые места, и любители тусоваться перекочевали туда. Модное поветрие прекратилось так же неожиданно, как началось. Единственным, кого огорчило такое развитие событий, был хозяин ресторанчика. Суперприбыль закончилась. Полноводная денежная река от заказов клиентов, текущая в кассу, превратилась в ручеек. Немного, но зато стабильно. Курочка по зернышку клюет.

Последнее воскресенье июля Олег всегда отмечал с размахом и только в «Хоттабыче», даже специально начинал заранее откладывать деньги. Дня за два-три. При всем его желании денежные купюры не хотели дольше пылиться в заначке. День Военно-морского флота был для Олега одним из самых любимых. В табеле о рангах его личного календаря этот праздник стоял сразу за Новым годом и Девятым мая.

Олег никого специально не приглашал. Но был рад каждому, кто приходил. Место за столом найдется для всех. А не хватит, поставим еще стол или потеснимся. В крайнем случае можно устроить фуршет. Какая разница, как пить: сидя или стоя? Шаржуков всегда боялся прослыть скопидомом. Поэтому за длинный стол усаживали всех каэсэсовцев, кто был в ресторанчике, а также народ, который все продолжал потихоньку подтягиваться.

В «Хоттабыче» этот праздник тоже любили. Олег угощал всех. Завсегдатаям – приятелям по Коммунальной Службе Спасения – прекрасный повод выпить на халяву, а владельцу – стабильная прибыль, за вычетом разбитой посуды. Сначала друзья лифтера дарили ему новую тельняшку двойной вязки под громогласное троекратное «Ура-а-а!», а дальше с Олега стаскивали комбез и, предварительно стянув прошлогодний «рябчик» для последующей утилизации, в несколько рук натягивали на мощный торс новый тельник, на котором белые и черные полоски еще не слились в один темный фон. Перед тем как торжественно усадить виновника торжества во главе длинного общего стола, составленного из сдвинутых вместе столиков, собранных со всех уголков общего зала, Шаржукова чуть ли не пинками загоняли в туалетную комнату: бриться и умываться. Роскошный бритвенный станок с пятью лезвиями и баллон с пеной в обязательном порядке входили в комплект подарка виновнику торжества. Олег для виду немного кочевряжился, но потом, под веселое помыкание друзей, всегда шел к умывальнику, покорившись неизбежному.

Парадокс: бывший старшина первой статьи, без пяти минут морской офицер, не любил воду. Тактильный контакт любой части Олежкиного тела с жидкостью вызывал у него, мягко говоря, отторжение. Нет, Шаржуков не был грязнулей, но и назвать его чистюлей язык не повернулся бы у самого близкого друга. Он старался использовать такие альтернативные методы гигиены, как гигиенические салфетки и самый забористый одеколон…

После водных процедур праздник развивался по неизменно отработанной схеме, как по колее, накатанной годами, пока пол под ногами не начинал ходить ходуном, словно палуба в шестибалльный шторм. Тут только держись: одной рукой за стол, другой за рюмку, наполненную с горочкой…

Помимо патологического неприятия водных процедур, у Олега была еще одна тайная слабость – боязнь глубины. У медиков имеется научное название этой нелюбви к воде – гидрофобия. Лифтер тщательно скрывал этот пунктик своей психики и медкомиссию прошел с легкостью. Род Шаржуковых по мужской линии всегда отличался богатырским здоровьем и физической силой. Если у предков Олега и были свои отклонения в голове, то они это не афишировали. Впрочем, так же, как их потомок. Шаржукова назвали Олегом в честь героического предка. Легендарный предок принял огненное крещение семнадцатилетним добровольцем в двадцать первой дивизии народного ополчения под Москвой зимой 1941 года. Угловатый подросток лихо начал воевать на последних рубежах столицы Советской России, а остановился лишь на сопках Маньчжурии уже матерым капитаном бронетанковых войск.

Военную карьеру закончил в Маньчжурии, среди бескрайних степей и редких сопок, где их застала весть о капитуляции Японии. Увешанный орденами, прадед Олега уволился в запас, так же, как и десятки тысяч его товарищей-офицеров, не оставив после себя следа ни в памяти послевоенной страны, ни особых отметин в генеалогическом древе Шаржуковых. В памяти рода осталось одно: несколько военных фотографий, выцветших после плохо промытого фиксажа, ордена в прямоугольной жестяной коробке из-под ленд-лизовского американского печенья, письма с фронта да самурайский меч, привезенный в качестве трофея. Желтые треугольники полевой почты были аккуратно сложены в две плотные стопочки и бережно перевязаны красной атласной лентой. Их давно никто не вынимал и не читал. Адресаты и отправитель давно уже умерли. А потомки не хотели ломать ветхую и хрупкую бумагу, вытертую на сгибах. Память и вечность в одном куске ломкой желтой бумаги…

Выбор Олега стать военным, а особенно моряком, удивил всех, кроме него и немногочисленной родни. Папа – потомственный геолог. Мама – учительница начальных классов в третьем поколении. Из всей родни к нему затесался лишь один военный – прадед.

Олег постоянно работал над собой, закаляя тело и укрепляя дух. От внутренних страхов надо избавляться, давить в самом зародыше. Поэтому еще на первом курсе военного училища, сразу же после присяги, он записался на дополнительные факультативные занятия. Любой гардемарин мог в свободное от занятий и самоподготовки время заниматься в военно-научных обществах, работающих при кафедрах. Дополнительную учебную дисциплину можно было выбрать на собственное усмотрение. К чему душа лежит. Но Олег был далек от науки, поэтому выбрал водолазную подготовку, которую их факультет должен был изучать лишь на предпоследнем, четвертом курсе. Шаржуков первым из своего потока получил квалификацию «мастер-водолаз». На правой стороне форменной тужурки ярко засверкал нагрудный знак военного водолаза. Предмет его тайной гордости представлял собой выпуклого золотого конька на фоне двух скрещенных серебряных якорей в обрамлении цепочки из красной меди. Цепочка была не декором к знаку, а указывала на особый статус водолаза. Обладание таким знаком говорило о том, что его владелец может действовать по приказу командования как водолаз-разведчик, в отрыве от основных сил. Не каждый офицер мог похвастаться тем, что имеет такую высокую квалификацию.

С детства Олег боялся глубины до появления мелкой дрожи в коленях и сосущего холодка в районе солнечного сплетения. Поэтому он и записался на факультатив по водолазной подготовке. Гардемарин Шаржуков посчитал, что шаг за шагом, метр за метром, и страх отступит, и дрожь пройдет. Главное, чтобы количество погружений равнялось количеству всплытий. Идеальное сочетание оптимизма и наивности – качества, присущие юности. Заработав классность по водолазному делу, Олег с грустью понял, что страх перед глубиной он так и не смог победить. Успокаивало другое – он научился контролировать это пакостное ощущение. Еще один рубеж взят.

Нагрудный знак ему вручил на плацу во время общего построения военного училища сам контр-адмирал Александр Васильевич Зобков. За спиной – ровные коробки батальонов, построенные поротно и повзводно. Начальник училища в черном мундире, обшитом золотыми галунами нашивок, и в белой фуражке вручил Олегу заветную красную коробочку с нагрудным знаком и пожал руку. Торжественная ситуация требовала напутственной речи. Но адмирал, по своему обыкновению, был краток: «Говорят: нет способностей, нет и возможностей. У тебя всего с избытком. Уверен, что, когда наденешь лейтенантские погоны, тебя ждет блестящее будущее в рядах нашего офицерского корпуса! Встать в строй!»

Если бы им кто-то в тот момент сказал, что корабельный старшина первой статьи, гардемарин Олег Шаржуков, краса и гордость курса, станет лифтером, они бы даже не улыбнулись глупой и неуклюжей шутке. Покривились бы, и только. На флоте ценят хороший юмор…

Безлюден и угрюм Большой Хинганский хребет. Черные вершины прятались в облаках. Безмолвие тишины разорвал гул тысяч двигателей. Войска Дальневосточного фронта рвались вперед и вверх. Кто остался в живых, никогда не забудет этот поход.

Одиннадцатого августа 1945 года передовые части семнадцатой армии перемахнули Хинганский хребет. Древняя естественная преграда, созданная природой, осталась за солдатскими спинами, обтянутыми просоленными гимнастерками. Впереди – долина Маньчжурии и Квантунская армия.

Механизированные и танковые соединения вырвались на оперативный простор. Стремительный выход советских войск в тыл японской армии одновременно прорвал третий фронт Квантунской армии. Основные коммуникации были перерезаны. Японские командиры не смогли ими воспользоваться для организованного отвода своих подразделений на запасные рубежи обороны, подготовленные в глубине Маньчжурии.

Начались сражения за опорные пункты. Фактор внезапности растворился в непрерывной череде схваток.

Командующий первым фронтом Квантунской армии, стремясь не допустить прорыва главной группировки войск Дальневосточного фронта к центральным городам Маньчжурии Гирину и Харбину, сосредоточил в районе Муданьцзяня все резервы. В стальной кулак стянули все соединения пятой армии: пять дивизий и восемь отрядов смертников.

13 и 14 августа на муданьцзянском направлении японцы перегруппировались и контратаковали советские войска.

Наступившее утро выдалось туманным. Но туман был верховой. В этот день с полевых аэродромов самолеты не взлетели ни с той, ни с другой стороны.

В тылу наступающих войск вовсю действовали японские солдаты-смертники, как небольшими группами, так и поодиночке. Они обвязывали себя гранатами и шашками со взрывчаткой, прятались в густой траве и придорожных канавах. Выбор цели зависел от стечения обстоятельств. Сухопутные камикадзе бросались под танки, автомобили или, подкравшись, подрывали себя рядом с колоннами на марше. Сраженные осколками советские солдаты устилали телами маньчжурскую землю. Одиночки-смертники открыли настоящую охоту за штабными и командирскими легковушками с офицерами.

Десантная танковая рота капитана Олега Шаржукова с пехотой на броне далеко оторвалась от основных сил бригады. В роте «тридцатьчетверок» было десять машин: три взвода по три танка в каждом плюс командирская броня.

На танках, как серо-белые наросты, – солдаты десанта. Надо было видеть солдат, чтобы понять, чего им стоили несколько дней непрерывных боев в наступлении. Лица военных почернели от загара и пыли. Форма, наоборот, выгорела до белизны. За последние сутки они сделали одну короткую паузу в стремительном броске на восток лишь для того, чтобы наскоро перекусить и залить топливо в баки боевых машин. С момента перехода границы и началась эта борьба за время и пространство.

Сегодня они были головной походной заставой. Перед ними стояла задача провести разведку боем на подступах к японскому опорному пункту на горе «Верблюд». Очередная высотка в бесконечной череде схваток была ключом к равнине. Овладеть ею – и стальные клинья вырвутся на оперативный простор, замыкая кольцо окружения вражеской группировки.

Олег Шаржуков сидел на башне «тридцатьчетверки». Старший сержант помкомвзвода Житенев показывал рукой и пытался что-то объяснить десантнику с автоматом на груди, стараясь перекричать грохот двигателя и лязг гусениц. Сквозь облако пыли сзади мелькал силуэт танка командира второго взвода лейтенанта Павла Герасимова.

«Не отстает», – удовлетворенно подумал Шаржуков. На мгновение из второго открытого люка в башне высунулся заряжающий Степан Семенов. В этот момент впереди что-то ярко сверкнуло в свете жгучего маньчжурского солнца. Миг – и следом долетел звук взрыва. К грохоту танковых моторов прибавилась длинная пулеметная дробь и трескотня автоматных очередей. Один за другим громыхнули глухие взрывы гранат.

Когда до высоты «Верблюд» оставалось чуть больше трех километров, головная машина словно наткнулась на невидимую стену и занялась пламенем. Ротная колонна разворачивалась в боевой порядок. Стальные коробочки боевых машин съезжали с дороги влево и вправо. Замаскированное противотанковое орудие молчало. Артиллерийский расчет затаился, не подавая признаков жизни.

Верхний люк на башне подбитой машины открылся, но из него так никто и не вылез. Поваливший густой столб дыма как будто старался дотянуться до низких облаков. Уничтоженная головная машина означала скорый бой и смерть. Не угадать, кого костлявая прихватит сегодня к себе в гости.

Стальные громадины, рассыпавшиеся цепью, ворочали башни из стороны в сторону, выцеливая врага. Стволы орудий походили на хоботы доисторических исполинов, вынюхивающих опасность.

Капитан Шаржуков приник к перископу в командирской башенке. Ничего и никого. Вражеская высота далеко для прицельного орудийного выстрела. Вспышек выстрелов не видно.

– Командирам взводов немедленно докладывать о противнике, – приказал по рации командир роты и снова приник к перископу. Безлюдная степь до самых холмов. Лишь ветер играл верхушками густого гаоляна, гоняя волны по траве.

«Может, на мину наскочили?»

Взрывы еще двух танков совпали с докладами командиров второго и третьего взводов. Эфир заполнился скороговоркой коротких приказов и мата. Машину с красной звездой на броне командира первого взвода Дмитрия Левинского разнесло на части, сработал боекомплект.

– Товарищ капитан, мы, похоже, наскочили на минное поле.

Последние доклады совпали с подрывом правофланговой «тридцатьчетверки». Десантники горохом посыпались из горящей машины. Прогремел еще один взрыв. Башню сорвало с танка и отбросило в сторону. Уцелевшие пехотинцы разбегались в разные стороны.

– Всем машинам, стоп! – проревел в эфир ротный, прижимая ларингофоны к горлу.

Танк со скрежетом остановился. Капитан привычно стукнулся танкошлемом о скобу. Поредевшая шеренга уцелевших танков остановилась. Капитан Шаржуков вылез из башни по пояс. Справа раздался сдвоенный оглушительный взрыв. Чадно пахнуло гарью и кислым запахом сгоревшей взрывчатки. По ушам больно хлопнули невидимые ладони взрывной волны. Заряжающий орал, перекрывая двигатель, работающий на холостых оборотах, и тыча растопыренной пятерней вправо:

– Командир, глянь, смертники.

Раздалась знакомая до тошноты трескотня автоматных очередей. Десантники беспорядочно стреляли во все стороны, поливая из «ППШ» густой гаолян. По броне звонко защелкали пули. Шаржуков поспешно юркнул под защиту брони. Лязгнув, захлопнулся люк. Не было никакого замаскированного орудия. Танки не подбили, а подорвали. Танковая рота капитана Шаржукова угодила в ловушку на минное поле. Живое и подвижное противотанковое минное поле.

Из замаскированных «лисьих нор» вылезали японцы и, пригибаясь под тяжестью рюкзаков со взрывчаткой, бежали к танкам. У некоторых в руках были мины со взведенным контактным взрывателем. Позади ползли в траве солдаты с длинными бамбуковыми шестами с минами на конце. У этих был некий, пусть и достаточно призрачный, шанс уцелеть. Десант на броне решил не оставлять «противотанковым» смертникам даже тени надежды. Пехотинцы били по ним в упор из автоматов, бросали гранаты. Камикадзе косили очереди из танковых пулеметов. Вошедшие в раж пехотинцы расстреливали диск за диском одной непрерывной очередью. Перегретые автоматные стволы начинали «плеваться», но на точность уже никто не обращал внимания. Били практически в упор.

Вокруг уцелевших машин валялось несколько десятков трупов, но из травы появлялись на смену убитым новые подрывники и в последнем броске пытались подобраться к танкам сквозь стальную стену автоматического огня. Десантники и танкисты стреляли, не обращая внимания на то, что пули и осколки одинаково крошат своих и чужих. Японцев было много. Слишком много.

У Шаржукова к горлу подкатил ком, сердце неприятно захолонуло. Жалко сдохнуть в двух шагах от победы. До слез жалко.

Стрелок-радист командирского танка в последний момент успел перечеркнуть очередью из пулемета спину японца, ящерицей скользившего в траве. На последнем издыхании солдат толкнул от себя бамбуковый шест. Мина точно угодила в направляющий каток. У подбитой машины соскочила гусеница, разорванная взрывом. Танк закрутился на месте, плюясь свинцом, как медведь, огрызающийся на собак. Никто из танкистов не рискнул выстрелить осколочным снарядом. Тогда спешившимся и сидевшим на броне десантникам пришел бы каюк без всяких смертников.

Вокруг подбитых танков вовсю кипел бой. Спешившиеся десантники сошлись с японцами врукопашную. Для танкистов враг был в мертвой зоне. Дрались прикладами, пистолетами, зажатыми в руках гранатами. Танки с перебитыми гусеницами облепили смертники. Взрывы следовали один за другим, сливаясь в непрерывную канонаду. Упрямые воины, презиравшие смерть, выполнили задачу: остановили стальные громадины белых варваров. Жизнь – это всего лишь кошмарный сон, который когда-нибудь закончится.

Не только хорошее рано или поздно заканчивается. Вражеская атака остановилась лишь с последним убитым японцем. Бой на этом затих.

Самоубийственная атака обреченных, бросавшихся под танки, захлебнулась. Истерзанная взрывами и перепаханная траками гусениц степь была усеяна трупами японцев. Казалось, после смерти они стали еще меньше. Обездвиженному танку Шаржукова повезло больше других. Остальные девять машин его роты горели погребальными кострами экипажам. Вокруг подбитой «тридцатьчетверки» собирались уцелевшие десантники.

Место скоротечного побоища зияло язвами остовов выгоравших танков. Командирская «тридцатьчетверка» с разбитым катком и перебитой гусеницей превратилась в неподвижную огневую точку. Из десяти экипажей танковой роты и десанта уцелело неполных два десятка. У пехотинцев погибли все офицеры, за старшего остался рослый сержант с вислыми усами.

– Старший сержант Житенев, – коротко представился пехотинец. – Что дальше будем делать, товарищ капитан? Приказывайте.

– Собрать тела наших погибших в одно место, – слово «наших» Шаржуков выделил интонацией. – Снять оружие и боеприпасы с убитых. Занять оборону рядом с танком, уступом влево и вправо. Держать позицию.

По его расчетам, до подхода основных сил оставалось от силы полтора часа. С учетом непредвиденных обстоятельств можно накинуть еще минут двадцать. Связи с бригадой не было. Стрелок-радист упрямо крутил ручку настройки рации, но в эфире установилась полная тишина, изредка нарушаемая сухим потрескиванием статических разрядов.

На истоптанной траве лежали тела, вперемежку свои и чужие. Поле боя четко очерчивала граница непримятой травы. Горячий воздух дрожал маревом над высоким гаоляном, тек причудливыми волнами над бурой стеной растений.

– Тишина, будто в раю, – вздохнул незаметно выглянувший из люка заряжающий.

– В этом раю только черти водятся, – мрачно отозвался Шаржуков. Не нравилась ему тишина. Смотреть да смотреть в оба надо. – Степан, сколько у нас снарядов?

– Полный боекомплект, – доложил танкист. – Тридцать два бронебойных снаряда, двадцать три осколочных.

– Хорошо… – капитан не успел договорить.

Их головная походная застава отвлекла на себя основные силы врага, прикрывающие подступы к «Верблюду», невольно проведя разведку боем. Или специально? Откуда им, ползающим на пузе по выжженной земле, было знать, что задумали отутюженные офицеры вышестоящего штаба, склонив головы над картой, испещренной красными и синими стрелами.

Бронетехника для них была черными ромбиками, а безликие и безымянные человечки – пехотинцы скрывались за сухими цифрами войсковых частей. Есть задача, будет приказ ее выполнить любыми силами, средствами и… любой ценой, за которой штабные никогда не стояли. Всегда найдут кого сунуть в мясорубку сражений, перемалывая роты, полки, бригады. Крутить и крутить ручку до самой победы.

Заряжающий показывал рукой в сторону холмов, другую приложил козырьком над глазами, прикрываясь от лучей солнца, выглянувшего в разрыве между тучами:

– К нам гости!

На дороге, по которой они еще недавно двигались, лязгая гусеницами, показалась колонна, пылившая в их сторону. Разница была в том, что техника приближалась к ним оттуда, где окопался враг и восходит солнце. Остатки десанта и танкисты оседлали дорогу, по которой к высоте могло подойти подкрепление. Японцы решили их добить. В контратаку бросили батальон пехоты при поддержке легких танков. Расчет был прост: схватка с камикадзе совсем недавно закончилась, оставшиеся в живых русские измотаны и обескровлены. Лучшего момента, чтобы добить их, не придумаешь, пока не очухались и не пришли в себя. Десантники отстегнули с поясов саперные лопатки и стали поспешно окапываться. Неглубокий окопчик для стрельбы лежа завсегда лучше ровной земли. Любое, даже иллюзорное укрытие от пули дарит солдату надежду выжить и шанс подороже продать свою жизнь.

Уверенность японцам придавало то обстоятельство, что у русских все танки подбиты. А раз так, то самураи уверовали в неотразимость их атаки. Решили с ходу ворваться на удерживаемую русскими позицию и покончить с десантом. Ни у атакующих, ни у занявших оборону не было страха в душе. Никто не боялся умереть. Но японцы не учли одного: у русских был непрерывный четырехлетний опыт солдат, свернувших шею Третьему рейху. А это на войне дорогого стоит.

Вверх взлетела белая сигнальная ракета. Танки, выбрасывая сизые клубы выхлопов и порыкивая двигателями, развернулись в боевой порядок. Угловатые стальные машины приближались. На желто-зеленых бортах уже отчетливо различались нарисованные синей краской извивающиеся драконы с оскаленной пастью. Сзади рассыпались цепью солдаты в мундирах светло-зеленого цвета с винтовками «арисака» в руках. В атаку шли бойцы из знаменитого двести четырнадцатого полка «Белых тигров». Эмблема с грозным белоснежным хищником красовалась на полевом кепи, над звездочкой Императорской армии. Впереди рядовых, как на параде, вышагивали офицеры и унтер-офицеры. В правой руке меч шин-гунто, левая придерживает металлические ножны, плотно закрытые матерчатым чехлом, пристегнутым к поясному ремню.

Десантники перестали вгрызаться в землю и начали спешно связывать гранаты. Счет шел на секунды.

На позицию десантников накатывала лязгающая волна средних танков «Шинхото Чи-Ха», вооруженных короткоствольными 57-миллиметровыми пушками.

Японские танковые войска принесли в жертву мощь брони и вооружения ради легкости и скорости передвижения машин. Создатели бронетанковой доктрины развития Императорской армии так и не сделали выводов после кровавых боев у реки Халхин-Гол и у озера Хасан в 1939 году с частями Рабоче-крестьянской Красной армии. Дураков с милитаристскими замашками учить – только время терять.

Японские «Шинхото Чи-Ха», с заклепками на бронелистах, и в подметки не годились бронированным «Тиграм» и «Пантерам», чуду арийского танкопрома. Советские парни выбили клыки немецким монстрам, пришла пора «пощупать» их союзников.

Автоматчики и два пулеметных расчета из уцелевших десантников залегли возле командирской «тридцатьчетверки» и ждали сигнала на открытие огня по вражеской пехоте. Рядом под правой рукой у них лежали связки гранат. На левом фланге, за еще дымящимся танком командира второго взвода, залег единственный расчет противотанкового ружья. Дым скрывал позицию истребителей лучше любого укрытия.

Сигналом на открытие огня должен стать выстрел из танка.

– Похоже на психическую атаку, – сказал один из бойцов, повернув голову к лежащему рядом с ним старшему сержанту. – На нервы решили надавить. Идут, словно каппелевцы в фильме про Чапаева.

– Черт с ней, с психической, – ощерился Житенев. В его равнодушном ответе чувствовалась уверенность. Сержант передернул затвор автомата.

На русских накатывала лавина из танков и пехоты.

Капитан приник к прицелу. В оптику стали видны заклепки на броне японских танков. Пора.

– Бронебойным заряжай!

Послушно клацнул орудийный затвор, принимая желтое латунное тело снаряда с хищно-черной конической головкой.

Японцы все ближе. Степь ревет металлическим лязгом.

– Огонь!

Выстрел! Снаряд точно попал под башню японского «Шинхото Чи-Ха», который встал как вкопанный. Из подбитой машины начали выпрыгивать японцы.

– Завалили япошку! – громко выкрикнул механик-водитель по внутренней связи.

Рядом с «тридцатьчетверкой» начали рваться снаряды, кромсая землю. Мимо! Слишком далеко для имперской оптики, чтобы точно прицелиться и бить наверняка.

Выстрел из орудия танка – долгожданный сигнал, на который тотчас же откликнулись огнем десантники.

В прицеле замелькали тени перешедших на бег японцев. «Белым тиграм» не терпелось взять в штыки русских. Напоить сталь клинков кровью врагов.

– Осколочным… огонь!

Вражеские танкисты полегли, скошенные вихрем стальных осколков, ненадолго пережив своего стального друга.

Стрелок-радист не собирался отставать от командира. Он первой очередью из пулемета перечеркнул грудь знаменосца. Офицер свалился внутрь башни. Знамя падает на землю под гусеницу. Белый стяг с красным солнцем намотало на траки, превратив в разлохмаченную тряпку. А еще через мгновение замирает второй танк: его остановили бронебойщики из противотанкового ружья.

Пехота, окопавшаяся рядом с «тридцатьчетверкой», открыла шквальный огонь. Грохот выстрелов и треск автоматных очередей заглушили все. Бронебойщики стреляли по танкам, остальные – по атакующей пехоте, стараясь отсечь ее от брони.

Беглый огонь был эффективен, стреляли наверняка. За второй машиной вспыхнула третья. Вскоре горели уже пять японских танков, однако остальные быстро приближались.

Ожесточение боя нарастало с каждой секундой. Время замерло, остановив свой бег. Потери нес не только противник, но и десантники. Замолчал пулемет на правом фланге. На его месте курилась сизым дымком воронка. Танки уже совсем близко. Послышались крики: «Банзай!» Позади бронированных чудовищ мелькали японские солдаты с «арисаками» наперевес.

– Стреляйте, бейте, пока не залягут! Отсекайте десант от танков! – кричал старший сержант Житенев.

Японские снаряды молотили по «тридцатьчетверке». 57-миллиметровые орудия не могли причинить вреда танкистам, защищенным мощной броней. Возникло ощущение, что стоящий снаружи гигант бьет по танку исполинским молотом. В ушах оглушающе звенело. В танке стоял непрекращающийся гул. Отскакивали мелкие кусочки окалины с внутренней стороны брони и впивались в руки и лица танкистов.

Вражеский боевой порядок начал перестраиваться. Японцы решили изменить тактику. Уцелевшие танки стали обходить позицию десантников с флангов, пытаясь взять их в клещи.

Этот маневр стоил им еще трех машин. Разворачиваясь, они подставляли свои борта русским. Хорошая мишень. Грех в такую промахнуться. Одну подбили бронебойщики. Две записал на свой счет экипаж танка.

Шаржуков поймал в прицел скособоченный силуэт «Шинхото Чи-Ха» с командирской башенкой. Олег навел перекрестье прицела на синего дракона. Вжимая обрезиненный ободок в глаз, нажал на спуск. От выстрела танк качнуло. В нос шибануло сгоревшей пороховой гарью. Снаряд с ювелирной точностью попал в скалившуюся пасть, пробил броню и разорвался внутри. Японский танк встал. Из него так никто и не выбрался.

Один из вражеских снарядов попал под башню. Броню не пробил, но поворотный механизм заклинило, орудие не поворачивалось.

– Разверни танк вправо! – скомандовал ротный механику-водителю. – Гена, еще немного. Хорош!

Машина с перебитой гусеницей и выбитым катком могла лишь поворачиваться вокруг своей оси. Механик развернул танк. Шаржуков, не отрываясь от прицела, крутил маховик наводки. Оба танка выстрелили одновременно.

Японский танк взорвался. Башню высоко подбросило вверх. Сдетонировал нерасстрелянный боекомплект. У «тридцатьчетверки» разбило нижнюю часть орудийной маски.

Объезжая подбитые танки, японцы упрямо рвались вперед. Из-за двух сгоревших выехал третий и на максимальной скорости устремился к машине противника.

Разрывы осколочных снарядов разметали первую цепь наступающих. Но за ней появилась вторая. Из горящих машин один за другим выскакивали танкисты. Одни тут же падали замертво, другие, соскользнув с брони, по-пластунски прижимаясь к земле, скрывались в гаоляне. Высокой траве все равно кого укрывать.

Черные с яркими вспышками огня вырастали один за другим фонтаны разрывов. Японская храбрость наткнулась на самоотверженность и боевой опыт русских.

Поняв, что «тридцатьчетверку» не подбить из их калибра, наводчики японских танков перенесли огонь на позицию десантников. Разрывы орудий перемешивали пехотинцев с маньчжурской землей. Злые огоньки автоматных выстрелов на месте огневых позиций русских солдат гасли один за другим.

Стелился черным туманом и расползался по степи дым, прикрывая японцев и мешая точно целиться. На левом фланге враги подобрались ближе всего. А тут, как назло, замолчал второй пулемет. «Убиты, что ли?» – мелькнуло в голове старшего сержанта. Житенев сам пополз к пулеметчикам. Взглядом определил: убитых нет и пулемет цел.

– Что случилось?

– Перекос!.. Не выбью патрона…

Выковырнули финкой. Каждая секунда показалась вечностью. Не умолкал отчаянный перестук очередей из «ППШ», часто хлопали «арисаки». От свинцовых мух стало тесно в воздухе. Сквозь разрывы в дымной завесе было видно, как «белые тигры» скапливались за подбитыми танками, готовились к атаке. «Разом ударят – сомнут», – обреченно подумал старший сержант. Он поменял пустой диск и открыл огонь.

Раненые пехотинцы не уходили с огневого рубежа. Отступать все равно было некуда. Один из них, с наспех забинтованной головой и грудью, перевязанной прямо поверх гимнастерки, приподнялся и метнул в ближайшую вражескую машину связку гранат. В этот бросок он вложил последние силы и тут же упал, уткнувшись лицом в землю. Взрывом подняло фонтан земли. Промахнулся. Не добросил. Танку гранаты не принесли вреда. Еще миг – и он ворвется на позицию. Выстрел из противотанкового ружья в борт танка, и он загорелся, как свеча.

Над головами десантников роями проносились с пронзительным свистом пули, вокруг рвались снаряды. С каждой минутой бой усиливался. Казалось, нет предела его накалу. Старший сержант Житенев был ранен в плечо. Его не успели перевязать. На позиции левого фланга показался японский танк. Угрожающе лязгая, вражеская машина приближалась. Схватив здоровый рюкзак со взрывчаткой, снятый с убитого камикадзе, Житенев на боку пополз навстречу танку. Ему не хватило нескольких метров. Сержанта практически развалило напополам пулеметной очередью. Японский танкист, опасаясь подорваться на мине-рюкзаке смертника, резко затормозил и свернул в сторону. Под танк, пытавшийся проскользнуть мимо опасного места, со связкой гранат в руке бросился русский солдат. Миг, и он исчез во вспышке взрыва. Подбитая машина завертелась на месте.

Командир последнего уцелевшего японского танка решал, что делать дальше. Вести огонь по десантникам или по советскому танку? Главным узлом обороны стал непробиваемый стальной исполин с красной звездой на башне. Надо заставить навсегда замолчать его орудие, а с остальными разберутся «белые тигры». Эти воины не боялись ни чужой, ни своей крови.

В ситуации «или – или» самурай без колебаний выбирает смерть.

Танк с синим драконом на борту резко маневрировал, чтобы избежать убийственных попаданий 85-миллиметрового орудия. Дистанция между машинами неумолимо сокращалась. Японец утюжил неглубокие окопчики десантников. Из-под гусениц неслись хруст и дикие крики. По лобовой броне пулеметчик из «дегтяря» успел отшлепать очередь в полдиска, стараясь попасть в смотровые щели. Так не остановить штормовую волну, швыряя в нее прибрежные камешки. Пули щелкали по стальному монстру, не причиняя вреда. Граната, заброшенная на корму десантником, разворотила правый навесной топливный бак. Горючее вспыхнуло. Пламя веселыми огоньками разбежалось по машине.

Горящий «Шинхото Чи-Ха», волоча за собой дымный шлейф, упрямо мчался на танк Шаржукова. Когда в перископе показалась пылающая японская машина, ротным овладело ледяное спокойствие. Олег приник к прицелу, лихорадочно крутя маховичок. Ясно было одно: он не успевает. Японец оказался в мертвой для него зоне. За миг до столкновения капитан рявкнул по внутренней связи:

– Держитесь! Нас таранят!

Танкисты вцепились кто во что успел. «Тридцатьчетверка» содрогнулась от мощного удара. Снаружи раздавался громкий металлический скрежет.

Горящая японская машина, не снижая скорости, врезалась стальным носом в советский танк. У нее соскочила гусеница и размоталась по обожженной земле. Скрежеща голыми катками по броне, «Шинхото Чи-Ха» упрямо вползал на «тридцатьчетверку». Бронированные туши сшиблись в таране. Японский танк ворочался из стороны в сторону, стараясь повыше залезть на большего по размерам врага. Полыхающий японский танк с закрытыми люками замер, мертвой хваткой вцепившись в советскую машину. Из него никто не выбрался.

Мутно-серое брюхо «Шинхото Чи-Ха» закрыло командирский перископ, через который Олег смотрел на белый свет, выискивая врагов. Теперь он уже ничего не мог разглядеть. Машина стала наполняться едким дымом. Защипало в горле, дышать становилось все труднее. Кашляя, капитан на ощупь нажал защелку, но верхние люки перекосило от удара.

– Горим, командир! – закричал мехвод.

– Всем выбираться из танка! – скомандовал ротный.

Надо быстрее покинуть опасное место. Отползти подальше. Залечь. Скоро обе машины превратятся в один гигантский костер. Выход нашел механик-водитель. Он открыл в днище нижний люк и ужом выполз из обездвиженной машины. За ним следом последовали командир и заряжающий.

Дважды повторять приказ не пришлось. Не забыв прихватить автоматы, танкисты по-пластунски выбрались из-под «тридцатьчетверки». Танк скрипел, стонал, будто живой, словно просил не оставлять его одного.

В обреченной машине остался лишь стрелок-радист. В последний момент, когда он уже протянул руку, чтобы отсоединить провод, соединяющий его танкошлем с рацией, в наушниках треск эфира сменился хриплым голосом, вызывавшим их роту:

– Цепочка! Цепочка! Я – Рубин, я – Рубин! Ответьте.

– Я – Цепочка, на связи. Прием!

– А-а, отыскались без вести пропавшие! – услышал он в наушниках знакомый приглушенно-хрипящий голос связиста штаба бригады.

Треск разрядов в эфире стал сильнее. Связь могла оборваться в любой момент.

– Ведем бой! Все танки подбиты. Японцы давят. Прошу огонька по квадрату 2 «Б»-8! Быстрее! Долго нам не выстоять. Пока держимся.

– Держитесь, хлопцы! Огонька подбросим и сами подойдем. Дадим прикурить…

Кому дадут «прикурить» братья по оружию, радист не услышал. В горящем японском танке, наползшем на «тридцатьчетверку», со всей мощью сработал неизрасходованный боезапас. Во все стороны разлетелись искореженные обломки брони…

14 августа 1945 года с полевого аэродрома семнадцатой армии в четырнадцать часов двадцать две минуты встали на крыло и взяли курс к квадрату 2 «Б»-8 экипажи штурмовой эскадрильи. Три звена по четыре «Ил-2» в каждом. После взлета «горбатые» (прозванные так на армейском жаргоне за чересчур крупный фюзеляж), ревом двигателей разорвав небо, умчались на восток.

Прижимаясь к земле, трое танкистов добрались до одного из подбитых танков первого взвода. Здесь залегли двое десантников. Увидев танкистов, один из них улыбнулся:

– Подкрепление прибыло. Хорошо горят, молодцы, – он махнул в сторону подбитых японских танков. – Всех пожгли. Сейчас пехота подойдет… только держись, братцы.

Вражеские пехотинцы, отставшие от японских танков, мчавшихся на предельной скорости, неумолимо приближалась на бросок гранаты.

Час неравного боя, грохота взрывов, стрельбы, крика и стонов…

Шестьдесят минут жестокой схватки за крохотный клочок чужой маньчжурской степи.

Это время казалось Шаржукову быстротечным, когда удавалось отбить очередную атаку самураев, и целой жизнью, растягивавшейся в вечность, когда из дыма враг напирал несокрушимой волной, и от его остервенелого огня невозможно было укрыться. Особенно томительно и долго тянулись минуты затишья, тогда убитые перед русскими позициями казались изготовившимися к броску, и японцы расплывчатыми силуэтами мелькали между навечно застывшими танками, готовясь к новой атаке.

Потом была сама атака, и «белые тигры», уже в который раз, опять откатываются под пулеметным огнем, под автоматными очередями чудом еще оставшихся десантников и танкистов. Живых после очередной атаки все меньше. Патроны на исходе.

Не успевали оседать одни земляные фонтанчики, поднятые пулями, как рядом с ними возникали новые. Не успевала откатиться одна волна атакующих, как ее уже подкрепляла следующая.

Давно прошло расчетное время, когда должны были подойти основные силы второй отдельной механизированной бригады. Но помощи все не было. У Олега в голове неотвязно крутилась мысль: «Когда же? Скоро ли?»

Открытая полоса перед подбитой «тридцатьчетверкой», из-под которой отстреливался экипаж ротного, была усеяна вражескими трупами, застывшими в нелепых позах.

Стрельба все нарастала. Плотность японского огня достигла максимума. Еще немного, и они подберутся вплотную.

Шаржуков усилием воли заставил себя собраться. На войне расслабился, считай, пропал. А дурное предчувствие надо задвинуть туда, откуда оно появилось.

По редким, в два-три патрона, очередям советских пехотинцев капитан мог безошибочно судить, что приближается последняя схватка. Ротный разглядел пулеметчика в неглубоком окопе. Чуть сбоку от него горбился сержант, фамилию которого Олег не успел запомнить. Шаржуков свистнул и показал ему руку с загнутыми пальцами: «Нас осталось трое». В ответ сержант приподнял диск с патронами: «Последний…»

Взлетела, вспыхнув белым росчерком, сигнальная ракета. В дыму и гари замелькали низкорослые фигурки солдат с «арисаками» в руках. Замельтешили огненные строки автоматных очередей. Визгливо запели пули, звонко цокая по броне. Олег увидел, как прямо напротив него вырос из дыма темный силуэт офицера с обнаженным мечом в руках. Танкист нажал на спусковой крючок автомата. Вдох – плавно выбранный ход курка. Будто уколовшись о его, Шаржукова, короткую очередь, фигура самурая надломилась и рухнула, едва не дотянувшись простертой рукой с мечом до танкового катка, за которым залег танкист.

Справа «дегтярев» крестил японцев пулеметным огнем. Его очереди скосили вырвавшихся вперед солдат. Оттуда раздавались крики и стоны.

Скупо, расчетливо стрелял десантник из пулемета, экономя патроны, и вдруг, неестественно рванувшись, будто привстал над своим «дегтярем», взмахом руки сбил каску и повалился на спину, неловко подвернув ноги.

– Дима, к пулемету! – крикнул сержант Алпатов, прижимая японцев к земле огнем из автомата. – Я прикрою.

На крик сержанта никто не отозвался. Сухо клацнул боек автомата. В горячке боя он не заметил, как кончились патроны.

– Оглох, Федоришин?! – сержант повернул голову.

Он увидел полузасыпанного землей Димку. Тот, склонив голову, смотрел безжизненными глазами в сторону командира. Рядом лежал пулемет с прикладом, расщепленным пулей. В руке десантник сжимал обоюдоострый нож.

Замолчавшие автоматы и крик сержанта словно обнадежили японцев. С их стороны раздались голоса:

– Русская, сдаваясь! Житя будешь!

– Сейчас, сейчас, тороплюсь… – бормотал себе под нос Алпатов, подползая к пулемету. – Подождите чуток.

Он, не церемонясь, локтем отпихнул мертвого пулеметчика.

– Извини, братишка, подвинься.

Снова ожил «дегтярев». Да только недолго «жить» этому пулемету, считаные секунды: сейчас кончатся патроны… Дал очередь, свалил одного или двух. Остальные залегли.

Танкисты стреляли по японцам из автоматов в проемы между катками. Обездвиженный танк превратился в стальную долговременную огневую точку с тремя амбразурами.

«Белые тигры» стали короткими перебежками преодолевать открытое место между подбитыми танками. Одни бегут, другие прикрывают винтовочным огнем из «арисак», прижимая десантников к земле. Заходили с фланга, продолжая кричать на бегу:

– Сдавайса! Живой будешь, рюсски. Сдавайса!

Сколько их было, сержант не мог сосчитать. Японцы набегали и справа, и слева, и прямо на него. Вот-вот навалятся, возьмут живым…

«Врешь, не возьмешь!» Алпатов вскинул пулемет с раздвинутыми сошками на стволе, дал очередь от бедра, с ужасом ожидая, что вот сейчас закончатся патроны. Двое с воплем, будто их кто-то толкнул в грудь, и хватая ртом воздух, упали так близко, что сержант невольно отступил назад. От его коротких очередей упали еще несколько японцев…

Стрелка противотанкового ружья на левом фланге враги отрезали от своих. Второго номера срезало осколком. Уже не осталось патронов. Кончились гранаты. На истребителя танков Калабухова одновременно бросились четыре японца. Навалились скопом. Такого врага почетно взять живьем. Андрей ожесточенно отбивается прикладом автомата с пустым диском. Кряжистый мужик, будто вырубленный пьяным плотником из дубовой колоды, быстро справился с тремя «белыми тиграми». Но остался еще четвертый, самый опасный. С ним, жилистым и вертким, все норовившим заехать ребром ладони по шее десантнику, пэтээровец покончил, вдребезги разбив о его голову приклад автомата…

Раскатистым громом пророкотали низкие небеса.

Басовитый гул нарастал. Шаржуков физически ощутил приближающуюся опасность. Он хотел скомандовать, крикнуть пехотинцам: «В укрытие!» Гул перерос в истошный визг. Над головой страшно громыхнуло, будто по многострадальному подбитому танку, как по наковальне, долбанули чудовищным молотом. Земля больно ударила в лицо. Пришло знакомое беспамятство – без звуков и тревог.

Небо над головой надсадно ревело двигателями пикирующих самолетов. По старой фронтовой привычке Алпатов автоматически отметил: «Наши!» Сержант с пулеметом в руках, уже собравшийся помирать, вскинул голову и улыбнулся…

Штурмовики стальными ястребами пикировали из поднебесья. Реактивные снаряды устремлялись к земле. Летчики ставили последнюю точку в этом бою. Пулеметчика отшвырнуло взрывной волной. Небо поменялось с землей местами.

Штурмовики прилетели на помощь остаткам десанта. Сегодня «летающие танки» были полновластными хозяевами неба. Не было и в помине их двух главных врагов: зениток и истребителей противника.

Ведомый, обнаружив цель, покачал крыльями. Ошибиться невозможно. Черные стальные остовы выгоревших «тридцатьчетверок» с выбитыми катками, перебитыми гусеницами и скособоченными орудийными башнями были единственным ориентиром в бескрайней степи для «Ил-2». На земле среди подбитых, горящих факелами танков метались крошечные человечки в зеленой форме. Наши или японцы – не поймешь. Вроде японцы. Командир группы передал по рации команду летчикам: «Приготовиться к штурмовке!.. Разворот вправо! Атакуем!»

Штурмовка! Из-под крыльев самолетов сорвались с направляющих реактивные снаряды. Огненные стрелы, оставляя за собой дымный след, понеслись к цели. Буквально через секунды на земле распустились огненные цветы взрывов. Одновременно с пуском ракет летчики дали дружный залп бортового оружия. Пушки и пулеметы молотили безостановочно. Воздушные асы боеприпасов не экономили.

Пикировали летчики на «илюхах» круто, а выводили самолеты из атаки на высоте пяти метров, а иногда и ниже. Ведомый разглядел искаженные ужасом лица, выпученные от страха раскосые глаза желтолицых солдат, разбегающихся в панике в разные стороны. «Белые тигры» напоминали нашкодивших котят. Пришла пора держать ответ. Летчики на выходе из пике от души поливали их свинцом.

Штурмовики, закончив первую атаку, пошли по «кругу», заходя на следующую. Крутой вираж, и «крылатые танки» еще раз прошли над подбитыми земными сородичами, «причесывая» японцев огнем из бортового оружия.

Горючее у «ильюшиных» было на исходе. В наушниках летчиков раздался голос командира: «Выходим из боя!» Оставив под крылом море огня, штурмовики легли на обратный курс. После двух воздушных налетов на земле осталось месиво: кровавые ошметки тел вперемешку с землей и разбитым оружием.

Штурмовка закончилась. Горючего хватит впритык вернуться назад. Рыцари неба улетели на полевой аэродром подскока. Надо заправиться, пополнить боекомплект пушек и пулеметов и снова в небо. На взлет! Сегодня у асов из ВВС был аншлаг!

Шел двадцатый год эпохи Сева, что по-японски означает – лучезарная, мирная жизнь. Пышное, красивое название. Шел август 1945 года, заканчивалась другая эпоха – эпоха крови и побед…

Ближайшей тактической задачей второй бригады было уничтожить опорный пункт, расположенный на господствующей высоте, получившей здесь название «Верблюд». В двух «горбах» этого японского верблюда скрывались трехъярусные железобетонные галереи. Подземное топливохранилище. Колоссальные склады продуктов и боеприпасов могли питать гарнизон укрепрайона в полной изоляции от основных сил. Подземная горная речка была неиссякаемым источником питьевой воды, а заодно крутила лопатки турбин электростанции.

Узел японской фортификации с презрительной надменностью возвышался над Маньчжурией. Здесь против русских солдат стояли все препятствия, какие только в состоянии создать человек в соединении с чудовищными природными преградами. Штурм этого узла мог быть осуществлен титанической работой артиллерии. Залпами гаубиц поднять на воздух японский бетон. Но это усилие – исполинское. Пришлось бы тянуть железнодорожную ветку для подвоза снарядов. Командование решило взять укрепленный узел хитростью и малой кровью советских солдат…

Из темных провалов глазниц-амбразур выглядывали стволы орудий и пулеметов. Извилистые гряды исполинских валунов, вросших в землю, органично вписанные в местность, служили препятствием для танков и самоходок. Противотанковая преграда, искусно замаскированная под естественный рельеф.

Высокая гора была изрыта бункерами и казематами, соединенными между собой переходами. Не забыли и о полевом госпитале с операционными и палатами. Готовились всерьез и надолго.

Равнину, густо заросшую гаоляном, уцелевшие местные жители окрестили «равниной смерти». Угрожающее название имело двойной смысл. Японцы называли ее так в полной уверенности, что для наступающих она станет сплошной братской могилой. Китайцы – потому что она уже была многослойным кладбищем. Под дерном покоились останки десятков тысяч строителей. Они унесли с собой в могилу тайну укрепрайона. Все, кто трудился на возведении «Верблюда», были истреблены. Закопали их во рвах, вырытых самими китайцами. Потом выпирающие длинные земляные горбы разровняли танками и аккуратно засеяли. Сочный гаолян особенно хорошо рос в этом месте…

За бетонными стенами надежно скрывались крупнокалиберные пулеметы и пушки. Пленные, словно сговорились, повторяли одно и то же: «Место неприступно…»

То, что задумано в штабах, не всегда аморально.

Пока танковая рота Шаржукова с десантом на броне, захлебываясь своей и вражеской кровью, отвлекала на себя внимание мобильного прикрытия «Верблюда», начался штурм после обходного маневра.

Орудия стояли наготове. Расчеты замерли в тягучем ожидании у пушек. Батальоны, подготовленные для бесшумного передвижения, собирались на штурм без выстрела, рассчитанный на внезапность удара. Плащ-палатки сброшены, вещмешки оставлены, сапоги, без которых немыслим солдат, сняты. Удар надо провести без звука! Сапоги сменили на туфли, какие носят китайские крестьяне. Интенданты оставили гулять босиком все близлежащие деревни, попадавшиеся на пути армейских колонн. Вокруг пояса обвязались веревками. Все необходимое для боя под рукой.

Выбрали отвесные кручи обратного склона. Никто и помыслить не мог о нападении оттуда. Впереди карабкались разведчики, специально натренированные для бесшумного восхождения. Они тянули за собой веревки, за которые цеплялись пехотинцы, чтобы не сорваться в пропасть с кручи. Японцы так ничего и не услышали. Защитникам горной цитадели русские свалились на голову, как гром среди ясного неба. «Мы залезли к ним в форточки», – рассказал потом командир передовой группы. Штурмовые отряды и впрямь подкрались вплотную к дотам, застигли самураев врасплох. Ножи, удавки, с хрустом сворачивали шеи. Ни вздоха, ни крика. Рукопашные схватки в узких коридорах. Молча резали и душили часовых и дежурные расчеты. Бетон укреплений «прогрызли» без помощи орудий. Бог войны в этот раз остался не у дел. В первые бреши следом за штурмовиками хлынула многострадальная пехота.

Японцы дрались с яростью обреченных. Никто не собирался сдаваться в плен, не молил о пощаде. Да и в плен сегодня никого не брали. В глубине опорного пункта кипел бой, распавшийся на отдельные схватки за каждый дот, подземное убежище, бетонный коридор. Солдат, прикованных к пулеметам длинными цепями, просто закалывали штыками. Бронедвери подрывали накладными зарядами. Шалишь! Не удастся отсидеться за стальными переборками.

Остатки гарнизона забаррикадировались на последнем третьем нижнем ярусе. Переть в лоб по насквозь простреливаемому коридору было бессмысленно. Уложить горы трупов в надежде, что у японцев патроны закончатся раньше, чем у нас, никто не собирался. Гранату не добросить – далеко. Парламентеров посылать не стали. Кто знает, на что могут решиться с отчаяния последние защитники гарнизона. Организовали живую цепочку в несколько сот метров. Из рук в руки передавали канистры с бензином. Топливо заливали в вентиляционные отверстия второго яруса, сообщающиеся с нижним, и в перископные шахты заглубленного командного пункта. Целый бензовоз опорожнили. С нижнего этажа «Верблюда» донеслось тягуче-заунывное пение. Но с поднятыми руками так никто и не вышел.

Командир инженерно-саперной группы, включенной в состав штурмовых отрядов, пожилой майор Аркадий Адамченко, прошелся вдоль цепочки солдат, передающих друг другу канистры с бензином, и буднично предупредил: «Никаких перекуров. Увижу, кто сворачивает «козью ножку», шею сверну собственными руками. Никакого трибунала не будет». Сказано было кратко и убедительно. Ладони у офицера-сапера были широкими, как лопаты.

Майор хмуро приказал: «Хорош лить! А то мы их попросту утопим, как котят. Переборщим, и косоглазые нас с собой на тот свет утянут».

Он привычно развел усики на чеке гранаты и выдернул кольцо. Ребристый шар «лимонки», громыхая, покатился по вентиляционной трубе. Через четыре секунды внизу глухо ухнул взрыв. За ним раздался свистящий звук, перешедший через мгновение в рев пламени, заглушивший вопли заживо сгоравших людей. Никто не уцелел. Остатки гарнизона превратились в пепел и кучки обугленных костей. Бетонные перекрытия под ногами дрогнули, но выдержали. При строительстве бетона не жалели. Строили с троекратным запасом прочности.

Доты и нижние казематы стали для их защитников бетонными склепами. Красивая пропагандистская сказка о неприступности укрепрайона и неколебимости самурайского духа обернулась невесомым пеплом.

Сколько был в беспамятстве – не понять. Олег почувствовал что-то мокрое на лице и как кто-то трясет его, да так сильно, что голову заломило нестерпимой болью. Ротный с трудом открыл глаза. Над ним склонился Степан. Заряжающий лил ему на лицо воду из фляги. Над головой не было привычного днища танка, надежно укрывавшего от пуль и осколков, а висело низкое серое небо.

Шаржуков приподнялся и непонимающе уставился на улыбающегося во весь рот заряжающего. Последнее, что он помнил – гул над головой и вопли «Банзай!». «Белые тигры» частой цепью шли на них в атаку, ощетинившись ежиком штыков. Дальше провал в памяти, как черный омут, в глубине которого невидимые рыбины шевелят плавниками.

Капитан, охнув, поморщился, схватился за правый бок: отлежал на кобуре с пистолетом.

– Я долго был в отключке? Что случилось? Все целы?

– Радист остался в танке… Не успел Женька. Из пехтуры осталось в живых всего трое. Все ранены. Двое из них тяжело. Долго не протянут, – завинчивая флягу, хмуро ответил танкист. – Сталинские соколы прилетели по японские души. Да вышло, что и по наши. «Горбатые» всех в землю вбили… Такие вот дела, товарищ капитан. Под Кенигсбергом по нам наша же артиллерия отмолотила. «Боги войны» называется. Сейчас эти перестарались.

– Они соревнуются, кто своих больше укокошит, – подал голос механик-водитель.

– Отставить глупости, – зло пришипел ротный. – Еще услышит кто. Соображать надо.

– Да кто услышит? – невозмутимо пожал плечами танкист. – Кругом сплошное кладбище. Только без крестов и надгробий.

Шаржуков не боялся смерти. Он был готов к ней все годы на войне. Он представлял ее по-разному: от немецкого танка, от пацана из Фольксштурма, затаившегося в переулке с фаустпатроном в худых руках. Дважды контуженный и окровавленный, он горел в подбитом танке, мысленно прощаясь с жизнью. Достала все-таки костлявая. Ан нет, как-то выворачивался. Но чтобы вот так… в последние дни войны! Попасть под удар своих же штурмовиков. Но чудо свершилось – Олег выжил. Смерть снова прошла мимо, лишь внимательно посмотрела на него и двинулась дальше по своим делам. Последнее время у нее было много работы. Знай маши косой. Собирай жатву…

Он провел кончиками трясущихся пальцев по лицу, посеченному осколками броневой окалины. Прикосновение отозвалось саднящей болью. Значит, живой.

На них наткнулась поисковая мехгруппа. Командовал ею растерянный младший лейтенант, всего несколько месяцев назад выпустившийся из военного училища. Он постоянно сверял маршрут с картой и пытался отсчитывать расстояние по спидометру. Получалось плохо, то есть совсем никак.

К месту схватки, где по изуродованной степи прокатился огненный вал из металла и взрывчатки, подъехали «тридцатьчетверка» и «Виллис». В джипе сидели саперы, которых послали на поиски колодца. Все колодцы вдоль дорог, по которым наступали советские войска, были отравлены отступающими японцами или забиты трупами животных. Китайские крестьяне рассказали, что в степи есть старый колодец. Настолько древний, что уже никто не помнит, кто и когда его вырыл. Но на их памяти в нем никогда не пересыхала вода. Направление указали, ткнув пальцем в степь. Вся надежда на старый колодец. Саперам дали в прикрытие танк. Так, на всякий случай. Степь широкая, никогда не знаешь, кого повстречаешь.

Раненых осторожно положили в «Виллис» и отправили в медбат.

Пока укладывали перевязанных десантников, рация ожила, и голос, прорывающийся сквозь треск помех, сообщил:

– Я Грот, вызываю Гусеницу! Прием.

– Я Гусеница, на связи, – шмыгнув носом, ответил младший лейтенант. – Обнаружили нашу разгромленную колонну. Есть раненые.

– Кто старший? – прохрипела рация.

Младший лейтенант, не скрывая облегчения, протянул наушники танкисту.

– Я Цепочка! – надев наушники, сказал Шаржуков. Как тут ни крути, а в этом бедламе он оказался старшим по званию и должности, да и по боевому опыту тоже.

– Живой, это хорошо, – обрадовался Грот, – а то летуны доложили, что все полегли. Слушай приказ, Цепочка. В квадрате 3 «В»-2 разведчики захватили наблюдательный пункт. Ты к разведгруппе ближе всех. Давай к ним, поддержишь огоньком, если надо. Раненых эвакуировать. Как поняли меня? Прием.

– Вас понял. Выдвигаемся.

– Конец связи, – буркнула рация. Эфир снова заполнился шумом и треском помех.

В военной круговерти один приказ следовал за другим. Не успели выполнить одну задачу, а планы командования уже успели поменяться.

Капитан Шаржуков с остатками своего экипажа залез на броню танка. Все, кто остался от его роты, еще несколько часов назад полностью укомплектованной. Сейчас они стали десантниками, лишившись своего верного стального товарища…

Новое задание выглядело намного проще и привлекательнее. Хотя никто не знает, какой частью тела к тебе сейчас повернулась судьба – дама капризная и переменчивая.

Танк, рыкнув двигателем, двинулся в указанный квадрат.

То, что каэсэсовцы подхалтуривают, ни для кого не было секретом. На мелкие прегрешения начальство смотрело сквозь пальцы. Попался – получи на всю катушку, если не можешь, чтобы все было шито-крыто.

Будучи новичками, Шаржуков и Бормотов не хотели игнорировать возможности служебного положения. Идти в помощники к ветеранам не пожелали. Мальчикам на побегушках всегда достается самая неблагодарная, грязная и рискованная работа за минимум денег. Сами с усами. Зарабатывать решили вдвоем. Реально, быстро и желательно – побольше. Наглость и молодость часто ходят парой. Капризная дама удача таких частенько удостаивает благосклонным взором.

Решили начать с моллюсков. За их раковины по уголовной статье самое маленькое наказание, а спрос и цена на черном рынке стабильны. Тем более им посчастливилось в одно из первых самостоятельных заданий в городском подземелье найти пару редких экземпляров. Не зря говорят, что новичкам везет. Редкие раковины сразу решили перевести в хрустящие бумажки дензнаков. Но как? Свою клиентуру они еще не наработали. А до открытия «Хоттабыча» было еще шесть долгих лет. Но не стоит искать волшебные способы, если есть голова на плечах и «проверенный советчик» – Интернет.

Когда под рукой виртуальная сеть, где можно бесплатно опубликовать любое объявление или найти интересующий товар, всегда есть возможность заработать. Молодые каэсэсовцы шли в ногу со временем. Одно лишь «но» всегда незримо присутствует. В противовес желанию заработать у одного, у другого возникает желание обмануть, нагреть и исчезнуть. Хуже может быть, если попадешься на крючок полицейским.

Засветка в Интернете выводит на местонахождение человека не хуже, чем звонок по коммуникатору. В электронную паутину выходили из интернет-кафе, разделенного на кабинки. Каэсэсовцам достался столик за перегородкой у окна. В сеть зашли с наспех зарегистрированного почтового адреса. Аватаркуой поставили рыжего кота в тельняшке и бескозырке с надписью «Смелый».

Олег не обольщался легкости установления контакта с клиентом. В виртуале все белые и пушистые. Вдруг что-то пойдет не так при личной встрече? В лучшем случае их попробуют банально кинуть. В худшем – на встречу заявятся полицейские в штатском. В любом случае к завершающему этапу надо подготовиться, предусмотреть возможные варианты развития событий. «Прогнозируя худшие события, мы изначально становимся сильнее», – любил повторять преподаватель тактики на занятиях в военном училище. У гардемарина Шаржукова по тактике стояла оценка «отлично».

Будущих офицеров готовили на совесть. Случайно попавшие не на свое место в учебный флотский экипаж отсеивались еще на первом курсе.

И как в воду глядел.

Щелчок клавиши, и на экране монитора появилась колонка всевозможных объявлений в ответ на запрос «продажа – покупка – новинки». Отлично! Минимум усилий. Бесплатная регистрация.

По сути, нет разницы, чем торговать – кирпичами или антиквариатом. Главное, чтобы спрос порождал предложения, а не проблемы, и цена подходила.

– А если нас спалят? – У Алексея в душе сцепились два демона: стяжательства и трусости.

– Во-первых, выгонят из Службы с позором, – Олег начал перечислять возможные варианты наказания. – Это минус. Во-вторых, если будем сотрудничать со следствием, закладывая всех подряд, больше двух лет не дадут. Это плюс. Еще возможно условно-досрочное освобождение, при условии хорошего поведения.

– Два года на двоих?!

– На каждого. Заметь, это в лучшем случае и при самом хорошем раскладе.

– Ты умеешь подбодрить, – закручинился Бормотов. – Во-первых, во-вторых. Плюс – минус. Давай жми на клавиатуру.

Жадность в очередной раз оказалась сильнее трусости.

Потенциального клиента они нашли на сайте «частных объявлений «Ох и Ах» в разделе «Продажа раковин подземных моллюсков». Здесь обосновался интернет-аукцион. Цены на раковины приятно радовали глаз. Пока Олег оформлял лот под номером 741, Леха валял дурака, играя в тупую стрелялку на своем коммуникаторе.

Олег повернулся к другу и сказал:

– Быстро фоткай раковины.

– Как? – растерялся Бормотов.

– Каком кверху, – зашипел Олег. – На коммуникатор снимай и сбрось мне на комп.

– Один момент. Щас все будет в лучшем виде.

Алексей начал лихорадочно фотографировать раковины, разложенные на подоконнике, в разных ракурсах. Снимки были необязательны, но приветствовались.

Они еще не успели выложить фотографии, как покупатель откликнулся, будто сидел у компьютера и ждал их. Не торгуясь, он «застолбил» лот и предложил в «привате» обсудить место встречи и возможности дальнейшего сотрудничества. Заметьте, взаимовыгодного.

Тонкая нить виртуальной паутинки соединила лифтеров с младшим инспектором полиции Федотовым, выдававшим себя за коллекционера. Молодой выпускник академии «рыл землю», чтобы проявить себя. Это было его первое задание. Необмятые погоны жгли плечи, его просто распирало от служебного рвения.

Практически все сайты и интернет-аукционы, на которых ведется активная торговля нелегальным товаром, созданы спецслужбами на деньги налогоплательщиков. Средств не жалели. Сайт с вызывающе-привлекательным названием «Ох и Ах» изначально был задуман как ловушка для браконьеров.

Олег немного подумал и вбил сумму в графу лота «цена» 12 000 рублей за «Черную Аэлиту» и 15 000 за «Жемчужину мрака». Немного подумал и добавил к написанному: «Торг уместен».

– Ты смотри не перебарщивай. Отпугнешь клиентуру, – жарко просипел в ухо Леха.

– Не мешай! – отмахнулся Олег. – И не стой над душой, займись чем-нибудь полезным.

Закончив ввод данных, лифтер стал ждать. Ответное сообщение пришло почти мгновенно: «Привет! А фотки есть?»

Шаржуков набрал ответ: «Сейчас будут. Подождешь?»

«Жду».

Щелкнув мышью, лифтер начал загружать снимки раковин.

«Смелый! Я Пират. Будем знакомы?»

«Что ты хочешь?»

«Хотелось бы пополнить коллекцию. Люблю я это дело, скорлупки беспозвоночных собирать».

«Короче!»

«Хотелось бы взглянуть. Сбрось снимки».

«Смотри».

«Кла-а-асс! Куда перевести предоплату? Тридцать процентов от общей суммы, согласны?»

«Пойдет!» – Шаржуков быстро отстучал адрес анонимного счета, открытого заранее.

«Остальное налом при личной встрече. Место встречи назначаю я».

«Не пойдет. Ищи дураков в другом месте».

«Тогда назначай сам».

«Вот это другой разговор».

«Значит, по рукам. Эти красавицы станут украшением моей коллекции».

Вместо того чтобы радоваться, Шаржуков насторожился. Ему не понравилась покладистость собеседника. Тот даже не стал торговаться.

«Место и время встречи назначу позже».

«Как я тебя узнаю? Ты будешь в тельняшке и бескозырке?»

«Смешно! Это я тебя узнаю по газете «Красная звезда», которую ты будешь читать».

«Где ж я ее возьму?»

«Сходи в Центральную городскую библиотеку, раздери подшивку».

«К чему такие сложности?»

Олег подумал и ответил по-простому: «Подстраховываюсь. Я тебе потом напишу. Пока».

«Разумно. До встречи… До скорой встречи».

Каэсэсовец выключил компьютер и повернулся к другу, а теперь еще и подельнику.

– Вот и все «обкашляли». Теперь прикинем, как произвести обмен и не спалиться.

– Продешевили, блин, – азартно выдохнул Алексей. – Надо по-быстрому смотаться и набрать побольше раковин, да? – В нем проснулся охотничий азарт во всей красе, в народе прозванный золотой лихорадкой.

– Нет! – отрезал Олег. – Никто никуда не пойдет. Думать будем.

Чтобы быстрее дошло до друга, он постучал согнутым пальцем ему по голове.

– Варить котелком. У тебя в башке не мозги, а пенопласт.

– Но-но. Без рук. – Бормотов шарахнулся в сторону от друга. – Думать так думать…

Двое каэсэсовцев в красных комбинезонах поднимались по ступенькам уличного подземного перехода. Лица закрыты темными защитными щитками. Они пришли на пятнадцать минут раньше оговоренного времени встречи. Так, на всякий случай, чтобы оглядеться. Покупатель уже был на месте. Младший инспектор полиции развернул пожелтевшие от времени страницы так, чтобы издалека было видно, что он внимательно читает «Красную звезду». Прохожие оглядывались на чудака, с головой погрузившегося в чтение. Бумажная газета – анахронизм в наше время.

Бдительный страж порядка ждал своего часа. Неподалеку от выхода из подземного перехода скучали две компании крепких парней. В отличие от прохожих, они старательно делали вид, что в упор не замечают человека с газетой в руках. Странно!

Друзья преодолели последнюю ступеньку лестницы. Одновременно с этим парни медленно, словно прогуливаясь, двинулись в их сторону. Оперативники шаг за шагом, не торопясь, сжимали кольцо вокруг каэсэсовцев. У Шаржукова инстинкт самосохранения сработал раньше, чем его разум оценил степень приближающейся угрозы. Олег одними губами прошептал подельнику: «Работаем запасной вариант! За мной! Бегом!»

Лифтер стремительно перешел с шага на бег. За ним рванул Бормотов. Алексей без раздумий помчался следом. Он давно усвоил: друг никогда не ошибается. Каэсэсовцы успели заскочить за угол здания. Здесь прямо перед ними возвышалась над землей исполинским грибом вентиляционная шахта. Одна из многих принудительно нагнетающих воздух в подземелья города. Решетчатую дверь в ее стене Шаржуков взломал изнутри еще час назад. Не сговариваясь, друзья нырнули в спасительную темноту вертикального проема. Родимая не выдаст, укроет от преследователей. Спасет!

Оперативники и младший инспектор полиции мчались по пятам, но два потенциальных преступника уже ушли от них, скрывшись в отверстии вентиляционной шахты. Опасное место. А где еще могут спрятаться нелегальные торговцы подземными улитками? Конечно, там, где опасно. Никто из полицейских не рискнул лезть под землю. Причина банальна. Полицейские в любом случае оставались людьми из плоти и крови. Почему бы мутантам не включить их в пищевую цепочку? Клыкастых и зубастых тварей в подземельях хватало, чем ниже уровень коммуникаций, тем глубже под землю и тем больше опасностей.

Оставалось одно: громко крыть матом каэсэсовцев, сгинувших в катакомбах мегаполиса.

Лифтеры затаились в темноте тоннеля, переводя сбившееся дыхание. Первым нарушил тишину подземелья Шаржуков.

– Сегодня нам могли дать столько, что вряд ли удалось бы унести, – отдышавшись, сказал Олег. – Валили бы лобзиком вековые ели в тайге. На свежем воздухе. Надо быть поосторожнее с желаниями, они иногда сбываются в самой неожиданной форме.

– Кого ждем? Здоровенных дядек с наручниками? – шмыгнул носом Леха.

– Тихо ты! – цыкнул Олег. Он, наклонив голову, прислушивался. Так и есть, за ними никто не рискнул лезть в подземелье. Единственное, на что сподобились преследователи, – громко костерить их почем зря, стоя у входа в шахту. Ну и ладно.

– Руки в ноги и драпаем?!

– Отступаем. – Шаржуков во всем любил точность. Он хорошо усвоил на занятиях по тактике: поспешность и лишние эмоции – залог будущего поражения. – Отходим на заранее подготовленные позиции.

– Эт куда?

– На кудыкину гору! – огрызнулся приятель. Все имеет предел. Иногда его показная невозмутимость давала трещину. – Двигаем в отдел. Там отсидимся. Дух переведем. Прикинем, что к чему.

– Заметано! Начинаем передислокацию! – казенно-скрипучим голосом согласился Бормотов. – Левое плечо вперед! Шагом марш! – Он первым двинулся по тоннелю, тянущемуся в сторону здания Коммунальной Службы Спасения. Там был их второй дом. А дома и стены помогают…

Друзья быстро проскочили громадный зал. Его купол терялся в темной вышине. Миновать своеобразный перекресток, от которого разбегались в разные стороны тоннели, у них не было возможности. Задерживаться на лишнюю минуту здесь не стоило. В другой раз они бы обязательно притормозили на этом месте, где сходилось и расходилось множество переходов, чтобы почитать послания на импровизированной доске объявлений.

Год назад какой-то шутник закрепил на стене металлический лист с парой дюжин магнитов. Рядом положил пластиковый пакет с маленькими квадратиками бумаги. Любой желающий мог написать, что душе угодно, и прикрепить послание магнитом к листу. Доска объявлений одно время пользовалась бешеной популярностью. Анонимы в меру сил состязались в острословии и выяснении отношений друг с другом. Изгалялись, как могли. Бумага быстро закончилась, принесли новую пачку. Ручку повесили на стальную струну, намертво вбив стальной костыль в бетон, чтоб не умыкнули по забывчивости. Всем каэсэсовцам было весело. Тотальный облом устроили военные.

Патрульные все испортили своим казарменным юмором. Они отогнули край листа и перекинули через него связанные вместе кроссовки. Из двух сплавленных пламенем огнемета комков бывшей спортивной обуви торчали две обугленные берцовые кости. Похоже, кто-то из браконьеров сгорел на работе в буквальном смысле слова.

Рядом висело объявление, написанное корявыми печатными буквами. Каллиграфия никогда не была в почете у военных.

«Военно-спортивное общество «Сверкающие пятки» объявляет внеконкурсный набор в группу желающих научиться быстро бегать. Принимаем трудных подростков.

P.S. Стопроцентная гарантия перевоспитания».

После такого людоедского прикола не то что оставлять послания, подходить к оскверненной доске объявлений не хотелось.

Когда патрульные занимались оформлением наглядной агитации, они ржали, как кони, чуть не падая с ног от смеха. Иногда, чтобы почувствовать себя живым, надо улыбнуться.

Армейцы веселились, как сумасшедшие. А кто видел нормальных людей, постоянно, изо дня в день действующих в условиях смертельного риска?

Городское подземелье было распределено между патрульными группами на зоны ответственности. Район, где находилась единственная доска объявлений, браконьеры обходили седьмой дорогой. Военные отмечали границы подшефного района тем, что осталось от браконьеров после встречи с патрульными. Фрагменты тел и скальпы развешивали на самых видных местах в железных клетках, чтобы мутанты не подъели. Так хищники метят свою территорию в тропических джунглях. Своеобразный знак для чужаков: «Стой! Не лезь сюда, сожрут!» Волки правят бал, не овцы.

Для патрульных не существовало такого понятия, как чужая боль. Они постоянно рисковали, не жалея себя, так с какой стати им жалеть других?

При этом никто из солдат и офицеров не был ни садистом, ни самым захудалым маньяком. Перед заступлением на пятидневное дежурство все патрульные проходили обязательный медицинский осмотр и выборочно – собеседование с психиатром. Пока никаких патологий и отклонений ни у кого из бойцов не было обнаружено. В спецподразделение изначально был строгий отбор. Две пломбы в зубах – уже негоден, даже в кандидаты. Испытай себя, дружок, в другом виде войск.

Моральные нормы комбата, чьи подчиненные таким образом пометили свою зону ответственности, шли вразрез с моралью закона, воплощающего собой заповедь: «Не убий!» Любой человек в погонах, когда начинает действовать, сам превращается в законодателя. Использует свои знания и опыт. Воля офицера становится абсолютным законом для подчиненных, а те, в свою очередь, «затачиваются» под командира. Люди долга – не хозяева своим поступкам, и не в их воле что либо изменить. Никто из них не считает себя пассивным орудием зла. Наоборот, у них есть недвусмысленный приказ: «Ни один браконьер не должен выйти на поверхность с добычей». Приказы не обсуждают, их выполняют любой ценой. А за ценой в армии никогда не стояли…

Когда командование узнало, что творят подчиненные комбата, то вместо трибунала офицер пошел на повышение. Убыл к новому месту службы, правда, подальше от Москвы. Такие люди, острые шестеренки государственного механизма, всегда нужны. Никто не собирается разбрасываться ценными кадрами. Пригодятся.

Стоит сказать, что такая «поэзия террора» не нашла отклика у патрульных групп из других подразделений. Они тянули служебную лямку, не заморачиваясь притягательной эстетикой смерти. Очарование дамы с косой не затронуло их души.

Проводив командира в богом забытый гарнизон, «прогрессивное меньшинство» от методов превентивного устрашения отказываться не собиралось. Вот только браконьеры их больше не беспокоили, разве что новичок какой забредет на свою беду и на радость им.

Самые «безобидные» из «Ванькиных детей» еще могли рассчитывать на снисхождение. В лучшем случае их ждало правосудие верхнего мира. В классификации браконьеров как вида на низшей ступени стояли «дуремары». Эти охотники специализировались на подземных каменных пиявках, в длину достигающих восьмидесяти сантиметров. Для выживания им не нужна вода. Сойдут темные и влажные тоннели. Из ферментов секрета этих сухопутных пиявок делают крем для увядающей кожи. Зрелые красотки, давно преодолевшие рубеж бальзаковского возраста, не торгуясь, платили за молодящий эликсир. «Дуремары» принципиально не ловили никого, кроме пиявок. В противном случае снисхождения не жди. Да и то последнее время патрульные не особо церемонились с задержанными гражданскими лицами.

Техника без дела начинает ржаветь, а живые боевые механизмы – дуреть. Превентивное устрашение исправно работало, отбивая напрочь желание забираться на подконтрольную территорию, где рыскала стая хищников в камуфлированной форме. Одним словом: закон – подземелье, прокурор – сержант…

Над головами лифтеров прошелестела крыльями стайка костяных стрекоз с большими фасетчатыми глазами в полголовы. Костяные стрекозы обладали специфической особенностью строения тела. Их глаза могли вращаться в разные стороны, один независимо от другого. При этом насекомые замечательно фокусировали зрение, высматривая добычу или грозящую опасность. В зависимости от обстановки.

Хищные насекомые в обиходе прозывались «костяшками» за то, что всем видам пищи предпочитали мертвечину, из которой первым делом выгрызали кости и зубы. В основе их метаболизма находился кальций. Без него они не могли нормально и долго существовать. В отсутствии падали они нападали на раненого или больного противника. Если долго не было пищи, «костяшки» не умирали. У них включался защитный механизм, и костяные стрекозы впадали в спячку. Повиснув под потолком вниз головой, они застывали в неподвижности до лучших времен и до теплокровного существа, имевшего несчастье наткнуться на спящую стаю.

На кончике их хвоста была железа, выделяющая липкий секрет, позволяющий быстро приклеиться к своду. Рядом со спящей стаей всегда оставался бодрствовать один сторож. «Костяшка»-часовой, находясь на грани сна и яви, всегда был готов условным треском крыльев пробудить сородичей в случае опасности или ходячей порции кальция. После стремительного пробуждения, обычно пугливые и осторожные, они бросались на всех и вся. Уже ничто не имело значение: ни размер, ни количество противника. Все живое вокруг становилось их неминуемой добычей.

Костяные стрекозы стали вторыми после бабочки «Ночная гарпия» поющими насекомыми, с довольно незаурядными вокальными способностями. У этих насекомых глотка устроена по-иному, чем у других. При вдохе-выдохе тоненькая пленка, находящаяся в зобе, вибрирует, издавая разные звуки. Примечательно, что у костяных мотыльков голоса различаются. А «костяшки», атакуя жертву, почти визжат на одной высокой ноте.

Лифтеры замерли, превратившись в неподвижные изваяния. Угрожающий шелест крыльев замер в конце тоннеля. Вроде тихо. Никакого визга. «Костяшки» без следа сгинули в темноте. Пронесло…

Набегавшиеся и перевозбужденные друзья наконец-то добрались до базы лифтового отдела и прямиком рванули в душевую. Быстро избавившись от комбинезонов и белья, встали под горячие струи воды, смыть грязь и пот. Вода смывала и тревогу, настраивала на размышления о чем-то приятном.

После душа они столкнулись в раздевалке с Михалычем – начальником отдела. Пожилой каэсэсовец, глядя на мокрых друзей, не смог сдержать ехидной ухмылочки:

– С легким паром! И с почином! Грехи смывали? Видел вас сегодня в теленовостях. Ну что, ухари, набегались?!

– Это не я! – поспешно ответил Алексей, забыв спросить, что именно показывали по визору.

– Это не он! – горячо подтвердил Олег.

– Это не мы! – хором, в один голос заверили молодые лифтеры.

– Ага! Намылить бы вам шеи. Там у одного бегуна на спине здоровое пятно на комбинезоне. Заметьте, казенном комбинезоне! Ты бы, Олежка, еще мишень бы себе нарисовал. Что мне с вами делать, пионеры?

Угрюмые каэсэсовцы стояли голышом, переминаясь с ноги на ногу. Напольный кафель холодил пятки. Что тут сказать в оправдание?

Начальник достал из своего шкафчика чистый бланк заявки и быстро по памяти написал на нем ряд цифр. Положив листок на лавку, он двинулся в душевую.

– Позвоните, скажите: от Михалыча. Это номер коммуникатора одного больного. С ума сходит по всяким тварям. Вот ему и сдадите добычу. Цену дает реальную. Не вздумайте ерепениться или, того хуже, торговаться. Выгонит взашей.

– Спасибо, – Олег бочком протиснулся к ящику за полотенцем.

– Не за что, – Михалыч двинулся в душевую. – С вас тридцать процентов за наводку.

– Грабеж! – Леха чуть не подпрыгнул от возмущения. – Обдираловка! – Последнее слово Бормотов выкрикнул Михалычу в широкоплечую, словно у борца-тяжеловеса, спину, начавшую заплывать жирком. Под левой лопаткой розовел тонкой кожицей не успевший выцвести звездообразный шрам. Такой «ведьмин поцелуй» остается на память после схватки с каменным губаном. Подлючая тварь всегда нападала со спины.

– Юноша, я предпочитаю выражение «рыночные отношения». Впредь попрошу без самодеятельности. Э-эх, молодежь пошла! Вот я в ваши годы…

Что он в «ваши годы», осталось неизвестно. Шум воды заглушил глухие сетования ветерана.

«Наглецов учить, только время зря терять».

Выйдя из душевой, друзья заговорщицки переглянулись. В коридоре, кроме них, никого не было.

– Ладно, не тяни резину, звони, – торопыга Бормотов всегда был за скорые решения. Его нельзя было назвать баловнем шальной удачи, но неуловимая харизма везения незримо присутствовала во всех его поступках и начинаниях.

Олег набрал номер на коммутаторе. Михалыч не подвел, трубка бодро проквакала адрес дома в поселке художников на Соколе.

Добрались быстро и без приключений. От одноименной станции метро до поселка было пятнадцать минут неспешным шагом.

Каждая улица поселка была засажена своей породой деревьев. Прошли по Венецианова, самой короткой улице Москвы, длиной всего сорок восемь метров. Свернули на Сурикова, здесь росли липы. Потом повернули на Брюллова, радующей глаза осенним багрянцем красных кленов. Наконец дошли до улицы Шишкина с ясенями, осыпающими тротуар пожухлыми листьями.

Пришли. Трехэтажный дом пытался спрятаться за высоким забором. Получалось плохо.

– Звони! – Алексею не терпелось избавиться от улиток. Желательно побыстрее и подороже.

Олег толкнул калитку в заборе. Не заперто. Их ждали.

Хозяин коттеджа встретил их, стоя на высоком крыльце, пафосно облицованном полированным малахитом. Потенциальный покупатель подозрительно смотрел на каэсэсовцев сверху вниз и заключать в свои объятия не спешил. Внушительное пузо выпирало из-под майки с изображением бородача в берете и надписью «Че Гевара». Правую руку он держал в кармане и вытаскивать не торопился.

Затянувшуюся паузу нарушил Шаржуков, как всегда, непринужденно и нестандартно. Форму приветствия подсказал рисунок на майке.

– Но пасаран! – Олег вскинул вверх руку, сжатую в кулак.

Способности Шаржукова к переговорам закладывались и выпестовывались еще в те годы, когда он был гардемарином, и носили сильный оттенок прямолинейного милитаризма. Любого неподготовленного человека могли повергнуть в шок, но не в этот раз. Хозяин коттеджа вскинул руку в ответном приветствии:

– Патриа о муэрте! – Он уже намного доброжелательнее взирал на каэсэсовцев.

– Венсеремос! – решил ни от кого не отставать Бормотов. Пусть видят, что он не темный и не отсталый. И еще раз напомнил: – От Михалыча. Это мы вам звонили.

– Василий, – соизволил представиться коллекционер. Пароль «Михалыч» сработал безотказно. Он нехотя вытащил руку из оттопыренного кармана. – Заходите.

Вход в дом представлял собой переходной тамбур-шлюз. Вторую дверь можно было открыть, лишь закрыв входную. Похоже, уютный дом строился, как крепость, напоминая трехэтажный сейф. Единственным уязвимым местом в частной цитадели выглядели окна. Но легкая рябь, пробегавшая по их стеклам, будто от камня, брошенного в воду, выдавала, что это на самом деле не совсем обычные проемы. Их заменяли оптические экраны из полимерной брони, на которые поступало изображение с видеокамер. Тот же самый вид из «окна», но надежность и безопасность гарантированы. Можно было не сомневаться, что здание от фундамента и до конька крыши нашпиговано различными охранными системами.

«Скромный» домишко художника внутри выглядел не менее помпезно, чем снаружи. Наборный паркет из разных пород дерева. На стенах картины известных художников, и не похоже, что копии. Наверное, в поселке художников так принято и считалось хорошим тоном иметь подлинники. Сам хозяин дома не произвел на лифтеров впечатление человека, близкого к творческому бомонду. Он скорее походил на углеводородного барона, ненадолго оторвавшегося от нефтяной трубы, тянущейся из недр страны куда-то через границу. Или на чиновника среднего звена, получившего год условно и оказавшегося временно не у дел.

Большую часть первого этажа особняка занимал каминный зал со всеми сопутствующими и соответствующими назначению атрибутами. По обе стороны от камина, в котором можно было зажарить целиком кабана-секача, стояли рыцарские доспехи, опирающиеся на двуручные мечи. Вдоль стен располагалось несколько огромных резных шкафов. Вместо книг полки были заставлены лотками, а в них раковины всех цветов и оттенков со дна морей и океанов планеты и… подземелий города. На стенах висели ружья, инкрустированные эмалью и золотом. Между нарезными орудиями убийства были развешаны колющие и режущие полоски стали всех времен и народов. А где есть арсенал, там должны быть и трофеи.

На шкафах красовались чучела птиц. На стенах висели рогатые головы парнокопытных. Чучела животных и птиц объединяло одно – все они принадлежали к вымирающим видам, давно и прочно обосновавшимся на страницах Красной книги. Раритеты соседствовали с трофеями, категорически запрещенными законом. Изготовившись к прыжку, навечно застыл панцирохвост. К боковой стенке шкафа, как живой, прилип электроскат, разве что не потрескивал. Кожекрыл под потолком оскалился, раскинув перепончатые крылья. Неизвестному таксидермисту удалось остановить мгновение, придав мертвым созданиям иллюзию жизни. На муляжи не похоже, слишком натуралистично. Руку мастера видно издалека. Лифтеры не удивились, если бы в стальной скорлупе доспехов оказались мумии средневековых рыцарей. Похоже, коллекционер не скупился на приглянувшуюся ему диковинку.

Шербец – меч, используемый во время коронации польских королей, мирно соседствовал с турецким ятаганом. От рукоятей китайских двуручных Чжаньмад тянулись к полу красные шелковые ленты.

Друг над другом вперемежку висели боевые цепы и плети из костяных, металлических и бамбуковых звеньев, насаженных на гибкие стержни.

Шаржуков, разглядывая короткий меч на подставке, уточнил:

– Вакидзаси?

– Отрадно слышать, что кто-то из молодежи разбирается в клинках, – одобрительно произнес Василий. – Дайто-сето – парное японское оружие, состоящее из двух мечей: длинного катаны и короткого вакидзаси. Их носили вместе, заткнув за пояс. А ты откуда знаешь? Увлекаешься?

– Нет, дома такой есть.

– Продаешь? – хищно подобрался коллекционер.

– Боже упаси, семейная реликвия. Прадедовский трофей. После войны из Маньчжурии привез.

– Если передумаешь, милости прошу. Я всегда даю настоящую цену. Никто не может сказать, что я барыжу, облапошивая незнающих людей.

Слева от входа в каминный зал стояла метровая кукла самурая в полном боевом снаряжении: доспехах и покатом шлеме, закрывающем шею. На ногах сапожки, отделанные мехом. В руке командный жезл, будто готовится отдать приказ о наступлении. Рядом в стеклянном футляре покоился настоящий лакированный панцирь. Черненая блестящая броня была украшена орнаментом из золоченых пластин и ракушек. Кое-где были видны глубокие царапины и зазубрины. Видимо, прежний владелец не по своей воле расстался с дорогой броней.

Японские мечи занимали самое видное место в зале. Они аккуратно лежали на горизонтальных и вертикальных подставках из красного дерева. На стенах тоже хватало различных катан, вакидзаси и сюрикенов. Антикварное оружие выдавало в коллекционере эстета. И эстета богатого, это вам не перочинные ножички собирать. О свойствах закалки старинной японской стали ходят легенды. А о заоблачной цене на них говорят шепотом.

Хозяин коллекции, похоже, отдавал предпочтение японской тематике, хотя попадались и колюще-дробящие железки из других стран. Вперемежку с оружием на стенах висели картины и гравюры с изображением людей в цветастых кимоно. С ними соседствовали пергаменты из рисовой бумаги с непонятными завитушками черных иероглифов, выведенных каллиграфическим почерком. И картины, и пергамент были в тоненьких рамочках из бамбука.

Особняком висела резная из дерева алая маска злобного духа, покрытая золотистым лаком. Выпученные глаза – и раззявленный беззубый рот навечно застыл в немом крике.

В единственной нише стоял бонсай. В обычном глиняном горшке росла крошечная ель. Маленькая копия лесных красавиц. Рядом с ней любой карлик почувствует себя великаном.

– Профессионально занимаетесь? – восхищенно спросил Бормотов, с неподдельным интересом разглядывая диковинки. – Или как?

Было видно, что вопрос польстил самолюбию хозяина. Он ответил с плохо скрываемой гордостью:

– Мое скромное хобби. Не передать словами, что испытываешь, когда прикасаешься к кровавым страницам прошлого. Узнаешь правду…

– Неплохие деньги, наверное, можно на этом поднять, – не унимался любопытный Леша.

– Я знаю другие способы заработать большие деньги, – сухо ответил коллекционер.

– Например? – лифтера понесло. Вдруг поделится секретом?

Олег сделал страшные глаза и незаметно постучал по лбу указательным пальцем.

– Лучший способ зарабатывать – это получать деньги за счет других людей…

Дальше эту идею он развивать не стал. У него было свое собственное видение финансовых потоков в обществе.

Справа от трубы дымохода на стене висела мишень для дартса. Поверх нее была прикреплена фотография пожилой женщины с сердитым лицом и злыми глазами. Снимок был густо покрыт рябью отверстий. В районе переносицы торчали три дротика.

– Кучно бьете, – льстиво заметил Бормотов.

– Моя теща, – пояснил Василий. – Товар выгружайте в террариум.

В углу на подставке стоял пустой стеклянный террариум, подсвеченный сверху. Обиталище для живых моллюсков было готово принять новых жильцов.

Алексей осторожно наклонил контейнер с моллюсками у самого дна. Брюхоногие не спешили выползать. Лифтер встряхнул контейнер, но, поймав неодобрительный взгляд клиента, просто положил его на дно. Жалко будет испортить товарный вид в последний момент. Наконец подземные красавицы выползли. Пора осваивать новый дом. Их выманил из контейнера аппетитный запах предусмотрительно положенной в углу полуразложившейся мышиной тушки, покрытой налетом плесени. Лучшего лакомства для сухопутных моллюсков не придумать.

Василий одобрительно кивнул:

– То, что надо. Давно таких искал, да еще живые и в прекрасном состоянии. Сразу две жемчужины в мою коллекцию. Где таких красавиц отыскали?

– Места надо знать, – напустил тумана Алексей.

– Понимаю, – коллекционер не стал вдаваться в расспросы. Какой рыбак выдаст клевое место? Он приник лицом к стеклу. – Теперь будет с кем пивка хлебнуть. Идеальные собеседники: не перебивают, со всем согласны. Не то что эти…

Давать клиентам советы – последнее дело. Но Олег не удержался и спросил:

– Может, стоит завести кого-нибудь теплокровного и побольше? За ушком почесал, поговорил о наболевшем, что нормальному человеку рассказывать не стоит.

Но у Василия, оказывается, уже был опыт содержания тварей покрупнее.

– Да и не в одном пиве дело, – задумчиво произнес одинокий коллекционер, почесывая выпирающее из-под майки пузо. – Как бы это попроще объяснить? Каждый должен быть кому-то нужен. – Он показал на чучело панцирохвоста. – Стеком почесал, доволен. Гладкошерстного котенка скормил ему, доволен. Обыкновенного кошака дал на обед, не доволен, шерсть потом отрыгивал. Капризный был. Разбаловал я его. И пиво пить с ним неинтересно, не любил он его. Визжал, как резаный, когда при нем что-то в пасть… в рот заливают. С ним неинтересно стало. Сдох.

Электрический скат получше оказался. Тещу током долбанул. Он доволен, и я доволен. Теща после такой встряски долго к психиатру ходила. Дорого берет мозгоправ, но денег не жалко. Тоже сдох. В смысле скат, а не врач. Долго после контакта с этой ведьмой не протянул. Уморила тварь.

Пафнутий тоже неплохим парнем оказался. Это я так кожекрыла назвал. С ним всегда можно было по душам поболтать. Но близко не подойдешь, ему не нравится. Выпускал его полетать на цепочке. Ну, не может он без неба, хоть ты тресни. Соседи недовольны. Полицию, козлы, вызвали.

– И сколько лет дали? – деловито поинтересовался Бормотов. Алексей, похоже, решил прочно встать на скользкую дорожку стяжательства и нарушения служебного долга. – Условно отделались или на поселении пожить пришлось?

Василий удивленно поднял брови и со смешком ответил:

– Это я дал… денег господам полицейским, да и счет из химчистки оплатил. Судя по сумме, они всем отделением форму чистили.

Каэсэсовцы недоуменно переглянулись. Коллекционер пояснил:

– Пафнутий любил синее небо, а вот синюю форму на дух не переносил. Спикировал из поднебесья и с нечеловеческой точностью нагадил на участкового с помощниками. Визгу и воплей было, ого! Я доволен.

– А эти? – Олег похлопал себя по плечу, намекая на погоны.

– Эти недовольны, – пожал плечами Василий. – Но деньги уважают больше, чем честь мундира. В протоколе записали: «Запускал воздушного змея. Ложный вызов». Я себе на память оставил. Хотите покажу? – В голосе прорезались горделивые нотки.

– Верим, – за обоих ответил Бормотов. Ему не терпелось получить первый гонорар, но продолжение рассказа тоже хотелось услышать. Человек, которому уютнее попить пива в компании с мутантами, заслуживает если не уважения, то уж точно внимания. – А что дальше с Ефимом было?

– С Пафнутием, – поправил лифтера Василий. – Не может долго обходиться без неба рожденный для полета. Захирел. Зачах. И сдох… А с чучелами разве нормально поговоришь, поболтаешь за жизнь. Пробовал, не то.

Будь на месте лифтеров дедушка Фрейд, он бы сказал, что за разглагольствованиями любителя пообщаться накоротке с мутантами скрывается эмоционально выгоревший изнутри человек, которому некуда девать нерастраченные запасы душевного тепла.

– Почему улитки? – решил из вежливости поддержать беседу Олег.

– Не хочу сильно привязываться. Если что не так, сварю и съем, а раковины на полку поставлю. – Лицо хозяина просветлело. – Хотите пива?

Каэсэсовцы пива хотели, но еще больше хотелось получить причитающиеся деньги и отчалить из дома-крепости. Монологи затворника начинали вызывать опасение. Доволен – недоволен. Еще решит добавить их в свое собрание диковинок. Стукнет в голову, что чучела лифтеров украсят его коллекцию. Свободного места в каминном зале хватает.

Шаржуков деликатно кашлянул и с вежливой улыбкой произнес:

– С удовольствием… в следующий раз. Служба, сами понимаете. Так сказать, труба зовет.

Василий взял с каминной полки конверт и молчком сунул Алексею. Обиделся, наверное?! Пусть пьет с моллюсками. Чокается с ними через стекло террариума. Бормотов вцепился в конверт, как белка в орех.

Уже у выхода из дома коллекционер буркнул на прощание:

– Поймаете что-нибудь эксклюзивное, милости прошу.

– Зайдем! – жизнерадостно пообещал Алексей.

Конверт с наличкой приятно оттягивал карман.

До калитки в заборе их провожать не стали. Бормотову не терпелось заглянуть в конверт, хоть одним глазком. В уме он уже составлял всеохватный прейскурант. Шагая по улице, Леха не утерпел и открыл конверт. Содержимое конверта вызвало у него восторженный возглас.

– Ах ты ж!

– Я бы даже сказал «ух ты», – согласился Шаржуков с приятелем, на глазок оценив толщину стопки купюр, перетянутых тонкой резинкой.

Там было даже больше, чем они хотели запросить. Это с учетом комиссионных Михалыча. Прав был ветеран: салаги они еще в этом бизнесе. Бормотов вытер моментально вспотевший лоб, хищно облизнул вмиг пересохшие губы и сказал другу:

– Озолотимся!

– Зачем тебе столько?

– Я достоин большего, чем у меня есть, – напыщенно ответил Алексей. Он засунул правую руку в полурасстегнутый на груди комбинезон и картинно притопнул ножкой. Ни дать ни взять вылитый дуче, только ростом повыше и белобрысый.

– Не надо, давай обойдемся без пафоса. Ты и так уже получил от жизни авансом больше, чем заслуживаешь.

– Не понял? – встрепенулся Алексей. – Объясни!

– У тебя есть настоящий друг – я, – Олег серьезно начал втолковывать Бормотову прописную истину. – Чего не могу сказать о себе.

– У тебя есть брат, о котором я не знаю? – обидчиво спросил Леша.

– Нет! – ошарашенно ответил Шаржуков.

Иногда работа нейронов мозга у друга становилась для него тайной за семью печатями. Никогда не знаешь, чем он озадачит в следующую минуту.

– Вот и прекрасно. Просто замечательно, что ты один такой на белом свете… хамло самовлюбленное. – Бормотов вытащил конверт из кармана и с видимым удовольствием еще раз поглядел на его содержимое. – Замечательно. Нет, просто отлично, – Алексей надул щеки, чтобы тут же выпустить воздух, сложив губы трубочкой.

«Интересно, Алеше, кроме меня, кто-нибудь говорил, что когда он доволен, то похож на бобра, притащившего в хатку очередное бревнышко?» – весело подумал Шаржуков.

Одно время в Москве были популярны подпольные бои панцирохвостов. Но мода на них быстро прошла. Этому способствовала новая статья в Уголовном кодексе. Все участники кровавого тотализатора получали внушительные сроки, как организаторы, так и зрители, делавшие ставки на стравливаемых тварей. Незаконные азартные зрелища быстро сошли на нет. Некоторые из особо одаренных сотрудников частных охранных предприятий попытались дрессировать панцирохвостов, чтобы заменить ими сторожевых собак. Панцирохвосты славились тем, что до последнего издыхания охраняли свою территорию от любых посягательств. Вот только частную собственность, после того как мутант ее пометил, он начинал считать своим ареалом обитания. К огорчению дрессировщиков, панцирохвост ни в какую не желал отличать хозяина от нарушителя границ его собственной территории. После череды «несчастных» случаев нелегальный проект «Недремлющий страж» угас.

Панцирохвосты были потомками мутировавших хорьков. Видоизменившиеся создания перебрались из лесов, с радостью променяв чистый воздух на смрад подземелий мегаполиса. Отпала необходимость в густом мехе. Сквозь редкую шерсть проглядывала бледно-розовая кожа. Хорьки отрастили длинные хвосты, вроде крысиных, покрытые твердым панцирем из прочных хитиновых сегментов с острым шипом на конце. В широкой пасти, словно у акулы, шли два ряда острых зубов. В отличие от хищников глубин, они могли сбиваться в стаи для охоты на крупную дичь, при этом оставаясь единоличными собственниками своей территории. Еще одно исключение панцирохвосты делали для особей противоположного пола во время осеннего брачного сезона.

Ни размер, ни численный перевес врагов не могли заставить отступить панцирохвоста. Тварь была туповата и всегда действовала в лоб, но это качество с лихвой компенсировалось безудержной яростью, нечувствительностью к ранам и низким болевым порогом.

Еще с акулами их роднило постоянное чувство голода и всеядность: падаль – хорошо, живое и теплокровное тоже сойдет на закуску. При такой прожорливости панцирохвосты редко достигали в длину больше метра, если считать без хвоста. Острые ушки торчком и большие, словно у лемура, глаза, хороший слух плюс острый нюх делали панцирохвоста опасным противником, если не знать его повадок. Для человека, знающего его привычки, мутант не представлял особой угрозы. Ставь заградительные сети-путанки на путях возможной атаки, и дальше дело вкуса: хочешь трави химшашками, хочешь стреляй. Кому что больше нравится. О гуманизации службы каэсэсовцев вспоминали лишь «подсолнухи»…

Вместе с появлением первых мутантов была официально создана и зарегистрирована полурелигиозная организация «Солнечный круг», очень быстро ставшая международной. Ее эмблемой стал подсолнух, а главной идеей провозгласили защиту обездоленных мутантов. Почему подсолнух? Да потому, что подсолнух тянется к солнцу, и люди, как все божьи твари, не исключая мутантов, тянутся к свету. Этим они и похожи. То, что некоторые мутанты шарахаются от солнечного света, как черт от ладана, никого не смущало. За эту эмблему их прозвали «подсолнухами».

Дальновидные и ушлые руководители «Солнечного круга» не собирались отставать от коллег по цеху, давно провозгласивших в душе: «Собственная религия – вот где можно реально отхватить огромный куш!»

«Подсолнухи» взывали о необходимости сострадания к мутантам. Человечество должно отказаться от варварства. Они заявляли, что Бог дал человеку мутантов в пользование, но обращаться с ними надо ласково. Как это можно понять, знали лишь в «Солнечном круге», но факт налицо. Добровольные пожертвования от сочувствующих видоизменившимся зверюшкам и обязательные ежемесячные взносы для адептов потекли в закрома «подсолнухов». Движение в защиту мутантов затягивало на свою орбиту все новых последователей.

Главным для «подсолнухов» было защищать любые мутировавшие формы жизни матушки природы. Правда, клыкастым, зубастым и ядовитым тварям все равно, кого из двуногих терзать. Их защитники и охотники на вкус одинаковы, а кровь у людей одного цвета. Одуревшие от громадья замыслов «подсолнухи» пару раз спускались в подземелье. Не досчитавшись в своих рядах самых одиозных адептов, защитники страхолюдных братьев меньших человечества стали ограничиваться акциями протеста на поверхности. Мутировавшие твари не знали, что они младшие братья людей, и при первой возможности возвращали долги Homo Sapiensa с процентами. Хотя что взять с мутантов, борющихся за выживание и походя включивших людей в свою кормовую базу. Неразумно отказываться от пищи, которая сама лезет тебе в пасть.

Штаб-квартира «Солнечного круга» в Торонто озаботилась биологическим разнообразием Земли и достижением гармонии человека и природы на российской земле. Каэсэсовцы работали не покладая рук, днем и ночью устраняя многообразие мутировавшей живой природы. Ошибку эволюционного скачка надо было исправлять.

Руководителям «Солнечного круга» Московского отделения в России пришло из Канады ценное указание. Смысл послания сводился к следующему: добиться решения проблемы уничтожения мутантов путем привлечения к ним внимания общественности и властей. Для этого необходимо провести громкие акции. Свидетельствование – один из принципов «подсолнухов». Надо побывать на местах биологических преступлений и предоставить общественности достоверную и независимую информацию.

Некоторые особо одиозные активисты «Солнечного круга» вбили себе в головы, что мутация – это не изъян эволюции, и за ней будущее.

За громкими или жалостливыми призывами к состраданию и сохранению новых форм жизни зачастую пряталась как минимум ошибка, а в большинстве случаев – холодный расчет. Чем больше общественный резонанс, тем больше можно будет отжать денег из штаб-квартиры в Торонто.

Московское отделение «Солнечного круга» отреагировало незамедлительно, с помпой оповестив средства массовой информации о новом направлении работы, получившем громкое название – проект «Всемирное последствие мутации». Цель деятельности – сохранение наиболее ценных мутантов, а также введение независимого контроля из компетентных экспертов за сотрудниками Коммунальной Службы Спасения. «Подсолнухи» приступили к выполнению задуманного.

Проект закончился полным провалом. Власти проигнорировали адептов «Солнечного круга», отмахнувшись от них, словно от надоедливой мухи. Городская мэрия опечатала офис представительства, сославшись на заключение санэпидемстанции. На отдельные незначительные акции «подсолнухов», больше смахивающие на мелкое хулиганство, уже никто не обращал внимания, кроме стражей порядка.

Протесты «подсолнухов» привели лишь к одному реальному достижению: в социальных рекламных роликах о реалиях повседневных будней сотрудников КСС появились черные квадратики цензуры. Все ролики начинались с того, что камера плавно наезжала на строй здоровяков с волевыми лицами и упрямо выпяченными подбородками, затянутых в красные комбинезоны с отличительными шевронами Коммунальной Службы Спасения. Затем весь экран перечеркивала яркая надпись: «Приходи к нам! Мы сделаем из тебя настоящего мужчину!» Последняя фраза стала крылатой и, к огорчению каэсэсовцев, начала часто фигурировать в скабрезных анекдотах.

Рекламный слоган бил не только по глазам, но и по эмоциям зрителей. Задумка: меньше слов, максимум смысла, всегда оправдывала себя. Дальше шло сплошное клыкодробилово и изничтожение мутантов всевозможными способами.

Каэсэсовцы сняли несколько роликов, и получилось, мягко говоря, жестко. Цензоры, скрипя зубами, согласились с доводами «подсолнухов», что режиссеры «переборщили» с кровавыми сценами. Руководство Службы с помощью страшной наглядной агитации решило бороться с экстремалами, пытающимися проникнуть в запретные подземелья. «Смотри, как шипоголов наматывает кишки диггера! А вот это кровавое месиво осталось от человека после его встречи со стайкой костяных стрекоз!» Самые реалистичные места в трансляциях запестрели черными квадратиками и прямоугольниками цензуры. Но в результате ролики вышли на самые высокие позиции в рейтинге социальной рекламы. Служба пропиарила своих сотрудников и «отжала» на неотложные нужды приличные суммы, заставив «подсолнухов» сдерживать зубной скрежет.

Здоровье и безопасность москвичей заботили мэра города гораздо больше, чем абстрактные заявления о сохранении новых видов. Научная общественность не осталась в стороне, чуть ли не официально прокляв деятельность «Солнечного круга». Зато это сделала Церковь, предав «подсолнухов» анафеме, как всех остальных сектантов. Решительно настроенное руководство из Торонто раскритиковало свой московский филиал за излишнюю мягкотелость и отсутствие акции «жесткого действия».

В подземелья города спустились команды из кандидатов в адепты, вооруженные видеокамерами и сырым мясом, чтобы подкормить оголодавших зверушек, притесняемых злобными каэсэсовцами.

На любимый запах гемоглобина первыми заявились панцирохвосты, громко лязгая острыми когтями по бетону. Узнав о несанкционированном вторжении в подземные коммуникации, на помощь «подсолнухам» примчались каэсэсовцы, мгновенно позабыв прежние распри. Но спасать было некого. Обожравшихся и сыто урчащих панцирохвостов истребили на месте, но легче от этого никому не стало. Уцелели лишь несколько каменных скорпионов. Мелкие падальщики кружили рядом с местом бесплатного пиршества тварей покрупнее. Поживиться остатками с барского стола не удалось. Планы на дармовую жратву сорвали коммунальщики. Мелочь первой заметила опасность и бросилась наутек. Самые нерасторопные захрустели под подошвами высоких ботинок со стальными вставками под стельками. Нелишняя предосторожность, когда под ногами путается разнообразная шипастая живность.

Картину происшествия прояснили записи ручных видеокамер, задокументировавшие последние мгновения их владельцев. Фрагменты тел, самый крупный не превышал размеров детской ладошки, и личные вещи погибших были подняты на поверхность и переданы родственникам для опознания. Последним в черный пластиковый пакет положили череп, обглоданный до желтого блеска, с глубокими следами клыков на поверхности и без нижней челюсти.

Средний возраст кандидата в адепты не превышал девятнадцать лет. Самоутвердиться в жизни, доказать окружающим, что ты способен изменить мир, хочется провернуть в одночасье. Жизненный опыт обычно доказывает обратное…

На следующий день у люков, через которые юные и восторженные борцы за права мутантов проникли в подземные коммуникации, собралась внушительная толпа. Сентиментальные горожане несли цветы и свечи к железным крышкам, ставшим воротами в ад.

Хватало среди них людей с нестабильной психикой. Такие всегда, как мотыльки на огонь, слетаются в места, где толпа бурлит эмоциями. Внутри у них все кипит. Неважно, от чего: праведного гнева или радости. Такой порыв требует выхода.

Здесь уже горели на асфальте высокие свечи, украшенные объемными изображениями в виде цветков подсолнечника, в стеклянных подставках. Желтый цвет – символично. Хотя мертвым все равно. А родителям, близким и друзьям так бездарно погибших от этого не легче. Огоньки на кончиках фитилей трепетали и гнулись на ветру, но не гасли.

«Подсолнухи» решили использовать ситуацию в свою пользу и провести траурный митинг. Все должно быть к месту. Не к месту оказалась бригада сварщиков из вспомогательного отдела Службы. Работяги внаглянку попытались заварить вскрытые люки. Для этого пришлось отодвинуть груду букетов с четным количеством цветов. Несколько свечей упали. Поминальные огоньки потухли. Лучшего момента и не придумать. На них и выплеснула эмоциональный шквал толпа. Каэсэсовцам намяли бока, но не сильно. Каждый в толпе рвался вперед: «Дайте мне ударить, щас я ему вмажу», – и в итоге больше толкались, мешая друг другу. Тертые каэсэсовцы могли действовать как одиночные бойцы, так и слаженно, в команде. Они перехватили инициативу, перегруппировались и, прикрывая друг друга, ушли под землю через так и не заваренные люки.

Сварщики попрыгали в открытые люки, как танкисты по тревоге. Желание что-то заваривать ушло от них безвозвратно, зато появилось другое, новое – поквитаться с обидчиками. И чем скорее, тем лучше.

Каэсэсовцы бывали в разных передрягах, но еще ни разу не сталкивались с разъяренной человеческой стихией. Всем миром их еще никогда не били. Горячего желания вновь испытать это на своей шкуре они не имели. Но дело надо было закончить. Неизвестно, что хуже, неуправляемое человеческое море или начальственный гнев?

Покончив с возмутителями спокойствия в красных комбинезонах, организаторы тщательно спланированного стихийного митинга собрались двинуть пламенные речи. Пришла пора обличать и выводить на чистую воду. Однако разгоряченные ораторы не успели насладиться моментом. Очень скоро из люков полезли, как черви из земли, каэсэсовцы. Вернулись потрепанные и обозленные. Вернулись не одни, а с подкреплением. Кулаки чесались от нетерпения поквитаться с обидчиками. Подземный десант вырвался на поверхность, оставив снаряжение в подземелье. Так, на всякий случай, чтобы не было соблазна пустить спецсредства, предназначенные для уничтожения тварей, против сограждан, которых они по долгу службы должны были оберегать и защищать. На коротком совещании у выходов на поверхность решили ограничить общение с «подсолнухами» исключительно с позиции физической силы и кулаков. Они – санитары города – делают грязную и черную работу, от которой у других нормальных горожан с души воротит, но это не значит, что с ними можно обращаться, как с черной костью. Каэсэсовцы справедливо считали, что у них по венам течет такая же кровь, как и у всех остальных людей. Пришло время пустить юшку неблагодарным горлопанам с поверхности. Поглядим, какого цвета у них кровушка. Неужели голубая? Посмотрим…

Среди красных комбинезонов мелькали угловатые фигуры в камуфляже, обвешанные защитной броней. Военные не могли остаться в стороне, когда «мылят холку» коллегам. Вечные, как мир, подземные дрязги между Службой и Армией были на время забыты.

Бойцов все равно было меньше, чем митингующих, но выучка и умение действовать плечом к плечу всегда дают сто очков вперед. Сегодняшнее событие не стало исключением из правил.

На острие удара шли бронированные армейцы. С боков их прикрывали каэсэсовцы. Живой таран быстро рассек толпу на несколько частей. Остальное уже было делом техники, то есть привычки, но все равно вызывающим энтузиазм. Особенно старались сварщики. Ругаясь, как грузчики, они махали кулаками, не делая редких остановок для передышки. Обыватели начали разбегаться, теряя предметы гардероба и самоуважение.

В той памятной потасовке, конечно же, не обошлось без Шаржукова и Бормотова. Куда без них? Они даже чуть-чуть не попали в вечерние новости. Олег погнался за одним долговязым хлыщом в плаще. У того на шее был закреплен усилитель голоса. Лифтер справедливо посчитал его одним из виновников торжества. В приоритетах выбора цели у него не было равных. Не рассчитав, он сбил с ног оператора. Масса тела, помноженная на скорость, сделала свое дело. Журналист мешком шмякнулся на асфальт. Рядом, звякнув, упала портативная стереовидеокамера. Телевизионщик громко и злобно завопил: «Сука! Ты мне камеру сломал». До этого он увлеченно снимал, как парочка лифтеров отбивала армейца от гражданских, в прямом смысле слова. Одного патрульного, отставшего от своих, повалили на землю, навалившись гурьбой. Солдат в тяжелой защите ворочался под грудой тел, не в силах стряхнуть их с себя и встать хотя бы на четвереньки. Удары сыпались на него со всех сторон. Пока служивого спасала от неминуемых увечий только броня. Но у него уже начали расстегивать защелки на жилете и шлеме. Неразлучная парочка вовремя подоспела на выручку. Тяжелые ботинки с защитными вставками на берцах и толстыми подошвами – весомый аргумент, особенно незаменимый в уличном споре. Оппоненты в диалог вступать не захотели, брызнув в разные стороны.

Оператор, заснявший эту заваруху, был доволен. Прекрасный сюжет для репортажа об уличном беспределе был у него в кармане. Во всяком случае, он так считал.

Олег не обратил внимания на ругань, справедливо не считая себя ни собакой, ни тем более «сукой». Зато оператора услышал Бормотов. До этого момента Алексей был всецело поглощен тем, что увлеченно охаживал по спинам и головам митингующих транспарантом с надписью: «Добро всегда победит!» Леха отбросил в сторону пластиковый прямоугольник на длинной ручке и подскочил к поднимающемуся журналисту. Каэсэсовец помог ему встать, а заодно бережно поднял с асфальта камеру.

Глядя в глаза оператору, он приторно ласково произнес:

– Разве это сломал… так, царапина на корпусе. Делов-то!

– Засужу, – упорствовал владелец навороченного чуда техники. – Голым по миру пущу!

– Ага, – послушно согласился Алексей. Незнакомые люди плохо разбирались в его изысканно хамоватой манере изъясняться. – Вот что значит сломал! – Бормотов без замаха двинул несостоявшегося сутяжника по голове его же камерой. Жалобно тренькнув, во все стороны разлетелся веер пластиковых осколков.

Тельце в синей куртке с надписью «ПРЕССА» вернулось в исходное положение, заняв горизонтальную позицию на асфальте. Журналист хлопал глазами и видел облака. Облака исчезли, их сменило ухмыляющееся лицо каэсэсовца, которое елейным голоском заботливо поинтересовалось:

– Понял, за что, гиена пера?!

– Э-э… м-м-м…

– Му-му, – передразнил каэсэсовец, глядя на поверженного сверху вниз. – Значит, говоришь, не понял! Придется добавить.

– Не надо! – угроза скорой расправы всегда проясняет затуманившееся сознание. Заставляет быстрее соображать.

– Раз понял, отползай, – милостиво разрешил Бормотов.

Из месива проводков и электронных плат лифтер ловко вытащил карту памяти с записью и засунул в нагрудный карман. Перехватив на себе расфокусированный взгляд журналиста, он коротко пояснил:

– На память о встрече.

На этом Алексей посчитал разговор законченным.

Он подхватил трофейный транспарант. Высоко подняв его над головой, как именной штандарт, каэсэсовец проорал во всю глотку: «Расступись! Дорогу человеку, животные!» – и бросился догонять друга.

В жизни так мало приятных событий. Бормотов явно наслаждался развернувшейся заварушкой и, похоже, не собирался терять зря ни одной драгоценной минуты. Он с головой окунулся в круговерть событий и выныривать не спешил.

Покончив с обывателями, сварщики заварили люки. На этом инцидент не завершился. Коммуникаторы оперативных дежурных по КСС и военной комендатуры города разрывались от гневных звонков. К «подсолнухам» подключились правозащитники.

«Это нервы! Сами понимать должны!» – невнятно оправдывался измотанный помдеж каэсэсовец. Оперативный дежурный по городу давно переключил линию связи на помощника.

Военные поступили еще проще. Они просто временно заблокировали канал «горячей линии» с гражданскими и хранили гордое и презрительное молчание. Не в их правилах отчитываться перед «шпаками». Пошли они куда подальше!

На крыльце «Хоттабыча» Шаржуков притормозил. Как его встретит хозяин ресторанчика, не укажет ли сразу на дверь? Нет, не должен. Олег с того приснопамятного празднования Дня Военно-морского флота не появлялся.

Собравшись с духом, лифтер потянул на себя дверь и вошел в заведение. Полумрак зала расслаблял, притупляя неприятное ощущение возможного облома. Вот те на! За барной стойкой возвышался Савчинский собственной персоной. Он меланхолично полировал салфеткой идеально чистый бокал, изредка посматривая через него на лампу, пылящуюся под потолком, и снова протирал.

Олег замер на входе, придерживая дверь, так и норовившую подтолкнуть его в спину.

Иван Петрович, не отрываясь от своего занятия, громко сказал:

– Не стой столбом. Заходи.

– Разрешите? – произнес Олег. Когда он чувствовал себя не в своей тарелке, в нем особенно явственно проступало армейское прошлое.

– Да заходи ты уже, – донеслось из-за барной стойки. – Не стой в дверях.

Шаржуков в две секунды оказался у высокой полированной столешницы, подковой замыкающей бар. На полированную поверхность легла китайская крысиная отрава в яркой упаковке.

– Презент! Как только увидел, сразу понял, что сама просится в вашу коллекцию.

– Спасибо, Олежка! Уважил старика, – хозяин ресторанчика, не глядя, смахнул подарок со стойки, растянув губы в улыбке. Подношение было благосклонно принято. «Простил!» – облегченно подумал каэсэсовец. Жизнь налаживалась.

Савчинский оставил бокал в покое.

– Я тут клиента тебе подобрал. Ничего сложного. Рядовая экскурсия по проторенному маршруту. Выберет раковину на собственный вкус, и айда в обратный путь. – Старый прагматик не собирался терять время на дежурные вопросы «Как дела?», «Какие новости на службе?». Он всегда предпочитал брать быка за рога. У него всегда вначале было дело, а потом слово. – Платит вперед.

– И где он?

– Она! – со смешком поправил хозяин «Хоттабыча», указав глазами вбок. В самом дальнем углу особнячком стояли два столика. Переговорный закуток обычно занимали «жучки» с черного рынка и рядовые клиенты. – Ждет проводника не дождется. Сидит уже второй час. Хорошо, что ты пришел. Судьба, значит. Никто другой, кроме тебя, думаю, не согласится.

Последняя фраза прозвучала, как констатация факта.

«Не простил до конца старый хрыч», – решил Олег, поворачиваясь в сторону заказчицы. Так и есть, его опасение подтвердилось с первого взгляда. Савчинский оказался злопамятнее, чем обычный человек с характером. Он был в своем репертуаре.

Иван Петрович взял из стеклянной когорты высокий бокал и нацедил в него из краника темного пива. Он не стал дожидаться, когда опадет высокая шапка пены, а сразу поставил выпивку перед Олегом со словами:

– На, иди знакомься с девушкой. – Заметив движение Шаржукова, тот сунул руку в карман, опередил: – За счет заведения. Посмотри, как принарядилась, – весело добил парня Савчинский.

«Точно не простил, если таких клиентов подкидывает!»

За столом сидела особа, вызывающе одетая в черную футболку с глубоким вырезом, подчеркивающим все, чем ее щедро наделила матушка-природа. На груди красовалась растянутая в двух местах надпись, выложенная переливающимися блестками «Поживем – увидим». Лицо дамочки почему-то было омрачено грустью.

В каждой эпохе существовали свои эталоны женской привлекательности. Например, белесые дамы Средневековья с семеняще-утиной походкой вызывали священный трепет у рыцарей, закованных с головы до ног в лязгающую броню. Впрочем, румяная толстушка-хохотушка из портовой таверны производила на загулявшую матросню не меньшее впечатление. Правда, совершенно другого толка. Перед Шаржуковым восседала настоящая женщина периода барокко – нестандартная, пышущая жизнью, вобравшая в себя все соки земли. Женское тело соответствовало всем критериям той эпохи, оно было «богатым», с лебединой шеей, широкими, откинутыми назад плечами и пышными бедрами. Все было на месте, что удивительно, даже талия присутствовала там, где ей положено быть.

Олег двинулся к столу, за которым в ожидании дозревала клиентка. Тут спешка не нужна, но и долго мариновать человека тоже не стоит. Перегорит, и беседа не склеится. Уйдет клиент.

Обещанная Савчинским девушка оказалась почти ровесницей Шаржукова. А он уже давно не оборачивался, когда слышал на улице громкое обращение: «Молодой человек!»

На столике перед нею стояли несколько пустых бокалов из-под коктейлей и пепельница, полная окурков. Официанток в зале не было видно. До вечернего наплыва посетителей еще далеко. Или это психологические выверты Ивана Петровича? У него в арсенале имелось немало заготовок, как быстрее довести клиента до кондиции. Сделать сговорчивее.

Олег взял с соседнего столика чистую пепельницу и поменял ее местами с заполненной.

Женщина, не отрывая глаз от недопитого бокала с коктейлем, будто силилась разглядеть на его донышке что-то важное, попросила:

– Повторите заказ. Мне еще один «Волчий персик» и черные оливки без косточки.

– У меня альтернативное меню. – Олег поставил бокал с пивом и без приглашения уселся за стол. – И заказы принимаю другие. Тут вы не ошиблись. – На слове «другие» он сделал ударение и приготовился слушать. Теперь ее очередь.

– Я жду, гм-м… одного человека, – женщина соизволила оторваться от созерцания бокала и рассматривала того, кто так бесцеремонно прервал ее уединение.

– Он уже здесь. – Шаржуков решил побыть сегодня немного загадочным и тактичным одновременно. Он шумно отхлебнул пива и, в свою очередь, рассматривал возможную клиентку.

Обычно невозмутимого Олега поразили яркие, даже слишком яркие, зеленые глаза заказчицы. Они не сочетались с немного расфокусированным и настороженным взглядом исподлобья, словно женщина жила в постоянном ожидании, что ее обидят. Просто так, без всякого повода. Типичное лицо недовольного жизнью человека. Вблизи стала заметна сеточка морщин вокруг глаз и уголках рта. Похоже, кто-то любит капризно хмуриться и надувать губки. Взгляд скользнул по ее рукам. Холеные пальцы с необычным черным лаком на ногтях. Обручальное кольцо отсутствует. И надевалось ли оно когда-нибудь? Кисти рук с матовой кожей не вязались со сбитыми костяшками на правой руке, покрытыми свежей корочкой запекшейся крови. Удивляло, что после удара, или ударов, не были вывихнуты пальцы. Одним словом – классика. Каэсэсовец внутренне напрягся. От нагрузившейся коктейлями дамочки вместо заказа можно было легко получить занудную историю о неустроенной жизни.

Женщина живописно откинулась на стуле, закинув руки за голову. Шаржуков поперхнулся пивом. Если б у него был сертификат «Золотой фонд России», он тут же вручил бы его незнакомке. Декольте футболки только подчеркивало достоинства фигуры, притягивало взгляд и будоражило воображение. На секунду лифтер испугался, что майка не выдержит внутреннего напора и лопнет. Не обломилось. Чудо не было предусмотрено в его сегодняшнем расписании дня. А может быть, и свершится, но не для него и не сейчас. Женщина поправила волосы, собранные в пучок на затылке, и повернула голову в сторону бара. Савчинский, полирующий очередной фужер, многозначительно кивнул: «Свой!»

Откашлявшись, каэсэсовец ждал. Следующий ход за ней.

Красавица вытащила соломинку и одним махом прикончила «Волчий персик». Хищно облизнув губы, она произнесла низким грудным голосом:

– Давайте знакомиться. Меня зовут Аделаида Свердловская. Можно просто Ада. Поэтесса.

– Олег Иванович Шаржуков. Можно просто Олег. Лифтер. – Каэсэсовец не удержался и спросил: – Аделаида – это творческий псевдоним?

– Нет. Папа так назвал, хотя мама была против.

– Как же они договорились? – неожиданно для себя поинтересовался лифтер.

– Никак. Маму переубедить нельзя. Отец сам пошел получать свидетельство о рождении. Так я стала Аделаидой, а ведь могла бы и Жоржеттой, как хотела мама. Сейчас звали бы Жорой!

– Господи прости, лучше Адой, – горячо согласился Олег. Победила мужская солидарность. Незнакомый папаша из двух зол выбрал меньшее. – Они у вас, наверное, тоже поэты. Стишатами балуются. Строчат, так сказать.

Ада громко засмеялась, показав в улыбке крупные, желтые от никотина зубы:

– Хуже! Мама с папой художники. А стихи пишут кровью сердца и души. Как вы изволили выразиться, «стишатами балуются» школьники. Кто ж не строчит вирши в пятнадцать лет? – отсмеявшись, она погрозила пальчиком зардевшемуся лифтеру. – Сам, поди, тоже рифмы пробовал подбирать? Да?!

Оторопевший Шаржуков решил побыстрее сменить тему разговора, лихорадочно вспоминая, когда и кому в последний раз удавалось его смутить. Память неопределенно подсказала: «Давно! Очень давно!»

– Свердловская – это псевдоним?

– Могу паспорт показать, – потянулась за сумкой работница творческого труда.

– Не надо, верю, – проникновенно произнес лифтер. – Сегодня на меня весь день сыпятся сюрпризы, как в детском саду.

– Итак! Переходим к главному меню! Что хотите заказать? Какие будут пожелания?

Каэсэсовца трудно было сбить с толку, когда в воздухе ощутимо витал запах денег.

– Какие будут предложения? Огласите весь список, пжа-алста!

– Любой каприз за ваши деньги! – максимально серьезным тоном ответил Олег. Он тоже не дурак посмеяться. Щегольнуть цитатой из старинного фильма и лифтер может при случае. На первом месте дело, а потом уже все остальное. – Насколько я в курсе, вы хотите сами выбрать раковину, на свой вкус. Меня правильно информировали?

– Все верно! Еще мне нужно вдохновение.

– Эт-та как?! – Олег, позабыв про пиво, разглядывал Аду, словно диковинное существо. – Под землей отродясь ничего подобного не встречал. – Проще сразу разыграть из себя дуболома, чем потом оправдываться, что один из пунктов договора не выполнен. Контракт, заключенный устно, каэсэсовцы всегда выполняли, как если бы он был заверен у нотариуса.

– А-а! – досадливо махнула рукой поэтесса. – Сейчас все разъясню. Под серьезный разговор – соответствующая выпивка.

Она встала и двинулась к бару. Официанты так и не снизошли до посещения их столика. Поэтесса шла на высоких каблуках, ее фиолетовая юбка была украшена такими же блестками, что и майка. Серебристые переливающиеся стеклярусы в районе ягодиц складывались в два затейливых иероглифа. В такт ее шагам они шевелились, будто живые. Впервые Олег пожалел, что не знает китайского языка. А может, японского? Кто тут разберет, чьи это иероглифы.

Ада вскоре вернулась, гордо водрузив на стол бутылку водки, пару стопок и пиалу с оливками.

Похоже, ее успели проинструктировать. Традиционно проставляется заказчик, но только после того, как все условия обговорены и обе договаривающиеся стороны ударили по рукам. Не дожидаясь, когда кавалер начнет действовать, она свернула бутылочную пробку и лихо набулькала с горкой в высокие рюмки.

– Стоп! – Олег попытался перехватить бутылку. Если не получается контролировать процесс разлития, то стоит его притормозить.

– Такса похода за раковиной стандартная. Я говорю, вы все беспрекословно выполняете. На время, гм-м, экскурсии у нас тирания. Я сказал, вы делаете!

– Знаю!

– Отлично! Тогда все будет в лучшем виде.

То, что впереди ждут незабываемые впечатления, он не сомневался. Понятно, что, если на экскурсионных маршрутах не попадется никого крупнее таракана, то бизнес накроется. Люди платят за подземное сафари, чтобы пощекотать нервы, а не послушать шум собственных шагов в гулких коридорах. Пустопорожний променад – не то, что требуется. Довольный клиент даст «наколочку» друзьям, очередным клиентам для гида из КСС. Таких заказчиков надо холить, лелеять и оберегать. В определенном случае в пустые коридоры следовало искусственно вдохнуть жизнь и приключения. Для этого идеально подходил, к примеру, щелкунчик. Тварь имела устрашающий вид, но на самом деле была не опаснее обыкновенной мокрицы, от которой, собственно, и произошла. Щелкунчик представлял собой насекомое размером с сигаретную пачку, тело которого сплошь состояло из чешуек и шипов. Попав на новое место, щелкунчик сразу же начинал обживать свой дом. Главное, что он никогда не уползал дальше десяти-пятнадцати метров от того места, где родился или куда его определила алчная рука каэсэсовца. Домосед, одним словом. Еще одно неоспоримое достоинство мокрицы-переростка заключалось в том, что она ревниво относилась ко всем чужакам, забредшим на ее территорию. Как только такое случалось, щелкунчик, стараясь отпугнуть нарушителей, начинал издавать громкие звуки, похожие на щелчки. Делал он это при помощи своих сочленений, покрытых хитином. На большее его не хватало. Устрашающий вид и звуковое сопровождение всегда производили впечатление на экскурсантов. Время и деньги потрачены не зря. Все довольны друг другом.

Где взять щелкунчика для пускания пыли в глаза, знал любой каэсэсовец. Но даже если лень ловить насекомое, то можно использовать другой реквизит в подземном спектакле для зрителей с поверхности. Тут главное для постановщика – не переборщить. Все должно быть в меру. Альтернативным вариантом проходили псевдослизни. Покровы их мягких тканей вырабатывают фосфоресцирующий пигмент. Псевдослизень с одинаковой легкостью ползает по горизонтальным и вертикальным поверхностям, не делая исключения и для потолка. Ползал он медленно, оставляя за собой причудливый извилистый след из желеобразных выделений. Колонии слизней могли разукрасить все поверхности сюрреалистическими мерцающими картинами, увидев которые любой авангардист съел бы от зависти свою кисточку и мольберт в придачу. Причудливые светящиеся разноцветные полосы на стенах тоннелей особенно выгодно смотрелись в зеленом свете приборов ночного видения. Но псевдослизень, помимо впечатляющего окраса, имел еще и неприятную для человека особенность. В момент опасности он испускал едкую вонь, стремясь отпугнуть агрессора. К счастью, на большее он не способен. Для постановщиков подземных декораций это было легко преодолимое препятствие. Всех делов-то: надеть маску биологической защиты, перчатки и прихватить с собой герметичный контейнер. Упаковать, принести и выпустить в нужном месте.

Особняком от остальных любителей экзотики стояли нелегальные коллекционеры диковинных раковин. В подземном, как и в любом другом бизнесе давно существовало такое понятие, как маркетинг. Есть спрос, есть предложение. Поэтому специально для любителей ползающих тварей было разработано особое предложение. В одном из тупиковых тоннелей, где проходила труба с горячей водой, по соседству с воздухозаборником обосновалась целая колония сухопутных моллюсков. Чем именно это место им так приглянулось, понять никто не мог, но использовалось оно постоянно. В сопровождении каэсэсовцев коллекционер попадал сюда и выбирал раковину по своему вкусу. Но только одну. Это условие соблюдалось особенно строго. Рынок нельзя обваливать. Следует сказать, что не было ни одной раковины с одинаковой расцветкой. Похожие попадались, но каждая имела свой индивидуальный оттенок.

Каэсэсовцы предпочтение всегда отдавали знакомым охотникам за раковинами. Цены, правда, кусались, но «добытая» своими руками диковинка особо ценилась в среде собирателей, сильнее грела душу и самолюбие.

Вчерашние беспозвоночные так и не обзавелись хребтом, но нарастили раковины, светочувствительные клетки на «стебельках» заменили им глаза, а острые зубки и хоботки с ядовитым гарпуном на конце помогали выжить. Раковины некоторых улиток обладали потрясающей прочностью. Для того чтобы проникнуть внутрь оболочки, ученым пришлось использовать сверла с алмазными насадками. Компьютерная модель панцирной оболочки показала, что раковина состоит из нескольких слоев и имеет уникальные особенности. Нарушенный слой при появлении незначительных трещин не подвергался дальнейшему разрушению. Следующий слой, как подушка, гасил физическое воздействие. Самая идеальная природная броня, известная на сегодняшний день. Исследованиями сразу же заинтересовались военные и тут же засекретили всю информацию.

Помимо безвредных для человека улиток существовали такие, которых лучше не трогать – здоровее будешь. Но к этим ядовитым брюхоногим коллекционеры были особенно неравнодушны, поскольку их раковины отличались невероятной красотой. Некоторые из них удостоились весьма поэтических названий: «Слава подземелья», «Жемчужина мрака». Количество пойманных экземпляров таких «редкостей» исчислялось сотнями, но тем не менее они традиционно оставались мечтой многих собирателей. Ажиотаж умело поддерживался каэсэсовцами, что позволяло сохранять стабильные цены.

Сведения о биологии мутировавших сухопутных моллюсков редко просачивались из закрытых лабораторий. Точно было известно, что у «Жемчужины мрака» имеется длинный и подвижный хобот, выстреливающий полую гарпуновидную иглу. Зазубрины на конце иглы плотно застревают в теле жертвы, стенки хобота с силой сокращаются, впрыскивая яд в добычу.

Одни улитки питались плесенью, которой хватало в избытке во влажных городских катакомбах. Другие охотились на мелких грызунов, крупных насекомых и не брезговали себе подобными. Улитки, в которых попадала ядовитая стрелка, очень странно реагировали на токсин. Моллюски выползали из своей раковины, чтобы хищному собрату было удобнее их съесть. Это казалось чем-то невероятным, как если бы охотник мог заставить кабана выйти из леса и самого себя освежевать. Над феноменом токсичного яда долго ломали головы фармакологи и нейробиологи, но так ничего и не смогли понять.

Единственное, что у них получилось, так это синтезировать противоядие, да и то не от всех видов улиток. Дальше в этой области они продвинуться не сумели.

Подлинное царство улиток – влажные колодцы и тоннели вблизи труб тепломагистралей. У настоящего профессионала были свои заветные «грибные» места, свои огороды с медленно ползающими плодами, дающими постоянный урожай раковин.

Самые большие улитки достигали размеров с кулак взрослого мужчины. Но это были редкие экземпляры, которые под ногами не валялись и встречались нечасто. Однажды Олег слышал, как некий ассенизатор с пеной у рта рассказывал, что видел своими глазами спиралевидную раковину величиной с двадцатилитровый пивной бочонок. Его послали прочистить засорившийся сливной коллектор. Исполинская раковина закупорила сток, и ее пришлось раскрошить переносным перфоратором, чтобы освободить путь для сточных вод. Рассказ шел у барной стойки в «Хоттабыче». Ассенизатор клялся и божился, но по лицам собутыльников было видно, что ему никто не верит. Он пришел раньше всех, и перед ним стояла ополовиненная бутылка коньяка. А всем известна прописная истина: с увеличением алкоголя в крови мухи превращаются в слонов, а улитки – в кровожадных гигантов, передвигающихся со спринтерской скоростью. Реальные события и мифы так тесно переплелись в головах людей, что со временем становилось все труднее отличить одно от другого.

Всякая экскурсия предварялась тщательной разведкой. Мало ли кто мог обосноваться в тоннелях, всего пару дней назад вычищенных огнеметчиками до стерильной чистоты операционной палаты. Каэсэсовцы относились к халтуре так же добросовестно, как к службе. И тут, и там цена одна – здоровье людей и человеческие жизни. Если действительно попадалась особенно зловредная тварь, то всегда можно было обратиться к военным на ближайший спецобъект. Они с пониманием относились к таким просьбам. Но после этого шансы «неожиданно» столкнуться с подвижным патрулем возрастали в геометрической прогрессии. Ничего не поделаешь, в любом бизнесе есть свои издержки…

Группа патрульных и каэсэсовцев ходко шла по тоннелю. Через пятиминутные интервалы пол под ногами начинал мелко вибрировать. Они двигались параллельно ветке метро. Люди были отделены от метрополитена сплошной глухой стеной, которая надежно отгораживала подземку от городских катакомб. Но, видимо, не так надежно, как хотелось бы в это верить. Бетонщики и каменщики из солнечного Таджикистана поклялись на Коране, что ни одна тварь не просочится из подземелий на станцию. Гореть им в аду! Клятвопреступники. Строительное начальство тоже при делах, на всем экономят. Не могли нормальных работяг нанять. Хотя кто из городских по доброй воле согласится корячиться в подземельях? Их на галеры к веслам прикуй, все равно грести не будут.

За прошедшие сутки в Службу одновременно поступили сразу три жалобы. На «Тверской» в час пик по перрону, распугивая пассажиров, с задорным визгом промчался крупный самец панцирохвоста. Доблестных полицейских, пытавшихся его отловить и нейтрализовать электрошоковыми дубинками, тварь загнала в стеклянную будку в центре перрона. После этого мутант в гордом одиночестве нарезал круги вокруг стекляшки стражей порядка, будто акула вокруг жертвы.

Тварь охаживала себя по бокам трескучим хвостом в предвкушении схватки с двуногими. В желтых узких глазах панцирохвоста – острота и вызов. В широко распахнутых глазах полицейских бился тихий животный ужас.

Стражи порядка тихо сидели, затаившись за толстым бронестеклом. Один из них, прижавшись лицом к стеклу и расплющив нос наподобие свиного пятачка, пытался загипнотизировать мутанта. И кажется, у него это почти получилось. Панцирохвост ушел, спрыгнув на рельсы, когда ему надоело ждать достойного противника. Мутант гордой трусцой пробежал между рельсами и скрылся в исполинской глотке тоннеля.

На станции «Маяковская» обошлось без публичного унижения полицейских. С потолка на пути шмякнулся электроскат. Он точно угодил на контактный рельс. Сотрудники метро попытались обесточить проводку, но не успели. Плоская туша ската вызвала короткое замыкание. Поезда, оставшись без энергии, встали намертво. На перронах монотонно забубнили: «Граждане пассажиры, пользуйтесь наземным транспортом. Приносим извинения за причиненные неудобства. Всем спасибо за понимание». И все в таком духе.

Понятно, что где-то на перегоне между станциями метро «Маяковская» и «Тверская» твари нашли лазейку в бетонном периметре. И теперь каэсэсовец под прикрытием почетного армейского эскорта искал место прорыва. Чем быстрее, тем лучше. Необходимо было найти и поставить охрану до подхода ремонтной бригады. Те придут и быстро залатают проход. Щель между двумя мирами: человеческим и мутировавших созданий.

Движение поездов на этих станциях удалось восстановить через пятьдесят минут, но на этом происшествия не закончились. Во время уборки перрона на мраморный пол спикировал еще один скат. Аккурат перед поломоечной машиной. Тварь шмякнулась на отполированный камень с чавкающим звуком, напоминающим шлепок куска сырого мяса о колоду для рубки.

Пока оператор соображал, что к чему, круглообразную тварь, по спине которой пробегали искорки электрических разрядов, намотало на вал роликовых щеток. Издыхая, скат разрядился в машину. К счастью, экземпляр был не из больших. Уборщика ощутимо тряхнуло, а оборудование сгорело. Оператора отправили в ближайшую Боткинскую больницу, машину – в утиль.

Примчавшиеся на вызов каэсэсовцы дежурной группы быстрого реагирования были неприятно удивлены. На потолке станции в куполах-кессонах практически все красочные мозаичные панно облепили скаты. Уцепившись за шероховатости, твари негромко потрескивали, сбрасывая лишнюю энергию зарядов. Непонятно, что понравилось живым батареям: яркая смальта или эскизы художника Дейнеки, зовущие в светлое коммунистическое будущее. Дежурные быстро «упаковали» скатов в прорезиненные контейнеры-изоляторы, предварительно разрядив мутантов. Использовали старый способ, апробированный еще римскими легионерами в африканских походах. Перебираясь вброд через реки Черного континента, они пускали вперед овец, которых гнали с собой, как живые консервы, которые не надо нести. На прогретом солнцем мелководье любили понежиться ленивые электрические сомы, достигающие двухметровой длины. Рыбы разряжали природные батареи о ноги отчаянно блеющего авангарда. На перезарядку своего «оружия» сомам требовалось время. Поэтому люди, бряцая доспехами, успевали форсировать реку целыми и невредимыми.

Электрический скат получил такое название за сходство с морским родичем. Это довольно крупный мутант, с телом блинообразной формы и тремя парами маленьких глаз, светящихся в темноте. Диаметр тварей обычно не превышал тридцати сантиметров. Но, по неподтвержденным данным, на нижних уровнях встречались особи до полутора метров. Окраска мутанта была довольно пестрая: светло-коричневая спина переходила в желтые крапчатые бока и белесое брюхо с несколькими десятками ножек-присосок. По всему телу были разбросаны многочисленные зеленые и фиолетовые пятна. Отличительной особенностью мутанта являлось наличие электрических органов, расположенных непосредственно под тонкой шкурой. Скат мог генерировать напряжение до 750 вольт. Оглушив или убив жертву, хищник наползал на ее тушу, затем выворачивал наружу свой желудок. Переваривание пищи происходило за пределами тела. Насытившись, скат сокращал мышцы пищевода, втягивая желудок обратно внутрь.

На животе у него находятся десятки трубчатых ножек с присосками на конце. Перебирая ими, тварь быстро ползает и может легко взбираться по вертикальным поверхностям. Потолок тоже не преграда, когда есть присоски.

Нелегальные любители содержать скатов дома в террариуме утверждают, что со временем электрическая тварь становится ручной. Если до мутанта дотронется посторонний, то он немедленно получит удар тока, если же ската погладит хозяин, к которому тот привык, то человеку ничего не будет.

Справиться с ползающими электрическими аккумуляторами профессионалу не так уж и сложно. В ската втыкали «скобу» – полоску металла с заостренными концами, загнутыми буквой «г» и с закрепленным в центре проволочным медным хвостиком. «Скоба» отстреливалась в ската или при должной сноровке вручную втыкалась в тварь. Попав на тело мутанта, нехитрое устройство приводило к разрядке ската на самого себя. Собственное оружие вызывало паралич мутанта…

Смешанная поисковая группа ходко шла по тоннелю. На полу, покрытом вездесущей пылью, были хорошо видны узоры следов. Каэсэсовец и патрульные без труда читали их. Вот панцирохвост точил когти о бетонную стену, а потом побежал к вентиляционной шахте. Непрерывную пропаханную борозду оставило за собой семейство скатов. Почти у самой стены отчетливо отпечатались протяжки от задних ног прыгуна. Еще был помет. Пахучий. Желтые катышки по форме напоминали перепелиные яйца.

Каэсэсовец поднял один катышек и, помяв в руке, сказал:

– Совсем мягкий, не успел затвердеть. Где-то здесь ошивается иглобрюх. Надо быть наготове.

– Всегда наготове, – глухо буркнул из-под нашлемного забрала патрульный. – Не задерживаемся. Вперед.

Обманчивая тишина, царившая вокруг, не расслабляла. Трое людей были, как сжатые пружины, готовы в любой миг отразить внезапное нападение. Отразить, контратаковать и победить.

Здесь, под землей, нет ни дня, ни ночи. Смену времени суток можно определить лишь по часам. В отличие от хищников верхнего мира, у которых самый жор происходит по определенному суточному расписанию, а значит, есть определенное время относительной безопасности, здесь двадцать четыре часа в сутки надо быть начеку.

По дороге нашли гнездо полосатого трескуна. Оболочка коконов съежилась и сочилась темно-зеленой слизью. Это означало, что личинки скоро должны проклюнуться на свет. Ментальные паразиты избегали физического контакта с человеком, но от этого не становились менее опасными для его, в первую очередь, психического здоровья.

Чашеобразное жилище, сооруженное из кусочков бетона и вездесущего мусора, проклеенных слюной, было плотно прикреплено под сводом тоннеля рядом с отдушиной, забранной частой решеткой.

До вылупления личинок коконы охранял самец. Задерживаться в поисках взрослого трескуна не стали. Гнездо походя выжгли из огнемета и двинулись дальше.

Наконец проход на территорию метрополитена был найден. Не заметить лаз и пройти мимо него троица поисковиков не смогла бы при всем желании. Они наткнулись на голый труп мужчины с изуродованным лицом. Тело лежало поперек тоннеля руками вперед. Словно человек перед смертью силился указать направление, куда ушел убийца. В стене, на высоте в полметра, между двумя силовыми кабелями в пластиковой оплетке, была вырублена узкая дыра. В такой проем не то что панцирохвост или скат проберется, в него легко протиснется взрослый человек. Вместе с ремонтной бригадой каэссэсовцы вызвали и следственную группу. Как всегда, ремонтники сработали оперативнее, намного опередив полицейских.

Покойника быстро опознали по жетону смертника. Александр Шаломай, он же Плевок собственной персоной.

Судмедэксперт во время осмотра тела удивленно крутил головой и восхищенно цокал языком. Полицейский медик произнес: «Кожа от основания шеи вместе с мышцами лица и скальпом содрана одним куском. Будто носок с ноги сняли. Практически это невозможно, но факт налицо. Такого я за свою богатую практику никогда не видел. А вы уж мне поверьте, за свою жизнь успел всякого повидать. Здесь побывал мастер… Гм-м, профессионал». Старший оперативный группы осторожно уточнил без особой надежды в голосе: «Может, животное какое-нибудь лицо отгрызло?»

– Ну, конечно, животное! – возмущенно всплеснул руками медик. – Неизвестное науке животное сняло с человека комбинезон, сняло кожу с лица, как снимают обычную маску, вместе с волосами, аккуратно разложило снаряжение и ускакало дальше по своим животным делам. Кстати, следов крови вокруг нет. Значит, оно, то есть животное, свою добычу аккуратно упаковало во что-то герметичное. Значит, у этого, с вашего позволения, животного ай-кью выше, чем у некоторых присутствующих.

В голосе судебного медика было столько сарказма, что им можно было порезаться.

– На руках глубокие раны. Скорее всего, погибший перед смертью пытался схватить что-то режущее и очень острое. Например, скальпель, только очень длинный. Как вам такая версия? Подходит, а?

Содержимое многочисленных карманов и кармашков было аккуратно разложено в один длинный ряд вдоль стены. Вместе с комбинезоном и обувью пропала сумка-рюкзак.

Если бы с каэсэсовцем разделалась одна из подземных тварей, то можно было смело закрывать дело. Подписано – и с плеч долой. Только вот медик, похоже, не поставит свой автограф под таким заключением. Жаль! Хорошая была версия. Старший следственной бригады огорченно почесал затылок и приказал выбираться на поверхность. Дважды повторять команду не пришлось. Никому не хотелось задерживаться в неуютном подземелье. Тем более что за очередным поворотом бетонного коридора мог притаиться профессиональный убийца. Никому не хотелось пополнить чужую коллекцию скальпов. Под охраной армейского патруля криминалисты выбрались на поверхность и погрузились в микроавтобус. Труп в прочном пластиковом мешке положили в проходе между сидений. В отдельном пакете лежали разгрузочный жилет и снаряжение.

На свежем воздухе полицейские не скрывали испытываемого облегчения. По их лицам было видно, что они рады оставить сырость и темноту подземелья за спиной. Хотя в следственной группе подобрались мужики бывалые, успевшие на всякое насмотреться.

Микроавтобус заурчал мотором и резко стартовал с места. Водитель сидел в машине в то время, когда его коллеги спускались под землю на место происшествия, но, видимо, и ему передалось общее настроение.

Старший армейского патруля проводил взглядом синюю машину с белой надписью «Полиция» на боку. Сержант презрительно сплюнул вслед оперативникам.

«Слабаки!»

Поднатужившись, он с усилием закрыл тяжелую бронедверь шлюза, разделявшего два мира: поверхность и подземелье. До окончания дежурства его команды оставалось еще два дня. Не стоит расслабляться на солнышке. Бдительность, помноженная на собранность, – вот лозунг армейской патрульной группы на сегодняшний день, да и на все остальные, пока товарищи не сменят их в зоне ответственности, заступив в пятидневный караул.

В понедельник, на еженедельном утреннем совещании, проводимом во всех отделах Службы, официально сообщили о гибели Плевка. Горестных оханий и аханий не последовало. Не он первый, не он последний. Пробежал угрюмый шепоток среди каэсэсовцев и все. Лишь Бормотов не удержался и громко буркнул себе под нос:

– Царствие ему подземное!

– Он умер, как жил… будто скотину освежевали, – недипломатично прокомментировал услышанную новость Шаржуков.

На них зашикали. Олег в ответ махнул рукой: «Пустое. Сами знаете, каким он парнем был».

На беседу к дознавателю, больше смахивающую на допрос, его вызвали первым. По службе, да и не только, Шаржукову нередко, чаще, чем ему хотелось бы, приходилось общаться с представителями надзирающих органов. Ну, выдернули к следователю, и что?

В организационно-штатную структуру Коммунальной Службы Спасения входил спецотдел – служба внутренней безопасности. Это был орган, надзирающий за каэсэсовцами. Формально спецотдел входил в структуру КСС и стоял на всех видах довольствия, в том числе и финансовом, но фактически являлся самостоятельной организацией, напрямую подчиняющейся Министерству внутренних дел. Бюрократический парадокс заключался в том, что сотрудники спецотдела выполняли свои прямые служебные обязанности без оглядки на начальство КСС, не ожидая, что им дадут по рукам. Деятельность службы внутренней безопасности была направлена на пресечение и профилактику противоправных действий каэсэсовцев и преследование тех, кто совершил проступки. Незримое око пыталось подглядывать за Службой и вербовать агентуру внутри нее. Каэсэсовцы втихаря показывали спецотделу мозолистый кукиш и на контакт, начинающийся с доверительной беседы по душам, не шли. Узнают, что стучишь, солнышка больше не увидишь. Мало ли что может случиться под землей во время обычнейшего обхода?

Спецотдел был инородным телом в КСС, а коллеги из центрального аппарата воротили нос от «сослуживцев», за глаза называя их «наши ассенизаторы». Так и болталась служба внутренней безопасности, как дерьмо в проруби. Чужие для всех: и для своих, и для каэсэсовцев. Но все признавали – спецотдел нужен. Без него Служба могла пойти вразнос и пуститься во все тяжкие.

Стукнув один раз в дверь, Олег вошел в кабинет. За столом громоздилась широкая бесформенная туша. Уставная отутюженная синяя форма повторяла все складки оплывшего тела старшего инспектора Федотова.

Следователь проигнорировал вежливое «здравствуйте» и сразу же попытался взять быка за рога. Он решил огорошить каэсэсовца нестандартным вопросом. Сбить подозреваемого с толку. Федотов считал это своим личным ноу-хау. Оставалось грамотно разыграть пьесу, ноту за нотой.

– Представьте на мгновение такую ситуацию, чисто гипотетически, – дознаватель выдержал паузу почти по Станиславскому. – Перед вами стоит живой и невредимый Плев… э-э, Шаломай. Ваши действия?

– На мгновение, – Олег потер небритый подбородок. – Невредимый, говорите, – глаза каэсэсовца мечтательно блеснули, и он без запинки и ложного стеснения выдал ответ: – Дал бы ему в рожу!

Какой вопрос, такой ответ.

Шаржуков спокойно смотрел, как лицо у следователя краснеет и глаза наливаются кровью.

– Что вы себе позволяете? – прошипел Федотов. – Не понимаете, о чем вас спрашивают?

– Да понимаю, – пожал плечами Олег. Его даже немного удивил новый вопрос, он же четко ответил.

Еще больше его удивила реакция дознавателя. На глазах красное одутловатое лицо побелело и пошло малиновыми пятнами. Каэсэсовец с досадой подумал: «Был младшим инспектором, носился за нами, как сорвавшийся с цепи пес, а как попал на должность старшего, так сразу же раскабанел. Что с ним будет, когда станет главным инспектором?»

Неожиданно дознаватель спросил:

– Вы верите в жизнь после смерти? – Вопрос был задан таким тоном, словно в нем и заключалась суть допроса. Федотов старательно убаюкивал внимание лифтера.

– Зачем забивать себе голову чушью? – пожал плечами Шаржуков и в свою очередь поинтересовался: – Почему такой интерес к метафизике?

– На то я и следователь, чтобы сбивать с толку таких… как вы. Зачем?! Почему? Не надо из меня дурака делать. Здесь вопросы задаю я.

Федотов с хрустом сломал зажатую в руках дешевую одноразовую ручку. Не такого ответа он ожидал. Все они тут одним миром мазаны. Какого каэсэсовца ни возьми, гонору и дури на троих обычных людей хватит с гаком и еще останется. Кажется, вот взял голубчика за жабры, ан нет. Разжал руку, а в ней только воздух.

Старший инспектор откашлялся, прочищая горло, и злобно выдавил из себя:

– Свободны!.. Пока свободны! – следователь попытался сохранить хорошую мину на лице. – И больше мне на глаза не попадайся.

Федотов огорченно покачал головой. Кавалерийским наскоком выбить допрашиваемого из колеи не получилось. Ноу-хау в общении с лифтером не сработало в очередной раз. Следователь не терял надежды найти хоть какую-нибудь зацепку. Пусть косвенную, но указывающую на причастность Олега к преступлению. Потом вспомнил про алиби. Оно оказалось у Шаржукова железным и стопроцентным. В журналах спуска под землю фамилия лифтера отсутствовала. Нелегальные посещения городских катакомб просто так к делу не пришьешь.

На прощание следователь почти по-дружески посоветовал лифтеру:

– Иди, только смотри не наломай дров. Это я тебе как опытный лесоруб говорю.

– Ага, лес рубят, аж кора летит, – неинтеллигентно попрощался Шаржуков, поднимаясь со стула, и вышел из комнаты. Олегу не ответили на его приветствие в начале беседы, а к таким вещам он всегда относился трепетно и спуску давать не собирался. – Плавали, знаем.

– Лес рубят, щепки летят, – Федотов сказал это уже закрывшейся двери, – а мы стоим на страже… бдим, так сказать.

Судьба сводила старшего инспектора из отдела дознания с лифтером лицом к лицу не в первый раз. Следователю особенно не хотелось вспоминать об их первой встрече.

Это было несколько лет назад, он пытался прищучить Шаржукова и его приятеля Бормотова за нелегальную торговлю раковинами, но ничего, кроме зря потраченного времени и полного разочарования, не вышло. Сначала все шло как по маслу. Каэсэсовцы пришли на встречу с подставным покупателем. Партитура, любовно написанная следователем, начала разыгрываться акт за актом. Тогда Олег и Алексей были еще зелеными салагами, в самом начале своей карьеры. Это сейчас они так заматерели. Но, что ни говори, а уже тогда чутье у каэсэсовцев было звериное. В тот раз, почуяв неладное, приятели избежали ловушки, скрывшись в вентиляционной шахте. Искать беглецов под землей было бессмысленно и небезопасно. Городские катакомбы – это их вотчина. Здесь они чувствовали себя как рыбы в воде. Видеосъемка зафиксировала две фигуры в форменных комбинезонах с накинутыми на голову капюшонами. Лица закрывали темные защитные щитки. При увеличении поставленная на стоп-кадр запись показала, что идентифицированные нашивки на груди заклеены обычным медицинским пластырем для мозолей. Пришли из уличного подземного перехода и канули под землю. Кстати сказать, место встречи с покупателем они определили сами. Не нравятся условия, сделки не будет. Тогда на это полицейские не обратили внимания, а зря. Аванс, гаденыши, взяли немаленький. Заметьте, казенных денег. Стоя у распахнутой настежь решетчатой дверцы шахты, за которой темнела многометровая глубина вертикального провала, следователь, а тогда еще младший инспектор, до боли сжал кулаки. В голове пульсировала одна мысль: «Развели, как неопытного стажера. Поди попробуй найди их в запутанном лабиринте тоннелей. Затаились в темноте и хихикают над ними, втихаря потешаясь. Чтоб им провалиться!»

Профессиональная гордость была уязвлена. Младшего инспектора Федотова душила детская обида. Горечь поражения выплеснулась громким ругательством. Эхо, живущее в широкой трубе шахты, весело отозвалось, и из черной овальной дыры донеслось: «Ля! Ля-а!.. Ля-а-а!..» Плюнув от избытка чувств в темноту, горе-сыщик отправился в отдел писать отчет и готовиться к ежемесячным вычетам из зарплаты. О летнем отпуске на берегу ласкового моря можно было забыть…

В наказание за бездарный провал операции младшего инспектора перевели с оперативной работы в спецотдел. Не хватает сноровки ловить каэсэсовцев, займись профилактикой в среде потенциальных правонарушителей.

На следующий день десяток свидетелей обеспечили Олегу и Алексею непоколебимое алиби. Каэсэсовцы в один голос подтвердили, что они в этот день и как раз в это время обедали в служебной столовой. Сотрудники Службы были из разных отделов, но круговую поруку никто не собирался нарушать. Каэсэсовское братство стояло выше закона и, тем более, – службы собственной безопасности. Сделать подлянку синим мундирам считалось хорошим тоном в среде каэсэсовцев…

Вторым в кабинет следователя вошел Бормотов. Алеша справедливо опасался, что его попытаются использовать не по назначению, а в качестве громоотвода или козла отпущения за то, что тоже был не в ладах с Плевком и хуже того – дружил с Олегом.

Но ни тем, ни другим лифтер становиться категорически не желал. Он привычно сделал оловянные глаза и начал играть роль услужливого болвана, готового во всем сотрудничать со следствием. Любой вопрос он переспрашивал одной и той же фразой: «В смысле?» В лучшем случае отвечал невпопад: «да» или «нет». Посторонний человек справедливо решил бы, что ай-кью у Бормотова ниже железного табурета, привинченного к полу, на котором тот сидел. Но бывший младший, а теперь старший инспектор справедливо не считал себя посторонним. Он уже имел печальный опыт общения с каэсэсовцем.

– Что за чушь вы несете? – тоскливо вопрошал старший инспектор.

– В смысле? – пучил глаза Алексей. Для разнообразия он периодически сводил их к переносице.

– Отвечайте на конкретно поставленный вопрос.

– Да, да, нет, да, – четко отбарабанил Бормотов с мудрой улыбкой имбецила на лице.

Иногда он замолкал, закатывая глаза к потолку, чтобы потом разродиться очередным: «В смысле?» Менялась лишь интонация и тембр голоса, но никакой ясности это не прибавляло.

Старшему инспектору по службе было положено хранить спокойствие. Но уже через полчаса хваленая выдержка профессионала дала трещину. Федотов жахнул рукой по столешнице. С сухим треском сломалась ручка, зажатая в кулаке. Вторая за сегодняшний день.

Следователь больше не шипел, он сорвался, заорав на Бормотова, который преданно улыбался ему в лицо: «Хватит тупить! Пошел вон отсюда!» – и повелительным жестом указал на дверь.

Лицо Алексея приобрело нормальное выражение. Он на глазах превращался в дееспособного человека. Лифтер ужом выскользнул в коридор, не забыв мстительно хлопнуть дверью. Последнее слово осталось за ним.

Следователь достал из стола очередную ручку и пробурчал вслед Алексею: «Надо бы с вами пожестче разбираться. Пожестче!» В последнее время у него стало входить в привычку разговаривать с закрытой дверью.

Как будто специально, но события в жизни Олега, выпавшие на его долю в октябре, явно не радовали. Загадочная и непонятная смерть Плевка, последующие беседы в спецотделе. К чести следователя, вешать на Шаржукова всех собак он не собирался, а круг недоброжелателей у Плевка был слишком широк. При жизни тот мало с кем ладил и даже после своей кончины сумел многим испортить настроение. Безопасники долго и нудно мотали нервы не только двум лифтерам, но и другим каэсэсовцам похожими вопросами: «Что делали?», «Где были в тот день?», «Как относились к безвременно почившему?» Шаржуков в разговорах лишь пожимал плечами и отвечал односложно, стараясь не ляпнуть чего-нибудь лишнего. Загвоздка у дознавателей заключалась еще в одном. Точное время кончины Плевка установить было трудно. На труп наткнулись, когда он пролежал в одном из многочисленных закоулков много дней. Требовать поминутного алиби в течение недели у каэсэсовцев, бывших с покойным в плохих отношениях, было делом бессмысленным и муторным. Обе стороны, следователи и допрашиваемые, это прекрасно понимали.

В журнале записи нарядов у Плевка не числилась разнарядка в тот район города, где нашли его обезображенное тело. Вывод лежал на поверхности: каэсэсовец был на халтуре. Что или кого он искал, осталось невыясненным. На трупе отсутствовал форменный комбинезон, а стандартный набор амуниции был аккуратно сложен у стены. Больше ничего. Кто это сделал, зачем сняли форму с тела? Зачем? Почему? Вопросов больше, чем ответов. Дело о смерти сотрудника Службы еще не было закрыто, но мало кто сомневался, что тоненькая пластиковая папка уголовного дела по факту насильственной смерти с несколькими фотографиями трупа, листами протоколов допросов подозреваемых и осмотра места преступления рано или поздно окажется в архиве. Скорее раньше, чем позже.

Невозмутимый Шаржуков и взъерошенный Бормотов шли по коридору главного здания Службы. Лешина личина идиотика быстро спала с лица, с таким трудом сдерживаемые на допросе эмоции требовали выхода. Он яростно жестикулировал и, как заводной, повторял одно и то же:

– Чудом ушли! Чудом! Слышь, Олежек, чего молчишь. Ведь чудом ушли! А? Чудом.

Похоже, его слегка подзаклинило. За друзьями числилось немало грешков, мелких и не очень.

– Из тебя в прошлом вышел бы хороший семафорщик. Цены тебе на корабле не было, – непрошибаемый Олег к посещению следователя отнесся философски. – Хватит махать, уже перед глазами рябит. В этот раз мы не при делах. Ничего следователь на нас не повесит. Мы ему не по зубам… руки коротки.

– Это ты его грохнул? – неожиданно спросил Алексей. – Только честно. Я – могила! – Бормотов сложил большой и указательный пальцы вместе и сделал жест, будто застегивает рот на «молнию». – Ну ты крут! Но, по-моему, это перебор даже для тебя.

– Я тебе сейчас по башке грохну! – Олег на всякий случай оглянулся. Никто не слышит Алешкин треп. Второй раз общаться с дознавателем не хотелось. – Клянусь, не я!

– Чем клянешься? Ну-ка, ну-ка!

– Самым дорогим на свете, клянусь… – Шаржуков выдержал паузу и мстительно добавил: – Твоим здоровьем, трепло!

Леша замолк на полуслове. Было видно, что такая клятва ему не по душе. Он хотел что-то сказать, но вдруг схватился за сердце обеими руками.

– Ну ты и зараза, – только и успел произнести Бормотов. Он закатил глаза, захрипел… Алексей прислонился к стене и уже собрался картинно сползти на пол. Надо наглядно показать другу, что есть вещи, которыми шутить не стоит.

Но тут его агонию прервали на пике кульминации. Сердечко у лифтера «прихватило» неподалеку от зала Славы. Из-за неплотно закрытой двери донесся слаженный гром мужских голосов, вещавший от первого лица:

– Я клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным и бдительным сотрудником Коммунальной Службы Спасения, выказывать вышестоящим начальникам беспрекословное повиновение, исполнять приказы со всей решительностью и всегда строго хранить служебные тайны, которые мне доверены.

Я клянусь сознательно осваивать новые знания, всегда поддерживать честь нашей Службы. Если потребуется, я клянусь не пощадить ни своей крови, ни своей жизни ради общего блага и во имя долга. Настоящим клянусь своей честью, что в мире и в час испытаний, на земле, под землей, на море и в небе, всегда и везде я буду честно служить. Я буду подчиняться установленным правилам и своим начальникам. Я буду дорожить честью Службы больше, чем собственным существованием. Я буду повсюду и в любых условиях. Я до последних сил буду выполнять то задание, которое поручено. Я обещаю вести себя честно и открыто. Я буду держаться ровно с моими товарищами и всегда и во всем им помогать. Я никогда не преступлю свой служебный долг, будь то из-за родственных связей, по дружбе, зависти, из-за вражды или по любой другой причине. Если же меня поставят на руководящую должность, я обязуюсь быть справедливым по отношению к подчиненным, заботиться об их благополучии, быть их советчиком и руководителем, а также буду стремиться к тому, чтобы быть для них вдохновляющим примером. Я буду исполнять все это, следуя своей чести и совести. И да обрушится на меня самое ужасное наказание Службы и презрение товарищей, если я нарушу свою торжественную клятву! Я принимаю на себя эти обязательства свободно, понимаю их буквально и не имею цели их нарушить. Я хорошо и добросовестно буду исполнять обязанности, налагаемые на меня. Клянусь предавать своих мертвых земле. Смерть не властна надо мной. Мое тело – тлен. Душа моя вечна. Да поможет мне Бог! Я приношу эту священную клятву перед лицом товарищей. Я готов как настоящий каэсэсовец в любое время положить свою жизнь за принесенную клятву. Клянусь!

Слова присяги доносились в коридор то тише, то громче. Гром голосов накатывал волнами, становясь все мощнее. Последнее слово присяги-клятвы кандидаты в каэсэсовцы, а теперь уже полноправные сотрудники Службы дружно произнесли на выдохе. После этого слаженный грохот мощных голосов смолк. Порхающее эхо отразило последнее слово от высоких стен конференц-зала и рикошетом ворвалось в коридор из-за неплотно прикрытой двери: «Клянусь! Кля-я-нусь!..»

Шаржуков уперся взглядом в проем и громким шепотом продолжил за эхом:

– Клянусь!

– Ты веришь в совпадение? – Алексей облизнул враз пересохшие губы. Слова текста присяги вызывали ощущение колоссальной мощи, всколыхнув в душах прожженных циников давно позабытые чувства. Он передумал сползать на пол с закрытыми глазами, вопросительно глядя на друга. – Так веришь или нет?

– А сам-то как думаешь? – Олег никогда не любил людей, отвечающих вопросом на вопрос, но сейчас ничего более умного в голову не приходило.

Внезапно занедужившему каэсэсовцу стремительно полегчало. Из-за дверей донесся монотонный визгливый фальцет, многократно усиленный динамиками. Разительный контраст голосов неприятно резанул по ушам.

Из зала продолжало доноситься раздражающее «бу-бу-бу». Лифтеры переглянулись. Ошибиться было невозможно. На приведение к присяге молодого пополнения каэсэсовцев всегда должен присутствовать кто-то из руководства Службы. Нормальные люди всеми правдами и неправдами старались отвертеться от участия в торжественном мероприятии, давно превратившемся для ветеранов в занудную рутину. В таких делах был незаменим один человек – заместитель начальника КСС по воспитательной работе с личным составом старший инспектор Шишканов. Он расцветал на таких торжествах, чувствуя свою значимость и незаменимость. Всегда приятно сознавать, что ты нужен, особенно когда ничего не умеешь делать, а только громко и складно талдычить одно и то же, взгромоздившись на трибуну. Шишканов не пропускал ни одного приведения к присяге. Когда еще можно поучить уму-разуму молодежь, которая быстро заматереет, и тогда уже появится шанс нарваться на грубость.

Не сговариваясь, лифтеры подошли к дверям. Если среди молодежи есть пополнение, то сегодня они будут по старому обычаю проставляться в отделах, куда их распределят кадровики. В воздухе на глазах стал материализовываться призрак дармовых посиделок в «Хоттабыче». Приятели были атеистами, но любую халяву считали даром богов, от которого не смели отказываться.

Друзья заглянули в щелочку между створок. Прямо напротив входа красовался в полстены официальный герб Коммунальной Службы Спасения, вышитый золотом щит со скрещенными стрелами на фиолетовом полотнище штандарта. По старой традиции на стенах зала Славы висели портреты в полный рост всех начальников, начиная с основателя и первого патрона Службы. Картины были заключены в рамы с резным орнаментом в виде дубовых листьев. Традиция неукоснительно соблюдалась. Пока висели всего три холста, но места на стене предусмотрительно оставили на несколько десятилетий вперед. В стеклянных витринах разложены трофеи и чучела мутантов, которых каэсэсовцы прикончили во время несения дежурств, зачастую с немалым риском для жизни. Под всеми экспонатами прикреплены металлические пластинки с выгравированной информацией о том, где и как были добыты трофеи. Каждый прозрачный пенал-гробик повествовал о суровых буднях коммунальщиков.

Ничего лишнего в интерьере зала не было. Все подчеркнуто по-спартански аскетично и функционально. Слева и справа от сцены на стенах висели пластины из темно-серого мрамора с выбитыми на них фамилиями каэсэсовцев, погибших во время выполнения задания. Людям всегда нужны герои, на которых они будут равняться.

Когда первый раз попадаешь в зал Славы, то окунаешься в атмосферу гордости за Коммунальную Службу Спасения.

Главный воспитатель ораторствовал с трибуны, где неподвижными изваяниями застыли две шеренги новоиспеченных каэсэсовцев, внимающих каждому его слову.

С затуманившимся взглядом Шишканов вещал:

– Мощь Коммунальной Службы Спасения и безопасность горожан являются личным вкладом каждого каэсэсовца и свидетельством нашей общей готовности взаимодействовать ради решения тех специфических задач, которые на нас возложены. Значимость вашего будущего вклада в поддержание спокойствия сограждан всеми знаниями и навыками, которые вы приобрели в период пребывания в учебном центре, и ваша воля достичь поставленных перед собой целей неоценимы. Мы должны сознательно и не щадя своих сил решать стоящие перед нами задачи и соблюдать установленный порядок, помноженный…

Что еще хотел знаток человеческих душ умножить или сложить, осталось за кадром.

– Фальшивит, – покривился Олег. Он обладал тонким музыкальным слухом, над развитием которого в босоногом детстве славно потрудилась его бабушка.

– Я бы даже сказал, немного пришептывает, – поддержал друга Бормотов. У него слух напрочь отсутствовал. Но несостоявшийся лингвист интуитивно чувствовал малейшее искажение произношения, незаметное для других людей. – И не обрыдло Шишку клекотать каждый раз одно и то же, – Леша жарко зашептал другу в затылок.

Он неосторожно надавил на створку двери, не рассчитав сил. Дверь распахнулась настежь, оглушительно хлопнув о стену, и друзья ввалились в зал. Атмосфера торжественной обстановки мгновенно смазалась и исчезла.

Воспитатель, ответственный за высокий моральный дух, запнулся и сбился с мысли. Он обвел тяжелым взглядом зал.

– Дорогие коллеги! Друзья… – спохватившись, Шишканов глянул в сторону друзей, замерших в дверном проеме. – А вас, мои тупоголовые подчиненные, я попрошу закрыть дверь с той стороны.

– Вместо оскорблений лучше бы поощрили как-нибудь или чем-нибудь, – оскорбился Бормотов, пятясь в коридор. – У нас, между прочим, лучшие показатели в отделе за прошлый месяц.

– Как-нибудь, чем-нибудь, – передразнил лифтера главный воспитатель, сорвавшись с официального тона. – А смысл? По итогам года вас обоих… – он обличающе ткнул в их сторону коротким указательным пальцем с обгрызенным ногтем, чтобы ни у кого из присутствующих не возникло сомнений, о ком он говорит, – наградили нарукавными щитами, как особо отличившихся. И где они, я вас спрашиваю?

Особым видом наград в КСС были почетные нарукавные щиты. Они представляли из себя металлопластиковые знаки в форме щита, носившиеся на правом предплечье. Щитами награждались каэсэсовцы, принимавшие участие в операциях, сопряженных с повышенным риском для жизни.

По слухам, эскизы щитов разработал лично начальник Службы Николай Трофимович Колесник. Верхняя поверхность нарукавного наградного знака украшалась гербом города: Георгием Победоносцем, насаживающим на копье извивающегося исполинского змея. Под гербом красовался полуобнаженный мужчина с гипертрофированно раздутыми мышцами и мощным торсом, символизирующий каэсэсовца. На воине был защитный шлем с прибором ночного видения. В одной руке он сжимал меч, в другой – погнутый, искореженный щит, которым защитник прикрывал растрепанную женщину, прижимающую к груди младенца, от пикирующего на них кожекрыла размером с птеродактиля-переростка. Пропорции были искажены для придания большей экспрессии. По краю щита проходила выступающая кромка из тисненых лавровых листьев. Наградной щит крепился на рукав с помощью четырех плоских отгибающихся штырьков и полимерной пластины с отверстиями.

Вопрос старшего инспектора: «Где ваши наградные щиты?» остался без ответа. Правые рукава комбинезонов нашей парочки были девственно чисты, если не считать промасленного пятна на предплечье Алексея. После вручения наград на торжественном построении друзья, как и положено, обмыли нарукавные щиты в «Хоттабыче» в кругу коллег. Возвращаясь домой, лифтеры поняли, что надо добавить. Они заскочили в ближайшую кафешку и продолжили честно заслуженный праздник. Расплатиться по счету не хватило денег. Официант милостиво согласился взять в залог наградные щиты, с тем условием, что они завтра донесут оставшуюся сумму. И не прогадал.

Ни на следующий, ни на какой другой день каэсэсовцы так и не смогли вспомнить, в каком гадюшнике они заложили свои награды. Вчерашний день был покрыт непроглядным туманом, перемежаемым яркими отрывочными вспышками воспоминаний, впрочем, не дающими никакой помощи в поисках…

– Так уж и «тупоголовые», – огрызнулся уже из коридора Бормотов. – Это ни в какие ворота не лезет.

– Я сейчас вам так влезу! А потом еще добавлю, – слух у Шишканова оказался отменным, а в злопамятности он мог потягаться с панцирохвостом. – И никто вам слезы не утрет!

Лифтеры поспешно захлопнули двери в конференц-зал, отгородившись этой деревянной перегородкой от бесновавшегося главного воспитателя.

– Влезу – вылезу, – обозлился Бормотов. – Ты не находишь, что у Шишка странные наклонности?

– Ему все можно, он же воспитатель, а мы трудновоспитуемые, – флегматично заметил Шаржуков. В отличие от бывшего студента, для него годы, проведенные в военном училище, не прошли бесследно. К концу второго курса любой начальник мог орать гардемарину в лицо, брызгая слюной, и тот бы бровью не повел. Привычка, выработанная постоянным общением с самодурами, со временем никуда не исчезла. – Это уже не воспитание, а откровенный джихад, – озлился Шаржуков.

– Откуда знаешь, что у него мусульманские корни? – ненатурально удивился Алексей.

– Нет у него никаких корней, он обыкновенный пустобрех, – отрезал Олег.

На лестнице они столкнулись с Тамарой из финансового отдела. Цокая каблучками, она поднималась им навстречу, прижимая к груди электронный планшет.

– Привет, Томочка! – первым поздоровался Алексей, спускавшийся впереди. – Как там наша ведомость на премиальные? Шеф подписал?

Олег не успел открыть рта, как младший бухгалтер накинулась на них, будто плоскоголов после линьки:

– Я вам устрою премию. Держи карман шире! Из трех лифтов всего один работает. Не втолкнешься. Ношусь, будто угорелая, по этажам.

– На таких каблуках далеко не убежишь, – невозмутимо заметил Шаржуков, разглядывая красные туфли-лодочки.

– Вы бы лучше за своей обувью следили, – не осталась в долгу финансовая язва. – Забыли, как ботинки чистить. Попробуйте, может быть, понравится!

Бормотов пожал плечами. Под землей все равно не видно, есть пыль на ботинках или нет. Рано или поздно обувь испачкается. Настоящему каэсэсовцу чистота категорически противопоказана. Спускаться под залитые асфальтом улицы в начищенных ботинка? Чушь!

На всякий случай Алексей потер носки ботинок сзади о штанины. Сначала один, потом второй.

– Бр-р-р, – финансистка зацокала дальше наверх. – Представляю, как ты чистишь зубы!

– Фантазерка! – выкрикнул вслед Бормотов и уже тише добавил: – Ты не представляешь, что могут вытворять девушки с богатым воображением. О-о-о!

– Я все слышу, мечтатель! – донесся голос сверху. – Сегодня оформлю вашу ведомость и подпишу у шефа. Подходите завтра после обеда в кассу за деньгами.

Друзья уже спустились на первый этаж и направлялись к выходу из здания, когда неожиданно заложило уши и резко заломило затылок. Следом, не давая опомниться, на лифтеров навалилось головокружение и дикий ужас. Каэсэсовцы, не сговариваясь, рванули на улицу. В дверях образовалась толчея. Все, кто был в вестибюле, старались быстрее вырваться наружу.

– Уроды! Молокососы необученные! – простонал Шаржуков. Вместе с Алексеем они дружно надавили, и живая людская пробка вылетела из дверей.

Ему вторил громкий бас со второго этажа. Он громкими матюгами костерил молодое пополнение и толстомордых тыловиков.

Банальнейшая ситуация. Похоже, кто-то из новобранцев, получая в арсенале экипировку, по неосторожности включил «пугало». Нормальный каэсэсовец эту дрянь даже в руки не возьмет. К чему таскать с собой лишний груз? В просторечье «пугало», а официально «Защитник-212» представлял собой генератор ультразвуковых колебаний, излучающий импульс, мощности которого якобы достаточно для отпугивания исключительно мутантов в радиусе шестидесяти метров. Но на практике оказалось, что акустическое оружие, размером с теннисный мяч, действовало лишь на людей, обезьян и… бегемотов. Это неофициально было проверено каэсэсовцами в Московском зоопарке. После подобного эксперимента дирекция зоопарка пошла на беспрецедентные меры, официально запретив коммунальщикам вход на территорию в форменной одежде. Животные впадали в буйство и неистовство, едва завидев фигуры в красных комбинезонах. Больше всех ярились обезьяны. Приматы кидались на прутья клеток, бросались экскрементами, естественно попадая и в других посетителей. Сказывалось отсутствие тренировок в метании на дальность и точность. Самым трусливым оказался бегемот. Он проворно нырял в свой искусственный прудик с мутно-зеленой водой и безвылазно сидел в нем, лишь изредка всплывая на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Психотерапевт сказал бы, что у живности, населяющей клетки и вольеры, развился классический невроз. Человек с дипломом физиолога возразил бы, что у животных с растрепанной психикой появился стойкий условный рефлекс на каэсэсовцев.

Мутанты излучение упорно игнорировали и «отпугиваться» не желали. Ученые с пеной у рта клялись, что, изменив частоту, можно получить «впечатляющие результаты». Каэсэсовцы в ответ плевались и требовали обратно деньги за недоработанное изделие, в отличие от военных, которые более благосклонно отнеслись к некондиционным генераторам биошума…

Войдя в «Хоттабыч», Шаржуков огляделся. Так и есть, он не ошибся. У окна за столиком сидели двое лифтеров, его закадычный друг Алексей Бормотов и Сергей Паскарь.

Олег двинулся к их столику, на ходу громогласно вопрошая и одновременно жалуясь всему белому свету на несправедливость мироустройства:

– Я, значит, вкалываю на внеочередном вызове, а они тут развлекаются в служебное время. – Шаржуков прогнусавил, стараясь подражать интонациям Алексея при обращении к официантке: – Девушка, принесите-ка нам двести грамм, а лучше четыреста.

Они обменялись рукопожатием, Шаржуков сел за стол. Сумку он бросил на пол рядом со стулом. Камуфляжную ткань трудно испачкать. Пятном больше, пятном меньше, какая разница?

Закончив с приветствиями, Олег укоризненно прогудел:

– Плесните балтийцу, ироды, есть тема перетереть, а заодно и поправить наше шаткое материальное положение. Тут одна халтурка подвернулась, – поделился новостью Шаржуков. – Хотя поначалу пытались припахать чуть ли не за «спасибо».

– Ты же у нас герой! – ехидно подковырнул друга Алексей. – А героям, как и птицам, деньги не нужны.

– Без награды давить мутантов неинтересно. Ради чего тогда весь сыр-бор? От наших добропорядочных горожан благодарности не дождешься. Начальство, в лучшем случае, снизойдет до объявления благодарности в приказе. И все!

– Халявщики! – поддержал Паскарь.

– Куда катится наш мир?! – добавил Бормотов.

Алексей задумчиво покрутил в руке пустой графинчик из-под водки, который показал свое донышко как раз перед приходом их приятеля. Хмыкнув, он повернулся к барной стойке, где весело щебетали две официантки, обсуждая будущие чаевые и стреляя глазками в сторону лифтеров. Каэсэсовцы никогда не были скрягами, особенно когда выпадал случай выгодно подзаработать.

Он призывно помахал рукой, внося коррективы в заказ:

– Ей, девушка, гм-м… красавица, принеси-ка нам пятьсот миллилитров.

– Еще одну чистую рюмку, – подсказал Паскарь, – и чего-нибудь зажевать.

– Сразу не угадал с миллилитрами, – притворно вздохнул Олег, демонстративно посмотрев на часы. Стрелки показывали половину третьего. – Круто начинаете.

– Имеем законное право. Мы с ночной смены, это во-первых, – Бормотов загнул указательный палец, подумал и загнул второй – мизинец, – а, во-вторых, у нас тоже есть тема. Тебя ждали обсудить.

– С этого места поподробнее. – Олег поудобнее развалился на стуле. В ожидании заказа можно поболтать, обменявшись новостями.

– Вчера видели Плевка, – угрюмо обронил Леха. Он продолжал задумчиво крутить в руках пустой графинчик.

– Вот те раз! – опешил Олег. – Могилу, что ли, раскопали? Или на кладбище ездили?

– Вот те два! – встрял в разговор Паскарь. – Его вчера Егорыч видел, даже поздоровался. Правда, тот не ответил, голову в его сторону не повернул. Словно перед ним не человек, а пустое место.

– Хамье, – резюмировал Шаржуков. – Чему тут удивляться. Он всегда такой… таким был. Горбатого могила исправит. А Егорычу передай, закусывать надо. До свидания, печень, здравствуй, делириум. Белая горячка по-научному.

– Э-э, нет, Егорыч был не один. Он с напарником проверял клуб «Трясина». На выходе с Плевком и столкнулись. Они входили, а этот крендель выходил. В дверях и столкнулись. Нос к носу.

– Знаю я этот гадюшник. – Шаржуков потер подбородок. – А высотники что там забыли, это не их зона ответственности.

– Так… подработка, – неопределенно пожал плечами Паскарь, не вдаваясь в подробности. У всех каэсэсовцев имелись свои маленькие секреты.

– Значит, жив курилка.

– Выходит, что живой, а нас держиморды на допросы тягают, – мотнул головой Алексей. – Мне эти непонятки не по душе. Надо бы разобраться.

– Так что делали высотники в «Трясине»? – Шаржуков попытался прояснить обстановку. – Давай колись!

– Сегодня у них там шабаш. Хэллоуин отмечают, – снова ушел от прямого ответа Сергей. – Так, общую профилактику провели, чтобы праздник прошел без накладок. Публика там тусуется специфическая, но денежная. За одну такую костюмированную вечеринку они трехнедельную выручку поднимают.

Официантка принесла водку и закуску.

Паскарь разлил графинчик по кругу. Выпили по первой, а затем – по второй и не последней. Успокаивающее действие алкоголя на психику каэсэсовца никто не ставил под сомнение. Главное – не переборщить с этой микстурой. Кто может осудить лифтеров, мерно и методично напивающихся в свободное от службы время? Только тот, кто ни разу не спускался в подземные лабиринты и не сталкивался нос к носу с мутантами.

– Надо сегодня же сходить в клуб, – сказал Шаржуков. – Там и посмотрим, что к чему.

– А нас пустят в «Трясину»? – вяло поинтересовался Бормотов. – У них столики заказывать заранее надо, даже без всяких праздников.

– Нам везде и всегда рады. – Олег внушительно пристукнул кулаком в раскрытую ладонь.

– Стремно как-то все это. – Паскарь неожиданно мелко перекрестился и потянулся к графинчику с водкой. – Не нравится мне эта затея! – почти выкрикнул в лица товарищам каэсэсовец.

– Хватит, – поморщился Шаржуков. – Вместо того чтобы брызгать слюной, пошел бы с нами.

– Неохота. Кости ломит к непогоде.

– Значит, ты с нами не пойдешь? – на всякий случай уточнил Олег, хотя и так было ясно: придется идти на праздник вдвоем.

– У меня насморк, и скоро будет дождь, а может, и гроза.

– Ты же каэсэсовец, – с хохотком встрял в разговор Леша. – Когда тяжело на душе, подумай о Родине! Сразу все наносное уйдет на второй план.

– Тогда у меня точно ангина будет, – вяло огрызнулся Сергей. – Тоже мне патриот выискался. От тебя так и разит квасным патриотизмом.

– Вот! – Бормотов победоносно поднял вверх указательный палец. – Вот! Я так и знал, что он спрыгнет с темы, – выдержав многозначительную паузу, Алексей мстительно добавил: – А от тебя разит водкой.

Стоит сказать, что и от него явственно тянуло отнюдь не квасом.

– Каждый год одно и то же. Ничего не меняется. Этот праздник у меня в зубах навяз, – покривился Сергей, накалывая на вилку кусок заветренной буженины. – Подростки через одного одеваются клыкастыми вампирами. Юношеский максимализм, ничего с ним не поделаешь. Одинокие сорокалетние бабцы наряжаются феями и искательно заглядывают в глаза всем попадающимся на их пути мужикам, в готовности выполнить любое их желание. Ну и волшебницы… Ходячие гормоны на туфельках с высокими каблуками.

Паскарь, чтобы не встречаться взглядом с приятелями, подчеркнуто внимательно разглядывал осеннюю хмарь за окном, будто ничего интереснее в жизни не видел. За что и заработал мрачный взгляд Бормотова.

– Тяжелый ты на подъем, Серега, – криво ухмыльнулся Олег. – Так трепетно заботишься о собственном здоровье. Понимаю.

Паскарь перестал смотреть в окно, перевел взгляд на уже полупустой графинчик, стоящий перед ним:

– Дождь собирается. Не пойду я с вами в «Трясину».

И не пошел. Остался в одиночестве коротать вечер в «Хоттабыче».

Вечером тридцатого октября по улицам Москвы уже вовсю шныряли стаи нарядной нечисти. По-осеннему рано темнело. Город стремительно входил в предпраздничный режим Хэллоуина, старательно примеряя новую маску. Ночь, полная взрослых шалостей и веселья, приближалась.

Правда, в отличие от рядовых обывателей, каэсэсовцы справедливо считали, что Хэллоуин начинается для них не в конце октября, а каждый день. И все из-за повседневного общения с мутировавшими тварями, далеко обставившими ряженых.

Изобилие маскарадных костюмов, попадающихся на каждом шагу в витринах магазинов, не баловало разнообразием. Сплошь вампирские и вурдалакские мотивы, слегка разбавленные аксессуарами из гардероба ведьм и зомби. Не хочешь тратиться – зайди в аптеку и накупи бинтов. Невзыскательный костюм мумии готов. Не слишком оригинально, но зато не сильно бьет по карману. Идеальный костюм для студента или младшего научного сотрудника. Можно еще взять рулон фольги, и тогда хрустящий космический скафандр тебе обеспечен. Помощь товарища по экипажу желательна, но необязательна. Еще один вариант для бережливых и рачительных тусовщиков: не хочешь покупать – возьми напрокат. Завтра будет поздно, праздник ведь сегодня.

Лифтеры двинулись по маршруту «Хоттабыч» – «Трясина». Чтобы не было скучно идти, приятели поспорили на бутылку марочного коньяка, кто первый попадется им навстречу: Дракула или мумия, обмотанная девственно-белыми бинтами. Никто не выиграл.

Первым встречным ряженым оказался Пушкин. Александр Сергеевич шел, элегантно опираясь на лакированную трость с резным набалдашником. Черный цилиндр был лихо сдвинут набекрень, правый бакенбард отклеился и держался на честном слове.

– Немного опоздал, костюм не в кассу, – разочарованно процедил Олег. Он был уверен в победе, и появление «невольника чести» его раздосадовало, – день Царскосельского лицея девятнадцатое октября. Надо с уважением относиться к датам.

– А я люблю Гумилева, – облегченно выдохнул Алексей. В их традиционных пари он, как правило, проигрывал, что лишь еще больше разжигало азарт. – Ничья. Особенно его Африканский цикл.

– Туда, за тропик Козерога, где капитана с ликом Каина… – по памяти процитировал Шаржуков.

– …легла ужасная дорога, – уже хором продолжили лифтеры.

Несмотря на репутацию плохо управляемых хулиганов, друзья на самом деле являлись профессионалами своего дела. Их карточки учета взысканий и поощрений были исписаны одними благодарностями. Внешний вид и повадки головорезов могли ввести в заблуждение постороннего человека, но никак не их непосредственное начальство и коллег по Службе.

Судьбы неразлучной парочки были во многом схожи. Оба из интеллигентных семей. У обоих незаконченное высшее образование: у Олега за плечами четыре года военного училища, у Алексея – факультет лингвистики. Родители были не в восторге от выбора отпрысков. Но на то они и интеллигенты, чтобы не настаивать на своем. Детям можно лишь помогать в выборе будущего, а не навязывать свое мнение силой. Может, это и к лучшему.

Маски гордецов и упрямцев друзья надели еще в детстве, на заре шкодливой юности. Сначала это было обычной бравадой, а потом незаметно они сами к ним привыкли, сжились со своим имиджем и ничего менять не собирались. Так легче и удобнее шагать по жизни, да и специфика службы соответствует. Они воспринимали это как должное. В конце концов, каждый сам выбирает дорожки, по которым ему идти. На какую тропку встал, такую судьбу и выбрал.

Друзья выбрали именно ту профессию, которая, как считали парни, поможет им испытать себя, показать, чего они стоят на самом деле, в первую очередь самим себе, да и окружающим заодно. Настоящие служаки, готовые выступить на защиту города двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Не всем по плечу такой рывок в жизни.

Брутальностью от них несло за версту, но ту незримую черту, за которой начиналось обычное хамство, они не переступали. Особые случаи, где тебя не поймут, если не «быковать», в счет не шли. Приятели списывали такие случаи на проблемы коммуникации с окружающими их людьми…

На перекрестке каэсэсовцы повстречали мужчину, одетого в снайперский костюм «Леший». Выглядел он в нем, словно куст, на который ветерком нанесло листьев. Темно-зеленая ткань, лоскутами нашитая на маскировочный комбинезон, колыхалась в такт шагам. Дитя леса двигалось зигзагами и было не прочь прилечь на газон. Слиться с флорой ему не давал здоровенный пес неизвестной породы. Судя по экстерьеру, пропорциям головы и оскаленной клыкастой пасти, у этого кабыздоха в роду были медведи. Шипастый ошейник был украшен фальшпогонами с ефрейторскими лычками. Между ушами, стоящими торчком, красовалась фуражка с зеленым околышком, закрепленная под нижней челюстью резинкой. Похоже, хозяину звероподобной собаки в армии пришлось несладко. По ходу было непонятно, кто кого ведет на поводке. Пес широкой грудью резал толпу прохожих, таща за собой одеревеневшего хозяина. Шатающийся Леший по инерции переставлял ноги, двигаясь вслед за верным питомцем. Пес был в ответе за приручившего его собаковода.

– Сейчас мы быстренько заскочим в «Трясину» и все разрулим. И еще быстрее вернемся в «Хоттабыч» и оттянемся там на всю катушку, – мечтал вслух Алексей.

– Вот этого я и боюсь. – Олег не разделял запредельного оптимизма друга. Последствия этого «быстренько» ему доводилось испытать на собственной шкуре чаще, чем хотелось бы.

Каэсэсовцы подошли к помпезному входу в клуб. Высокую резную дверь под переливающейся неоновыми огнями вывеской, состоящей из сцепившихся разномастных каббалистических знаков, охраняли две ссутулившиеся горгульи из полированного черного мрамора. Нарочитая пышность, рассчитанная на внешний эффект, должна была, по замыслу владельца, отпугивать в первую очередь праздношатающуюся шваль с тощими бумажниками. Здесь были рады лишь кредитоспособным клиентам.

По-осеннему ранние сумерки еще только собирались захватить город, а в увеселительных заведениях уже творился настоящий шабаш. Сегодня злые духи принесут владельцам подобных мест хорошую прибыль. Рестораны, клубы и бары были переполнены, у входа толпились очереди страждущих, не теряющих надежду присоединиться к общему веселью.

Ночь обещала «адский отжиг». Сегодня, чтобы попасть в ночной клуб, московской «нечисти» не помешало бы колдовство. Чары колдуний и магов никак не действовали на невозмутимую охрану.

На входе в «Трясину» топталась стайка ведьмочек. Заметив друзей, подошедших к крыльцу, одна из них пожаловалась лифтерам:

– Эти упыри пускают только по приглашениям. Даже не знаем, что делать.

– Нам везде рады, – невозмутимо ответил Шаржуков и толкнул от себя тяжелую дверь.

– Пора сделать то, что у меня получается лучше всего! – сказал Леха, прищурясь. Непрерывно сменяющийся калейдоскоп цветов на кричащей вывеске заведения неприятно резал глаза.

– Испортить всем настроение? – подколол Олег.

– Ага, очень смешно.

– Твои мысли частенько вырываются наружу, никем не контролируемые, – парировал друг.

Внутри им сразу заступил дорогу Франкенштейн, почему-то одетый в строгий цивильный костюм. Вблизи человекоподобный монстр, созданный сумасшедшим доктором-экспериментатором, оказался обычным секьюрити фейс-контроля. Верзила, глядя сверху вниз на каэсэсовцев, заученно пробасил:

– Сегодня закрытая вечеринка. Вход строго по приглашениям.

Одним из главных достоинств, которым славилась «Трясина», было то, что на закрытых вечеринках, таких приватных мероприятиях для своих, пиво и соленые закуски были бесплатными. Янтарный напиток лился бурной рекой, разбрызгивая во все стороны хлопья пены, поэтому было велено халявщиков не пущать.

– Вот наше приглашение! – Шаржуков, сделав строгое лицо, отточенным, выверенным движением сунул под нос охраннику красную корочку с золотым тиснением знака Службы: скрещенные стрелы на фоне овального щита.

Секьюрити наморщил узкий лобик на широком квадратном лице, всмотрелся, только не обнюхал удостоверение каэсэсовца, и невозмутимо прогудел:

– Это не приглашение.

– Шестое управление. Коммунальная Служба Спасения, – с небрежной ленцой сообщил Олег. – Стоять! Бояться!

– Служба безопасности. Ресторан «Трясина», – ровным голосом ответил вышибала, ни на шаг не сдвинувшись в сторону.

Было не совсем понятно: это изысканная издевка, облеченная в вежливую форму ответа, или профессионально вышколенный охранник просто подстроился под манеру общения с нежелательным посетителем.

Привычного действия символ власти не произвел. Шаржуков опешил от такой непочтительности. Но замешательство длилось недолго, всего мгновение.

– Я вам щас покажу закрытую вечеринку. Один звонок дежурному, и ваш гадюшник через пять минут закроют на спецобработку!

Накалившуюся ситуацию разрядила менеджер клуба. По «Трясине» сегодня дежурила элегантная вампирша. Кровососка без лишних разговоров оттеснила охранника тугим бедром, пропуская лифтеров в зал.

– Что-то вы, каэсэсовцы, к нам зачастили, – дежурно улыбаясь, обронила менеджер. Ее фигура, затянутая в черный эластичный комбинезон, не скрывала ни одного изгиба тела. Из-за спины торчали символические перепончатые крылышки.

– Вы выглядите просто потрясающе, – не покривил душой Шаржуков. – Кстати, у меня третья группа крови, резус-фактор положительный.

– М-м-м, моя любимая, – мечтательно закатив глаза, девушка в черном кровожадно клацнула клыками. Улыбка из дежурного оскала превратилась в нормальную.

– Тогда договорились. – Олег забыл, зачем они сюда пришли, и судорожно пытался форсировать знакомство. – Тогда ровно в полночь… приглашаю на бокал красненького.

– Где же я так нагрешила!.. – острозубая чаровница упорхнула по своим служебным делам.

Внезапно ослепленный желанием познакомиться, лифтер совсем позабыл о цели визита. Шаржуков проводил взглядом гибкую фигурку, пропустив мимо ушей: «Вы к нам зачастили». А зря.

– Олежек, ты прирожденный дипломат. Мастер переговоров, – ехидничал Бормотов, передразнивая друга. – Нам везде рады!

– На том стоим и стоять будем. Давай осмотримся.

– Давай оглядись, а я пока за пивом сгоняю. Спорим, я первый на скорость выпью кружку пива.

Войдя в зал «Трясины», они будто попали в страшную сказку. Вся мебель была сделана из переплетенных коряг. Барная стойка походила на клубок исполинских темных змей, хаотично сцепившихся между собой в один общий хоровод.

В зале царил расслабляющий полумрак. Наваждение мгновенно исчезло, словно его спугнул гром органной музыки, ударившей из динамиков, закрепленных под потолком.

Древний языческий праздник громко заявил о своем приближении. Ровно в полночь встретятся два мира – живых и мертвых. Вот бы кельты удивились, наблюдая за встречей двух миров в московском ресторане – пьяно, сыто, весело и никакого почтения к мертвым.

У Олега мелькнула мысль, что неплохо бы проверить подвалы и все закутки клуба. Авось что-нибудь да и отыщется интересное.

В углу Всадник без головы тряс за грудки Палача и обещал сделать того похожим на себя в буквальном смысле слова. Они не поделили Кровавую Баронессу. Женщина стояла рядом и откровенно наслаждалась ситуацией. Когда еще за тебя сцепятся два таких колоритных кавалера? Кащей Бессмертный и Божья Коровка осторожно тащили под руки Непослушную Школьницу – анимэшку к туалету. Школьница была пьяна в хлам. Ей было плохо и подташнивало. Наверное, вспомнила последний звонок или усиленно тренировалась, готовясь к ежегодной встрече выпускников. Спартанский воин о чем-то горячо спорил с Элвисом Пресли. Гоплит ожесточенно жестикулировал и размахивал копьем, пока не разбил наконечником светильник над головой. Стеклянные осколки посыпались завизжавшему Элвису на голову. Спартанец же и глазом не моргнул, когда стекляшки пробарабанили по жестяному шлему с красным плюмажем поверху. Вот что значит суровое воспитание и закалка с детства. Фараон, успевший откушать фирменный жюльен, принимал на фоне стены «египетские» позы. Народ зажигал в «Трясине» без оглядки на узкие рамки приличий. Одним словом, отдыхали.

Сегодня в клубе предлагали особое меню. Названия блюд и адских коктейлей, которые в приличном обществе можно произносить лишь шепотом, забирали в свои когтистые лапы желудки чревоугодников.

Официанты с ходу предлагали новым гостям горячее «Привет из Преисподней», «Радость вампира», на закуску маринованные «Детские пальчики». Десертом шло «Кровавое сердце» и «Опухоль мозга», а «Ушки отличников» подавали с дьявольским «Пюре из завучей». «Крылышки летучей мыши» и «Мечту слепого Пью» рекомендовали к пиву. «Хрустящая вдова» хорошо шла к аперитивам «Хуанита с глазными яблоками» и «Кровавый юмор». «Ведьмака», несмотря на то что это коктейль, следовало пить под соленый огурчик. Слишком крепкое пойло получалось. Опыты бармена по смешиванию спиртосодержащих жидкостей давали сногсшибательный результат.

Официантка, обносившая гостей, рекламировала: «Попробуйте. Ужасно вкусно». Кулинарный ужас радовал глаз гурманов, обещая прибавку лишних килограммов к талии тем, у кого она еще прощупывалась.

Раз в год на Хэллоуин в «Трясине» подавали эксклюзивный напиток и такое же блюдо. Попробовать можно было либо то, либо другое, но не больше одной порции. Умопомрачительное, в буквальном смысле, пойло и закуску готовили из серо-розовых мухоморов. По отзывам бывалых гурманов – это был благородный гриб, хотя смотрелся он на столе не очень эстетично. Общее заблуждение, что все мухоморы ядовиты. Просто надо уметь их готовить.

Предлагали жюльен или рюмку мутно-розовой настойки на мухоморах в обмен на входное приглашение. Отведавшие фирменное угощение узнавали, в какие галактики они получили пропуск. Добавки не полагалось. Ловкачей, правдами и неправдами угостившихся повторно, можно было сразу определить по оловянному взгляду, бессмысленной улыбке и нарушенной координации движений. Они никак не желали возвращаться из путешествия по чудесным мирам. Им там очень нравилось. Таких грибонавтов охрана аккуратно уводила в комнату отдыха, чтобы не мешали другим веселиться.

Оба каэсэсовца придерживались рецептов классической русской городской кухни: сосисок, пельменей, полуфабрикатов из морозилки и, безусловно, бутербродов. Из напитков лифтеры, не сговариваясь, решили ограничиться пивом.

Бормотов ловко ввинтился в толпу, пестрящую разноцветьем красок и фасонов. Сегодня в клубе не знали удержу в буйстве фантазии и, как обычно, – в трате денег. Местные завсегдатаи никогда не жалели бабок на себя, любимых.

Краем глаза Олег заметил красное пятно в углу зала. Сначала он не поверил своим глазам. За столом в одиночестве сидел Плевок. Проталкиваясь сквозь веселящихся людей, Олег пробрался к столу и без приглашения сел на свободный стул.

– Здорово! – Шаржуков поприветствовал воскресшего. – Как самочувствие?

– Прошу вас, назовите свое имя, – подчеркнуто учтиво произнес воскресший из мертвых Плевок вместо ответного приветствия. Он внимательно разглядывал лифтера, словно старался вспомнить, где они встречались раньше.

Пополнив собой мартиролог каэсэсовцев, павших на боевому посту, он по-прежнему оставался живее всех живых. Вот только откуда появилась несвойственная ему вежливость? И почему на «вы»?

– Да это же я, Олег, – опешил лифтер. – Олег Шаржуков!

– Шар-жу-ков, – по слогам медленно повторил фамилию воскресший, словно смакуя каждый звук на вкус. – Славно. Давно не виделись, капитан… Сколько лет прошло, а ваш род почти не изменился. Фамильное сходство просто поразительное. Хотя, признаюсь, меня трудно удивить. Вам это удалось, молодой человек.

Фраза «молодой человек» окончательно сбила с толку Олега. Ему показалось, что еще немного, и он услышит, как скрипят шестеренки в его черепной коробке. На него накатила оторопь от неожиданной встречи и более чем изысканной манеры выражать мысли вслух. Лифтеру бросилась в глаза неестественная мимика собеседника. Точнее, практически полное ее отсутствие. Коллега по службе, произнося слова, двигал губами, но при этом ни одна мышца на лице не шевелилась. Казалось, губы жили отдельно, по ошибке приделанные к голове статуи из мрамора. Такая же неестественная бледность была под стать облику.

– Ты, часом, ничего не путаешь? – Олег лихорадочно соображал, что делать дальше. За свою жизнь он успел навидаться трупов, но с ожившим мертвецом, или кто он там есть на самом деле, общаться приходилось впервые.

– Я и на том свете узнаю Шаржукова. – Плевок скривил губы в некоем подобии ухмылки. – Где мой меч? – его голос скрежетнул, как плохо смазанный механизм. – Отдай! Может, и пощажу. Умрешь легко.

Олег с сомнением оглядел пустую столешницу. Ни пустых рюмок, ни бокалов. Где же он так набрался по самые брови?

– Закусывать надо, когда культурно отдыхаешь. Уже успел зенки залить? Ни с кем меня не спутал?

– Я тебя хорошо запомнил, Шаржуков. – Он перегнулся через стол. – У меня было много времени на обдумывание. Ты не представляешь, сколько раз я тебя казнил в своих мечтах. Я все помню… ничего не забыл.

«Вот свезло, так свезло, – подумал Олег. – Похоже, он свихнулся, а я попал под его бред».

– Какой-то ты обидчивый, – передернул плечами Шаржуков. Если бы его хотя бы по разу казнили все, кому он дал по морде, то от него бы и маленького кусочка давно не осталось.

Олег продолжал рассматривать сослуживца: глубоко запавшие глаза и брови, неестественно близко съехавшие к переносице. Раньше у Плевка таких аномалий с лицом не наблюдалось. Недоставало еще какого-то штриха. Приглядевшись, лифтер с удивлением отметил: у скандалиста напрочь отсутствуют ресницы. Будто их и не было вовсе. Эта нестыковка почему-то особенно неприятно поразила Шаржукова. Час от часу не легче. Маленькие кусочки мозаики упрямо не хотели складываться в целую картинку.

– Жмурикам не место среди живых. Тебе вообще-то положено раствориться в вечности, – изрек он.

Лжекаэсэсовец ничуть не смутился и не подумал оскорбиться. Еще один аргумент в пользу догадок Олега. Самые худшие предположения начинали сбываться, воплотившись в облике бывшего недруга, ставшего слишком учтивым и изъясняющимся чересчур правильно построенными фразами.

– А насчет вечности… смерть так смерть. Ты сам так решил, – впервые за весь разговор сорвался на «ты» тот, кто так нагло присвоил себе лицо и комбинезон с личной нашивкой Плевка. – Не смей меня равнять с мертвецами. Ты такой же, как капитан Шаржуков. Никакого воображения. Чуть что выходит за рамки привычного, сразу записывают в мертвяки, в лучшем случае неупокоенные, а я…

– Сейчас я буду тебе интеллигентно объяснять, кто ты есть, – прервал его на полуфразе лифтер.

В неярком электрическом свете Олегу показалось, что кожа на лице собеседника имеет какой-то бледно-серый оттенок. От этого лишь усилилось впечатление, что у каэсэсовца на лице маска. Неожиданно возникло жгучее желание подцепить ногтями или чем-нибудь острым кожу и начать сдирать ее… Кусочек за кусочком. Под ней должна обнажиться истинная личина.

Шаржуков усилием воли подавил свой порыв, продолжая вглядываться в лицо говорившего. Но оно оставалось эмоционально безликим, бедным деталями: без намека на мимические мышцы, которые двигают кожу, образуя на лице складки и морщинки, и, залегая вокруг отверстий рта, разреза глаз, ноздрей, своими сокращениями изменяют их очертания и форму. На этой маске, словно высеченной из камня, двигались лишь губы и зрачки, пристально уставившиеся на Олега.

В зале притушили свет. Шаржуков встретился глазами с бывшим коллегой. То, что он бывший, уже не вызывало сомнений. Последние колебания рассеялись, как легкий утренний туман под лучами солнца. Глаза сослуживца поменяли цвет. Радужная оболочка стремительно потемнела, став иссиня-черной. Зрачок стал вертикальным, губы вновь искривились в подобие улыбки:

– Запомни, Шаржуков, я твоя смерть и буду ждать тебя на всех дорогах, куда бы ты ни пошел.

Сейчас никого нельзя удивить ни цветом глаз, ни размером зрачков, особенно в Хэллоуин. Контактные линзы можно выбрать в магазине на любой вкус. Все зависело только от полета фантазии и остроты зрения. Хочешь, бери кроваво-красные, словно у вампира, такие можно приобрести в комплекте с накладными клыками, и продавались они со скидкой. Накануне Дня мертвых эти линзы расходились, как горячие пирожки на ярмарке. Хочешь – с острым вертикальным зрачком человека-ящерицы. Тем, кто не любил возиться с солнцезащитными очками, предлагались черные линзы со светофильтрами.

Вот только у Плевка с глазами творилось что-то неладное. Он мигнул, и зрачки у него сразу стали нормальными. Обычные человеческие глаза. О таких контактных линзах Шаржуков не слышал. Хотя технологии середины XXI века не стоят на месте, а бегут вприпрыжку, предугадывая потребности человека.

Олег оглянулся, ища глазами друга, сгинувшего в толчее у барной стойки. Бармен и его помощник еле успевали смешивать очередную порцию «Полета к звездам». Коктейль с названием, влекущим за пределы стратосферы, поразительным образом действовал на психику добровольных кандидатов в отряд космонавтов.

Похоже, одним из ингредиентов напитка было то, чем заправляли первые ракеты – спирт. Иначе чем объяснить, что уже первый выпитый бокал становился «ключом на старт». Второй – «первая ступень отошла»… Неподалеку стоял, пошатываясь, очумевший вампир сразу с двумя бокалами «ракетного топлива» в руках. По его ошеломленному виду было понятно, что еще пара мощных глотков, и он станет первым кровопийцем, высадившимся на Луну.

Где-то в районе барной стойки затерялся и Бормотов. В толчее ряженых мелькнула седая макушка товарища. Бармен не успевал обеспечивать толпу страждущих бокалами с дармовым пивом.

Олег решил тянуть время. Вдвоем им сподручнее будет скрутить перевертыша. Самое надежное – заболтать. Оратор из лифтера был еще тот. И он начал импровизировать.

– Из мельчайших деталей соткана ткань нашей жизни, – на одном дыхании выпалил лифтер. Больше ничего умного Олег сообразить не мог. Сказанное, похоже, удивило не только его.

– Не надо пафоса.

– Маска скрывает истинный облик человека, терзающий его душу.

– Я не человек, и у меня нет души, – уголки губ на неподвижном лице изогнулись, обозначив намек на ухмылку.

За спиной лифтера раздался громкий возглас, перекрывший музыку, грохотавшую в зале:

– Опаньки!

Долгожданное подкрепление в лице Алексея прибыло. Не сводя глаз с Плевка, каэсэсовец сгрузил свою добычу на столик. Оставалось удивляться, как он притащил, не расплескав ни капли, восемь пузатых кружек пива. Одну он тут же сграбастал, но пить не спешил. Добытчик произнес:

– Вот так встреча! Впервые рады тебя видеть. Да, Олежка?! – Бормотов незаметно подмигнул другу. Во всяком случае, ему так хотелось думать. – Это дело надо обмыть. За встречу! – он приподнял бокал с пышной шапкой не успевшей опасть пены, приглашая каэсэсовцев присоединиться к нему.

Незнакомец с лицом Плевка проигнорировал более чем щедрое приглашение. Он с брезгливой ленцой посоветовал Алексею:

– Подари себе жизнь. Брысь отсюда!

– Сейчас не самый лучший момент выяснять отношения. – Олег по инерции продолжал тянуть время.

– Я сейчас буду рвать тебя… на мелкие кусочки.

– Ага, рвал тут один, – подался вперед лифтер, – вот только он без рожи остался и занят тем, что червей в земле кормит. – Шаржуков замолк.

Разглядывая сидевшего перед ним Плевка, Олег неожиданно понял, что это точно не человек. Под натянутой на лицо человеческой кожей скрывалось какое-то существо. Оно привычно кривило тонкие губы в злой ухмылке. Смотрело на каэсэсовца жестким и в то же время торжествующим взглядом. Так разглядывают меню, выбирая, с какого блюда начать, а какое оставить на десерт.

– Ты ж… – начал цедить слова Алексей.

– …покойник! – закончил за него Плевок, вальяжно откинувшись на спинку стула.

– Э-э, нет, шалишь! Покойник тот, кто спокойно лежит в земле. А ты по нашему городу шляешься, – проникновенно произнес Бормотов, выделив интонацией «нашему».

– Ты кусок мяса, – роняя слова, точно робот, сказал Алексею лже-Плевок. – Мое более чем щедрое предложение остается в силе.

Казалось, собеседник не дышит. Ни одна мышца на лице не пошевелилась. Словами это трудно передать, это надо видеть. Злой тон и угрожающие слова не соответствовали выражению глаз. Теперь они были непроницаемы и бесстрастны, будто дверь наглухо захлопнули прямо перед приятелями. Неожиданно создание, сидящее напротив, зашлось глухим каркающим смехом.

Олег не мог объяснить, но всем нутром чувствовал, что за неподвижным лицом невозмутимого истукана скрывается нечто очень гадкое, человекопротивное.

Шаржуков неожиданно вспомнил вопрос следователя: «Ваши действия, если встретите Плевка?» Обещание, данное дознавателю, следовало выполнить. Олег был хозяином своего слова, справедливо считая, что слово моряка крепче стали.

– Он всегда такой тупой? Три раза я повторять… – процедил лже-Плевок.

Олег хмыкнул и сделал вид, что потянулся за кружкой с пивом, но вместо этого, перегнувшись через стол, резко выбросил руку, ударив справа. Кулак обожгло, будто он саданул по ледяной глыбе: твердой и холодной.

Оскорбительная речь, достигавшая его ушей, прервалась на полуслове. Плевок не нравился ему давно, а тот, кто носит его лицо, как маску, скрывающую его истинный облик, – еще меньше.

Угрожающие слова стали катализатором, ускорившим ход событий. Все закрутилось, завертелось в стремительном вихре, собравшем в одну кучу каэсэсовцев, оказавшихся поблизости людей, мебель и предметы интерьера разного веса и размеров.

Хук справа, отточенный многочасовыми тренировками в спортзале, вырубал и более мощных оппонентов. Однако лжекаэсэсовец продолжал сидеть как ни в чем не бывало, глядя на Олега с ехидцей, словно говоря: «И это все, на что ты способен?» Перестав кривить губы в змеиной улыбке, он заявил:

– Теперь моя очередь.

От его ответного удара Шаржуков слетел со стула и с грохотом встретился лицом с полом. Держась одной рукой за голову, другой он ухватился за столешницу и вскочил на ноги. Рывок вперед, но попытка засветить противнику локтем в висок не увенчалась успехом. Тварь с небрежной грацией уклонилась от удара. Олег не заметил, как получил под дых и пропустил молниеносный удар ладонью, сложенной ковшиком, по уху. Шаржукова снова отбросило на пол, будто его пнул слон. Плевок, или кто он там был на самом деле, играючи отшвырнул в сторону стол, вскочил и попытался наступить лифтеру на лицо подошвой ботинка. Олег успел перекатиться в сторону, одновременно пнув противника в подколенную чашечку. Тот пошатнулся, но на ногах устоял. У лифтера перед глазами закружились огненные мухи, он силился вздохнуть, но не мог. Легким катастрофически не хватало воздуха. Наклонив корпус вперед, враг шагнул, вытаскивая из рукава комбинезона длинный клинок. Перебросив лезвие из руки в руку, он прошипел: «Лицом к лицу… как ты когда-то пожелал, капитан».

Еще шаг – и конец. Но Олегу неожиданно повезло. Поскользнувшись на разлитом пиве, оборотень широко развел руки в стороны, пытаясь сохранить равновесие, но получил тупой удар по затылку. В схватку вступил Леха, он саданул пивной кружкой зарвавшегося Плевка. Не все готовы в споре с таким «тупым» аргументом. Плевок пролетел по инерции вперед, обрушив телом соседний столик с мирно пьющими зомби в компании с двумя рослыми оборотнями. Бормотов хотел кинуться следом и пнуть поверженного урода, но в образовавшейся куче-мале из тел и стульев было трудно разобрать, кого пинать. На шум ринулись окружающие. Такое веселье, и вдруг без них. В кутерьме и неразберихе Плевок сбежал, словно его и не было. Растворился в толпе. Так тень мгновенно исчезает, если включить свет. Одним словом – сволочь! Жаба нестроевая!

Но начавшаяся драка всех против всех, и каждый за себя, включила цепную реакцию, перекинувшись на другие столики. Ты толкнул? Ах, еще и облил! На зачинщиков уже никто не обращал внимания. Никто… кроме охранников. Зуботычинами и злым словом секьюрити быстро разняли и утихомирили дерущихся. Стулья подняли. Столы вернули на законные места. Через несколько минут праздник продолжился. Шабаш так же, как свадьбу, трудно представить без драки.

– Успели? – невнятно бормотнул с пола Олег.

Расфокусированный взгляд. Невнятная речь. Похоронная физиономия. Что успели? Кого успели? Алеша истолковал вопрос по-своему:

– В минуту уложились. Может, даже меньше, – в ответе друга звучали горделивые нотки, словно речь шла о забеге на короткую дистанцию, в которой они финишировали первыми. Тут и судьи подоспели. А судьи кто? Правильно – служба безопасности.

Нечисть смеялась и веселилась вовсю. С небольшим перерывом на потасовку вакханалия продолжилась.

Рожки, доспехи, крылья, плащи до пола… Лишь каэсэсовцы были чужими на этом фейерверке жизни.

– Сильного никто не испугает. Да, Леш?

– Для смелых нет преград, – подтвердил сверху голос друга.

Бормотов вытащил Олега из-под обломков стола, достал из нарукавного кармана индивидуальный медицинский пакет и без лишних слов начал бинтовать другу разбитую голову. Виток за витком. Сквозь белизну бинта проступило круглое красное пятно.

– Уже уходите? Так быстро?! – в голосе вампирши-менеджера не было и намека на прежнее дружелюбие.

– Я же говорил вам, что у них нет приглашения, – раздался бас старого знакомца. Упорного Франкенштейна было трудно сбить с незаконченной темы.

Девушка двоилась у лифтера в глазах, что неожиданно придало ей особый шарм. Каэсэсовец сделал ей ручкой.

– Не стоит нас благодарить. Мы просто выполняли свой долг.

– Не видите, человеку плохо, – укоризненно заметил Алексей, – лучше б пивка принесли. Подлечить.

– Во-о-о-он! – истошный визг ударил по ушам, отозвавшись колокольным набатом в контуженной голове Олега.

Друзья благоразумно никогда не связывались с разъяренной женщиной. Неважно, кто она: вампирша, менеджер или просто… домохозяйка.

Выйдя из клуба, каэсэсовцы двинулись по улице, еле-еле переставляя ноги. Со стороны они походили на калик перехожих, возвращающихся из дальнего паломничества.

Попадись им сейчас навстречу японец, он очень удивился бы, увидев Шаржукова с белой повязкой на лбу, в центре которой в форме круга расплылось красное пятно. Такие головные повязки с отличительным знаком «ХАТИНАКИ» у японского народа символизировали непреклонность намерений и решимость идти до конца.

Вокруг сновали ряженые. Никто не обращал внимания на лифтеров. Перебрали малость, так что такого? Сегодня праздник! А в праздник надо отрываться на полную катушку. Лишь один раз они услышали обидный комментарий в свой адрес. Навстречу им попалась юная ведьмочка с растрепанными рыжими волосами и со сломанным помелом в руках. Она смерила насмешливым взглядом лифтеров с головы до ног и, громко икнув, объявила:

– На большее фантазии не хватило, в каэсэсовцев вырядились! Куда катится наш мир!

– В тартарары катится! – Олег не собирался оставаться в долгу. – Лети быстрей, ночная сыть. Шабаш без тебя уже начался. Пропустишь самое интересное, потом год ждать придется.

– Я не ведьма! Я колдунья! – оскорбилась рыжеволосая. Она показала им сломанную деревянную палку и нравоучительно пояснила: – Дожили! Не могут волшебный посох отличить от помела.

Дальше вдаваться в особенности магических предметов не стали. На том и разошлись, обменявшись колкостями.

Очутившись на свежем воздухе, Бормотов начал громко ругаться:

– Ну, козел. Поймаю Плевка, лично закопаю поглубже! Не поленюсь, вобью ему кол в грудину, – ярился Леша. Похоже, он не знал пословицы: «После драки кулаками не машут». – Поганый мужик. И выглядит погано. С такой рожей только в гестапо служить.

– Это был не он, – Шаржуков прервал приятеля. Вошедший в раж Бормотов еще долго мог перемывать косточки тому, кого выбрал в жертву.

– А кто? – недоуменно спросил Алексей.

– Да фиг его разберешь. Будем думать. Анализировать. Собирать по крохам любую информацию.

– Прыткий гад. Верткий. Да он просто ускорителями обкололся. (Ускоритель реакции «Рывок-2Х» стимулировал работу гипофиза, заставляя его выплескивать в кровь кучу адреналина, в связи с чем резко повышалась скорость движения, реакции на внешние раздражители и острота слуха и зрения.) – Бормотов всегда был за простые решения.

– Пораскинь мозгами, – менторским тоном школьного учителя произнес Шаржуков. – Почему дозу «Рывка» разрешено колоть лишь тогда, когда рядом с тобой напарник? – не дождавшись ответа, Олег продолжил пояснять прописную истину: – Да потому, что потом сразу идет откат. Полный упадок сил. Подходи и бери тепленьким. Человеческий организм злопамятен и никогда не забывает взять с хозяина плату за перегрузку. Инъекция из шприц-тюбика действует одну минуту, максимум две с половиной. Вколешь передоз, и у тебя надпочечники прикажут долго жить. Соображать надо.

На этом разговор угас. Никаких идей больше не возникало, поэтому дальше друзья пошли молча.

В самую веселую ночь года, с тридцать первого октября на первое ноября, нечисть зажигала с особым жаром. Если судить по общему настроению, москвичи рады были бы проводить и устраивать шабаш хоть круглый год без перерыва на работу.

По улице курсировали компашки с открытыми бутылками и стаканами в руках. Оборотни и вампиры, в обнимку с инквизитором в красном балахоне, пили прямо из горлышка. Святой отец снял островерхий колпак, мешавший ему мирно потреблять алкоголь. В головном уборе были прорези для глаз, а вот для рта отверстие не предусмотрели. Средневековая мода не баловала служителей культа лишними изысками. Бутылка стремительно пустела. Об огненном аутодафе никто не вспоминал.

Дурной пример всегда заразителен и особенно безотказно действует на души, изнуренные вынужденным воздержанием. В «Трясине» лифтерам так и не удалось отведать пива, с таким трудом добытого Бормотовым.

Алексей указал рукой на приветливо открытые двери ближайшего ресторанчика:

– Заскочим на минутку. Облились пивом с ног до головы, а в рот ни капельки не попало. У меня все в горле пересохло, – в подтверждение сказанного он глухо откашлялся. – Кхе-кхе.

– Терпи до «Хоттабыча», – отрезал Олег.

Сейчас только там он мог почувствовать себя в безопасности и спокойно перевести дух.

– У меня стремительное обезвоживание организма. Устал. Суставы ломит. В теле пустота.

– Говори-говори, нытик. Хуже уже не будет.

– Да разве я жалуюсь? Хочу жрать, – продолжал канючить на ходу Бормотов, бережно ощупывая челюсть. Вроде цела, а вот передние зубы качаются. – И пивка глотнуть хочется очень-очень. Сильно-сильно. Мочи моей больше нет!

– У тебя же бабушка филолог, – укоротил приятеля Шаржуков, даже не соизволив повернуть голову в его сторону. – Откуда такая манера речи?

– И что с того?! У тебя бабуля скрипачка в консерватории, так что, ты теперь везде со смычком ходить должен? – окрысился Алеша.

– Она не скрипачка, а виолончелистка, – поправил друга Олег, внеся принципиальную ясность насчет профессии любимой бабушки. – Сравнение некорректное, и впредь попрошу не применять. – Лифтер знал обидчивый характер Алексея и поэтому попытался упредить дальнейшие события, попросив: – Не вздумай надуться, как сыч. Хорошо?!

– Ты мне больше не друг! – с горечью поведал Леша.

– За-дол-бал!

– Тождественно!

– Надо же, какое слово мы знаем! – ненатурально удивился Олег. – На! – он протянул нытику свою именную фляжку. – Да я тебе еще больший друг, чем был до этого!

Алексей одним движением свинтил крышку и надолго присосался к емкости. Громко пробулькав, он повеселевшим голосом произнес:

– Держим курс на «Хоттабыч», идем быстрей!

За спиной раздался звон разбитого стекла и возмущенные крики. Вампир не удержал бутылку с пойлом и теперь, путаясь в полах просторного черного плаща с красным подбоем, неловко уворачивался от собутыльников, отвешивавших ему оплеухи. Особенно усердствовал инквизитор. Наверное, он вспомнил о своем святом деле, или просто бутылка была последней? А может, облачение в рясу темных веков навеяло определенные ассоциации? Форма, так сказать, обязывает и подтягивает содержание?

Шаржуков машинально оглядывался по сторонам, но пока все вроде было нормально. Никто не собирался на них нападать.

Парочка валькирий, очаровательных издалека, вблизи оказалась двумя широкоплечими тетками, затянутыми в проклепанную лакированную кожу, поскрипывающую на каждом шагу. Они шли, трогательно взявшись за руки. Та, которая повыше, поймала взгляд Олега и втихаря показала ему кулачище со сбитыми костяшками.

В «Хоттабыче» было тепло и по-домашнему уютно. Лифтеры сели за свободный столик.

В углу веселье уже не било через край, а хлестало во все стороны. Веселое гульбище подошло к концу, и, похоже, пришла пора оплачивать счет. Компания была разномастная. Электрики пили с высотниками и одним примкнувшим к ним сварщиком.

Собутыльники под громкий ор приняли решение сыграть в «выпивалочку». Таким веселым способом каэсэсовцы решили определить, какому отделу придется раскошелиться и заплатить за всех. Сварщика, как третью сторону, определили в судьи.

Для участия в конкурсе недостатка в добровольцах не было. Попытки выявить более-менее трезвых не увенчались успехом. Сегодня за столом никто не сачковал. Выбрали самых крепких. Перед каждым поставили семь стопок с водкой. По команде судьи каэсэсовцы как можно быстрей должны были выпить водку изо всех стопок и составить из них стеклянную башню. Проигравшим считался тот, кто последним поставит стопку или не осилит налитое. Кого считать победителем – объяснять не надо. Выпитая до дна стопка ставится на стол вверх дном. Следующая – на нее. Кто первый – тот и победил. Проигравший платит.

Все было готово к поединку. Не хватало команды к старту.

Судья-сварщик, оторвавшись от бокала с пивом и закрыв один глаз, дал отмашку к началу: «Поехали!»

Суровое и одновременно веселое мужское игрище началось. Налил, выдохнул, поставил. Главное – не снижать темп. И… воля к победе.

Стопки стеклянно звякали. Их сорокаградусное содержимое паровозиком перемещалось по пищеводу в желудок. Электрик сразу же вырвался вперед. Товарищи громкими криками подбадривали спринтера. Оставалось водрузить последнюю стопку… Одно неосторожное движение, и любовно возведенная пирамида рассыпалась. Только что отстающему на две стопки высотнику уже не надо было давиться в спешке, поэтому он начал пить со вкусом, аккуратно составляя одну на другую пятидесятиграммовые емкости. Судья допил свою кружку с пивом и громогласно дисквалифицировал электриков. Высотники ликовали, коллеги торопыги расплачивались. Но каэсэсовцы не могут долго унывать. Высотники тут же предложили отметить победу, проигравшие были не против.

После этого с обоюдного согласия коммунальщики решили переиграть алкогольную эстафету. Чтобы все было по-честному, решили пить без помощи рук.

Результат не удивил, но обрадовал всех… Ничья.

За соседним столом сидела шумная компания «водяных»-каэсэсовцев, отвечающих за гидроузлы, водозаборы и все, что связано со снабжением водой в городе. Они о чем-то громко и горячо спорили. Из обрывков разговора становилось понятно, что обсуждались дела семейные. Если бы коллеги напились, то речь наверняка шла бы о службе. После фразы: «Подкаблучник! Я свою турнул к теще и не жалею», – один из «водяных» с грохотом отодвинул стул и ушел к барной стойке, продолжать отдых в гордом одиночестве.

– А я на свою су… су-у… – неожиданно Бормотов начал заикаться. Такое с ним случалось редко, лишь в моменты сильного волнения, – …супругу наорал. Сильно.

– Тоже выгнал? – вяло поинтересовался Олег, осторожно ощупывая перебинтованную голову.

– Сама ушла, – Алексей потянулся к рюмке. – На прощание сказала, что любит меня, но каждый раз, когда я заступаю на дежурство, боится, что ей позвонят из морга. Еще сказала, что так жить больше не может.

– Жизнь продолжается, – поддакнул невпопад Олег.

– Ну, ты сказанул. Как ножом по сердцу, – пригорюнился Леша.

– Чем тебя развеселить? – Шаржуков решил проявить участие. Ему не понравилась хандра друга.

– Руки прочь от моей грусти. – Бормотов закручинился, подперев голову рукой. – Лучше закажи еще графинчик и… про закуску не забудь.

– Нет тебе равных в выбивании денег, Лешик.

– Думаешь?!

– Уверен!.. Никакой водки сегодня больше не будет. Идем ко мне домой, – сказал Олег. – Обмозгуем ситуацию. Не то напьемся, снимая стресс, а время не ждет.

У подножия «Верблюда» стоял гул десятков двигателей. Район штурма избороздили черные колеи танков и самоходок. Степь во всех направлениях была покрыта шрамами от гусениц многотонных бронированных машин. В сторону фронта спешили колонны автомобилей с пехотой и артиллерией.

До штурма укрепрайона здесь царила хрупкая тишина. Особенная атмосфера, какая бывает только перед боем. Еще день назад все здесь казалось оцепеневшим, как будто замершим.

За «Верблюдом» текла неширокая река, за которой оказался старый китайский городок, обнесенный высокой каменной стеной. Это был мертвый город. Огромные городские ворота, обшитые ржавыми металлическими пластинами, были закрыты на массивные засовы. И теперь, впервые за двадцать с лишним лет японской оккупации, их потревожили советские солдаты.

На дозорной вышке разместились двое разведчиков, первыми добравшиеся до города. Вышка напоминала боевой треножник марсиан, шагнувший со страниц фантастического романа Герберта Уэллса. Неподалеку от «Верблюда» еще шел бой.

Командир разведгруппы лейтенант Ирхин рассказывал капитану танкисту, прибывшему к ним с подкреплением, как было дело:

– Видите, рядом с городскими воротами двухэтажное здание, возвышающееся над стеной. Здесь располагался наблюдательный пункт японцев. За кем они там наблюдали, непонятно. Нам приказали скрытно подобраться и тихо уничтожить всех, кто там находился. Ну, мы полковая разведка – ребята с умом! Подползли так, что никто из япошек нас не заметил. Дверь вскрыли, а они все еще стояли у стереотруб. Всех перерезали в рукопашной. Почти всех уложили рядышком, а одного взяли живьем. Так, на всякий случай, может, что толковое расскажет.

Переводчиков, приданных штабу и разведотделу бригады, можно было пересчитать по пальцам. И половина из них девушки с погонами младших лейтенантов на необмятых новеньких гимнастерках. Среди разведчиков, по-хозяйски расхаживающих по японскому наблюдательному пункту, лингвисток не наблюдалось.

– Кто-то из ваших говорит по-японски? – удивился Шаржуков. Разведчики парни толковые, никто не спорит, но тот факт, что кто-то из них знает японский, его сильно поразил бы.

Лейтенант вытащил из ножен на поясе финку и подбросил в руке:

– Шкуру на спине подрежем, сам по-русски заговорит. Все расскажет, даже то, что никогда не знал. Проверено на фрицах.

– Хватить чушь городить, – капитан перешагнул через труп японского офицера с вывернутыми карманами и подошел к стереотрубе. – Поглядим!

Разведчик потрогал большим пальцем лезвие финки, заточенное до остроты бритвы, и довольно хмыкнул. Шаг, и лейтенант неуловимо переместился по комнате, сразу оказавшись рядом с японцем.

– Ну-ну, гляжу, – сказал Шаржуков.

Лейтенант, нависая над съежившимся от страха пленным, изобразил на своем звероватом лице снисходительно-повелительную усмешку, которая означала примерно следующее: «Если ты немедленно не заговоришь, то твое молчание будет уже молчанием трупа!»

Он поудобнее перехватил финку и наклонился к японцу, еще сильнее вжавшемуся в стену.

Неожиданно для Олега, но не для разведчика, пленный быстро залопотал на ломаном русском языке, безбожно коверкая слова. Магия острой стали, легко делающей живое мертвым, в очередной раз доказала свое существование. Совпадение? Нет, скорее закономерность.

– Моя ваша говорить… – лопотал рядовой Императорской армии. – Офицера пьияница, собака.

Хироши, так звали пленного, быстро и сбивчиво рассказывал, что долго работал в порту Иокогамы грузчиком, приходилось общаться с моряками из России, и поэтому мал-мало понимает русский.

Здесь он служил у командира наблюдательного пункта – психопата и алкоголика. Офицер бил караульных и наблюдателей, когда у него было дурное настроение. Их задача – наблюдать за мертвым городом. Зачем? Не знает. Он маленький человек, не больше зернышка риса. Ему никто не докладывал, зачем они здесь несли бессмысленную службу. Плохо кормили. Мало спали.

Японец растерянно смотрел на советских солдат. Русские пришли по-настоящему. Злые победители. Этим варварам должны были набить морду еще на границе, но их не задержало даже удушающее дыхание Гоби, высокогорья Хингана. Война получилась короткой и кровавой для верных сынов микадо. Танковые клинья механизированных корпусов рассекли Квантунскую армию на части, а теперь перемалывали дивизию за дивизией. Ломали бетонную скорлупу укрепрайонов так, как железные щипцы раскалывают гнилые орехи.

Лейтенант молчком сунул пленному ржаной сухарь. Отходчивый офицер с жалостью наблюдал, как тот, кому он пять минут назад собирался спускать шкуру, грызет твердокаменный кусок хлеба из сухпая.

В комнату вошел старшина Бакбаев. Низкорослый бурят подошел к пленному, жадно грызущему сухарь, и надел ему на нос пенсне, найденное при обыске помещений наблюдательного пункта.

Еще разведчик нашел в одном из кабинетов на столе нетронутый завтрак. В углу стоял сейф. На спинке стула висел офицерский китель с контрпогонами майора, на столе лежал открытый портсигар и латунная пепельница, сделанная из обрезанной снарядной гильзы, почти доверху набитая бычками. Один окурок еще тлел, собираясь испустить последний дымок.

Старшина нагнулся к пленному и, широко раздувая ноздри, обнюхал его, как сторожевая овчарка, берущая след. Хитро подмигнув японцу, сказал:

– Хороший табачок куришь. Душистый, не солдатская махра.

Пленный чуть не поперхнулся сухарем.

Бурят с узким разрезом глаз, сам похожий на японца, подошел к офицеру и показал то, что держал за спиной. Вертикальная фотография в рамочке-подставке.

– Товарищ лейтенант, гляньте. Нашел во время обыска, стояла на столе в штабном кабинете. Вроде он здесь за командира.

Со снимка на разведчиков смотрел «грузчик из Иокогамы» в новенькой майорской форме Императорской армии с аксельбантом на мундире.

– Битый волк, – процедил Ирхин, – почуял что-то. Драпануть хотел. Затеряться среди пленной солдатни. То-то я гляжу, у него стрижка не такая короткая, как у других.

– Нас не проведешь, – довольно прищурился старшина, словно кот, которого похвалил хозяин за пойманную мышь. Еще немного, и заурчит. – Особистам передадим. Или…

– Отставить «или», – Шаржуков с интересом разглядывал пленного.

– Зачем нам лишняя обуза? Бойца для охраны выделять. Приглядывай за ним. Сторожи. Еще неизвестно, что там за стеной у них находится. Сейчас каждый ствол может быть на счету.

– Вот он нам сейчас и расскажет, что это за городишко, за которым они наблюдали.

– Наша ваша не понимай, – быстро сказал японец. – Ваша наша спрашивать. Я отвечать.

– Наша слушать, ваша быстро рассказывать, – лейтенант снова достал финку и начал кончиком лезвия выкалывать глаза на майорской фотографии, так чтобы пленному было видно, что он делает с его снимком. Пока со снимком…

Капитан, встав в позу человека, ожидающего доклада, посмотрел на японца. Тот, блеснув стеклами пенсне и встретившись взглядом с Шаржуковым, потупился. По выражению его лица было видно, что майор не так растерян и подавлен, как хотел бы им показать. В его взгляде не было той обреченности, которая неминуемо предшествует внутреннему надлому. Неплохо владеет собой. По лицу офицера скользнула заискивающая улыбка:

– Обстоятельства вынуждают меня подчиниться. Но я могу сложить оружие только при соблюдении двух пунктов. Во-первых, при капитуляции мне должны быть оставлены мечи. А, во-вторых, принять мою капитуляцию мозет лишь офицера, равная мне по дорзности и званию. Если я сдамся офицера, стоящей низе меня по порозению, то на меня рязет несмываемый позора.

В комнату вошел выходивший на минутку старшина. Он вернулся с двумя мечами: длинным и коротким. Он потряс ими в воздухе и сказал офицерам:

– Во-первых, мечи ты бросил. Они теперь наши, во-вторых, на тебе солдатская форма. Я старшина, значит, старше по званию.

– В-третьих… – Командира разведчиков ситуация откровенно забавляла. На войне так редко выпадает минутка перевести дух. – Хрен тебе на рыло.

Надо было видеть, как японец сначала весь внутренне подобрался, а после «во-первых» и «…на рыло» окончательно сломался. Обвинение в утере мечей подействовало на него сильнее, чем лезвие финки под носом.

Шаржуков с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться.

– Хоросо, – еле слышно прошелестел японец. Казалось, еще чуть-чуть, и он зашипит от злости.

– Какого черта мы тут с ним цацкаемся?! – взревел старшина и подскочил к пленному. Коту надоело играть с мышкой, и он решил выпустить когти…

Лейтенант благосклонно кивнул и выразительно провел ребром ладони по горлу. Похоже, метод «потрошения» пленных у них был давно отработан, а роли расписаны. Майор «раскололся». Он уже не вспоминал о позоре. Ему банально хотелось выжить здесь и сейчас. Он затараторил без остановки, выкладывая все, что знал. С трудом удавалось вставлять уточняющие вопросы в поток информации, льющейся из уст пленного.

Смысл его бормотания понимали с трудом. От волнения он то и дело сбивался на японский язык. Безбожно исковерканные слова тоже особой ясности не вносили. Из сказанного следовало одно: китайский городишко выбрали для проведения эксперимента. Испытательный полигон. Но сразу что-то пошло не так, как планировали.

Здесь решили создать совершенного солдата. Где-то в горах нашли и заманили… Не поймали, а именно заманили в город древнее существо, попросту говоря, демона, прозывавшегося Многоликим. Правда, китайцы называют его Похитителем Лиц. На город наложили заклятие и опечатали ворота сдерживающей печатью, с соблюдением всех известных сдерживающих заклятий. Место выбрали специально вдали от других населенных пунктов и хорошо охраняемое. Посторонним доступ запрещен. Режим секретности, господа офицеры сами понимают. Многоликий славно порезвился в городе. Но управлять им не получилось. На контакт не шел. Делал, что ему хотелось. А хотелось ему одного – убивать без разбора. Хорошо, что из города он выбраться не может. Страшно подумать, что Похититель Лиц натворит, вырвавшись из заточения. Существо, по своей природе изначально злобное, никогда не питавшее добрых чувств к людям, рассматривавшее их всегда как… игрушки. Дальше японец понес вообще сущую околесицу из нагромождения суеверий и бабушкиных сказок.

– Мракобесы, – подытожил Шаржуков, сплюнув на пол. – Хватаются за соломинку, чтобы не утонуть. На все готовы, лишь бы победить.

– Темные людишки, – согласился командир разведчиков.

– Старорежимные бредни, – произнес один из разведчиков, подпиравший спиной дверной косяк. – Опиум для трудового народа. Темнота, одним словом, хоть и офицер.

– Проверим, что за нечисть они там разводили, – сказал танкист. – Проверим и доложим. Может, что-то стоящее обнаружим. У немчуры ведь было «оружие возмездия».

– Совсем немного оставалось, чтобы довести «фау» до ума. Мне приятель из разведотдела штаба армии рассказывал, – согласился лейтенант.

– Решено! – Олег посмотрел в сторону городской стены. – Собирай бойцов.

Выйдя из здания наблюдательного пункта, капитан подошел к танку и, заглянув в полуоткрытый люк механика-водителя, приказал:

– Открывай ворота, – он ткнул рукой в сторону массивных створок, в два человеческих роста, наглухо запечатавших проход в Мертвый город.

«Тридцатьчетверка» рыкнула и заворчала двигателем.

Танкисты лишний раз подтвердили прописную истину: если ты в танке, то тебе все задачи по плечу.

– Нельзя! Не-эт! – придушенно прохныкал майор. Но его никто не услышал за ревом двигателя.

Механик-водитель плавно двинул многотонную машину вперед. Танк носом ткнулся в ворота и обрушил их. Створки рухнули, подняв облако пыли. «Тридцатьчетверка» по ним, как по настилу, въехала в город и, миновав с десяток метров, остановилась. Прячась под прикрытием брони, за стену пробрались разведчики и танкисты капитана. Тишина. Никакого движения. Лишь урчал танковый двигатель, и тихо завывал майор – доблестный воин божественного микадо.

Визгливо скрипели полувырванные ржавые петли ворот. Время нанесло на камни толстый слой пыли. Оно же превратило пыль в землю. На воротах и стене, опоясавшей городок по периметру, густо росла трава.

Солдат сразу же охватило ощущение дикого запустения умершего восточного городка. Одноэтажные дома заросли лебедой, полынью, гигантскими разлапистыми лопухами.

Из окон выглядывали сорняки – они принялись в самих домах. Выросшие деревья заслоняли старые вывески с блеклыми иероглифами. Улицы были похожи на запущенные пустыри. Лишь кое-где в густой траве вились узкие тропинки, протоптанные неизвестно кем. И эта пустыня потрясала, потому что дикая зелень обступила совершенно не разрушенные дома, магазины, особняки. Это было запустение, созданное людьми…

Шаржуков обошел танк и постучал прикладом по броне. С лязгом открылся люк в башне.

– Глуши двигатель, братишка, – приказал он. Танк чихнул мотором и затих. – Остаетесь здесь! А мы пойдем дальше. Разведаем, что к чему. Японец остается с вами, смотрите, чтобы он не сделал ноги.

– Мышь не проскочит, товарищ капитан, – козырнул танкист и крикнул в стальное нутро: – Подзоров, возьми пулемет в укладке и к машине!

Японец никуда не собирался делать ноги. Он упал на колени у раскуроченных ворот и, закрыв голову руками, тихо поскуливал, как потерявшийся щенок.

Длинный меч Шаржуков взял себе, а короткий оставил старшине. Свой трофей капитан передал танкистам, сказав командиру экипажа:

– Пусть пока у тебя побудет. Потом заберу.

– У нас, как в швейцарском банке, – сверкнул белозубой улыбкой танкист. Он положил меч в железный короб ЗИПа, закрепленный на корме. – Вернетесь, заберете.

– Дальше моя не ходить, – пленный стоял на коленях и, похоже, вставать не собирался.

– Бесы у них в головах, – подал голос старшина. Он кивнул на японца: – А этот аж весь трясется. Правильно делает. Злые дела не забываются. За все ответ держать придется.

– Убивайте здеся. Лучше тут умеретя, чем там ходить живая мертвяка.

Старшина зашел сзади к сгорбившейся на земле фигуре и оттянул левой рукой за волосы голову назад. Правой поудобнее перехватил финку. Ко всему привычный бурят лишь вопросительно взглянул на капитана: «В расход?»

Шаржуков отрицательно покачал головой и скомандовал:

– Разделиться на группы. Я со своим экипажем иду по центральной улице. Разведчикам прочесать боковые улицы. Встречаемся на центральной площади.

У любого, даже самого маленького захолустного городишки должна быть главная площадь. И этот не должен стать исключением из общего правила.

Разведгруппа лейтенанта Ирхина разделилась на четыре боевые двойки. Разведчики бесшумными тенями растворились среди кривых улочек и переулков, будто и не стояли только что рядом с танком. Старшина бурят, улыбнувшись на прощание, обронил лежащему ничком самураю: «Если увижу, когда вернусь, что сдвинулся в сторону хоть на метр, я тебе так по холке дам!» Сказал и канул среди хитросплетения улиц вслед за товарищами.

Трое танкистов из экипажа Шаржукова двинулись по самой широкой улице, ложащейся им под ноги прямым, как стрела, полотном заросшей травой дороги. Несколько развалившихся от старости телег и повозка рикши. От двух пассажиров остались лишь скелеты, рассыпавшиеся по каркасу сиденья. Рикша был рядом, его костяк лежал, скрытый травой, между двумя оглоблями, за которые он когда-то тянул свой возок. В телегу были впряжены скелеты мулов с остатками кожаной сбруи на костяных ребрах.

Шаржуков почувствовал себя мальчишкой, перенесшимся в босоногое детство.

Что там болтал япошка: «Мертвый город!» Пугающее словосочетание одновременно завораживало. С друзьями мальчишками они любили лазить по заброшенной фабрике на рабочей окраине города. Они бродили вдоль ржавых рельсов одноколейки. Казалось, пустые проемы окон цехов внимательно наблюдают за детворой. Сгнившие полы, взломанные проросшими сквозь них деревцами…

А здесь за углом раздавалось размеренное «тук-тук-тук». Так уснувший на ключе радист выбивает один и тот же сигнал морзе. Шутку с танкистами сыграло разыгравшееся воображение. Незакрепленная ставня на окне хлопала на ветру: «Тук-тук-тук». Деревянный метроном отстукивал вечность. Зачем пришли? Кого ищете? Что будете делать, когда найдете?

Танкисты зашли в один из домов по сорванной двери, как по трапу поднимаются на борт корабля, вставшего на вечный прикол у пристани. В пустой комнате валялись обломки деревянной мебели. Драные обои клочьями свисали до пола. Под ногами скрипели рассохшиеся половицы, хрустело битое стекло. Отсюда навсегда ушли смех и голоса живых. Они сюда больше никогда не вернутся. В центре комнаты скособочился стол с отломанной ножкой. Лестница на второй этаж была завалена истлевшим тряпьем и книгами.

На стенах висели черно-белые фотографии за пыльными стеклами. Вряд ли еще кто-нибудь, кроме танкистов, увидит, кто на них запечатлен. Жизнь отсюда ушла давно. Все, что осталось, – отпечаток людей на матовой фотобумаге.

Ржавая металлическая кровать приткнулась в углу у дальней от входа стены. Похоже, здесь раньше обитали зажиточные горожане, старающиеся подражать европейскому образу жизни. Иначе чем объяснить наличие этой кровати с круглыми металлическими набалдашниками, навинченными на спинке ложа, а не общепринятых у китайцев циновок. В спальне без окон стены покрывал зеленовато-белесый налет плесени. Свет проникал через пролом в потолке. Единственным живым звуком был хруст обвалившейся с потолка штукатурки под подошвами сапог.

Перед входом лежал скелет, сжимая в руке недостающую у стола отломанную ножку, как дубинку. Дреколье ему, видать, мало помогло. Второго скелета, убитого врага, рядом не было. Олег Шаржуков решил заглянуть в соседнюю комнату. Что такого ценного защищал погибший ценой своей жизни?

На панцирной сетке покоились два детских скелета, они лежали на боку с поджатыми ногами. Между ними сиротливо примостилась темно-желтая деревянная кукла с одной оторванной рукой. Вещи по-разному противостоят времени: ткани выцветают, дерево темнеет…

Одежда на трупах давно истлела, превратившись в бесцветные тряпки ветхого савана. Местами их порвали выпирающие наружу ребра. Шаржуков расстегнул верхнюю пуговицу комбинезона. Ворот сдавил горло. Захотелось побыстрее выскочить вон из комнаты. Скорее на улицу.

Танкисты двинулись дальше, держась центра улицы. Под защитой стен они уже не чувствовали себя в безопасности. Страх тоненькими паучьими лапками исподволь заползал людям в души.

Зря они сюда завалились без спроса. Любое любопытство, даже оправданное служебным долгом, жестоко карается, тем более тогда, когда тревожат покой призраков мертвого города.

Под ногой заряжающего громко хрустнул маленький костяк крошечной собачки или кошки.

Под покосившимся фонарным столбом полулежал мертвец. Пустые впадины на месте глаз таращились на танкистов. Раззявленный оскал обнажившихся челюстей застыл в вечном немом крике. На правой стороне груди тускло зеленела окислившаяся полицейская бляха с номером. С шейных позвонков скелета свисала цепочка со свистком поверх остатков формы и ремней портупеи. Рядом что-то тускло блестело. Капитан, присмотревшись, разглядел, что костяшки пальцев скелета сомкнуты на рукояти револьвера. На правой стороне черепа темнело аккуратное входное пулевое отверстие. Левую височную кость разнесло. Здесь пуля вырвалась на свободу. Ржавчина превратила оружие в бесполезный кусок металла.

Чем дальше они пробирались в город, тем чаще им попадались выбеленные солнцем и дождем человеческие кости. Именно разрозненные кости, а не скелеты. Причем кости потолще были расколоты явно человеческой рукой. Неизвестный хищник был гурманом и предпочитал лакомиться костным мозгом.

В центре следующего перекрестка, попавшегося на пути, стоял фонтан. По его дну ветер лениво шуршал сухими листьями. В центре стоял на хвосте каменный двухметровый дракон с отколотыми передними лапами. Когда-то он изрыгал из пасти струи воды, а сейчас сиротливо прижимал куцые обрубки к чешуйчатой груди.

Железная сетка, зацепленная крюком за морду дракона, покачивалась в такт ветру на тонкой цепи. Крупноячеистая сеть, стянутая у горловины в подобие мешка, была набита каким-то непонятным мусором. Что это такое, капитан понял не сразу. Приглядевшись, он увидел, что это человеческие останки: изогнутые ребра, тазобедренные кости, изломанные позвоночники, черепа с дырами ртов.

Вдоль улицы подул ветер. Сетка качнулась, скрежетнув цепью по драконьей морде. Танкисту в очередной раз стало тошно.

– Что-то мне не по себе, командир, – подал голос механик-водитель. – Может, стоит вернуться к воротам? Дождемся подкрепления. Густой цепью прочешем здесь все. Дом за домом. А?

Как это было у всех танкистов, за годы войны у него выработалась привычка чувствовать себя в полной безопасности лишь под прикрытием надежной танковой брони. Желательно еще, чтобы все люки были закрыты до щелчка.

– Не отвлекаться, солдат. Следи за своей стороной улицы, – процедил командир роты. – Разболтался, говорун ты наш. Двинули дальше.

И они двинули, подбадриваемые злым командирским матерком.

Капитан нутром чуял, что впереди их ждет что-то, способное дать если не ответ, то хотя бы намек на то, что случилось с этим городком.

– Дрейфишь, Гена?! – заряжающий подначил товарища.

За подколкой он попытался скрыть собственный страх. Несмотря на августовскую жару, мурашки у него так и бегали по спине и, похоже, никуда не собирались деваться. За службу он успел навидаться трупов. Но такого гнетущего чувства, как сейчас, никогда не испытывал. Есть враг: дави, стреляй. Все просто. Ожидание неизвестного давило на нервы, изматывая душу. Скоро всем самураям и их божественному микадо придет окончательный и бесповоротный капут. В этом он ни на минуту не сомневался. Вот только не все доживут до этого часа. Обидно – отмахать пол-Европы, чтобы лечь в китайскую землю. Не дождавшись ответа, он ободряюще произнес:

– Все будет хорошо. Щас встретимся с разведчиками и махнем обратно!

– Отставить разговорчики, – зло прошипел капитан. Он хотел рявкнуть во всю мощь луженой командирской глотки, но в последний момент сдержался. Внутренний голос подсказывал: «Тише, еще тише. Будь незаметнее. И беда, может быть, пройдет мимо».

Они еще пару раз зашли в дома, потом просто стали заглядывать внутрь через мутные, запыленные окна. Ни души. Может, остальных эвакуировали?

Несколько скелетов, которые они увидели, не в счет, они не могли быть населением целого городка. Наконец улица, вильнув пару раз, уперлась в площадь. Скорее всего, это и есть центр города. Никакой эвакуации не было. Все население находилось здесь. Все от мала до велика.

Неприятное чувство, испытанное ими, когда они нашли первые скелеты, сменилось ощущением, близким к тоскливому ужасу.

Выйдя к площади, Шаржуков сразу понял, что вот здесь и начинается самое страшное. Площадь стала эпицентром трагедии, разыгравшейся в городе. Трем танкистам ужас зацементировал ноги.

В центре площади стояла небольшая двухъярусная башня-пагода.

Черепами по направлению к пагоде по спирали были аккуратно уложены человеческие скелеты. Жуткие кольца хоровода покойников заняли всю площадь.

На костях едва держалась истлевшая одежда. При этом ничего не было похищено из ценного, что было у людей при жизни. На руках скелетов блестели кольца, золотые браслеты, у одного на шее висело дорогое ожерелье из жемчуга.

Некоторые из сотен скелетов, выбеленных солнцем и дождями, лежали обнявшись. Рядом с костяками взрослых покоились детские тела. Их положили таким образом, что родители как бы и после смерти приглядывают за своими чадами.

Танкисты прошли по краю площади. В одном месте наткнулись на две аккуратные пирамидки из черепов, высотой по пояс. Черепа скалились ровными крепкими зубами. Люди, встретившие здесь свой последний момент бытия, явно были молоды. Кто-то словно развлекался, играя черепами в кубики.

С лейтенантом разведчиков в двойке был старшина, его личный телохранитель и вторая тень. Когда они проходили мимо магазинчика, где, судя по выцветшим от времени и солнца костюмам на манекенах, раньше торговали одеждой, со скрипом настежь распахнулась дверь на ржавых петлях, словно приглашая зайти. Ветру или разгулявшемуся сквозняку такое было не по силам. Разведчики переглянулись. За время, проведенное в разведрейдах, они давно научились понимать друг друга без слов.

Старшина ткнул себя в грудь и показал командиру разведгруппы один палец – «Я иду первый». Лейтенант кивнул и качнул стволом «ППШ» вверх-вниз – «Понял, я тебя прикрываю». Оба хорошо понимали, что тот, кто пойдет первым, будет приманкой для врага и вызовет огонь на себя, если внутри засада. Бурят, пригибаясь, прокрался внутрь магазина. Лейтенант, выждав положенное время, так и не дождался условного сигнала. Секундная стрелка успела пробежать на циферблате часов лишних два круга. Пора и ему. Офицер бесшумно прошмыгнул в раскрытую дверь. Не успела человеческая фигура скрыться в дверном проеме, как тишину вспорола очередь в полмагазина. Расколотая срикошетившей пулей витрина осыпалась стеклянным дождем осколков. Внутри, в глубине магазина, куда не дотягивались солнечные лучи, кто-то дернулся в полумраке, раздался крик, перешедший в глухое сипение. Вновь воцарилась тишина: ни звуков, ни выстрелов…

– Господи, что же здесь сотворили, – вырвалось у Степана. – Нелюди.

На душе у Шаржукова сделалось гадко. Захотелось бежать отсюда, куда глаза глядят, быстро и подальше. Капитан тряхнул головой, прогоняя наваждение.

Из оцепенения танкистов вывел орудийный выстрел. Снаряд прошелестел над головами и разорвался на противоположной от входа окраине города. Опознать калибр и марку орудия они могли бы на слух и с закрытыми глазами. Стреляли из 85-миллиметровой пушки «тридцатьчетверки». Причем били вслепую. Наугад. Второго выстрела не последовало. Зачем стреляли? Случайность? Хотели подать сигнал? Надо возвращаться. Узнать, что случилось. Но они договорились встретиться с разведчиками на центральной площади, превратившейся в городское кладбище. Несвязный бред, который нес пленный, уже не казался чем-то ирреальным, обретая реальные черты.

«Подождем еще десять минут, – прикинул в уме Шаржуков. – Дальше будем действовать по обстановке».

Долго пребывать в томительном ожидании не пришлось. Минут через пять-шесть тишину нарушила длинная автоматная очередь из «ППШ». Звуки выстрелов трескучим горохом рассыпались по безлюдным улицам, рикошетом эха отразились от стен и стихли. Больше ни звука. Надо было разобраться, в чем дело.

– За мной, – приказал капитан. – Глянем, в кого это наши стреляют.

Два раза команду повторять не пришлось. Излишне аргументировать почему. Ни у кого не было желания задерживаться у площади, превращенной в погост. Неупокоенные человеческие останки нагоняли жуть и тоску.

С автоматами на изготовку танкисты скорым шагом двинулись в сторону, откуда раздалась длинная очередь.

На двойку разведчиков они наткнулись через два квартала. Улыбчивый бурят сидел, прислонившись спиной к стене. У него было перерезано горло от уха до уха. Зрачки закатились, глаза взирали на белый свет пятнами белков. Убийца вытащил из раны язык. Но этого видно ему показалось мало. Он сделал на щеках дугообразные надрезы, казалось, старшина чему-то радуется, расплывшись в широкой улыбке. Дом манил танкистов призывно распахнутой дверью. В центре комнаты лежал огромный кусок сырого мяса. Рядом на полу аккуратной стопкой была сложена форма. Сверху находилась гимнастерка с лейтенантскими погонами. На груди двумя красными кляксами отсвечивали эмалью два ордена Красной Звезды. С командира разведгруппы сняли кожу. Из-за спины раздались захлебывающиеся булькающие звуки. Мехвода рвало, выворачивая от того, что он увидел.

В глубине дома раздался скрип половиц. Захлопнулась полуоткрытая дверь, ведущая в соседнюю комнату.

«Врешь, не уйдешь. За все ответишь, сука!»

Шаржуков твердо усвоил: в скоротечном городском бою не думают. Не медли, стреляй или бросай гранату. Времени на раздумье не было. Тело само знает, что делать. Автоматически повинуйся рефлексам.

Капитан в один миг преодолел расстояние до двери. Удар ногой в дверь, внутрь летит ребристый шар гранаты. Взрыв. Он врывается в дверной проем и от живота простреливает комнату, осыпая ее пулями в виде буквы «Z», чтобы никто не остался в живых. «Бей, не думай, не то пулю в ответ схлопочешь!»

Пусто. Никого. Только открытое настежь окно. Краешком сознания он уловил мимолетное смазанное движение на улице.

Выскакивая в окно, капитан от души приложился головой о верх рамы. «Эх, не было бы танкошлема, заработал бы сотрясение», – подумал танкист. Он опоздал. Не успел. Заряжающий, оставшийся их прикрывать со стороны улицы, булькал разорванным горлом. Степану «перехватили» шею от уха до уха. В открытую рану были видны белые шейные позвонки. Семенов был мертв, а тело еще продолжало жить. Ноги в сапогах мелко подергивались в предсмертной агонии.

Олег физически ощутил на спине чей-то холодный оценивающий взгляд, словно мазнули мокрой половой тряпкой между лопаток. Он вздрогнул, крутанулся на каблуках. Боковым зрением кпитан увидел на коньке черепичной крыши смазанный в движении силуэт. Стремительный и ловкий, как гигантская ласка. «Может, здесь пытались дрессировать неизвестных животных-людоедов? Не похоже. Все равно никому не переплюнуть человека в кровожадности. Сколько их? Проклятый японец больше плакал, как девчонка, чем говорил».

Примерно в таком порядке сменялись мысли в голове танкиста. В той стороне, где скрылась неизвестная тварь, раздалась короткая автоматная очередь. За ней хлопнул одиночный пистолетный выстрел, и опять навалилась тишина. Быстрее туда. Догнать врага. Пощады не будет. Заряжающему уже ничем не помочь. Потом вернемся за ним и телами разведчиков. Все потом.

Пока командир и мехвод добежали до дома, на крыше которого сидело существо, пока обошли его по переулку, прошло не больше двух минут. Шаржуков увидел то, что так боялся увидеть. Еще двое разведчиков лежали посреди улицы, заросшей травой. Над трупами уже жужжали маленькими бомбовозами мухи, вездесущие спутницы смерти. Одна, с жирным зеленым брюшком, бесцеремонно уселась на лоб убитому и деловито переползла на нос, по-хозяйски перебирая лапками.

Их убили не из засады. Спрятаться здесь было негде. Двоих профессионалов, не раз хаживавших через нейтралку в тыл врага за «языком», зарезали средь бела дня. Такое просто не укладывалось в голове. Все, что успели сделать военные охотники на людей, так это выстрелить каждый по одному разу. Рядом с телами в траве валялся автомат и… отрубленная кисть руки, продолжавшая сжимать вороненый «ТТ». Разведчики лежали в неестественных позах. Тела изломаны, словно игрушечные солдатики, побывавшие в руках злого ребенка. У одного из разведчиков была снята кожа с шеи и с головы вместе с волосами. Лицо превратилось в чудовищную маску, багровеющую мимическими мышцами. Кожу сняли, как перчатку с руки, не оставив ни одного кусочка. В кулаке убитого был зажат пучок травы, вырванной с корнем. На разведчике со снятой кожей не было формы и сапог. На теле осталось лишь нижнее белье и полуразмотанные портянки на ногах. Незагоревшее тело белело на примятой траве, будто снулая рыба, выброшенная на берег прибоем.

«Мародерствуют по мелочи. Выгоревшей до белизны формой в соляных разводах пота на спине и под мышками не побрезговали. А вот оружие не взяли. Картинка что-то не складывается».

Враги оказались не только коварнее и сильнее, но и намного быстрее. Сначала уничтожили спецов, натренированных стрелять из любого положения, навскидку и в полной темноте, ориентируясь лишь на звук, а танкистов, похоже, оставили на закуску. «Чужие здесь не пляшут», – любил говорить в похожей ситуации бывший комбат Олега, сгоревший в танке вместе с экипажем при штурме Зееловских высот.

Занять оборону, спина к спине? Долго ли они так продержатся? Ходу отсюда. Открытые пространства, когда они были как на ладони, танкисты старались преодолевать с максимальной скоростью. Может, враг с чердака давно уже взял их на мушку. Не торопясь выцеливает их, держа палец на спусковом крючке. Ходу. Поднажмем. Сердце билось в груди паровым молотом. Прерывистое свистящее дыхание рвалось из груди. Они остановились за углом покосившегося дома. Впереди открытое пространство перекрестка. Что делать дальше?

Из тягостных раздумий капитана вывел голос механика-водителя. Танкист, затравленно озираясь, облизнул вмиг пересохшие губы и произнес:

– Слышь, командир, если так и будем стоять на месте, то дождемся беды. Нутром чую!

– Идем к танку. Смотри в оба, Гена. – Капитан неожиданно для самого себя перешел на шепот. Как будто кто-то мог их подслушать. Или мог?

– Кажись, япошка правду говорил о Ворующем Лица.

– Похитителе лиц, – автоматически поправил подчиненного ротный. У него была хорошая память. – Не отвлекайся. Шире шаг.

За каждым поворотом, в каждом узком переулке мерещились враги. За мутно-грязными окнами домов притаилась опасность. На секунду или на миг отвлечешься, и они набросятся на тебя. Растерзают.

Услышав шорох справа, Шаржуков чудом удержал палец на спусковом крючке. Это всего лишь ветер качнул полусорванную вывеску с непонятными иероглифами над крыльцом магазина. Ярко светило солнце над головами, усекая куцые тени от домов и деревьев.

Людей убили, но город выстоял, подслеповато щурясь на непрошеных гостей окнами домов. Уже уходите? Так быстро? Было чувство, что призраки неупокоенных людей не ушли отсюда насовсем. Они кружат где-то неподалеку, пока невидимые в солнечном свете дня и неестественной тишине Мертвого города.

До танка добрались без происшествий.

За очередным поворотом улицы их марш-бросок закончился. Вот и стена с вывороченными воротами. До боли родная громадина «тридцатьчетверки», застывшая рядом с проемом в стене.

Первым желанием было броситься к танку. Не добежав метров двадцати, танкисты остановились. Жалко спугнуть удачу в последний момент. Стоит обойти танк и пройти ворота, как Мертвый город останется за спиной вместе со всеми ужасами и смертями. Человек так устроен, что старается выбрать самый простой и быстрый вариант решения проблемы. Судьба, ехидно улыбаясь, ставит перед ним очередной рубеж, до которого еще надо дойти. Доползти. Еще чуть-чуть, и они вырвутся отсюда в нормальный мир. Там все ясно и понятно. Видишь врага в чужой форме: дави, стреляй. Утюжь окопы гусеницами. Перемешивай японцев с китайской землей.

Но здесь что-то было не так. Опять навалилась тишина. Ах да, их никто не встречал. Рядом с танком не было ни души. Возвращаться назад в город было форменным самоубийством. Даже если забаррикадироваться в доме и занять круговую оборону, им долго не продержаться. Единственный выход вел через раскуроченные ворота, со стоящим рядом танком. Мимо «тридцатьчетверки» не пройти.

– Эй! Есть кто живой? – выкрикнул Шаржуков.

Он вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб. В ответ тишина. Олегу показалось, что он услышал короткий смешок, будто кто-то рассмеялся в ответ. Но не только капитан услышал хохоток. Мехвод дернулся, словно ему за шиворот вылили ушат воды, и неожиданно для самого себя резко передернул затвор автомата, выщелкнув патрон. Латунный цилиндрик с тупой пулей золотой рыбкой скакнул в траву. Оружие и без этого стояло на боевом взводе.

– Товарищ капитан, может, в здании отсидимся? – предложил механик-водитель, словно подслушал его мысли. – Тут рядом я домик каменный приметил. Забаррикадируем изнутри дверь. Поглядим, что тут к чему.

– Ага, дождемся, что нас, словно курей, перережут, – отмел предложение ротный, хотя подобная идея не так давно посетила и его. – Прорвемся, Гена! Не в первый раз.

– Командир, что дальше… – мехвод не успел закончить вопрос. По нервам и барабанным перепонкам резанул скрежет.

Со стороны танка донесся противный звук, будто провели гвоздем по стеклу.

– Слушай сюда, – не поворачивая головы, сказал капитан. – Обходим танк с разных сторон. Если там чужой, возьмем в клещи. Смотри меня ненароком не подстрели.

Танкисты разделились, по широкой дуге обходя бронированную машину.

Повинуясь смутному инстинкту, капитан крадучись подошел к борту танка и осторожно заглянул за навесной топливный бак, из-за которого торчал ствол «дегтяря». Пулемет, как и положено, стоял на раздвинутых сошках. В раскрытом брезентовом подсумке маслянисто-тускло поблескивали два запасных диска к пулемету. Справа от приклада, подвешенные за кольца на кронштейне бака, висели две «лимонки». Усики на чеках были предусмотрительно разведены. Привести гранату в боевое положение можно было бы одной рукой: прижал ладонью предохранительную скобу к корпусу и потянул на себя, кольцо чеки остается на кронштейне. Замах, бросок, взрыв. Нелишняя предусмотрительность в скоротечном бою. Танкисты всерьез подготовились к обороне.

Весь экипаж танка, который должен был приглядывать за входом и пленным, тоже был здесь. Головы танкистов с закрытыми глазами покоились на корме, выложенные аккуратно в ряд. Та же картина кровью, что и в городе…

За кормой танка лежало единственное тело. Это был пленный майор. Тел танкистов не было видно, похоже, их успели прибрать, а вот японца оставили. Труп был с головой, но без кожи, как и один из убитых разведчиков, на которых они наткнулись в мертвом городе.

Капитан сделал шаг. Неожиданно из-под днища танка высунулась рука, сцапала автомат за ствол и без натуги вырвала оружие у танкиста. Капитан непослушными руками лапал кобуру на поясе, пытаясь расстегнуть клапан.

– Выходи, гад! Покажись! – выкрикнул-выплюнул капитан. – Поговорим лицом к лицу.

Он не ожидал, что его слова что-то могут решить. Просто накипело на душе. Эмоции требовали выхода. Между танковыми катками показалась голова, а за ней тело. Извиваясь, как змея, оно на удивление ловко проползло между стальными дисками. Нормальному человеку такое было бы не под силу. Еще миг, и перед офицером стоял солдат, одетый в выгоревшую до белизны пехотную форму, в которую были одеты разведчики. Все по уставу, только пилотки не хватает. Вот только лицо у этого бойца было лицом убитого пленного японского майора. В руке он сжимал короткий меч, который Шаржуков отдал старшине. Один из двух трофеев сегодняшнего дня.

– Ты хотел меня увидеть, вор, – сказало существо. Назвать его человеком не поворачивался язык. Оно провело коротким клинком по стальному борту «тридцатьчетверки». Раздался скрипяще-визгливый звук. Такой они уже недавно слышали. – Где мой второй меч? – Не дожидаясь ответа, оно продолжило: – Вас осталось двое, больше спросить не у кого.

Может, еще один японец? Для Шаржукова они все были на одно лицо. Похожи как две капли воды. Возможно, брат-близнец? Но что-то было не так с этим японцем. Язык стал чище. Он больше не коверкал букву «л», меняя ее на «р». В глазах пропал страх перед русскими. Когда говорит, лицо неподвижно, будто у каменной статуи. Вот только глаза смотрят холодно и цепко, словно перед ним не человек, а насекомое. «Сейчас его раздавить или пусть еще немного побегает, посучит лапками?»

– Ты вообще кто такой? – осторожно поинтересовался танкист, особенно не надеясь на ответ.

– Забыл представиться, – на неподвижном лице японца рот открывался и закрывался, словно у деревянной куклы-марионетки. – Настоящее мое имя тебе все равно не выговорить, человечек, язык сломаешь. Твое горло не может произносить такие звуки. Местные людишки называют меня Похитителем Лиц, другие – Многоликим.

Словоохотливый собеседник, похоже, соскучился по обычному общению. Резать людей, даже если это твое призвание, может и наскучить.

В этот момент из-за корпуса танка выглянул мехвод. Перед ним оба как на ладони. И оба на линии огня. Стрелять нельзя: покрошит и капитана, и… непонятно кого. Может, свой, одет в нашу форму. Танкист не придумал ничего лучше, как юркнуть в открытый люк механика-водителя. За ним с лязгом захлопнулась крышка.

– Ты воин, он нет. – Японец ловко перебросил короткий меч из руки в руку. Один в один, как делал разведчик, развлекаясь с финкой. – За эти годы, проведенные в городе, я не встретил ни одного настоящего воина. Храбрецы попадались, а воины нет. Я знаю – ты приказал сломать печать на воротах. Срок моего заточения истек. Мне знакомы отголоски человеческих чувств. Верни меч, останешься жить.

Вот так. Определена цена вопроса жизни – меч. Острая полоска стали с оплетенной кожей рукояткой. Торгуется, как на базаре. Обманет, подлюга. На войне врагу веры нет. Хорошо, если просто прирежет, не будет кожу снимать. Потом пойдет гулять по белу свету. С новым лицом, в нашей форме. Шаржукову не улыбалось, что какая-то тварь будет расхаживать с его лицом. Может, и не красавец, да еще и с ожогом, но это его лицо. Точка. Олег растянул губы в искательной улыбке.

– Согласен, – выдохнул капитан. – Будем считать, что договорились.

Стараясь не поворачиваться спиной к врагу, капитан боком залез на корму танка. Он медленно открыл крышку ЗИПа. Меч был здесь. На месте. Он лежал поверх инструментов и куска промасленной ветоши. Такой момент нельзя упустить. Капитан сграбастал ножны, в один прыжок взлетел на башню и нырнул в открытый люк. Олег с силой захлопнул за собой лязгнувшую крышку. В тесноте башни особо не развернешься, но зато все знакомо до последнего винтика. Одним движением он защелкнул обе задвижки. Люк был надежно закрыт изнутри. Теперь их отсюда просто так не достать, не выковырять. Посмотрим, кто кого.

Шаржуков прильнул к перископу в командирской башенке. На него в упор смотрели глаза с вертикальными, будто у змеи, зрачками. В них металось холодное пламя бешенства. Капитан отпрянул от перископа. Рука, сжимавшая меч, предательски подрагивала. «Спокойно!» – громко сказал ротный механику-водителю и самому себе.

Многоликий потянул на себя люк одной рукой. Бесполезно, крышка ни на миллиметр не открылась. Он засунул меч за ремень. Теперь Похититель Лиц вцепился в крышку люка двумя руками и медленно потянул на себя. С обратной стороны башни, как черви из земли, поползли крепежные болты. Минута – и одна защелка соскочила со стопора. С таким напором и вторая долго не продержится…

«Заманим в ловушку! Ловушкой будет танк, а приманкой меч! Мы тебя живьем похороним. Шиш тебе, а не лицом к лицу!»

– Гена, заводи. – Капитан перелез на сиденье радиста-пулеметчика. Здесь в днище находился люк запасного выхода. Придется воспользоваться им второй раз за сегодняшний день. – Слушай сюда. Я сейчас вылезу. Эта тварь скоро залезет в башню. Твоя задача протаранить ближайший дом. Обломки завалят верхние люки. Ты вылезаешь через нижний люк. Я буду рядом. Прикрою огнем.

– Понял! – мехвод судорожно вцепился в рычаги. По щеке пробежала капля пота, прочертив светлую дорожку на запыленном лице.

Ротный вылез через люк. «Тридцатьчетверка» взревела двигателем. Мехвод толкнул от себя рычаги, машина рванула с места, дернувшись корпусом. Подняв облако пыли, танк устремился к ближайшему дому.

Олег лежал на земле. Над головой прогрохотала многотонная махина.

«Тридцатьчетверка» ткнулась носом в стену ближайшего двухэтажного дома. Корпус проломил стену, будто бы ее и не было. Вроде все по плану, но здание, в которое въехал танк, оказалось винной лавкой с погребом под полом. Машина рухнула вниз, ломая перекрытия, не рассчитанные на такой вес, и угодила прямиком в глубокий подвал, заставленный многоведерными бочками со сладким китайским вином. Следом, будто карточный, сложился и домик. «Тридцатьчетверка» превратилась в стальной двухместный гроб.

Шаржуков вскочил с земли и побежал к развалинам, над которыми поднимался столб пыли.

«Сейчас, Гена. Держись, братишка, я вытащу тебя из этой кутерьмы». Он не знал, что одна из гранат, закрепленных на топливном баке с уже разведенными усиками, придавленная весом обломка стены, осталась без чеки. Истекали четыре секунды до взрыва. А потом из нагромождения досок и битого камня, со дна подвала, вверх устремился фонтан пламени. Огонь лизнул танкиста в лицо. Волна раскаленного воздуха подхватила и подняла Олега в воздух, отшвырнула его в сторону, шмякнув о землю с такой силой, что из легких вышибло воздух… Навалилась пустота – черная и равнодушная.

По дороге пылят длинные колонны японцев. Сдавалось в плен одно из лучших соединений Квантунской армии. Старшее командование неусыпно заботилось об их боеготовности. Даже в самые черные для японцев дни во время войны Императорский генштаб не взял из Квантунской армии ни одного солдата, ни одной винтовки.

Впереди вышагивают офицеры с мечами на поясе. Бесстрастные лица скрываются за маской самурайской невозмутимости. Они идут, батальон за батальоном, рота за ротой. Идут с белыми флагами и белыми повязками.

По обочинам валяются разбитые танки, сожженные машины, искореженные тягачи и орудия, вздувшиеся трупы воинов божественного микадо. Одуряющий сладковатый запах разложения стелется над маньчжурской землей, перебивая аромат степного разнотравья. Немилосердное палящее солнце не делает различия между солдатами и офицерами. Смерть не разбирается в званиях. Скоро здесь пройдут похоронные команды. Ни победителям, ни побежденным эпидемии не нужны. А пока трупы пухнут, как тесто на дрожжах, забивая ноздри тошнотворно-сладковатым запахом. Августовская агония Квантунской армии закончилась безоговорочной капитуляцией.

Медицинская полуторка, с перебинтованным Шаржуковым в кузове, пролетает километр за километром, а колоннам пленных японцев нет конца. Остатки разбитой Пятой японской армии совершают свой последний марш. Хлопает на ветру плохо закрепленный брезентовый верх кузова, но танкист всего этого не видит и не слышит. Капитан находится без сознания. В руке он сжимает японский меч. Санитары, наткнувшиеся на него, так и не смогли разжать пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в ножны. В себя он пришел лишь через несколько дней на койке в полевом медицинском батальоне. Для него война закончилась. Все, отвоевался…

– С чего начнем сбор информации? – вяло поинтересовался Алексей, когда они приехали к Шаржукову домой. Он был человеком дела, а не ищейкой, идущей по следу. Аналитика и просчитывание действий хотя бы на пару шагов вперед никогда не были его коньком. В их дружеском тандеме головой был Олег.

– Пороемся в сети, – не моргнув глазом, ответил Шаржуков. У него всегда имелся запасной вариант, как действовать дальше. – Там всегда можно что-то отыскать. Если не ответ на интересующий тебя вопрос, то уж подсказку точно. Проверено временем и набитыми шишками жизненного опыта.

В Инете он быстро нашел интересную информацию на новостном портале «Чрезвычайные происшествия в городе».

Восемь дней назад поздним вечером в Москву из Китая по железной дороге прибыл контейнер с танком. Утром «тридцатьчетверку», участвовавшую в освобождении Маньчжурии от японцев, планировали перевезти в окружной ремонтный батальон на реставрацию. Город на севере-востоке Китая, который тоже назывался Маньчжурия, без малого год назад стал побратимом Москвы. К мероприятиям, приуроченным к празднованию годовщины этого события, танк после восстановления намеревались установить на постамент. Китайские друзья были улыбчивы и расчетливы. «Ваш танк, вам и приводить его в божеский вид. Скажите спасибо, что перевозку «тридцатьчетверки» оплатили до самой Москвы, а не до границы с Россией».

Памятник планировалось открыть в декабре, во время торжественного мероприятия, приуроченного к прибытию официальной делегации, возглавляемой мэром города Маньчжурии. В свое время машину случайно обнаружили при работах по прокладке кабеля на месте провинциального городка, стертого с лица земли в годы Второй мировой войны.

Происшествие, а точнее, убийство трех рабочих из бригады, занимавшейся разгрузкой контейнера с «подарком» из Китая, произошло ночью на железнодорожном терминале. Люди были зарезаны. Одного раздели догола и сняли кожу с лица вместе со скальпом.

Заметка имела заголовок длинный и маловразумительный: «Осколок войны собирает кровавую жатву!» Шаржуков почесал затылок. Это они танк назвали осколком? Так ведь написано черным по белому – зарезаны, а не раздавлены! Разбираться в дебрях желтой прессы было выше его разумения. Но факт остается фактом. Во-первых, в преступлении тот же почерк. Во-вторых, подозрительное совпадение по времени. Убийство рабочих случилось за четыре дня до гибели Плевка. И, в-третьих, прадед Олега как раз закончил воевать танкистом в этой богом забытой Маньчжурии. А теперь они, оказывается, побратимы. Чудны дела твои, Господи. Надо бы порыться в семейном архиве. Может, еще какой-нибудь кусочек чудовищного пазла отыщется.

В конце заметки последним абзацем правоохранительные органы просили откликнуться свидетелей преступления, всех, кто обладает любой информацией по этому поводу. Вознаграждение не предлагалось.

Больше ничего интересного Олег в сети не нашел. Грабежей, драк, угонов и других сообщений о преступлениях хватало, но все не в тему.

Он пожалел, что не дал незнакомцу, маскировавшемуся под Плевка, договорить до конца, кто же он есть на самом деле. Ясно было одно – присвоивший чужое лицо знал его прапрадеда капитана Шаржукова. Хоть какая-то зацепка. Придется лезть на антресоли. Где-то там в пыльной глубине хранились коробки со старыми семейными фотографиями, записями и пожелтевшими документами вперемежку со справками несуществующих организаций, уже давно утративших свою бюрократическую силу.

Письма с фронта нашлись в пыльной жестяной коробке из-под ленд-лизовского американского печенья. Желтые треугольники были аккуратно сложены в две плотные стопочки и бережно перевязаны красной атласной лентой. На каждом стоял поблекший штамп полевой почты и отметка: «Проверено военной цензурой». Письма со следами химического карандаша, небольшие по объему. Обычно не более одного листка. Некоторые из них были написаны на обороте каких-то армейских бланков. Попались даже два письма, написанных с обратной стороны обоев. Наверное, на передовой не было ни обычной бумаги, ни чернил с перьевыми ручками. Олег осторожно разворачивал треугольники, истончившиеся на сгибах. Во всех один твердый почерк: крупные буквы, без малейшей попытки украсить их завитушками. Он не стал читать их все, хотя имел полное право. Возникало чувство, что прикасаешься к чему-то интимно-личному. По датам на штампелях он отыскал всего одно письмо из Маньчжурии. Война с японцами оказалась молниеносной и кровопролитной. Она длилась всего двадцать четыре дня. Олег Шаржуков, вот только капитан бронетанковых войск, а не лифтер-каэсэсовец, писал из медсанбата.

На письме стояла дата 31 августа 1945 года, ровно за два дня до окончания Второй мировой войны: «Я просто офицер. Надеюсь, не святой и не мерзавец, не герой и не трус – просто человек, который хочет жить… Я с радостью служу Советскому Союзу и когда бились с фашистами, и сейчас, когда чихвостим японских милитаристов. В чем долг сегодня? В борьбе. В чем долг завтра? Победить. В чем смысл жизни? Понять… В последнем бою я столкнулся с созданием, называвшим себя Многоликим… Все погибли, кроме меня. Солдаты, с которыми я воевал плечом к плечу, которых ценил и любил… Я понял, что мы не одни в этом мире. Кроме людей и животных, еще есть и другие создания, хотя это и идет вразрез с моими материалистическими убеждениями…»

Далее в последнем письме-треугольнике все было жирно вымарано черными чернилами. Если сначала купюры, вставленные бдительной цензорской рукой, встречались местами, то в конце складывалось впечатление, что лили прямо из пузырька, а затем размазали пальцем. Может, списали на горячечный бред раненого танкиста? Хорошо, что обошлось без последствий и соответствующих оргвыводов. Прадед все-таки вернулся домой, иначе Олег не появился бы на свет и сейчас не читал послания из далекого прошлого.

«Значит, Многоликий. То-то я гляжу, рожа у Плевка не совсем своя!»

Понемногу начала выстраиваться логическая цепочка. Но чем больше добавлялось в нее новых звеньев, тем запутаннее становилась общая картина.

«Если бы тот Шаржуков, прадед, увидел современных мутантов, его материалистические убеждения окончательно пошатнулись бы или бесповоротно рухнули. Как ни крути, надо идти к Василию».

Они с Алексеем не следователи. Из всей мешанины фактов вытекало одно: необходимо обратиться если не за помощью, то уж за советом к знающему человеку. Тот, кто выдавал себя за Плевка, требовал меч. А у Шаржукова был только один клинок. Трофей, привезенный пращуром из этой треклятой Маньчжурии. Из всех знакомых Олега в этих старинных смертоносных железках разбирался лишь Василий – коллекционер старинных клинков, древних раритетов и подземных моллюсков. Решено, завтра же к нему. Олег не заметил, как вечер сменился глубокой ночью. Часы в правом нижнем углу монитора показывали полпятого утра. Спать. Бормотов, вальяжно развалившись в кресле, досматривал очередной сон. Алексей душевно всхрапнул, заворочался, устраиваясь поудобнее. Похоже, его давно разморило в тепле и уюте. Олег потер красные глаза и выключил компьютер, поднялся со стула и укрыл друга пледом. Утро вечера мудренее.

Алексей молчал, пока Олег пространно объяснял их старому знакомому коллекционеру, в чем суть проблемы. Он рассказал о жестоком убийстве Плевка. О том, как потом они встретили его живым в «Трясине», и чем это бесславно закончилось. Не забыл показать письмо прадеда, в котором тот писал о Многоликом, погубившем его солдат в Маньчжурии, и упомянул о требовании неизвестного отдать трофейный меч. Поведал о чрезвычайном происшествии на разгрузочном терминале железной дороги, информацию о котором нашел в Интернете.

Василий под конец сбивчивого рассказа не удержался и коротко выдал свое резюме:

– Вы повстречали демона.

– Да ну! – подал голос Алексей. – Бабушкины сказки.

– Не стоит быть таким категоричным. У каждого времени свои критерии и свои определения.

– Например? – Олег уже понял, что их проблема привлекла внимание собирателя диковинок. Может быть, удастся найти в нем союзника?

– Демон – существо, обладающее необъяснимыми, с современной точки зрения, физическими возможностями. Быстро двигается, видит в темноте, чувствует запахи на огромном расстоянии. На ступенях эволюции, при переходе от млекопитающих к Homo Sapiens, существовало много видов. Уже доказано археологами – не то двенадцать, не то четырнадцать прямоходящих и достаточно разумных. Кроманьонцы и неандертальцы вымерли не так давно, по историческим меркам. Человек как самый многочисленный вид распространился на планете. А другие могли затаиться, ассимилироваться среди нас. Особенно если их популяция малочисленная, но долгоживущая.

– Еще скажите, бессмертные! – не удержался Шаржуков.

– Скажу, что долгоживущего, по нашим меркам, можно назвать бессмертным, – согласился Василий. – Только учти, что существо, мимикрирующее под человека, подстраивающееся под его образ и подобие, живущее рядом с нами, никогда не станет человеком.

– А кем оно станет? – спросил Бормотов.

– Останется самим собой. Со своим ареалом обитания, который оно может изменять по собственному усмотрению, – неопределенно пояснил коллекционер. – В японской мифологии часто упоминается одна из разновидностей демона, называемая касамбо. Раньше в легендах и преданиях о них упоминалось чаще. Может, они постепенно вымирают, а может, затаились до поры до времени. Кто его знает. Старинные рукописи не всегда точны. Зачастую противоречат друг другу. Невероятная путаница в датах, не говоря уже о мелочах. Из всего, что я сегодня услышал, можно сделать вывод, что за вами гоняется именно касамбо. Каким образом и при каких обстоятельствах они попали в мир людей, истории неизвестно. Но то, что касамбо давно обитают среди живых, – это уже факт, а не детская страшилка. Мы имеем дело со старым или очень старым видом существ. Как вам больше нравится.

– Кто это? Можно подробнее? – попросил Шаржуков.

– Касамбо, или Многоликий. Он же Похититель Лиц. Существо, которое условно можно отнести к категории «демон». Японцы считали касамбо древней воинственной расой, живущей в непроходимых джунглях вдали от людей. Предполагается, что эти загадочные существа бессмертны. Человек, съевший кусочек плоти Многоликого, по преданиям, может прожить очень долгую жизнь. Фактически стать бессмертным. В древней Японии были уверены, что касамбо не желают, чтобы люди жили в мире. Поэтому они пытаются влиять на человеческие взаимоотношения и провоцируют войны между соседними племенами. Обидчивые и злопамятные демоны по сути своей являются прекрасными воинами, не знающими жалости. Люди для них, как шахматные фигуры в долгой многоходовой игре. Согласно сказаниям, знаменитый полководец Минамото-Есицунэ учился искусству войны у касамбо. Многоликие – земные монстры со своей особой логикой, трудно понимаемой людьми. Похитителями Лиц их называют за умение походить на людей. Никакого волшебства. Кожа, снятая с человеческого лица, служит им маской. Биокамуфляж помогает с легкостью маскироваться в человеческом обществе. О чем это говорит? – Не дождавшись ответа от каэсэсовцев, Василий продолжил: – А говорит это о повышенной способности к регенерации кожных покровов. Чужеродная ткань не отторгается, становится своей. Симбиоз. Считается, что это явление имеет побочный эффект. Вместе с чужой кожей касамбо может получить навыки, знание языка, привычки и пристрастия предыдущего владельца скальпа. Так сказать, своеобразное эхо эмоционально-генетического фона. Что-то вроде сторонней наследственной памяти, которую он считает своей. И еще у него имеется адаптивный интеллект, – сказал Василий.

– …?

– Иначе говоря, оно разумно.

– Час от часу не легче, – мрачно произнес Олег.

– А до этого были какие-то сомнения? – удивился Василий.

– Может, попробуем поймать? – Алексей рубанул рукой воздух. – С твоими знаниями и такими помощниками, как мы, должно получиться? А?!

– Пфе… Не попробуем, а сделаем! – Василий сказал, будто отрезал.

– Вы сами верите в демонов? – с ехидцей спросил Леша. Все вышесказанное не укладывалось у него в голове. Он до мозга костей был прагматиком.

– Все верят, – безапелляционно заявил Василий.

– Это как? – опешил Олег. Он был готов к любому повороту событий. Но чтобы вот так!

– Да никак! – огрызнулся коллекционер. – Смотрите сами. Одни верят в демонов. Другие верят, что демонов нет. Но верят все. Улавливаете?!

– Понятно, – протянул несостоявшийся лингвист. – Фигура речи, да?

Василий снял со стены страхолюдную резную маску. Ее тут же сцапал неугомонный Бормотов. Хозяин досадливо покривился, но возражать не стал.

– Можно? – Леха вопросительно посмотрел на Василия. Тот перестал кривиться, улыбнулся и кивнул.

Доморощенный артист закрыл лицо маской и угрожающе завыл на одной ноте:

– У-у-у!

– Тебе идет, – не вытерпел Шаржуков. – Ты не родственник этому чудищу?

– Давно в зеркало смотрелся! – фыркнула маска. – Красавец писаный нашелся. – Бормотов никогда не лез в карман за словом.

– Это в том случае, если у Алексея-сан есть японские корни. – Василий попытался успокоить друзей, готовых сцепиться.

– Я из рабоче-крестьянской семьи, – напыщенно заявил Бормотов, – и очень горжусь этим. Родственники на оккупированной врагом территории не проживали.

– Ага, у тебя отец доктор филологии, а мама ихтиолог, – Олег попытался внести ясность в Лешино классовое происхождение.

– У тебя тоже семейка не подарок: отец геолог, а бабушка так вообще в консерватории на скрипке играет.

– На виолончели. И не играет, а преподает.

– Просто обалдеть! – Бормотов не видел никакой разницы в этих смычковых инструментах. – Да хоть на контрабасе.

– У тебя все просто!

– Они, – громогласно прервал спорщиков Василий, – ударение на первой букве. – Они, чью маску примеряет потомок рабоче-интеллигентской династии, большие, злобные, клыкастые, с длинными языками – человекоподобные демоны. Место постоянной прописки дзигоку. Для тех, кто не знает японского, перевожу: живут в аду, но любят периодически совершать сафари в мир живых. Так сказать, развеяться и подкормиться. Очень сильные. Их трудно убить. Отрубленные части тела вновь прирастают. Или же могут регенерировать. В бою используют канабо, – он подошел к стене и показал рукой на внушительных размеров шипастую палицу с обтянутой потертой кожей рукоятью. – Из одежды носят набедренную повязку из тигровой шкуры. Несмотря на свой звероватый вид, сообразительны и хитры. Могут принимать человеческий облик. Любят человеческое мясо, для них это деликатес. Принято считать, что люди, не контролирующие свой гнев, могут превратиться в они. Чаще всего это происходит с женщинами…

– Я знаю парочку таких… – не удержавшись, встрял Бормотов, но, перехватив красноречивый взгляд друга – «заткнись», умолк, не вдаваясь в подробности.

– … случается, что изредка бывают добры к людям и даже могут их защищать. Почему? Непонятно. Больше всего боятся буддийских монахов. Между прочим, Алексей сейчас примеряет посмертную маску одного из этих демонов. Во всяком случае, так гласит предание.

Бормотов крякнул и поспешил повесить маску на ее законное место.

– И откуда вы это все знаете? – въедливый Алексей отнесся с недоверием к речи хозяина дома. Услышанное не укладывалось у него в голове.

Прагматичный весельчак все любил раскладывать по полочкам.

Коллекционер пожевал губами и ответил:

– Я был студентом института стран Азии и Африки, но не доучился. Бросил.

– Так же, как мы! – опять, не удержавшись, перебил Бормотов.

– К пятому курсу я понял: чтобы мало зарабатывать, надо много учиться. Факультет востоковедения так и не окончил. Хотя грех жаловаться: знаний я накопил предостаточно. Будучи отличником учебы, получил грант. Почти два года стажировался в Киото. Там пристрастился к коллекционированию вещей повышенной ценности, а заодно почти дописал диплом на тему «Мифы средневековой Японии». Получилось что-то вроде краткого курса по истории демонологии.

– Вы с нами? – Шаржуков не любил просить, но Василий был их единственной надеждой.

– Видите ли, коллега, – коллекционер неожиданно обратился к гостям на «вы», хотя с первой встречи запросто «тыкал», не удосужившись выпить на брудершафт с каэсэсовцами. – Ничего, что я вас так называю? В некотором роде мы коллеги… раз придется заниматься одним делом. Я попробую вам помочь. Перед нами стоит достаточно необычная задача, не так ли?

– Необычная, – согласно кивнул Олег, – а вам-то какая корысть ввязываться в это дело? Рисковать!

– Все, что будет при нем, я заберу себе. Уговор? – вкрадчиво предложил Василий.

– По рукам, – легко согласился Алексей. Все встало на свои места. Такой расклад дел его вполне устраивал. В рискованное сотрудничество за «спасибо» он не верил. Все имеет свою цену. Коллекционер сам определил гонорар за помощь друзьям.

– Ваш прогноз? – осторожно поинтересовался Шаржуков, сам прекрасно понимая абсурдность вопроса, но удержаться не смог. Василий был единственным, кто мог хоть немного прояснить смысл происходящего.

– Никогда не работал в гидрометеоцентре, но попробую. Между прочим, в средневековой Англии за неправильно предсказанную погоду вешали. Прогноз… самый широкий. Демона, без всякой натяжки, можно сравнить со стихией. Раньше с инфернальными существами я накоротке не общался. Вот и делайте выводы. Сами же говорили, что на него наткнулись случайно. Искали вы же совсем другого.

– А вы верите в совпадения? – не удержался Бормотов.

– Я называю это судьбой, – ответил коллекционер. – Лоб тебе рассек он? – полуутвердительно спросил Василий, разглядывая голову Шаржукова.

– Он – крепкий мужик.

– Да не мужик он! Сколько можно повторять. Вы по-прежнему относитесь к нему как к человеку, а это может сыграть с нами плохую шутку, – резко проговорил коллекционер. – Слушаете меня, но не слышите. Меч и запах твоей крови будут для него как стрелка компаса, – слово «него» коллекционер выделил голосом. Он избегал называть демона по имени. Вдруг услышит или почует?

– Вот так и придет… на наш зов? – недоверчиво произнес Шаржуков.

– За ним тянется длинная цепочка преступлений. Вот за нее и потянем. Грехи его и «позовут». Главное – правильно звать, – задумчиво объяснил Василий, взъерошив волосы на голове. – Интересная задача.

– Как будем подманивать? – деловито поинтересовался Бормотов. Профессиональный охотник, привычно собираясь на промысел, старался ничего не упустить. Для него не было особой разницы, кого ловить: мутанта или демона. – У меня есть пара феромоновых ловушек-приманок. Одна для шестиногов, другая – для панцирохвостов. Могу что-нибудь одолжить в отделе перспективных разработок. Они постоянно что-то новенькое химичат.

В устах Алексея «одолжить» звучало как «спереть».

– Нет. Приманкой будет кровь на повязке Олега, меч, кое-что из арсенала средневековых алхимиков, чтобы усилить зов крови, и… он сам. Будем ловить на живца. Так тигра подманивают блеющим ягненком, привязанным к дереву. – Василий потер ладони в предвкушении славной добычи. Для него представилась прекрасная возможность проверить легенду. – Что-то одно из трех обязательно сработает.

Шаржукову не улыбалось быть живой приманкой, но ничего более дельного ему самому в голову не приходило. На живца так на живца. Перспектива жить в постоянном ожидании, что придут по твою душу, невыносимо давила на нервы. Лучше уж побыстрее покончить с этим делом.

– И как нам действовать дальше? – своим вопросом Леша выразил то, что давно крутилось у друзей на языке.

– Сперва надо его найти, – невозмутимо ответил Василий.

– Встретиться лицом к лицу, – вспомнил слова демона Шаржуков. – Легко сказать, а как сделать?

– Его тянет к тебе, значит, между вами есть какая-то связь. Попробуем ее усилить, чтобы вызвать демона и…

– Подчиним его себе. Пусть на нас ишачит, – все-таки была у Алексея какая-то практичная крестьянско-кулацкая жилка.

– Нет! – у Олега имелись свои планы на этот счет. – Вызовем и вломим на всю катушку, – он пристукнул кулаком в открытую ладонь. – И вламывать будем от души.

– Сначала надо литературу специфическую подобрать. Освежить память, – успокоил его коллекционер.

– Да ну! – опешил всегда непрошибаемый Шаржуков. – И где такие книжки взять? В каком магазине продают, если не секрет?

– Отнюдь. В Библиотеке имени Ленина одно из лучших хранилищ книжных фондов в России. Пороюсь в каталоге и закажу из архива.

– Вот так просто заказать книги по демонологии в центре Москвы? – настала очередь удивиться Бормотову.

– А чему тут удивляться, как раз самое место для такой литературы, да и имя библиотеке дали соответствующее. В юности Ульянов-Ленин был подающим большие надежды магом-оккультистом. Гены, наверное, сказывались. У него в роду был известный в своих кругах калмыцкий шаман-ведун. Потом Володя разочаровался в черной магии и подался в политику. «Все и сейчас» стало его личным девизом. Но юношеские заигрывания с потусторонними силами наложили отпечаток на всю его дальнейшую жизнь. Чем это закончилось для него и десятков миллионов, вы знаете. Когда смотришь в бездну, знай, что она тоже пристально вглядывается в тебя. Книги по черной магии лежат в свободном доступе, правда, из читального зала их нельзя выносить. Но копии делать не возбраняется. Кому надо, тот об этом знает.

– Попытка синтеза политики и колдовства – и в результате получается чудовищная мясорубка для массовых жертвоприношений. И зачем, скажите на милость, это понадобилось Ульянову? – продолжал настырничать Леша.

– Включай голову! Про логику слышал? А?! – раздражительно поинтересовался Василий у Алексея.

– У него с детства с логикой того… – ухмыльнулся Олег. – В смысле – никак.

– А ты откуда знаешь?! – огрызнулся Бормотов. – Что-то я не припомню у себя в детском саду громилу воспитателя. Небритого и невоспитанного хама.

– Не отвлекаться, – менторским голосом прервал намечающуюся пикировку Василий. – Продолжим. Ответ лежит на поверхности. Для того, чтобы докопаться, не нужно быть семи пядей во лбу. Сам-то как мыслишь, Алексей?

– Э-э, – пытливый ум закатил глаза, изображая работу мысли. – Вы думаете, он тоже хотел кого-то вызвать?

– Не думаю. Уверен. Но это только начало. Ленин был опытным игроком. У него были хорошие учителя. Поднаторел разыгрывать многоходовые комбинации. Почему он лежит в стеклянном гробу, спрятавшись в пирамиде, рядом с Лобным местом, где в свое время кровь рекой текла? Первый раунд он проиграл. Счет один-ноль не в его пользу. Но его личная схватка с миром живых еще не закончена. Лежит и ждет своего часа.

Друзья переглянулись. Василия, похоже, занесло уже в совсем дремучие дебри. А может, у него свои счеты со спящим революционером в хрустальном гробу? На мгновение гостям показалось, что над ними издеваются. Но коллекционер говорил с таким неподдельным убеждением, что они поверили.

– Э-эх, а мы гоняемся за всякой шушерой, – сник Бормотов. Его всегда привлекали большие масштабы. Жизнь слишком коротка, чтобы размениваться по мелочам. – А мы кого в жертву приносить будем? – Его деловой хватке и практичному подходу к делу мог позавидовать опытный инквизитор, у которого не одно огненное аутодафе за плечами.

Как что-то само собой разумеющееся Василий ткнул пальцем в Шаржукова.

– Не пойдет, – коротко выразил свое мнение Олег. Роль бычка, приготовленного на заклание, ему сразу и категорически не понравилась. – Давайте как-нибудь без меня будем выкручиваться. Ишь чего удумали.

– Жалко же! – поддержал друга Леша. В хищно прищуренных глазах запрыгали веселые искорки. – Но если для дела надо, почему нет?

Шаржуков показал ему кулак.

– Обойдемся малой кровью, – Василий потер подбородок, а потом снова взъерошил волосы. Похоже, терзание собственной шевелюры помогало ему в мыслительном процессе. – Несколько капель крови хватит.

– Всего-то, – разочарованно протянул Алексей. – А я-то думал, никак не меньше литра понадобится. Если что, у меня есть на примете пара козлов, дрянь людишки.

– У тебя все мысли вокруг литра крутятся. Других мер измерения нет, – накинулся на приятеля Шаржуков. Досадно, когда так буднично обсуждают предстоящую потерю гемоглобина в его организме.

– Отгадай загадку. Зимой и летом одним цветом? – спросил Алексей. И тут же сам себе ответил, обидно заржав: – Кро-о-о-вища.

Привычную круговерть дружеских подкалываний и подначек прервал Василий. Он сказал, как припечатал:

– На сегодня все. Мне надо приготовиться. На все про все понадобится пара дней. Встретимся у меня. Если что-то изменится, то позвоню вам и обсудим нюансы. Надо покопаться в своих студенческих записях. Еще бы вспомнить, куда я их сунул при переезде. А пока все по домам, и лишний раз лучше на улице не отсвечивать.

– Наш дом – Служба, – Алексей любил, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Коллекционер пожал плечами: «Мое дело предупредить. А как дальше сложится, уж не обессудьте!»

– Место встречи в полночь? Во сколько начнем процедуру выхода на контакт? – дотошно продолжал выспрашивать Леша. Его въедливость частенько переходила в занудство, которую недоброжелатели называли склочничеством.

– Слышь, контактер, угомонись. – Олег попытался привести друга в чувство. – Сказали же, созвонимся.

– Ай-ай-ай, дурная моя голова, – вскинулся Василий, – Алеша дело говорит. Такой важный момент – время проведения ритуала. Не подумал. Вот это я и называю – командная работа. Время надо будет точно рассчитать, но место встречи здесь. Мой дом – моя крепость.

Алексей от похвалы надулся, словно индюк. Он многозначительно поглядывал на Олега, как бы говоря: «А ты мне рот пытался заткнуть. Чуть такую важную подробность не упустили»…

Олег с Алексеем сидели в комнате отдыха после дежурства. Листы вызовов с отметкой о выполнении задания они сдали начальнику отдела. Михалыч забрал бумажки и ушел отчитываться оперативному дежурному. Лифтеры полулежали в удобных креслах, прихлебывая горячий кофе. В углу на столе стояла кофеварка. Пей сколько влезет. В кармане Олега пригревшимся котенком завибрировал коммуникатор. Обманчивая прелюдия после нескольких секунд сменилась барабанной дробью – сигналом побудки. Затем на коммуникаторе включился рингтон. Утробный голос боцмана-дракона рявкнул: «Кто первый возьмет трубку, тот не пойдет драить палубу. Слышь, ушки-то прочисти!» Этот рингтон всегда выводил Алексея из себя – единственная причина, по которой Олег его не сменял. На экранчике высветилась надпись: «Номер скрыт».

Лифтер нажал кнопку и приложил мобильный к уху:

– Слушаю.

– Все готово, – в коммуникаторе раздался узнаваемый голос Василия. – Быть у меня через два часа. Успеете?

– Успеем. С подводной лодки никуда не денешься.

– Эт-та точно! По дороге купите пива… черного, как ваши души, не фильтрованного.

– М-м, и сколько его надо для ритуала? – Олега задело такое сравнение, но вида не показал. Тон остался ровно-деловым.

В коммуникаторе раздалось горловое бульканье, означающее смех:

– Не напрягайся. Отметим победу… ну, или что-нибудь другое.

– Добро! – Шаржуков отключил мобильный. – Собирайся! – Он хлопнул по плечу друга. – Выдвигаемся к Василию на Сокол. По дороге надо успеть в магазин заскочить, пивом затариться.

– Вот это по-нашему! Завалим тварь и обмоем это дело!

В нагрудном кармане комбинезона раздался короткий одиночный звонок. Коммуникатор извещал о получении эсэмэски. Кто бы сомневался, что это новое сообщение от поэтессы.

Ада писала, что ей приснился сон, в котором Олег совсем один блуждает в чернильной темноте и ему грозит опасность. Вокруг него кружит чей-то смазанный силуэт. С каждым новым кругом он все заметнее сокращает дистанцию между ними.

Шаржуков задумчиво уставился на экран коммуникатора. Несмотря на тревожный смысл послания, эсэмэска заканчивалась неизменным смайликом. Лифтер довольно улыбнулся. Приятно, когда о тебе кто-то помнит и беспокоится.

Алексей не удержался и заглянул другу через плечо. Прочитав сообщение на подсвеченном экране, он громко хмыкнул, но от привычных колкостей воздержался.

Шаржуков лихорадочно соображал, как покороче написать ответ, но так, чтобы Ада не переживала за него. Олег отбил короткую эсэмэску:

«В ближайшие сорок лет смерть в мои планы не входит. Все будет нормально, верь мне».

Надо спешить, их ждет Василий. Опаздывать не стоит, а ведь еще надо выполнить поручение коллекционера: запастись пивом. Нетерпеливый Бормотов подтолкнул друга и доверительно произнес: «Олег, я слышу, как застучало твое сердце. Но все потом. Идем, время не ждет».

Друзья купили пива в ближайшем магазинчике и двинулись к коллекционеру. Обоих мучили невысказанные вслух сомнения – стоило ли вообще огород городить? Стоило! Это их город, который они будут «зачищать» от любых тварей, чего бы им это ни стоило…

Бормотов с порога тряхнул сумкой, в которой звякнули бутылки с пивом:

– Хлебнем для храбрости?!

– Убьем Многоликого, тогда и отметим, – ответил Василий.

Алексей закатил глаза: «Нет так нет!»

– Принес? – вместо «здрасьте» сразу же спросил Василий. Он бесцеремонно выхватил у Олега из рук длинный и узкий бумажный сверток, перетянутый в нескольких местах скотчем. Коллекционер содрал бумажную оболочку. – Те-экс, посмотрим, что тут у нас. – Он вытащил из расписных металлических ножен слегка искривленный клинок, тускло блеснувший стальным лезвием.

– Ничего особенного. Стандартный меч офицера Императорской армии кио-гунто образца 1875 года. Так называемый «первый военный меч». – Василий поднес меч близко к лицу, словно обнюхивал или хотел попробовать на зуб. – О, да тут и темляк сохранился. Черный с красным носили штаб-офицеры. Некоторые военные брали с собой в армию настоящие самурайские клинки, выкованные в феодальную эпоху. История таких клинков нередко тянется ко временам «эпохи Эдо». Старинные клинки брали в бой не только как семейные реликвии. Некоторые японцы и сейчас считают, что мечи обладают собственной душой и мистически связаны с хозяином. Позор на весь род, если святыня попадет в руки врага. Смыть пятно с родовой чести – вернуть клинок. Ух ты, да тут клеймо мастера. Видите, рыбка с длинным хвостом!

Василий по очереди показал друзьям клеймо на мече.

– Все ясно. Этот упырь хочет вернуть себе сабельку, а заодно и поквитаться, – заявил Бормотов. Поймав возмущенный взгляд знатока оружия, он быстро поправился: – Я, разумеется, хотел сказать «меч».

– Зябко тут у тебя, – Шаржуков передернул плечами. – Это как-то связано…

– Нет, не связано, – сварливо ответил Василий. Каэсэсовцев не впечатлила его проникновенная речь. Старинный меч был для них всего лишь обычной железкой, мало отличающейся от других, с любовью развешанных по стенам. Дилетантов и профанов за версту видно. Лифтеры, одним словом, что с них взять. Он с плохо скрываемой досадой указал на каминную полку. – Возьми пульт от кондиционера. Щелкни на функцию «комфорт». Через пять минут станет теплее.

В доме стоял терпкий и пряный запах. На стенах и на лестнице, ведущей на второй этаж, висели пучки сушеных трав. Над входной дверью расположилась гирлянда разнокалиберных игл. Среди металлических иголок были и костяные. Пол в каминном зале пестрел непонятными узорами из разноцветного песка. Один завиток плавно перетекал в другой. Песчаные узоры, начавшиеся сплетаться-расплетаться в каминном зале, расползлись по всему дому. Ритуальная атрибутика чудесным образом распространилась по всем комнатам и закуткам.

Рядом с камином был выложен круг из маленьких маслянисто-черных камушков. Везде торчали горящие свечи. Если б не узоры и пучки трав, то можно было подумать, что коллекционер ждал не лифтеров, а приготовился к романтическому свиданию. Еще пара бокалов и бутылка с шампанским в ведерке со льдом – и картина была бы завершена. Но вместо ведерка на столе были разложены непонятные костяные и деревянные фигурки. Похожие на амулеты и обереги. Особняком стояла маленькая фигурка эскимосского божка из обожженной глины. Наверное, Василий вытащил из закромов все, что было припасено за много лет. Под столом высилась стопка старых манускриптов в толстой коже. На верхней книге обложка блестела тисненой золотом пентаграммой и абрисами скалящихся чудовищ. Ни дать ни взять ведьмина избушка, только больше, и комфортабельнее, и без куриных ножек.

Василий с мечом в руках скрылся за ширмой, расписанной цветущими ветками сакуры и зелеными драконами с вислыми усами, будто у гигантских сомов. Из-за нее он вернулся уже без катаны, с пустыми ножнами в руках.

На полу стоял бронзовый треножник. Василий взял его в руки и ласково произнес, будто говорил о любимом ребенке:

– Спарта, пятый век до нашей эры. Жрецы использовали его в храме Ареса для предсказаний о ходе грядущих битв. Сегодня он послужит нам, но для другой цели.

Он аккуратно поставил его обратно на пол, не задев ни одной линии песочных узоров. Василий положил на треножник бинт со ржавыми пятнами засохшей крови лифтера, последствий того, что ему рассадили лоб в «Трясине». Побрызгал на скомканный бинт черной пахучей жидкостью из каменного пузырька и поджег, чиркнув зажигалкой. Вопреки ожиданиям каэсэсовцев, марлевая ткань не загорелась, а начала равномерно тлеть по краям, испуская приятный терпкий запах. Над треножником поднималась прозрачная струйка дыма, тянущаяся к потолку.

Василий спрятал зажигалку в карман.

– Уж не знаю, Многоликий – демон или сверхсущество, но на запах крови того, кого он ищет, обязательно заявится. Тем более что я усилил этот запах настойкой из соцветия вербены и крысиной желчи. Для него это получше маяка или путеводной звезды.

– Раньше за такое сжигали на кострах, – вскользь заметил Леша.

– И сейчас подобное наказание практикуют в некоторых странах, но не всегда официально… – задумчиво произнес Василий. Он взял в руки одну из книг в переплете из телячьей кожи и начал листать страницы старинного фолианта.

Бормотов переключил свое внимание с разговора на развешанное оружие и теперь с интересом разглядывал закрепленный на стене длинный окопный боевой нож с шипастой скобой-кастетом на ручке. Не удержавшись, он втихаря дотронулся до острого конца шипа. Его детская непосредственность, иногда граничащая с идиотизмом, никогда не подводила. Не подвела и в этот раз. Алексей ойкнул и, поморщившись, сунул уколотый палец в рот, слизнув соленую капельку крови. От избытка чувств он проворчал:

– Едрить твою налево! Какой острый! Предупреждать надо!

– У меня на кухне мясорубка есть. Тебя предупреждать не засовывать в нее пальцы или как? – обозлился Василий. – И еще, хотелось бы в мирное время слышать меньше ругательств.

– Ты всегда борешься за чистоту речи? – поинтересовался несостоявшийся лингвист.

– Всегда! – гордо ответил коллекционер. Немного подумал, что-то вспоминая, и добавил: – Когда трезвый. Стоит немного выпить, и весь тонкий слой воспитания мигом слетает.

– Не отравленное? – Олег решил сгладить ситуацию, зная ершистый Лехин характер. Вечно лезет куда не просят.

– Нет. Только стрелы, – колчан с луком по иронии судьбы висел рядом с окопным ножом. – Повезло рукосую, – злорадно ухмыльнулся коллекционер.

– Интересно же, – огрызнулся Бормотов. – Когда еще увидишь столько диковинок в одном месте.

– Пострелять не хочешь, любознательный ты наш? – в голосе коллекционера уже не было злости. Алешин простодушный восторг польстил самолюбию хозяина собрания смертоубийственных экспонатов.

– Злыдни! – покривился Леха, подчеркнуто внимательно разглядывая палец. – Сдохну, плакать будете. Кстати, а если что-то пойдет не так, не по плану? – спросил Бормотов.

– Утешайся тем, что человеческая душа бессмертна, – флегматично пожал плечами Василий.

Такой философский ответ на конкретный вопрос Алексею не понравился. Он отвернулся от доморощенного теолога и незаметно мелко перекрестился. Сначала, как положено справа налево, а после секундной заминки – слева направо. Если бы рядом был физиолог, то он бы сказал, что у лифтера закрепился стойкий условный рефлекс после взрыва браконьерской мины в подземелье.

– Что дальше будем делать? А?! – для Бормотова не было ничего хуже, чем необходимость ждать. На «догонять» он всегда согласен, а «ждать» для него было тоска смертная.

– Подождем, – коллекционер посмотрел на него, как на несмышленого ребенка. – Не знал, что в каэсэсовцы принимают торопыг.

Потянулись томительные минуты. Стрелки на настенных часах замерли, как приклеенные. Время остановило свой бег. Все молчали, боясь спугнуть удачу. Минутная стрелка проползла несколько кругов по циферблату. Первым не вытерпел пытку молчанием Бормотов:

– Василий, ты не сказал, как будем сворачивать демону шею? Что делать дальше?

Коллекционер пожал плечами и сказал:

– Щелкни пальцем только раз, зло случится сей же час.

Бормотов хмыкнул и громко щелкнул пальцами.

Зла не случилось, но в дверь громко постучали. Судя по звуку и по силе ударов, либо молотили кувалдой, либо со всей дури пинали ногой.

Под напором силы, рвущейся в дом, двери переходного шлюза не выдержали и, с омерзительным визгом сорванных петель и вывернутых замков, рухнули внутрь дома.

В образовавшемся проеме стоял Плевок. Или Многоликий с личиной каэсэсовца. Последние сомнения отпали, когда дверевышибатель обвел троицу взглядом удава, выбирающего из сбившейся стайки кроликов первого на заклание, и вопросил:

– Вызывали?

Вопрос прозвучал слишком буднично. Будто и впрямь прибыл коммунальщик по вызову.

Многоликий обвел взглядом каминный зал. От него не укрылись магические атрибуты и ритуальные приготовления, разложенные к его встрече.

– Где же ваше гостеприимство, охотнички? Сами же меня позвали, – он увидел ножны от меча, лежащие на полу в круге, выложенном черным песком. – Чес слово, у вас тут как на похоронах. Кого упокоить собрались? – Многоликий не спешил проходить внутрь дома, но это не мешало ему откровенно глумиться.

«Растягивает удовольствие или за словесным потоком скрывается страх?»

– Все в сборе? Никого не забыли? На меня многие охотились…

– Нас трое, ты один, – прервал монолог Бормотов. – Считать умеешь, демон?

Многоликий сделал первый шаг. Было видно, что это дается ему с трудом, словно он проламывается сквозь невидимую стену.

Сделал первый шаг вперед, наступив на неприметную половицу, ничем не выделявшуюся на паркете. Внезапно из стены на уровне его груди молниеносно вылетела металлическая болванка. Сработала нажимная ловушка, о которой коллекционер не удосужился предупредить друзей. В последний момент враг успел увернуться, но не до конца. Мощный удар пришелся в руку. Мгновение, и болванка исчезла в стене, словно ее и не было.

– Ты смертен, – обрадовался Василий, чуть не приплясывавший от радости, рассматривая руку демона. Она была вывернута в левом локте под неестественным углом. На предплечье виднелся открытый перелом кости. Белые осколки торчали сквозь ткань комбинезона, на глазах темневшего от крови. – Значит, тебя все-таки можно убить! А я уж начал сомневаться в этом!

– Да, смертен, – равнодушно подтвердил Многоликий. Слова коллекционера нисколько его не озаботили. Поморщившись, он одним резким движением, сопровождающимся громким хрустом, вправил себе скособоченный локоть правой рукой. – Смертен и даже чувствую то, что вы, люди, называете болью. Но вряд ли скоро умру, у меня еще много дел. Надо все закончить. Не в моих правилах останавливаться на полпути. А тебе меня не остановить… кишка тонка. Так у вас принято говорить? Да? Поиграть со мной решили! – Многоликий неуловимо переместился, сокращая дистанцию между собой и людьми.

– Ты так спокойно это выкладываешь. Ничего не опасаешься?

– А кому ты расскажешь? – хмыкнул демон. – Червям, которые тебя будут жрать?!

Второй шаг дался ему уже легче. Существо неожиданно остановилось, задержав взгляд на Бормотове.

– Ты назвал меня демоном? – спросил Многоликий, продолжая смотреть на лифтера. – Ты, наверное, думаешь, что сильно отличаешься от меня? Это так?

– Моя душа бессмертна! – почти выкрикнул Алексей, чуть не сорвавшись на визг.

– Бессмертную душу надо еще заслужить. Делами… Верой… С чего ты взял, что у тебя есть душа, человечек? Умрешь, как все, и обратишься в прах. Плоть сожрут слепые черви, косточки со временем истлеют. Все о тебе забудут, как будто тебя и не было на белом свете. Исчезнешь.

Тварь сделала еще один шаг. Леша не придумал ничего лучшего и вместо достойного ответа начал угрожать и торговаться, как на базаре:

– Учти, с нами связываться себе дороже, боком тебе это выйдет. Лучше покорись и начни выполнять наши желания. – Бормотов от испуга вошел в раж. Согласитесь, нечасто можно пообщаться накоротке с демоном, или кто там он есть на самом деле. – У меня желаний до фига.

Олег с Василием переглянулись. В том, что у него желаний «до фига», никто не сомневался. А вот то, что Алексея переклинило в самый неподходящий момент, – плохо! Или нет?

– Шаржуков, я удивлен, с каким барахлом ты дружбу водишь. Не ожидал! – в голосе Многоликого прорезались злые нотки. – Этот болтун меня начинает раздражать. Его я освежую первым, – без всякого перехода рявкнул он. – Где меч?!

Бормотов не стал дожидаться начала экзекуции. В деле спасения своей шкуры ему не было равных, особенно когда ее собираются снять. В прямом смысле слова. Он рванул по лестнице, ведущей на второй этаж, выкрикивая на ходу фразы, складывающиеся в импровизированное заклинание:

– Я не умру: не здесь и не сейчас. Никогда-а-а-а!..

Многоликий, похоже, дорожил своим словом. Он последовал за Алексеем. Каждое новое движение давалось ему все легче и легче. Шаг, еще шаг. Ступенька, вторая.

Шаржуков хотел рвануть на выручку другу, но его удержал Василий, схватив за предплечье:

– Подожди.

На третью ступеньку Многоликий подняться не успел. Сверху на него упала ловчая самозатягивающаяся сеть. Чем больше в ней трепыхаешься, тем быстрее она опутывает, прижимая конечности к телу. О разработке таких новинок Олег слышал, но к каэсэсовцам на вооружение они еще не поступали. Ухватистости и пронырливости коллекционера можно было позавидовать. Такой в жизни не пропадет. Василий времени даром не терял. Он схватил с полки сосуд с выгравированным на нем распятием и выплеснул его содержимое на Многоликого. Тварь, опутанная со всех сторон крепчайшими полимерными нитями, была похожа на бешено дергающийся кокон гигантской бабочки. Из кокона доносилось злое шипение и громкие выкрики на японском.

– Ругается, – довольно пояснил Василий. Он единственный из троицы охотников на демонов знал японский язык. – Не нравится ему святая вода!

Брань и крики сменились пронзительным завыванием на высокой ноте: «У-у-уй!» Теперь вой и выкрики на японском языке густо перемежались отборным матом уже на чистом русском.

– Быстро учится, – с горделивыми нотками в голосе отметил коллекционер, будто хвалил способного ученика. – Ускоренная ассимиляция – залог выживания любого разумного существа в новой, а значит, потенциально враждебной для него среде.

Похоже, Многоликий несколько переоценил свои силы, вломившись в дом, где его заранее ждали и готовились к встрече.

– Пощадите, смертные, – завывания и скулеж затихли. В голосе Многоликого прорезались просительные нотки. – Поговорим? Договоримся? Мы же разумные существа!

– А-а! – со второго этажа раздался торжествующий вопль Алексея. – Никаких переговоров. Безоговорочная капитуляция. Условия буду диктовать я!

– Идиот! – зло прошипел Василий. – Олег, тащи оковы. – Он показал рукой на ржавые цепи, висящие на каминной решетке. – Живо.

Лифтер не успел.

Из центра кокона высунулось стальное жало. Несколько режущих движений, и из кокона вылезла не бабочка, а донельзя взбешенный Многоликий. На плечах обрезки сети, в руке он сжимал вакидзаси – короткий меч.

– Думали, я сахарный? Растаю? – демон зло рыкнул, словно стальные шарики рассыпались по полу. – Шаржуков, где меч? Отдай мое!

Он начал ловко перебрасывать клинок из руки в руку. Хищная полоска стали, угрожающе сверкая, перепрыгивала из одной ладони в другую. Со стороны могло показаться, что она живая, а Многоликий в красном каэсэсовском комбинезоне безуспешно пытается ее поймать.

– Господи Иисусе, помилуй! – непроизвольно вырвалось у Василия.

Услышав это, Многоликий замер на месте:

– Я слышал о нем. Тот, кто принял смерть за ваши грехи.

Со второго этажа раздался громкий скрип.

Одним движением демон легко спрыгнул с лестницы. На то место, где он стоял секунду назад, с грохотом обрушилась резная тумбочка, вся в вычурных позолоченных завитушках. Удар сопровождался громким треском. Тумбочка развалилась, засыпав лестницу деревянными кусками панелей.

– Шестнадцатый век, – побледневшими губами прошептал Василий. Даже когда жизнь висит на волоске, он продолжал оставаться настоящим коллекционером до мозга костей. – Франция.

– Мимо! – выкрикнул Многоликий. Кутерьма и хаос его откровенно забавляли.

Сверху грозно ухнуло что-то хрустально-фарфоровое. К деревянному крошеву на ступеньках прибавилась груда острых осколков. Кажется, Бормотов метал все, что попадалось ему под руку из антиквариата, а целился, ориентируясь на голос.

– Начало эпохи Тадеуша Дунайского-Кровавого. Венгрия. – Еще немного, и Василия хватит апоплексический удар. – Стоп! Всем стоять. Вот твой меч, – жестом фокусника он отодвинул ширму, закрывающую угол. Там на полу лежал на редкость уродливый сундук, распахнутый настежь, а размерами и формой напоминающий фигуру человека.

– Нашли дурака! – Многоликий остановился у песчаной черты, насыпанной на полу. – В ловушку хотите заманить?! Решили поиграть со мной, уродцы!

– Нет! – Василий отрицательно мотнул головой. – Мы берем ножны и уходим. Их оставим во дворе. Ты забираешь меч, а потом ножны. Нам нужна фора, чтобы уйти.

– Согласен. Будем считать договор заключенным.

Они, пятясь задом, отступали к выбитым дверям. Алексей, скатившийся лавиной по лестнице, присоединился к ним, а на крыльце неожиданно оказался первым.

Многоликий осторожно подошел к сундуку, но не спешил засовывать руку в разверстую, словно у бегемота, деревянную пасть. Он снял со стены длинное копье с широким листовидным наконечником. Нелишняя предосторожность. Таким копьем можно без опаски подцепить и вытащить меч. Кто знает, что на уме у короткоживущих? Люди не раз демонстрировали ему свою хитрость и изворотливость. Но не в этот раз! Не в этом веке!

Коллекционер поднял руку, направив ее в сторону Многоликого, замершего у огромного сундука. Он нажал на пульт, закрепленный на запястье. Раздался тихий щелчок. Из недр деревянного ящика серебристой змеей выметнулось металлическое щупальце с четырехпалым манипулятором на конце. Серебристой лентой оно обвило Многоликого поперек туловища и, одним мощным рывком оторвав его от пола, утянуло внутрь. Крышка, глухо ухнув, захлопнулась за ним, как дверь склепа.

Технические спецсредства задержания двадцать первого века, органично вписанные в средневековый антураж, работали четко, быстро и сбоев не знали.

– В славный саркофаг мы его упаковали, – свистящим шепотом произнес Алексей и тягуче сплюнул прямо на крыльцо. В прихожую он не спешил входить.

– Мы?! – с нажимом насмешливо спросил Василий. – И не в саркофаг, а в «Нюрнбергскую деву».

– Германия? Инквизиция?! – выдал Олег.

– Точно! В десяточку! – коллекционер от удовольствия даже прищелкнул пальцами. – Восемнадцатый век. Самая известная из инквизиторских штучек для еретиков, построенная по принципу контейнера с дверями, выполненного в виде человеческой фигуры, усеянная внутри шипами, пронзающих жертву, когда дверка закрывается. Немного мною доработанная и усовершенствованная. Между прочим, это подлинник, который официально считается уничтоженным в 1944 году во время бомбардировки Нюрнберга.

– Ты думаешь, это все?! – Шаржуков не сводил взгляда с «Нюрнбергской девы». Из одиночной камеры, куда загремел Многоликий, не доносилось ни звука, ни шороха.

– Да! Хотя на первый взгляд слишком просто. Точный расчет – залог успеха! – гордо ответил Василий. – Если сомневаешься, могу открыть!

– Боже упаси! – горячо отказался Олег.

Алексей промолчал, но перекрестился в ставшем для него привычным двухвариантном виде.

– Нет так нет, – покладисто подытожил коллекционер.

Взгляд Василия остановился на лестнице, засыпанной обломками.

– Леха, ты тут кое-что у меня расколотил по скудоумию. Как собираешься чинить? Склеишь?

– Склею! – с жаром уцепился за подсказанную идею каэсэсовец. – Кусочек к кусочку. Осколочек к осколочку. – Надо было переключить внимание хозяина, отвлечь от уничтоженных раритетов. Об изворотливости Бормотова впору было складывать легенды. Он безошибочно выбирал самый оптимальный вариант. – Может, пивка хлебнем? За победу! За удачу! За гениального стратега Василия!

– Можно, – благосклонно кивнул коллекционер. Он на глазах сменил готовый выплеснуться гнев на милость. – После трудов тяжких и опасных грех не отметить победу.

– А что дальше будем делать с этим кренделем Многорожим? – деловито поинтересовался Бормотов. Он всегда был двумя руками за рыночные отношения. – Продадим ученым? Устроим аукцион?

В коллекцию Василия наконец-то попала настоящая жемчужина, и он не собирался с ней расставаться. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.

– Иди-ка ты в магазин за клеем, – коллекционер перестал улыбаться. – Купи побольше. Одного тюбика тебе точно не хватит.

– Понял, не дурак! Намек ясен! – хохотнул лифтер. – Где ты прячешь пивные бокалы?! Никогда не думал идти служить к нам, а? Вася, ты ж настоящий каэсэсовец. Тебе цены нет! Я всегда готов дать тебе рекомендацию, друг ты мой дорогой!