— Ты поймешь по звуку, когда все начнется, — сказал Мариус Стенвольду, в десятый раз подносившему подзорную трубу к глазу. С высоты четвертого этажа городские стены сливались в сплошную черно-красную массу. Защитники поспешно занимали позиции на парапетах и у ворот.

— Что значит — по звуку? — Кряжистый Стенвольд недоуменно взглянул на Мариуса, сидевшего на полу.

— Сейчас они только разогреваются перед боем. Они должны утихнуть хоть ненадолго, а потом мы услышим совсем другой шум. — Для Мариуса это была длинная речь.

Стенвольд нехотя опустил трубу.

— Шум будет, когда они ворвутся, — если все пойдет, как задумано.

— Вот и слушай, — пожал плечами Мариус.

Кто-то, судя по шагам, поднимался к ним. Стенвольд вздрогнул, но Мариус, все так же глядя в пространство, объявил:

— Тизамон.

Девять мужчин и женщин в таких же, как у Мариуса, кольчугах и шлемах, походили друг на друга, как братья и сестры. Стенвольд знал, что их умы сообщаются и что с Мариусом у них налажена такая же связь, — но не представлял себе, что они при этом испытывают.

— Никаких признаков, — рявкнул высокий бледный Тизамон, не дав Стенвольду даже рта раскрыть. — Она не пришла.

— Но ведь всегда есть… — начал Стенвольд.

— На это может быть только одна причина, — оборвал его Тизамон.

Каждый раз, когда он впадал в гнев — а Стенвольд наблюдал это очень редко, — дело не обходилось без крови. Тизамон происходил из Детей Богомола, которые некогда слыли самыми страшными воинами на всех Нижних Землях. Теперь время их величия миновало, но шутить с ними все же не стоило. Им не было равных ни в поединке, ни в общем рукопашном бое, а Тизамон был из мастеров мастер, лучший боец из всех, кого Стенвольд знал.

— Только одна: она предала нас. — Его рубленые черты внезапно утратили всякое выражение, но это означало лишь, что эмоции ушли вглубь.

— Не обязательно. — Стенвольд, защищая отсутствующего друга, не хотел при этом навлечь гнев воина на себя, но тот уже уставился на него с откровенной ненавистью. Тизамон, хоть и был безоружен, свободно мог растерзать его голыми руками с костяными шпорами, торчащими из предплечий. — Ты не знаешь этого наверняка, Тизамон.

— Слушай, — сказал вдруг Мариус.

Стенвольд прислушался. Шум за воротами затих и тут же разразился вновь многоголосым воплем, перекатываясь над крышами Минны. Штурм начался.

Даже Тизамон забыл о своем гневе, услышав это. Стенвольд, едва не уронив трубу за окно, трясущимися руками снова поднес ее к глазу. В окуляре прыгали черные с красным доспехи Минны: солдаты целились из арбалетов, разворачивали орудия. Пролетела картечь, за ней снаряд из баллисты, и тут среди черно-красного зарябило черное с золотом — это солдаты Империи взлетали над стеной, трепеща прозрачными крыльями. На миг они показались Стенвольду насекомыми, имя которых носили, но это были люди, крылатые воины. Их стрелы и копья градом сыпались на защитников, но когда бойцы Минны тоже вскинули арбалеты, из рук противников ударил смертоносный огонь Детей Осы.

— Ну, теперь ждите, — произнес Стенвольд очень тихо, как будто неприятель за стенами мог услышать его. Городские баллисты с грохотом метали камни во вражеских пехотинцев.

— Они уже у ворот, — сообщил Мариус. Один из его наблюдателей сидел на крыше рядом с местом сражения и докладывал ему обо всем.

— Значит, сейчас. — Стенвольд навел скачущую трубу на ворота, в которые бил таран. Прошла секунда, другая, но ничего не произошло — а ведь он сам вместе с саперами закладывал в землю пороховые заряды.

— Может, что-то не так сделали, — предположил Мариус.

Таран снова грохнул в окованные железом ворота, и они застонали, будто живые.

— Я все время стоял над ними, — возразил Стенвольд. — Ума не приложу, что там…

— Это измена, — тихо промолвил Тизамон, — и предала нас Атрисса — больше об этом плане никто не знал. Не думаете же вы, что миннцы самих себя продали в рабство?

— Нет-нет… — Но в душу Стенвольда тоже закрадывалось сомнение. Почему Атрисса вопреки всем ожиданиям не пришла?

— Паучиха, одно слово, — злобно оскалился Тизамон. Осоиды уже сражались с защитниками на стенах. — Я знал, что арахнидам нельзя доверять, зачем же мы ее во все посвятили? — Он трясся, в глазах его сквозило безумие, костяные отростки дергались, требуя крови, но Стенвольд испытывал не страх, а великую жалость. Эту паучиху Тизамон, вопреки тысячелетней расовой ненависти, впустил в свою жизнь, открыл ей двери своей души. Атрисса предала не только своих друзей и горожан Минны — она предала любовь Тизамона.

— Прошло много времени, — спокойно заметил Мариус. — Даже арахниды не все могут предусмотреть.

Тизамон, белый от ярости, подался к нему, но тут механический таран пробил наконец ворота. Грозная машина, брызжущая паром из сопел, была хорошо видна и без подзорной трубы. Баллиста на колпаке вихлялась, сбитая городскими снарядами, но из амбразур летели арбалетные стрелы и вырывался осиный огонь. По бокам, с копьями, без щитов, наступала пехота. В тяжелой, препятствующей полету броне она теснила назад обороняющих ворота бойцов, и воздушные отряды прорывались в город над ее головами. Миннцы, сомкнувшись щитом к щиту, тщетно пытались остановить врага, атакующего спереди, сбоку и сверху.

— Пора уходить, не то будет поздно, — сказал Стенвольд. — Нижние Земли надо предостеречь.

— Нижним Землям нет до этого дела. — Мариус встал, и Стенвольд понял, что его солдаты внизу тоже приготовились к отступлению. Теперь, когда их единственный замысел провалился, осоидов уже не сдержать — их впятеро больше, чем всех воинов, которых способна выставить Минна.

Трое спустились по лестнице. Хороша компания, с горечью думал Стенвольд — он, как всегда, шел последним. Сначала Мариус, смуглый и хрупкий, как все его племя: он бросил свой народ, стал ренегатом, чтобы сразиться с врагом, в которого отказывался верить его родной город. Затем Тизамон, все еще одержимый яростью, но не утративший своей несравненной грации. К его кожаному, зеленому с золотом колету приколот нагрудный знак Бойцового Богомола. Тизамон никогда его не снимает — он держится за свои обиды и свою честь, как утопающий за соломинку.

И наконец, сам Стенвольд — темнокожий, лысеющий, грузный. Что поделать, если все его соплеменники отличаются крупным сложением. Кожаный передник прожжен, за поясом рабочие рукавицы, на шее защитные очки. Никогда не подумаешь, что этот человек может иметь отношение к войне, однако рядом с перчатками болтается арбалет и бьет его по ногам.

Солдаты Мариуса в нижней зале пребывали уже в полной готовности. Одни подняли тяжелые квадратные щиты и обнажили мечи, другие приготовили арбалеты. Двое несли поклажу — кожаную суму с инструментами Стенвольда и длинный деревянный сундук. Когда Стенвольд дошел до середины лестницы, засов отодвинули и пара воинов, прикрывшись щитами, выскочила наружу. Стенвольд все еще медлил, опасаясь выходить на открытое место. Тизамон и солдаты покидали комнату один за другим, но Мариус дожидался, красноречиво торопя Стенвольда взглядом.

— Иду, иду, — сказал тот, нашаривая арбалет и ненавидя себя за дрожь в голосе.

— Да брось ты его, — посоветовал Мариус и тоже вышел. Замыкающая пара прикрыла Стенвольда сзади.

Шум битвы снаружи был сильнее, чем представлял себе Стенвольд. До этой улицы бой пока не дошел, но горожане — мужчины, женщины, даже дети, которым вовсе не следовало здесь быть, — стояли наготове с ножами, мечами и кольями.

Стенвольд двигался в середине огражденного щитами строя, вместе с поклажей и арбалетчиками, Мариус быстро шагал во главе. Целеустремленному отряду в темных доспехах уступали дорогу без лишних слов.

— Я не могу так быстро, — пожаловался Стенвольд, сбиваясь с темпа. — И где Тизамон?

— Где-то тут, — бросил Мариус, не оглядываясь.

Стенвольд и сам уже разглядел в толпе мантида — тот шел, то и дело оборачиваясь к воротам. Коготь показался из его стальной рукавицы и тут же скрылся обратно. Стенвольд счел бы это древнее оружие смехотворным анахронизмом, если б не наблюдал его в деле.

— А как же твой человек у ворот? — крикнул он, отчаянно стараясь не отставать.

— Погиб, — кратко ответил Мариус.

— Жаль.

— Будешь жалеть, когда узнаешь все имена. Мы сами пока в опасности.

Люди вокруг готовились к бою, сжимая свои мечи, молоты и дубинки. Осоидам нелегко будет взять этот город, но в конце концов они все-таки победят, осуществляя свою мечту о черно-золотом мире.

Сам Стенвольд происходил из жуканов; в Нижних Землях его искусное и трудолюбивое племя славилось также добротой и милосердием, как ему хотелось надеяться. Миннцы, потомки жуканов, приходились ему дальними родичами, но он ничего больше не мог сделать для них — самому бы унести ноги.

Над ними мелькнула тень авангарда осоидов. Сперва пролетел один, за ним еще трое, потом целая дюжина — в ту же сторону, куда направлялся отряд.

— К полю летят! Сейчас уничтожат флаеры! — крикнул Стенвольд и тут же пожалел об этом: Мариус и его люди, несмотря на доспехи, побежали трусцой. Надрывно топоча в клетке из их щитов, он, на свою беду, вздумал еще оглянуться. Осоиды, молниеносно шмыгая взад-вперед, метали в горожан огонь и дротики, пускали стрелы из арбалетов. Это была не атака, а настоящая бойня. Стенвольд споткнулся, но бегущая рядом воительница поддержала его. Раздался треск, запахло горячим металлом и обожженной плотью. Колено женщины коснулось земли. Видя, что она ранена, Стенвольд хотел помочь ей, но его опередил другой воин Мариуса.

Осоиды были теперь повсюду — одни пролетали мимо, другие истребляли жителей Минны. Арбалетный болт порхнул рядом, как живой.

Раненая и ее спутник остановились.

— Скорей, Стенвольд, — поторопил Мариус.

— Но как же…

— Идите, — сказала раненая без тени упрека. Они с мужчиной сомкнули щиты, обернувшись назад, а Стенвольд припустил за ушедшим вперед отрядом. Рядом с ним вдруг возник Тизамон. Лицо мантида без всяких слов говорило о его сокровенном желании — разбитое сердце жаждало боя, в котором он не мог победить.

— Давай шевелись, жук навозный, — прошипел он, таща Стенвольда за лямку передника. Ты непременно должен отсюда выбраться.

— Мы все должны, — пропыхтел Стенвольд.

Мантид, поймав на лету осоидское копье, метнул его назад и побежал дальше. Стенвольд не стал смотреть, и без того зная, что кто-то из осоидов упал, пронзенный своим же оружием.

Минна была расположена ярусами, и они сейчас поднимались по узкой и крутой лестнице. Тизамон неумолимо тянул Стенвольда вверх, напрягая каждый мускул своего тощего тела, и цедил, скрежеща зубами:

— Шевелись, двигай ножищами, ползучий ублюдок!

Разобиженный Стенвольд сам не заметил, как оказался наверху. Здесь тоже было много народу. Все бежали им навстречу, к воротам, но что-то в Тизамоне заставляло их сторониться. Мариус со своими уже одолевал следующую лестницу.

Стенвольд бежал, как никогда в жизни. Инструменты на перевязи, меч, арбалет дребезжали, мешая ему, дыхание пресекалось, но он бежал, зная, что летное поле близко, за теми ступенями. Скоро он узнает, стоило ли так надрываться.

Осоиды рассыпались над всем полем. Огромный воздушный шар с многочисленными пробоинами медленно опадал, между летательными аппаратами лежали мертвые, но уцелевшие вовсю обстреливали Ос из укрытий. Построившись боевым порядком, враги мигом бы покончили с обороной, но их разъединяла обуревавшая каждого в отдельности жажда крови.

Один старик лихорадочно загружал топку стройного ортоптера. Солдат-осоид схватил его сверху за ворот, оттащил прочь и три раза сряду проткнул мечом, но тут же сам был поражен болтом между лопатками. Упав, он все еще пытался вытащить стрелу из спины.

— Сюда! — просипел Стенвольд, поворачивая к заправленной и готовой взлететь машине. Люди Мариуса мгновенно окружили ее своими щитами.

— Умеешь управлять этим? — спросил командир. Стенвольд молча кивнул — дыхания у него совсем не осталось. — Действуй тогда, — хлопнул его по плечу Мариус. — Мы сядем вслед за тобой. И последи за Тизамоном — похоже, он улетать не хочет.

Стенвольд хорошо понимал, почему это так, но не мог вымолвить ни слова.

— Как оно открывается? — крикнул Тизамон, шаря по люку.

— Ручка! Поверни ручку!

Мантид, не понимая, оскалился. Солдат Мариуса открыл люк вместо него, зашвырнул внутрь сумку с инструментами. Стенвольд второпях стукнулся о деревянный корпус машины. Солдат отстегнул арбалет и вернулся к своим товарищам, Тизамон отправился с ним.

— Стой! — крикнул ему вслед Стенвольд, но Тизамон, выдвинув коготь, уже бежал через поле. Когда Стенвольд забрался в люк, он схватил одного осоида за ногу, сдернул вниз и рассек ему глотку двухфутовым когтем. Худо будет осоидам, которые попадутся мантиду сегодня.

Протиснувшись в кабину, Стенвольд обнаружил сиденье, слишком тесное для себя, и незнакомую панель управления — но он был опытным механиком и быстро смекнул, где показывается давление и который из рычагов освобождает крылья. Какой-то осоид сунулся было в открытый иллюминатор, но деревянные с холщовыми перепонками крылья раскрылись и сдули его. Стенвольд нащупал ногами педали, давление в котле близилось к нужной величине. Выглянув в люк, он с болью в сердце увидел, что половина солдат Мариуса убита. Даже не будучи воином, он понимал, как славно они сражались, но что могли поделать их арбалеты против вражеских полчищ?

— Все на борт! — заорал он. — Стартуем!

Кто-то, видимо, услышал его, несмотря на шум, и передал другим. Солдаты, не опуская щитов, стали пятиться к ортоптеру. Одного на глазах у Стенвольда сразила стрела, и ему никто не помог. Механик счел бы это бессердечным, не будь он уверен, что раненый сам отказался от помощи. «А я ведь даже имен их не знаю, — вспомнил вдруг Стенвольд, — и почти не слышал, как они разговаривают».

Он никогда не мог понять муравинов. Непонятно было и то, как умудрился Мариус столь бесповоротно расстаться с их тесным сообществом.

Осоид пролез в люк, пустил разряд из ладони, ткнул перед собой мечом. Стенвольд швырнул в него первое, что подвернулось под руку — молоток. Осоида отбросило назад. Стенвольд, схватив его за правую руку, как-то исхитрился вытащить собственный меч и вогнал его по самую рукоять в подмышку врага.

Осоид плюнул в него. Стенвольд в ужасе отшатнулся, меч выскользнул из его онемевших пальцев, и осоид вывалился наружу вместе с его клинком.

Он только что убил человека. Всегда что-нибудь бывает впервые.

Муравин пропихнул внутрь сундук. Мариус и еще трое продолжали медленно пятиться к ортоптеру.

— Тизамон! — позвал Стенвольд.

Мантид носился туда-сюда среди осоидов, пытавшихся его окружить. Разряды и стрелы попусту били в землю вокруг него, копья он перехватывал и бросал во врагов, коготь на руке мелькал так, что его не было видно, а костяные шпоры завершали работу стали. Тизамон явно вознамерился умереть, захватив с собой побольше врагов, и уже собрал в последний путь весьма многочисленную компанию.

— Тизамон! — снова закричал Стенвольд, и тот направился танцующим шагом к воздушному кораблю, срезав по дороге еще одного копейщика.

— Забирай Мариуса и лети! — приказал он.

— Слушай ты, душегуб! — Стенвольда перекосило от злости и страха. — Я без тебя никуда не полечу, ясно?

Тизамон сразил очередного врага. Всем своим видом показывая, что с ним поступают нечестно, он все-таки прибежал к ортоптеру.

— Мариус, а ну быстро сюда! — завопил Стенвольд.

Командир и двое бойцов, забросив щиты за спину, припустили бегом. Осиный разряд прожег дыру в кромке люка — Стенвольд еле успел отпрянуть назад. Снова втиснувшись на место пилота, он заработал педалями. Корпус заскрипел, движимые паром крылья сделали первый взмах.

Кто-то ввалился в люк. Стенвольд съежился, но это оказался Тизамон, настроенный донельзя мрачно. Сняв перчатку с когтем, он стал открывать сундук. Женщина, последняя из отряда, забралась следом и подала руку Мариусу. Крылья уже махали вовсю, и машина вся трепетала, точно ей не терпелось поскорей улететь.

Мариус, уже показавшись в люке, вдруг выгнулся назад и стал падать. Женщина ухватила его за пояс и втащила внутрь, но Стенвольд успел заметить кожаные лопасти арбалетного болта, торчащие из его поясницы рядом с краем щита.

— Все сели? — Стенвольд с трудом удерживал машину на месте.

— Все! — ответила женщина. Он прибавил обороты, и ортоптер взмыл в небо, раскидав пару осоидов.

Стенвольд рискнул оглянуться. Мариус, сделавшийся из смуглого пепельно-серым, лежал на боку, женщина осматривала его рану, Тизамон натягивал извлеченный из сундука длинный лук. Стенвольд почитал это оружие еще одним реликтом недоброго старого времени, но знал, что в руках Тизамона оно опаснее самого новейшего арбалета. Присев у все еще открытого люка, мантид приготовил стрелу. Потом выстрелил, и Стенвольд, совершая над полем круг, увидел, как еще один осоид витками падает наземь вслед за своим мечом.

— Сматывался бы ты поскорей! — рявкнул Тизамон, доставая из сундука другую стрелу.

— Сначала надо набрать высоту. — Тизамон все равно не поймет, но что делать. Ортоптер понемногу шел вверх. Все прочие миннские машины так и остались на поле, и Стенвольд не хотел даже думать о том, что творится сейчас в городе. Он педалировал и рулил, глядя на несущийся следом осиный рой. Тизамон с луком высунулся как можно дальше, придерживаясь только одним коленом и локтем.

Ну, хватит, пожалуй. Стенвольд прервал подъем, но плохо рассчитал угол и полетел прямо над бушующим городом. Десяток осоидов промчались внизу, не обратив внимания на крылатый транспорт, но Стенвольд смотрел не на них.

— Молот и клещи! Ты погляди только!

В воздухе, точно повешенный, болтался черный с золотом геликоптер, уродливая металлическая коробка с тремя крутящимися винтами. Из его брюха что-то сыпалось вниз — Стенвольд подумал сначала, что камни, но потом разглядел взрывы и решил, что это гранаты, начиненные порохом.

«Куда ж ты прешь-то?» — сказал он себе, уводя свой деревянный кораблик вбок, за пределы города. В его родном Коллегиуме такой ортоптер наверняка сочли бы примитивным, но ему сейчас и не требовалось ничего сложного — лишь бы уйти от осоидов. Преследователи в самом деле отставали один за другим, и Тизамон отложил лук.

Осоидского геликоптера тоже устыдился бы всякий уважающий себя инженер — тем не менее он как-то держался в воздухе, и всего пять лет назад ничего подобного у осоидов еще не было.

— Мариус, — позвал Стенвольд, не решаясь оторвать взгляд от приборов. — Мариус, скажи что-нибудь.

— Он просит его извинить, — отозвалась женщина.

Стенвольд заключил из этого, что для разговоров Мариус слишком слаб, но еще способен передавать ей свои мысли.

— Надо рассказать обо всем Сарну, — сказал механик. — Предупредить твой город.

— Он говорит, что нас там считают предателями, — бесстрастно ответила женщина. — Говорит, что возвращаться туда нельзя.

Внизу проплывали пригородные поля и деревни.

— Он ушел для того лишь, чтобы послужить своему народу, — настаивал Стенвольд. — Он видел угрозу там, где другие не замечали. Ты сама это знаешь и должна сказать им.

— Нам нельзя возвращаться, — повторила она, и он понял, что теперь она говорит от своего имени. — Мы нарушили узы верности, и путь назад нам заказан.

— Но ведь Сарн не такой, как другие муравьиные города. Там многое изменилось. Даже мои сородичи заседают у них в совете.

Позади настало молчание. Стенвольд предположил, что Мариус уже умер, и чуть не заплакал. Женщина крепко, по-солдатски взяла его за плечо.

— Он говорит, что ты должен сделать все от тебя зависящее, — сказала она с интонацией Мариуса. — Он сожалеет, что все кончилось так, что Атриссы и Нерона с нами не было, но не жалеет, что покинул родной город вместе с тобой, и рад, что умирает в такой славной компании.

— Скажи ему… — начал Стенвольд, вытирая глаза, но рука женщины дрогнула у него на плече, и он понял, что Мариуса больше нет с ними. У него вырвался долгий прерывистый вздох.

— Говори не говори, все равно никто не послушает, — сказал Тизамон. — Мы пытались предупредить твоих в Геллероне, что осоиды идут, а что из этого вышло? Они заявили, что Геллерон нужен всем, что осоиды покупают у них оружие, как и все остальные. Думают, что Империя ничем не отличается от муравьиного города-государства.

— А если твоим сказать? — без особой надежды предложил Стенвольд.

— Да им все едино. Они с тысячелетней давности ссорами еще не покончили, куда им до новых. — В голосе друга, к удивлению Стенвольда, слышалась такая же безнадежность. Тизамон то втягивал, то вновь выпускал свой стальной коготь, но угрозы в этом не было — он всего лишь искал утешения.

— Но мы видели их карту, — прошептал Стенвольд. Единственный взгляд на нее оставил в нем тяжелое впечатление. Страны, о которых он и не слыхивал, сливались на ней с родными Нижними Землями, и все было исчерчено стрелами наступающих войск. Осоиды не остановятся, пока не дойдут до конца известного им мира.

— Всем все равно, — с несвойственной ему рассудительностью повторил Тизамон. — Что такое, собственно, Нижние Земли? Полдюжины феодальных городов-государств. Большинство их населения мыслит, как в стародавние времена, когда все было по-другому, и только немногие, вроде тебя, ищут в происходящем какой-то смысл. Осоиды едины, а мы так, сброд. — Он становился все угрюмее. Стенвольд знал, что его мысли все время возвращаются к предполагаемой измене Атриссы, и очень хотел бы объяснить ее отсутствие и их провал как-то иначе.

— Что же ты будешь делать, раз тебя не пускают домой? — спросил он муравинку.

— Пойду в наемники, как все ренегаты. Если довезешь нас до Геллерона, там свои услуги и предложу. В нас всегда есть нужда, чем дальше, тем больше.

— То же и ко мне относится, — подтвердил мантид.

— Тизамон…

— Нет. — Стенвольд впервые слышал, чтобы он говорил так решительно. — В Коллегиум я не вернусь. Никаких дебатов, никакой дипломатии, никаких добрых слов. Я долго шел за тобой по этой дороге, и вот куда она меня завела.

— Но…

— Я останусь в Геллероне и буду бороться с осоидами единственным доступным мне способом. — Тизамон осторожно уложил лук обратно в футляр. — Ты, Стен, иная статья. Возвращайся в свою Коллегию, к своим искусным механикам, и готовь их к скорому будущему. Из всех нас надежда была только на тебя одного.

Стенвольд промолчал. Поля внизу уступили место засушливой унылой равнине.

Он не мог оправдаться даже и тем, что у него не было времени подготовиться — ведь осоиды тогда не пришли.

Он благополучно добрался до родного Коллегиума, Осиная же Империя, точно намеренно давая ему отсрочку, ударила на север, а не на запад. В город от них являлись купцы, путешественники, порой дипломаты, но никак не военные. Стенвольду не приходилось ссылаться на то, что ему не оставили времени.

Так как же теперь считать — растратил он это время попусту или сделал все, что только было возможно?

— Ты совершенно в этом уверена? — спросил он мушидку росточком не больше трех футов.

— Я только голос, мастер, но сведения верны. Скоро они будут здесь.

Ну что ж, это было неизбежно. Он думал, что сперва они явятся без оружия, с улыбками и предложением мира, но разведчики докладывали ему, что войско уже выступило в поход, и никакое предвидение не могло облегчить испытываемый им страх. Ему живо вспомнилось давнее взятие Минны, а Империя отнюдь не сидела сложа руки те семнадцать лет, что миновали с тех пор.

Как воспользовался он сам этими годами, не считая того, что постарел, потолстел и окончательно облысел? Сделался из инженера-идеалиста политиком и шпионом. Его ячейки, внедренные на всех Нижних Землях, успешно борются с осоидскими шпионами. Он честно пытался напугать вторжением тех, кто не желал его слушать. Наладил свою жизнь, стал влиятельным, заслужил мантию мастера в Великой Коллегии. Преподавал неортодоксальную историю, желая, к немалому раздражению собратьев-наставников, преодолеть косное мышление своих земляков, всецело поглощенных торговлей и провинциальными дрязгами. Выступал на Ассамблее с пророческими речами, пока ее члены не начали прогуливать заседания, увидев его имя в списке ораторов.

— Возвращайся к Скуто, — сказал он мушидке. — Пусть будет наготове и ждет меня с пополнением.

Она вскочила на подоконник, расправила прозрачные крылышки и упорхнула.

Возможно, было бы лучше, явись осоиды тогда же, сразу. Чем больше времени они давали ему, тем худшего он ожидал — и теперь, когда нашествие близко, он чувствует себя столь же не готовым, как после падения Минны.

Но упомянутое им пополнение он все-таки подготовил — по крайней мере наполовину. Он годами набирал себе агентуру среди студентов, и теперь пришла пора рассекретить их. На этот раз он хотя бы пошлет в огонь тех, кого хорошо знает.

Да, кстати. Если начальник шпионской службы получил недобрые вести, это еще не значит, что жизнь в Коллегиуме должна замереть. Его ждут на арене для дуэлей, где намечено испытание новых бойцов.

Когда он взошел на трибуну, послышались стоны. На каменных сиденьях Амфиофоса расположились заслуженные купцы и мастера коллегий, мужчины и женщины в белых одеждах. Одни перешептывались, другие составляли бумаги и заключали сделки. Глухой как пень мастер проверял работы своих студентов и досадливо цокал языком на каждой ошибке. Стенвольд смотрел на них, и им овладевало отчаяние.

«Средоточие культуры! Чудо цивилизации! Демократическая Ассамблея Коллегиума! Дайте мне тысячу наемников-муравинов, сделайте меня командиром, а не просителем — тогда, может, у нас что-нибудь и получится. Тогда я сам, с позволения сказать, стану осоидом, оставшись жуканом только по крови. За это стоит сразиться». Он еще раз оглядел скучающие, сытые лица. Богатство, соперничество, выгодные вложения — вот и все, что на них написано.

— Вы знаете, почему я решил обратиться к вам именно сегодня, а не в любой другой день.

По залу пробежал шепоток, хотя в открытую никто не смеялся. «Только не мучай нас слишком долго», — подразумевал этот звук.

— Вам известно, что я не впервые поднимаюсь сюда. Каждый из вас хотя бы раз меня слышал. Музыкант я неважный, и песенка моя звучит все на тот же мотив.

— Может, нам стоит просто прочесть твои прежние речи, чтобы не тратить зря время? — спросил кто-то под общий смех.

— Будь у меня надежда, — загремел Стенвольд, — что хоть один из вас действительно так поступит, я не тратил бы ни ваше, ни свое время!

Все воззрились на него в удивлении. Он позволил себе грубость: в Ассамблее кричать не принято. Стенвольд, скривившись, вспомнил про наемников-муравинов и продолжил:

— Вам недолго осталось терпеть мои речи, почтенные мастера. Будущее не предусматривает учтивых дебатов. Жизнью вам клянусь: когда мои мрачные пророчества сбудутся, мне уже не придется стоять перед вами — ибо никого из вас в живых не останется и некому будет вспомнить, как я вас предупреждал.

В зале поднялся возмущенный ропот, но он продирался сквозь шум, как таран, бьющий в ворота Минны.

— Четырнадцать лет назад я, не будучи даже мастером, произнес здесь свою первую речь — выскочка-механик, не имеющий сил молчать. Каким далеким кажется это теперь! Я говорил о воинственном народе с востока, подчиняющем себе земли своих соседей. Называл города, знакомые тем, кто имеет дела в Геллероне: Майнес, Зар, Минна. Да, они стоят не на Нижних Землях, но до них не так уж и далеко. Эти города, говорил я, теперь носят ярмо Империи. Вы вежливо выслушали меня и сказали: «Но при чем же здесь мы? Пусть себе чужеземцы сражаются, пусть себе носят ярмо и стонут под игом — мы и бровью не поведем», — ответили вы.

Слушатели вздыхали и ерзали. Спикер, старый Линео Тадспар, жестами напомнил Стенвольду о регламенте. Линео предоставил ему слово по старой дружбе и теперь явно жалел об этом.

— Восемь лет назад я сообщил вам, что Империя снова затевает войну, войну беспрецедентного доселе масштаба со своим северным соседом, великим Стрекозиным Сообществом. Сообщил о тысячах человек, убитых осоидской армией. Ассамблея должна помнить, какого ответа она меня тогда удостоила.

На некоторых лицах он видел раздражение, на других полное безразличие. Сам он прекрасно помнил сказанные тогда слова, хотя и запамятовал, который из снисходительных жирных магнатов их произнес. Они до сих пор звучали в его мозгу, до сих пор причиняли боль.

«Мастер Вершитель снова завел свою волынку. Если осоиды вновь вздумали воевать, это их дело. Когда муравины Кеса высаживают десант под стенами Тарка, Коллегиум не вмешивается, да и с чего бы? Некоторые расы воинственны от природы и постоянно ведут междоусобные войны.

Мастера Вершителя беспокоит то, что государство осоидов называет себя Империей, и он пугает нас этим страшным словом. Значит, если фельялские мантиды вдруг объявят себя империей, нам и на них придется идти с огнем и мечом? Едва ли, хотя они то и дело нас провоцируют. — Смех в зале. — Мастер Вершитель говорит также, что осоиды начали войну со стрекозидами. Ну так что же, говорю я? — Одобрительные возгласы в зале. — Что нам известно об Осиной Империи, помимо страшилок мастера Стенвольда? Нам известно, что они талантливы и трудолюбивы, подобно нам. Что они создали сильное многорасовое государство, где в отличие от Нижних Земель не бывает внутренних столкновений. Должны ли мы, ратующие за цивилизованные отношения, осудить их за это? Наши товары пользуются у них бешеным спросом. Любой, у кого есть дела в Геллероне и Тарке, знает, что имперские купцы продают задешево и покупают задорого — а куда им, с другой стороны, деваться? — Смех. — Вспомним теперь, что нам известно о Стрекозином Сообществе. Нам известно, что они не принимают наших послов, не допускают к себе воздушные корабли, что у них нет механиков и инженеров. Это отсталое, чисто крестьянское государство. Даже с нашими купцами они не хотят иметь дела — скорее сгноят урожай на полях, чем продадут нам. Знаем ли мы точную причину конфликта между этими столь разными странами? Чем заслужили стрекозиды нашу любовь и почему нам следует защищать их от куда более близких нам осоидов?»

Слыша эти слова в уме, видя перед собой все те же капризные или равнодушные лица, Стенвольд сознавал, что опять ничего не добьется, и гнул свое просто из вредности, чтобы иметь потом право сказать: «А я вас предупреждал!»

— Мастера, — сказал он проникновенно, и зал притих, услышав эту новую интонацию. — Выслушайте меня, прошу вас. Я говорил с вами неоднократно, но мои слова пропадали втуне. Послушайте же: долгая война осоидов со стрекозидами закончилась. Даже огромное Сообщество не вынесло кровопускания, которое учинила ему Империя. Они подписали капитуляцию, согласно которой Империи отходят три их провинции, равные по площади четверти Нижних Земель. Что же сделала Империя после этого? Отложила меч и взялась за плуг? Занялась науками? Улучшила жизнь своих бедняков и рабов?

Стенвольд обвел взглядом слушателей.

— Не спрашивай нас, мастер Вершитель, скажи сам, — предложил чей-то голос.

— Нет! — закричал он. — Это вы мне скажите! Вы, ведущие торговые операции в Геллероне, скажите, сколько мечей для осоидов вы выковали! Сколько стрел, пороха, горючего, двигателей, чертежей продали им с хваленой выгодой для себя! Расскажите о людях, с которыми вы заключали сделки, не спрашивая, зачем им столько оружия! Говорю вам: Империя — это не муравинский город, где каждый гражданин, будь то ремесленник, земледелец или военный, берется за оружие в случае надобности. В Империи каждый мужчина — воин, и только воин. Ремесла и земледелие они предоставляют рабам. Что же им делать с этой громадной армией, если не воевать? Откройте глаза, купцы и ученые, откройте глаза и скажите мне: куда двинется это войско теперь?

— Думаю, здесь пора сделать паузу, — сказал спикер. — Позволь нам дать ответ на твою загадку, мастер Вершитель. Итак, мастера, Стенвольд бросил нам весьма увесистую перчатку…

— В очередной раз, — снова ввернул анонимный остряк, но Тадспар прервал его:

— Будем уважать оратора, мастера. Кто готов принять его вызов?

Вызов принял некий Хелмесс Бройлер, но на его месте мог быть любой другой.

— Захватывающий спектакль, не правда ли? — Сказав это, он умолк, улыбаясь возмутителю спокойствия с бесконечным терпением, и заговорил снова, лишь когда Стенвольд вернулся на свое место. — Не знаю, право, что делали бы мы без мастера Стенвольда и его фантазий, которые так оживляют наши собрания. — Все вежливо посмеялись. — Империя, Империя, — продолжал Бройлер. — Мы хорошо ее знаем хотя бы благодаря истерии, которую вот уже двадцать лет разводит вокруг нее наш мастер Вершитель. Они, конечно, варвары, но за последнее время, я бы сказал, немало продвинулись к цивилизации. У них есть правительство, налоги, даже собственные деньги имеются, хотя их купцы, насколько я знаю, предпочитают сделки в нашей монете. — Все, особенно коммерсанты, опять захихикали, а Бройлер ухмылялся в открытую. — Порой у них, как у всякого государства, возникают распри с соседями. Большинство из вас, и я в том числе, помнит, как стояла у наших ворот армия Вика. Кому тогда не хотелось прогнать захватчиков восвояси и преподать им хороший урок? Именно это и совершила Империя. Дала отпор воинственным соседям, грозившим ей, и обезопасила свою жизнь. Кто упрекнет их за это? Могли бы они основать свое посольство у нас, если бы враги осаждали их беспрепятственно? А что мы, собственно, знаем об их войне со стрекозидами? Сообщество, громадное, загадочное и обладающее бесчисленными ресурсами, граничит, к счастью, не с нами. Что мы стали бы делать в случае его нападения? Они так закрыты, что невозможно даже понять, что у них на уме. Если осоиды в тяжкой борьбе вырвали победу и мир у столь могучей державы, их остается лишь поздравить, а не корить. Уверен, Империя начала эту войну только из-за постоянной угрозы с севера.

— Мастер Вершитель, — Бройлер придал своему лицу выражение безнадежности, — утверждает, что теперь настал наш черед. — В зале снова раздался смех, но оратор был серьезен. — Он говорит, что их армия разрастается, что их солдаты — отменные воины. Мастеру Вершителю не приходит в голову, что армия может быть нужна для защиты. — Бройлер гневно хлопнул ладонями по трибуне. — Берегитесь, они идут! Страшные осоиды движутся на Нижние Земли! Движутся, да. Они шлют к нам своих дипломатов, заводят торговые связи. Три года назад между Империей и Геллеронским Советом был заключен договор, полезный для обеих сторон. На днях такой же договор должен быть подписан Империей и нашим великим городом. Они знают, что на беспокойных Нижних Землях мы играем первостепенную роль, и хотят установить с нами более близкие отношения — возможно, даже учиться у нас, как студент учится у своего мастера. — Лицо и жесты Бройлера взывали о понимании. — Знаком ли вам Железный Пакт, о котором я говорю? Его копии есть в наших библиотеках — рекомендую прочесть. Там признается суверенность как Геллерона, так и Коллегиума. Там черным по белому сказано, что армия нужна для защиты того, что у них уже есть, а не для захвата чего-то лишнего.

— Лишним для них ничего не будет, — выкрикнул Стенвольд, несмотря на отчаянную жестикуляцию Тадспара. — Они увеличивают свои войска, прикрываясь твоей несчастной бумажкой, а мы позволяем им!

— Пусть так, мастер Вершитель, но против нас они могут выступить лишь по одной причине: если какой-то глупец будет разжигать в нас агрессию! Если мы встретим их мечами вместо рукопожатий! Мастер Вершитель желает осуществить свои предсказания, натравливая нас на тех, кто хочет лишь признания и поддержки!

Стенвольд ринулся к трибуне. Бройлер съежился, явно опасаясь побоев, но Вершитель спокойно, в полной тишине произнес:

— Прошу мастеров меня извинить. Я вынужден вас оставить из-за внезапного приступа дурноты.

Сальма совсем отвык писать письма. Не потому, что в Коллегиуме их не писали, напротив: образованный средний класс постоянно обменивался шутками, приглашениями и политическими памфлетами, но как раз это изобилие и мешало ему взять перо. У него на родине уделялось немало времени и содержанию письма, и каллиграфии, и тому, что было заключено между строк. Доставка тоже обойдется ему в немалую сумму: это не то что отправить курьера в депо или на летное поле. Он перечитал написанное:

Стенвольд отрешенно зажмурился. Девочка, при всех ее недостатках, время рассчитала блестяще.

— Тото, ты не мог бы… — начал Стенвольд.

— Говори при нем, — отрезала Чи. — Я хочу поехать и поеду. Куда вы, туда и я. — Она непоколебимо стояла среди искр и копоти в своих лучших белых одеждах.

— Ничего подобного, — тяжело молвил Стенвольд.

Чи с вызовом смотрела ему в глаза — крепкий молодой жуканчик, студентка Коллегии, родная кровь.

— Я тоже участвую.

— Участвуешь — в чем, Чируэлл? Я еду на восток по делам, вот и все.

— По делам, для которых тебе нужны Тото, Сальма и Таниса, но только не я? — Чи намеревалась одолеть дядю разумно взвешенными словами… пока не обнаружила, что он шепчется с Тото в мастерской, словно какой-нибудь вербовщик. Теперь она чувствовала, что и эту схватку проигрывает. Студенты один за другим покидали помещение, но Тото, уставившись в пол, не двинулся с места.

— Тебе лучше не знать, что это за дела.

— Моим друзьям можно знать, а мне нет? — Чи вдруг ощутила, что все, так долго бурлившее в ней, готово излиться наружу. — Ты всегда так. Пожалуйста, дядя Стен, возьми меня тоже. Разреши мне помочь. Я знаю, это важное дело.

— Послушай, Чируэлл, — Стенвольд все еще взывал к голосу ее разума, — я не хочу тобой рисковать. Я не знаю в точности, что нас там ожидает, но возможен опасный поворот.

— Ты сам говорил, что в мире нет безопасных мест, — настаивала Чи, придавленная неудавшейся медитацией и проигранным поединком.

— Геллерон расположен близко к востоку, и я не хочу тебя впутывать в происходящие там события.

— Чего мне бояться? — выпалила она. — Не такая я слабенькая. Если даже толстые старики…

Одно лишь легкое движение с его стороны — и она осеклась, почувствовав за ним нечто большее, чем исторические труды.

— Извини, Чируэлл, — сказал он по-прежнему мягко, — но я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Что я скажу твоему отцу?

— Подумаешь тоже. Когда ты говорил с ним в последний раз? Или писал ему? — Чи топнула ногой в бунтарском порыве. — Почему я, дядя Стен? Скажи мне. Просто скажи. Что со мной не в порядке?

— Чируэлл…

— Я всегда была недостаточно хороша, да? Дурочка с глупым именем, которую терпят просто так, за компанию?

— Может, успокоишься? — Терпение Стенвольда стремительно истощалось. — Все гораздо проще: ты моя племянница и я тебя берегу.

— Племянница, значит. Родня. — Она так и знала, что этим кончится.

— Вот именно. — Стенвольд испустил тяжкий вздох. — Чируэлл…

— Знаешь, — Чи набралась храбрости, — за эти годы у всякого сложилось бы мнение, что это она родная тебе, а вовсе не я.

Когда она замолчала, повисла тяжелая пауза. Руки Тото сжались в кулаки на кожаном фартуке, Чи трясло так, что стучали зубы. Сейчас она зальется слезами и испортит все окончательно.

А Стенвольд? Кажется, он так разозлился, что вот-вот ударит ее.

Но этого не случилось. Он никогда еще не поднимал на нее руку, не сделал этого и сейчас. Он только сильно побледнел, и на лице его помимо глубокой печали отразилось еще какое-то чувство — то ли вины, то ли ужаса. Миг спустя он повернулся и зашагал прочь.

— Дядя… Пожалуйста!

Он остановился, ссутулив широкие плечи, и проронил:

— Не надо никому рассказывать об этом, Тото.

Тото молча кивнул, хотя Стенвольд не мог его видеть.

— Дядя… — повторила Чи, и он с тем же выражением грусти медленно обернулся к ней.

— Тебе нельзя со мной, Чируэлл. Я сделал много разных вещей, о которых со временем пожалел — с меня хватит. Ты прости меня за… словом, прости.

Чи, не переставая дрожать, бросилась в объятия Стенвольда. Через некоторое время Тото кашлянул и сказал:

— Атлеты прибывают на Игры… Надо бы посмотреть.

— Да, идем, — благодарно кивнул ему Стенвольд. — Вытри глаза, Чируэлл. Сегодня ты, думаю, уяснишь для себя часть моего замысла — довольствуйся этим.

Стенвольд, вовремя отшатнувшись от меча убийцы, двинул его в висок и впечатал в стену, но тот снова сделал выпад и распорол ему руку. Шипя от боли, Стенвольд распахнул спиной дверь собственной спальни и ввалился туда.

Чи без промедления выхватила нож, который всегда носила при себе для самозащиты. По лестнице поднимался кто-то еще, и это ничего хорошего не сулило. Ножик, всего-то четыре дюйма длиной, прошелся по спине незнакомца. Тот обернулся к Чи, грозя ей мечом — в темноте он не рассмотрел, что на него напала девчонка с маленьким ножичком. Второй убийца, тоже одетый в черное, был вооружен длинным мечом и кинжалом, но тут на выручку подоспела Таниса.

Она выскочила из комнаты со своей длинной шпагой, которую еще не успела упаковать, и отразила выпад второго врага. Тот начал фехтовать с ней, держа наготове кинжал и не давая Танисе перейти в наступление.

Противник Чи тем временем сообразил, что бояться особенно нечего. Он уже отвел клинок для удара, но Чи саданула его в грудь плечом, и меч прошел над ее головой. Сила столкновения отбросила ее прочь, однако Чи ухватилась за тунику врага, порезала ему бок и попыталась отнять у него оружие. От мужчины разило пивом, от его клинка — черной маскировочной краской. Он старался отцепить Чи, но та мертвой хваткой держалась за его пояс.

Таниса успела уже раскусить своего неприятеля. Проворен, но воображением не обладает — фехтует как по учебнику. Дождавшись следующей атаки, она нырнула под его меч. Он, как и следовало ожидать, сделал выпад кинжалом, но опоздал. Таниса хотела полоснуть его шпагой по горлу и тоже не добилась успеха. Гарда отскочила от его подбородка, ноги противников перепутались; перила галереи, на которые Таниса повалилась спиной, не выдержали их общего веса, и оба бойца рухнули вниз, в холл. У Танисы, в отличие от ее противника, была свободна одна рука, и она устроила так, чтобы тот упал первым.

Первый убийца все-таки отшвырнул Чи, но она и на полу продолжала вертеться, размахивая ножом. Мужчина помедлил, переводя дух. Внизу отчаянно звенели клинки.

— Эй ты! — гаркнул Стенвольд с порога спальни. Убийца повернулся к нему — и замер.

Стенвольд держал в руках арбалет-пробойник — четырехствольный, без крыльев. Стрелы, похожие скорее на дротики, угрожающе торчали наружу. Чи знала: стоит только спустить курок, и порох направит их в цель.

Убийца сохранил боевую стойку. Стенвольд, несмотря на залитую кровью руку, взирал на него без злобы.

— Положи меч, и я, возможно…

Чи, видя, что он намерен прыгнуть на Стенвольда, ножом пригвоздила его ступню к полу. В тот же момент Стенвольд нажал на спуск. Грохот двойного порохового заряда заглушил все прочие звуки в доме. Убийцу снесло на площадку и пришпилило к стене тремя стрелами. Четвертая ушла так глубоко в стену, что, вероятно, пробила ее насквозь.

Настала тишина, пронизанная едким пороховым дымом.

— Где Таниса? — тяжело проронил Стенвольд.

Чи показала вниз.

Оба посмотрели в холл через поломанные перила. Таниса поднялась на ноги с окровавленной шпагой в руке, ее противник остался лежать на полу, как кукла. Девушка, склонив голову, смотрела на первого убитого ею человека.

— Молот и клещи, — ахнул Стенвольд. — Вылитая она. — Картина внизу перенесла его куда-то в далекое прошлое, сделав моложе на двадцать лет.

Когда Таниса подняла к нему бледное, с остановившимися глазами лицо, он сбежал по ступенькам и обнял ее. Первая смерть… Ему вспомнился солдат-осоид, выпавший из кабины ортоптера. Это всегда тяжело — убить кого-то впервые, но девочка справится. У нее это в крови.

Таниса высвободилась, подошла к Чи, взяла ее за руку.

— Ты не ранена? Я уж думала, он прикончит тебя.

Чи, не ожидавшая от нее такой ласки, моргнула.

— Его убил дядя Стен.

Стенвольд присел на кушетку над распластанным телом.

— Сбегайте кто-нибудь за доктором Никрефосом, быстро.

— Доктор Никрефос? — удивилась Чи. — Тебе настоящий врач нужен…

— Да, он старый шарлатан, зато понимает в ядах. Наемные убийцы вечно мажут свои клинки всякой дрянью.

Таниса мигом выбежала за дверь, Чи проняло холодом.

— Но ты ведь не…

— Я старый жукан, детка, и нутро у меня дубленое. Плевать я хотел на отраву какого-то уличного наемника, но ты на всякий случай зарядила бы лучше пробойник. Стрелы и порох у меня в комнате.

Когда Чи взлетела наверх, Стенвольд снял повязку с лица убитого. Помесь жукана, арахнида и муравина. Другой был чистокровный муравин-ренегат — Чируэлл вовремя его отвлекла. Оба, стало быть, местные, и к осоидам никаким боком их не пришьешь. Вот, значит, какую игру начала Империя.

Чи спускалась обратно, заталкивая тяжелые стрелы в дула пробойника.

— Сальма и Тото тоже в опасности?

— Ночью вряд ли, а утром — кто знает. Знаешь, Чируэлл, я поменял свои планы.

— Как поменял?

— У меня заказаны четыре билета на «Высокое небо». Завтра ты летишь вместе со всей командой.

— Но ты сказал, что…

— Планы меняются. Мне нужно кое-что здесь подчистить — присоединюсь к вам, когда закончу. Это вовсе не значит, что мы с тобой больше не увидимся, Чируэлл, — добавил Стенвольд, видя, что Чи снова собирается протестовать. — «Победа или смерть» совсем не по моей части. Я обязательно приеду к вам в Геллерон, но сейчас главное — отправить туда тебя. Теперь мне, как ни странно, кажется, что там тебе будет безопаснее, чем здесь со мной.

Вернулась Таниса в сопровождении согбенного, серолицего нома. Чи знала его: он вел в Коллегии курс, который ни один разумный молодой жукан не согласился бы посещать. Грива грязных седых волос, глаза сплошь белые, без зрачков, — вылитый колдун с картинки из книги сказок.

— Мастер Никрефос, я нуждаюсь в твоих услугах, — сказал ему Стенвольд.

— Что, уверовал? Ну ничего, не имеет значения — ведь я у тебя в долгу.

— Потряси своими костяшками, или чем ты там еще потрясаешь — и считай, что твой долг уплачен.

Летное поле располагалось к востоку от города, на морском берегу, хотя у магнатов и в самом Коллегиуме имелись небольшие площадки. Первые воздушные аппараты запускали с мыса у гавани, в надежде, что ветер подхватит их и не даст упасть в море, но с тех пор авиация сделала некоторые успехи.

Коллегиумский аэродром был самым большим во всех Нижних Землях, а второе место занимал геллеронский; во всем, что касалось техники и промышленности, жуканы неизменно шли впереди. Муравины строили только военные машины, а жуканы — самые разные: грузовые, исследовательские и прочие. Строили ради чистой механики и для того, чтобы быстрее попасть из одного пункта в другой.

Тем не менее перелеты на чем-то, помимо личных крыльев или животных, были на Нижних Землях пока что в новинку. Первые надежные машины появились здесь около четырех поколений назад, но пассажирские перевозки насчитывали всего одно поколение и стоили дорого. Каждый из полусотни аппаратов, выстроившихся на поле, выглядел совершенно иначе, чем другие, в зависимости от фантазий конструктора и мастерской, где его собирали. Были здесь ортоптеры, геликоптеры и даже несколько моделей с неподвижными крыльями; над ними раздутыми тушами высились дирижабли, а над дирижаблями — «Высокое небо».

— Я все про него знаю, — захлебывался Тото. — Он первый из нового поколения легких аппаратов. Большинство конструкций такого размера пользуется горячим воздухом, а это значит, что половину поднимаемого веса составляют котлы и горелки.

«Никогда не видела его таким оживленным, — размышляла Таниса, — обычно он просто рак-отшельник какой-то. Иногда из него вырывается то, о чем внешность догадаться не позволяет».

— А на «Небе», — продолжал Тото, — аэростат наполняют едким аквиллином. Он легче воздуха, что освобождает массу пространства для грузов, пассажиров и двигателей.

— Тос, ты бы сделал скидку на слушателей, — перебил его Сальма. — Чи, конечно, все это знает…

— Не понял, — обернулся к нему Тото.

— Нет, это я не понял — ни слова. Ты зря тратишь на меня свой лекторский дар.

— A-а. Но ты же должен был видеть…

— У нас в Сообществе нет воздушных машин, Тос. И механиков тоже, и локомотивов — арбалетов, и тех нет.

— Совсем? — удивился Тото.

— Ты когда-нибудь видел мантида-механика?

— Нет, конечно.

— Ну и стрекозида-механика не увидишь.

— Просто в голове не укладывается. А ты, Таниса, поняла что-нибудь?

— Извини, Тото. В технике я полный профан.

— Но ведь ты же росла здесь, в Коллегиуме!

— А ты видел когда-нибудь арахнидку с арбалетом? Мы не выбираем, с какими способностями родиться.

— Не горюй. — Чи потрепала Тото по плечу. — Рассказывай мне.

Он с новым пылом возобновил свой доклад, а она задумалась, как живется в Коллегиуме Сальме или Танисе. И доктору Никрефосу, и Пирею — потомкам тех, кого забросило сюда еще в революцию.

Танису она однажды все-таки видела с арбалетом. Им обеим было тогда лет двенадцать, и Таниса решила овладеть этим видом оружия — ведь до сих пор ей все удавалось. Чи этот день запомнился откровением: ей, оказывается, доступно то, что не под силу ее приемной сестре.

«Но ведь это совсем не трудно, — терпеливо повторяла она. — Прицеливаешься и тянешь рычажок на себя». Как она была поражена, сообразив наконец, что Таниса просто не понимает связи между курком и выстрелом. В итоге та чуть было не пристрелила Стенвольда, ошибочно потянув за спуск, а о повторном заряде или взводе и говорить было нечего. Это случилось не потому, что Танису плохо учили, — просто ее ум был устроен иначе.

Арбалет, если верить мифу, — оружие революции. У повстанцев наверняка имелось и что-то попроще, но битвы они выигрывали именно благодаря арбалетам. Всякий дурак может взять арбалет и убить из него врага: и жукан, и муравин — всякий, у кого есть способности. Стрельба из лука сродни искусству, стрелять из арбалета обучаются за две минуты. Арбалеты, блоки, ручные насосы и водяные мельницы перевернули мир на памяти одного поколения. Рабы сбросили прежних господ, вырвали власть из их неумелых рук.

Исключения, конечно, бывают. Чи слышала об ученых жуканах, внедрившихся в мантидские племена, — они вызывали духов и раскрашивали себе лица. А полвека назад в Коллегиуме появился инженер-ном, блестящий и полубезумный. Но это так, аномалии. Все древние, ночные расы в основном выродились — все, кроме арахнидов. Эти сохранили всю свою силу и потому играют на более молодых народностях, как на струнах, но мир в целом принадлежит умельцам: жуканам, муравинам, большинству мушидов — детям ясного, изгоняющего мрак солнца.

Осоиды тоже такие. Целая империя умельцев — это как-то не вселяет успокоения.

— Сальма… — Чи приготовилась задать неприятный вопрос, зная, что ответ будет еще неприятнее. — Твой народ двенадцать лет воевал с осоидами?

— Да.

— Как же вы… Пойми меня правильно, но как вы столько времени продержались без инженеров, машин и современного вооружения?

Он засмеялся — не сказать чтобы весело.

— Мы непревзойденные лучники, Чи, и в воздухе осоиды нам не соперники. Мы искусны, быстры и коварны. Но главный наш секрет в том, — уныло признался Сальма, — что мы не щадили своих солдат. Платили непомерную цену за каждую пядь земли. — Он внезапно остановился, и Чи очень захотелось взять свой вопрос назад, чтобы никогда не слышать ответа. Сальма продолжал улыбаться, и это было хуже всего — той самой наплевательской улыбочкой, которую они так хорошо знали. — При Шан-Реале земля так пропиталась кровью, что их машины завязли, а мы сверху стреляли в тех, кто пытался вылезти.

— Ты тоже там был? — Двое других предоставляли Чи вести разговор, и она прекрасно их понимала.

— Нет, я был далеко, да и не дорос еще до войны. Извините меня — от таких тем с утра пораньше просто воротит, но вы, нижнеземцы… не всегда понимаете, как устроена жизнь.

— Еще бы, ведь мы же варвары, — съехидничала Таниса, — чешемся на людях и спим в одном помещении с дирижаблями.

— Как есть дикари. — Улыбка Сальмы прибавила в блеске. — Ладно, полезли в летучую лодку, пока Тос не лопнул от нетерпения.

Гондола «Высокого неба» была трехпалубной, хотя палубы лепились весьма близко друг к другу. На верхней, где вид был несколько лучше, располагались каюты, ниже — кают-компания, камбуз и тесный кубрик, а в самом низу — помещения, где пассажирам нечего делать: трюмы и машинное отделение.

Но Тото, оставив друзей в общей каюте, тут же отправился вниз. Проект «Высокого неба» Коллегия приняла в первый год его обучения. Детали корпуса отливались в Геллероне и черепашьим шагом переправлялись в Коллегиум; в собранном виде корабль вернется обратно за каких-нибудь десять дней — при таких параметрах у него необычайно высокая скорость.

Тото довольно скоро разгадал этот секрет. Он наблюдал с галереи за двумя инженерами, проверявшими несущий пропеллер правого борта, и один из них, посмотрев на него, сказал:

— Пассажирам сюда нельзя. Вернитесь на палубу.

— Извините, но я механик Коллегии, — Тото впервые произносил эти слова, — и хотел бы взглянуть на двигатели.

Лучшего эффекта он не мог и желать. Те двое просияли и напрочь забыли о том, что он полукровка.

На «Небе» было три двигателя. Главный, кормовой — он-то и развивал скорость — стоял на чугунной станине, работал на мазуте и ничем особенным не выделялся. Тото куда больше интересовали два бортовых, установленных на понтонах. Он не отрываясь смотрел, как инженеры с помощью рычагов и цепей подводят к пропеллеру какие-то громоздкие короба. Миг — и лопасти завертелись, сначала медленно, потом все быстрей, издавая едва слышный гул. «Небо», прикрепленное якорями к земле, развернулось, и довольные инженеры стали возиться с коробками, меняя угол и направление полета.

Магниты, последнее слово техники! Для их применения потребовались знания, которыми лет десять назад никто еще не владел, зато теперь магнитное поле может делать с металлическими деталями все, что угодно. Пару лет назад один мастер Коллегии изобрел первый магнитный арбалет: простая индукция посылала цельнометаллическую стрелу быстрее и дальше, чем любая тетива. Тото очень хотелось иметь такой арбалет (несколько экземпляров просочилось на рынок), но запрашивали за него столько, что оставалось только мечтать.

— А сейчас тебе лучше уйти, — сказал инженер. — Думаю, мастер вот-вот начнет поднимать машину.

Тото собрался уже просить, чтобы ему разрешили остаться и посмотреть, как дирижабль отрывается от земли, но ему не пришлось.

— Где там, — сказал другой инженер. — Без опоздавших никогда не обходится. Уж на такой корабль, как у нас, могли бы явиться вовремя, так ведь нет.

Тото посмотрел вниз и увидел у себя под ногами с полдюжины осоидов. Пара из них была в штатском, то есть в туниках с золотой каймой на подоле, остальные — в доспехах. Они всходили на платформу, готовясь подняться наверх.

От волнения Тото чуть не упустил перила и устремился, перебирая руками, к люку в дальнем конце. Он ступал уверенно и держался крепко благодаря своему Наследию, но понимал, что раньше осоидов ему в салон все равно не успеть. Войдя наконец туда, он получил возможность полюбоваться реакцией своих спутников. Чи беспомощно распахнула глаза, Сальма не переставал улыбаться, но даже Тото заметил, как он напрягся. Таниса, откинувшись назад как ни в чем не бывало, строила глазки командиру осоидов и маскировала этим откровенную панику Чи.

Осоиды явно кого-то разыскивали. В качестве иностранцев они старались вести себя сдержанно, но солдаты обшаривали глазами лица всех, кто находился в кают-компании. Другие пассажиры, в основном жуканы-коммерсанты, часто совершавшие поездки между Коллегиумом и Геллероном, хмурились, отворачивались и делали замечания насчет бесцеремонности заграничных гостей. Богато одетый арахнид с маленькой свитой мерил их взглядом, не сулившим ничего доброго, трое мушидов упорно смотрели в карты или стаканы с выпивкой. Еще один мушид, музыкант, демонстративно заиграл на своем дульцимере.

Командир осоидов, высокий и худощавый, с дежурной улыбкой подошел к столу, где сидела Таниса с друзьями. Тото затаился в углу, прикидывая, как им помочь в случае надобности. Но осоид, обменявшись с девушкой парой слов, прошел дальше. Один из его солдат, не скрываясь, показал пальцем на экзотически одетого Сальму, однако офицер строго одернул его. Солдат вытянулся, сжав кулаки с торчащими шпорами.

Тото торопливо пробрался к трем остальным.

— Что случилось? Почему они не…

— Потому что мы выглядим не так подозрительно, как богатый мушид… и ты, — съязвила Таниса. — Сядь, Тос.

Он послушно сел, сложил руки на коленях.

— Так в чем же…

— Мы думаем, что они ищут дядю Стена, — сказала Чи. — Во всяком случае, они присматриваются к купцам, которые все жуканы и примерно такого же возраста. Им описали его, а нас, видимо, нет. Дядя, наверно, позаботился, чтобы нас ничего с ним не связывало — даже билеты, возможно, заказывал кто-то другой.

— Но я видел, как один показывает на Сальму…

— Ветеран, небось, — беспечно бросил молодой князь.

— Кажется, пронесло. Теперь главное — не высовываться, а сидеть у себя в каюте, — пролепетала Чи.

— К чему это, раз они ищут не нас? — возразила Таниса.

Пол салона — и стены тоже, и потолок — слегка прогнулись и завибрировали. Послышался басовитый гул главного двигателя — «Небо» готовилось к взлету.

— Рейс будет долгим. — Сальма потирал лоб: вибрация явно досаждала ему.

— И я не собираюсь проводить его взаперти, — твердо завершила Таниса. — Лучше начну свою тайную деятельность прямо сейчас. Раз мы шпионы, так и будем шпионами.

— Ой, не знаю, — скривилась Чи, а Сальма осведомился:

— О чем это ты?

— Их офицер, кажется, из разговорчивых. Притом его назначили в незнакомое место, и ему не с кем пообщаться, кроме своих солдафонов. Думаю, он только рад будет немного развлечься.

— Но он же враг! — прошипела Чи.

Таниса только посмеялась ее ужасу.

— Я его раскусила, Чи. Буду водить его за нос до самого Геллерона. Он захочет произвести на меня впечатление, а чем же можно впечатлить девушку, если не мощью своей Империи?

Когда она отошла, Сальма наклонился к Тото.

— Ты, похоже, имеешь доступ в самое нутро этой летучей лоханки.

— В машинное отделение, — поправил Тото.

— В машинах я, конечно, не разбираюсь, но бывать там, куда посторонним хода нет, очень полезно. Ты присмотри за ней, ладно?

Тото проводил взглядом Танису, идущую к офицеру.

— Зависит от того, куда ее понесет, но я постараюсь.

Капитан Хальрад обнаружил пристрастие к жуканскому вину. Он каждый раз смаковал его, строя из себя знатока, и расхваливал Танисе достоинства именно этого сорта. Та, прекрасно зная, что пьют они дешевый ординарный продукт западных виноградников, вежливо соглашалась и слушала его армейские рассказы — другого образа жизни он не ведал.

— Но не можете же вы все служить в армии, — заметила как-то она. — Как такое возможно?

— Все осоиды мужского пола — воины. Иного поприща для нас нет.

— А инженеры, ученые?

— Мужчина обязан быть воином, иначе его страна перестанет существовать — как и случилось с завоеванными нами народами.

— Но ведь вам нужны и механики, и рабочие руки.

— Людей, полезных Империи, мы берем во вспомогательные войска, — улыбнулся Хальрад. — Присваиваем им военные звания. Без этого они были бы никем, ниже рабов.

— Судя по тому, как вы смотрите на меня, я тоже могу быть полезна Империи, — проворковала Таниса.

— Мы еще сделаем вас генералом, — заверил Хальрад, и тут в дверь его каюты забарабанили. Когда капитан открыл, Таниса увидела непривычно взволнованного солдата — осоида.

— Капитан Тальрик хочет вас видеть, — объявил он.

Хальрад из командира тут же сделался подчиненным.

— Что случилось? — спросила заинтригованная Таниса. Солдат взирал на нее с нескрываемым отвращением.

— Оставайтесь здесь, — распорядился Хальрад. — Это нужно ради вашей же безопасности. Я должен идти.

С этими словами он вышел, и Таниса, к своему изумлению, услышала, как в замке повернулся ключ.

— Сальма, Таниса, к баллисте! — крикнула Чи. Хотя нет… какой от них прок? Вся надежда на Тото. Он только что вернулся в кабину, но безропотно вылез обратно.

Огненный разряд прожег легкий деревянный каркас крыла. Биплан накренился, и Чи, ни на что больше не отвлекаясь, принялась восстанавливать равновесие.

Баллиста представляла собой обыкновенный тяжелый арбалет, но ее двойные крылья удваивали также силу и дальность выстрела. В казенной части имелся ворот с двумя рукоятками, оттягивающий пружину.

— Дайте болт! — крутя ворот, крикнул через плечо Тото. Ответ последовал не сразу, и он проклял всех не смыслящих в технике особей, но тут Таниса ткнула ему стрелой чуть ли не в ухо.

Солдат-осоид пронесся мимо биплана с той стороны. Из его ладоней била энергия — вид Наследия, с которым Тото раньше не сталкивался. Он послал разряд прямо в Чи, но та вовремя отклонила машину, крича:

— Уберите его от меня!

Тото попробовал развернуть орудие, однако наводка этого не позволяла. Зато двое других осоидов неслись прямо под выстрел. Мельком заметив ужас на лице одного из них, Тото нажал спуск, и болт поразил цель на каких-нибудь десяти ярдах. Осоид кувырком устремился к земле, а Тото опять завертел ворот.

Еще один разряд угодил в корпус совсем рядом с пилотом. Чи пригнулась, аэроплан закачался. От погони не спасали никакие маневры.

— Молот и клещи, да сделайте же что-нибудь! — завопила она.

Сальма встал, развернул крылья, подаренные ему природой, и серебристой стрелой вылетел вон. Выпустив прямо из костяшек пальцев короткий клинок, он без труда поравнялся с охромевшей машиной и тут же снизился. Чи затаила дыхание. Сальма говорил ей, что осоиды в воздухе против стрекозидов ничто, но теперь она увидела это воочию. Осоид, обстреливавший ее, заметил врага лишь в тот миг, когда тот, подобравшись снизу, резанул его клинком поперек живота. Еще одно черно-желтое тело кубарем полетело вниз.

Сальма, не теряя скорости, сделал петлю вокруг крыльев биплана и напал на другого осоида.

Чи выравнивала машину, заставляя себя не смотреть на него, но зрелище небрежно парящего Сальмы с блестящим мечом накрепко врезалось в ее память.

Сейчас он играл с неповоротливым солдатом в пятнашки. Тот, обозлившись, послал разряд в несносного стрекозида, и Тото пробил его навылет выстрелом в спину.

На фоне «Высокого неба» маячили еще три фигурки. Сальма мог бы догнать их и перебить — к этому его побуждали предки и павшие родичи.

Но Стенвольд, посылая их на задание, верил, что Сальма не станет поддаваться импульсам, как бесшабашный юнец, — ведь он отвечает не за себя одного.

Теперь он, при всей своей скорости, настиг аэроплан с некоторым трудом — это значило, что осоиды их уже не догонят. Сальма ухватился за рукотворное крыло и убрал свои, а Таниса с Тото втащили его в кабину. От недостатка практики он сильно запыхался. Таниса посматривала на него с удивлением, Тото просто радовался, что все наконец позади.

— В какой стороне Геллерон? — спросил Сальма. — Эта штука довезет нас туда?

Чи обернулась к нему с ухмылкой:

— Тут есть компас. Довезет, если горючего хватит, а нет, так придется пройтись.

Таниса неслась, не сводя глаз с оживленной улицы в дальнем конце. Перед ней появились двое мужчин — по виду безработные, но с короткими мечами в руках. Успевший проскочить Тото притормозил, но она крикнула:

— Беги, я справлюсь! — Она не сбавляла хода, видя даже издалека, что эти двое — наемники низшего пошиба и бояться их нечего.

Тот, что был справа, купился на ее левый финт и заступил дорогу своему же товарищу. Ее шпага вошла ему в подреберье, пронзив кожаный камзол и рубаху, повернулась и по инерции вышла наружу. Второй, которому он рухнул под ноги, тоже не устоял. Таниса бесстрастно, словно в какой-нибудь черной комедии, погрузила шпагу ему в затылок.

Ей казалось, что некая посторонняя сила управляет ее рукой. Сознание собственного мастерства переполняло ее, и она улыбалась, сама того не ведая.

Тото уже скрылся из глаз, но сзади к ней приближались двое осоидов с выставленными вперед ладонями, и Сальма кричал, приказывая ей уходить.

Она выскочила на улицу. Прохожие косились на ее окровавленный клинок и пытались заглянуть в переулок. Опасаться теперь приходилось не одних только осоидов: по улице двигался отряд городской стражи, человек шесть, в доспехах и при щитах. Не видя, что происходит с ее друзьями, и не желая отвечать на вопросы, Таниса решила спрятаться где-нибудь и вернуться при первой возможности. Не убирая шпаги, она опять перешла на бег.

Верхние окна таверны, одной из лучших в городском центре, выходили на склон с белыми виллами состоятельных граждан. Здесь хорошо обслуживали, и стража, прикормленная хозяином, являлась при первых признаках свары, но в «Хлебной гавани», как правило, было тихо. Когда Тальрик, войдя, дотронулся до полей своей шляпы, дородный жукан-трактирщик только кивнул. Мальчик мигом поставил на столик чашу разбавленного вина и сообщил тихо, что задняя комната будет к услугам гостя, как только он пожелает.

Тальрик, однако, не торопился — ничего хорошего он от этой встречи не ждал. Два его телохранителя заняли места у стены. За милю видно, что это солдаты, зато они знают, что в случае оплошности им пощады не будет. У капитана Тальрика и рядовые, и генералы ходят по струнке. Все осоиды, несущие службу в зарубежье, боятся его как огня.

Он посмотрел на свое отражение в чаше. Темная жидкость скрывала морщины, которые появились у него за последние несколько лет. Завершающий год войны со стрекозидами дался ему особенно тяжело. Тальрик и его люди, заброшенные во вражеский тыл, вели опасную игру с Бархатными, героями стрекозидской тайной войны. Потом его отозвали усмирять восстание в Майнесе, потом взор Империи устремился на запад, и Тальрика перевели в Геллерон.

Здесь он тоже чувствовал себя как на войне: долг, еженощно сражаясь с его личными желаниями, не всегда безоговорочно побеждал. В имперских городах все обстоит по-другому: там прежде всего существует настоящая власть. В Геллероне она тоже имелась в виде богатых и жирных советников, но Тальрик, изучивший город со всех сторон, знал, что тот живет как ему вздумается. На самом деле городом управляют мелочные интересы, корысть, бандитские шайки, промышленные магнаты, цеховые старосты, воротилы черного рынка — ну и чужеземные агенты, само собой. Горожане ничуть не против; Геллерон — это обширный, засасывающий хаос, полная противоположность железному строю Империи… и Тальрику он, в общем, по вкусу. Должностные обязанности приводят его в такие места, о которых он дома понятия не имел. Он побывал в театре, где со сцены открыто насмехались над богатыми зрителями, а те еще и аплодировали. Побывал на званом обеде, устроенном жуканами-магнатами, арахнидами-работорговцами и муравинами-ренегатами, торгующими оружием. Побывал в элитных клубах, дорогих ресторанах и борделях, где предлагались девушки всех существующих рас. Как человек военный, он должен напоминать себе о долге по меньшей мере раз в сутки.

Ему будет недоставать всего этого: при имперском режиме город станет уже не тот. Разве могли бы подчиненные, трепещущие от одного его вида, подумать, что их начальник способен испытывать подобные сожаления — или, скажем, тревогу?

А между тем это так. У Тальрика беспокойный характер, именно поэтому он так хорош на своем посту. Постоянное беспокойство позволяет ему не упускать почти ничего. Сейчас, например, Тальрика беспокоит человек, с которым он должен встретиться, — и не только сейчас, а все двадцать лет их противоестественного союза.

Он встал, подмигнул мальчику и поднялся в отдельную комнату. Там будет темно: Сцилис не хочет, чтобы его видели, да и у Тальрика нет желания созерцать его очередное обличье. Много лет капитан повторяет себе, что тот просто мастерски гримируется, но любая вера изнашивается с годами.

Тальрик боялся (подчиненные никогда бы не подумали, что он способен испытывать страх), что когда-нибудь, зажегши случайно свечу или лампу, увидит перед собой собственное лицо.

Фигура Сцилиса, всегда осторожного, темнела рядом с открытым окном. Тальрик не спеша уселся, допил вино и лишь тогда спросил:

— Так что же пошло не так?

— Да то, что бы с тем же успехом можете брать в солдаты клоунов и цирковых уродов — а ваш местный гений и того хуже. — Голос без какого-либо акцента звучал саркастически. — Они слишком рано захлопнули западню, вот дети и разбежались. Советую вам наказать их — тех, что еще живы.

Тальрик кивнул. Четверо «студентов», о которых его информировали, оказались на поверку весьма опасной компанией.

— А вы что же, Сцилис? Испугались за свою жизнь?

— Если бы вы хотели их смерти, я бы убил их, — презрительно бросил невидимый агент. — А так я просто сыграл свою роль. Не думайте, что это дает вам право мне не платить.

— Наемник всегда остается наемником.

— Я мог бы возразить вам, что своекорыстные интересы благородней захватнических, — с сухим юмором произнес Сцилис. — Но за дискуссию я беру столько же, сколько за другие услуги, так что вы вряд ли захотите ее продолжать. — Сцилис явно упивался собственным голосом. Говорил он не так чтобы много, но оттачивал каждое слово и со смаком его изрекал. Однако то, что знал Тальрик о Сцилисе, можно было подытожить за пару секунд, а на размышления о неузнанном ушло бы несколько дней. По силуэту и голосу Тальрик предполагал, что его агент происходит из арахнидов, однако Сцилис с тем же успехом мог оказаться Сциллой, о настоящем же его имени оставалось только гадать.

— Вам заплатят, — сказал Тальрик, — но сможете ли вы перевоплотиться в кого-то из них? Вы их хорошо рассмотрели?

— Только внешне, — ответил Сцилис. — Я провел с ними слишком мало времени — не так, как с Больвином.

Тальрику не было дела до того, как именно Сцилис допрашивал Больвина перед смертью, — служба Империи сантиментов не допускает.

— Может быть, еще проведете. Вот ваши деньги. — Мешочек с геллеронской монетой звякнул об пол. — Скоро у меня опять будет работа для вас — извещение поступит обычным путем.

— Рад стараться, майор.

— Капитан, — поправил осоид.

— Э, бросьте. Вы перестали бы меня уважать, если б я поверил. За то время, что мы с вами танцуем в паре, я раскусил вас.

Типичное для арахнида выражение. Ты все-таки арахнид, решил Тальрик.

— Раскусили?

— Я знаю, что подчиненные вас боятся. Тут нет ничего удивительного, поскольку вы офицер, но вышестоящие боятся вас еще больше. Может, мне сказать страшное слово?

— Не стоит. — В голове у Тальрика возникло это самое слово: «Рекеф». Если имперская армия держит нож у горла всего мира, то он, Тальрик, держит нож у ее горла. Император не терпит никакой оппозиции — ни внешней, ни внутренней. — Подобные разговоры, Сцилис, могут перевесить даже и вашу полезность.

Сцилис издал пренебрежительный звук, но тему все же сменил.

— Ваши люди говорили вам об арахнидке-дуэлянтке? Есть на что посмотреть.

— Да, эта четверка — настоящий мешок с сюрпризами, — кивнул Тальрик и встал. Им овладела усталость. Сцилис вечно подсмеивался над ним; будь у Тальрика другой агент с такими же способностями, он быстро произвел бы замену. — Если нащупаете какие-то нити, ведущие к ним, это сразу же будет оплачено.

«Служба Империи — вот мой стержень», — думал Тальрик, спускаясь по лестнице. Как ни искушал его Геллерон своими запретными удовольствиями, ради Империи он отринул бы их без сожалений, без тревоги, без страха. Он не считал себя дурным человеком, но Империи был предан безоговорочно — высшая добродетель для ее гражданина. Когда во время последней войны ему приказали убить трех малых детей князя Фелипе Даэля, чтобы навсегда пресечь его род, Тальрик лично исполнил приказ, и совесть не упрекнула его.

Он остановился, вспомнив об этом. У него самого были дети — далеко, за сотни миль от этого города. За всю их жизнь он видел их лишь несколько раз. Дети — и жена, которой он больше не пишет. Страх подчиненных, ненависть вышестоящих… зашифрованные приказы, подлежащие немедленному сожжению.

Когда он убивал тех детей, двое мужчин держали их мать. Он не принуждал ее присутствовать — она уже была в детской, когда он пришел. Надо было ее увести, подумал Тальрик теперь, стоя на лестнице «Хлебной гавани».

Ради Империи. Он становился сильнее от одних этих слов, но понемногу начинал чувствовать, что все время меняет маски на манер Сцилиса. Когда-нибудь он разложит их в ряд и не узнает своего подлинного лица.

Тронный зал Синона Половинного, главы Половинного Дома, помещался в мушидской харчевне на Стылой улице. Малия ввела Танису в длинную комнату с низким столом. За ним сидело человек тридцать, но Таниса с первого взгляда определила, что садиться нужно на том конце, который поближе к трону.

Синон был худощав — брюшко у него стало намечаться лишь в последние годы, когда он перестал лично с мечом в руке защищать интересы своей империи. Вырядился он так, будто собрался бежать из города со всем своим достоянием — как, впрочем, и большинство его сотрапезников, кроме нескольких, одетых подчеркнуто скромно. Бандиты щеголяли золотыми цепями, кольцами, амулетами; один даже кольчугу составил из серебряных монет геллеронской чеканки. Однако Синон, весь в золоте и драгоценностях, один стоил больше половины стола — вопрос престижа, как видно.

В полном соответствии со своей кличкой он был метисом — скорее всего от союза нома с бледным таркийским муравином. Удачное сочетание кровей наделило его молочной кожей с серыми мраморными прожилками; темные волосы ниспадали на плечи по арахнидской моде, черные зрачки без радужки плавали в белом ободе. Этот человек наводил ужас и в то же время притягивал.

— А Малия-то с подарком, — сказал он, и все за столом тут же стали поворачивать головы к Танисе. Малия, оставив ее, заняла место по его правую руку. — Поразительно, — весело, но с непроницаемым взглядом продолжал Синон. — Малия говорит, ты не просто хорошенькая, но и драться можешь? Как тебя звать, паучок?

— Таниса, мастер Синон. — Вежливое обращение выскочило у нее само собой, по детской привычке.

— Да еще и воспитанная — редкое сочетание. Ты понимаешь, что Малия перевела свой долг на тебя?

— Так она мне сказала. — Сидящие за столом засмеялись — это не коснулось лишь тех, кто сидел совсем близко к Синону.

— А драться и правда можешь?

— Могу.

— Тогда за этим столом и для тебя найдется местечко. Я слышал, ты нуждаешься в моей помощи? Малия рассказала мне твою историйку, паучок. Помоги мне, а там, глядишь, и я тебе помогу.

Чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля, Таниса сощурилась, стиснула кулаки и спросила, глядя на Синона в упор:

— Куда мне сесть?

Вдоль стола прошел одобрительный ропот, но Синон, подняв руку, призвал всех к молчанию.

— Не очень-то восторгайтесь, — предостерег он. — Она еще не знает наших традиций. Садись куда хочешь, паучок, только помни: кому-то придется пересесть ниже, чтобы ты поместилась. А теперь выбирай.

Таниса помедлила. Не станет она прыгать сразу после того, как Синон щелкнул бичом. Что сказал бы на это Стенвольд? Синон принимает ее как бойца… правила геллеронских феодов просты и жестоки. Как становятся полноправным членом такого феода — пролив чью-то кровь, заняв чье-то место?

Не попытаться ли убежать — вон из этого дома, на незнакомые улицы Геллерона? А что потом? В одиночку ей никогда не найти остальных. Нужна помощь, которую может ей дать только этот вор и убийца.

«Они хотят посмотреть, на что ты годишься, — шептал под всем этим еще один темный голос. — Не обмани их ожиданий, доставь себе удовольствие…»

Она прошлась вдоль стола, следя, кто смотрит ей прямо в глаза, а кто нет. На дальнем конце нашлось немало таких, кого она без труда могла бы побить и даже унизить. Сброд, жадно хватающий крохи, которые им бросает Синон… но если уж делать что-то, так в полную силу.

Она вернулась в верхний конец, что было встречено одобрительным гулом. Настоящие представляли собой весьма пестрое сборище: жуканы, муравины, мушиды, арахниды, множество полукровок и несколько трудноопределимых. Здесь все смотрели на нее, не отводя глаз. Помимо побрякушек, их украшали и шрамы: нынешнего статуса они добивались с боем, то же самое предстояло сделать и ей. Даже те немногие, что походили на мирных граждан — механики, счетоводы, соглядатаи и кто там еще, — не боялись ее: на такой случай у них, вероятно, имелись телохранители.

Таниса одарила одной из лучших своих улыбок вожака во главе стола, показывая, что она, в свою очередь, его не боится.

Справа от него сидит Малия; вызвать на бой ее было бы черной неблагодарностью, да и сможет ли Таниса ее победить? Видно, что женщина занимает это место по праву.

Слева — великан не меньше семи футов ростом; встав, он заденет головой потолок. Он мертвенно бледен, но при этом не альбинос — такого цвета кожи Таниса еще не видела. Нижняя челюсть тяжеленная, клыки выступают наружу, вместо больших и указательных пальцев восьмидюймовые клешни. Маленькие желтые глазки над плоским носом спокойны, три оставшихся пальца бережно держат в ладони винную чашу. Пожалуй, он не просто бойцовый зверь — вон как глядит, разбирая Танису по косточкам. Нет, и его вызывать рановато.

«Вспомни Чи и Сальму, — сказала она себе. — Вспомни, за кого бьешься». Если случилось худшее и осоиды одержали верх, эти бандиты могут стать орудием ее мести. Нынче она пустит кровь ворам, завтра осоидам.

Она выхватила шпагу, заставив вздрогнуть тех, кто был рядом, и направила ее на светлого таркийского муравина слева от великана. Тот сразу вскочил — видно, не дурак был подраться и кое-что имел про запас. Он смахивал на Адакса из коллегиумского дуэльного общества, с которым Танисе так и не довелось потягаться.

— Где драться будем? — спросила она.

— Да прямо тут, чтобы все видели. Старайтесь только не наступать в кровь, — лениво ответил Синон.

Муравин извлек из-под стола пару коротких мечей и перемигнулся с земляками — за столом сидели еще трое таркийцев. Мысленно они будут с ним и подскажут, если он ошибется. Врасплох его не возьмешь.

— Двоеручный, выходит? — Таниса осталась довольна спокойным юмором своей реплики, но внутренний голос твердил ей, что она сделала крупный промах. Левой рукой она выхватила у кого-то столовый нож. — Так будет честнее.

Зрители посмеялись. Отойдя чуть назад, она приняла стойку — шпага перед собой, тупой нож наготове.

Поле боя насчитывало три фута в ширину, двадцать в длину. Она надеялась, что более длинный клинок послужит ей преимуществом, но противник держался вполне вольготно.

— До первой крови, — предупредил Синон. — День был хорош, не хочу его портить смертоубийством. Но если первая кровь окажется и последней, тут уж ничего не поделаешь. — Он облизнул губы, предвкушая нежданное развлечение. — Ну, не тяните.

Таниса метнулась вперед и чуть не достала муравина острием, но союзники вовремя предупредили его, и он перешел в атаку.

Он заходил то справа, то слева, мельтеша своими клинками. Его замкнутое лицо не давало ей никаких подсказок, но инстинкт говорил, что до стены всего один шаг. Она сделала этот шаг и оттолкнулась ногой. Левый меч муравина задел ей рубашку, ее шпага прошла над его головой. Таниса, продолжая движение, попыталась двинуть его локтем по носу, но другие муравины опять предупредили его. Он отшатнулся, а она, пролетев мимо, упала и тут же вскочила на ноги.

Он снова напал под громовые аплодисменты застолья. Теперь она уже знала, чего от него ожидать: его заходы не отличались разнообразием. Она успешно парировала удары, а потом начала отвечать. Они вышли на середину своей узкой арены. Таниса больше не отступала и постоянно грозила ему столовым ножом.

Она уже знала, чем закончится поединок. Пока она держала противника на расстоянии шпаги, не подпуская его к себе, план сформировался в уме сам собой и получил ее одобрение.

Перейдя в наступление, она якобы оступилась, и противник ухватился за этот шанс. Один меч она отвела гардой, другой крестовиной и ударила ножом сверху.

«Берегись!» — заорали голоса у него в голове. Оба меча взлетели, закрывая его от тупого ножа, и успевшая отскочить Таниса нанесла свой удар.

Намереваясь только оцарапать ему плечо, она случайно задела шею. Кровь забила струей, и миг спустя стало ясно, что муравин мертв.

Это неправильно, он не должен был умирать! Она всего лишь любительница из студенческого кружка, даже не чемпионка — и вот, нате вам.

Смерть, стоя за плечом, шептала, что у нее просто дар такой. Стоит ей обнажить свой клинок для самозащиты, как он тут же обагряется кровью. Вчера ее, измученную, растерянную, едва одолели четверо людей Малии; все они получили раны, а один поплатился жизнью.

Да, это дар — который, если она будет служить Синону, может обернуться призванием. Сейчас эта мысль испугала Танису, но миг назад, когда радость победы кипела в ней, она приняла бы ее как должное.

В кого же она превращается?

За столом кто аплодировал ей, кто сыпал проклятиями, но для нее существовал только вожак. Она смотрела в его странные глаза и улыбалась натянутой, вызывающей улыбкой.

— Малия ничего не преувеличила, — молвил он, утихомирив своих сотрапезников. — Даже преуменьшила, мне сдается. — Немолодая воительница слегка забеспокоилась под его взглядом. Если бы Таниса при первой встрече вступила с ней в бой, интересно, что бы из этого вышло?

Лучше, пожалуй, не знать. Они были правы, говоря, что нужны ей. Все пошло наперекосяк, друзей раскидало; если эта банда — ее единственное оружие, она готова взяться за рукоять.

Со сладкой улыбкой Таниса вытерла шпагу и села рядом с гигантом, который теперь один отделял ее от Синона.

Нашептавшись вдоволь с молодым мушидом, своим агентом, Скуто снова пришел в мастерскую. Тото, разбиравший от нечего делать свою батарею, так и подпрыгнул на месте.

— Что бы там ни стряслось с твоими друзьями, осоиды их не поймали, — сообщил колючий жукан. — Похоже, всем троим удалось сбежать — жаль, что не вместе с тобой.

— Есть какие-нибудь соображения насчет того, куда они могли деться? — спросил Тото.

— Геллерон как вода — следов тут не остается, но мои глаза и уши не дремлют. Арахнидка, похоже, завеялась в такие места, куда даже я один не хожу. Она должна была пробежать два феода, не меньше. На вопросы там отвечать не любят, но я сделаю, что смогу. Просто удивляюсь я вам, ребята. — Скуто устроился напротив Тото, скребя о верстак своими колючками. — Вы, конечно, молодцы, что ушли от осоидов, но как же вы не условились, где вам встретиться, если вдруг потеряетесь?

— Мы не думали, что такое случится, — пробормотал Тото.

— Уславливаться надо всегда. В прошлом году Стен послал меня с ребятами в Сарн. Ничего, казалось бы, опасного, муравины тогда еще прилично себя вели, а вот поди ж ты. Не договорись мы о месте встречи заранее, я б до сих пор их разыскивал. А ведь нам в тот раз просто не повезло — мы нечаянно впаялись в дело Арканума, не имевшее никакого отношения к нам.

— Арканум? Что такое Арканум?

— Если не знаешь, то и знать тебе незачем. Это все номы выдумали своими свихнутыми мозгами. — Скуто засунул колючий палец в распотрошенную батарею.

— Мастер Скуто, но ведь надо же что-то делать!

— Что, например? Раздавать листовки на улицах? Или залезть на крышу и покричать?

— Но…

— Стен явно поторопился с вашим внедрением, — грустно констатировал Скуто. — Хороший агент должен уметь ждать, парень. Ты только помешаешь моим людям наводить справки и, чего доброго, сам попадешься осоидам. Откуда вы только свалились такие, клеймо литейщика, кто вы вообще?

— Студенты Коллегии. Мастер Вершитель, наверно, просто не думал, что осложнения начнутся так скоро.

— Этот умник пользуется Коллегией как своей персональной милицией, — проворчал Скуто. — Вы что, все механики?

— Мы все дуэлянты — это нас и связывает. Таниса и Сальма настоящие бойцы, а вот Чи… Чируэлл, племянница Стенвольда… Надеюсь, с ней все в порядке — она не такая крутая, как эти двое.

Скуто издал неприятный звук, в котором Тото не сразу распознал смех.

— Похоже, ты бегаешь за дочкой начальника, парень. — Ухмылка колючего жукана могла заменить собой три обыкновенных оскала.

— Ну, не то чтобы… ведь я полукровка…

— Мне можешь не рассказывать, парень. Меня даже в золоте и бриллиантах не пустили бы в самый поганый геллеронский бордель. — На жутком лице Скуто читалось сочувствие. — Давай-ка лучше займемся твоей батареей — она стреляет, ты говоришь?

— При достаточно сильном давлении воздуха мощность у нее будь здоров.

— Ты гвоздестрел никогда в руках не держал?

— Только модели, но нам в Коллегии демонстрировали, как он работает. — Думая о затерянной в Геллероне Чи, Тото всякий раз чувствовал внутри сосущую пустоту, но разговоры о механике успокаивали его.

— Славная штука. Принцип примерно тот же, что у твоей игрушки, только вместо сжатого воздуха используют порох. Гвоздь длиной с палец прошибает насквозь стальную плиту. Они, правда, шумные, и заклинивает их часто, да и порох — опасная вещь. Гвоздестрел, когда раскалится, может разлететься на части, как я слыхал, — тут стрелку и каюк. А ты чем намерен стрелять, арбалетными болтами?

— Лучше чем-то помельче.

— Расскажу тебе еще кое-что. — Скуто опять расплылся в ухмылке. — В прошлом году пришел ко мне Балкус, приятель мой, муравин-ренегат из Сарна. Был гвоздестрельщиком у них в армии, пока не сбежал, тут продолжал это дело, ну и попросил меня сделать его оружие понадежнее. Я, значит, ствол удлинил и сделал в нем нарезку спиралью. Заклинивает по-прежнему как зараза, но стрелять стал в полтора раза дальше, почти без промаха. Может, и с твоей придумкой то же самое сделать?

Тото, странно взволнованный, повертел эту мысль в голове. В Коллегии его идеи никогда не принимались всерьез.

— Попробуем, — сказал он. — Непременно попробуем.

— Так почему бы не приступить к делу прямо сейчас, пока маленькая армия Скуто занимается розысками?

Маркон Кроствейт, откликавшийся также на имя Маркон Дружелюбный, встал из-за стола. Его люди встретили это раскатистым криком «ура», а коленопреклоненный посланец Синона Половинного — из тех, кого не жалко, — совсем припал к полу. Посылать к нему полукровку-мушида было оскорблением само по себе, но Маркой, упоенный недавним успехом, не обижался. И потом, если отрезать этому недоноску уши и вывесить его из окна, кто передаст лысому уроду Синону, как доволен жизнью Маркон?

Он повернул руки тыльной стороной вперед. Банда притихла.

— Вставай, ты — коли можешь стоять на своих присосках.

Полукровка встал, опасаясь получить в спину удар кнутом или нож. Правильно опасается, мелочь поганая, подумал Маркон.

— Что, домой хочешь?

Тот едва заметно кивнул.

— Ты еще не сказал мне спасибо за мое гостеприимство, дружище. Чего я не люблю, так это дурных манер.

Человечек пробормотал что-то. Один из людей Маркона, не дожидаясь команды, принялся поигрывать кинжалом.

— Спасибо вам, мастер Маркон, — дрожащим голосом проговорил полукровка.

— Маркон, а дальше?

— Маркон Д-дружелюбный.

— Да, Маркон Дружелюбный, добрый ваш друг, — презрительно искривил губы вожак. — Передай Синону, чтобы не забывал своего друга Маркона. С друзьями надо делиться всем, в особенности деньгами. Так и скажи, понял?

Посланец отчаянно закивал.

— Пшел вон, червяк, — плюнул Маркон. — Пусть Синон в другой раз пришлет ко мне чистокровного, не то я ему самому уши отрежу.

Когда тот выбежал из таверны, Маркон подал знак к новому «ура» и через некоторое время махнул рукой.

— Мантид уже приходил за платой?

— Давно, мастер. Пришел и ушел. Он-то как раз не из дружелюбных.

— И к тому же чертовски дорого стоит — но лучше ему платить, чем дать выйти на рынок. Вы все видели бой: как по-вашему, сколько человек он может положить в одиночку? Десять, двенадцать?

— Да уж не меньше.

Маркон кивнул.

— А если его самого положат, пусть лучше сгинет так, чем изменит своим друзьям. — На сегодняшний день с делами было покончено. — Отдыхайте, вы это заслужили, а я поднимусь наверх.

Его проводили свистом и рукоплесканиями. Преданные бойцы приготовили для него сюрприз: молоденькую девчонку, прибывшую в город совсем недавно. Вот где пригодится свойственное ему дружелюбие.

Она уже ждала его, лежа в постели. Рядовой бандит, поставив на столик кувшин вина и две чаши, с поклонами пятился вон.

— Этот день будут долго помнить в феоде. — Маркон сверкнул ослепительно-белой улыбкой — зубы ему сделали высший сорт. Сюрприз оказался арахнидкой, настоящей красоткой. — Раздень меня, — велел он. Арахнидка принялась за дело одной рукой, едва касаясь его прохладными пальцами. Он расправил плечи, мускулистые, несмотря на десять лет легкой жизни, и повернулся к ней. — Ну, девочка… — начал он, и тут она, словно они условились об этом заранее, располосовала его от живота до горла.

Таниса смотрела, как его кровь впитывается в ватное одеяло, и ее разбирал смех. Для того ли она изучала в Коллегии философию, историю и прочие гуманитарные науки, чтобы найти свое истинное призвание на улицах Геллерона? Призвание быть пешкой в чьей-то игре, молчаливым орудием, тенью, которую используют и которой страшатся.

Все прошло, как предсказывал Синон Половинный. Она не верила, что это сработает, однако сработало.

Все это время она академически размышляла, сможет ли убить человека, который не покушался убить ее. Размышляла и готовила аргументы в пользу такого деяния. Он, в конце концов, просто бандит, убийца и предводитель убийц. Она видела кровь, которой залил улицу его человек. Убрав его, она окажет миру услугу… во всяком случае, не причинит никакого зла.

И вот вожак Шалунов мертв.

До чего же просто было все это провернуть, зная всего лишь, что солидный жукан-атаман питает слабость к молодым арахнидкам. Именно их его люди и приводили ему. Таниса подвернулась им очень кстати, а один из лучших лазутчиков Синона вызвался заранее спрятать в комнате ее шпагу. Маркон погиб, не издав ни звука.

На улице было светло. Таниса открыла ставни и помахала платком.

Миг спустя внизу поднялся шум: Акта Барик с двадцатью бойцами вломился в таверну. Скорпи, должно быть, вышиб дверь и начал крушить врага мечом длиной в собственный рост, а следом с копьями, мечами и арбалетами хлынули ребята из Половинного Дома.

— Шеф, Половинники! — в панике заорал бандит-муравин, распахнув дверь верхней комнаты.

Всего Таниса убила семь человек, поочередно прибегавших к шефу за указаниями, — больше, чем любой боец Половинного Дома. Человек Синона, первым взбежавший на лестницу, тихо попятился от кучи трупов и предоставил Танисе сойти вниз, когда она сочтет нужным.

Она сошла и почувствовала себя королевой-воительницей. Рядовые солдаты грянули «ура» в ее честь, но почтительный кивок Барика значил для нее куда больше.

Полчаса спустя все было кончено. Уцелевшие Шалуны разбежались, подумывая о переходе под другие знамена; Таниса сидела в той самой таверне, у которой устроил свое побоище Тизамон, через две улицы от места собственных подвигов, и смотрела на мирных обывателей, проходящих мимо.

— Ну, ты талант, — говорил Синон. — Оставайся у нас, если хочешь, ты это заслужила сполна. Я поставлю тебя наравне с Малией и Бариком — они возражать не будут. Мы расширяемся, и третий лейтенант нам как раз пригодится.

Таниса хотела отказать — и смолчала. Сегодня она родилась заново, омытая кровью. Что сказала бы Чи, узнав о художествах своей названой сестры? А Стенвольд? У нее и правда талант. Еще несколько таких дел, и ее совесть совсем умолкнет — к лучшему, может быть.

Эта мысль и пугала, и будоражила. Стать фигурой наподобие Тизамона… даже вельмож и магнатов не почитают так, как его.

Но что это за жизнь, если вдуматься? Бой за боем, предательство за предательством — и надолго ли хватит славы, когда клинок затупится?

— Нет, я не могу, — сказала она. — Мне отчасти хотелось бы, но обязательства нарушать нельзя.

— Понятно. — Синон протянул ей листок бумаги. — Вот по этому адресу найдешь некоего Скуто. Он человек Стенвольда, как мне докладывают. Его хорошо охраняют, поэтому приходи открыто и с миром. Может, он уже и всех остальных разыскал. Они такие же способные, как и ты?

— Нет, — чистосердечно, без хвастовства сказала Таниса.

— Тогда пожелаю им всего наилучшего. Этот Скуто крутой мужик, а его обстава и того круче. Если твои друзья нагрянут к нему без предупреждения, всякое может случиться.

Бедняжка Чи — вот уж кто создан для роли жертвы. Хотя как сказать… Чи никогда бы не оказалась на месте Танисы, поскольку во время бегства не стала бы нападать на каждого встречного. Это город жуканов, и Чи как-нибудь приспособится… что ей еще остается?

Ахей, лежа на сене, закрыл глаза. Он не знал, что произошло, но чувствовал, что это не сулит ничего хорошего.

Девушку-жуканку, Чируэлл, только что вытащили из дома вместе с неизвестным ему стрекозидом. Солдаты в черных с золотом доспехах насмехались над пленником и хвастались, что истребили целую кучу его сородичей.

Ахей попытался вспомнить что-нибудь об этой недавней войне. Войны собственного народа за предшествующее революции тысячелетие он знал назубок, однако новую историю в Торне не слишком жаловали. «Мы продолжаем вести старые битвы», — подумал он.

У него есть кинжал, но он ранен и не знает, сможет ли улететь. Все остальное пропало во время ночного боя: лук Ахей выронил, когда в него угодил арбалетный болт, колчан бросил сам, убегая. Убежище оказалось не слишком надежным, но от жуканов-солдат он все-таки скрылся и намеревался продолжать в том же духе. Даже если кто-то из них видит в темноте не хуже, чем номы, его они точно не разглядят.

В щель между досками ему было видно, как упавшего стрекозида грубо поставили на ноги.

Номы посредством разведки и ясновидения все же следили немного за Стрекозиной войной. В восточных болотах зародилось какое-то новое племя, до которого Торну не было дела — номы продолжали вести собственные сражения, проигранные много веков назад…

Вылететь бы из этой конюшни и уплатить свой тягостный долг. Номы в отличие от мантидов не подчиняются рабски кодексу чести; они могут нарушить слово и пропустить оскорбление мимо ушей, если обстоятельства того требуют — но это всегда сознательный выбор. Сейчас Ахей определенно выбрал бы действие, если бы не одолевшая его слабость.

«Она всего лишь жуканка», — сказал он себе, но это не помогло. Стремление спасти ее, доказав тем самым, что не одни жуканы способны творить добро, почему-то только усилилось. Речь в конце концов шла о репутации его расы.

Часть полосатых солдат вернулась в дом, повинуясь приказу старшего, остальные куда-то ушли.

Предположим, он вмешается — дальше что?

Ахей достал из кисета гадальные кости. Он прибегал к ним часто, особенно когда был отрезан от других номов, но его решение зависело не только от них — они просто подсказывали, чего нужно остерегаться.

Став на одно колено, он бросил кости на пол, примечая, который символ куда упал, которые легли кучно, которые врозь. Расклад вышел плохой, по Ахей, не в пример многим своим товарищам, не стал пытать судьбу во второй раз. Кости говорили, что помочь пленникам ему не удастся. Если бы он уже решился, это бы не остановило его, но кости лишь подтвердили его сомнения.

«Удачи тебе, жуканочка, — я ничего не могу сделать». Кости рисовали картину будущего — быть может, она все-таки сумеет бежать, спасшись от участи многих пленниц. Только этим Ахей и успокаивал свою совесть.

Не попытаться ли еще раз, когда стемнеет? Девушка-то ему помогла. Или попросту улететь домой, выбросив Чируэлл Вершитель из головы? Менторы в Торне, бесспорно, сочтут смешными его терзания. Пятьсот лет назад власть номов на Нижних Землях пала под ударами нового оружия, которое создали их рабы. С тех пор их войны стали чисто идеологическими.

Мимо то и дело проходили дозором жуканы, но в конюшню они не заглядывали. Впрочем, сила уже вернулась к Ахею, и они все равно не заметили бы его.

Солнце понемногу закатывалось за горы. Ахей потянулся, пробуя швы. Пожалуй, он сможет преодолеть часть пути и спрятаться где-нибудь подальше от рудника. Он выбрался наружу, как только стало смеркаться, и застыл, увидев жукана, идущего через двор к дому.

Большой, грузный, одетый в жесткую кожу, как многие машинопоклонники этой расы, жукан устало постучал в дверь. Ахей затаился. Взгляд жукана блуждал по двору, но искал он не Ахея, а кого-то другого.

— Что господину угодно? — пропищал слуга, открыв дверь.

— Дома ли Элиас Коммерц? Мне нужно поговорить с ним.

— Сейчас спрошу, сударь. Вы с рудника?

— Нет. Скажи ему, что пришел Стенвольд Вершитель.

Слуга, очевидно уже слышавший это имя, попятился.

— Пойду доложу.

Дверь закрылась, и Стенвольд снова стал озираться. Ахей чувствовал, что ему сильно не по себе. Что-то пошло не так, как он ожидал.

Стенвольд? Постой-ка… Ну конечно. Так зовут дядю Чи, которого вылечил кто-то из номов. И фамилия у них одинаковая, Вершитель, если он верно ее запомнил… если жукан не Вершитель, то какой-нибудь Созидатель или Коммерц.

Обстоятельства изменились. Улететь прямо сейчас не получится. Ахей шагнул вперед в тот самый миг, когда дверь отворилась снова… но кто-то схватил его сзади за шиворот и приставил клинок к подбородку.

— А, это ты, Стенвольд. Подожди минутку, пожалуйста. — Элиас дописал несколько цифр, подбил итог, завинтил золотой колпачок авторучки. — Не знал, что ты собираешься в Геллерон — тем более сюда, на рудник. У тебя появился интерес к горному делу?

— Не более, чем к другим отраслям, — ответил Стенвольд. Здесь, в скромном кабинете загородного дома, он выглядел несколько странно. Кожаная спецовка, хорошо защищающая от искр и металлической стружки, была покрыта дорожной пылью и больше напоминала броню. На поясе у него, правда, висел меч, но это еще не доказывало, что он приходится родственником хозяину рудника.

— Что же привело тебя к нам? — Элиас поудобнее устроился в кресле.

— Я нуждаюсь в твоей помощи, Элиас, — просто ответил Стенвольд.

— Пожалуйста… если это в моих силах.

— Моя племянница Чируэлл вместе с друзьями пропала без вести в Геллероне.

— Студенческая экскурсия?

Стенвольд пристально посмотрел на кузена:

— На них напали несколько дней назад. Всех разметало в разные стороны. Чируэлл — умная девочка и первым делом вспомнила бы о родственниках.

— Я ведь здесь не единственный… хотя наверняка услышал бы, что в городе появился кто-то из нашей родни.

Лицо Стенвольда показывало, что именно этого он и боялся.

— Значит, ты не видел ее? Даже мельком?

— Извини, нет. — Элиас расправил на столе еще один свиток с цифрами. — Но я, разумеется, помогу тебе разыскать ее — скажи только слово.

— Хорошо, я скажу. — Стенвольд перевел дыхание. — Чируэлл видели у дверей твоего городского дома, и сопровождал ее знатный стрекозид при полном параде — такого каждый запомнит.

— На что ты, собственно, намекаешь? — нахмурился Элиас.

— Они пришли к тебе, кузен Элиас. Чируэлл, спасаясь от погони, обратилась за помощью к родственникам, как поступил бы на ее месте всякий другой.

— Я уже говорил тебе, что не видел ее. — Губы Элиаса дрогнули в легкой улыбке.

— Ты находишь это забавным, кузен? — грустно, но без особого удивления спросил Стенвольд.

Заводчик сложил пальцы домиком.

— Дорогой мой, мы всегда считали тебя… ну, скажем, паршивой овцой. Своими пророчествами ты позоришь семью. В Коллегиуме, где чудаки в цене, с тобой еще кое-как мирятся, но мы сейчас в Геллероне. Здесь не принято обвинять кого-то бездоказательно на манер муравина-бретера. Чего ты хочешь?

— Найти свою племянницу, которая и тебе не чужая, — с окаменевшим лицом сказал Стенвольд.

— Ты наживешь себе немало врагов, Стенвольд. Здесь не любят, когда кто-то сует нос в их дела. Если ты и племянницу во что-то впутал, это только твоя вина.

— Да, моя… хотя, отправляя Чируэлл в этот город, я искренне надеялся уберечь ее от беды. Что ты с ней сделал, Элиас?

— Я?

— Может быть, хватит? Я же вижу, тебе не терпится похвалиться, как умно ты провернул это дельце. Так что же случилось с Чируэлл?

Элиас потер руки, точно только что заключил блестящую сделку.

— Твои враги напали на ее след, Стенвольд.

— И явились к тебе.

— А если и так? Девчонка совершала промах за промахом — ее поимка была неизбежной.

— Ты мог бы спрятать ее.

— С чего это вдруг? — Элиас гневно поднялся из-за стола. — Ты приходишь сюда со своими бреднями и ждешь, что я ради тебя наизнанку вывернусь? Нет уж, веди сам свою выдуманную войну. Не настраивай Геллерон против партнеров, лучше которых у нас уже сто лет не было.

— Что ты сделал с моей племянницей? — терпеливо повторил Стенвольд.

— Я ее выдал, Стенвольд. А что?

— Да то, что в ее жилах течет твоя кровь… впрочем, это мы уже обсуждали. Сколько ты получил?

— Это будет зависеть от щедрости имперских властей.

— Итак, ты продал ее. Имеешь понятие, какая судьба ее ожидает? Пытки? Смерть?

— К чему такие страсти, они ведь не звери. Ну, допустим, отдадут ее в рабство.

— В рабство… всего-то навсего!

В доме раздался какой-то стук, и улыбка Элиаса стала чуть шире.

— В их глазах она преступница… как и ты.

— Довольно! — Стенвольд шагнул вперед — теперь кузенов разделял только стол. — Где ее схватили?

— Откуда мне знать?

— Говори!

— Повторяю тебе: не знаю. Она ушла куда-то, и все тут. — Элиас подался вперед, оказавшись нос к носу со Стенвольдом. — Скажу еще, что ты это выяснишь скорее, чем тебе хотелось бы. — Он позвонил в колокольчик, взяв его со стола, и добавил с торжествующим видом: — Больше того, вы с ней скоро увидитесь.

Звон затих. Стенвольд, взявшись за меч, вопросительно посмотрел на Элиаса. Тот зазвонил опять, но и за этим ничего не последовало.

— Стража! — завопил Элиас. — Стража, ко мне!

— Трудно найти надежных слуг в наше время, — посочувствовал Стенвольд.

— Стража! — Дверь наконец отворилась, и в комнату тихо вошел один-единственный человек — высокий мантид в зеленом, с металлическим когтем на правой руке.

— Тизамон. — Стенвольд ухмыльнулся, забыв на миг о горестном положении Чируэлл и совершенном Элиасом предательстве. — Значит, мое письмо ты все-таки получил? Я не знал, ждать тебя или нет.

На лице мантида тоже появилось некое подобие улыбки.

— В последний раз ты ко мне обращался лет десять назад, не такой это долгий срок. Мы не жуканы беспамятные, мы все помним.

— Кто это? Что происходит? — пролепетал Элиас.

— Вы тоже пару раз нанимали меня, мастер Коммерц, — напомнил мантид. — Я Тизамон из Фельяла.

Элиас выпучил глаза, вспомнив, какую работу делал для него Тизамон.

— Я заплачу тебе вдвое больше, чем он… впятеро!

Тизамон скривил губы.

— Он, конечно, берет деньги, — сказал Стенвольд, — но главное для него — честь, а с этой валютой у тебя плоховато. — Он вынул меч и сгреб Элиаса за грудки.

— Стенвольд, прошу тебя…

— Ты продал мою племянницу осоидам.

— Послушай, я мог бы…

— Меня не интересуют твои предложения. — Стенвольд едва сдерживался, чтобы не насадить его на клинок. — Ты предал свою семью, свой город и свою расу — как, по-твоему, я должен с тобой поступить?

— Стенвольд, прости меня…

— Простить? Если бы сюда вместо Тизамона вошли осоиды, ты бы и меня продал по самому высокому курсу. Молчать! — Стенвольд впечатал кузена в стену. — Знал бы ты, как мне хочется убить тебя, Элиас. Мои низменные инстинкты прямо-таки требуют этого. Но пролить твою кровь значило бы встать в один ряд с тобой, а этого моя совесть просто не выдержит.

Стенвольд вдвинул меч в ножны и отошел.

— Стенвольд, кузен… спасибо, — прошелестел Элиас.

Тот остановился на пороге, спиной к нему.

— Зато Тизамона, бьюсь об заклад, совесть мучить не будет.

— Что?

Стенвольд закрыл за собой дверь и сел на стул в прихожей, преисполненный отвращения ко всему миру. Элиас выкрикивал что-то, пытаясь подкупить Тизамона. Умереть с цифрами на устах — в самый раз для него.

Вскоре мантид вышел из кабинета, вытирая меч клочком от мантии Элиаса.

— Неужто ты всерьез думал, что я могу не откликнуться на твой зов? — спросил он.

Стенвольд окинул его восхищенным взглядом.

— Подумать только, ты ничуть не состарился за этот десяток лет.

— Зато ты сильно сдал, — ответил безжалостный Тизамон. — Старый, толстый и лысый. Хотя стройностью и пышной шевелюрой ты сроду не отличался.

— Может, я и молодым не был?

— Мне сдается, мы с тобой даже в те годы не были такими уж юными.

Они крепко пожали друг другу левые руки. Нет, минувшие годы и на Тизамоне сказались, решил Стенвольд. Седина в его светлых волосах почти незаметна, но на лице пролегли глубокие складки — нелегко ему, видно, жилось.

— Что бы ты делал, если б я не получил твоего письма? — небрежно спросил мантид. «Если б я не пришел» не принималось в расчет.

— Дрался бы, — бесхитростно сказал Стенвольд, мучимый недобрым предчувствием относительно себя и своего старейшего друга.

— Я так и думал.

— И сколько их было бы?

— Полдюжины ваших местных да осоидов столько же. — Тизамон пожал плечами: стоит ли, мол, о такой мелочи говорить.

«А ведь я почти ничего не слышал, пока говорил с Элиасом», — вспомнил Стенвольд. Тизамон даже в прошлом был непревзойденным убийцей — и дуэлянтом тоже; одно мастерство вытекало из другого. На его одежде не осталось ни единого пятнышка крови.

— Нам многое придется наверстывать, — сказал Стенвольд.

— Меньше, чем ты думаешь. Прошлое исправно держало место для будущего, не так ли? Они разделались с Сообществом и наконец-то взялись за нас.

— Наконец-то? — Впрочем, ничего удивительного — Тизамон давно предвидел очередной ход осоидов. — Значит, их планы для тебя не секрет?

— В Геллероне ходит много полезных сплетен для умеющих слушать.

— Однако никто не слушает. — Они вышли из кабинета, и Стенвольд снова выхватил меч, увидев в прихожей какого-то человека. Это, как ни странно, был ном — значит, не слуга и не стражник покойного хозяина рудника. — Кто ты и что здесь делаешь?

— Он не наемный убийца, как я сначала подумал, — сказал Тизамон. — Подкрадывался к тебе, когда ты еще стоял у дверей, — хотел предупредить об осоидах, но тут я сам подкрался к нему.

— Подкрался, но не убил?

— Он ном, а старые привычки не так легко победить. Мы с ними связаны накрепко, — сказал мантид, и Стенвольд увидел призрак — того Тизамона, которого знал когда-то.

Ном, до сих пор не издавший ни звука, был ранен и кое-как перевязан.

— При чем здесь ты? — спросил ничего не понимающий Стенвольд. — Что тебе до осоидов?

— Ровным счетом ничего, но я не хотел, чтобы они застигли тебя врасплох.

— С чего это вдруг?

— Я видел, как схватили твою племянницу.

— Ты видел Чируэлл!

— Она… помогла мне, — объяснил ном, осторожно пятясь от взбудораженного жукана.

— Не бойся меня, — попросил Стенвольд. — Теперь я все понял. Ты из Торна, да? Участвовал в нападении на этот рудник?

— Да… Мое имя Ахей.

— Геллерону я ничем не обязан, — заявил Стенвольд. — Хозяин рудника, мой кузен Элиас Коммерц, лежит мертвый в своем кабинете. Думаю, что твоих владык, или как вы их там называете, это должно порадовать.

— Слез они о нем лить не станут, — согласился Ахей.

— Расскажи мне про Чируэлл. Куда ее дели?

Ахей без особых эмоций изложил все, чему был свидетелем. Хорошо запоминает детали, отметил Стенвольд. Не иначе, разведчик, привыкший работать в тылу врага — а враги для него все жуканы, включая и Стенвольда. Сам мастер Вершитель за очень редкими исключениями почти никогда не имел дела с номами.

— Куда их, говоришь, повели?

— На юго-восток. За пределами города расположено много невольничьих лагерей.

Стенвольд не знал, сохранилось ли рабство у номов, а ровный тон Ахея не давал ему никакой подсказки.

— Знали бы вы, как я торопился сюда. — Жукан сокрушенно потер свой щетинистый подбородок. — Случись это все через месяц, я бы доехал по железной дороге до самого Геллерона, а так мне пришлось сменить пять видов транспорта. Я очень спешил и все-таки опоздал — на один-единственный день.

— Ты собираешься ее вызволить. — Тизамон не спрашивал, он констатировал факт.

— Она моя племянница, и с ней мой студент. Постараюсь вызволить их обоих. — Стенвольд осклабился, изображая улыбку. — За помощью дело не станет. Помнишь Скуто, колючего жукана?

— Что за вопрос? Мне его три раза заказывали, да я не взялся.

Стенвольд не стал углубляться в специфику работы своего друга.

— Сейчас и отправлюсь к нему. Он знает все ходы в этом городе, авось что и подскажет.

— Я тоже к твоим услугам, — сказал Тизамон.

— Я вовсе не думал… — опешил Стенвольд.

— Не думал он. Все эти годы я считал дни, а теперь, выходит, в беде тебя брошу?

После взятия Минны они виделись еще раза три. Деятельность Стенвольда требовала скорее кропотливого наблюдения, чем работы клинком, а преподавание в Коллегии занимало почти все его время. К Тизамону он обращался редко. Каждый из них шел своим путем, и с последней их встречи, как уже было сказано, прошло целых десять лет.

— Не знаю, что и сказать. — Стенвольд чувствовал, что оба они еще пожалеют об этом. — Подумай хотя бы. — Тизамон ведь пока не дал ему слова. Обещание мантида не уступает твердостью стали, и тот, кому оно дано, сполна ощущает всю его тяжесть. — У тебя тут налажена какая-то жизнь…

Тизамон потупился, не зная, как поязвительнее на это ответить, и Стенвольд опять перенесся в прошлое.

— Нет у меня тут никакой жизни. Семнадцать лет, Стен — ты знаешь, о чем я…

Тизамон так и остался в прошлом. Мантиды ничего не забывают — ни добра, ни обид, ни старых друзей. Разве может кто-то другой понять, как устроен их ум? «Прости, дружище», — мысленно сказал Стенвольд.

Они почти одновременно произнесли название места, где собирались встретиться. Это вызвало у Стенвольда приступ кратковременной ностальгии, и ближайшее будущее еще резче напомнило о себе.

«Практичный все же народ жуканы, — думал он, направляясь к берлоге Скуто. — Мы не тратим время на размышления о вещах, в которых не уверены полностью».

Соседи Скуто быстро его засекли, но об этом он не тревожился: многие из них знали, что он друг Жукана-Колючки. Этот квартал Геллерона вызывал у него меньше всего опасений.

Вскоре он, однако, увидел, что дверь Скуто распахнута настежь, а сам колючий ублюдок наставляет на него арбалет.

Быть не может! Неужели и Скуто переметнулся? Скуто, к которому он посылал ребят?

— Что я делал, когда мы встретились в первый раз? — вопросил человек с арбалетом.

— Честное слово, не помню… стишки кропал, кажется. Могу прочесть наизусть, если хочешь.

— Не надо, — поспешно ответил Скуто. — Входи — у нас тут целый мешок новостей, и плохих и хороших. — Он опустил арбалет, и Стенвольд вошел.

— У меня тоже есть новости, большей частью плохие… — начал он и чуть не упал под бурным наскоком Танисы.

— Какое счастье, что ты жив и здоров! — восклицала она, обнимая его. — Мы боялись, как бы ты не попал в их ловушку.

— Попал было, — признался он, отстраняя девушку от себя и всматриваясь в ее осунувшееся лицо. — Думали, что старый Стенвольд не способен за себя постоять, а? Но ты, я вижу, тоже не сплоховала. И ты здесь, Тото? — Парень маячил у нее за плечом. — Ну молодец.

— Спасибо, мастер Вершитель, — по школярской привычке ответил Тото.

— Руки у него вставлены правильно, — сказал Скуто. — Если решишь поместить его здесь, я буду только рад.

— После решим, кого куда поместить. Чируэлл и Сальме, как видно, повезло меньше: их выдали осоидам.

— Мы уже знаем, — сказала Таниса. — Они оба, видимо, в той невольничьей партии, которая сейчас следует на восток.

— Вы, однако, даром времени не теряли, — шумно вздохнул Стенвольд. — На восток, говоришь?

— В Империю, — пробормотал Скуто.

— Ясное дело. Давно я не бывал в тех краях. — Семнадцать лет, если точно. И вот теперь все повторяется снова. — Медлить нельзя… но идти со мной я никого не принуждаю, понятно?

— Я уж точно не пойду, — заявил Скуто. — Таких, как я, у них там особенно недолюбливают.

— Притом ты нужен мне здесь, — подтвердил Стенвольд. — Ты тоже оставайся, Тото, если хочешь. Скуто будет тебе хорошим наставником.

— Я бы лучше пошел с вами, мастер. Извини, Скуто… они ведь мои друзья.

— Смотри, в Империи плохо относятся к людям смешанной крови, — предупредил Стенвольд.

Тото на это пожал плечами: и за ее, мол, пределами их не очень-то жалуют.

— Таниса? — промолвил Стенвольд.

— Мог бы и не спрашивать, — с укором сказала она.

— Приготовь все, что нужно в дорогу, Скуто. Тото, Таниса, жду вас у мастерской старого Дрейвана к востоку от города. Со мной будет еще кое-кто.

Все вышло не так, как она предвидела — видимо, она несколько переоценила собственное значение. Воображая, что ее бросят в темницу и будут допрашивать, даже пытать, Чи готовилась плюнуть в лицо палачам, но вместо мрачных сводов оказалась под ясным небом. Солнце жгло, пыль стояла в воздухе, и Сальма мужественно улыбался, стараясь ее подбодрить.

Солдаты Тальрика вскоре присоединились к другим, ведущим на веревке десятка полтора пленных. Добавив к веренице еще двоих, все вместе бодро двинулись через пустоши к востоку от Геллерона. Разговаривать запрещалось под угрозой побоев, да и говорить-то, собственно, было не о чем. Среди невольников были муравины из какого-то незнакомого города, жуканы (похоже, не геллеронцы), мушиды и одно хилое существо трудноопределимого вида. Большинство составляли мужчины, но имелась и пара женщин. Все они выглядели еще хуже, чем Чи себя чувствовала, и воспринимали плен как неизбежное зло.

Вечером их поместили в загородку из кольев. Часовые не расставались с арбалетами, хотя вполне могли обойтись и собственным врожденным оружием. Тальрик сидел на камне чуть поодаль, ел и читал какой-то пергаментный свиток.

Чи несколько удивляло, что с ней обращаются как с самой обычной рабыней — ведь осоиды приложили немало трудов, чтобы их с Сальмой поймать.

В полночь ее разбудило прибытие другой партии; невольники были точно такие же, но осоиды-стражники заметно отличались от солдат Тальрика. Поджарые и мускулистые, они были одеты в туники без швов по бокам и шлемы с Т-образными прорезями. Вооружены они были как надсмотрщики — дубинками и бичами.

Солдаты, судя по их реакции, не слишком одобряли этих новых осоидов, а пленники из партии Чи при виде их содрогнулись от ужаса.

— Зажгите фонарь, — распорядился, подойдя, Тальрик.

Солдат послушно высек огонь, но свет не прибавил уюта невольничьему привалу.

— Последний урожай, капитан Тальрик, — скупо кивнул главный конвоир.

Тальрик окинул взглядом новую связку, около двадцати человек.

— Они все беглые, Брутан?

— Ну да.

— Вы уверены, что ничего не преувеличили? — прищурился офицер.

— Да кому до этого дело. Раб он и есть раб, в конечном счете никакой разницы.

— Полагаю, вы знаете свое ремесло, — пожал плечами Тальрик. — Прибавьте к своему счету еще девятнадцать голов, и я позабочусь, чтобы вы получили вознаграждение.

— Мы пойдем с вами, капитан, и я получу его сам.

Тальрик одним взглядом пресек недовольный ропот своих солдат.

— Как вам будет угодно. Все пленные поступают в полное ваше распоряжение — вы, как я уже говорил, знаете свое ремесло.

В новой партии было несколько полукровок, а один человек даже походил на осоида. Чи заметила также, что двое подчиненных Брутана — явные муравины, светлые уроженцы Тарка. Перегонщики рабов то ли жили по своим собственным законам, то ли вообще никаких законов не соблюдали.

Солдаты, охотно сбыв пленных с рук, расположились вокруг костра. Загородку расширили, но с прибытием новых рабов там едва можно было сесть. Теперь их стерегли люди Брутана, и невольники, пользуясь сменой режима, стали потихоньку переговариваться. «Где тебя взяли? Далеко удалось уйти?» — слышалось в темноте.

— Сальма, я боюсь, — прошептала Чи.

— Я тебя понимаю, — согласился он, сжав ее руку. — Главное — не терять спокойствия. Будь спокойна и жди.

Она попыталась успокоиться, но это было так же, как с медитацией — ей просто не удавалось сосредоточиться.

— Откуда будешь? — устало спросил жукан рядом с ней.

— Нас взяли близ Геллерона.

— Я не о том. Раз ты здесь, значит, сбежала откуда-то? Далеко ли ушла?

— Со мной это впервые. Раньше я никогда не была… рабыней.

Жукан, похожий на исхудавшего Стенвольда, понимающе кивнул.

— Жалко мне тебя, девочка.

— А других что, не жалко?

Жукан покачал головой, и разговор продолжил его желтый, высоколобый, неопределенной расы сосед:

— Мы-то беглые. За побег в Империи полагается суровая кара, а ты попала к нам без всякой вины — потому мы тебя и жалеем.

— Вы тоже не виноваты. Нельзя осуждать раба за то, что он хочет освободиться.

— Очень даже можно. Нас и не за то судят.

Чи попыталась рассмотреть в темноте лицо человека, в которого, видимо, долго вбивали эту покорность.

— Я никогда не буду рабыней — по крайней мере вот здесь, — упрямо заявила она, постучав себя по лбу. — Что бы со мной ни делали. — Оглядев тех, кто был к ней ближе всего, Чи обратилась к меднокожей муравинке: — Все муравины, насколько я знаю, воины — что думаешь на этот счет ты?

— Я участвовала в Майнесском восстании, — ответила женщина. — Мы держались две недели, пока их армия не вернулась с фронта. Они распяли на городских стенах четыреста человек, не только повстанцев — всех, кто попадался им под руку. Угнали в рабство сотни наших детей. Заклеймили всех, кто воевал против них. Я бежала и была поймана. Я больше не воин, но меня все равно казнят на глазах всего города.

— Почему бы тогда не попытаться бежать еще раз? Что вам терять?

— Ты не понимаешь, — безжизненно проронила женщина.

Человек неопределенной расы предостерегающе зашипел: мимо ограды шел один из охотников за рабами. Когда он удалился, высоколобый сказал Чи:

— Завтра ты — если доживешь — узнаешь, что такое рабская доля.

— Если доживу? Мы, жуканы, очень выносливы — ты разве не слышал?

— Завтра кто-то из нас определенно умрет, — объяснил раб. — Таков имперский порядок.

Многие рабы по давней привычке проснулись с первыми проблесками рассвета. Щелканье бичей служило побудкой тем, кто еще спал — если и это не помогало, бич опускался.

Сальма растолкал Чи, избавив ее от применения этого средства. Невольников опять связали в одну вереницу. Побег не представлялся возможным: слишком много надсмотрщиков стояло вокруг. Будь Сальма один, он еще попытался бы выхватить у кого-то нож, перерезать веревку и взвиться в воздух, но с ним была Чи.

Княжич Сальма всегда относился к жизни легко, избегая ответственности за что бы то ни было. У себя на родине он играл в придворные игры, волочился за дамами, фехтовал с приятелями. Даже войну, опустошавшую восточные княжества, он принимал не слишком всерьез.

Потом его послали в Коллегиум, где он стал учеником Стенвольда. Но и там Империя привлекала его внимание лишь изредка, в промежутках между занятиями и случайными связями. Осоиды, будучи, конечно, его врагами, существовали где-то далеко от него.

В Нижних Землях, однако, напридумывали столько чудес, что это самое «далеко» очень быстро к нему приблизилось — и обещало наконец показать, что такое ответственность.

Он помог Чи подняться. В Коллегиуме она, суетливая и крайне серьезная, ужасно его забавляла. Он добродушно подсмеивался над ее принципами, ее попытками обрести Наследие Предков и кризисами, которые она ежедневно переживала, — как, впрочем, и над всем жуканским укладом.

Теперь, когда она брела на одной с ним веревке, он чувствовал себя таким ответственным за нее, что готов был убить любого осоида, который на нее хотя бы посмотрит. С чего бы это? Он никогда не пытался внести Чи в список своих легких побед, не брал на себя роль защитника племянницы Стенвольда. Чувство, совершенно новое для него, проистекало из сознания, что на всем свете у него осталась только она.

Кроме того, забота о ней позволяла хоть немного забыть о своем позоре — ведь он позволил взять себя в плен.

Построенные в шеренгу рабы явно чего-то ждали. Один из конвоиров снял черный с золотом шлем, открыв миру тяжелую челюсть и бритую голову.

— Рабы! — гаркнул он. По голосу Сальма опознал в нем Брутана. Чи оглянулась на Тальрика с его воинством — те старательно делали вид, что это их не касается. Рядом с ней немедленно щелкнул бич, и она повалилась на Сальму. — На меня смотреть, сука! Рабы должны смотреть на своих хозяев, когда те обращаются к ним. Да не в глаза, ты! — Он снова щелкнул кнутом. — Вы не просто рабы — вы еще и беглые, а значит, дважды рабы. — Брутан говорил с такой ненавистью, что у него выкатывались глаза и пульсировали жилы на лбу. — Я вынужден тратить свое драгоценное для Империи время, чтобы ловить таких подонков, как вы! Будь у нас чуть больше рабов, я попросту перебил бы вас всех — но я все же преподам вам урок, чтобы навсегда отучить вас бегать.

Он двинулся вдоль линии, всматриваясь в лица невольников.

— Кого бы выбрать? Сейчас, сейчас… — Он шел мучительно медленно, с частыми остановками. Рабы не поднимали глаз от земли. Многих сотрясала дрожь, кто-то один рыдал, не в силах сдержаться.

Брутан, задержавшись перед высоколобым, перешел к жукану, мятежнице-муравинке и, наконец, к Сальме.

— Стрекозид… рабство не для вашего брата придумано, так ведь?

Сальма молчал, глядя себе под ноги.

— У меня есть вилла в Драс-Хеше. Знаешь, где это? — Сальма молчал. — Отвечай, раб, если хозяин спрашивает! Знаешь, где это?

— Да, хозяин, — тихо ответил Сальма.

— У меня там хорошо укомплектованный штат — есть даже стрекозидка, по виду твоя сестра. — Брутан ждал малейшего проблеска бунта, но гордость Сальмы расступилась, подобно водам реки, и поглотила оскорбительные слова. Он отвечал за Чи и не мог подчиняться велениям гордости.

Брутан, с отвращением кривя губы, зашагал дальше.

В самом конце ряда он ткнул рукояткой бича в одного из муравинов.

— Этот! — Два конвоира оглушили жертву дубинками, отвязали и оттащили в сторону.

— Не смотри, — предупредил Сальма.

— Я уже видела, как умирают, — храбро пробормотала Чи.

— Не так. Прошу тебя, не смотри. — По сводкам с фронта Сальма знал излюбленный способ казни осоидов.

Двое людей Брутана принесли заостренные с двух сторон колья с короткими перекладинами. Один из них воткнули под углом в землю. Когда осужденного подтащили к нему, Чи все же зажмурилась, но страшные крики долго звучали в ее ушах.

Потом стало тихо, и она решилась открыть глаза. Казненный, еще живой, но вконец обессиленный, висел между двумя кольями, концы которых торчали у него из подмышек. Чи очень надеялась, что он умрет быстро — больше надеяться было не на что.

Ей казалось, что они с Сальмой — пленники особого рода, ведь Тальрик положил немало трудов, чтобы выследить их. Однако вот они здесь, и Сальму едва не постигла такая же участь.

— Ну, хватит! — взревел Брутан. — Капитан приказывает трогаться, давай шевелись!

Бичи засвистели еще до того, как колонна пришла в движение. Восточная дорога вела через тенистый Даракионский лес и горы в загадочную, не обозначенную на картах Империю.

Тизамон, как и обещал, встретил их на закате. Его фигура, угловатая даже под плащом, чернела на вершине холма. За спиной у него, как всегда, висел лук в футляре, сбоку — шпага, которой он при Стенвольде ни разу не пользовался. Ничто в нем не позволяло определить, сколько времени он уже сидит там — десять минут или сто лет.

Стенвольд, собрав остатки мужества, остановил самоход перед самым холмом и слез. Их путешествие до сих пор проходило не слишком приятно: машину давно следовало сдать на слом, а Тото с Ахеем почему-то сразу невзлюбили друг друга, что сильно затрудняло общение.

— У них прибавление, — сообщил Тизамон. — Еще с полдюжины стражников и полтора десятка рабов. Любопытной задачей будет выдернуть их оттуда.

Выдернуть? Как цирюльник, удаляющий зуб?

— Если хочешь, я буду идти за ними всю ночь, — предложил Тизамон, показывая на многочисленные следы, которые читал, словно книгу.

— Нет, — резко ответил Стенвольд, отвергая соблазн новой отсрочки. — Наша машина этого просто не выдержит. Прежде чем ехать дальше, ее надо как следует подтянуть.

— Что это за монстр? Нам в свое время довелось покататься на разных диковинах, но эта прямо-таки приза заслуживает. — Необычный для Тизамона юмор пронзил душу Стенвольда острой болью.

— Тизамон, я должен… — Слова, которые он много раз повторял про себя, никак не желали выговариваться. — Должен тебе кое-что сказать.

Оба уже приближались к самоходу и трем его пассажирам. Тизамон не замедлил шага, но какая-то перемена в нем все же произошла.

— В чем дело? — Машина, стоявшая тылом к западу, отбрасывала на них длинную тень.

— Я должен… показать тебе кое-что.

Тизамон остановился.

— Пора устраивать лагерь, — крикнул Стенвольд сидящим в кузове. — Ахей, можешь разжечь костер?

— Ты полагаешь, что без жуканской инженерной мысли это нельзя совершить? — презрительно бросил ном, с явным облегчением карабкаясь вниз.

— Это Тото, Тизамон, — представил Стенвольд, когда вслед за номом спустился механик. Мантид ограничился кратким кивком. — Займись машиной, Тото — посмотри, не отвалилось ли что.

— Хорошая мысль. — Тото снял с плеча свою сумку и присел между механическими ногами, не без удивления посмотрев на своего наставника.

— А это… — Все, отступать больше некуда. — Это Таниса.

— Таниса? — Тизамон сразу поднял глаза, услышав арахнидское имя. Когда девушка спустилась и он увидел ее лицо, что-то заклокотало у него в горле и коготь на миг высунулся наружу. Таниса неожиданно для Стенвольда тут же достала шпагу из ножен и приготовилась к бою.

— Тизамон, послушай меня!

— Что ты наделал?! — в ужасе крикнул мантид.

— Тизамон, я сейчас все объясню…

— Объяснишь?! — У Тизамона, как от удушья, выкатились глаза, зубы оскалились, каждый мускул в теле натянулся, будто струна. Последние солнечные лучи зажгли его коготь и длинную шпагу Танисы. Ахей и Тото застыли в полной растерянности.

— Стенвольд, что происходит? — напряженным голосом спросила Таниса.

Всего несколько мгновений отделяли их от весьма вероятного кровопролития. В обыкновенных боях Тизамон держал себя с ледяным спокойствием, но собственные эмоции для него были опаснее любого врага. Когда он со свистом выдохнул сквозь крепко сжатые зубы, Стенвольд бросился между ним и Танисой, чуть не напоровшись на ее шпагу. Тизамон взмахнул своим когтем, Стенвольд зажмурился, Таниса вскрикнула…

Жукан ощутил укол в плечо и прикосновение чего-то очень тонкого и холодного к горлу. Он отважился приоткрыть глаза и увидел Танису — неужели это она кольнула его? Он посмотрел на ее вытянутую руку: шпага, прошедшая чуть выше его плеча, была зажата между ладонью и костяными шпорами Тизамона.

Другой рукой, правой, мантид обхватил Стенвольда со спины; шпоры сквозь кожаную куртку вонзились в тело, к горлу был прижат коготь. Тото стоял с гаечным ключом, открыв рот, Ахей вынул из ножен кинжал, но в драку явно лезть не намеревался.

Стенвольд и оба бойца дышали трудно и хрипло.

— Отпусти его, — сказала Таниса, и Стенвольд подумал, что к приказному тону сейчас лучше не прибегать.

— Хочешь драться? — спросил ее Тизамон, и Стенвольд по его сдержанной интонации понял, что тот на взводе.

— Я видела тебя в деле и знаю, на что ты способен, — сказала девушка. — Да, я работала на Половинный Дом — что с того?

— На Половинный Дом? — нахмурился Тизамон. — О чем ты?

— О геллеронских феодах… Ты дрался на стороне Шалунов, которых мы потом разнесли вдребезги. Разве ты не… Почему же тогда?

— Действительно, Стенвольд — почему? — также холодно и отчетливо произнес Тизамон.

— Я все расскажу, но только тебе одному. Поднимемся на пригорок, и я ничего не скрою — даю тебе слово.

— Пару минут назад я расценил бы его на вес золота, — сказал Тизамон с грустью, но руку все же убрал. Стенвольд сморщился, когда шипы вышли у него из спины.

— Скажите же наконец, в чем тут дело, — потребовала Таниса.

— Дай мне сначала поговорить с Тизамоном. Это будет непросто, уверяю тебя.

Они вновь стали подниматься на тот же холм, но теперь Тизамон шел не рядом, а сзади.

— Да что ж такое… — сказала Таниса в пространство, глядя на них. Тизамон так смотрел на нее, точно она у него убила родного брата, а потом еще и на могиле сплясала. От двух оставшихся ждать ответа не приходилось: Тото уже залез под самоход, а ном держался крайне надменно.

А ну их всех, решила она. Бойцовый богомол едва ее не прикончил — она имеет право знать правду.

Медленно, под покровом сумерек, Таниса двинулась вслед за Стенвольдом.

Танца, исполненного следующим вечером, двум друзьям еще видеть не доводилось.

Перегонщики развернули два огромных фургона тылом друг к другу, поставили вокруг них овальную загородку и собрались за оградой вместе с солдатами. Чи нервничала, предвидя какое-то зрелище — бой, скорее всего. На Нижних Землях гладиаторские бои были редкостью. Коллегиум считал себя слишком цивилизованным для подобного варварства, и даже в муравинских городах боевое мастерство ценилось выше кровопролития. Но в южных арахнидских твердынях такое случалось, да и в Геллероне, по слухам, тоже устраивались подпольные сражения для любителей.

Два костра за изгородью едва тлели, третий, в центре загона, жарко пылал. Среди зрителей Чи видела Брутана и многих механиков, но Тальрика там не было — он, надо думать, презирал подобные развлечения.

В круг вышла женщина, которую ни Чи, ни Сальма раньше не замечали. Ее везли, очевидно, в другом фургоне, а то и вовсе держали отдельно от прочих. Сальма, к удивлению Чи, напрягся при виде ее.

Женщина, судя по белесым глазам, была номкой. Тело ее прикрывали только две полоски ткани на груди и на бедрах. Но вот на нее упал свет костра, и Чи показалось, что ее кожа пришла в движение.

Всего миг назад она была серой, как настоящий ночной мотылек — теперь по ней бежали какие-то тени… нет, не тени, а краски. Красные, пурпурные, синие и кремовые оттенки чередовались при свете пламени.

Заиграла волынка, забил барабан. Чи, повертев головой, обнаружила, что музыку производит всего один человек, желтокожий невольник: он дудел, стуча по барабану ногой. Женщина начала танцевать.

Мелодию вела она, волынка лишь вторила. Это не походило ни на тщательно поставленные коллегиумские балеты, ни на народные танцы, ни на зазывные пляски у публичных домов. Ни один житель Нижних Земель не сумел бы подобрать сравнения для того, что делала эта искусница. Ее танец поражал своей яростью, красотой и печалью. Все мужчины и большинство женщин не отрывали от нее глаз. Лица осоидов преобразились, точно спрятанные в ножны кинжалы. Многие перегонщики поснимали шлемы, чтобы лучше видеть, и тоже выглядели вполне человечными. Похоть со всеми ее мерзкими сторонами, конечно, тоже присутствовала, но у рабов она сочеталась с чем-то совсем иным.

А танец все длился и длился. Волынка и барабан вели свой рассказ — не о танцовщице, а о безнадежном томлении зрителей, бессильных поймать ускользающую мечту.

Чи покосилась на Сальму — все улыбочки и смешки как ветром сдуло с его лица.

Наконец танцовщица остановилась и с преувеличенной учтивостью поклонилась тем, кто стоял по ту сторону изгороди. Лоб ее почти касался песка, одну ногу она согнула в колене, руку выбросила вперед. Волынка смолкла, и настала мертвая тишина.

Подняв голову, женщина бросила взгляд на Сальму, и ее поза выразила отчаянную мольбу. Помоги мне. Спаси меня.

— Ладно, давайте кормить скотину, — нарушил молчание Брутан.

Осоиды, вспомнив, что они воины и завоеватели, вновь стали такими же, как и прежде.

Танцовщица, выпрямившись, сделалась измученной и до крайности грустной. Сальма поднялся на ноги. Танцовщица подалась к нему, но трое конвоиров вошли в загон и куда-то ее увели. Она, не сопротивляясь, все время оглядывалась на Сальму.

— Что это было? — спросила Чи. — Сальма! Ты меня слышишь?

— Конечно, — сказал он рассеянно и опять сел.

— Ты что, знаешь ее?

— Ее не знаю… но знаю, откуда она.

— Ну и?

— В Сообществе есть несколько мест, где живут лепидины, Дети Бабочки. Я никогда их не видел, только слышал о них. Оказывается, все это правда. Пресветлые владыки!

— Положим, танцует она хорошо, но зачем же так волноваться? — Чи, никогда не видевшая Сальму таким потрясенным, прониклась недобрыми чувствами к танцовщице.

— Боишься, что я брошу тебя и сбегу с ней? — поддразнил он.

— Все вы начали слюни пускать, как только ее увидели, а ты больше всех.

Эти слова с успехом вернули Сальме его улыбку.

— Ревнуешь, Чируэлл Вершитель? Вот не знал, что у нас любовь.

Чи слегка покраснела, сетуя на то, что при свете костра он непременно это заметит.

— Еще чего! Я просто беспокоюсь за тебя, вот и все.

Сальма снова подобрался, видя, что к ним направляются двое стражников — но им, как выяснилось, нужна была Чи.

— Эй ты, вставай.

— Зачем?

Стражник влепил ей пощечину так проворно, что Сальма не успел помешать. Из руки у него торчал костяной крюк, и Чи даже в оглушенном состоянии поняла, что могла пострадать гораздо серьезнее.

— Поговори у меня еще. Поднимайся.

Она не заставила его повторять в другой раз. Сальма тоже привстал, но второй стражник направил на него искрящую током ладонь.

— Кончай геройствовать, стрекозел. Тебя тоже не обойдут.

— Куда вы ее?

Ладонь осоида полыхнула огнем.

— Не трогайте его, я иду! — закричала Чи. — Успокойся, Сальма.

Стражник костяными шпорами отцепил ее поводок, и Чи буквально выволокли из загона, не позволяя идти самостоятельно.

— За что вы меня? Что я сделала?

Один стражник опять замахнулся. Чи съежилась, пряча лицо.

— Заткнись со своими вопросами, — предупредил он.

— Меньше спрашивай, меньше плохого услышишь, — добавил другой.

Механик-осоид, возившийся у одной из машин, проводил ее безразличным взглядом.

— Чего это вы, ребята? — Чи узнала голос Брутана еще до того, как он заступил дорогу ее конвоирам.

— Так нам приказали, сержант.

— Приказываю вам я. — Брутан взял Чи за подбородок, запрокинул ей голову. Его лица она не видела из-за шлема. — И кому же это жуканского мясца захотелось?

— Капитан Тальрик распорядился, — пробормотал рядовой.

— В задницу твоего капитана Тальрика! Если ему нужна девочка, пусть обратится к главному сутенеру. И плох, доложу я вам, тот сутенер, который сам свой товар сперва не опробует. — Черный шлем придвинулся к самому лицу Чи. — Эта не первый сорт, ну да и я не шибко разборчивый. Давайте ее сюда. Ну? Чего встали?

— Так ведь капитан Тальрик, сержант…

— Ты, я вижу, запамятовал, кто твой поводок держит в руках. — Брутан выставил ладони вперед, растопырил пальцы.

— Говорят, он в Рекефе служит!

— И что с того? — Брутан, не уступая, все же слегка сбавил тон. — По-твоему, я боюсь его, что ли?

Молчание конвоиров доказывало, что они уж точно боятся. Но Брутан тоже внушал им страх, и когда он рявкнул на них еще раз, они подчинились.

Чи затащили в укромную ложбинку, швырнули наземь.

— Нет-нет… Не надо… — запищала она, лишь теперь осознав, что у него на уме.

— Заткните ее, — процедил Брутан, расстегивая привычными движениями пояс.

Чи вцепилась зубами в руку стражника, который зажал ей рот. От новой оплеухи у нее зазвенело в ушах, во рту тут же оказался тряпичный кляп. Оба солдата держали ее, пока Брутан стаскивал с нее шаровары.

— Вы правда хотите… — начал один солдат.

— Хочу, хочу. Знай делай, что тебе говорят.

— А вдруг он… — Солдат оглянулся на лагерь, явно опасаясь, что там могли услышать поднятый ими шум.

Брутан спешно принял нужную позу — и замер. От недоумения Чи даже дергаться перестала. Насильник, так и не снявший свой шлем, стоял над нею на четвереньках, и часть его тела, непосредственно грозившая ей, на глазах теряла упругость.

— Поганый Рекеф, мать его, — выругался Брутан, вставая. Чи, пользуясь моментом, натянула штаны и попыталась их завязать. — Ведите ее, куда было велено.

Стенвольд вошел в круг отбрасываемого костром света. Тото все еще клацал чем-то под самоходом, ном лежал с закрытыми глазами и, надо надеяться, спал. Стенвольд сел не прямо напротив Танисы и не рядом, а под углом к ней, на ничейной земле. Она мрачно уставилась на него.

— Пришла пора рассказать тебе кое-что о тебе самой.

— Плохо же ты меня знаешь. Мог бы догадаться, что я обязательно пойду за тобой… и за ним… когда вы решили уединиться.

Стенвольду показалось, что лето в одночасье сменилось осенью.

— Ты шла за нами?

— Ну да.

— И все слышала?

— Все.

— Я не хотел, чтобы так вышло, Таниса.

— Думаю, ты сам не знал, чего хочешь. Почему я должна была все узнать таким образом? Почему ты не рассказал мне об этом еще лет десять назад? Или пять? Или хотя бы два года назад?

— Потому что Тизамону я должен был сказать первому, — пробормотал он.

— Вот как, значит. — Ее лицо искривилось. — Ты…

Он вскинул руку, и Таниса, к чести для себя, позволила ему объясниться.

— Если б я сказал тебе в твои двенадцать или пятнадцать, что твой отец — геллеронский мантид-наемник, ты непременно захотела бы встретиться с ним. Посмотреть на мужчину, бросившего твою мать с ребенком в утробе. Я, конечно, не допустил бы этого, но ты, насколько я тебя знаю, нашла бы способ. И тогда он, увидев перед собой живое подобие Атриссы, убил бы тебя — вот и весь сказ. Поэтому я решил молчать до последнего. Может, я и передумал бы, если бы ты спросила — но ты никогда, ни единого раза не спрашивала меня о родителях.

— Мне и не нужно было спрашивать, — оскорбилась она. — Я думала, что ты…

— Нет, — перебил он, — так ты не могла думать.

Его появление в Коллегиуме с младенцем на руках вызвало, конечно, легкий скандал и породило множество сплетен — но когда девочка подросла, всем сделалось ясно, что жуканской крови в ней нет ни капли. Это дало начало новым предположениям, однако слухи об отцовстве Стенвольда скончались естественной смертью. Он думал, что они погребены навсегда — и, как видно, ошибся.

— Что же я, по-твоему, должна была думать? — Слезы горького разочарования текли по щекам Танисы. — Ты растил меня, заботился обо мне. Ты и есть мой отец — вернее, был им до прошлой ночи. Мне и в голову не приходило… а если и приходило, я сразу прогоняла такие мысли. И вот теперь ты просто… я просто…

— Я делал для тебя все, что мог, — грустно промолвил Стенвольд. — И в самом деле растил тебя как родную, держа слово, которое дал Атриссе. Позаботился, чтобы ты начала свою жизнь в Коллегиуме, лучшем из всех известных мне городов, даже сестру тебе обеспечил. Я сделал все, только правду от тебя скрыл.

Таниса молчала, глядя в огонь. Ему казалось, что она никогда больше не станет с ним говорить, казалось, будто он идет по канату — с одной стороны она, с другой Тизамон. Нашли тоже канатоходца!

— Расскажи мне о ней, — сказала Таниса. — Как это получилось? Какая злая судьба привела к моему рождению?

— Прошу тебя…

— Рассказывай.

— Ну что ж… Эта история должна быть тебе знакома. Мы все повстречались в Коллегии. То, что и он был студентом, — Стенвольд кивнул в сторону Тизамона, — может показаться невероятным, однако он все же приехал в Коллегиум в поисках того, что не мог найти дома. Наша странная компания состояла в дуэльном клубе Боевой Доблести. Они были отменные бойцы, я так себе, но из команды меня не гнали. — От милых воспоминаний юности у Стенвольда сжалось горло.

— Какая она была? — Услышав от зеркального отражения Атриссы этот вопрос, он совсем утратил чувство реальности.

— Она сошла с корабля в Коллегиуме, имея лишь то, что было на ней. Все любили ее, сами не понимая, за что. Она получала все, что хотела. Думаю, она происходила из арахнидской знати, из аристоев, но дом ее переживал тяжелые времена. Она не распространялась об этом, никогда не оглядывалась назад, как истая арахнидка. Атрисса обладала всеми искусствами своей расы и прекрасно владела интригой, но сердце у нее было на месте, она умела дружить, и все мы были немножко в нее влюблены. — Каждый тогдашний день представлялся Стенвольду солнечным. Дебаты в аудиториях, дуэли на форуме, занятия механикой. Вся жизнь впереди, и тревожиться не о чем.

— Тизамон, прибывший к нам из Фельяла, оплота закоренелых фанатиков, питал к арахнидам лютую ненависть. Атриссу он тоже на первых порах ненавидел. Он и тогда уже был непревзойденным бойцом, но она почти не уступала ему. Они без конца сражались друг с другом — все остальные им в противники не годились, — и в этих-то стычках его ненависть постепенно сменилась любовью. Мантид, что возьмешь. Если уж они предаются какому-то чувству, то целиком. Теперь он стал ненавидеть себя самого, полагая, что предает свою расу, но и это у него прошло под влиянием твоей матери. — Стенвольд раскрыл свой дорожный мешок. — Сейчас я кое-что тебе покажу. Эта вещь долго путешествовала со мной, дожидаясь своего часа. На всякий случай я и в Геллерон ее взял. — Он достал из плоского кожаного футляра небольшой холст и бережно развернул его.

Лет двадцать назад художники любили писать групповые портреты в жанровой обстановке. Картина представляла пятерых человек, сидящих в таверне и как бы внезапно обернувшихся к живописцу. Краска местами облупилась, но изображение осталось довольно четким.

Молодой жукан слева походил на Стенвольда, как родной сын. Таниса перевела взгляд с лица на картине, круглого и веселого, на освещенное костром лицо мастера. Какие разрушения способно учинить время!

За его стулом стоял, без сомнения, Тизамон. Художник в точности передал враждебное выражение, свойственное его угловатым чертам; железная перчатка на правой, почти не видной руке прикрывала боевой коготь. С левого края развалился на стуле лысый мушид — чаша вина у него в руке перекосилась и грозила пролиться. Справа, на три четверти спиной к зрителю, помещался муравин в тщательно выписанной кольчуге.

В центре, прямо на столе, сидела девушка, чье лицо Таниса ежедневно видела в зеркале — словно среди этих незнакомцев художник запечатлел и ее.

Картина была подписана «Нерон».

— Тизамон — и я, разумеется, — стал объяснять Стенвольд, понимая, что «разумеется» в этом случае не совсем верное слово. — Тот, что с чашей — сам Нерон; свой автопортрет он писал отдельно от нас, перед зеркалом. Он и поныне здравствует где-то на юге — в Мерро, Эгеле, Селдисе. Муравин — это Мариус… его уже нет. Ну и Атрисса, самая красивая из всех женщин, которых я видел. — Он невольно перевел взгляд с портрета на его живое подобие. — Я думал, что с годами в тебе проявится и отцовская кровь, но твое сходство с ней только усилилось. Ни одна мать не смогла бы преподнести ребенку лучшего дара.

— Если бы при этом не оставила его сиротой, — с грустью сказала Таниса. — Рассказывай дальше, Стенвольд.

— Со временем наши пути разошлись. Мариус вернулся в Сарн и стал офицером, я остался в Коллегиуме, твои родители сделались платными дуэлянтами в Мерро. Я рано — возможно, первым из нас — уразумел, какая угроза разрастается к востоку от Нижних Земель. Друзья откликнулись на мой зов — даже Мариус, которому из-за этого пришлось навсегда покинуть свой родной город. Мы сговорились работать против осоидов, понимая, что со временем они двинутся и на Нижние Земли. Их очередной целью стал город Минна, и мы предприняли попытку остановить имперскую армию у его стен. Нерон выбыл: он, как все мушиды, хорошо чувствовал, когда нужно смыться. Атриссы тоже не оказалось в условленном месте, а потом обнаружилось, что нас, как и защитников Минны, предали. Это мог сделать лишь кто-то из нас; Атриссы не было, и Тизамон дрогнул. Он ведь любил ее вопреки всему, что думал о ее расе.

Стенвольд не сразу возобновил свой рассказ. Крики гибнущего города все еще звучали в его ушах. Горожане падали на улицах, осоиды пикировали сверху, ворота рушились, неудачливые диверсанты бежали к летному полю. Солдаты Мариуса вновь смыкали штыки, Мариус вновь погибал в ортоптере. Горе, ярость, чувство невозвратимой потери — вот что на долгие годы сделалось единственной реальностью Тизамона.

— Мы потеряли Мариуса во время бегства из Минны, и Тизамон тоже дал бы себя убить, если б я его не удерживал.

— Но ведь она не предавала вас, нет?

— Я и по сей день не знаю, кто это сделал — узнал только, что никто из моих друзей предателем не был. Но Мариусу, Атриссе, да и нам, живым, пользы от этого никакой. — На смену солнечным дням пришла непроглядная ночь, думал Стенвольд. Прав Тизамон: он, мастер Коллегии, стал достойным презрения человеком. Ведя свою игру против Империи, он использует вместо пешек студентов, порой обрекая их на преждевременную смерть.

— Что же мне теперь делать? Теперь, когда я все знаю? — спрашивала Таниса. — Как мне быть с ним? Помоги мне. У меня такое чувство, словно весь мой мир рухнул. — Стенвольд протянул ей руку, и она благодарно за нее ухватилась. — Кто я, Стен? Я считала себя твоей дочерью, а оказалась какой-то… ошибкой природы…

— Нет, Таниса! Послушай меня. Никакая ты не ошибка. Атрисса перед смертью рассказала мне про свою последнюю ночь с Тизамоном, еще до Минны. Она всегда предохранялась, но тогда будто почувствовала, что эта ночь у них в самом деле последняя — и захотела родить от него.

Стенвольд обнял прильнувшую к нему Танису. Разве он чувствовал бы себя по-другому, будь она его родной дочерью?

— Так как же? — прошептала она.

— Он не подойдет к тебе первый, потому что не знает, как это сделать. Приди к нему сама, когда будешь готова… не когда, а если, хотел я сказать.

Он ждал, что теперь с него спадет хотя бы часть бремени — но бремя стало еще тяжелее, и он понял, что никогда не избавится от этого.

Помещение квартирмейстера освещали две тускло горящие лампы, сам квартирмейстер благоразумно отсутствовал. Тальрика, вошедшего туда в ранних сумерках, уже ждали четверо — все рекефовцы. Он в этом не сомневался, хотя знал только одного из них.

— Полковник Латвок. — Тальрик отдал честь, чего не делал уже давно. Пожилой осоид в штатском жестом пригласил его сесть и представил ему присутствующих.

— Лейтенант Одисса. — Это была арахнидка; она понемножку таскала финики из мешка, к которому прислонялась. — Лейтенант те Берро. — Тот самый мушид, который прилетал к Тальрику. Рекеф, особенно его зарубежный отдел, часто пользовался услугами иностранцев, но в звании их повышали редко.

Четвертый был осоид с тонким терпеливым лицом. Его имени Латвок не назвал, что Тальрик немедленно принял к сведению.

— Вы что-то нервничаете, майор, — заметил полковник.

— Нисколько, — ответил Тальрик, хотя и знал, что своим напускным спокойствием никого не обманет.

— Ну что ж. Согласно уставу уведомляю вас, что мы четверо являемся отделением Рекефа в Асте и что все последующие решения будут приняты от имени императора. — Покончив с формальностями, Латвок улыбнулся и перешел к делу: — Вы можете помочь нам решить одну проблему, майор.

— Слушаю вас, господин полковник. — Что за проблема — уж не сам ли майор? Рекеф, запуская в кого-то жало, не знал милосердия, и Тальрик за годы службы повидал немало арестованных офицеров. Рекеф помимо Империи с ее армией контролировал и собственные ряды. Тальрик не знал за собой грехов, но понимал, что это никакого значения не имеет.

— Вы ведь знакомы с полковником Ультером, верно? — спросил Латвок, дав ему потомиться.

— С полковником? Некоторое время назад я знал некоего майора Ультера.

— Это тот самый. Вы знали его хорошо, не так ли?

— Он был моим командиром в армии. — Тогда, после взятия Минны, Тальрик получил свое первое повышение, и сразу вслед за этим Рекеф посчитал, что на секретной службе он будет более полезен Империи. — Я давно его не видел, но в то время, пожалуй, в самом деле хорошо его знал. Я слышал, он был губернатором Минны?

— Был и остался. — Латвок взглянул на Одиссу, и следующий вопрос задала она:

— Вы его уважали?

— В ту пору да.

— И он вам нравился? — Тальрик чувствовал, как ее Наследие ищет слабые места у него в голове.

— Я уважал его как хорошего офицера. Это было давно и…

— Ясно, майор, ясно. Вы не поддерживали с ним отношений, поступив на службу в Рекеф?

— Нет. — На лбу у Тальрика выступил пот. Ультер, очевидно, в чем-то проштрафился, а вместе с ним под колпак попал и майор. Теперь его используют, чтобы окончательно утопить полковника.

— Скоро мы начнем войну с городами Нижних Земель — для вас это, конечно, не новость, — произнес Латвок. — Вы всемерно заботились о том, чтобы проложить имперской армии путь к победе.

— Так точно.

— Но другие, как заметил Рекеф, исполняли свой долг не столь ревностно.

Одисса посмотрела на безымянного. Тот едва заметно кивнул и стал разминать пальцы, как перед боем. Тальрик заставил себя не напрягаться.

— Из Минны поступили донесения о непорядках в управлении городом. Провиант и боеприпасы, необходимые для нижнеземской кампании, поступают медленно и в малом количестве. Мелочь, казалось бы — как явно и полагают виновные, — но без хорошего снабжения армия много не навоюет. Одно влечет за собой другое, а в итоге расквартированные в Асте войска испытывают недостаток во всем, от сапог до деталей летательных аппаратов.

Латвок сделал паузу, чтобы Тальрик мог вставить слово — но тот промолчал, не понимая, к чему это все говорится.

— Император, назначая человека губернатором города, дает ему власть, которой нет даже у армейского генерала. Такая власть вкупе с ответственностью может вскружить офицеру голову. Появляется соблазн придержать имперские товары и средства для собственных нужд. Подобные случаи бывали, и полковник Ультер, к несчастью, тоже стал внушать определенные подозрения — надеюсь, вы понимаете?

— Прекрасно понимаю, господин полковник, — устало ответил Тальрик.

— Вы работаете, правда, в зарубежном отделе, — тон полковника давал понять, что внутренний отдел гораздо престижнее, — но ваши прежние связи делают вас самым подходящим для нас человеком. Утром в Минну отправится лейтенант Ааген из инженерного корпуса. Вы поедете с ним, расследуете дело своего друга, предпримете то, что сочтете необходимым, и доложите нам.

Тальрик втайне перевел дух.

— Вопросы, майор?

— Со мной двое пленных, которых я хотел допросить здесь.

— Ааген тоже везет живой груз, добавьте к нему и этих. В Минне превосходные условия для допроса — можете сказать Ультеру, что приехали как раз по этой причине. Еще что-нибудь?

— Больше ничего, господин полковник.

— Тогда вы свободны.

Тальрик встал, отдал честь и вышел. Только через полсотни шагов он позволил себе расслабиться. Значит, не в этот раз — может быть, в следующий. Он не задумываясь пользовался Рекефом как оружием для устрашения посторонних, но никогда не забывал, что этот самый клинок могут приставить и к его горлу.

«Зачем я, собственно, это делаю?» Он уже думал об этом и давно приготовил ответ: «Из любви к Империи, разумеется». Но в глубине души, куда и Рекеф не проник бы, засела предательская мыслишка: что же это за государство такое, где даже его хранители должны постоянно опасаться за свою жизнь?

Чи казалось, что на лоб ей легла чья-то ледяная рука. Она пыталась проснуться, но сеть вроде паучьей паутины удерживала ее между сном и явью.

Чируэлл! — звал голос, чем-то знакомый ей, и шепчущий хор, служивший сопровождением, повторял ее имя.

— Что это? Кто это? — Чи знала, что безмолвствует, и все же произносила эти слова.

Слушай меня. Ты должна услышать. Откуда же ей все-таки знаком этот голос?

— Я слышу тебя.

Не бойся, Чируэлл. Я хочу освободить тебя, расплатиться со своим долгом.

— Не понимаю… — Ревущий вал уносил ее куда-то в кромешной тьме вне пространства и времени.

Скажи мне, где ты находишься, Чируэлл, требовал голос — вернее сказать, голоса. Я должен найти тебя.

Чи, цепляясь за проблески сознания, всплывала наверх, к миру яви, где ничего такого случиться не может.

— Меня везут в Минну.

И тут, на краю пробуждения, Чи вспомнила, кому принадлежит этот голос.

— Ахей! — вскричала она и проснулась от звука своего голоса. Рядом сидел, поджав ноги, Сальма — он, видимо, тоже проснулся в этот самый момент. Скованное Горе лежала, приподнявшись на локте, широко распахнув белые глаза.

— Ночной брат… — тихо сказала она.

— Чи, ты в порядке?

— Не знаю… — Она тяжело дышала, как после бега. — А что стряслось?

— Что-то здесь побывало, — уверенно сказал Сальма.

— Что? И почему она… почему ты так говоришь?

Чи обращалась к Скованному Горю, но та молчала.

— Я почувствовала… Сальма, да скажи же, в чем дело!

— Не могу. Я мало что знаю, и ты мне все равно не поверишь.

— Ты хочешь сказать, что это был просто сон?

— Вот именно, — с привычной улыбкой ответил Сальма.

— К тебе прикоснулась тьма, — взволнованно сказала Скованное Горе. Днем она говорила мало и только держалась за руку Сальмы, которую он ей протянул.

— Да нет же, мне это приснилось, — заспорила Чи. Ей хотелось верить, что это вправду был сон… непонятно только, хороший или плохой.

— А ну, тихо там! — гаркнул один из двух солдат Тальрика, постучав в крышку люка. — Вот разбудите капитана, будете знать!

Чи наморщила лоб.

— Почему капитан спит днем?

— Днем? — удивился Сальма.

— Светло ведь.

— Нет, Чи. Темно.

Чи недоверчиво уставилась на него. Она так ясно видела и Сальму, и Горе, и голые стены трюма. Вот только свет был какой-то странный, вроде лунного, и не показывал красок. Даже переменчивая кожа и волосы Горя казались в нем скопищем серых пятен.

Сальма показал на вентиляционные щели в стене: там было еще темнее, чем вечером, когда они легли спать.

— Сальма, — медленно проговорила Чи, — я, кажется, обрела Наследие Предков. Или это оно меня обрело. А у тебя как было? Как ты понял впервые, что…

— Я подскакивал в воздух, а на землю не падал.

Взволнованная Чи не уловила сарказма. Это, безусловно, жуканское Наследие, хотя и весьма необычное… и ничего странного, если оно пришло к ней именно здесь, в этой закупоренной коробке.

Есть, правда, ночные создания, которые видят в темноте от рождения, не нуждаясь в Наследии. Недавно она встретилась с одним из таких, и его кровь осталась у нее на руках.

«Ночной брат», — сказала женщина-бабочка, а с Чи во сне говорил голос Ахея.

На стенке, к которой она прислонилась, медленно таял иней, хотя ночь была совсем не холодная.

Тронный зал дворца был скопирован с императорского в Капитасе. Тальрик затруднялся определить, что двигало губернатором — почтительность или излишнее самомнение. Колоннады по бокам дублировались солнечными столбами, проникающими сквозь отверстия в потолке. Охра колонн оттеняла светлый камень стен, украшенных фресками в местном стиле.

Слуга, тоже местный, в простой темной одежде, доложил о посетителе, и Тальрик зашагал к семи сиденьям в дальнем конце. У императора, правда, было одиннадцать тронов, но миннский правитель все-таки позволил себе немалую вольность.

Заняты были только пять мест из семи: сам Ультер в центре, еще три осоида по одну сторону от него и жукан по другую. Все они пристально смотрели на идущего к ним человека.

— Тальрик! — Негромкий голос Ультера легко преодолел разделявшее их пространство — зодчий, видимо, знал свое дело. — Капитан Тальрик, чтоб мне пропасть! Ну, рассказывай, что поделывал все это время?

Тальрик четко отсалютовал тронному возвышению, стараясь не показывать, как поразила его произошедшая с Ультером перемена. Прошло, конечно, больше десяти лет, и понятно, что волосы у него совсем поседели, но старику явно неплохо жилось на своем посту. Брюшко заметно нависало над поясом, и даже мастерски сшитая золотая туника не могла придать стройности этой оплывшей фигуре. На топазовом ожерелье покоился двойной подбородок, тяжеловатое и раньше лицо стало брыластым.

— Садитесь, садитесь, — добродушно произнес Ультер, заметив удивление своего бывшего порученца. — Вот доживете до моих лет и тоже захотите спокойной службы. Если б я просто уехал домой и стал управлять поместьем, против моего вида никто бы не возражал — разве необходимость появляться на публике что-то меняет?

Тальрик взошел по ступеням и занял одно из свободных мест.

— Капитан Тальрик служил у меня под началом при взятии города и был отличен, — сообщил Ультер. — Капитан Олтан из квартирмейстерской службы и капитан Раут из разведкорпуса — мои советники на данный момент. — Два осоида наклонили головы. — А это мастера Дрейвен и Фрейген из Консорциума Честной Торговли.

Через Консорциум Империя пыталась контролировать торговый процесс, но, насколько знал Тальрик по связям в Рекефе, оставалось большим вопросом, кто кого контролирует. Он кивнул, здороваясь с жуканом и скучающим осоидом средних лет. Может, как раз кто-то из них повинен в недостатках снабжения, и Ультер в итоге будет оправдан.

Но этого ли хочет Рекеф?

— Что привело вас к нам, капитан — перспектива нового повышения? — подмигнул Ультер.

Тальрик внутренне дрогнул, увидев такое знакомое лукавое выражение на этом обрюзгшем лице. Он рассчитывал, что губернатор его примет наедине и они смогут поговорить откровенно.

— Мне, можно сказать, дали отпуск, полковник, — непринужденно ответил он. — Попросился на отдых с передовой — надеюсь, я правильно выбрал?

— Мы здесь тоже не сидим сложа руки, — заверил Ультер, — но недельку на восстановление сил я вам выделю. Будьте как дома в моем городе. — При виде поднятой брови Тальрика улыбка Ультера сделалась еще шире. — Я держу Минну в кулаке и сжимаю пальцы, когда она начинает дергаться. Простой, казалось бы, урок, но они так и не усвоили его толком. — Ультер хлопнул в ладоши, и из двери за помостом появилась вереница служанок с бутылками и бокалами. — Я хотел бы сам познакомить вас с удовольствиями, которые может предложить гостю Минна.

— Странно, что вас до сих пор не перевели куда-нибудь поближе к столице. — Тальрик заметил, что прислуживают им исключительно молодые женщины, но жительниц Минны среди них нет — мудрая, несомненно, предосторожность. Ультер подбирал себе только красивых рабынь, в том числе и осоидок.

— Все дело в том, что некем меня заменить. — Ультер подставил кубок арахнидке, наполнившей его доверху. — Я знаю Минну лучше кого бы то ни было, лучше даже, чем подлые аборигены. И удерживаю крышку на месте, как бы горшок ни кипел. Несколько лет назад они собрались восстать по примеру Майнеса, но я упредил их. Все очень просто: кого-то распинаешь на скрещенных пиках, кого-то арестовываешь, а семьи зачинщиков отправляешь в Дельв как рабов. Звонкая оплеуха, если отвесить ее вовремя, предотвращает припадок.

— Здравый подход, — согласился Тальрик. Рабыня его собственной расы, опустив, как полагалось, глаза, предложила ему блюдо с закусками. — Эти осоидки — недовольные или плательщицы?

— Плательщицы, насколько я знаю. Их, особенно столичных, сейчас много на рынке. Ужасная ситуация, — с весьма эфемерным сочувствием присовокупил Ультер, — но я стараюсь, чтобы они жили в хороших условиях.

«За чьи же долги продали в рабство эту? — подумал Тальрик, — мужнины или отцовские?»

— Позже, если желаете, я пришлю ее в ваши комнаты, предложил Ультер. — Хочется, чтобы эта поездка запомнилась вам надолго.

— Ловлю вас на слове. — Женщина на миг замерла: нелегко гордой осоидке быть вещью, которую передают из рук в руки — но что такое рабыня, если не вещь?

Они с Ультером чокнулись через капитана Олтана, сидевшего между ними.

— За долгую память, — произнес Тальрик и подумал, что воспоминания бывают, увы, не только приятными.

Ультер устроился поудобнее на мягком сиденье.

— Кстати, об удовольствиях: сейчас я представлю вам свое новое приобретение — тем более что в мой город ее доставили именно вы.

Снова «мой город»… это надо расследовать.

Ультер опять хлопнул в ладоши. Рабыни отступили назад, и вошли двое мужчин, по виду миннцы. Один, с седыми волосами и бородой, нес незнакомый Тальрику инструмент вроде лиры, другой, совсем еще мальчик — маленький барабан. Оба музыканта тихо сели между колоннами. Тальрик уже догадывался, что будет дальше. Когда солдаты действительно ввели в зал танцовщицу-бабочку, особый груз Аагена, он и это взял на заметку.

— Снимите-ка цепь, — приказал Ультер, — она все-таки не дрессированный фелблинг.

Один солдат закрыл двери, другой отстегнул цепочку от ошейника женщины.

Тальрик ждал, попивая вино, слишком сладкое на его вкус — танцы он никогда особенно не любил. В дороге он видел мельком, как выступает эта, и она была хороша, но развлекаться он предпочитал по-другому.

Женщина, которую звали, кажется, Скованным Горем, встала так, чтобы на нее падал солнечный луч. Ее кожа сразу же вспыхнула яркими красками. Из ниши музыкантов послышался перебор струн и тихий затейливый ритм барабана.

Скованное Горе, увлекая солнечный свет за собой, как туман, начала танец.

Ритм ускорялся. Плясунья, повинуясь ему, перепархивала от луча к лучу, и когда она взлетела в радужном сиянии крыльев, у Тальрика захватило дух.

Перегонщики рабов, никогда не снимавшие цепь, не видели и половины того, что могла эта женщина. Под струнные вскрики, острые как осколки стекла, под барабан, звучащий как топот множества ног, она кружилась среди колонн, обнимая воздух, словно возлюбленного. О чем тут говорить, если даже Тальрика пронял этот воздушный балет?

Когда она, опустившись на пол, присела в низком поклоне и музыка смолкла, Тальрик раздраженно стряхнул с себя чары, но остальные зрители так и не выпутались — особенно Ультер. Сколько же он заплатил и на что пошел, чтобы приобрести это сокровище? И на что еще он готов, чтобы не допустить к ней других мужчин?

В этот миг Тальрика посетило нечто вроде прозрения, и он с новым интересом воззрился на танцовщицу, к которой снова прикрепили цепочку. Чтобы эта поездка запомнилась вам надолго…

Биржа Хокиака по-прежнему находилась там, где сказал Стенвольд: на восточной площади, в самом укромном ее углу, и сидел в ней по-прежнему сам Хокиак.

Это был самый старый скорпи, известный Стенвольду, — возможно, самый старый из всех. У них дома, в пустыне, до такого возраста доживали разве что те, кто занимал в племени особое положение, Хокиак же был обязан своим долголетием тому, что вовремя оттуда ушел. Даже в те времена, когда Стенвольд с ним познакомился, он был уже слишком стар, чтобы возвращаться домой. Теперь он совсем одряхлел: восковая кожа висела складками, ярко-желтые глаза потускнели, широкий скорпийский костяк заплыл жиром, морщины на голой груди перемежались старыми шрамами. Культя на месте одной клешни больше не отрастала, резцы гнили во рту. Сидя на плетеном стуле, он курил и порой таскал из коробки обвалянных в сахаре насекомых.

У биржи дела явно шли лучше, чем у ее хозяина, В тесной комнатушке, куда протиснулись Стенвольд с Тото, штабелями стояли ящики; пахло здесь специями и тем самым табаком, который курил Хокиак. Работники — два мушида, ровесники Тото, и миннская девочка лет тринадцати — открывали ящики, вносили их содержимое в накладную и приколачивали крышки на место. За работой надзирал арахнид, по виду такой же старый, как сам Хокиак. Тощий, как скелет, он сохранил один седой длинный волос и аристократические замашки.

— Стенвольд, это же воровской притон, — прошептал Тото. Он был совершенно прав: большинство товаров, которые висели здесь на стропилах или торопливо паковались у них на глазах, ввозились нелегально со всех концов света — а в задней комнате, как было известно Стенвольду, лежала настоящая контрабанда.

— Наш друг Хокиак как был спекулянтом, так и остался, — тихо ответил жукан, — но люди, которых мы ищем, имеют тесные связи с контрабандистами.

— Не стойте на пороге, пыли напустите, — неожиданно звучным басом сказал хозяин. — Либо туда, мастер жукан, либо сюда.

Стенвольд закрыл дверь за собой, Тото боязливо прилип к нему.

— Как насчет работенки для странствующего механика с подмастерьем, а, мастер скорпи?

— А что ты умеешь? — Хокиак сощурил слезящиеся глаза. — Для хорошего механика дело всегда найдется. Рекомендации есть?

— Есть один старый-престарый скорпи, который мог бы за меня поручиться. Хокиаком зовут — может, знаешь?

Хокиак прищурился еще больше.

— А, чтоб тебя… ты, что ли? — Он поскреб уцелевшей клешней кожу на горле, а старый арахнид взялся за кинжал — на всякий случай. — Стенвольд Вершитель? Да нет, не может быть. Вершитель давно уж помер.

— Если кто из нас и зажился на свете, так это ты, — любезно ответил Стенвольд. — Я и не чаял, что найду тебя здесь.

Хокиак, нашарив палку, поднялся со стула — трость под его тяжестью согнулась дугой.

— Чтоб мне треснуть — и впрямь Стенвольд, — объявил он, рассмотрев посетителя с очень близкого расстояния. Арахнид убрал руку. — Вот не думал, что снова тебя увижу. Этот старикан — Гриллис; мы с ним немало дел провернули.

— Счастлив познакомиться с вами, мастер Вершитель, — с интонациями культурного человека произнес арахнид и тут же съездил по уху мушида, стоявшего ближе к нему: ребята ради такого случая дружно прекратили работу. — Вы, паразиты мелкие! Если к нам на биржу зашел жукан, это еще не значит, что у вас настал праздник.

— Чего это тебя опять сюда занесло? — спросил Хокиак. — Я думал, ты наладил полозья из города, когда у нас власть сменилась.

— Я думал, что и ты сделаешь то же самое.

— Да куда я денусь, — пожал плечами старик. — Импорт-экспорт любой власти требуется — теперь у Черной Гильдии дела, по правде сказать, идут еще бойчее, чем раньше.

Черной Гильдией в Нижних Землях называли контрабандистов, хотя настоящей гильдией эта публика вряд ли могла считаться.

— Теперь вы на осоидов работаете, ведь так? — рискнул спросить Стенвольд.

Хокиак в ответ усмехнулся — жуткое зрелище.

— Э нет — разве что по особой просьбе. Я не из тех, кто приколачивает сердце к флагштоку — так что если дельце, по которому ты пришел, надо держать в тайне от полосатиков, то пришел ты в нужное место.

Стенвольд кивнул. Он мог промахнуться по-крупному, доверившись этому старому негодяю, и мигом очутиться в соседней с Чи камере, если ее, конечно, держат здесь, в городе — но его возможности таяли, как бегущий меж пальцев песок.

— Скажем так: я хотел бы встретиться с людьми, к которым новые власти относятся без особой симпатии.

— Такие занятия не для торгового человека… если только глаза закрыть…

— На вот, закрой. — Стенвольд выложил на ящик две золотые монеты с крылатым мечом и надписью «Центральный печатный двор Геллерона».

— Ишь ты, централи! — присвистнул Хокиак. — Хорошие деньги, крепче имперских. Вот что я тебе посоветую: ступайте с парнем в заднюю комнату и выпейте что-нибудь, а я к вам скоро приду. Ты тут следи хорошенько, Гриллис.

— Уж как-нибудь, — лаконично сказал арахнид.

Когда обе ее лодыжки и одну руку прикрепили к столу, Чи извернулась и посмотрела на человека, затягивавшего ремни. Это был тот самый осоид, который привез их в Минну, и Чи со страху вдруг вспомнила его имя.

— Ааген! Вас ведь так зовут, верно? — Она старалась говорить твердо, но это плохо ей удавалось. Ааген, бросив на нее взгляд, затянул последнюю пряжку. — Тальрик говорил, вы механик… это правда? Вы не солдат? Я тоже училась на механика… — Чи дернулась в своих путах.

— Ясное дело, механик — кто же еще, — сказал он, глядя на нее с жалостью. Чи похолодела, услышав это. Ну конечно — для механика-осоида это такая же работа, как починить автомобиль или наладить насос. Тут тоже требуется техническая сноровка.

— Меня будут… пытать?

Ааген мялся и отводил взгляд, но она понимала, что это слабое проявление гуманности ее не спасет. Он подданный Империи и сделает все, что ему прикажут.

— Славно, Ааген, — произнес ненавистный голос: в комнату вошел Тальрик. — Говорил же я, что тебе придется заняться этим.

— Так точно, господин капитан.

— Что так кисло? Веселей! — Тальрик, похоже, забыл о своих ночных страхах — его переполняла энергия. — Выйдите, — приказал он солдатам. — Это не для ваших ушей.

Они повиновались, хотя и не слишком охотно — хотели, вероятно, полюбоваться на пытки. Тальрик запер за ними дверь.

— Капитан, — выговорила Чи севшим от крика голосом, — не делайте этого.

Он вопросительно поднял бровь.

— Прошу вас. — Слезы навернулись ей на глаза. Ааген уже разворачивал брезентовый футляр с зондами и скальпелями. — Не надо. Вы же интеллигентный, цивилизованный человек.

— Я вижу, бунтарский дух вас покинул, Вершитель? — издевательски улыбнулся Тальрик. — Ушел в сточное отверстие вашей камеры? Какая потеря для человечества.

— Капитан Тальрик, вы поступаете недостойно. — Голос дрожал, как она ни старалась.

— Обойдемся без крайних мер — так вас следует понимать?

— Да… Да.

— Готовы к разговору?

— Да, — сглотнула Чи. — Да, готова.

— Ну, а я не готов. — Он продолжал улыбаться, но глаза у него были как лед. — Ааген, запускай машину.

Механик, помедлив секунду — Чи хотелось расцеловать его и за эту отсрочку, — начал поднимать рычаги. Где-то внизу, должно быть, помещалась котельная: зашипел пар, и подвески над столом тут же пришли в движение.

— Прибавь, — велел ему Тальрик.

Ааген, вытаращив на капитана глаза, повысил давление пара: теперь шум здесь стоял такой, что Чи трудновато было бы отвечать на вопросы. Хотят, чтобы она кричала в голос — так, что ли? Тальрик поманил Аагена к себе.

— А вот теперь ты будешь мне нужен. — Механик покосился на жертву, и Тальрик нетерпеливо добавил: — Не как специалист. В качестве лояльного гражданина.

Аагену, судя по всему, это понравилось еще меньше, но Тальрик увел его в дальний угол и стал что-то ему говорить. За грохотом паровой машины и лязгом подвесных инструментов Чи слышала их лишь урывками, и ум у нее заходил за разум:

— Найдешь подходящее место… должны знать. Потом пойдешь… тебя ждать… горе. — Чи до предела напрягла слух. — Никому, даже мне… дам тебе знать, если получится.

Тот, кто вздумал бы подслушивать за дверью или какой-нибудь потайной панелью, не услышал бы ничего. Тальрик потребовал заключенную в комнату для допроса, машина работает — об остальном можно только догадываться.

Ааген с тем же несчастным видом кивнул, но, как видно, и возразил что-то.

— Скажешь, что я тоже клюнул… — Тальрик уже знакомым Чи жестом потрепал его по плечу. — Займись этим прямо сейчас.

Ааген, не отдавая чести, еще раз кивнул на прощание, отпер засов и вышел, оставив Чи наедине с Тальриком.

Капитан рассматривал рычаги паровой машины. Хочет остановить, но не знает, как это сделать, решила Чи. Подвески наверху тряслись и позвякивали — вот сейчас одна развернется, как жало скорпиона, и вонзит в тело острую сталь…

— Тальрик! — завопила Чи. — Тальрик!

Он посмотрел на нее.

— В самом конце, с красной меткой!

Он скривил губы, однако нужный рычаг опустил. Пар начал уходить вверх.

После остановки машины в комнате воцарилась мертвая тишина — каждый шаг идущего к столу Тальрика звучал, как раскат грома. Чи сделалось очень неуютно под его долгим взглядом; похоже, он прикидывал, насколько сильно она зависит от его доброй или злой воли.

— Вы отсылаете ее прочь? — выпалила она, чтобы хоть как-то помешать его рассуждениям. — Скованное Горе?

— Острый же у вас слух, Вершитель, — сухо заметил он, не сумев скрыть своего раздражения.

— Да, я привыкла к шуму машин.

Теперь он смотрел на нее новым, оценивающим взглядом.

— Когда в следующий раз буду пытать жукана, надо будет это учесть.

— Вы так сильно доверяете Аагену?

Искренняя улыбка, блеснувшая только на миг, сделала его лицо почти симпатичным. Вот тебе и демон, вот тебе и агент Империи.

— Мы с ним давно знаем друг друга. Ему многое можно доверить.

— Даже Скованное Горе? — В голос Чи проникли ревнивые нотки. — Вы же знаете, как она действует на мужчин…

— Даже ее. Он верный слуга Империи.

— Я что-то не понимаю… — Она полностью зависела от него, но не могла побороть любопытства.

— Вам и не нужно, — отрезал он.

— Нельзя жить только ради Империи, — не унималась Чи. — У человека должна быть и личная жизнь. Ааген не просто верный слуга Империи, он еще и ваш друг.

— Ну, довольно, иначе я сам запущу машину. — Тальрик вздохнул и стал отстегивать пряжку за пряжкой, освобождая Чи.

Она поморщилась, села и слезла на пол.

— Дайте угадаю: сейчас вы меня отправите в камеру.

— До следующего раза. — Тальрик вроде бы добился чего хотел, но радости это ему не доставило. Он сам конвоировал Чи, не желая, видимо, показывать ее стражникам. Ей повезло: при желании он мог ее разукрасить так, что ни у кого бы не возникло сомнений.

Повезло вдвойне. Пока он ее отвязывал, Чи ухитрилась стащить из футляра зонд. Она, конечно, не взломщик, но замок у наручников Сальмы очень простой, а образование у нее как-никак техническое.

Стенвольд, услышавший за последние полчаса немало миннских имен, сразу понял, что «Кимена» чем-то выделяется среди прочих.

— Раньше вашей ячейкой руководила она? — догадался он. Чи и Сальма оставались для него первоочередной задачей, но и о здешнем подполье он, как профессиональный разведчик, тоже не переставал думать.

— Она — маяк всего нашего сопротивления, — сказал Хизес. — Осоиды больше года пытались ее изловить. Это она придумала красный флаг — символ, которого они так боятся.

— Как получилось, что ее все же поймали?

— Тупая солдатня этого не смогла сделать. Боров собрал мастеров сыска со всей Империи, и одному из них повезло.

Боровом, как понял Стенвольд, миннцы прозвали своего губернатора.

— И она уже две недели у них?

— Сидит во дворце под сильной охраной, — кивнул Хизес. — Они воображают, что нам туда не пробраться.

— Но такая возможность есть? — Стенвольд не сказал ни слова о Чи и Сальме, но мысли о них, должно быть, отпечатались у него на лице.

— Дворец, символ их победы, строили очень быстро. — Хизес стукнул кулаком по ладони — этот жест вошел у него в привычку. — О том, что находится под ним, никто особо не думал. Видите? — Он показал на нижние ряды каменной кладки. — Еще до революции и закладки Минны здесь стоял город — никто уж не помнит чей. Со временем его улицы стали использоваться вместо сточных каналов. Они проходят под всеми домами города и под дворцом тоже. Так мы и проникнем в тюрьму.

— Через канализацию? — Стенвольд посмотрел на Тото и Танису. — Чудненько.

— Вся беда в том, что без Кимены у нас настали разброд и шатание, — продолжал не понявший юмора Хизес. — Если Боров, получив сведения о наших укрытиях, предпримет облаву, то…

— Подполью придет конец, — договорил за него Стенвольд.

— И еще: если устроить Кимене побег, город разделит судьбу восставшего Майнеса.

— Возможность есть, но вы боитесь за местное население, — подвел итог Стенвольд. — На редкость гуманная позиция для подпольщиков.

— Лично я, мастер жукан, — вскипел Хизес, — готов хоть завтра раздуть огонь, чтобы дым выгнал народ на улицы… но Кимена бы этого не одобрила. Я не подчиняюсь ни губернатору, ни императору — только ей.

— Твоя логика мне ясна. — Стенвольд, чувствуя неприязнь Хизеса, напомнил себе, что им без этого человека не обойтись. — Стоит помахать красным флагом, и власти разнесут вас в клочки… но если заключенных, включая вашу Кимену, освободят посторонние…

— Правильно. — Хизес только теперь отнял руку от рукояти меча, но, похоже, не утратил желания убивать — запасы его гуманизма были исчерпаны. Скоро им понадобится именно такой вождь. Революции за одну ночь они, конечно, не совершат, но и Нижние Земли за ночь тоже не завоюешь. Стенвольду не терпелось увидеться с этой женщиной, имеющей такую власть над подпольем. Неужели судьба сама дает ему в руки оружие, которое он так долго искал?

— А вы, со своей стороны, обеспечите…

— Мы дадим вам план канализационных сетей, проводника и группу бойцов без опознавательных знаков. Дадим водонепроницаемые фонари, автоклав…

— Вы, я смотрю, неплохо оснащены.

— Хокиак поставляет нам все, что нужно, а Кимена для нас важнее чего бы то ни было.

— Прекрасно. Мне надо посовещаться с товарищами, но лучшего предложения мы, боюсь, ни от кого не получим. — Тизамон, еще суровее обычного, как раз подошел к ним. Таниса тут же поднялась с места — Стенвольд почти на вкус чувствовал неразрешенное напряжение между ними.

— Я говорил с Кенис и другими, которые помнят взятие города.

— И что же?

— Они верят, что никто из нас предателем не был. — Чувствовалось, что Тизамон сам лишь недавно в это поверил. — Тото!

— Да, сударь? — встрепенулся механик.

— Расскажи им про человека, которого повстречал в Геллероне.

Тото нерешительно посмотрел на Танису, но мантида он явно боялся сильнее. Запинаясь, он рассказал, как Больвин, уже будучи мертвым, встретил их на площади Милосердия. Он, похоже, сам не верил в свою историю, но факты излагал добросовестно.

Заметный скептицизм рассказчика передался и миннцам.

— Мы припомнили всех, кому наш план был известен, — заговорил Тизамон. — Многие из них погибли во время штурма. Мы не нашли ни единого слабого звена, но ведь кто-то же все-таки предал? Я думаю, что шпион затесался к нам в обличье нашего друга.

— Быть не может, — сказала Кенис. — Мы их хорошо знали, нельзя же выдавать себя за…

— Он это умеет, — перебил Тизамон. — Ты же слышала — полное сходство.

Миннцев это, однако, не убедило. Стенвольд их не винил: его рациональный ум тоже отвергал возможность чего-то подобного, но он много путешествовал, встречался с разными странными личностями и давно уже вынужден был признать, что не все на свете поддается рациональному толкованию.

— К чему ты, собственно, клонишь? — спросил он мантида.

— К тому, что ни в чем нельзя быть уверенным.

Стенвольд сжал ладонями голову.

— Если даже и так, будь-что будет… я не откажусь от попытки спасти ребят.

— Тогда пусти меня на разведку, больше я ни о чем не прошу. Наши друзья покажут, куда идти, а ловушку мне не успеют расставить.

— Постой, — сказал Хизес. Он и мантид, оба заряженные агрессией, смотрели друг на друга через тесный подвал. — Если нам, как ты намекаешь, нельзя доверять, то и вам тоже. Когда вы отправитесь спасать ваших друзей, мастер Стенвольд останется здесь заложником. Не приведете Кимену — поплатится он.

Отношения с миннским подпольем обострялись все больше. Стенвольд кивнул в ответ на вопросительный взгляд Тизамона. Пусть себе думают, что он старый, толстый и ни на что не годится — он их еще удивит.

— Показывайте дорогу, — сказал Тизамон, — сам я в ваших чертежах разбираться не стану.

Хизес ощетинился было, однако пошел за планами.

Как только Тизамон вышел, Таниса последовала за ним — еще одна проблема, как будто других недостаточно.

— Мастер Вершитель, — пискнул Тото.

— Сколько можно тебе повторять… — Стенвольд поморщился, вспомнив, о чем они говорили в последний раз. — Ну, что еще?

— Мы так и не поняли, откуда ном знает, что Чи и Сальму перевезли в Минну.

— О чем это ты? — нахмурился Стенвольд.

— Возможно, это и есть та ловушка, о которой говорил Тизамон.

Стенвольд оглядел подвал, разыскивая Ахея. Тот, почти невидимый, сидел в углублении выщербленной стены.

— Он уже выдал бы нас осоидам, будь у него такие намерения. Не забудь, что он предупредил нас о засаде еще до Асты. Я не знаю, что побудило его примкнуть к нам, но уверен, что Империи он, во всяком случае, нас не продаст.

— И все-таки я не верю ему. Какой-то он…

Стенвольд посмотрел на честное лицо парня, отмеченное печатью смешанной крови. Живя изгоем, поневоле научишься недоверию… но подлинная причина не в этом. Ахей и Тото возненавидели друг друга с первого взгляда — кто разберет почему.

Вернувшись к себе, Тальрик облачился в самое ценное свое достояние — кольчугу-безрукавку, сделанную вне пределов Империи. Спрос на такие изделия намного превышал малое их количество, проникавшее на имперские рынки по Шелковому Пути. Тальрику повезло: кольчуги из стали-медянки носили обычно лишь генералы и государственные мужи.

Металлический жилет холодил грудь сквозь тонкую тканевую подкладку, но под камзолом с рукавами был совсем незаметен.

Прикидывая, сколько времени у него осталось, Тальрик надел пояс с мечом. Мысль, что Ультер в конце концов может оказаться лояльным, больше не волновала его. Он видел измену так часто, что научился распознавать ее издали.

До чего же просто оказалось поймать в силки губернатора Минны: стоило лишь отнять у него игрушку и дождаться, когда мальчик начнет скандалить. Тальрик испытал бы горькое разочарование, будь ему присуща сентиментальность — да и без нее, признаться, несколько приуныл. Ему очень не хотелось поступать таким образом с Ультером, бывшим другом и бывшим патроном.

Рассказ Грейи, однако, сомнений не оставлял: Ультер жил, чтобы удовлетворять свои аппетиты. Прежний великий воин превратился в мелочного тирана, правящего городом как по собственной прихоти, так и через своих «любимчиков», по выражению Кимены-подпольщицы. Тальрик, будучи профессионалом, видел признаки этого на каждом шагу. Финансовые и материальные недостачи — далеко не одни запчасти, которые надеялся выбить Ааген, — прямо-таки бросались в глаза. Снабжение группируемых в Асте войск безнадежно отстало от графика. То, чем не пользовался сам Ультер, присваивали его паразиты, миннский черный рынок наживался за счет Империи, а город между тем находился на грани взрыва.

Ультеру пока удавалось спускать пар из котла, но давление нарастало. Даже арест Кимены не нанес сопротивлению существенного удара, поскольку Ультер в ней видел скорее трофей, чем политическую фигуру. Злокачественный нарост в лице губернатора мешал правильной работе военной машины, для скорейшей победы над Нижними Землями его следовало немедленно удалить.

Полковник Латвок оказался прав относительно Ультера и, вероятно, поступил правильно, послав к нему Тальрика — но это не значило, что Тальрику должно нравиться такое задание.

Он проверил, нет ли на клинке ржавчины. Тальрик, как хороший агент Рекефа, редко пользовался оружием, но на сей раз оно могло пригодиться.

— Можешь выходить, меня все равно не обманешь, — сказал он.

На самом деле он не знал, где прячется наблюдатель, — знал только, что за ним наблюдают. Те Берро, сидевший на карнизе за узким окошком, сразу протиснулся в комнату.

— Что новенького? — сухо осведомился Тальрик.

— Я охотнее послушал бы вас, — сказал, отряхиваясь, те Берро. Под его бесформенным белым хитоном, обычной одеждой миннских мушидов, Тальрик заметил выпуклость вроде рукояти кинжала.

— Скоро ко мне придут. Некоторое время Ультер будет сражаться с совестью, но алчность быстро поможет ему одержать победу.

— Помощь требуется? У внутреннего отдела есть в городе кое-какие людишки.

— Не надо, я сам. — Тальрик поборол соблазн остаться в сторонке, натравив Рекеф на своего старого наставника. — Присмотрите за мной, однако.

— А если поздно будет?

— Значит, такая судьба.

— Ну что ж, вам решать. Удачи, майор. — Те Берро вспорхнул на подоконник.

— Лейтенант!

— Слушаю?

— Давно вы служите в подразделении полковника Латвока?

— Около года. — Мушид сидел скрючившись, и трудно было понять, как он отнесся к вопросу Тальрика.

— Если он хочет смерти Ультера, почему просто его не убьет?

— Виноват, не понял. — Те Берро явно не хотел продолжать этот разговор.

— Мы с вами оба рекефовцы, лейтенант. С губернаторами случается всякое. Они давятся за обедом, падают из окон, задевают артерию во время бритья. К чему вся эта канитель?

— По-вашему, он со мной делится? — Те Берро тщательно подбирал слова. — Вы провели расследование, нашли способ подставить Ультера — вот и прекрасно. Тем более что все произойдет законным порядком. Может, вас не Ультер заботит? Боитесь, как бы самому не попало? — Те Берро снова протиснулся в окошко и улетел.

Двое людей Хизеса остались в кладовой на случай, если кто-нибудь вздумает ее запереть. Сам Хизес, следуя своей карте, повел остальных по лестницам и темным коридорам, освещенным только ущербной луной. Фонариком на минеральном масле он пользовался, лишь когда затруднялся прочесть карту в потемках, большей же частью действовал очень уверенно.

О том, что он не совсем точно знает дорогу, поначалу догадывался только Ахей, но скоро это поняли все: зал вышиной в два этажа и с громадной каменной лестницей привел Хизеса в явное замешательство. Бормоча что-то себе под нос, он снова вытащил карту. Тизамон и Таниса ждали, стоя чуть в стороне.

— По-моему… — Луна, проникая в высоко расположенные окна, освещала только лестницу в дальнем конце. Хизес, отчаявшись что-либо разглядеть, снова зажег фонарь.

— Дай посмотреть. — Тото перехватил арбалет одной рукой, Хизес раздраженно отдернул карту, и тут на верхней площадке лестницы появился солдат-осоид.

Вместо того чтобы бежать за помощью, он с сердитым криком устремился вниз, прямо к ним. Видел он, как Таниса поняла после, только Тото и Хизеса, а ее с Тизамоном в темноте не заметил.

Тото выстрелил и каким-то чудом попал солдату в плечо. Тот, не устояв на ногах, покатился с лестницы. Второй болт разбился о каменные ступени, третий ударил осоиду прямо в грудь — образцовый выстрел.

Тревога пока не поднялась, но можно было не сомневаться: скоро поднимется.

— Ну так что, Хизес? — прошипел Тизамон.

Тот, безошибочно расслышав в голосе мантида угрозу, напряг все свои умственные способности и ткнул большим пальцем назад.

— Следующая дверь, а потом вниз.

Тизамон сразу исчез в указанном направлении, Тото заряжал опустевшие гнезда в магазине своего арбалета.

— Идем. — Таниса, поторопив его, вдруг заметила, что Торан Аво осталась на месте. — Ты что?

— Я дождусь их И направлю в другую сторону, — спокойно ответила цикадонка. — Я полицейский, и мое присутствие здесь вопросов не вызовет.

Таниса кивнула и вернулась вместе с Тото к нужной двери.

Первым же встречным солдатам он попытался сказать, что заключенные вырвались на свободу, но они тоже шарахнулись от него: слухи о его подвигах, вероятно, уже разошлись по дворцу. Следующие заступили ему дорогу, но он их усмирил одним взглядом. Обошлось даже без грозного слова «Рекеф». Агенты те Берро хорошо потрудились: все знали, кто такой Тальрик, а преданность губернатору была явно не столь сильна, чтобы встать за него грудью против Рекефа. Все последующие часовые смотрели прямо перед собой, как будто никого и не видели.

Словцо «гарем» нисколько не расходилось с правдой. Ультер, руководствуясь декадентскими изысками Арахнии, устроил в глубинах дворца большую комнату без окон, но с многочисленными альковами — освещало ее только пляшущее пламя светильников. В альковах и на подушках у стен размещались около двадцати женщин. Некоторых, в том числе Грейю, Тальрик уже встречал, других видел впервые. Коллекция изобличала прихотливый вкус старика: здесь были арахнидки, муравинки, осоидки, цикадонки, даже одна мрачная стрекозидка.

При всем этом расовом многообразии всякий пришлый мог сразу понять, что властвуют здесь осоиды: на помосте между колоннами высился еще один резной трон, на котором и восседал Ультер. Увидев на пороге Тальрика вместо своих приспешников, он, похоже, не очень и удивился.

«Столько красавиц, а одной все-таки не хватает», — прочел Тальрик в его укоризненном взгляде. Скованное Горе незримо реяла между ними.

— Капитан Тальрик, — произнес губернатор, тщательно выговаривая каждое слово, — что такое с вами произошло?

— Так, пустяки. — Он смотрел только на Ультера, но чувствовал, что женщины сильно напуганы.

— В чем все-таки дело, дружище?

— Я хочу услышать это от вас.

— Полно, не скромничайте. — Старик шевельнулся, и Тальрик только сейчас разглядел у него на коленях узкий, зловещего вида клинок. — Раута и всех прочих вы, как я понимаю, прикончили? Рана в плече — не такая уж большая цена за столько смертей.

— Вы послали ко мне дилетантов.

— Поневоле пришлось — отчего бы это, по-вашему?

— Оттого, что собственные прихоти стали для вас дороже Империи. — Тальрик стоял достаточно далеко, чтобы увернуться от возможного электрического разряда.

— А вот и нет. Это ты меня вынудил. Так почему же я отдал им такой приказ, Тальрик? Не потому, что ты забрал танцовщицу, нет. Ты сам этого хотел, верно? Тебе наскучила моя дружба?

— Все дело в Империи, Ультер. Как всегда.

— Империя, Империя! По-твоему, и генералы так думают? Или сам император? Империя — всего лишь плуг, без которого не соберешь урожая. Ты не найдешь ни единого человека, который служил бы Империи ради нее самой.

— Уже нашел. Прямо здесь, в этой комнате.

Ультер презрительно скривил губы.

— Говори что хочешь, Тальрик — мне твой план ясен.

— Что же это за план?

— Ну как же! Какая потеха для местного населения! Губернатор и его старый друг подрались из-за женщины — уж твой Рекеф позаботится, чтобы весь свет об этом узнал. Нет, друг мой, не отрицай. Если ты просто перережешь мне горло, все скажут, что Империю раздирает междоусобица. Если меня упекут в отставку, имперская власть в Минне будет ослаблена — повстанцы такого случая только и ждут. А так — что ж, дело житейское! Ты ведь этого хочешь? Помахать моей головой в доказательство, что даже старому Ультеру не позволишь стать у тебя на пути? Показать им, что мы и своим не даем спуску? Как будто мы с тобой способны поссориться из-за какой-то бабенки. Скажи, давно ли ты служишь во внутреннем ведомстве?

— Я всегда служил в зарубежном отделе и снова буду, как только… — Тальрик ухитрился пожать одним плечом. — Я не нуждаюсь в оправданиях, Ультер. Все обвинения против тебя подтвердились. Если я не перерезал тебе горло во сне, то лишь потому, что чем-то тебе обязан.

— Ну что ж… — Старик встал, и женщины забились по углам, чувствуя кровь в воздухе. — Тебя определенно повысят, дружище — я твоей карьере всегда способствовал. Только не обманывай себя насчет службы в зарубежном отделе. Больше эти кровососы тебя не отпустят, так и будешь на них пахать.

Тальрик молча ждал продолжения. Ультер поднес свой клинок к свету — это был не короткий армейский меч, а шпага, арахнидская, как и вся эта комната.

— Неважнецкий у тебя вид, Тальрик. Казнить меня пришел, да? Прирезать старика, чтоб не мучился? В таком случае ты будешь разочарован, дружок. Я тоже когда-то состоял в Братьях-Соратниках — не хочешь ли сразиться по старой памяти?

— Даже если ты убьешь меня, твоему губернаторству крышка.

Ультер обвел взглядом гарем — символ всего, что он создал — и сказал:

— Будь что будет.

Он стал в позицию, Тальрик тоже. Рана сильно мешала ему, колеблющийся свет не давал рассмотреть, насколько длинна шпага Ультера.

Впрочем, ему не к спеху — пусть старик атакует первым.

Ультер, не обманув его ожиданий, с поразительной быстротой рванулся вперед, царапнул по кольчуге на груди Тальрика и тут же перенес острие к лицу. Рука у него оставалась твердой, а вот ноги были уже не те. Тальрик в ответной атаке погнал Ультера через весь гарем, надеясь пригвоздить к стенке, но раненое плечо остановило его ровно на середине. Губернатор с мертвым, как брыластая маска, лицом пролаял что-то и снова напал, сменив технику Братьев-Соратников на какую-то другую, видимо арахнидскую.

Тальрик стал отступать. Острие шпаги плясало перед ним, как комар: Ультер залихватски играл запястьем, с трудом поспевая за, собственной правой рукой.

Тальрик сделал шаг в сторону, пропустил шпагу мимо и нанес колющий удар в бок.

Он сделал это не слишком ловко — Ультер имел шанс увернуться, но помешала инерция. Клинок Тальрика, вспоров красивый кафтан, ранил Ультера, а тот завопил и шпагой хлестнул противника по лицу.

Этот прием до того не соответствовал ни одному дуэльному кодексу, что Тальрик не успел заслониться и плюхнулся на пол. Оба глаза у него уцелели, но в один уже натекала кровь из пореза на лбу, и щеку тоже задело. Откатившись в последний момент, он рассек Ультеру ногу. Обоим было не до тонкостей фехтования — оба, хотя и по разным причинам, дрались из последних сил.

Разойдясь в стороны, они принялись кружить. Тальрик практически лишился одного глаза, Ультер прихрамывал, ярясь, как раненый зверь. Тальрик как-то отстраненно подумал, что может и проиграть этот бой.

Ультер сделал пару выпадов. Тальрик, отразив второй, обнаружил, что старик сильнее, чем кажется с виду. Его ответный бросок Ультер принял левым предплечьем и отвел шпагу назад для удара. В итоге капитан всего лишь получил гардой по ребрам, и они опять разошлись.

Тальрик понимал, что долго ни один из них не протянет. О победе он уже не думал и желал одного — чтобы все поскорее кончилось.

Ультер потерял всякое сходство с человеком, которого Тальрик когда-то знал. Губернатор колол и рубил как бешеный, шпага ранила Тальрика в ногу и со скрежетом проехалась по кольчуге. Все попытки парировать оказывались тщетными перед этим яростным натиском. Чувствуя, что вот-вот наткнется на стену, Тальрик вильнул вбок, и шпага на этот раз хлестнула его по спине. Из раны потекла кровь, дыхание сделалось прерывистым.

Это конец. Подумав так, он от убийственной защиты перешел к нападению. Шпага захваченного врасплох Ультера прошла над его плечом, но Тальрик плохо рассчитал свой удар и врезал Ультеру в живот крестовиной меча, а тот левой рукой закатил ему оплеуху.

У капитана потемнело в глазах. Он выронил меч и нагнулся за ним, но Ультер, едва не наступив ему на руку, пинком отшвырнул клинок. Старик пыхтел, как паровая машина, Тальрик сипел, как немощный инвалид. Миг спустя он повалился Ультеру под ноги, не имея сил отползти.

— Ай-ай-ай, Тальрик, — проговорил губернатор. — Не годилось бы нам с тобой вот так ставить точку… — Он высоко занес шпагу и добавил с посуровевшим лицом: — Но делать нечего.

Ярко-белая вспышка ослепила единственный глаз Тальрика. Он заслонился рукой, понимая, что это смерть, но шпага так и не опустилась.

Он отважился приоткрыть глаз. Вокруг перешептывались женщины. Очень осторожно, держась за голову, Тальрик сел. Грузный губернатор Минны лежал ничком с прожженной в спине дырой.

Почувствовав на себе чьи-то руки, Тальрик стал вырываться, но ему просто помогли встать.

— Я уж думала, тебе конец, — услышал он женский голос.

— Я тоже так думал. — Грейя? Да, она самая. Судя по ее лицу, она еще толком не поняла, выгодна ей кончина хозяина или нет. Тальрик, вновь посмотрев на мертвое тело, перевел взгляд на нее. Она кивнула. Он опирался на нее сильнее, чем ему бы хотелось — но что делать, если ноги не держали его.

— Что дальше, капитан Тальрик? — спросила она.

Он, мобилизовав резервы, к которым прибегал очень редко, легонько отодвинул ее. Туша Ультера прямо-таки притягивала его; Тальрик радовался, что не он нанес старику смертельный удар, но радость была приправлена горечью.

— У меня еще есть дела. Заключенные… — На память сразу пришли те, кого он лично поместил в камеру — со смертью Ультера в голове у него значительно прояснилось. — Заключенные, — повторил он и побрел вон из гарема, провожаемый взглядами женщин.

Чи просыпалась с опаской, слыша вокруг тихие разговоры. Она, укрытая плащом, лежала на жестком соломенном тюфяке — но не в тесной камере, где слышалось только дыхание Сальмы, а в куда более просторном и гулком месте.

«Ты больше не в тюрьме, — шепнула ей заново ожившая радость. — Не во власти Тальрика».

Кусочки головоломки начали складываться.

Таниса, ном и другие спасли ее.

Она свободна.

Чи резко села, и Наследие рассеяло окружающий ее мрак. Над головой виднелись тяжелые своды, вокруг спали какие-то люди, у дальней стенки сидел Ахей. Только одна Чи была способна различить под капюшоном блеск его глаз, а ведь всего миг назад она даже его имени бы не вспомнила.

Спящие, около двадцати человек, лежали рядами. Еще полдюжины караулили или просто проснулись рано, как и она. Чи, наверное, видела этот подвал, когда ее сюда привели, но опять-таки ничего не запомнила.

— Чи, — позвал тихо кто-то: Тото сидел у нее в головах, почти напротив Ахея. Она инстинктивно схватила его за руку — убедиться, что ни он, ни свобода ей не приснились. — Ты поспала бы еще, до рассвета хотя бы.

— Я совсем утратила чувство времени. Где это мы?

— В укрытии местных подпольщиков. Они нас провели во дворец, но на этом и все, — мрачно пожаловался Тото. — Им только и надо было, что освободить собственного вождя.

— Ну и пусть — главное, все получилось. А Сальма где? — запаниковала она. — Он не…

— Он просто спит, как все нормальные люди. Вон там. Он хорошо о тебе заботился?

— Мы заботились друг о друге взаимно. Я думала, все будет гораздо хуже, но у человека, арестовавшего нас, оказались другие дела — он так толком за нас и не взялся. — Чи помрачнела, вызвав у Тото массу новых переживаний. — Куда мы теперь, Тос — назад в Геллерон?

— Не знаю. Возможно.

— Мне нужно сказать словечко дядюшке Элиасу.

— Опоздала. Стенвольд сказал, что его убил Тизамон.

— Тизамон? Мантид?

— Он самый. Боюсь я его, по правде сказать. Чи…

— Да?

Тото, выросший с клеймом смешанного происхождения, научился хорошо скрывать свои чувства.

— Я рад, что ты на свободе.

— А уж я-то как рада! Хочу снова увидеть небо, Тото.

— Небо?

— Сначала фургон, потом геликоптер, потом камера. Хочется выйти на воздух, хотя бы и ночью. Просто постою на пороге — и сразу назад.

Чи встала и накинула плащ, служивший ей одеялом. Тото, ведя ее за руку к выходу, то и дело кивал — бодрствующим миннцам и Тизамону, точившему свой коготь в углу.

Снаружи убежище охраняли двое часовых. Один слонялся по улице, притворяясь бродягой, другой сидел с арбалетом наверху. Ночь была прохладная, небо напоминало усеянный бриллиантами бархат. Тото, стоя с Чи на пороге, наспех рассказывал ей о том, что произошло после их расставания в Геллероне. В рассказе упоминались встреча со Скуто, стычка Стенвольда с Элиасом, явление Тизамона, путешествие в Асту и в Минну.

— Откуда вы узнали? — прервала его Чи. Этот вопрос давно ее мучил, но поняла она это только теперь. — Откуда узнали, куда нас везут?

— Тизамон и Таниса ходили в осоидский лагерь, — сказал Тото, явно о чем-то умалчивая. Чи спокойно ждала продолжения. — Ном с чего-то решил, что в Минну, — сознался он. — Не знаю, откуда он это взял, и доверия у меня к нему нет. Может, ему сказали осоиды, а может, просто так угадал.

Чи заново переживала свой странный сон. Нет, он никак не мог знать. Так не бывает. Будь сейчас день, она стряхнула бы с себя наваждение, однако под звездным небом, посреди незнакомого города, у нее под ногами разверзлась бездна непостижимого.

Там, в геликоптере, во сне, не похожем на ее прежние сны, Ахей спросил ее, куда они направляются — и она сказала куда.

Надо спросить у Тото точное время. Отсчитать, сколько суток прошло с той ночи, когда Ааген ремонтировал свой геликоптер, немного не долетев до Минны. Это развеет мистические допущения… или, наоборот, подтвердит. Чи так и не задала своего вопроса, страшась ответов, затаившихся во тьме, как детские страхи.

— Мне надо подумать, Тото. Побыть немного одной.

— Тебе надо лечь и поспать, — заупрямился он.

— Я не хочу спать, ни чуточки. — Она говорила чистую правду. — Ну пожалуйста.

Тото ушел, но все-таки наказал часовому-бродяге за ней присматривать.

Они расстались не так уж давно, но за это время Тото успел измениться — как, пожалуй, и вся их компания. На борт «Высокого неба» они взошли юными и наивными, а потом начали быстро взрослеть, усваивая суровые уроки судьбы. Неловкость и застенчивость, свойственные Тото как полукровке, остались при нем, но внутри ощущается стальной стержень. Чи никогда не считала его бойцом, однако он со своим арбалетом приходил на помощь как раз тогда, когда она в нем нуждалась.

— Иди сюда, не прячься, — сказала она. — Я знаю, где ты.

Ахей, весело фыркнув, слетел откуда-то сверху. Миннцы, подобно жуканам и муравинам, не созданы для воздушной стихии, и стройный ном на мерцающих крыльях казался властелином этого города.

Он стал на расстоянии вытянутой руки от нее, пряча руки под длинной хламидой.

— Почему? — спросила она.

— Кто может на это ответить? — Она различила в его голосе легкую горечь. — Я здесь, вот и все.

— Я тебе рада. Знаешь… — запнулась Чи, — я видела один сон. Он… утешил меня в то время, когда утешаться было особенно нечем.

— Сон?

— Да, сон, — решительно подтвердила Чи.

— Эх вы, жуканы, — пожал плечами Ахей. — Ладно, пусть так. Вот вернемся в Геллерон и опять сможем враждовать сколько вздумается. Свой долг, полагаю, я уже уплатил?

— Ты считал себя должником из-за того, что я перевязала тебя? — Чи шагнула к нему. — Странные же у вас понятия! Тебе совсем не нужно было делать все это ради меня… но ты сделал, и я никогда больше не буду твоим врагом. — Ей хотелось дотронуться до него, приласкать: он казался таким несчастным под всеми своими масками. — И народам нашим тоже не следует враждовать. Осоиды, придя в Геллерон, не станут разбирать, где номы, а где жуканы.

Ахей промолчал; номы, видимо, только порадовались бы падению Геллерона, даже если при этом пострадали бы их собственные дома.

— Держи. — Чи протянула ему руку, серебристую в свете нового зрения. — Возьми ее, пока еще можно.

Рука Ахея, сторожко извлеченная из-за пазухи, была чуть светлей, чем у Чи, и оказалась на удивление теплой.

— Я, Чируэлл Вершитель, не отвечаю ни за свою семью, ни за свой город, ни за свою расу. То, что я сейчас скажу, будет сказано только от моего имени. Теперь и я у тебя в долгу, притом в неоплатном, потому что ты не бросил меня в беде. Не знаю, почему ты так поступил, но ты пришел мне на помощь и пролил кровь наших общих врагов. — Чи говорила как по писаному, испытывая странное чувство, что эти слова лишь частично принадлежат ей.

Ахея они, во всяком случае, проняли.

— Ты слишком легко говоришь подобные вещи, — сказал он, попытавшись освободить руку. — Ты не знаешь, как крепко связывают нас клятвы.

— Я знаю.

— А ведь ты меня видишь, — заметил он, перестав дергаться. — Видишь, хотя теперь ночь.

В самом деле: улицу, если не считать чадящего факела, озаряли лишь звезды. Он видел ее благодаря своему Наследию, она его — благодаря своему.

— Вижу, — подтвердила Чи. — Я потратила уйму времени, чтобы обрести Наследие Предков, но оно открылось мне только… только после того сна.

Все маски слетели прочь. Ахей испугался, и его страх передался Чи. Тепло его руки делало нома пугающе близким.

Нить, по которой он шел к ней от самого Геллерона, натянулась теперь до отказа. Чи отпустила руку Ахея и торопливо, опасаясь сказать что-то лишнее, вернулась в подвал.

Еще до рассвета Минну, как солнечный луч, облетела весть о побеге Кимены и смерти Борова. Эти два события, по мнению всех горожан, были связаны напрямую.

В штаб-квартиру Хизеса потянулись связные из других подпольных ячеек — как союзники, так и противники. Они шли к Кимене, единственному человеку, способному объединить их. Ультер, тоже понимавший, что она такая одна, не отважился поднять руку на Деву города: он подпал под ее влияние точно так же, как и все миннцы.

Хизес переходил от одних к другим, пожимая руки, — Таниса видела, что всего приветливее он встречает старых врагов.

Чи думала какую-то свою думу, а Сальма, несмотря на шум и суету, все еще спал. Почти все время в плену, как сказала Чи, он провел связанным и не мог как следует отдохнуть. Представив себе, как он со скрученными за спиной руками всю ночь караулил Чи, Таниса встала и подошла к нему.

Она всегда гордилась собственной независимостью и полагалась только на свои силы. Жизнь, как выяснилось теперь, попросту не вынуждала ее полагаться на кого-то еще. Взять их отношения с Сальмой: он постоянно дразнил ее, а она злилась из-за того, что так и не сумела его охмурить. А Чи? Что уж там отрицать: приятно быть красивее и ловчее своей сестры, которую природа наделила серьезным характером и золотым сердцем.

Лишь когда у нее забрали обоих, Таниса поняла всю меру своей к ним любви. У нее словно часть души отняли вместе с ними. Глядя на спящего Сальму, она видела лицо, которое он никогда не показывал миру. Сон омолодил его лет на пять — а она-то всегда думала, что Сальма старше ее. Отведя темную прядь с его лба, Таниса мысленно пожелала, чтобы ему приснилась свобода.

Она не слышала, как подошел Тизамон, но вдруг почувствовала его у себя за спиной. Мрачен, как обычно — становится ли он другим, когда спит?

— Нам надо поговорить… если ты не против.

Таниса не понимала толком, какие у них теперь отношения. Поединок в подземных туннелях сломал стену между ними, но Тизамон все еще исследовал открывшийся ему новый мир.

Она прошла за ним в уголок, где он разостлал свои одеяла.

— Ты кое-что от меня утаиваешь, — сказал Тизамон и улыбнулся угрюмо, видя ее недоумение. — Ты всем удалась в Атриссу: и красотой, и умом, и бойцовским талантом… но и мое в тебе тоже есть.

— Ты про Наследие? Оно у меня целиком арахнидское. Я не умею летать, и шпор у меня тоже нет.

Его улыбка стала почти веселой.

— Разве Наследие проявляется только наружно? Разве твое сердце не ликует, когда ты бьешься, когда чуешь кровь, когда клинок звенит о клинок?

Эти слова обрушились на нее, как удар.

— Нет!

— Не спорь. Я видел, как ты дерешься. Стойка у тебя арахнидская, но спасает тебя Наследие моей расы — потому ты до сих пор и жива.

Она вспомнила, как стояла в доме Стенвольда над убитым ею злодеем, как дралась с осоидами и бандитами в Геллероне, как пробивала себе дорогу к Сальме и Чи. Подобрать мотив всему этому было нетрудно: самозащита, спасение друзей, уплата долгов — но ее сердце загоралось всякий раз, как она обнажала шпагу, и в жилы ей словно вливали яд. Безумие, овладевавшее ею тогда, делало ее быстрой, смелой, свирепой и помогало убивать с легкостью прожженного игрока, тасующего колоду.

За ее арахнидским лицом таилась мантидская наследственность со своей жаждой крови, верностью клятве, с древними традициями и неувядающей памятью.

Сначала Танисе показалось, что у нее внутри обнаружился рак, но во взгляде Тизамона была гордость — и это чувство тут же прошло.

— Этот клинок тебе не подходит, — заметил он (Таниса позаимствовала у миннцев местный короткий меч, тяжелый и неизящный).

— Все лучше, чем ничего.

Тизамон опустился на колени рядом со своим походным мешком, призвав ее жестом к тому же. Танису пробрала дрожь. Еще не все барьеры рухнули между ними — остался этот, последний.

— Ты уже знаешь, что мы с твоей матерью должны были встретиться в этом городе, — начал он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Оба мы лишь недавно узнали, отчего эта встреча так и не состоялась. — Шпоры на руках Тизамона гнулись при каждом жесте. — Между тем я тогда собирался… хотел сделать что-нибудь, что связало бы нас друг с другом. Пожениться мы не могли. У нас это священный обряд: меня скорее убили бы, чем позволили жениться на арахнидке — а у них принято многомужество. Я хотел как-то выразить ей, что она для меня значит. Говорить я, как ты могла заметить, не мастер, поэтому припас ей подарок. — Рука Тизамона задержалась над мешком. — И не смог его выбросить, даже когда она не пришла. Таскал его с собой и каждый раз, уходя, вешал у себя над кроватью — все надеялся, что какой-нибудь вор избавит меня от него. Но этого не случилось. Теперь в этом городе оказалась ты, ее копия, моя кровь… и меч у тебя сломался. Я знаю, ты не веришь в судьбу. — Он впервые посмотрел ей в глаза.

— Нет, не верю.

— Ты выросла у жуканов, среди машин и малопонятных тебе идей. Ты пытаешься думать, как они, но твоя кровь препятствует этому. Мы, мантиды, верим в судьбу и во многое такое, чему жуканы не учат, — и твоя родня со стороны матери тоже верит. Вот она, наша с тобой судьба.

С этими словами он извлек из мешка шпагу в зеленых переливчатых ножнах, окованных не бронзой, как сперва показалось Танисе, а старым золотом. Клинок был короче, чем ее прежний, но тяжелее — она сразу ощутила это, приняв его обеими руками от Тизамона. Гарда, где темная сталь сочеталась с позолотой и зеленой эмалью, изображала не то переплетенные листья, не то надкрылья — Таниса не могла оторвать глаз от ее извивов.

Она хотела вынуть шпагу из ножен, но Тизамон удержал ее.

— Сначала обряд. — Он провел большим пальцем по когтю на головке эфеса, оставив на золоте каплю крови. — Теперь ты. Я не прошу тебя верить, — сказал он, предупреждая протест Танисы, — прошу лишь оказать уважение моей вере.

Она последовала его примеру, ощутив легкую, как при укусе насекомого, боль. Их кровь смешалась у нее на ладони.

— Теперь доставай.

Взявшись за деревянную рукоять, она испытала такое чувство, как будто ее саму пронзили насквозь. Шпага показалась ей живым, только что пробужденным от сна существом — а выйдя из ножен, не оставила места ничему, кроме восхищенного любования.

Клинок был выкован словно и не из стали, а из какого-то темного матового металла вроде свинца. Кроме того, он оказался шире, чем предполагала Таниса, и сужался только к концу. Точно незнакомое животное, которое не знает еще ее запаха, которое только предстоит приручить.

— Старинная вещь, — медленно произнесла девушка.

— У нас осталось всего шесть или семь человек, которые владеют секретом таких клинков — но эта шпага, как и все лучшее наше оружие, происходит из Века Сведущих.

— Как-как? — В Коллегиуме она такого термина не слыхала.

— Из давних дореволюционных времен, — объяснил он.

— Как же такое возможно? — Клинок слабо поблескивал при свете зари. — С тех пор пятьсот лет прошло.

— А выковали ее еще лет на сто раньше. Тогда наши люди не знали сомнений: они просто верили и полагались на свое мастерство. Я владею ею в совершенстве, хотя и предпочитаю коготь; это дает мне право дарить ее кому захочу. Считай, что это подарок от обоих твоих родителей. Я прошел весь ритуал перед судьями на Паросиале — если захочешь, я и тебя когда-нибудь туда приведу.

Таниса не сразу поняла, о чем речь. Она слышала, что остров Паросиаль для мантидов место священное, но Тизамон говорил не просто о какой-то святыне, а о Бойцовых Богомолах — древнем ордене, ревниво хранящем свои секреты.

— Они меня не примут, ведь я полукровка, — сказала она.

— Если я поручусь за тебя и сам стану твоим учителем… если твое мастерство достигнет должного уровня, никто не поднимет голоса против тебя. Решай, Таниса. Отец из меня незавидный. Нет у меня ни земель, ни поместий — ты можешь унаследовать только мое ремесло.

— Я согласна, — ответила она, не дав себе времени задуматься о множестве «но» и «если».

Сальма ушел. У Чи во рту остался горький вкус от слов, которые она ему высказала, а ему хоть бы что — он отделывался улыбочками и пожатием плеч.

Она говорила, что он делает глупость, что так рисковать нельзя. Он согласился с ней. Она говорила, что он едва знает ту женщину: ну, были они вместе в плену, ну, обменялись несколькими словами, ну, видел он ее танец. Он согласился и с этим.

— Думаешь, ты невидимка? — кричала она. — Этот город просто кишит осоидами!

— Они все во дворце, ждут восстания, — заявил он в ответ. — Ты же слышала, что сказала Кимена. Они будут следить за землей, не за воздухом, да и на улицы пока выходить не станут, чтобы вернее спровоцировать миннцев.

— За землей следить они будут с воздуха, — заметила Чи.

Несносный Сальма еще раз пожал плечами:

— Я увижу их раньше, чем они меня: у меня зрение лучше. И летаю я быстрее любой полосатой твари.

Чи злилась, не понимая, как можно идти на такой бессмысленный риск ради какой-то бабочки-танцовщицы. Все доводы у нее уже кончились, а Сальма знай себе улыбался.

— Я просто должен это сделать — и сделаю, если смогу.

— Ты же знаешь, что Ааген — близкий друг Тальрика. Того и гляди нарвешься на самого капитана. Сальма, нас только-только освободили!

— Потому что у нас были друзья, — резонно заметил он, — а у нее никого нет.

— И что? Будешь освобождать всех рабов Империи, которым не на кого надеяться?

— Нет, только одну рабыню.

И он ушел — в одежде миннца, в тяжелом плаще, по все-таки вылитый стрекозидский вельможа. Проводив его взглядом с порога убежища, Чи продолжала смотреть в ту сторону, словно какой-то неизвестный закон притяжения мог вернуть его к ней.

Кто-то тронул ее за плечо — Ахей, сразу почувствовала она.

— Если хочешь, я скажу, почему он делает это, только ты не поверишь.

Чи отошла на шаг, стряхнув его руку.

— Опять магия, да?

— Да, — подтвердил Ахей с легкой улыбкой — не поймешь, шутит он или нет.

— Я не верю в магию… не могу верить. Всему есть рациональное объяснение.

— А если магия и есть объяснение?

— Она ничего не объясняет. В Коллегиуме хранятся записи еще с дореволюционных времен. Ученые провели множество испытаний — такого явления, как магия, просто не существует.

— Человек, живущий в безветренном мире, отрицал бы существование парусных кораблей. — Ахей скромненько сел у двери, заставив часового посторониться. — Ветры магии, с которой я вырос, вашими приборами не регистрируются. Они столь же неосязаемы, как мысль или, допустим, вера. Видишь, у меня капюшон поднят — мы, номы, не любим солнца. Если я расскажу тебе страшную сказку сейчас, среди бела дня, ты ведь не испугаешься?

— Смотря о чем эта сказка. Может, и нет. — Часовой отошел на приличное расстояние, позволив Чи сесть рядом с Ахеем.

— Однако ночью, когда мир наполнится странными звуками, она вспомнится тебе и не даст уснуть. Так и с магией. Я упрощаю, конечно, но магия проникает в мир через прорехи, оставленные сомнением.

— Для меня в этом нет смысла, — сказала Чи, но под ногами у нее снова разверзлась пропасть.

— Пусть так — но твой друг околдован. Эта танцовщица владеет магией Детей Бабочки.

От его неприязненного тона Чи почему-то сделалось легче. Может, Ахей просто ревнует к этой замечательной артистке, которая всем так нравится? Или он прав и она в самом деле волшебница, околдовавшая Сальму?

Чи в это не верила, но должна была выяснить.

— Что это за магия? Не то чтобы я…

— Ты не веришь, что она колдунья, но хочешь знать, как она колдует? Чары эти очень просты, однако сила их велика. Ее хозяева им не поддавались, поскольку она и без того принадлежала им как рабыня, вот она и обратила их на твоего друга. Будь это просто Наследие, они бы уже ослабели — то, что они действуют так долго, несмотря на разлуку, прямо указывает на применение магии.

— Но я не видела, чтобы она… — пробормотала Чи.

— Как же не видела. Он присутствовал при ее танце?

— Ну да…

— В мыслях своих она танцевала для него одного, и он тоже так думал. Вот тебе и все колдовство — ни зеленого дыма, ни заклинаний. Он попался, и не сказать чтобы помимо воли: лепидинские чары имеют физическую природу.

— Она сказала «Ночной брат», когда я очнулась от того сна, — вспомнила Чи. — И глаза у вас с ней одинаковые.

Ахей ответил не сразу.

— Говорят, что мы когда-то считались родственниками — дети солнца, дети луны. Да только мы их терпеть не можем.

— Можно подумать, вы кого-нибудь любите, — заметила Чи.

— Вас мы ненавидим каких-нибудь пятьсот лет за зло, которое вы нам причинили. Но лепидинов, самый слабый и безобидный народ на свете, мы ненавидели вечно.

И Чи все ждала, а дождь все барабанил в окно.

Они поддерживали друг друга весь плен, но на свободе он сразу покинул ее ради своей безумной затеи.

Мало того, так еще и Ахей, такой чужой и пугающий. Как он смотрит на нее, как трогает за руку… А Таниса с ее признанием, что этот надменный мантид не только старый друг дяди Стенвольда, но и ее, Танисы, родной отец! Золотая девочка оказалась в конце концов полукровкой. Все это так туманило мысли Чи, что для Тото места уже не осталось.

В следующую минуту она чуть не завопила на всю Империю, углядев на крыше дома напротив мокрого летуна. Сальма наполовину слетел, наполовину слез наземь и пошел через площадь, а Чи бросилась вниз, чтобы встретить его.

— Сальма! — Она заключила его в объятия. — Жив-здоров! Но ее не нашел, — добавила она миг спустя.

— Зато узнал, где она. Как думаешь, отыщется здесь что-нибудь сухое на смену? Патрульные здорово за мной погонялись, но после отстали — решили, небось, что даже у них в руках мне хуже не будет.

Сальму, как и всех его товарищей за исключением Тизамона, снабдили домотканой миннской одеждой.

— Дождь стихает, — заметил Стенвольд, — и скоро начнет темнеть. Тут бы нам и отправиться.

— Не возражаю, — ответил Сальма. — Я только порадуюсь, расставшись наконец с этим городом.

— Лошади нас ждут за стенами Минны.

— И ваш человек тоже? Которого вы посылаете в Тарк?

— Да.

— Я пойду вместе с ним.

Стенвольд и Чи не сразу поняли, о чем он толкует.

— Ты мне там не нужен, — начал жукан, но Чи быстрее сообразила, в чем дело.

— Осоидские солдаты увели Скованное Горе с собой, — объяснила она.

— В каком-то смысле, — подтвердил Сальма.

«Она, конечно, назвалась другим именем, — сказал ему на прощание Ааген. — У них уж так принято». — «Каким же?» — «Теперь не знаю, а пока здесь жила, называла себя Радостью Аагена».

В тот миг избалованный княжич Сальма впервые узнал, что такое зависть.

— Я пойду с вашим агентом в Тарк, — заявил он Стенвольду. — Если дадите мне задание, я его выполню, если нет, все равно пойду.

Стенвольд посвистал сквозь зубы на манер рядящегося с работником купца.

— Не передумаешь? Тарк для тебя опасен.

Сальма помотал головой.

— Тогда я и впрямь дам тебе задание. Подумаю малость и перед отъездом все тебе расскажу.

— Сальма, их же там целая армия! — в ужасе прошептала Чи. — Тебя убьют, а перед смертью еще и пытать будут.

— Значит, не стоит им попадаться. — Сальма привлек Чи к себе. — Мы с тобой много чего пережили и снова будем вместе, когда все это кончится. Я поберегу свою шкуру, а ты сбереги свою.

Осоиды уже пришли к Геллерону. Это осада, подумал Стенвольд при виде палаток, черных с золотом флагов и бронемашин. С неба бесшумно спланировал имперский ортоптер.

Путешественники сделали крюк и приблизились к городу с юга, где все выглядело совсем по-другому.

По запруженным дорогам все так же шли караваны. Невольники и прочие запретные товары по-прежнему продавались под стенами. Никто здесь, похоже, не обращал внимания на выросший рядом военный лагерь.

— Они сдались, — предположил Ахей. — Сложили оружие по первому требованию.

— Не думаю, — возразил Стенвольд. — Город не оккупирован. Смотрите: люди входят и выходят совершенно свободно — ни военных патрулей, ни полиции. Геллерон остался таким же, каким был всегда.

— Вряд ли тысячный корпус осоидов прибыл сюда для осмотра достопримечательностей и посещения театра, — ввернула Таниса.

— Все ответы внутри. Надо скорее повидать Скуто.

Странно было снова входить в город, с которым связано столько воспоминаний: у Танисы и Тото — бой и успешное бегство, у Чи — измена и плен, у Тизамона — хорошо оплаченные победы. Ахей надвинул на лицо капюшон, спрятал в рукавах руки — номы здесь любовью не пользовались.

В толпе порой попадались осоиды в доспехах, в военной форме. Муравины на оружейных рынках смотрели на них с подозрением. Осоиды-квартирмейстеры закупали провизию, механики приценивались к машинам и запчастям. Никто из них даже не посмотрел на въезжающих в город всадников — чудеса, да и только.

Уплатив за конюшню по непомерным геллеронским ценам, путники отправились в квартал, где жил Скуто.

— Я понимаю не больше вашего, — сказал им колючий жукан. В мастерской у него собралась пестрая компания, около двадцати человек: мушиды, муравины, метисы, арахнид в богатых шелках, даже один скорпи с железной вилкой вместо левой клешни.

— Они прибыли сюда с неделю назад и до сих пор подходят, — рассказывал Скуто. — Поначалу тут была настоящая паника, вот ребята вам подтвердят. Магнаты мобилизовали своих людей, городской совет бросил клич наемникам. Так продолжалось день или два, но полосатики никого не трогали, только разбивали палатки. Прошел слух, что занимать город они вовсе не собираются: огромное войско, с которым это и в сравнение не идет, движется, мол, на Тарк. Эти, дескать, пришли закупать товары. У них целые сундуки золота — там и геллеронская монета, и их собственная ажурная, а нужны им оружие, провиант и прочее. Еще говорили, будто они на север пойдут, чтобы снова воевать стрекозидов. Говорили, что они готовы пойти в наемники, и собирались послать их в Торн, против сородичей вашего нома.

Ахей, бледный как полотно, переводил взгляд со Стенвольда на страховидного Скуто.

— Вот, собственно, и все. У них были стычки, в основном с таркийскими муравинами. Осоиды не стесняются пустить кровь, но и штрафы платят безропотно. На том и застопорилось. Они сидят у себя и платят городу денежки, а мы гадаем, какого рожна им надо на самом деле.

— Чего-то я тут не ухватываю, — сумрачно сказал Стенвольд. — Придется поговорить с магнатами.

— Станут они тебя слушать!

— Весь совет не станет, но пару советников я знаю с давних времен, и они мне обязаны. Долги они в отличие от Тизамона не принимают всерьез, но информацией поделиться могут, благо она бесплатная. А вы все тем временем расставьте свои сети пошире: я хочу знать, что замышляет Империя. От этого зависит судьба Геллерона, а может, и всех Нижних Земель. Нам с вами, — сказал Стенвольд собственной группе, — еще предстоит сыграть свои роли, а потому сидите здесь и ждите меня, пока картина не прояснится.

— А я? — спросил Ахей. — Ты все еще хочешь, чтобы я поговорил с нашими?

— Хочу. Замолвишь за меня слово?

— Нет, — скрестил руки ном. — Я не твой агент, Стенвольд Вершитель, и обещаю одно: сказать правду.

— Хорошо. Не надо склонять их на мою сторону или убеждать заступиться за Геллерон, но пусть номы подумают о Нижних Землях и о самих себе. Вы когда-то были дальновидным народом — надеюсь, это свойство осталось при вас. Номы должны понимать, что мы все постепенно, мало-помалу, станем рабами Империи. Согласия между нами, как ни печально, нет. Вы ненавидите нас, Тизамон — арахнидов, муравинские города — друг друга. Если мы не преодолеем эту ненависть хотя бы на время, нам настанет конец.

Ахей удержался от язвительных замечаний.

— Ты, конечно же, прав. Буду говорить как умею. Я не государственный деятель, не лидер, но если можно чего-то добиться одними словами, то я добьюсь. — Стенвольд решил, что это все, но Ахей вдруг добавил: — Вот еще что: отпусти со мной свою племянницу Чируэлл.

— Нет! — взвился Тото, наполовину обнажив меч. Тизамон тут же выставил коготь, Таниса схватилась за шпагу, Скуто, дававший инструкции своим людям, умолк.

— Исключено, — заявил Стенвольд. — Как у тебя только язык повернулся?

— Это будет полезно, — стоял на своем Ахей. — Прежде чем просить мой народ помочь вашему, я представлю ее нашим старейшинам. Это поможет делу.

— Даже и не думай! — отрезал Тото. — Никто из нас с тобой не пойдет — ни Чи, ни все остальные.

— Ее убьют там, — сказала Таниса.

— Ничего подобного. По-вашему, мы не знаем, что такое гостеприимство? Не надо судить о нас по законам этого проклятого места. Если она будет со мной, с ней ничего не случится. Теплого приема не гарантирую, но и вреда ей не причинят.

— И все-таки нет, — сказал Стенвольд. — Это не обсуждается. Чтобы я рисковал племянницей…

— Дядя Стен, — подала наконец голос Чи, и присутствовавший в этом голосе металл заставил всех замолчать. — Ты забыл, к чему привела твоя последняя попытка меня уберечь?

Он призадумался, вспомнив все ее злоключения — от «Высокого неба» до миннской тюрьмы.

— Ты хочешь сказать… что готова идти с ним?

Чи сглотнула, набираясь храбрости.

— Ты ведь и ученым был, дядя, помимо прочего. Скажи, много ли жуканов побывало в городе номов? Ты вообще знаешь хоть одного?

— Чи, мы не можем знать, что ждет тебя там. Законы гостеприимства существуют везде, но законы эти, не хочу никого обидеть, время от времени нарушаются.

— Я доверяю Ахею, — сказала Чи. — И зачем мне сидеть здесь без всякого толка, если я могу хоть чем-то помочь? Чего со мной только не было после отъезда из дома! Я спасалась бегством, дралась, побывала в рабстве, сидела в тюрьме. Полежала на пыточном столе и дала по морде офицеру-осоиду. Я уже не та Чируэлл, которую надо было оберегать. Я пойду с ним и сделаю что смогу.

Стенвольд испустил тяжкий вздох. Пока он занимался своими делами, время не стояло на месте.

— Не пускайте ее! — упирался Тото, понимая уже, что от воли Стенвольда здесь ничего не зависит.

— Ступай, — сказал племяннице дядя, — но будь осторожна. Правда твоя: ты солдат на этой войне, а солдату всегда сопутствует риск.

Торн представлял собой сплошную наклонную стену. Окна в нем лепились над окнами, двери над дверьми, а разделял их камень, покрытый филигранной резьбой. Мотылек начал снижаться, и Чи различала уже витые колонны, фризы и статуи — в этих скалах была высечена вся история номов. Здесь нашли свое отражение загадочные обряды и битвы, в которых участвовали номы, мантиды, арахниды и другие расы, неизвестные Чи. Читать эту каменную книгу было грустно до слез: народ, создавший ее, правил некогда половиной мира, а теперь бывшие подданные загнали его в этот глухой горный угол.

— Как же вы должны ненавидеть нас, — прошептала Чи.

— Вот уж не думал, что ты посмотришь на это такими глазами, — удивленно оглянулся Ахей. — И пожалеешь о былой нашей славе.

Мотылек витками спускался к стене, где пестрели сложенные крылья других мотыльков. Ссадив пассажиров на карниз у подножия, он улетел выше, на свой насест.

— Трудновато мне будет передвигаться по вашему городу, — заметила Чи.

— Ты не единственный бескрылый гость Торна. Посетителей мы селим поближе к краю.

— Поближе к краю?

— Ну да. Торн — это не только фасад, который ты видишь. Он уходит глубоко в гору.

— Но как же без солнца?

— Темнота нам не помеха — как и тебе, — напомнил Ахей.

Внутри, в искусственном гроте, глазам Чи действительно открылись многочисленные изображения и надписи. Она рассматривала их, понимая в то же время, что ничего этого не должна была видеть.

— Я слышу музыку, — вырвалось у нее.

— Теперь шестой час. — Здесь, у себя дома, Ахей почему-то нервничал больше, чем во вражеском городе.

— Шестой час? — Где-то далеко стройные голоса пели хорал с неразборчивыми словами.

Ахей улыбнулся — впервые после того, как они вошли.

— Извини меня, я плохо справляюсь с обязанностями гида. Детский хор у нас возвещает о смене часов. Сейчас ты слышишь гимн шестому ночному часу. Лет в семь или восемь я сам его пел — до сих пор помню слова.

— Как красиво. — Пение в самом деле было очень красивым — и грустным, как все это место. — Но разве у вас нет часов? — Может, и нет, подумалось ей. Ни часов, ни каких-либо других механизмов.

— Конечно же, есть, — возразил Ахей. — Они работают на дождевой воде — но мы отмечаем время в разных целях, не только в практических. О прохождении ночи традиционно оповещают детские голоса.

— Но ведь сейчас большинство горожан должно спать? Хотя нет, что это я… Ночь для вас — время активности.

— Именно поэтому Провидцы нас скоро примут, — кивнул Ахей. — Хотелось бы получше подготовиться к встрече с ними, но они уже знают, с кем и для чего я прилетел в город, так что тянуть не приходится.

— Эти Провидцы… они ваши правители?

— Больше чем правители. Я — тоже в некотором роде ясновидящий — нахожусь в самом начале пути, а они не то что в конце — до конца никто не дошел, — но продвинулись так далеко, что мне не догнать. Им ведомо все: человеческий разум, тайны вселенной, наше Наследие и силы, которые движут миром. Нами правят не самые богатые, не самые сильные, не те, кто умеет красно говорить, но мудрейшие и ужаснейшие из всех. Будь осторожна, Чи: постарайся их не обидеть.

«Здорово же ты струхнул, — подумала Чи. — Интересно, что сделают эти Провидцы, если ты не сумеешь их убедить?» Не успела она об этом подумать, как часть ближней стены ушла вбок, поглотив целый век истории, и в проеме появился ном в длинном одеянии — старше Ахея, но непонятно, намного ли. При виде Чи его белесые глаза сузились.

— Так это правда… ты поддался соблазну.

— Не тебе судить, — резко ответил Ахей. — Я все объясню Провидцам.

— Они только того и хотят. Ступайте со мной, — сморщил нос незнакомец. — Оба.

Тринадцать магнатов, правивших Геллероном, явно не желали выслушивать пророчества Стенвольда. Будь он посторонним, его бы попросту выгнали вон — да и то из тех двоих, кого Стенвольд числил в своих должниках, один ясно дал понять, что знать не знает никакого Вершителя.

Но один честный человек в городе все же остался — Стенвольд выяснил это, пробившись сквозь сонм его челяди. Звали его Гринвис Артектор. Если его предки, судя по фамилии, занимались строительством, то Гринвис наживался, сдавая дома прибывающим в город ордам работников. Все бедные кварталы, где за комнаты взималась понедельная плата, принадлежали ему; это не предполагало высоких моральных устоев, но выбирать Стенвольду было не из чего — этот по крайней мере согласился на встречу с ним.

Свидание назначили в шоколадном доме недалеко от Палат Совета. Питье шоколада по завезенной из Арахнии моде было вопросом престижа, и Стенвольд предусмотрительно не стал возражать.

Гринвис Артектор, немногим старше Стенвольда, носил корсет и парик. Раньше, когда бытовала мода на мудрую старость, он красился под седину и рисовал на лице морщины, а теперь, наоборот, молодился. Одеваться он стал еще роскошнее, чем помнилось Стенвольду: под красным брокатовым камзолом с парчовыми прорезями сверкала дорогими каменьями рукоять меча, вряд ли когда-либо покидавшего ножны. Оружие за Гринвиса обнажали телохранители: трое здоровенных жуканов в кольчугах, при арбалетах и палицах, и теперь топтались у двери.

Лишь при взгляде на лицо Гринвиса можно было понять, почему Стенвольд когда-то завязал отношения с таким человеком и через столько лет снова обратился к нему. Закоренелый цинизм и черный юмор, запечатленные на нем, гарантировали своего рода честность.

— Все бы тебе смутьянничать, Стен, — проворчал магнат. — Всякий раз, когда ты в городе, мы находим на улицах трупы. Можно подумать, что ты заделался наемным убийцей — или скорее держишь биржу для них, учитывая твой возраст. Правда это?

— Еще чего.

— Жаль. В наши дни такой человек был бы весьма полезен.

Стенвольд поспешил отогнать образ Тизамона, возникший в уме.

— Я всего лишь обеспокоенный гражданин, Гринвис.

— Гражданин Коллегиума, — заметил Артектор.

— Что будет с Коллегиумом, если Геллерон пострадает? Или наоборот? Мы, если помнишь, изобретаем то, что приносит вам выгоду. Нет такого нового аппарата или талантливого инженера, который потом не оказался бы в Геллероне, а геллеронские магнаты, как мне известно по счетным книгам Великой Коллегии, щедро финансируют нас. Не делай только вид, будто там не значится твое имя.

— Не так громко. Я погиб, если за мной укрепится репутация филантропа. Ладно, Стен, к делу. Ты попросил — я пришел. В прошлом ты оказал мне кое-какие услуги; что я могу сделать для тебя, если это, конечно, не слишком повредит моим интересам?

Стенвольд как можно более кратко набросал ему картину черного с золотом мира, где осоиды стоят в каждом городе и на каждом шпиле реет их флаг.

— А теперь они подошли к вашим дверям, — завершил он. — И вероятно, толкуют с вами о мире и выгоде, ничего такого не имея в виду.

— Хорошо, что ты обратился с этим ко мне, — кивнул Гринвис. — Я, так уж вышло, того же мнения. Выскажи ты все это перед советом, лежал бы сейчас на дне какой-нибудь шахты. Осоиды пересмотрели Железный Пакт — иными словами, их дипломаты представили совету его новую версию, а мы с напряженными улыбками подписали ее. Свое обещание никогда не вторгаться с оружием на Нижние Земли они, естественно, подтвердили.

— И как же это согласуется с их маршем на Тарк?

— Тарк, как тебе следовало бы знать, не относится к Нижним Землям, — сухо ответил Гринвис.

— С каких это пор?

— Согласно карте на странице тридцать два нового договора. Лживые муравины все это время причисляли себя к нижнеземцам, хотя их город находится то ли в Сухой Клешне, то ли в Арахнии. Можешь себе представить подобную наглость? — Гринвис произносил все это с совершенно серьезным лицом. — Вот теперь осоиды и накажут их за вранье.

— Значит, ваш совет прямо так и отдал им Тарк?

— С вышеупомянутыми улыбками, памятуя, сколько взрывчатки, холодного оружия, автомобилей и летательных аппаратов наш город продал Империи. А ну как осоиды найдут весь этот товар негодным и притащат его назад — так сказать, для ремонта?

— Вы полагаете, что обезопасились от этого навсегда? Не думают ли магнаты по крайней мере учредить регулярную армию и укрепить оборону города?

— Мы говорили об этом, — признал Гринвис. — Говорили, что в таком случае Империя может задаться вопросом, зачем мы приберегаем часть военного снаряжения для себя и не продаем его ей. Как бы чего не вышло! К слову сказать: очень многие советники на вопрос об основной статье имперского экспорта ответят, что это деньги. Оно и неудивительно — стоит посмотреть, как осоиды ими швыряются. Все мы, конечно, испытали значительный шок, но похоже, что и шок, и здравый смысл без следа растворяются в обильном потоке денег.

— Почему бы им не тратить с легкостью, что отнято у других?

— Пиратское золото в этом городе котируется не ниже любого другого. — Гринвис отпил горького шоколада из чашечки. — Хочешь, чтобы Геллерон отказался от денег? Мы у всех принимаем, перестать — значило бы нажить себе врагов. Ни на чью сторону мы не становимся, не становились и впредь не станем. Мы разбогатели на разжигании чужих войн, а сами сроду не воевали. Помню, когда мы оба были моложе, я издевался над толстосумами, которые наживаются на крови. Теперь, Стен, я тоже такой. Два года назад я ездил на север, в те края, которые прежде были Сообществом — тогда я ни разу там не бывал, — а теперь стали черными с золотом. Я знаю, Стен, что ты прав, но мне ведь никто не поверит, а тебе и подавно. А начну упрямиться, дома у меня пожгут, слуг начнут убивать — это еще в лучшем случае.

— Осоиды? Вот так, в открытую?

— Почему осоиды? Мои конкуренты охотно сделают это за них.

— Понимаю…

— Извини, Стен. Пока осоиды в самом деле не начнут грабить город, никто и ухом не поведет — да и то им придется начать с богатых кварталов. Сейчас они всего лишь платят нам деньги; будь у них на уме что плохое, они бы давно это сделали. Я-то знаю, Стен: они ждут. Вот дождутся и расправятся с нами — а до тех пор они лучшие наши друзья и лучшие покупатели.

— Чего же они, по-твоему, ждут?

— Поговаривают, что они опять нацелились на Сообщество, но мне сдается, что они и так уже надежно окопались на севере. Незачем им для этого торчать у нас на пороге. Скорее уж на юг пойдут, пощипать арахнидов, или на Тарк, а то и на скорпи в Сухую Клешню. Куда угодно, лишь бы нас не трогали — так-то вот.

— Понятно. — В этом фешенебельном заведении Стенвольд чувствовал себя совершенно беспомощным. Что-то от него ускользало, и казалось, будто стрелки часов неотвратимо близятся к роковому сроку. — Спасибо, что хотя бы поговорил со мной, — сказал он, вставая.

Гринвис пожал плечами — раньше Стенвольд не замечал за ним этого жеста.

— Удачи тебе, Стен. И вот еще что…

— Да? — Стенвольд, внезапно насторожившись, потянулся к мечу.

— По дороге сюда за нами был хвост, так что гляди.

Выйдя, Стенвольд поначалу не заметил ничего подозрительного — этот богатый квартал охраняла как городская, так и частная стража. На той стороне улицы, правда, маячил одинокий осоид в полосатом камзоле и без оружия. Увидев, что Стенвольд на него смотрит, он тут же заулыбался и устремился к нему.

Стенвольд уже где-то видел этого человека, но не мог вспомнить где.

— Мастер Стенвольд Вершитель из Великой Коллегии? Добрый день, добрый день. Я Тальрик, капитан имперской армии.

— Да, верно. — Этот Тальрик в Ассамблее прикидывался подручным государственного чиновника, но Стенвольд его раскусил. — Тот самый, который отдал в рабство мою племянницу.

Улыбка Тальрика не утратила своей лучезарности. Стенвольд подавил гнев: драка кончилась бы плохо для них обоих.

— Строго говоря, она была военнопленной, а не рабыней. Пойманной шпионкой, если быть точным. Вы же сами и приобщили ее к этой профессии, так ведь?

— Я не совсем понимаю, что вам угодно. Завербовать меня? Вручить мне значок агента Империи?

— Что толку? Вы все равно откажетесь. — Тальрик продолжал улыбаться, насмешливо и в то же время меланхолично. У Стенвольда создалось впечатление, что капитан хочет сказать ему что-то, но этому препятствует долг.

— Если где-то тут прячутся ваши люди, зовите их. — Мимо них все время струился людской поток. Случайный прохожий и нож под ребра? Стенвольд попытался войти в роль профессионального бойца — такого, как Тизамон.

— Все эти годы вы проповедовали глухим, мастер Вершитель. В Ассамблее от вас, как докладывают мне мои люди, отмахивались больше десяти лет, однако ваш труп с признаками насильственной смерти может оказаться более красноречивым и оживить в их памяти ваши недобрые предсказания. Никаких зловещих намерений у меня нет — я хотел всего лишь поговорить с вами. Мы были врагами, еще не зная, что некие Стенвольд и Тальрик существуют на свете, но теперь игра близится к концу. Через несколько дней мир станет совсем другим, и нам, возможно, не представится больше случая повидаться.

— Не думал, что офицерам-осоидам позволено так откровенничать. — Это достаточно невинное замечание задело, к удивлению Стенвольда, больной нерв.

— Нам и не позволено. Выпьете со мной, мастер Вершитель?

— Что?

— По одной, без яда. Отравить жукана, я слышал, не так-то просто.

— Вы… приглашаете меня выпить?

Тальрик молча ждал, и Стенвольд из чистого любопытства в конце концов согласился.

Он же выбрал и кабак: недалеко от шоколадного дома, но совершенного иного характера — злачное местечко, куда любили захаживать богатые посетители. Под усталые движения раздевавшейся под музыку арахнидки они с Тальриком распили кувшин крепкой форты, от которой у обоих защипало в глазах.

— О превосходстве Империи я говорить не стану — сколько можно долдонить одно и то же, — сказал капитан.

— Что, поднадоело уже?

— Пытаетесь меня перевербовать? — засмеялся Тальрик. — Никто почему-то не может понять, что единственная любовь моей жизни — это Империя. — Стенвольду показалось, что это «никто» относится и к согражданам капитана: Кимена рассказывала, как передрались между собой осоиды в Минне. — Повторяю: я хотел лишь поговорить с вами, составить о вас собственное мнение — как и вы сейчас составляете мнение обо мне.

— Вы представляетесь мне весьма необычным для осоида человеком.

— Я очень стараюсь не вести себя как осоид — возможно, это и делает меня необычным. — Тальрик, не поморщившись, осушил свою чашу и снова налил. — Такие женщины, как ваша племянница, тоже не часто встречаются.

— Она говорит, что вы собирались ее пытать.

— И что же? — поднял бровь Тальрик.

— Я умею читать между строк. Вы свободно могли осуществить это свое намерение — и осуществили бы скорее всего, не устрой мы ее побег.

— Да, мне, возможно, пришлось бы.

— Вам не позавидуешь, капитан.

— Вам тоже, мастер Вершитель. Мы встретились только теперь, но заочно я хорошо вас знаю. Что заставило вас — ученого, инженера, путешественника — выбрать это гнусное ремесло?

— Ваше ремесло, капитан.

— Именно.

Теперь ехидная улыбка появилась и на лице Стенвольда.

— Вы и заставили — не вы лично, а ваша Империя. Я был при взятии Минны и понял, какое будущее нас ждет.

— Честолюбивые нации легко наживают врагов, — согласился Тальрик. — Возможно, вам станет легче, если я скажу, что участвовал во взятии Минны — совсем еще молодым, конечно.

— Все мы тогда были молоды. Но здесь вы находитесь не для взятия Геллерона.

— Вот как? Что ж, стройте догадки сами — я вам ничего не скажу. — В глазах Тальрика вспыхнул огонек, от которого Стенвольда проняло холодом. — Я хотел бы предложить тост. Это нижнеземский обычай, но я следую ему из уважения… к мирному сосуществованию наших народов.

— Слушаю, — отозвался Стенвольд.

Тальрик явно собирался изречь что-то язвительное, но тот человек в нем, который трепал по плечу Аагена и уважал Ультера как своего командира, сказал так:

— Все меняется, мастер Вершитель. Старое уходит, новое наступает. Города Нижних Земель ничем не отличаются от тех двадцати, что ныне служат Империи. Вы упорно боролись как с нами, так и с инертностью своих соотечественников, но победить не смогли. Знаете, почему я решил с вами встретиться? Потому что даже удар мечом в мое сердце ничего уже не изменит. В вас меня восхищает то, что вы по крайней мере пытались — и то, что вы верите в свой народ, какой бы ошибочной ни была эта вера. Выпьем же, как велит старый обычай, за отсутствующих друзей.

Стенвольд, думая о Мариусе и Атриссе, давно умерших, но навсегда оставшихся с ним, видел в глазах Тальрика то же чувство потери — менее давней, но оттого не менее горькой. Они сдвинули чаши и выпили.

Когда Стенвольд покинул таверну, к Тальрику подошел другой осоид, младший по званию.

— Мне проследить за ним, капитан? — спросил он неодобрительным тоном. — Не понимаю смысла этого разговора.

— Мы немного пооткровенничали, — рассеянно бросил Тальрик, опрокинув в рот остатки вина. — А следить не нужно — мы и так знаем, куда он пойдет. — Он задержал Стенвольда достаточно; когда тот придет на место, все уже будет кончено.

Муравин, отдуваясь, прислонился к дверному косяку хижины Скуто, постоял немного и выпалил:

— Марре погибла.

Скуто с ругательством оскалил заостренные зубы.

— Кто такая Марре? — спросил Тото, наблюдавший, как он работает.

— Это ведь та мушидка, которую ты посылал к номам? — вмешалась Таниса.

— Да, она. — Колючий жукан затопал к гонцу, большому муравину в кольчуге с панцирными пластинами. — Ты уверен, Балкус? Откуда ты это взял?

— Ее тело нашли на склоне. — Балкус еще не совсем отдышался. — Я сам видел. В нем торчала стрела.

— Номы сделали свой выбор, — проронила Таниса.

— Мы ничего не знаем наверняка, — возразил Скуто, но вид у него был затравленный.

— А Чи теперь там, у них! — крикнул Тото. — Говорил я ей, чтобы не ходила туда, говорил Стенвольду, чтобы ее не пускал!

Люди Скуто, ожидавшие его приказаний, загомонили наперебой.

— А ну заткнитесь! — взревел он, вскинув колючие руки. — Рассказывай, Балкус.

— Да нечего особо рассказывать. Я был в Сарнском квартале, собирал слухи, как ты велел, — ну, и услышал. Стража списала ее в расход, как очередную мушидку без рода-племени, но я ее опознал. Единственный выстрел, точно под ребра. На лету, поди, сняли.

— Эх, шестеренки немазаные! — заорал Скуто. — К оружию! Надевайте доспехи, быстро. И помогите кто-нибудь мне.

Он, собственно, обращался к Тото, но тот не выразил никакого желания ему помогать. Обязанности оруженосца взял на себя Балкус и облачил своего шефа в панцирь, искореженный под стать буграм и впадинам Скуто.

Не носившая доспехов Таниса сидела праздно и наблюдала, как отряд Скуто готовится к вероятному бою. Двое мушидов натягивали луки, третий накручивал арбалет. Пара жуканов, мужчина и женщина, одевали друг друга в укрепленную металлом холстину. Однорукий скорпи накинул через голову лямку кожаного нагрудника, оставив спину открытой. Стрекозидка, лишь недавно появившаяся у Скуто, застегнула наручи и стала приводить в готовность лук с себя ростом. Балкус, управившись с одеванием Скуто, надел перевязь из деревянных коробочек и стал налаживать громоздкий аппарат-гвоздестрел. Еще один муравин, уроженец другого города, натянул кольчугу и взял щит, сплошь черный. Тизамон приготовился сразу же, как прибежал Балкус. Единственная другая мантидка в отряде, подчеркнуто сторонившаяся своего земляка, взяла в правую руку одну шпагу, а в левую для равновесия другую, с крючьями для захвата чужого оружия.

— Что происходит? — спросила Таниса у Скуто, чьи латы удерживались на месте собственными колючками.

— Всякой банде рано или поздно приходит каюк, — ответил он, проверяя арбалет-репетир. — Как ни осторожничай, враг со временем получит достаточно сведений, чтобы напасть на тебя, а уж тогда только успевай поворачиваться. Я видел, как двадцать человек исчезали за один день — гибли, попадали в плен или становились предателями.

— Но это может быть просто…

— Это может быть что угодно, девушка, — сказал Скуто, явно не веря в собственные слова. — Но приготовиться надо, потому что беда, уж коли приходит, долго не ждет.

Тут дверь распахнулась, и Таниса поняла, что Скуто, говоря о скорой беде, никак не думал, что она нагрянет так скоро.

— Скуто, там плохие дядьки! — заорал перепуганный мальчишка-мушид. — Их много!

— Лучники к стене, — скомандовал Скуто. — Отразим первый приступ — и деру. Встретимся на Крикучей, в «Мерро».

Сам он, заперев дверь, пристроился с арбалетом у одного из окошек. Прочие лучники и арбалетчики занимали позиции вдоль стен мастерской — одни на полу, другие, крылатые, под стропилами.

— Успокой меня и скажи, что черный ход в доме есть, — сказал Тизамон.

— Ясное дело, есть — но если высунешься прямо сейчас, получишь в башку арбалетный болт.

— Ничего страшного. Выйду и расчищу дорогу.

Скуто, бросив на него взгляд, убедился, что он не шутит.

— Механизм там, позади верстака. Сперра!

— Что, шеф? — оторвалась от прицела мушидка.

— Выпусти этого сумасшедшего, как скажу.

— Подошли на выстрел! — сообщил кто-то.

— Пли! — рявкнул Скуто. Хижина содрогнулась от грохота гвоздестрела, оглохшая Таниса отскочила от Балкуса и полезла к свободному, высоко расположенному окошку. Ее Наследие сильно облегчало эту задачу. Стену внезапно пронизал солнечный луч, и влетевший следом четырехфутовый болт проделал в дальней стене еще одну дырку.

Осторожно выглянув, Таниса увидела внизу настоящую бойню. В этом квартале открытых мест не было, и осадившие хижину люди успели поплатиться за несколько пройденных ими ярдов. В грязи валялась добрая дюжина тел, утыканных стрелами, болтами и мелкими снарядами Балкуса. Уцелевшие попрятались как могли и не спешили возобновлять атаку.

Павшие — муравины, жуканы или помесь тех и других — имели на себе латы, кое-как склепанные из металла и кожи. У Синона Половинного было много таких: они принадлежали к низшему разряду геллеронских наемников и никогда не переводились.

Посмотрев на это воинство, Таниса быстро смекнула, чего ждут выглядывающие из укрытий живые, но ее запоздалая догадка никому не принесла пользы. Один из мушидов свалился со своего насеста, пронзенный в грудь, и железные крючья начали раздирать крышу.

Таниса, цепляясь за стену, стала карабкаться к рваному отверстию на потолке. Туда, спалив огненным разрядом жукана, как раз ворвался осоид; Таниса, несмотря на отсутствие черных и золотых полос, сразу распознала в нем солдата Империи.

Очутившись внутри, он тут же нарвался на гвоздь из самострела и витками понесся вниз — но с другой стороны крыши росла другая дыра, и в ней тоже виднелись осоиды.

— Скуто, пора уходить! — закричала Таниса.

Тот, согласившись с ней, стал командовать:

— Мантид, давай выходи! Все остальные за ним, мы с Балкусом замыкаем.

Мушидка Сперра порхнула к потайному замку. Половина задней стены отвалилась, и Тизамон устремился в проем.

Таниса добралась до ближнего отверстия в крыше. Держась одной рукой и коленями, она достала шпагу из ножен. Тяжелый темный клинок дрогнул, будто живой, и нанес удар подвернувшемуся осоиду.

Таниса целила в незащищенную подмышку, но промахнулась. Острие попало в нагрудный панцирь, аккуратно его продырявило и без усилий вышло из раны. Осоид умер, не успев влететь в дом.

Солдаты Скуто внизу дали очередной залп — значит, Тизамон уже вступил в бой и наглядно показывает геллеронским бандюгам, почему мантидов боялись как до революции, так и после нее. Осоиды тем временем валили в другую дыру и уже прикончили трех человек. Двое наставили жала вслед отступающим. Одного тут же пронзила стрелой стрекозидка, а Таниса, собравшись в комок, прыгнула на другого.

Не сумев проткнуть его шпагой, она вцепилась ему в волосы и сжала бока коленями. Он завопил, стал падать и рухнул на пол. Основной удар Таниса приняла на себя, а он тут же вскочил и наставил на нее меч.

Таниса, хоть и оглушенная, ткнула его шпагой в бедро, поднялась и добила осоида следующим ударом.

— Уходи! Быстро! — кричал ей Скуто, возясь у одного из верстаков на задах.

— Давай я прикрою тебя, — предложила она.

— Выметайся, сказано!

Кто-то схватил ее за локоть, и она сгоряча чуть не убила Балкуса.

— А ну пошли! — гаркнул он.

Отряд Скуто снаружи отчаянно прорубал себе путь. Шпага задрожала в руке. Таниса, поняв наконец, что делает Скуто у верстака, выскочила из мастерской вместе с Балкусом.

Тизамон, за которым тянулась кровавая борозда, зарезал уже не меньше дюжины дешевых наемников и гнал перед собой еще дюжину. Его коготь работал без устали — каждый, кому не повезло оказаться поблизости, получал свое. На глазах у Танисы он разрубил арбалетный болт прямо в воздухе.

В бою участвовали не одни наемники — сверху стреляли и пикировали осоиды. Вокруг Танисы, с ходу проткнувшей одного, происходили точно такие же схватки. Двое мушидов катались по земле в обнимку с врагами — поди разбери, где кто. В черном щите муравина торчали три болта; раненный в руку четвертым, он тем не менее сразил жукана-наемника. Стрекозидка бросила лук и вращала над головой двуручным мечом, отсекая руки направо-налево. Таниса бросилась ей на помощь, но женщина упала на колени с прожженной в спине дырой. Осоида, пустившего разряд, она убила в тот самый момент, когда тот вогнал ей меч под ключицу. Мантидка, пронзив одной шпагой глаз муравину, сбила другой осоида — все это бровью не шевельнув.

Шпага Танисы с легкостью одолела кольчугу и убила метиса, примерившегося заколоть Тото в спину. Потом на девушку кинулись сразу трое, осоид и двое наемников. Шпага вела свой танец не то чтобы сама по себе, но некое согласие между ней и Танисой существовало. Осоид налетел на одного из своих союзников, позволив Танисе рассечь глотку третьему. Миг спустя огромный скорпи подцепил осоида крюком сзади, оттащил назад и рассадил ему голову топором. Последний из троицы, бросив меч, обратился в бегство. Таниса с трудом удержалась, чтобы не погнаться за ним — дикий восторг боя переполнял ее до краев. Это мантидская кровь, сознавала она; Тизамон, должно быть, чувствует то же самое.

Балкус прислонился к стене мастерской, и его гвоздестрел загрохотал снова, кося осоидов на лету. Когда он пригнулся, чтобы зарядить самострел очередной деревянной коробочкой, из мастерской появился Скуто. Мигом расстреляв весь боезапас своего арбалета, он крикнул:

— Ноги!

Все повиновались без промедления, благо Тизамон успел перебить или разогнать почти всех наемников — и вовремя: мастерская взорвалась вместе с осоидами, набившимися в нее.

— Капитан…

Тальрик оторвался от донесений — агенты в преддверии главных событий все равно почти ничего нового не могли сообщить. Он знал рекефовцев, которые сидели над бумагами всю свою жизнь, но сам любил осуществлять планы собственными руками.

— Майор Годран. — Отдание чести было простой формальностью — они оба знали, кто тут командует.

— Ночь прошла спокойно, — доложил тот. — Никакого движения.

«Этот ни о чем не догадывается, — подумал Тальрик. — Будем надеяться, что Стенвольд Вершитель окажется сообразительнее. В противном случае он не успеет остановить нас — впрочем, все к лучшему».

— Хотите, чтобы я удвоил караулы на эту ночь?

Тальрик задумался. Равновесие было неустойчивым, но и руки он себе связывать не хотел.

— Нет, — решил он. — Это значило бы оповестить людей Стенвольда о наших намерениях. Пока он ничего не предпринимает, будем держаться скрытно. — Армейский офицер Годран был придан Рекефу еще во время Двенадцатилетней войны, и его надежность не вызывала сомнений. — Ваши люди готовы выступить?

— В любое время. Ребята измаялись от безделья и рвутся в бой.

— Ну, боем это вряд ли можно назвать… скорее побоище.

Годран, которого такие тонкости не волновали, пожал плечами. Волновали ли они самого Тальрика? Торопливое «нет», которым он ответил себе, прозвучало как-то неубедительно.

«Будем честными, — добавил он мысленно. — Не важно, нравится это мне или нет. Все решает Империя».

Отряд рассредоточился, целя из арбалетов в небо.

— Спокойно! — крикнула Чи. — Это Ахей.

Стенвольд даже при свете месяца и станционных огней с большим трудом разглядел молодого нома, вслед за которым снижались другие. На миг он испугался, не измена ли это, но страх тут же сменился надеждой.

Шестерых номов-лучников сопровождала пара мушидов в таких же, как у них, мантиях с капюшонами. Были также мантиды — мужчина и женщина Тизамонова калибра, в доспехах, — стрекозидка с большим луком, цикадон с длинными кинжалами в обоих руках. Серая с пятнами одежда делала их почти невидимыми в лунном свете.

— Молот и клещи! — Часть бремени свалилась с плеч Стенвольда. — Стало быть, вашим Провидцам все же открылся свет — или, так сказать, тьма?

Чи, отпихнув его, обняла Ахея и виновато оглянулась на дядю.

— Эти люди уже ждали меня, когда я прилетел, — с некоторым трепетом сообщил Ахей, держа Чи за талию. — Я назначен их командиром… но свою позицию по отношению к Империи Торн пока не определил.

— А эти кто же? Арканум? — брякнул, не удержавшись, Стенвольд.

Ахей оглянулся на свое воинство.

— На этот счет мне ничего не было сказано, мастер. Кто-то из Провидцев, как видно, принял собственное решение и обратился к своим агентам. Да, это Арканум, который один раз в виде исключения примет участие в твоей операции.

— Так чего делать-то? — осведомился Скуто.

— В этом месте мы уже проводили разведку, — сказал Ахей. — Раньше оно всегда охранялось, а теперь стражу сняли.

— Ну, сняли, и хорошо, — вставил Балкус.

— Нет. Это значит, что им известно о нашем рейде.

Стенвольд согласился с Ахеем.

— Стражников перебили, подкупили или отозвали по приказу подкупленного магната. А осоиды где затаились, Ахей?

— Там, в машине. В яме мы тоже видели четырех караульных. Это скорее всего ловушка — на самом деле их больше.

— Ничего. Как бы они сами теперь не попались в свою западню.

— Наш отряд дал присягу повиноваться тебе. — Ахей крепко прижал Чи к себе и отпустил. — Будет бой, мастер. С полсотни осоидов здесь, поблизости, ждут, безусловно, сигнала от часовых, и лагерь их тоже недалеко. Сколько времени нужно, чтобы взорвать машину?

— Кто его знает, — ответил Скуто. — Раньше я с такими зверьми не имел дела.

— Значит, боя не избежать, — серьезно заявил ном, бледный и совсем еще юный, как почти все здесь — кроме самого Стенвольда, Скуто, Тизамона и цикадона.

— Если кто-то — я ко всем обращаюсь — хочет уйти сейчас, пусть уходит, — сказал Стенвольд.

Никто, конечно, не двинулся с места. Все они боялись, за исключением тех немногих вроде Тизамона, для кого смерть была повседневным делом, но гордость и стыд не позволяли им дезертировать. Гордость заживет, хотел крикнуть Стенвольд, а вот смертельная рана вряд ли.

Но он не сказал этого, потому что они были его людьми и он в них нуждался. Будут они жить или умрут, решит случай и их мастерство.

— Как вас лучше всего использовать? — спросил он Ахея.

— Мы для них невидимы и потому нанесем первый удар. — Ахей взглянул на мантидку, бывшую у них, вероятно, за начальника штаба. — Нападем на осоидов, которые засели в машине, и на часовых, которые уже обнаружены. Как начнется, бегите к локомотиву. Тревога наверняка поднимется сразу, но в суматохе мы можем успеть кое-что. Мои и те из ваших, кто не будет занят машиной, будут отражать приходящих на подмогу осоидов — вот и весь план.

— Ничего лучшего предложить не могу, — согласился Стенвольд.

Таниса очнулась с тупой болью в боку и довольно острой в руке. Рана, которую нанес ей вражеский меч, была неглубокая, но она натрудила руку, сражаясь с последним взводом осоидов… потом бежала, таща на себе Тизамона… а потом в локомотив ударила молния.

Что же случилось дальше? И где она теперь — неужели в плену?

Испуганная этой мыслью, Таниса открыла глаза. Комнату тускло освещали высоко расположенные окна. Убежище подпольщиков в Минне? Нет, там все по-другому.

Приподнявшись на локте, она обнаружила, что кто-то промыл и перевязал ее раны. Рядом лежала женщина из команды Скуто, участвовавшая в недавнем бою. Она то ли спала, то ли была без сознания и выглядела, на непрофессиональный взгляд Танисы, очень неважно: сквозь бинты на ее голове и груди проступала кровь.

Чуть дальше спал Тизамон. Ожог покрывал половину его груди от пояса до ключицы, но он был жив, на что Таниса в те последние мгновения едва ли могла надеяться.

Она села, почувствовав, как натянулись швы на боку. Нома, стоящего на коленях у чьей-то другой постели, она видела только со спины, но догадалась, что это Ахей. В нем произошла какая-то перемена, отличавшая его от других номов.

Услышав, что Таниса зашевелилась, он оглянулся, и она увидела, что рядом с ним лежит Чи — в сознании, но вся покрытая мелкими ранами.

— Это взрыв, да? — поразилась Таниса.

В ногах у нее кто-то раскашлялся — там, параллельно их ряду, тоже лежали раненые. Спину распластанного на животе Скуто усеивали волдыри вперемешку с шипами.

— Не взрыв, а я, — просипел он. — За мгновение до конца я схватил ее в охапку и прыгнул, а про колючки свои и забыл. Ничего, на жуканах быстро все заживает. Самое трудное было отцепить ее от меня.

— У нас… погиб кто-нибудь?

— Не без этого. Ракка погиб. Педро и Хальярд Смекаллы. Архедамма, которую ранили во время прорыва из мастерской, тоже скончалась. Мы потеряли многих — легче назвать тех, кто выжил. На Балкусе, подлеце этаком, ни царапины, зато Сперра сильно изранена. Хадракса, справа от тебя, тоже плоха… короче, нас всего пятеро, считая меня. Операцию мы провели успешно и шефа не посрамили, но расплатились за это сполна. У парня в отряде тоже потери.

Ахей, держа руку Чи в ладонях, молча кивнул.