И было важно, совершенно необходимо добраться до моста. Но чем быстрее он шёл, тем больше было расстояние, а без галош двигаться было очень трудно. Иногда он проваливался по колено в трясину, иногда падал на скользкой глине, а воздух не просто давил — он был горячим, как внутри духовки. Теперь он бежал, задыхаясь, и когда поднял голову, то удивился, увидев, как близко оказался от башни. Мост теперь казался фантастически маленьким, превратившись в точку на горизонте, но башня возвышалась сразу за рекой, а справа оказался тёмный лес, которого раньше не было. Что-то блеснуло на краю леса, высунулось и вновь спряталось, стремительно как кролик. Теперь лес был между ним и мостом, а башня очутилась позади, всё ещё пылая в той неестественной полосе солнечного света. Он оказался на берегу реки, но моста нигде не было видно, а башня… башня двигалась. Она пересекла реку. Гигантским прыжком перемахнула через лес. Она была уже не дальше, чем в пятидесяти ярдах, очень высокая, яркая и разрисованная. Пока он бежал, поворачивая и петляя, она изменила манеру перемещения, и, когда он повернул ещё раз, она уже была перед ним. Это была двойная башня — фактически башни-близнецы — башня и ее зеркальное отражение, надвигающиеся с ужасной быстротой и коварством со всех сторон, чтобы его уничтожить. Он оказался зажат между ними и теперь задыхался. Он видел, что их гладкие, желтые бока сужаются кверху, а опоры, как ноги, напряглись, словно у присевшей перед прыжком кошки. Затем низкое небо раскрылось, как ворота шлюза, и через стену дождя он прыгнул в дверной проём у основания башни и поднялся на знакомую лестницу Каприза. «Мои галоши найдутся здесь», — сказал он с чувством большого облегчения. Через щель он увидел молнию, а затем на лестницу упала мёртвая чёрная ворона. Затем гром… дробь барабанов.

Приходящая домработница стучала в дверь. «Вы, конечно же, проспали», — сказала она.

Мистер Меллилоу, заканчивая ужин в следующую среду, надеялся, что мистер Крич не придёт. В течение недели он много размышлял об электростанции, и чем больше об этом думал, тем меньше всё это дело ему нравилось. Он обнаружил ещё некое обстоятельство, которое ещё больше увеличило его неприязнь. Сэр Генри Хантер, которому принадлежало много земель по другую сторону от небольшого городка, как оказалось, предложил Компании место, даже более подходящее, чем Страйдинг, и на чрезвычайно выгодных условиях. Выбор Страйдинга казался необъяснимым, если только не предположить, что Крич подкупил инспектора. Сэр Генри высказал свои подозрения довольно прямо. Он признал, однако, что доказать ничего не сможет. «Но он мошенник, — сказал он. — Я слышал, что говорят о нём в городе. Грязные вещи. Дурные слухи». Мистер Меллилоу предположил, что можно было бы, в конце концов, прийти к соглашению. «Вы — оптимист, — сказал сэр Генри. — Ничто не остановит такого типа, как Крич. Кроме смерти. У такого человека должны быть враги…» — Он помолчал и мрачно добавил: «Будем надеяться, что он сломает свою проклятую шею на днях, и чем скорее, тем лучше».

Мистеру Меллилоу было неловко. Ему было неприятно слышать о нечестных сделках. Бизнесмены, он слышал, именно таковы, но, если это правда, то он не хотел бы иметь с ними дело. Всё будет только хуже, так или иначе. Лучше, по возможности, меньше об этом думать. Он поднял газету, намереваясь, пока не пришёл Крич, отвлечься новой шахматной задачей. Белые начинают и дают мат в три хода.

Он только что погрузился в приятные размышления, когда раздался удар в наружную дверь. Крич? Так рано, в восемь? Конечно, нет. И в любом случае, он подошёл бы лужайкой к французскому окну. Но кто ещё мог прийти вечером? Обескураженный, он поднялся, чтобы впустить гостя. Но человек, который стоял на пороге, был ему не знаком.

— Мистер Меллилоу?

— Да, меня зовут Меллилоу. Чем могу служить?

(Автомобилист, предположил он, хочет узнать дорогу или попросить какую-нибудь вещь.)

— А! это хорошо. Я пришёл, чтобы поиграть с вами в шахматы.

— Поиграть в шахматы? — удивленно переспросил мистер Меллилоу.

— Да. Я — коммивояжер. Мой автомобиль сломался в деревне. Мне пришлось остановиться гостинице, и я спросил добрейшего Поттса, есть ли здесь кто-нибудь, с кем можно провести вечер за шахматами. Он сказал, что здесь живёт мистер Меллилоу, который хорошо играет. Действительно, это имя мне знакомо. Разве это не ваша работа: "Меллилоу о пешечной атаке?" Ваша, нет?

Польщенный мистер Меллилоу признал авторство этой небольшой работы.

— Ну вот. Поздравляю. Вы сделаете мне одолжение, если сыграете со мной. Надеюсь, я не нарушаю ваши планы, или, может быть, у вас уже есть уже компания?

— Нет, — сказал мистер Меллилоу. — Я, вообще-то, ожидаю друга, но он не придёт до девяти, а возможно, не придёт вообще.

— Если он приедёт, я уйду, — сказал незнакомец. — Это очень любезно с вашей стороны. — Он, так или иначе, проник в дом без прямого приглашения и снял шляпу и пальто. Это был крупный человеком с короткой, толстой вьющейся бородой и слегка тонированными очками; говорил он низким голосом с небольшим иностранным акцентом. Моё имя, — добавил он, — Мозес. Я представляю компанию "Коэн и Голд", Фаррингдон-стрит, изготовители электроарматуры.

Он широко усмехнулся, и сердце мистера Меллилоу сжалось. Такая поспешность показалась почти неприличной. Ещё до того, как место куплено! Он почувствовал необъяснимое негодование в отношении этого безобидного еврея. Тогда он рассердился на себя. Это же не вина гостя. «Входите, — сказал он с даже с большей сердечностью в голосе, чем действительно чувствовал. — Я буду очень рад сыграть с вами».

— Я очень благодарен, — сказал мистер Мозес, протискивая своё массивное тело через в гостиную. — Ха! Вы решаете задачку из "Рекорда". Изящная, но не глубокая. У вас не займёт много времени, чтобы её расщёлкать. Вы разрешите нарушить позицию?

Мистер Меллилоу кивнул, и незнакомец начал расставлять фигуры.

— Вы повредили руку? — спросил мистер Меллилоу.

— Пустяки, — ответил мистер Мозес, отворачивая перчатку и демонстрируя лейкопластырь. — Я повредил суставы, пытаясь запустить проклятый автомобиль. Ударился. Ничего, пустяки! Я ношу перчатку, чтобы защитить пальцы. Итак, начнём?

— Не хотите ли сначала чего-нибудь выпить?

— Нет, нет, большое спасибо. Я уже немного пригубил в гостинице. Слишком много напитков — это нехорошо. Но вас пусть это не останавливает.

Мистер Меллилоу налил себе скромную порцию виски с содовой и сел за доску. Он выиграл жребий, получив белые фигуры, и продвинул королевскую пешку на четвёртую горизонталь.

— Так! — сказал мистер Мозес, после нескольких ходов с обеих сторон, сделанных согласно рекомендуемому продолжению, — слишком спокойно? Ничего захватывающего. Мы попробуем усилить. Когда мы узнаем, кто на что способен, начнутся сюрпризы.

Первая игра шла с осторожностью. Кем бы ни был мистер Мозес, но игроком он был сильным и умным, не допускающим ошибок. Дважды мистер Меллилоу ставил тонкую ловушку, и дважды с широкой улыбкой мистер Мозес изящно проходил между челюстей капкана. Третья ловушка была поставлена более тщательно. Постепенно, борясь на каждую клетку, чёрные были вынуждены отступить на последний рубеж. Ещё пять минут, и мистер Меллилоу мягко произнёс: «Шах! И мат в четыре хода». Мистер Мозес кивнул: «Это было неплохо. — Он поглядел на часы. — Уложились за час. Вы дадите мне реванш? Мы уже узнали друг друга. Теперь посмотрим!»

Мистер Меллилоу согласился. Десять минут десятого. Теперь Крич уже не придёт. Войска были выстроены вновь. На сей раз мистер Мозес командовал белыми и открыл сражение трудным и опасным гамбитом Стейница. В течение нескольких минут мистер Меллилоу понял, что до настоящего времени его противник только играл с ним, но играл в другом смысле этого слова. Он испытал то нетерпение и волнение, которое сопутствует попытке откусить кусок, больший чем можешь проглотить. К половине десятого он думал уже только об обороне, без четверти десять он подумал, что нашёл выход, а пять минут спустя мистер Мозес внезапно сказал: «Становится поздно: мы должны слегка ускориться», — и бросил вперёд коня, оставив ферзя под боем.

Мистер Меллилоу быстро воспользовался этим просмотром и понял, но слишком поздно, что попал под удар белой ладьи.

Глупо! Как же он мог совершить такой просмотр? Конечно, был очевидный ответ… И всё же ему хотелось, чтобы в этой небольшой комнате было не так жарко и чтобы глаза незнакомца не были настолько скрыты за тонированными стёклами. Если бы он только мог вывести своего короля из опасной зоны и продвинуть пешку, шанс ещё оставался. Но ладья приближалась, пока он отступал, поворачивая и петляя; она шла, атакуя и перешагивая через четыре, шесть, восемь клеток за один раз, а затем и вторая белая ладья вышла из угла; они приближались к нему, образуя двойной зáмок, зáмки-близнецы, зáмок и его зеркальное отображение: O Боже! это был его сон о шагающих башнях, гладких, желтых и разрисованных. Мистер Меллилоу вытер лоб.

«Шах!» — сказал мистер Мозес. Вновь: «Шах!» И затем: «Мат!»

Мистер Меллилоу взял себя в руки. Это никуда не годится. Его сердце билось, как если бы он всё это время бежал. Было смешно так переутомиться игрой в шахматы, и если был на свете тип человека, который он презирал, это был человек, не умеющий достойно проигрывать. Незнакомец произнёс какую-то вежливую банальность — он не смог вспомнить какую — и уложил фигуры в коробку.

— А сейчас я должен идти, — сказал мистер Мозес. — Я искренне благодарен за удовольствие, которое вы так любезно доставили мне… Простите, вы, кажется немного нездоровы?

— Нет, нет, — сказал мистер Меллилоу. — Это жар от огня и лампы. Я получил большое удовольствие от игры. Разве вы ничем не угоститесь, прежде чем пойдёте?

— Нет, благодарю вас. Я должен вернуться до того, как добрейший Поттс запрёт дверь. Ещё раз сердечное спасибо.

Он пожал руку мистера Меллилоу своей перчаткой и быстро выскочил в холл. Через миг он схватил шляпу и пальто и вышел. Его шаги замерли вдоль мощёной дорожки.

Мистер Меллилоу возвратился к гостиную. Любопытный эпизод, он едва мог поверить, что всё это произошло в действительности. Вот лежит пустая доска, фигуры в коробке, "Рекорд" на старом дубовом сундуке рядом с одиноким бокалом. Возможно, он просто задремал, и всё ему только приснилось, включая визит незнакомца. Конечно, в комнате было очень жарко. Он распахнул французское окно. Взошла однобокая луна, разрисовывая долину и склон черно-белыми клетками. Высоко вдалеке бледной полоской в небо устремился Каприз. Мистер Меллилоу подумал, что стоит прогуляться до моста, чтобы прояснилась голова. Он попытался нашарить в привычном углу галоши. Их не было. «Куда же, чёрт возьми, эта женщина их задевала? — пробормотал мистер Меллилоу. И он сам дал ответ, абсурдный но такой несомненный: «Мои галоши в Капризе».

Ноги, казалось, несли его сами. Теперь он шёл через сад, быстро спускаясь вниз к небольшому деревянному пешеходному мостику. Его галоши в Капризе. Нужно обязательно забрать их оттуда, самая малая задержка будет фатальной. «Это смешно, — сказал сам себе мистер Меллилоу. — Этот всё глупый сон морочит мне голову. Г-жа Гиббс, должно быть, убрала их, чтобы вымыть. Но раз уж я здесь, то могу двигаться дальше — прогулка пойдёт мне на пользу».

Впечатления от сна оказались настолько сильными, что он почти удивился, найдя мост на его обычном месте. Он положил руку на перила и успокоился, почувствовав рукой грубую необработанную древесину. Теперь полмили в гору к Капризу. Гладкие бока башни сияли в лунном свете, и он резко повернулся, ожидая увидеть, что позади него шагает её двойник. Однако, как бы то ни было, ничего необычного не оказалось. С новой решимостью он устремился вверх по склону. Теперь он оказался близко к основанию башни и испытал небольшое потрясение, увидев что дверь внизу открыта.

Он ступил внутрь, и темнота сразу же окутала его как одеяло. Он нашаривал ногой ступеньки и прокладывал путь между стержнем винтовой лестницы и стеной. Теперь во мраке, при слабом свете, падающем через щель, ему казалось, что лестница не имеет конца. Затем, когда его голова поднялась до бледного мерцания четвертого окна, он разглядел бесформенную черноту, распростёртую на ступеньках. С внезапной ужасной уверенностью, что он пришёл сюда именно для того, чтобы увидеть это, он сделал ещё несколько шагов и наклонился. Там лежал мертвый Крич. Поблизости от тела стояла пара галош. Когда мистер Меллилоу пошевелился, чтобы их поднять, что-то выкатилось ему под ноги. Это была белая шахматная ладья.

Полицейский хирург сообщил, что Крич мертв приблизительно с девяти часов. Было установлено, что в восемь пятьдесят он был у ворот, собираясь пойти играть в шахматы с мистером Меллилоу. И при свете дня оказались чётко видны отпечатки галош мистера Меллилоу, которые вели вниз от посыпанной гравием дорожки на противоположную сторону лужайки, мимо солнечных часов и рыбного пруда через сад и далее по влажной почве, пешеходному мосту и склону к Капризу. Это были глубокие следы, расположенные близко друг к другу, как у человека, который шёл с тяжелой ношей. Целая миля до Каприза, причём половина пути идёт в гору. Доктор оценивающе посмотрел на мистера Меллилоу.

— О да, — сказал мистер Меллилоу. — Я мог его донести. Это вопрос ловкости, а не силы. Видите ли, — он немного покраснел, — я не нестоящий джентльмен. Мой отец был мельником, и я провёл годы, таская мешки. Только я всегда любил книги, и поэтому мне удалось получить образование и заработать немного денег. Было бы глупо притворяться, что я не мог нести Крича. Но я, конечно, этого не делал.

— Плохо, — сказал суперинтендант, — что мы не можем найти следов этого Мозеса. — Для мистера Меллилоу его голос был самым неприятным из тех, которые он когда-либо слышал — скептический и резкий как пила. — Он никогда не останавливался в «Перьях», это точно. Поттс никогда его не видел, уже не говоря о том, что не посылал его сюда с этой историей о шахматах. Никто не видел и автомобиля. Похоже, этот мистер Мозес был странным джентльменом. Никаких отпечатков ног у парадной двери? Ну, да, там булыжники, поэтому трудно и ожидать найти хоть один. Это не его стакан виски случайно, сэр?.. О, он не пил? Ага! Вы сыграли две партии в шахматы в этой самой комнате? Так, говорят, что игра поглощает всё внимание. Вы не слышали, как бедный мистер Крич подошёл через сад?

— Окна были закрыты, — сказал мистер Меллилоу — и занавески задёрнуты. А мистер Крич всегда шёл прямо по траве от ворот.

— Гм! — сказал суперинтендант. — Таким образом, он приходит или кто-то проходит прямо на веранду, крадёт пару галош, а вы и этот мистер Мозес так поглощены, что ничего не слышите.

— Ну, суперинтендант, — сказал начальник полиции, который сидел на дубовом сундуке мистера Меллилоу и чувствовал себя не в своей тарелке. — Я не думаю, что это так уж невозможно. Парень, возможно, носил теннисные туфли или что-то в этом роде. А что об отпечатках пальцев на шахматных фигурах?

— Он носил перчатку на правой руке, — сказал несчастный мистер Меллилоу. — Я помню, что левую руку он вообще не использовал — не трогал фигуры.

— Весьма примечательный джентльмен, — повторил суперинтендант. — Никаких отпечатков пальцев, никаких следов, никаких напитков, никаких глаз, которые можно описать, никаких примет, о которых можно упомянуть, заходит без предупреждения и не оставляет следов — своего рода человек-невидимка. — Мистер Меллилоу сделал беспомощный жест. — Вы использовали эти шахматные фигуры? — Мистер Меллилоу кивнул, и суперинтендант, перевернул коробку над доской, тщательно вытянув огромную ручищу, чтобы не дать фигурам раскатиться. — Посмотрим. Две большие штуковины с крестами на голове и две большие с остриями. Четыре парня со открытыми забралами. Четыре лошади. Две черные штуковины — как вы их называете? Ладьи? Мне больше напоминают церкви. Одна белая церковь — ладья, если вам так больше нравится. А что стало с другой? Разве эти ладьи не составляют пару, как остальные?

— Там должны быть обе, — сказал мистер Меллилоу. — Он использовал две белые ладьи в эндшпиле. Он ими поставил мне мат… Я помню…

Он помнил слишком хорошо. Сон и двойной зáмок, надвигающийся, чтобы его сокрушить. Он наблюдал, как суперинтендант роется в кармане и внезапно понял, что узнал имя того ужаса, который появлялся из черного леса.

Суперинтендант поставил на стол белую ладью, которая лежала рядом с трупом в Капризе. Цвет, высота и вес совпадали с ладьёй на доске.

— Стонтоновский набор, — сказал начальник полиции, — теперь все в сборе.

Но суперинтендант, стоя спиной к французскому окну, наблюдал за посеревшим лицом мистера Меллилоу.

— Он, должно быть, положил её в карман, — сказал мистер Меллилоу. — Он убирал фигуры после игры.

— Но он не мог донести её в Каприз, — сказал суперинтендант, — и не мог совершить убийство, по вашим же словам.

— Действительно, разве невозможно, что вы принесли её в Каприз самостоятельно, — спросил начальник полиции, — и уронили там, когда нашли тело?

— Джентльмен сказал, что видел, как Мозес убрал все, — сказал суперинтендант.

Теперь они оба смотрели на него. Мистер Меллилоу сжал голову в руках. Его лоб взмок. «Сейчас что-то произойдёт», — подумал он.

Как раскат грома раздался удар в окно, суперинтендант от неожиданности даже подпрыгнул.

— Боже мой, милорд! — с укоризной сказал он, открывая окно и впуская в комнату порыв свежего воздуха. — Как вы меня напугали!

Мистер Меллилоу широко открыл рот. Кто бы это мог быть? Его мозг уже не мог работать, как следует. Это, конечно же, друг начальника полиции, который исчез куда-то во время беседы. Как мост в его сне. Исчезнувший. Сошедший с картины.

— Игра «собираем и анализируем», — сказал друг начальника полиции. — Очень похоже на шахматы. Люди проходят прямо на веранду, и никто их не замечает. Даже средь бела дня. Скажите мне, мистер Меллилоу, что заставило вас подняться вчера вечером к Капризу?

Мистер Меллилоу колебался. Это было тем пунктом в его истории, который он не пытался объяснить. Вчерашний мистер Мозес выглядел очень малоправдоподобным, а сон о галошах показался бы уж совсем невероятным.

— Ну-ка, — сказал друг начальника полиции, полируя монокль носовым платком и возвращая его на место, сильно приподняв бровь. — В чём там было дело? Женщина, женщина, прекрасная женщина? Встретимся при лунном свете и всякое такое?

— Нет, конечно, — с негодованием сказал мистер Меллилоу. — Я хотел глотнуть свежего воздуха. — Он неуверенно остановился. Было что-то в ребячески-глупом выражении лица собеседника, что убеждало опрометчиво рассказать правду. — У меня был сон, — сказал он.

Суперинтендант вытянул ноги, а начальник полиции неудобно положил одну ногу на другую.

— Предупреждён Богом во сне, — неожиданно сказал человек с моноклем. — Что вам снилось? — Он посмотрел на мистера Меллилоу. — Шахматы?

— Два движущихся замка, — сказал мистер Меллилоу, — и труп чёрной вороны.

— Симпатичная мешанина из поставленной с ног на голову символики, — сказал тот, другой. — Труп чёрной вороны становится мертвецом с белой ладьёй.

— Но она появилась потом, — сказал начальник полиции.

— Так же как и эндшпиль с этими двумя ладьями, — сказал мистер Меллилоу.

— Память нашего друга работает в двух направлениях, — сказал человек с моноклем, — как у Белой Королевы.[2] Она, между прочим, могла верить сразу в шесть невозможных вещей перед завтраком. И я могу. Итак, фараон, рассказывайте ваш сон.[3]

— Время уходит, Уимзи, — сказал начальник полиции.

— Пусть себе уходит, — парировал тот, — ибо, как говорил один великий шахматист, оно помогает лучше, чем доводы.

— Что это за игрок? — спросил мистер Меллилоу.

— Леди, — сказал Уимзи, — которая играла живыми людьми и ставила мат королям, Римским папам и императорам.[4]

— О, — сказал мистер Меллилоу. — Хорошо, — и он изложил историю с самого начала, не делая тайны из своего недовольства Кричем и воображаемого кошмара из шагающих электрических опор. — Я думаю, — сказал он, — именно это и отразилось во сне. — И он продолжил свой рассказ о галошах, мосте, движущихся башнях и смерти на лестнице в Капризе.

— Чертовски удачный у вас сон, — сказал Уимзи. — Но теперь я понимаю, почему они выбрали вас. Смотрите, всё ясно как Божий день! Если бы у вас не было никакого сна, если бы убийца смог возвратиться позже и вернуть ваши галоши, если бы кто-нибудь другой нашёл тело утром с шахматной ладьёй рядом и с вашими следами, ведущими из дома и назад домой, это был бы для вас мат в один ход. Нужно искать двух мужчин, суперинтендант. Один из них — кто-то из домашних Крича, поскольку он знал, что Крич проходил каждую среду через ворота, чтобы играть в шахматы с вами, Меллилоу, и он знал, что шахматные фигуры Крича и ваши были из одинаковых наборов. Другим был незнакомец — вероятно человек, которого Крич ожидал тем вечером, хотя и без твёрдой уверенности. Один подстерег Крича и задушил его около ворот, когда тот подошёл, взял ваши галоши с веранды и перенёс тело в Каприз. А другой прибыл сюда скрытно, чтобы удерживать вас за игрой и дать вам алиби, которому никто не поверит. У одного человека сильные руки и крепкая спина — крепкий, коренастый человек со ступнями не больше ваших. Другой — крупный человек с запоминающимися глазами, вероятно чисто выбритый, и блестяще играет в шахматы. Найдите среди врагов Крича двух таких мужчин и спросите их, где они были между восемью часами и десятью тридцатью вчера вечером.

— Почему душитель не возвратил галоши? — спросил начальник полиции.

— А! — сказал Уимзи, — его план где-то пошёл наперекосяк. Я думаю, что он был в Капризе, ожидая, когда в доме погаснет свет. Он полагал, что будет слишком рискованно второй раз пройти на веранду, пока мистер Меллилоу бодрствует.

— Вы имеете в виду, — спросил мистер Меллилоу, — что он был там в Капризе, наблюдая за мной, когда я пробирался по этой чёрной лестнице?

— Возможно и был, — сказал Уимзи. — Но вероятно, когда он увидел, что вы идёте по склону, то понял, что всё идёт не так как надо, и сбежал в противоположном направлении к верхней дороге, которая проходит позади Каприза. Мистер Мозес, конечно же, ушёл дорогой, которая проходит мимо дверей мистера Меллилоу, и избавился от маскарада в ближайшем удобном месте.

— Это всё очень хорошо, милорд, — сказал суперинтендант, — но где доказательства всего этого?

— Повсюду, — сказал Уимзи. — Пойдите и вновь осмотрите следы. Есть ряд идущих от дома, в галошах, глубокие с коротким шагом, оставленные, когда несли тело. Ещё один оставлен позже, в ботинках, — это следы мистера Меллилоу, идущего в Каприз. А третий набор — это вновь мистер Меллилоу, который возвращается: следы очень быстро бегущего человека. Два от дома и только один к дому. Где же человек, который вышел, но не вернулся?

— Так, — упрямо сказал суперинтендант. — Но предположим, что мистер Меллилоу оставил этот второй ряд следов сам, чтобы сбить нас со следа? Заметьте, я не говорю, что он так сделал, но почему он не мог так сделать?

— Потому, — сказал Уимзи, — что у него не было времени. Следы «в дом» и «из дома», оставленные ботинками, были сделаны после того, как перенесли тело. На протяжении трёх миль в обе стороны нет никакого другого моста, а река по пояс. Поэтому её не перейти вброд, и нужно пройти по мосту. Но в половине одиннадцатого мистер Меллилоу был в «Перьях» на этой стороне реки и звонил в полицию. Он не мог совершить этого убийства, суперинтендант, если только у него не было крыльев. Именно мост доказывает это, потому что по мосту прошли только три раза.

— Мост, — сказал мистер Меллилоу с глубоким вздохом. — В своём сне я знал, что с ним связано что-то важное. Я знал, что окажусь в безопасности, если только смогу добраться до моста.

— Я знавал людей, которые описывали то, чего не было, — глубокомысленно сказал Питер, — но редко что-либо в этом роде. Про крыс, кошек и змей я слышал, и иногда про нагие женские фигуры, но с маниями, связанными с лакированными шкафами и столиками в холлах, я знаком плохо.

— Именно так, сэр, — согласился полицейский, — и я вижу, что пока вы мне верите. Но вот дальше всё не так просто. В этом холле лежал человек, и я совершенно уверен, сэр, так же как в том, что сижу здесь, что он был мёртв. Это был крупный человек, чисто выбритый, и он был в вечернем костюме. Кто-то всадил ему в горло нож. Я мог видеть ручку — это было похоже на разделочный нож, и кровь разлилась, блестя, по мраморным квадратам.

Полицейский посмотрел на Питера, провёл носовым платком по лбу и прикончил четвертый бокал шампанского.

— Его голова была около конца столика в холле, — продолжал он, — а ноги, должно быть, были около двери, но я не мог видеть того, что было ближе ко мне из-за дна почтового ящика. Понимаете, сэр, я смотрел через проволочную сетку ящика, в внутри что-то было, наверное письма, что не давало мне заглянуть вниз. Но я видел всё остальное: впереди и немного в обе стороны, и это, должно быть, выжглось в моём мозгу, как говорят, поскольку я не думаю, что смотрел больше, чем четверть минуты или около того. Затем весь свет сразу погас, как будто кто-то выключил главный выключатель. Тут я оглянулся и, не боюсь вам признаться, почувствовал себя немного странно. И когда я огляделся, — вот те на! Мой тип в шарфе дал дёру.

— Чёрт бы его подрал, — сказал Питер.

— Дал дёру, — повторил полицейский, — и вот вам моё положение. И именно тогда, сэр, я сделал большую ошибку, поскольку подумал, что он не мог уйти далеко, — я погнался за ним по улице. Но я не видел его, и я никого не видел. Все здания были тёмными, и мне пришло в голову, что может произойти множество странных вещей, и никто не обратит внимания. То, как я кричал и барабанил в дверь, должно было разбудить каждую живую душу на этой улице, я уж не говорю про те ужасные вопли. Но — вы, возможно, сами заметили это, сэр, — бывает, что человек оставил открытыми окна на первом этаже или у него может загореться дымоход, и вы, пытаясь привлечь его внимание, шумите так, что сможете разбудить мёртвого, но никто не обращает внимания. Он крепко спит, а соседи говорят: «Проклятая драка, но это не моё дело», — и прячут голову под одеяло.

— Да, — сказал Питер, — Лондон именно таков.

— Правильно, сэр. В деревне всё по-другому. Невозможно поднять булавку без того, чтобы кто-нибудь не поинтересовался, у кого ты её взял, но в Лондоне каждый сам за себя… «Ну, что-то же нужно делать», — думаю я, и начинаю свистеть. Это они услышали. Окна стали подниматься по всей улице. Кстати, это тоже — Лондон.

Питер кивнул:

— Лондон будет спать до трубного гласа. Обыватели могут смотреть на мир свысока и считать себя воплощением добродетели. Но Бог, которого ничем не удивишь, скажет своему ангелу: «Свисти им, Михаил, свисти — и Восток, и Запад восстанут из мёртвых при звуках полицейского свистка».

— Именно так, сэр, — сказал констебль Бёрт и впервые задался вопросом, что, может быть, в этом шампанском действительно что-то есть. Он на мгновение сделал паузу, и возобновил рассказ:

— Случилось так, что как раз в это самое время, когда я свистел, парень с другого маршрута был в Одли-Сквер и шёл мне навстречу. Не уверен, знаете ли вы, сэр, что у нас назначено время встречи друг с другом, причем каждую ночь разное, и сегодня вечером мы должны были встретиться на площади в двенадцать часов. А тут он подбегает, можно сказать не вовремя, и видит меня, а изо всех окон выглядывает народ, спрашивая, в чем дело. Ну, естественно, я не хотел, чтобы все они высыпали на улицу и наш человек скрылся в толпе; поэтому говорю им лишь, что ничего мол страшного, что-то вроде небольшого инцидента. И тут я увидел Уитерса и страшно ему образовался. Мы стоим там в конце улицы, и я говорю ему, что имеется мертвец в холле дома номер 13, и всё выгладит как убийство. «Номер 13, — говорит он, — невозможно, чтобы это был номер 13. Здесь, на Меррименс-Энд, нет никакого номера 13, болван ты этакий, здесь только чётные номера». И это действительно так, сэр, дома с другой стороны никогда не строились, и, таким образом, никаких нечётных номеров нет за исключением номера 1 — это большой дом на углу.

— Это меня несколько сбило с толку. Я не очень-то расстроился, что не помнил о номерах, поскольку, как уже говорил, до этой недели я никогда не совершал обход, нет. Но я был уверен в том что видел: чётко и ясно на фрамуге, и я не понимал, как я мог ошибиться. Но когда Уитерс услышал остальную часть истории, он подумал, что, возможно, я неправильно прочитал номер 12. Это не мог быть 18, поскольку на дороге имеется только шестнадцать зданий, не мог быть и 16, поскольку я знал, что это не был конечный дом. Но мы подумали, что это мог быть 12 или 10 и пошли проверять.

— У нас не было никаких затруднений, чтобы попасть в номер 12. Там был очень приятный старый джентльмен, он спустился в халате, спрашивая, что за шум и чем он может помочь. Я принёс извинения за беспокойство и сказал, что, боюсь, произошёл несчастный случай в одном из домов и не слышал ли он чего-нибудь. Конечно, в тот же миг, как он открыл дверь, я увидел, что это был не номер 12, который мы искали; здесь был только небольшой холл с натёртым деревянным полом и стена, ровная и обшитая панелями, — всё довольно голо и опрятно, — и никакого черного шкафа, ни голой женщины, ничего. Старый джентльмен сказал, что да, несколькими минутами раньше его сын слышал какой-то крик и удар. Он встал, высунул голову из окна, но ничего не смог увидеть, однако у них обоих возникла мысль, что по звукам это был Номер 14, который опять забыл ключ. Таким образом, мы поблагодарили его и прошли к Номеру 14.

— Нам пришлось потрудиться, чтобы заставить Номер 14 спуститься вниз. Довольно горячий джентльмен, я было подумал, что военный, но он, оказалось, был отставным государственным служащим из Индии. Очень смуглый джентльмен, с громким голосом, и слуга его темнокожий, своего рода ниггер. Джентльмен хотел знать, какого чёрта весь этот шум и почему приличному человеку не дают спокойно спать. Он предположил, что молодой дурак из номера 12 вновь пьян. Уитерсу пришлось напустить на себя строгость, и наконец ниггер спустился и впустил нас. Ну, мы должны были вновь принести извинения. Холл был совсем не похож: прежде всего, лестница была с другой стороны, и, хотя внизу имелась статуя, это был какой-то языческий идол со многими головами и руками, а стены были покрыты всякими медными изделиями в национальном духе, ну, вы знаете такие вещи. На полу был черно-белый линолеум, и, пожалуй, больше ничего и не было. Слуга выглядел очень забитым, что мне совсем не понравилось. Он сказал, что спал в задней части дома и ничего не слышал, пока хозяин не вызвал его звонком. Затем джентльмен поднялся на верх лестницы и крикнул, что его тревожить бесполезно и шум был, как обычно, из номера 12, и, если этот молодой человек не прекратит своё чисто богемное поведение, он подаст в суд на его отца. Я спросил, видел ли он что-нибудь, и он сказал, что нет, не видел. Конечно, сэр, я и тот другой парень были в подъезде, а из других зданий невозможно увидеть ничего, что происходит в этих подъездах, потому что они по бокам заделаны цветным стеклом, причем все.

Лорд Вимси посмотрел на полицейского, а затем на бутылку, словно оценивая содержание алкоголя в каждом. Подумав, он вновь наполнил оба бокала.

— Итак, сэр, — сказал констебль, освежившись, — к этому времени Уитерс посматривал на меня довольно странно. Однако он ничего не сказал, и мы вернулись к номеру 10, где были две старые девы, холл, заполненный птицами, и обои, напоминающие каталог торговцев цветами. Та, что спала в передней части, была глуха как пень, а та, что спала в задней части, ничего не слышала. Но мы обратились к слугам, и повариха сказала, что слышала голос, кричавший «Помогите!», и подумала, что это было в номере 12, затем она накрыла голову подушкой и стала молиться. Горничная была умной девушкой. Она выглянула, когда услышала мой стук. Сначала она не могла увидеть ничего, поскольку мы были в подъезде, но она подумала, что будет продолжение, поэтому, не желая простудиться, она возвратилась, чтобы надеть домашние туфли. Когда она вернулась к окну, то как раз успела увидеть, человека, бегущего по дороге. Он двигался очень быстро и очень тихо, как будто был в галошах, и она видела, как развевались сзади концы его шарфа. Она видела, как он достиг конца улицы и повернул направо, а затем она услышала меня, бегущего за ним. К сожалению, она следила взглядом за тем человеком и не заметила, из какого подъезда я вышел. Ну, это доказало, что, во всяком случае, я не придумал всю эту историю, потому что это был мой тип в шарфе. Девушка его не узнала, но это и не удивительно, потому что она только что поступила к старым леди. Кроме того, маловероятно, что этот человек имеет хоть какое-то отношение к делу, поскольку он был снаружи со мной, когда начались крики. Я убеждён, что он из тех, кто не хочет, чтобы о содержимом его карманов стало слишком широко известно, и, как только я повернулся к нему спиной, он решил, что ему лучше находиться в другом месте.

— Нет никакой необходимости, — продолжал полицейский, — утомлять вас, сэр, всеми домами, в которые мы входили. Мы исследовали всю серию от номера 2 до номера 16, и ни в одном из них не было холла, подобного тому, что мы с этим парнем видели через почтовый ящик. Не было также никого, кто смог сообщить нам больше, чем мы уже знали. Видите ли, сэр, хотя мне потребовалось некоторое время на рассказ, всё произошло очень быстро. Были крики, они длились не более нескольких секунд, и прежде, чем они смолкли, мы уже перебежали через дорогу и оказались в подъезде. Затем я крикнул и постучал, но не прошло много времени прежде, чем парень, что был со мной, посмотрел через ящик. Затем смотрел я, это могло занять секунд пятнадцать, а за это время мой парень убежал по улице. Затем я бегу за ним, затем дую в свисток. Всё это могло занять минуту или полторы. Не больше.

— Да, сэр, к тому времени, как мы проверили каждый дом на Меррименс-Энд, я вновь почувствовал себя немного странно, могу вам сознаться, а Уитерс смотрел на меня ещё более странно. Он говорит мне: «Бёрт, — говорит он, — может это ты так шутишь? Поскольку если так, то тебе следует находиться в дурдоме, а не в полиции». Поэтому я вновь ему спокойно повторил то, что видел, и говорю: «Если бы мы только смогли сцапать того парня в шарфе, он смог бы подтвердить, что он тоже всё видел. И более того, — говорю, — уж не думаешь ли ты, что я рискнул бы своей работой, устраивая такие розыгрыши?» А он говорит: «Ну, на это мне возразить нечего, — говорит он. — Если бы я не знал, что ты нормальный парень, я сказал бы, что ты видишь призраков». «Призраков? — говорю я ему. — Я вижу, что там лежит труп с ножом в горле, и для меня этого вполне достаточно. Он выглядел ужасно, и кровь по всему полу». «Хорошо, — говорит он, — возможно, что, в конце концов, он не был мёртв и его унесли». «И дом тоже унесли, я так полагаю?» — сказал я ему. Тогда Уитерс, говорит таким странным голосом: «Ты уверен в доме? Ты не позволил разыграться воображению, со всеми этими голыми женщинами и прочее?» — Очень любезно с его стороны так говорить. Я сказал: «Нет, не позволил. На этой улице произошли какие-то фокусы, и я намерен добраться до сути всего этого дела, даже если нам придётся прочесать весь Лондон, чтобы отыскать того парня в шарфе». «Да, — говорит Уитерс, гаденько так, — жаль, что он сбежал так внезапно». «Ну, — говорю я, — во всяком случае, нельзя же сказать, что он мне померещился, потому что эта девушка видела его, спасибо ей за это, или ты считаешь, что моё место в Колни Хэтч».[9] «Хорошо, — говорит он. — Не знаю, что ты собираешься с этим делать. Но лучше позвони в участок и попроси инструкций».

— Что я и сделал. И вот, сержант Джонс, он прибывает сам, внимательно выслушивает каждого из нас. Затем медленно проходит улицу из конца в конец. А потом возвращается и говорит мне: «А теперь, Бёрт, — говорит он, — опиши-ка мне этот холл снова, с подробностями». — И я это сделал так, как описал вам, сэр. И он говорит: «Ты уверен, что там была комната слева от лестницы с бокалами и серебром на столе и комната с картинами справа?» — И я говорю: «Да, сержант, я совершенно в этом уверен». И тут Уитерс говорит «ага!» таким тоном как «вот мы тебя и поймали», если вы меня понимаете. А сержант говорит: «А теперь, Бёрт, — говорит он, — возьми себя в руки и посмотри на эти здания. Разве ты не видишь, в каждом только один подъезд? И ни в одном нет комнат по обе стороны от холла. Посмотри на окна, дурачина!»

Лорд Питер разлил остатки шампанского.

— Я не стыжусь сказать вам, сэр, — продолжил полицейский, — меня как громом поразило, что такой простой вещи я и не заметил! Уитерс всё заметил, и именно это заставило его подумать, что я пьян или свихнулся. Но я стоял на том, что видел. Я сказал, что, должно быть, два таких здания где-нибудь соединены в одно, но это не годилось, потому что мы были во всех, и нигде ничего подобного не было: никакой потайной двери из таких, о которых читаешь в рассказах про жуликов. «Ну, во всяком случае, — говорю я сержанту, — крики были в самом деле, потому что и другие люди их слышали. Вы спросите, и они вам скажут». Тогда сержант говорит: «Ну, Бёрт, я даю тебе шанс». Затем он поднимается к Номеру 12 — не хотелось раздражать Номер 14 ещё больше, — и на сей раз спускается сын. Такой покладистый джентльмен, совсем не взвинченный. Он говорит, что да, он слышал крики, и его отец также их слышал. «Номер 14, — говорит он, — вот где проблема. Очень странный тип, этот Номер 14, и я не удивлюсь, если он бьёт своего несчастного слугу. Англичане за границей, знаете ли! Оплот Империи и всё такое. Они грубы и всегда готовы к действиям, да ещё это их карри — плохо действует на печень». Таким образом, я был за то, чтобы вновь допросить Номера 14, но сержант потерял терпение и говорит: «Ты хорошо знаешь, — говорит он, — что это не Номер 14, и, по моему мнению, Бёрт, ты — или чокнутый или пьяный. Лучше всего, немедленно ступай домой, — говорит он, — протрезвей, и я вновь выслушаю тебя, когда ты сможешь отдавать отчёт в том, что говоришь». Ну, я немного поспорил, но это без пользы, а затем всё: он уходит, Уитерс возвращается на маршрут. А я немного походил взад и вперёд, пока не пришёл Джессоп меня сменить, а затем ушёл, и именно тогда я увидел вас, сэр.

— Но я не пьян, сэр — по меньшей мере, я не был пьян тогда, хотя, кажется, сейчас голова немного плывёт. Возможно, эта штука посильнее, чем кажется на вкус. Но я не был пьян тогда, и я вполне уверен, что я не чокнутый. Это привидения, сэр, вот что это такое — меня преследуют привидения. Может быть, кто-то был убит в одном из этих домов много лет назад, и именно эту картину я и увидел сегодня вечером. Возможно, в связи с этим изменили нумерацию домов — бывает, говорят, что когда наступает та же самая ночь, дом возвращается к тому виду, как было прежде. Ну, а теперь — вот он я, и на мне чёрная метка, а это несправедливо со стороны любого привидения, вот так взять и создать проблему простому человеку. И я уверен, сэр, что вы со мной согласитесь.

Рассказ полицейского занял некоторое время, и стрелки больших часов с маятником указывали на без четверти пять. Питер Уимзи пристально и доброжелательно посмотрел на компаньона, к которому начал чувствовать искреннюю симпатию. Сам он был, во всяком случае, немного более пьян, чем полицейский, поскольку пропустил чай, а в обед не имел никакого аппетита, но вино не затуманило ему ум — оно только повысило возбуждение и прогнало сон. Он сказал:

— Когда вы смотрели в почтовый ящик, вы смогли увидеть какую-нибудь часть потолка или люстру?

— Нет, сэр, понимаете, из-за откидного клапана. Я мог смотреть направо, налево и прямо, но не вверх и не на ближнюю часть пола.

— Когда вы смотрели на дом снаружи, не было никакого света, кроме как через фрамугу. Но когда вы смотрели через откидной клапан, все комнаты были освещены: справа, слева и сзади?

— Именно так, сэр.

— Есть ли в домах черный ход?

— Да, сэр. Выходя из Меррименс-Энд, вы поворачиваете направо, и там есть небольшой проход, вдоль которого можно пройти к черным ходам.

— У вас, похоже, прекрасная зрительная память. Интересно, настолько ли хороши другие виды ваши памяти. Можете сказать мне, например, был ли у какого-нибудь из домов, куда вы заходили, специфический запах? Особенно в домах 10, 12 и 14?

— Запах, сэр? — Полицейский, закрыл глаза, чтобы обострить воспоминания. — А ведь да, сэр. В номере 10, где живут эти две леди, был своего рода старомодный запах. Я не могу выразить его словами. Не лаванда, но что-то такое, что леди держат в вазах и в чём-то подобном, — лепестки роз или что-то вроде. Ароматическая смесь — вот что это такое. Ароматическая смесь. А номер 12 — ну, там не было ничего особенного, только я ещё тогда подумал, что они, должно быть, держат довольно хороших слуг, хотя мы не видели никого, кроме семьи. Весь этот пол и панели — прекрасно натёрты — можно в них смотреться. Воск и скипидар, сказал я себе. И тяжкий труд. Его можно назвать чистым домом с хорошим чистым запахом. А вот номер 14 отличался. Мне не понравился его запах. Душно, как будто этот ниггер жёг что-то, что они там воскуряют своим идолам. Я никогда не выносил ниггеров.

— Ага! — сказал Питер. — То, что вы сказали, наводит на размышления. — Он свёл вместе кончики пальцев и выстрелил последним вопросом:

— Когда-нибудь были в Национальной галерее?

— Нет, сэр, — удивленно сказал полицейский, — не могу сказать, что когда-либо был.

— И это — тоже Лондон, — заметил Питер. Мы — последние люди в мире, которые знают что-либо о наших великих столичных учреждениях. Ну а теперь, интересно, как лучше всего приступить к разрешению этой проблемы? Для визита немного рановато. Однако нет ничего лучше, чем покончить с делами до завтрака, и чем скорее вы предстанете перед сержантом, тем лучше. Дайте-ка поразмыслить. Да, думаю, что можно сделать так. Эксперименты с переодеванием, как правило, не по моей части, но мои привычки уже, так или иначе, сильно нарушены, и поэтому ещё одно нарушение едва ли имеет значение. Ждите меня здесь, а я приму ванну и преображусь. Это может занять некоторое время, но едва ли прилично прийти туда до шести.

Мысль о ванной была привлекательной, но, возможно, опрометчивой, поскольку с прикосновением горячей воды он почувствовал слабость. Шампанское потеряло свою искромётность. С усилием он заставил себя встать и вновь пробудился только под холодным душем. Вопрос одежды потребовал небольших размышлений. Пара серых фланелевых брюк нашлась легко, и хотя для той роли, которую он собирался играть, они были, пожалуй, слишком хорошо выглажены, он подумал, что при небольшой удаче это будет незаметно. С рубашкой возникли проблемы. Рубашки в его коллекции были достаточно хороши, но имели, главным образом, невызывающий и джентльменский вид. Некоторое время он склонялся в пользу белой рубашки с открытым спортивным воротником, но, в конце концов, остановился на синей, купленной в виде эксперимента и оказавшейся не вполне удачной. Красный галстук, если бы таковой имелся, был бы убедительным. После некоторых размышлений он вспомнил, что видел жену в довольно широком галстуке-либерти, преобладающим цветом которого был оранжевый. Он был бы тем, что надо, если б только удалось его разыскать. На ней он выглядел довольно хорошо, ну а на нём — должно быть очень гнусно. Он прошёл в соседнюю комнату — казалось странным, что она пуста. Его охватило странное чувство. Здесь был он, шаря по ящикам жены, а она была там, вне его досягаемости в верхней части дома вместе с несколькими медсестрами и совсем новеньким ребёнком, который может вырасти Бог знает во что. Он сел перед зеркалом и посмотрел на себя. Он чувствовал, что за ночь должен был измениться, но выглядел всего лишь небритым и слегка пьяным. Оба признака были чрезвычайно полезны для задуманной внешности, но едва ли подходящими для отца семейства. Он вытащил все ящики в туалетном столике — они испускали легкие знакомые ароматы пудры и сухих духов для носовых платков. Он перешёл к большому встроенному платяному шкафу: платья, костюмы и полки, полные нижнего белья, которое разбудило в нём некоторую сентиментальность. Наконец он обнаружил многообещающую жилу из перчаток и чулок. На следующей полке располагались галстуки и среди них дружелюбно выглядывал желанный апельсиновый. Питер надел его и с удовольствием убедился, что эффект оказался в высшей степени богемным. Он покинул комнату, оставив все ящики открытыми, как если бы через комнату прошёл грабитель. Затем была откопана собственная древняя твидовая куртка очень деревенского типа, подходящая только для того, чтобы ловить рыбу в Шотландии, а вместе с ней пара коричневой матерчатой обуви. Он затянул брюки ремнём, поискал и нашёл старую фетровую шляпу с мягкими полями невразумительного цвета, и, после удаления со шляпной ленты нескольких мушек для ловли форели и подвёртывания рукавов рубашки внутрь рукавов куртки, решил, что это подойдёт. Машинально он возвратился в комнату жены и выбрал широкий шерстяной шарф с оттенками зеленого и синего цветов. Экипированный таким образом, он спустился вниз и обнаружил, что констебль Бёрт крепко спит, открыв рот и похрапывая.

Питер был уязвлён. Он жертвовал собой ради этого глупого полицейского, а у человека даже не хватило воспитания, чтобы это оценить. Однако будить его не было никакого смысла. Питер устрашающе зевнул и сел.