— Говорю тебе, Ормонд: пик, что к западу отсюда, — именно тот, который мы ищем. Смотри, я нарисую карту. Вот наш лагерь, а вот пик, который нам нужен.

Пемброк, долговязый жилистый англичанин, быстро водил по земле охотничьим ножом, время от времени давая пояснения. Судя по напряженным ноткам в голосе, он был крайне взволнован.

— Мы уже достаточно прошли к северу, и теперь отсюда нам надо повернуть на запад…

— Тише! — перебил Ормонд, прижимая палец к губам. — Быстро сотри карту! Гордон идет.

Пемброк быстро смахнул тонкие линии рукой, а для пущей уверенности как следует потоптался там, где еще можно было что-то разглядеть. Когда третий участник экспедиции вошел в палатку, оба болтали обо всякой ерунде и непринужденно смеялись.

Гордон был чуть ниже своих товарищей, но крепостью телосложения не уступал ни мускулистому и поджарому Пемброку, ни широкоплечему Ормонду, а в каждом его движении чувствовалась неповторимая кошачья грация. Он был силен, но эта сила не была грубой силой неповоротливых тяжеловесов. Его движения отличались отточенностью и легкостью, присущей крупным хищникам.

Гордон был одет почти так же, как его спутники-англичане. Однако одна-единственная деталь — бурнус, какой носят бедуины, — делала его частью того мира, в котором все они оказались. Казалось, что он, американец, — был плоть от плоти этой холмистой местности, как и дикие кочевники, пасущие своих овец на склонах Гиндукуша. Спокойная уверенность во взгляде, несуетность в движениях — он чувствовал себя здесь так естественно, словно родился в этих горах.

— Мы с Пемброком только что говорили об этой горе, — Ормонд махнул рукой в сторону заснеженного пика. Его вершина сверкала над длинной цепью холмов, поросших оливковой травой. — Интересно, есть у нее какое-нибудь название?

— Здесь у всего есть название, — отозвался Гордон. — Правда, не они нанесены на карты. Эта вершина называется гора Эрлик-хана. Немногим европейцам довелось ее увидеть.

— Никогда о ней не слышал, — бросил Пемброк. — Найти бы побыстрее бедного старину Рейнольдса… Если бы мы так не спешили, было бы любопытно подобраться к ней поближе, правда?

— За такое любопытство нам вспорют животы, — усмехнулся Гордон. — Гора Эрлик-хана находится в стране Черных киргизов.

— Киргизов? Тех, что поклоняются дьяволу? Кажется, их священный город называется Йолган, и в нем, по слухам, живет настоящий дьявол?

— Никакого дьявола там нет, — отозвался Гордон. — Кстати, мы сейчас у самой границы их страны. Эти земли никому не принадлежат, киргизы воюют за них с кочевниками-мусульманами, которые обитают восточнее. Нам повезло, что мы до сих пор не наткнулись ни на тех, ни на других. Местные киргизы довольно давно отделились от основной ветви — тех, что до сих пор обитают в районе Иссык-Куля. И больше всего на свете они ненавидят белых людей. Мы подошли слишком близко. Советую повернуть на север, попробуем пройти мимо них незамеченными. По моим расчетам, самое большее через неделю мы доберемся до узбекского племени, которое держит в плену вашего друга… если вы ничего не напутали.

— Надеюсь, что бедняга еще жив, — вздохнул Пемброк.

Гордон мотнул головой.

— Когда вы нанимали меня в Пешаваре, я сразу сказал вам, что поиски могут закончиться ничем. Если ваш друг действительно попал к этим узбекам, я сомневаюсь, что он еще жив. Я говорю вам это еще раз, чтобы потом вы не были слишком разочарованы.

— Мы понимаем, дружище, — отозвался Ормонд. — Но ты был единственным, кто пообещал, что мы сами доберемся туда живыми и невредимыми.

— Мы еще не дошли, — строго поправил Гордон, перекладывая винтовку из левой в правую руку. — Я видел птиц недалеко от лагеря. Пойду, попробую подстрелить парочку. Может быть, вернусь только по темноте.

— Ты собираешься пойти пешком?! — ахнул Пемброк.

— Да. И, если повезет, принесу к ужину дичь.

Кивнув, Гордон снова вышел из палатки и зашагал вниз по склону. Его спутники молча смотрели ему вслед. Казалось, он растворился в воздухе еще до того, как вошел в густую рощицу у подножия холма.

Англичане переглянулись, потом молча посмотрели на слуг, занятых кто чем: четверых могучих пуштунов и стройного пенджабца, который был личным слугой Гордона.

Лагерь — стайка трепещущих на ветру палаток, возле которых топтались стреноженные лошади, — казался единственным на тысячи миль вокруг островком цивилизации в этой пустынной местности, окутанной ничем не нарушаемой, пугающей тишиной. На юге над горизонтом возвышалась плотная гряда холмов. Такая же гряда поднималась на севере, но холмы уже не лепились друг к другу, разделенные широкими лощинами. Эти естественные барьеры отгораживали от мира огромную долину, почти плоскую, лишь кое-где можно было увидеть небольшие возвышенности и лиственные рощицы. Сейчас, когда только начиналось короткое лето, склоны холмов обильно поросли сочной густой травой. Но взгляд напрасно искал стада и пастухов-кочевников в тюрбанах. Гигантский пик, белеющий на горизонте, казался обелиском на краю земли.

— Идем в мою палатку!

Пемброк обернулся. Ормонд жестом подзывал своего друга. Никто из англичан не заметил мрачного подозрительного взгляда, которым проводил их пенджабец Ахмет: оба были слишком поглощены собственными мыслями.

Задернув полог палатки, они сели друг против друга перед низеньким складным столиком. Пемброк вытащил карандаш и бумагу и принялся рисовать карту — точную копию той, которую ему пришлось столь поспешно стереть.

— Мифический старина Рейнольдс нам больше не нужен, — сказал он. — И Гордон тоже. Это был серьезный риск — воспользоваться его услугами. Но что поделать? Гордон — единственный человек, который мог беспрепятственно пройти через Афганистан и провести нас. Ты видел, с какой легкостью этот американец находит общий язык с мусульманами? Просто поразительно. Но я сомневаюсь, что киргизы примут его столь же радушно. Посему… мы можем от него избавиться. Мы нашли эту гору, и она в точности такая, как описал тот таджик, и называл он ее так же, как и Гордон. Если ориентироваться на нее, мы непременно найдем Йолган. Смотри: идем строго на запад, затем — от горы Эрлик-хана — возьмем немного на север. Мы прекрасно обойдемся без Гордона! И вернуться мы тоже сможем — через Кашмир, а там нам бояться нечего. Весь вопрос только в том, как от него избавиться.

Ормонд пожал плечами.

— Ну это просто, — он был куда более решительным, чем его приятель. — Спровоцируем ссору и объявим, что больше не желаем путешествовать в его обществе. Пусть пошлет нас к черту, берет своего идиота-пенджабца и отправляется обратно — в Кабул или еще в какую-нибудь дыру. Он-то здесь не пропадет — ты же видишь, он в этих местах знает каждый куст.

— Вот и славно! — воскликнул Пемброк. — Главное — не довести дело до драки. Он ловок, как дьявол, а если возьмется за оружие… Недаром афганцы называют его Аль-Борак, что значит «Стремительный»! Но самое сложное уже позади. Когда я придумывал предлог, чтобы нам сделать остановку здесь среди бела дня, то уже решил, как будем действовать дальше. Как видишь, я сразу узнал эту гору. Так что дальше идем одни, а Гордон пусть думает, что мы направились к узбекам. Он ни в коем случае не должен знать, что нам нужно в Йолган…

— Это еще что такое? — перебил его Ормонд, выхватывая пистолет.

В одно мгновение он преобразился. Глаза сузились и зловеще сверкнули, ноздри затрепетали. Пемброк непроизвольно шарахнулся в сторону.

— Скажи какую-нибудь ерунду, — одними губами прошептал Ормонд. — Снаружи кто-то есть.

Пемброк громко произнес какую-то ничего не значащую фразу, в то время как его друг, бесшумно отодвинув раскладной стул, на котором сидел, выскочил из палатки.

За пологом послышалась возня, потом торжествующий возглас Ормонда. Через мгновение он снова вошел, таща за собой Ахмета; щуплый паренек тщетно пытался вырваться из железных лап англичанина.

— Эта крыса нас подслушивала! — прорычал Ормонд.

— Теперь он донесет на нас Гордону, и нам придется драться!

Одной мысли об этом было достаточно, чтобы Пемброка охватила паника.

— И что теперь делать? Что ты предлагаешь, Ормонд?

Его компаньон коротко рассмеялся.

— Я забрался в такую даль не для того, чтобы получить пулю в лоб и все потерять. Знаешь, мне уже доводилось убивать людей. И повод был куда менее серьезный.

Пемброк невольно ахнул, когда Ормонд вскинул винтовку. Холодно блеснул ствол, Ахмет сдавленно вскрикнул, но грохот выстрела оборвал его крик.

— А теперь Гордон, — спокойно сказал Ормонд.

Пемброк неуверенно покосился на него, пытаясь унять дрожь в руках. Снаружи послышались встревоженные голоса. Он не знал пушту, но понял, что слуги столпились вокруг палатки. Ормонд неожиданно ухмыльнулся.

— Знаешь, — он вскинул на плечо винтовку, рискуя обжечься о горячий ствол, — Гордон уже сам все сделал.

Ногой, обутой в тяжелый сапог, англичанин брезгливо пошевелил распростертое на полу тело, словно дохлую змею, которую только что застрелил.

— Он ушел без коня, с горстью патронов. Американец сам сыграл нам на руку.

— Что ты имеешь в виду? — тупо спросил Пемброк. Он все еще не мог прийти в себя.

— То, что мы прямо сейчас снимаем лагерь и делаем ноги. И пусть догоняет нас пешком, если захочет. Даже у Гордона есть предел выносливости, потому что он человек, а не бог. Не думаю, что он долго протянет в этих горах, — без лошадей, без еды, без снаряжения. Так что мы, скорее всего, будем последними из белых людей, кто видел Аль-Борака. Я имею в виду, живым.

Покинув лагерь, Гордон зашагал вниз по склону. Американец ни разу не оглянулся: ему и в голову не могло прийти, что против него что-то замышляется, и что англичане, к которым нанялся проводником, обманывали его, причем с самого начала. Эти двое горели желанием разыскать своего друга, который отправился куда-то в неизученные горные районы и пропал без вести. Понимая их чувства, Гордон вызвался им помочь.

Он бродил около часа, и сейчас американцу наконец-то улыбнулась удача. Притаившись на краю поросшей травой гряды, американец следил за изящной антилопой, неторопливо бредущей вдоль опушки небольшой рощицы. Гордон оказался с подветренной стороны — еще один залог удачной охоты. Он уже начал подбираться к добыче, когда легкий шорох в кустах позади него заставил американца насторожиться.

Он едва успел заметить чей-то силуэт в густом кустарнике, когда пуля просвистела у самого его уха. В ту же секунду Гордон выстрелил сам, метя в крошечное облачко дыма, которое еще не успело рассеяться.

Взлетели потревоженные птицы, ветки всколыхнулись, и снова наступила тишина. Подождав немного, Гордон подкрался к кустам и склонился над бездыханным телом, издали похожим на ворох пестрого тряпья.

Этот человек был худощав, почти тощ, как будто состоял лишь из костей, жил и тонких мышц, и очень молод. Меховой колпак упал и лежал рядом, халат был подбит мехом, каблуки сапог окованы серебром. За поясом торчало несколько ножей, а неуклюже вывернутая рука прижимала магазинную винтовку едва ли не последнего образца. Пуля попала юноше прямо в сердце.

— Туркмен, — прошептал Гордон.

Интересно, давно ли он выслеживал свою двуногую дичь? Судя, по всему, туркмен был один. Один? Не исключено, что неподалеку бродит целая шайка. И почти наверняка где-то рядом привязана лошадь. Кочевник не пройдет и двух ярдов пешком, если может проехать — даже когда выслеживает добычу. Задрав голову, Гордон разглядывал склоны холма, у подножия которого остановился. Скорее всего, туркмен заметил его с вершины, привязал коня за холмом и спустился вниз, чтобы застать врасплох увлеченного охотой врага.

Вряд ли сообщники этого юнца засели на холме — иначе они немедленно откликнулись бы на звук выстрелов. Тем не менее, поднимаясь по склону, Гордон старался не шуметь. Как он и предполагал, конь был привязан неподалеку — крупный туркменский жеребец под красным кожаным седлом с широкими серебряными стременами и тяжелой, отделанной золотом, уздечкой. У седла была приторочена кривая восточная сабля в богато украшенных ножнах.

Конь остался без хозяина, и этим было не грех воспользоваться.

Вскочив в седло, Гордон огляделся по сторонам. На юге из зарослей тянулась полупрозрачная ленточка дыма, едва заметная в густеющих сумерках. Молва приписывала Аль-Бораку способность видеть в темноте. Это было небольшим преувеличением, но зрение у него действительно было острым, как у ястреба. Гордон озабоченно покачал головой. Дым напомнил ему о лагере.

— Похоже, у нас гости, — пробормотал он. — Или скоро будут.

Скорее всего, туркмены уже давно шли по его следам, неотвратимые, как судьба.

Натянув поводья, Гордон пришпорил коня и помчался в лагерь. В поисках дичи он прошел несколько миль к востоку — расстояние, которое ничего не стоило преодолеть верхом. Ночь еще не наступила, когда американец остановился у опушки рощицы и хмуро оглядывал пологий склон холма, на котором стоял их лагерь.

Теперь там было пусто. Ни палаток, ни людей, ни коней.

Некоторое время Гордон внимательно разглядывал соседние холмы и заросли. Ничего подозрительного. Держа наготове винтовку, он начал медленно подниматься по склону. На месте палатки Пемброка темнело пятно крови, но это было единственным, что указывало на нападение. Даже следы копыт…

Следы копыт?

Кочевники не нападали на лагерь.

Теперь Гордон не сомневался: лагерь снимали поспешно, но организованно. Все указывало на то, что его компаньоны попросту сложили палатки, навьючили их на лошадей и уехали. Но почему? Может быть, дело все-таки в кочевниках? Увидев вдали дикую толпу всадников, испуганные англичане предпочли побыстрее скрыться. Но Ахмет, который был Гордону скорее другом, чем слугой, ни за что не бросил бы его…

Гордон ехал по следу, оставленному копытами, и его удивление возрастало с каждым пройденным ярдом. Англичане двигались на запад! Но они уверяли, что хотят оказаться к северу от этих гор. Черт возьми, они очень хорошо знали, куда хотели попасть! Но ошибки не было. По каким-то причинам, вскоре после того как Гордон отправился на охоту, они быстро сняли лагерь и направились на запад, к таинственной горе Эрлик-хана.

Может быть, их вынудила к тому какая-то необходимость, и они оставили знак, который он сразу не заметил? Повернув коня, Гордон вернулся к месту стоянки и объехал ее. Потом снова и снова, расширяя круги, пристально разглядывая каждый пучок травы, каждый куст. Наконец он заметил примятую траву — такой след остается, когда по ней волочат человеческое тело.

След был едва заметен: люди и кони основательно затоптали его. Однако долгие годы странствий и жизнь вдали от цивилизации научила Гордона не упускать мелочи. Он вспомнил пятно крови на том месте, где стояла палатка Пемброка. Похоже, тело оттащили вниз по южному склону, в рощицу. Через несколько мгновений Гордон уже был там.

Ахмет лежал в зарослях, и в первый момент могло показаться, что он мертв. Гордон почти не ошибся: жизнь еще теплилась в теле юноши. Но рана, несомненно, была смертельной. Приподняв ему голову, Гордон прижал к его губам фляжку с вином. Ахмет застонал, взгляд его стекленеющих глаз прояснился.

— Кто это сделал, Ахмет? — в отчаянии спросил Гордон.

— Сахиб Ормонд, — с трудом произнес Ахмет. — Я подслушивал их разговор, стоя у палатки… я понял, что они замышляют против тебя дурное. Я никогда не доверял им. Сахиб Ормонд поймал меня и ранил. Они уехали и оставили тебя умирать в холмах.

— Но почему? — еще больше, чем раньше, удивился Гордон.

— Они направляются в Йолган, — задыхаясь, прошептал Ахмет. — Нет никакого сахиба Рейнольдса, которого мы искали. Они все придумали, чтобы вы привели их сюда.

— В Йолган? Зачем?

Но зрачки Ахмета расширились, словно от ужаса при виде приближающегося демона смерти. Тело юноши дернулось и обмякло, из уголка рта побежала струйка крови.

Гордон опустил его на траву и встал. Несомненно, это была не самая ужасная смерть, какую ему доводилось видеть, а одиночество быстро вытравляет привычку выражать свои эмоции. Вместо того, чтобы предаваться переживаниям, Гордон отыскал несколько валунов и завалил тело Ахмета, чтобы оно не досталось волкам и шакалам. Паренек проехал с ним не одну тысячу миль и заслуживал человеческого погребения.

Закончив, Гордон вскочил в седло и, не оглядываясь, поскакал на запад. Он остался один в этой дикой стране, без снаряжения. Но удача подарила ему коня, а годы странствий дали ему бесценный опыт. Он знал Восток лучше, чем кто бы то ни было из уроженцев Старого и Нового Света. Стоит ему только пожелать — и он пройдет по этой земле до границы с цивилизованным миром — и останется жив… и, может быть, даже невредим.

Нет. Жизнь на Востоке изменила его, и понятия о долге и чести вошли в его плоть и кровь, такие же простые и ясные, как у местных воинов. Ахмет был его другом и умер, служа ему. Кровь за кровь.

Иначе быть не могло. Так голод заставляет волка охотиться, не задаваясь вопросом «почему». Теперь Гордона даже не интересовало, зачем англичане отправились в Йолган. Его задача — сделать так, чтобы эта дорога стала для них дорогой в ад.

На землю опустилась ночь, в небе засияли первые звезды, но Гордон продолжал путь. Призрачного света звезд было достаточно, чтобы не потерять след — примятую копытами траву, которая еще не успела распрямиться. Туркменские скакуны славятся своей силой и неутомимостью, и Гордон не сомневался, что скоро догонит тяжело навьюченных низкорослых лошадок. В конце концов, англичане проехали здесь не так давно.

Вопрос только в том, как быстро они ехали. Англичане ни разу не сделали привала, хотя должны были знать, что Гордон идет за ними пешком. Как они, наверно, потешаются, представляя, как он пробирается через заросли!

Но почему ни Ормонд, ни Пенброк не сообщили ему об истинной цели своего путешествия?

По лицу Гордона пробежала тень. Он помотал головой, отгоняя какую-то тревожную мысль, пришпорил коня и сжал рукоять кривой туркменской сабли, по-прежнему притороченной к седлу. Впереди, на фоне темно-синего неба, безмолвно белела вершина горы Эрлик-хана. Где-то рядом, у ее подножия, находился Йолган. Гордону уже доводилось бывать там и слышать глубокие звуки длинных бронзовых труб, которыми встречали рассвет бритоголовые жрецы Эрлика.

Перевалило уже за полночь, когда Гордон спустился на поросший ивняком берег небольшой речушки. Вдалеке мерцала россыпь багровых огоньков.

Это были костры походного лагеря. Но одного взгляда было достаточно, чтобы понять: вряд ли здесь стоит искать людей, за которыми он гнался, — огней было слишком много. Скорее всего, на берегу остановилось одно из племен кочевников-киргизов, которые рыскали между горой Эрлик-хана и мусульманскими территориями с их весьма неопределенными границами. Но киргизы встали лагерем как раз на пути к Йолгану. Даже если англичане поверили его предупреждениям — удалось ли им избежать встречи с киргизами? Такая встреча не сулила чужеземцам ничего доброго. Чтобы попасть в город Эрлик-хана, Гордону пришлось выдать себя за представителя одного из местных племен.

Американец перебрался через речушку и, прячась в тени ив, начал осторожно приближаться к лагерю. Вскоре он уже разглядел часовых, неподвижно застывших в седлах. В следующую минуту Гордон зашипел и беззвучно выругался. Внутри кольца круглых войлочных кибиток белели три европейские палатки. Если Черные киргизы убили европейцев, которые дерзнули вторгнуться в их владения, это означает конец его кровной мести. Если же нет…

И тут совсем рядом раздался заливистый лай.

Огромные лохматые волкодавы почуяли запах чужака и рвались с привязи. В лагере поднялась суматоха. Часовые, до сих пор похожие на конные статуи, поскакали к берегу, в темноте засвистели стрелы.

Первое, что сделает в такой ситуации обычный человек, — пустится бежать со всех ног. Но Гордон знал, что это верный способ получить стрелу в спину. Поэтому он выскочил из зарослей и бросился в самую гущу толпы. Во мраке всадники не сразу разглядели тень, метнувшуюся к ним. В следующее мгновение Гордон уже выхватил саблю и начал рубить направо и налево. Враги были вокруг, но они явно уступали ему в мастерстве владения клинком. Сталь зазвенела о сталь, потом краем глаза заметил, как прямо на него падает киргиз с расколотым пополам черепом… Воспользовавшись замешательством, американец пришпорил коня и исчез в темноте.

Вылазка позволила кое-что выяснить. Гордон оказался достаточно близко к лагерю, чтобы услышать знакомый голос. Ормонд был жив, а чуть позже, обернувшись на скаку, в неясных отблесках пламени американец разглядел долговязую фигуру Пемброка, застывшего с поднятым клинком в руках. Еще одно полезное наблюдение: англичане находились в лагере не как пленники. Это было необъяснимо.

Кочевники недолго преследовали Гордона. Спрятавшись в тени густой рощицы, американец слышал, как кочевники, гортанно перекликаясь, повернули к своим шатрам. Можно было не сомневаться, что караул усилят, а в лагере вряд ли кто-то сможет спокойно уснуть. Если бы Гордону очень захотелось убить предателей-англичан этой ночью, ему бы это удалось. Однако ярость уступила место любопытству. Зачем им все-таки понадобилось в Йолган?

По-прежнему крепко сжимая рукоять сабли, Гордон снова повернул на восток и поскакал по той же дороге, по которой приехал сюда. Он мчался во весь опор, хотя чувствовал, что его конь вот-вот выбьется из сил. Прежде чем взойдет солнце, он должен был найти еще кое-что.

И это ему удалось.

Еще один лагерь был разбит примерно в милях десяти от могилы Ахмета. Догорающий костер бросал тусклые отблески на единственную палатку и фигуры людей, которые, завернувшись в плащи, лежали на земле.

Гордон не стал подходить слишком близко. В сереющей предрассветной дымке он смог различить несколько силуэтов, которые медленно покачивались, словно в полусне. Это были кони, привязанные в загоне, а чуть позже американец разглядел людей, которые их охраняли. Этого было достаточно. Удалившись на безопасное расстояние, американец укрылся в густой рощице. Здесь он спешился, расседлал своего скакуна и пустил его пастись.

Пока животное жадно щипало траву, Гордон уселся на землю, скрестив ноги и прислонившись спиной к широкому стволу дерева. Винтовка лежала у американца на коленях, глаза были закрыты. Он ждал. Но стороннему наблюдателю он мог показаться воином Востока, погруженного в транс, или медитирующим учеником легендарных индийских мудрецов, ищущим путь к истине.

Восход едва окрасил небо бледно-серыми красками, когда маленький лагерь, неподалеку от которого остановился Гордон, пришел в движение. Тлеющие костры вновь ожили, над углями заплясали яркие язычки пламени. Потом воздух наполнился аппетитным запахом жарящейся баранины. Сухопарые жилистые люди в шапках из лисьего меха и подпоясанных кушаками кафтанах суетились возле лошадей. То один, то другой подбегал к котлу и совал в него чумазую пятерню, стараясь выудить лакомый кусочек. Женщин среди них не было. Не было почти никакой утвари, а поклажу составляла пара жалких тюков. Догадки Гордона снова подтвердились: это был лагерь местных разбойников — одного из них американец застрелил вчера в роще.

Солнце поднялось невысоко, когда туркмены начали седлать коней. Свои тяжелые сабли они приторачивали к луке седла, вместо того, чтобы носить на поясе. Момент был как раз подходящий, и Гордон, неторопливо спустившись со склона, внезапно появился перед ними.

Громкий вой, который раздался при виде американца, отражал целую гамму чувств — от недоумения до злорадства. Несколько разбойников тут же взяли его на прицел. Однако чужак вел себя слишком самоуверенно и держался слишком спокойно. Пальцы застыли на курках, но никто не попытался выстрелить. Гордон по-прежнему неторопливо ехал им навстречу, хотя понимал, что уподобился человеку, бегущему по раскаленным углям: стоит ему по-настоящему помедлить и остановиться хоть на миг — и его тело прошьет десяток пуль. Так же нетороплив был шаг коня, на котором к нему приближался предводитель. Когда между ними было лишь несколько футов, оба остановились. Туркмен смотрел на пришельца с неприкрытой злобой. Ястребиный нос и рыжая от хны борода придавала его облику нечто сатанинское. Внезапно глаза разбойника вспыхнули, лицо перекосилось, и Гордон понял, что его узнали. Правда, остальные по-прежнему не сделали ни единого движения.

— Юсуф-хан? — небрежно осведомился американец, обращаясь к предводителю. — Неужели это ты, сын собаки, позор суннитов? Неужели я все-таки нашел тебя?

Юсуф-хан выпятил вперед рыжую бороду и зарычал, словно волк.

— А ты лишился разума, Аль-Борак?

Туркмены переглянулись, потом кто-то охнул, как эхо:

— Аль-Борак!

Переполох позволил Гордону выиграть время. Любопытство взяло верх над жаждой крови. Имя Аль-Борака было у всех на устах от Стамбула до Бутана, оно повторялось во множестве самых невероятных легенд и преданий, обрастая самыми фантастическими подробностями.

Юсуф-хан был в замешательстве: похоже, такой встречи он не ожидал. Туркмен зорко поглядел на вершину холма, с которого спустился американец. Он привык к тому, что христиане хитры и вероломны, — так чего было ожидать от Аль-Борака, который выбирался живым из любых ловушек? Подобно многим, Юсуф-хан боялся этого человека так же сильно, как и ненавидел. Гордон понимал это. Подозрительность, ненависть и страх делали предводителя опасным, как раненая кобра.

— Что тебе здесь надо? — спросил Юсуф-хан. — Говори быстрее, пока мои воины не содрали с тебя шкуру!

— Хочу свести кое с кем старые счеты.

Еще минуту назад у Гордона не было сколько-нибудь определенных планов. Однако, неожиданно встретив здесь своего давнего врага, американец не слишком удивился. По всему Востоку у него было множество врагов — равно как и преданных друзей. Юсуф-хан презрительно усмехнулся.

— Ты уподобился разумом ишаку, который…

Гордон не дал ему договорить. Увесистая пощечина прозвучала словно удар хлыста. Юсуф-хан сильно качнулся в седле, взвыл и схватился за пояс. Но ярость — плохой советчик. Выбирая между ножом и револьвером, туркмен замешкался. В эту секунду Гордон легко мог пристрелить его, но у американца были другие планы.

— Стоять! — крикнул он, прежде чем кто-либо из разбойников решился вмешаться. — К вам у меня нет вражды. Я свожу счеты лишь с вашим предводителем.

Если бы эти слова произнес кто-нибудь другой, они не возымели бы должного действия — скорее всего, он просто не успел бы ничего сказать. Но их произнес Аль-Борак, а это было совсем другое дело.

— Держите его! — завопил Юсуф-хан. — И поджарьте заживо!

Несколько туркмен шагнули к нему, но Гордон лишь громко расхохотался.

— Моя смерть не сотрет оскорбления, которое я нанес вашему вождю! — крикнул он. — Все кругом будут говорить: ими командует хан, которому дали пощечину, а он стерпел! Как можно избавиться от такого позора? Юсуф-хан не думает об этом, он просто призывает своих воинов отомстить за него. Неужели он трус?

Разбойники вновь остановились, нерешительно поглядывая то друг на друга, то на своего хана. Тот дрожал от ярости, на губах у него выступила пена. Подобное оскорбление можно смыть лишь кровью того, кто его нанес, и только в поединке. Если бы эта волчья стая заподозрила кого-нибудь в трусости, это было бы равносильно смертному приговору. Вместо того, чтобы принять вызов Гордона, Юсуф-хан действительно мог приказать своим людям разделаться с американцем, и им бы оставалось лишь повиноваться, но позор предводителя не был бы забыт. Уничтожив Гордона, Юсуф-хан подписывал себе смертный приговор.

Это Юсуф-хан понимал — как и то, что Гордон хитростью вынуждает его к поединку. Однако ответить уловкой на уловку он уже не мог: дикая, безумная ярость затмила разум хана. Он забыл о том, что на холмах могут прятаться помощники Аль-Борака, и желал лишь одного — собственными зубами вырвать черные, полные презрительной насмешки глаза своего врага.

— Будь ты проклят! — взревел туркмен, выхватывая саблю. — Я убью тебя, как собаку!

Он пришпорил коня, и его плащ вздулся за плечами, как крылья. Разбойники поспешно расступились, освобождая место для поединка. Лишь сам Гордон по-прежнему оставался спокоен и невозмутим и лишь похлопывал по холке своего встревоженного скакуна.

Юсуф-хан являл собой поистине великолепное зрелище. Казалось, он слился со своим могучим скакуном. Гордон мысленно похвалил себя за то, что дал коню отдохнуть и попастись. Противники закружили вокруг невидимой оси, обмениваясь стремительными выпадами, в воздухе стоял несмолкаемый звон стали. Это была бешеная схватка двух кентавров, которые сошлись в ритуальном поединке-танце под смертоносную чечетку сабельных ударов.

— Собака! — дико вопил Юсуф-хан, выкатив налитые кровью глаза, словно одержимый демоном. — Я вывешу твою поганую голову на шесте моего шатра, чтобы все видели… а-а-а!

Из сотни столпившихся людей едва ли дюжине удалось увидеть, как взметнулся клинок Гордона. Но все видели, как сабля опустилась на голову хана, и услышали тошнотворный хруст его черепа, оборвавший предсмертный вопль. Конь испуганно заржал и взвился на дыбы, сбросив на землю своего мертвого, залитого кровью седока.

Ответом было лишь глухое рычание — без злобы, без радости. Гордон кружил по крошечному ристалищу. Он взмахнул саблей, точно священник кропилом, и капли брызнули на лица зрителей.

— Юсуф-хан мертв! — крикнул Гордон. — Кто хочет смыть его позор и продолжить поединок?

Туркмены окончательно смешались. После того, как непобедимый Аль-Борак разделался с их предводителем, ожидать можно было чего угодно. Они еще переглядывались, не в силах произнести ни слова, когда Гордон сунул саблю обратно в ножны и улыбнулся. Инцидент был исчерпан.

— Ну, а теперь… кто поедет со мной за богатством, какого вы и во сне не видели?

В глазах разбойников на мгновение вспыхнула жадность… которая тут же сменилась недоверием.

— Что за богатство? Покажи его нам, пока мы тебя не прикончили!

Гордон спешился, сунул поводья в руки ближайшему всаднику, оторопевшему от такой наглости, а сам решительно шагнул к котлу с мясом, источающему восхитительный аромат, и ловко подцепил ножом обрезок баранины. Уже почти сутки у него во рту не было ни крошки, и сейчас, когда обстановка немного разрядилась, он не мог упустить случай утолить голод… благо следующий мог представиться очень нескоро.

— Вы хотите, чтобы я показал вам звезды при свете дня? — спросил он, выуживая новый кусок. — Видите — небо синее, хотя звезды никуда не исчезли… — он прервался, чтобы закинуть кусок в рот, прожевать и проглотить. — Но как только наступит ночь, вы увидите их, надо просто дождаться благоприятного момента. Если бы сокровище было у меня, — разве я пришел бы к вам и предложил бы разделить его? Вы не можете найти его без меня, я не могу захватить его без вас. Поодиночке нам не справиться.

— Он врет! — воскликнул вдруг туркмен, которого остальные называли Узун-бек. — Убьем его, а потом возьмем караван, пока он не ушел далеко.

— А кто будет вашим ханом? — с усмешкой спросил Гордон.

Разбойники начали переглядываться, обмениваясь короткими фразами. Кое-кто из них уже прочил себя в предводители и теперь с тревогой высматривал соперников. Потом кто-то уставился на Гордона, который безмятежно лакомился мясом, — через минуту после того, как убил в поединке одного из самых грозных головорезов Востока.

Однако этот беззаботный вид вряд ли мог ввести кого-нибудь в заблуждение. Так стрела-змея неподвижно висит на дереве, обвившись вокруг ветки и греясь в лучах солнца, — и вдруг молниеносным броском атакует врага. Навалившись скопом, они могли справиться с Аль-Бораком, но это могло стоить жизни многим. Никто не хотел открывать этот страшный список.

И страх был не единственным, что останавливало разбойников. Гордон успел разбудить в них алчность и любопытство. Нет, вряд ли Аль-Борак стал бы рисковать жизнью и в одиночку пробираться к ним в лагерь только ради того, чтобы убить Юсуф-хана. Либо он привел с собой подкрепление, либо говорит правду. Большинство склонялось к последнему. Кроме того, сейчас они доверяли друг другу ненамного больше, чем этому чужаку, который явно метил на место предводителя.

Между тем Узун-бек внимательно разглядывал коня Гордона.

— Да у него же жеребец Али-хана!

— Точно, — спокойно отозвался Гордон, управившись с очередным куском мяса. — У меня еще и сабля Али-хана. Он выстрелил в меня из кустов и за это поплатился.

Ответа не последовало. Согласно неписанному закону этой волчьей стаи Гордон был прав. Его по-прежнему ненавидели и боялись, но храбрость и ловкость белого воина не могли не вызывать у разбойников уважения.

— И куда ты нас поведешь, Аль-Борак?

Гордон постарался скрыть улыбку: этот вопрос некоего Орхан-шаха означал, что его признали вождем.

— Не забывай, что мы свободные люди и сыновья острого клинка!

— Вы сыновья шелудивых псов, — невозмутимо отозвался Гордон. — Мужчины, которые живут без жен и спят на голой земле, изгнанники, от которых отказался собственный народ, отщепенцы, у которых нет своей жизни, — нет ничего, кроме этих холодных пустынных гор! Вы следовали за этим дохлым псом туда, куда он вам велел, не задавая никаких вопросов и бездумно подчиняясь ему. А теперь вы спрашиваете меня, куда я вас поведу!

Разбойники вновь зароптали. Однако Гордон, казалось, уже забыл об их существовании — его занимала только еда. Это не было ни наигранной самонадеянностью, ни пустой бравадой — просто проявление твердой уверенности человека, прекрасно осознающего ситуацию. Со стороны даже могло показаться, что эти полудикие головорезы вокруг — его друзья, которые внимают ему с безмолвным уважением.

Многие из этих «друзей» не сводили глаз с револьвера, который висел в кобуре у него на поясе. По слухам, при стрельбе Аль-Борак прибегал к колдовству. Обычный револьвер в его руках оживал и превращался в смертоносное орудие, которое убивало прежде, чем человеческий глаз успевал это заметить.

— Говорят, что ты всегда держишь свое слово, — осторожно подал голос Орхан-шах. — Поклянись, что ты приведешь нас к богатству, и тогда мы подумаем.

— Я не дам никаких клятв, — ответил Гордон, поднимаясь и вытирая руки о попону. — Я сказал, и этого достаточно. Вы пойдете со мной, и многие из вас погибнут; они отправятся на корм шакалам, и вы забудете их имена. Но тем, кто останется в живых, богатство покажется золотым дождем, который Аллах прольет на их головы.

— Ладно, хватит слов! — нетерпеливо воскликнул один из разбойников. — Веди нас к этим несметным богатствам!

— А вы не боитесь? — прищурился Гордон. — Ведь нам придется пройти через страну Черных киргизов.

Ему ответил дружный гул голосов.

— Не побоимся, Аллах тому свидетель! — крикнул кто-то. — Мы уже в стране Черных киргизов!

Мы выслеживаем караван неверных и отправим их в ад прежде, чем солнце взойдет снова!

— На все воля Аллаха, — отозвался Гордон. — Только когда многие из вас прежде наглотаются стрел и умоются своей кровью, не говорите, что я вас не предупреждал. Но если вы не боитесь рискнуть жизнью ради неслыханного богатства — большего, чем все сокровища индусов вместе, — идите со мной. Путь у нас неблизкий.

Несколько минут спустя вся шайка была на конях в походным строем двигалась на запад. Гордон ехал впереди, однако справа и слева пристроилось по паре мрачных молчаливых туркмен, похожих на ястребов. Став их предводителем, американец, тем не менее, оставался пленником. Впрочем, Гордона это совершенно не смущало — равно как и то, что он пока с трудом представлял, каким образом исполнит задуманное. В последнем он совершенно не сомневался. Он следовал старой поговорке: «Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое», и это всегда его выручало. Возможно, на то действительно была воля Аллаха… Сейчас он думал совсем о другом.

Гордон знал страну лучше, чем сами туркмены, и это было еще одним его козырем. Его поведение было гибким, как клинок из дамасской стали, и почти непредсказуемым, как удар такого клинка в руке опытного воина. Он то спрашивал у кого-то совета, то командовал, не слушая возражений, то уступал, то требовал беспрекословного подчинения.

Больше всего американца беспокоило одно: чтобы наблюдатели не увидели его отряд на горизонте. Нелегко скрыть от бдительных кочевников продвижение сотни всадников, но расстояние было достаточным. К тому же Гордон надеялся, что киргизы, которых он видел, — единственная шайка на всей территории между ними и Йолганом.

Однако вскоре ему пришлось в этом усомниться. Разбойники обнаружили след, которого Гордон в этих местах прошлой ночью не видел. Здесь проехал большой отряд всадников. Гордон приказал прибавить шагу. Если киргизы их заметят, то дальнейшее продвижение будет похоже на попытку спастись бегством.

К вечеру туркмены наконец-то увидели кочевников, которые расположились на берегу речушки, поросшем неизменным ивняком. Возле лагеря паслись кони, за ними присматривала стайка мальчишек, а чуть дальше, под охраной всадников постарше, сгрудились овцы, пощипывая густую сочную траву.

За ближайшим гребнем Гордон обнаружил хорошо укрытую лощину. Здесь, в густой рощице, он оставил своих людей, взяв с собой шестерых, и залег среди огромных валунов, которыми был усеян весь склон. Отсюда открывался великолепный вид на долину, где остановились кочевники. Гордон нахмурился: на этот раз в лагере не было ни одной белой европейской палатки. Прошлую ночь англичане провели в киргизском лагере, но теперь бесследно исчезли. Может быть, кочевники все-таки убили их? Или Пемброк и Ормонд продолжили путь одни?

Туркмены нетерпеливо поглядывали на Гордона. Им уже мерещились несметные сокровища, спрятанные в повозках киргизов.

— У них меньше воинов, чем у нас, — заговорил Узун-бек, — они не ждут опасности. Слишком давно чужеземцы не пробирались в страну Черных киргизов. Надо послать кого-нибудь в лощину за остальными, и тогда мы налетим на них, как ураган, и уничтожим! Ты обещал нам добычу!

Гордон поглядел на него с откровенным презрением.

— Я обещал добычу. А не женщин с плоскими лицами и овец с кривыми ногами.

— Женщины у них бывают очень неплохие, — нахмурился туркмен. — А что до овец — лишь бы мясо было сочным. Но не это главное. Киргизы возят в своих повозках золото, чтобы продать его кашмирским купцам. Они добывают его в горе Эрлик-хана.

Гордон вспомнил рассказы о золотой жиле в этой горе и даже видел несколько необработанных слитков. Их владельцы клялись, что получили их от Черных киргизов. Но американца интересовало не золото, а месть.

— Это сказки для глупых детей, — сказал он, не повышая голоса. — А богатство, к которому я вас веду, — такая же правда, как эти горы. Скажи, Узун-бек, ты откажешься от птицы ради ее отражения в воде? Возвращайся к остальным и передай: пусть сидят тихо и не высовываются. Я скоро вернусь.

На лицах туркмен появилось недоверие, и Гордон заметил это.

— Поезжай один, Узун-бек, — сказал он. — И передай то, что я сказал. А вы пятеро — оставайтесь со мной.

Его слова немного успокоили туркмен. Узун-бек покосился на американца, злобно прорычал что-то себе в бороду и зашагал прочь, вниз по склону. Вскоре зашуршала галька, и топот его коня стих в лощине. Гордон и его сопровождающие тоже вскочили на коней и направились по извилистой тропе на юго-запад.

Тропинка заканчивалась в отвесных скалах, словно срезанных ножом, но густые заросли деревьев надежно спрятали Гордона и его спутников от постороннего взора. От этих утесов до следующего гребня пришлось пробираться по открытой местности, но все обошлось. Вскоре они уже спускались по склону гребня к речушке. В миле отсюда, ниже по течению, находился киргизский лагерь.

Гребень был значительно выше того, что остался позади. Прежде чем спуститься к самой речушке, Гордон велел остановиться, осторожно выглянул из-за камня и снова стал разглядывать лагерь в бинокль, который до недавнего времени принадлежал Юсуф-хану.

Похоже, кочевники и в самом деле не ждали опасности. По-прежнему не отводя бинокль от глаз, Гордон взял восточнее и обратил свой взгляд на перевал, за которым в лощине оставались туркмены. Как ни странно, там ничего не происходило. Зато чуть в стороне он увидел нечто интересное.

В нескольких милях к востоку, в высоком гребне скалы, кто-то словно вырезал небольшое углубление, а потом насыпал туда горсть черного риса, но не рассчитал, и теперь зерна посыпались наружу. Несомненно, там было множество всадников, и они скакали во весь опор. Но расстояние было слишком велико, чтобы определить, кто они такие.

Обернувшись, Гордон молча махнул рукой. Через несколько мгновений они уже мчались к речке, скрытые от лагеря высоким перевалом. Гордон хорошо знал дороги, ведущие в Йолган, и был уверен, что скоро встретит всадников и получит ответ на свой вопрос.

На берегу его ждало еще одно открытие. На полоске мокрого песка, у самой воды, среди отпечатков множества подков, темнел один след, явно оставленный сапогом европейца. Не исключено, что один из киргизов щеголял в трофейных сапогах. Но скорее всего, именно англичане побывали здесь. Они перешли ручей вброд и направились дальше на запад, по бескрайней холмистой равнине.

Если так… Почему кочевники, ненавидящие иноверцев, мирно приняли Ормонда и Пенброка? Ормонд умел убеждать, но как ему удалось договориться с киргизами? Может быть, даже о том, чтобы проводить их с Пенброком до Йолгана? Единственное объяснение было таким: одно из племен приняло у себя чужаков в пику соседям, с которыми враждовало.

Гордон никогда не слышал, чтобы киргизы, кочующие в здешних местах, проявляли дружелюбие к европейцам. Но факт оставался фактом. Англичане, которых он искал, каким-то образом оказались в лагере кочевников и не просто остались живы, но и продолжили путешествие вместе с ними.

Из раздумий его вывел выстрел винтовки. Кто-то стрелял в его сторону, хотя и с большого расстояния. Гордон поспешно спешился, прыгнул в воду и нырнул. Речушка была мелкой, но ее глубины хватило, чтобы проплыть сколько хватало дыхания. Выскочив на берег, американец бегом поднялся на вершину холма и затаился в траве. Здесь его не могли заметить ни всадники, ни кочевники в лагере, тем более что уже начинало смеркаться, и быстро взбежал на холм, закрывавший его от врага. Зато ему самому лагерь был виден, как на ладони.

Всадники — те самые туркмены, которых он вел, — атаковали лагерь. Взобравшись на гребень холма, они обрушились на кочевников, как снежная лавина. В их визге и криках, равно как и в жестокости, с которой они расправились со своими жертвами, не было ничего человеческого. Пастухи, охранявшие отару в стороне от лагеря, даже не успели предупредить своих — как и кочевники, которые еще пытались соорудить некое подобие заграждения из повозок и палаток.

В воздух взвились стрелы, раздалось несколько выстрелов из нарезных винтовок, но это было все равно, что стрелять в селевой поток. Несколько разбойников упали, но это лишь разозлило туркмен. Киргизам пришлось хуже: при первом же залпе их ряды заметно поредели. Нападение было внезапным, как налет саранчи. Прежде чем кочевники успели что-либо сообразить, туркмены уже ворвались в лагерь. Впрочем, даже если кто-то из часовых успел забить тревогу, это ничего бы не изменило.

Разумеется, разбойники не рассчитывали избежать потерь. Киргизы — меткие стрелки, одинаково владеющие луком и ружьем. Но их атака была слишком стремительной и внезапной. Редкий кустарник и войлочные стены палаток не спасли кочевников от града свинца, и вскоре лагерь уже напоминал бойню.

Гордон скатился с холма, вскочил в седло коня и во весь опор помчался через долину, размахивая сверкающей на солнце саблей. Узнав, что Ормонда и Пенброка в лагере нет, он укрепился в своей решимости не трогать киргизов. Но туркмены были слишком далеко, чтобы он успел вмешаться.

Увидев, как Гордон приближается к ним, размахивая саблей, они истолковали его намерения по-своему. Их предводитель решил присоединиться к набегу. Победа была уже близка — впрочем, ни на что другое они и не рассчитывали. Среди киргизов началась паника, они беспорядочно палили из ружей, напрасно тратя последние патроны. Гордон был еще далеко, когда радостный вопль сотни глоток огласил долину.

Словно обезумев, туркмены рубили кочевников, которые даже не пытались сопротивляться. Пощады не было ни женщинам, ни детям. Кто-то успел добежать до реки, но разбойники настигали их и там. Берег был залит кровью, когда Гордон на взмыленном коне ворвался в лагерь.

Взбешенный бессмысленной резней, он подлетел к ближайшему всаднику, схватил его коня под уздцы и рванул с такой яростью, что тот потерял равновесие, а седок вылетел из седла. Следующего туркмена Гордон свалил на землю ударом сабли плашмя по голове. Еще толком не понимая, что происходит, разбойники в недоумении уставились на своего вождя. Из лагеря еще доносились крики и стоны, по берегу носились всадники, преследуя уцелевших… Но то один, то другой осаживали коней и, опасливо переглядываясь, собирались вокруг Гордона. Ноздри американца раздувались, в черных глазах плясало пламя.

— Кто отдал приказ атаковать лагерь?

Он был действительно страшен. Разбойники подавленно молчали, не решаясь ответить.

— Узун-бек, — произнес кто-то, и несколько голосов откликнулись сбивчивым эхом. Остальные расступились, так что вокруг зачинщика тут же образовалось пустое пространство. Упомянутый бек сидел, смотрел на Гордона в упор и ухмылялся, хотя и немного неуверенно.

— Он сказал, что ты решил выдать нас киргизам, поэтому мы должны опередить их и напасть первыми, — продолжал кто-то из разбойников. — И мы поверили ему, потому что…

Гордон не слушал. Он зарычал, так что разбойники в ужасе попятились, и молнией метнулся к Узун-беку. Через миг туркмен упал с раскроенным черепом, даже не успев отразить удар. Остальные в ужасе молчали, не сводя глаз с окровавленной сабли Аль-Борака.

— Шакалы! Поганые псы! Безмозглые обезьяны! — каждый выкрик был подобен удару кнута. — Тупоголовые мулы! Или я не велел вам оставаться в укрытии? Много ли значит мое слово? Стоило этому поганому беку открыть рот, и вы помчались, как ишаки к кормушке! Кто из вас видит дальше собственного носа? Вы думаете, вам простят кровь этих людей? На вас ополчится все их племя, и вас убьют, как бешеных собак, и это лучшее, чего вы заслужили! Где ваша добыча? Где золото, которым набиты повозки киргизов?

— Там не было золота, — опустив голову, пробормотал один из разбойников.

Гордон мотнул головой и презрительно засмеялся.

— Псы роются в отбросах и надеются найти золото! Вы так и сдохнете среди отбросов, и я пальцем не пошевельну, чтобы вас спасти!

— Убейте его! — крикнул один из разбойников. — Убьем его и вернемся туда, откуда пришли. В этой проклятой стране мы не найдем добычи!

Нельзя сказать, чтобы это предложение было встречено с энтузиазмом. Во время атаки туркмены успели полностью разрядить свои винтовки, и ни один не рискнул бы подтянуть к себе сумку с патронами. Даже если бы барабан револьвера, который висел на бедре у американца, был пуст, даже если бы его волшебная винтовка была бы разряжена — оставалась кривая сабля, которую Гордон по-прежнему держал в руке, быстрая и смертоносная, как гюрза или кобра.

Их нерешительность не укрылась от американца. Он презрительно усмехнулся и обвел разбойников взглядом, который не предвещал ничего хорошего. Сейчас, начни он убеждать их или уговаривать, это стоило бы ему жизни. Оскорбления и угрозы оказались куда более действенными. Они были шакалами, но жили по закону волчьей стаи и подчинялись тому, кто был самым сильным и свирепым волком из них. И разбойник, который только что предложил убить Гордона, знал это не хуже остальных.

— Ладно, давай расстанемся мирно, — произнес он. — Иди своей дорогой, а мы пойдем своей.

Это была последняя попытка сопротивления. Каким-то непостижимым образом Аль-Борак обрел над ними власть, и это было странно. Но Гордон лишь отрывисто рассмеялся.

— Ваша дорога ведет в адское пекло. Вы пролили кровь, которая требует отмщения. Неужели вы думаете, что никто не спасся бегством? Эта весть разнесется, как ветер, и все узнают, что вы сделали! Все киргизы, как один, поднимутся против вас и выследят еще до следующего восхода солнца. Их будет много тысяч, они затравят вас, как шакалов, и затопчут конями, чтобы не осквернять вашей кровью клинки и не тратить на вас пули и стрелы!

Речь произвела должное впечатление. Несколько человек начало озираться по сторонам, словно на холмах вот-вот должны были появиться киргизские всадники.

— Веди нас на восток! — выпалил один из разбойников, протолкавшись вперед. — Надо убираться из этой проклятой страны, пока они в самом деле не подняли тревогу!

Гордон резко повернулся к нему и посмотрел так, что туркмен съежился.

— На восток? Путь на восток отрезан! Оттуда идет большой отряд всадников — я видел их в бинокль. Идите на восток или оставайтесь здесь, раз жизнь вам настолько опротивела. Обещаю, никто из вас не доживет до утра. Те, кто хочет жить, поедет со мной, и только вперед.

Разбойники начали паниковать, и Гордон насторожился: справиться с паникой бывает труднее, чем с открытым сопротивлением. Кони, чувствуя беспокойство всадников, топтались на месте и фыркали.

— Это ты заманил нас в ловушку! — истерично заорал кто-то. — Теперь мы все погибнем. Сам дьявол прислал тебя к нам!

— Молчите, тупорылые псы! — звонко выкрикнул Орхан-шах. Он был одним из пятерых, кто отправился с Гордоном. — Не он заставил вас нападать на киргизов! Зато он может привести нас к добыче, о которой говорил! Он знает эту страну, а мы нет, и если мы его убьем, не останется никого, кто сможет нас спасти!

Он нашел самые нужные слова. Все взгляды тотчас обратились на американца, и они были исполнены настоящего благоговения.

— О, мудрейший из мудрых! — кажется, Гордон уже слышал этот голос. — Воистину, мы псы, роющиеся в отбросах! Спаси нас от нашей глупости! Мы повинуемся тебе, только выведи нас из этой страны смерти! И покажи нам сокровище, о котором ты говорил!

Усмехнувшись, американец убрал саблю и начал распоряжаться. Он ничего не пояснял, но туркмены и в самом деле подчинялись безропотно. Они были не настолько глупы, чтобы не понимать, что стали орудием для осуществления планов Аль-Борака. Но в волчьей стае приказы вожака не обсуждают.

Кони кочевников разбежались, но несколько удалось поймать. Их немедленно навьючили тюками с едой и утварью из разгромленного лагеря. Туркмены потеряли шестерых товарищей, еще двенадцать были ранены. Мертвых оставили там, где они лежали, а тяжелораненых привязали к седлам коней. Их стоны были ужасны, но еще ужаснее был вой, доносившийся из зарослей, где прятались уцелевшие киргизки. Он казался погребальной песнью бесприютных духов, стенающих в ночи.

Гордон не стал обшаривать холмы, чтобы отыскать след англичан. Теперь его целью был Йолган, и он не сомневался, что найдет своих врагов там. А для начала надо было уйти от киргизов, которые действительно преследовали его отряд. Похоже, это преследование началось уже давно, однако вид разгромленного лагеря, на который кочевники непременно наткнутся, приведет их в настоящее бешенство.

Поэтому вместо того, чтобы направиться через равнину, Гордон повернул свой отряд к холмам, которые окружали ее с юга. Петляя по чуть заметным тропкам, он, тем не менее, упорно продвигался на запад. Около полуночи один из раненых, привязанных к седлу, умер, а остальные то и дело начинали бредить. Однако туркмены остановились ровно настолько, чтобы спрятать тело в узкой расщелине. Они двигались тихо, словно призраки, то появляясь из-за холмов, то исчезая во тьме, и лишь цокот копыт и стоны раненых нарушали ночную тишину.

Примерно за час до рассвета Гордон вывел свой отряд к ручью, который извивался в разломе известняковой скалы, — широкому, но мелкому, с твердым каменным дном. Около трех миль всадники ехали по ручью вброд, а затем выбрались на берег — на той же стороне.

Киргизы, которые шли за ними по следу, точно гончие за волками, должны были купиться на такую хитрость — во всяком случае, Гордон на это рассчитывал. Они решат, что туркмены пересекли ручей, и начнут разыскивать их на противоположном берегу. Конечно, рано или поздно кочевники догадаются, что их провели. Но, во всяком случае, это позволит выиграть время.

Поэтому теперь Гордон старался выбирать прямую дорогу. Киргизы не успокоятся; они продолжат поиски и вновь нападут на след своих обидчиков, но в это время последние будут уже далеко.

К тому же Йолган — последнее место, где стоит разыскивать банду разбойников. А ему, Гордону, возможно, удастся настичь своих врагов еще по дороге.

Но к рассвету туркмены окончательно выдохлись, и американец, сжалившись, приказал им остановиться и сделать привал. Пока они расседлывали усталых коней и доставали из вьюков еду, Гордон извлек из седельной сумки бинокль, кусок вяленого мяса, и взобрался на самый высокий утес, который только мог найти. Некоторое время он изучал в бинокль окрестные скалы и ущелья, одновременно утоляя голод, потом привалился к скале и позволил себе подремать с четверть часа, а проснувшись, снова припал к биноклю… Так повторялось несколько раз. Во время своих опасных странствий Гордону случалось сутками не смыкать глаз, подобно дикому зверю, — ибо этот сон мог стать последним. Тогда и пришлось научиться восстанавливать силы таким способом, которым, согласно легенде, много веков назад пользовался Леонардо да Винчи.

Однако туркменам не приходилось вскакивать каждые пятнадцать минут. Когда солнце стояло уже высоко, Гордон спустился и разбудил их. Привыкшие к тяготам походной жизни, разбойники успели отдохнуть и легко встали — кроме одного из раненых, который умер во сне. Тело немедленно опустили в глубокую трещину в ближайшей скале. Потом отряд выступил. Теперь, правда, приходилось двигаться медленнее: в отличие от седоков, кони не успели восстановить силы.

Весь день они пробирались по тесным узким ущельям, среди холодных скал, которые упирались в самое небо. Туркмены молчали. Эта мрачная местность, тишина и холод действовали на них угнетающе. Где-то среди этих гор неслась за ними по пятам орда разъяренных киргизов, которые жаждали их крови. Покорно и безмолвно они следовали за своим новым вождем, таким же мрачным и суровым, как эти горы, — один за другим, то вверх по склонам, на головокружительную высоту, то снова вниз, на самое дно темных ущелий.

Гордону потребовался весь опыт, все чутье, вся смекалка. Задача была не из легких: сбить со следа погоню и одновременно как можно быстрее добраться до цели. Столкновений с местными горцами можно было не опасаться: они пасли свои стада на равнинах, а если и поднимались в горы, то выбирали более низкие и пологие склоны.

Просто он знал дорогу далеко не так хорошо, как казалось туркменам. Как всякий, кому пришлось долгое время жить вдали от цивилизации, Гордон обладал великолепно развитым чувством направления. Ему было достаточно иногда бросать взгляд в сторону горы Эрлик-хана, которая белела вдали, чтобы убедиться, что он верно выбрал дорогу.

По мере продвижения на запад пейзаж понемногу менялся. Когда же закат окрасил горы кровью и золотом, на одном из пологих склонов, в пушистой зелени сосен, показались стены Йолгана.

Город возвышался у самого подножия горного склона, где он становился все более пологим и плавно спускался в долину. По ней, извиваясь среди зарослей камыша и ивняка, протекал прозрачный ручей. Долина была надежно укрыта от внешнего мира еще до появления здесь человека. С юга и запада вздыбилась гряда высоких, почти отвесных скал, которую венчала гора Эрлик-хана. Еще одна горная цепь протянулась с севера, а на востоке равнину окаймляли склоны холмов, изрезанные оврагами и ущельями, в которых, наверно, нашло конец не одно поколение всадников. Немного попетляв, отряд вышел к Йолгану с юга.

Гордон старался избегать высоких скал и выбрал для привала небольшое ущелье на одном из нижних склонов. До города оставалось не больше полутора миль. Ущелье заканчивалось тупиком и легко превращалось в ловушку, но выбора не было. Лошади уже спотыкались от усталости, а людей мучила жажда. Источник, бьющий среди камней, определил их выбор.

Часть своих людей Гордон разместил в небольшой расщелине, которая ответвлялась от ущелья, а остальных — у входа в него. Рассевшись на земле, туркмены жадно утоляли голод, некоторые перевязывали раны. Услышав, что их предводитель отправляется на разведку в одиночку, они восприняли эту новость совершенно равнодушно, а в их взглядах была лишь готовность покориться судьбе. Представители этого народа вообще имели склонность к фатализму, и время от времени он становился совершенно непроглядным.

Сейчас роль судьбы исполнял Гордон. По большому счету, им было все равно, куда он их ведет и что им приказывает: эти люди давно считали себя мертвыми. Оборванные, худые, перепачканные запекшейся кровью, с пустыми запавшими глазами, они и в самом деле походили на мертвецов. Многие из них неподвижно лежали на земле, не произнося ни слова.

Гордон был настроен более оптимистично. Даже если киргизы все еще преследуют их, им потребуется немало времени, чтобы снова напасть на след. Что же до жителей Йолгана, то они редко выбирались в горы. Гордон не ел и не спал дольше, чем они, но его тело было куда более выносливым, а дух — несравненно более сильным и твердым. Голова оставалось ясной, а мускулы — послушными сознанию в любых ситуациях, даже когда окружающие уже не были способны ни к тому, ни к другому.

Уже темнело, когда Гордон вышел из ущелья; первые звезды неярко сияли у него над головой, как крошечные серебристые льдинки. Долина лежала впереди, но прямо туда Гордон не пошел. Прижимаясь к горным склонам, он скользил вдоль них бесшумно, как тень, словно его шаги могли заглушить какой-нибудь звук. И не удивился, когда через некоторое время обнаружил пещеру. И внутри явно кто-то прятался.

Пещера была расположена в каменистом выступе, который тянулся почти до самой долины; вход в нее скрывали густые заросли тамариска. Однако зоркий глаз Гордона различил чуть заметные блики костра, тускло мерцавшего внутри. Бесшумно пробравшись сквозь заросли, американец на миг замер, а потом осторожно заглянул внутрь. Пещера оказалась больше, чем можно было подумать: вход в нее напоминал лаз. В дальнем углу горел небольшой очаг. Возле него расположились трое, они ели и время от времени перебрасывались короткими фразами. Гордон мгновенно узнал гортанный говор пушту. Узнал он и этих людей — это были слуги англичан, с которыми они начали свое путешествие. Четвертого из них нигде не было видно. Чуть дальше, в глубине пещеры, стояли лошади, у стены были сложены вьюки. Слуги говорили вполголоса, и Гордон не мог разобрать ни слова.

Он уже хотел войти, когда услышал шаги. Кто-то приближался к пещере. Американец метнулся в тень и стал ждать. Скоро на фоне звездного неба появился силуэт высокого человека с охапкой хвороста. Значит, четвертый слуга был жив и никуда не пропал.

Он подошел к живой изгороди перед входом в пещеру, и оказался на расстоянии вытянутой руки от американца. Гордон мог похлопать слугу по плечу. Однако сейчас требовались более радикальные меры. И он просто прыгнул на пуштуна, словно пантера на антилопу, и оба, сцепившись, покатились по травянистому склону.

Хворост рассыпался по земле. Борьба продолжалась недолго. Противник был выше и явно тяжелее Гордона, но это ему не помогло. Вскоре железные пальцы крепко сдавили бычью шею пуштуна, не давая ему крикнуть. Навалившись на великана всем весом, Гордон продолжал душить его и ослабил хватку только тогда, когда тот перестал сопротивляться и затих.

Через полминуты взгляд афганца вновь стал осмысленным. На миг его глаза расширились, мышцы напряглись… И тут он узнал Гордона и вздохнул с явным облегчением. Видимо, поначалу бедняга решил, что подвергся нападению горных духов, а то и кого пострашнее.

— Где англичане? — зловещим шепотом спросил Гордон. — Говори, собака, а не то я тебе шею сверну!

Слуга вздрогнул, но скорее от неожиданности, чем от страха.

— Они пошли к городу дьяволов, как только стемнело, сахиб!

— Одни?

— Нет, их сопровождал какой-то бритоголовый. Они взяли с собой оружие.

— Что они здесь делают?

— Клянусь Аллахом, я не знаю!

— Рассказывай все, что знаешь! Но только говори тихо. Если твои дружки услышат и выскочат сюда, тебе конец! Начинай с того момента, когда я ушел охотиться. После этого Ормонд убил Ахмета — это я уже знаю.

— Да, это именно так и было, сахиб. И я не мог ничего сделать! Я увидел, как Ахмет крутится возле палатки сахиба Пенброка, а потом вдруг оттуда выскочил сахиб Ормонд и потащил его в палатку. Раздался выстрел, и мы подошли посмотреть. Ахмет лежал на земле мертвый. Затем сахиб Ормонд приказал нам сложить палатки и навьючить лошадей. Мы все сделали и ни о чем не спрашивали. Потом мы спешно поехали на запад и уже ночью наткнулись на лагерь неверных. Я и мои братья очень испугались, но сахиб Ормонд и сахиб Пенброк не боялись и пошли вперед. Язычники прицелились в нас из луков. Тогда сахиб Ормонд вынул какую-то вещь, — я не разглядел, что это было, но она вся сверкала при свете факелов. И тут вдруг неверные соскочили на землю и поклонились ему до земли. И на ночь мы остались в их лагере. Ночью кто-то ворвался в лагерь, началась борьба, и один язычник был убит. Сахиб Ормонд сказал, что это был туркменский шпион, и здесь оставаться опасно, потому что туркмены хотят драться. Поэтому на рассвете мы уехали из лагеря и помчались на запад, как ветер. Скоро мы встретили других неверных, и сахиб Ормонд снова показал им ту вещь, и они тоже поклонились ему, и оказывали почести, как радже. Но и там мы были недолго, и снова скакали так быстро, что чуть не загнали лошадей. Мы не остановились даже на ночь, и сахиб Ормонд был как безумный. Поэтому еще до рассвета мы приехали в эту долину, и сахиб Ормонд и сахиб Пенброк велели нам сидеть в этой пещере.

Он перевел дух и опасливо посмотрел по сторонам.

— Мы все сидели здесь — и сахиб Ормонд, и сахиб Пенброк, и мои братья, и я. Потом солнце поднялось, и мы услышали, как кто-то гонит мимо пещеры овец. Тогда сахиб Ормонд позвал этого неверного и показал ему ту вещь, а потом сказал, что хочет поговорить со жрецом. Тот человек ушел, но потом вернулся вместе со жрецом, который умел говорить по-кашмирски. Он и сахиб Ормонд, и сахиб Пенброк долго разговаривали, но о чем — я не знаю. А сахиб Ормонд убил того человека, который ходил звать жреца, а потом они со жрецом завалили его тело камнями. Потом они опять о чем-то говорили, а затем жрец ушел, а сахиб Ормонд и сахиб Пенброк просидели в пещере целый день. В сумерках за ними пришел другой человек, с бритой головой, закутанный в верблюжью шкуру, и они пошли с ним к городу. Они велели нам поесть, покормить коней и оседлать, чтобы ночью можно было очень быстро выехать. Вот все, что я знаю, и Аллах мне свидетель.

Гордон молчал и обдумывал все, что только что услышал. Несомненно, это было правдой до последнего слова… хотя и очень странной правдой. И в этот момент пуштун резко дернулся и оттолкнул Гордона. Его рука коброй метнулась куда-то вбок, в кулаке блеснуло короткое лезвие стилета… По-прежнему прижимая слугу к земле, он качнулся в сторону, и стилет лишь распорол одежду на груди у американца. В следующую секунду он снова вцепился в горло пуштуна — на этот раз со всей силой. Шейные позвонки могучего мусульманина хрустнули, как сухая ветка. Скатившись с обмякшего тела, Гордон нырнул в густую тень за кустарником, слыша за спиной шум. Он едва успел: у входа в пещеру появился один из слуг. Он негромко, но тревожно окликнул: «Акбар?»— но не получил ответа. Пожалуй, дожидаться дальнейшего развития событий не стоило, и Гордон исчез во мраке, словно призрак.

Тем временем пуштун позвал, но никто не откликнулся. Встревоженный, он подозвал своих спутников, и вскоре, с винтовками наготове, они уже обшаривали заросли тамариска. Наконец один из них наткнулся на тело убитого.

— Воистину, это проклятое место, — дрожащим голосом произнес он. — Акбар убит, его убили демоны!

— Это не демоны, — возразил другой. — Его убили люди из этой долины. Может быть, они и нас собираются убить, одного за другим… — он покрепче сжал в руках винтовку и попятился. — Они околдовали сахиба Ормонда и сахиба Пенброка и увели их, чтобы убить!

— А потом околдуют нас, уведут и тоже убьют, — прошептал третий. — А сахиб Ормонд и сахиб Пенброк, должно быть, уже мертвы. Надо быстрее уезжать отсюда, клянусь Аллахом! Лучше умереть в горах, чем ждать, пока нас перережут, как баранов.

Несколько минут спустя пещера была уже пуста, а пуштуны во весь опор скакали на восток, словно за ними действительно гнались демоны.

Об этом Гордон уже не знал. Он уже пробирался по склону — но не в ущелье, где оставались его люди, а туда, где сквозь ветви сосен мерцали огни Йолгана. Вскоре идти стало проще: узкая, едва заметная тропка, извиваясь между деревьями, вела прямо к городу.

Впереди показались массивные городские стены. Ворота почему-то были открыты, но Гордон заметил на стене часовых, которые с кажущейся беспечностью прогуливались по парапету.

Йолган мог не опасаться нападения. Даже самые могущественные из мусульманских племен боялись даже близко подойти к городу, где поклонялись дьяволу. Этот город внушал суеверный ужас. Поэтому часовые на стене могли болтать обо всякой ерунде, словно встретились на базаре.

И Гордон знал уже наверняка: где-то здесь, за этими стенами, находятся люди, которых он ищет. Кажется, они собирались вернуться в пещеру, и можно было дождаться их там. Но не исключено, что ждать придется очень долго. К тому же стремление отомстить было не единственной причиной, по которой Гордон хотел попасть в Йолган.

Но как это сделать?

Прячась в чернильной тени деревьев, Гордон напряженно размышлял, когда где-то позади послышался перестук копыт. Метнувшись было подальше в заросли, американец остановился. Похоже, судьба давала ему шанс — надо было только подождать… на этот раз чуть-чуть.

Наконец из темноты появилась вереница мулов, нагруженных тюками. Впереди, справа и слева от переднего мула, шагали двое, еще двое замыкали это ночное шествие. Ни у кого из них не было факелов, но они явно хорошо знали дорогу. Слабого света звезд было достаточно, чтобы Гордон понял, кто это такие.

Пастухи-киргизы. Интересно, каким ветром их сюда занесло.

Впрочем, на этот вопрос он ответит как-нибудь потом.

Гордон бесшумно подкрался ближе, пока не смог отчетливо разглядеть круглые шапочки, отделанные мехом, и застежки на длинных войлочных плащах. Ноздри щекотал неприятный кисловатый запах.

Когда пастух, замыкавший процессию, поравнялся с Гордоном, американец сделал еще один шаг вперед. Его рука обвила шею киргиза. Рывок — и тот обмяк, не успев даже захрипеть. Маленький караван уже скрылся в темноте, лишь из-за поворота доносился мерный глухой топот и поскрипывание ременной упряжи.

Оттащив полузадушенного киргиза в сторону, Гордон быстро раздел его и напялил одежду прямо поверх своих лохмотьев. Тяжелый плащ надежно скрывал пистолет и саблю, которые он закрепил на поясе. Минуту спустя он уже шагал позади колонны, понурив голову, словно смертельно устал. Можно было не сомневаться: хозяин наряда в ближайшие несколько часов не очнется.

То отставая, словно от усталости, то вновь догоняя караван, Гордон внимательно следил за остальными пастухами. По вполне понятным причинам заводить с ними беседу он не собирался. Но, на его счастье, ни один из киргизов даже не попытался заговорить — ни с ним, ни с кем-либо из своих товарищей: похоже, они и в самом деле еле держались на ногах. На воротах их никто не окликнул, а стража просто не удостоила караван вниманием. Здесь повсюду горели факелы, но вряд ли кто-то смог сказать, что худой загорелый киргиз в длинном плаще и мерлушковой шапке — на самом деле не кто иной, как Аль-Борак. В этом наряде Гордон даже не походил на европейца.

Киргизы пробирались сквозь толпу. Несмотря на поздний час, здесь было шумно и людно. Торговцы зазывали покупателей, прохожие болтали и кричали, не обращая на караванщиков никакого внимания. Воспользовавшись суетой, Гордон отстал и затерялся в толпе. Здесь было много таких, как он — пастухов в войлочных плащах, которые бродили по улицам, глазея по сторонам. Этот город казался им непостижимо величественным.

Йолган не походил на другие города Азии. Как гласит легенда, сотни лет назад дьяволопоклонники, изгнанные из своей страны, пришли в эту долину, не отмеченную ни на одной карте, и построили здесь город. Прежде долину населяли Черные киргизы — дальние родственники киргизов Исык-Куля, наиболее свирепые из многочисленных киргизских племен. Сейчас в жилах населения Йолгана была в разных пропорциях смешана кровь Черных киргизов и переселенцев-дьяволопоклонников.

Несколько раз Гордон видел служителей этого культа, правящую касту Йолгана. Эти высокие люди походили на монголов, но не настолько, чтобы говорить о родстве, а чисто выбритые головы заставляли вспомнить тибетских монахов, однако их религия даже отдаленно не напоминала буддизм. Они действительно поклонялись дьяволу и не скрывали этого. Их храмы, алтари и гробницы разительно отличались от любых культовых сооружений, которые Гордону когда-либо доводилось видеть.

Впрочем, сейчас у него не было времени ни на размышления о происхождении этого народа, ни на то, чтобы любоваться городской архитектурой. Он шел прямо к огромному каменному зданию, которое стояло у самого подножия горы Эрлик-хана. Никто не пытался остановить Гордона, никто не пытался с ним заговорить. Американец поднялся по ступеням, каждая из которых была шириной не менее ста футов; опущенная голова и вялая походка делала его похожим на странника, утомленного долгим путешествием. Как и городские ворота, огромные бронзовые двери храма были открыты и никем не охранялись. Скинув сандалии, Гордон вошел в огромный зал. Слабый свет медных масляных светильников едва разгонял темноту.

По залу бесшумно бродили бритоголовые жрецы, похожие на призраков. Они тоже не обращали на пришельца никакого внимания. Для них он был еще одним мирянином, который принес скромные дары гробнице Эрлик-хана, князя седьмого круга ада.

Часть зала была отгорожена огромным занавесом, похожим на экран — кожаным, расшитым золотом. Он свисал с потолка и касался верхней из шести ступенек возвышения. Перед ним, неподвижный, как статуя, скрестив ноги и склонив голову, сидел жрец, явно пребывающий в общении с неведомыми духами. Гордон остановился у подножия возвышения и сделал вид, что хочет пасть ниц. Потом его лицо исказил притворный ужас. Американец попятился и закрыл лицо, словно плохой актер, изображающий, что увидел привидение. Однако жрец продолжал сидеть неподвижно, словно не замечал его кривляний. Возможно, он и в самом деле медитировал, а может быть, не раз видел, как кочевников, пришедших поклониться гробнице Эрлик-хана, охватывал сверхъестественный страх. Должно быть, за этим занавесом и в самом деле скрывалось нечто жуткое. Гордон понял, что поторопился: обычно киргизы часами бродили по храму, собираясь с духом, прежде чем подойти к занавесу и совершить ритуальное поклонение. Однако и это не привлекло к нему внимание.

Прекрасно. Гордон уже заметил в стене у края занавеса темный дверной проем. Делая вид, что пятится от ужасного видения, он прижался спиной к стене, убедившись, что за ним по-прежнему никто не наблюдает, скользнул туда. Какое-то время он ощупью пробирался по широкому неосвещенному коридору, пока не наткнулся на ведущую вверх лестницу. Как хорошо, что обычай требовал разуваться при входе в храм! В неуклюжих сандалиях ступать бесшумно было бы нелегко. Поднявшись по лестнице, Гордон оказался в длинном коридоре, едва освещенном тусклыми бликами.

Гордон знал, что этот свет падает из крошечных келий, расположенных вдоль коридора. В них жрецы проводят долгие часы, погрузившись в размышления о таинствах своего культа или сосредоточенно изучая черные книги, о существовании которых мир, находящийся за этими стенами, даже не подозревает. В конце коридора можно было разглядеть еще одну лестницу. К ней и направился Гордон. Сейчас он думал лишь об одном: чтобы его не заметили жрецы, сидящие в кельях. Может быть, жрецам было не до того, что происходит в коридоре, а может быть, никто не заметил неясную тень, бесшумно скользящую в полумраке.

После первого марша лестница поворачивала. Здесь Гордон замер и прислушался. Наверху должен дежурить стражник, но он, скорее всего, спит. Так и оказалось: сделав еще несколько шагов, Гордон увидел полуголого человека, сидящего на полу с кривой саблей на коленях. Склонив голову на грудь, он тихонько похрапывал.

Крадучись, американец обошел бдительного стража и поднялся выше. Верхний коридор был тускло освещен латунными лампами, расположенными на равном расстоянии друг от друга. Вдоль стен в два ряда тянулись тяжелые деревянные двери, окованные бронзой. На одной из них ковка образовывала причудливую вязь, а косяк украшала лепка. Гордон был у цели. Он подошел к двери, снова прислушался, а затем чуть слышно постучал — трижды по три раза.

Тишина казалась бесконечной, а потом за дверью раздался звук шагов, приглушенный толстым ковром. Дверь бесшумно распахнулась. На пороге стояла стройная молодая женщина. Она была не просто прекрасна — казалось, она окружена какой-то волшебной аурой, а сияние ее глаз затмевало блеск драгоценных камней, украшавших ее пояс.

И она знала Гордона. Порывисто шагнув к американцу, она обняла его. Руки у женщины были тонкими, но сильными.

— Аль-Борак! Я знала, что ты придешь!

Она увлекла его в комнату. Гордон поспешно закрыл за собой дверь. Кроме них, внутри никого не было.

Комната была обставлена с ослепительной роскошью. Диваны, обитые шелком, украшенные резьбой столики и шкафчики, тяжелые бархатные драпировки — все это разительно отличалось от аскетичного убранства храма. Впрочем, если Гордон и испытал восторг, то лишь ненадолго. Окинув взглядом комнату, он вновь повернулся к женщине, лицо сияло от радости — и эта радость была искренней.

— Откуда ты знала, что я приду, Ясмина?

— Ты никогда не бросал друга в беде.

— А кто в беде?

— Я!

— Но ведь ты здесь богиня!

Ясмина отступила на шаг, радость на ее лице сменилась столь же искренним недоумением.

— Я же тебе все объяснила в том письме!

— Я не получал никакого письма.

— Тогда почему ты здесь?

Она попятилась и посмотрела на него так, словно хотела убедиться, что действительно видит Фрэнсиса Ксавьера Гордона, которого знала как Аль-Борака. Гордон вздохнул.

— Это долгая история. И все-таки: почему Ясмина — Ясмина, у ног которой лежал весь мир, которая от скуки бросила этот мир, чтобы стать богиней в чужой стране, — почему Ясмина говорит, что попала в беду?

— Потому что это правда, Аль-Борак.

Ясмина нервно отбросила с виска тяжелый темный локон. Ее глаза чуть затуманились, словно от грусти и усталости… и чего-то еще, чего Гордон никогда не видел прежде.

Это был страх — вернее, пока еще тень страха.

— Но ты, наверно, проголодался с дороги. Эта еда тебе сейчас нужнее, чем мне.

И она усадила гостя на диван, села рядом и придвинула маленький золоченый столик, на котором стояло блюдо с приправленным рисом и жареной бараниной и кувшин с кумысом. Вся посуда была из чистого золота.

Гордон знал, что может не тратить времени на церемонии, и молча принялся за еду. Должно быть, он странно смотрелся среди этой роскоши и великолепия — грубый босоногий кочевник в пропахшем овцами балахоне и плаще, жадно пожирающий изысканные яства. Ясмина задумчиво смотрела на него, но угадать ее мысли было, как всегда, невозможно.

— Мир никогда не лежал у моих ног, Аль-Борак, — наконец проговорила она. — Но тем, что у меня было, я пресытилась до отвращения. Знаешь, как будто хорошее вино потеряло свой вкус. Лесть стала казаться мне оскорблением, слова восхищения — пустыми банальностями, заученными фразами, которые произносят, не вникая в их смысл. Я безумно устала от глупых лиц, которые постоянно мелькали у меня перед глазами. Тупые бараньи взгляды, тупые бараньи мысли. Я устала ото всех… Кроме нескольких человек — таких, как ты, Аль-Борак. Вы были волками в овечьей стае. Я могла бы любить тебя, но в тебе слишком много ярости; твоя душа подобна лезвию, о которое я боюсь пораниться.

Ничего не ответив, Гордон взял золотой кувшин с кумысом и большими глотками осушил его. У непривычного человека голова пошла бы кругом, но Гордон слишком долго прожил среди кочевников, для которых кумыс часто заменяет воду.

— Я стала принцессой, женой кашмирского принца, — продолжала Ясмина. — И познала всю глубину человеческого свинства. Я дорого заплатила за это знание — слишком дорого. Мой муж был грязной скотиной, и я бежала от него в Индию. Один англичанин спас меня, когда головорезы, нанятые этим мерзавцем, пытались похитить меня и отвезти обратно. Представляешь, он все еще не успокоился! Он предлагает огромное вознаграждение тому, кто доставит меня к нему живой. Наверно, для того, чтобы подвергнуть таким пыткам, чтобы я сама захотела умереть…

— Понимаю, — процедил Гордон. — До меня доходили кое-какие слухи.

Его лицо помрачнело, в глазах зажегся недобрый огонек — хотя это была лишь тень угрозы.

— После этого жизнь стала мне отвратительна, — с горечью сказала Ясмина. — Та жизнь, которую я знала. И тогда я вспомнила, что мой отец был жрецом в Йолгане. Лишь любовь к женщине из другого народа заставила его покинуть город. Я помнила Йолган по рассказам отца, хотя слышала их маленьким ребенком. И теперь поняла, что хочу покинуть этот постылый мир и прийти сюда, чтобы обрести свою душу. И боги этого мира — все, каких я знала, — были так же ничтожны, как и люди, которые им поклонялись. Так передо мной зажегся знак Эрлика.

Молодая женщина чуть откинула покрывало и показала медальон в форме многоконечной звезды, который висел у нее на груди.

— Что было дальше, ты знаешь — потому что именно ты помог мне добраться сюда. Я пришла в Йолган и представилась киргизкой с Иссык-Куля. Люди Йолгана помнили моего отца. Они считают его предателем, но приняли меня. Есть легенда о женщине-богине со звездой на груди. Они решили, что я и есть богиня, воплощение дочери Эрлик-хана. Ты ушел. Первое время я была всем довольна. Люди поклонялись мне с такой искренностью, какой я никогда не видела… в том мире. Их ритуалы были странными, но завораживающими. Сначала я просто наслаждалась их красотой, потом начала вникать в суть мистерий…

Ясмина умолкла. В ее глазах вновь дрожал страх. Гордон терпеливо молчал, позволяя ей собраться с духом. Девушка устремила на него взгляд, полный мольбы, потом вздохнула и опустила голову.

— Я мечтала о спокойном уединении, — с усилием заговорила она, словно стыдясь своего страха. — Я думала, этот город населяют мистики и философы… а он оказался логовом безумцев, которые отрицают все, кроме дьявола. Это не мистика, это черный шаманизм, отвратительный и мерзкий, как тундры, которые его породили. То, что я увидела, способно ужаснуть кого угодно. Вы думали, что Ясмина не ведает, что такое страх? Теперь я это узнала, узнала по-настоящему — благодаря верховному жрецу Эрлика. Ты его знаешь — его зовут Йогок. О, Аль-Борак, ты предостерегал меня, но я не придавала твоим словам значения. Я думала, что ты просто боишься за меня… Йогок меня ненавидит. Он знает, что я никакая не богиня, но знает, какова моя власть над народом Йолгана. Он давно бы убил меня, если бы осмелился. Я измучена, опустошена. Эрлик-хан и его дьяволы — такая же иллюзия, как боги Индии и боги Запада. Я не нашла здесь истинного пути, который искала, и теперь хочу — безумно хочу — только одного: вернуться в тот мир, который покинула. Аль-Борак, я хочу вернуться в Дели. По ночам мне снится шум базаров, запахи улиц. Я наполовину индианка, и моя индийская кровь зовет меня. Как же я была глупа! Передо мной была вся жизнь, а я отвергла ее. Неужели я слишком поздно это поняла?

— Вовсе нет, — спокойно сказал Гордон. — Конечно, тебе лучше вернуться. Ты вернешься и все забудешь.

— Нет! — с горечью воскликнула она. — Это невозможно. Боги Йолгана должны остаться в Йолгане навсегда. Народ верит: если кто-нибудь из них исчезнет, город погибнет. Йогок был бы рад моему исчезновению, но боится гнева людей. Это мое спасение и мое проклятье! Я знаю только одного человека, который мог бы мне помочь. Поэтому я написала тебе письмо и отправила с торговцем-таджиком. Вместе с письмом я отправила и священный талисман — золотую звезду, украшенную драгоценными камнями. Этот талисман должен был помочь тебе пройти через земли кочевников. Они не причинят вреда человеку, у которого есть эта звезда. Правда, она не защитит от жрецов, когда ты попадешь в город…

— Я не получил ни письма, ни талисмана, — покачал головой Гордон. — И сюда я пришел только потому, что двое негодяев, которых я вел через земли узбеков, неизвестно за что убили моего друга Ахмета и сбежали. И, — опять-таки не знаю, почему — именно в Йолган.

— Они… европейцы?

Гордон мрачно кивнул.

— Но это невозможно! Они никогда не смогли бы пройти через земли кочевников…

— Я вижу только одно объяснение, — перебил американец. — Каким-то образом твое письмо попало к ним в руки, и они использовали твою звезду, чтобы пройти сюда. Но спасать тебя они не собираются. Потому что первым делом они разыскали Йогока. Думаю, они решили отвезти тебя твоему мужу и получить за это круглую сумму.

Ясмина резко выпрямилась, ее руки судорожно вцепились в край дивана — с такой силой, что ногти побелели. В глазах молодой женщины вспыхнула ярость. Сейчас Ясмина была особенно прекрасна — но это была смертоносная красота кобры перед броском.

— К этой свинье? К этим грязным псам, которые метут перед тобой хвостом, а сами готовы укусить? Стоит мне только сказать хоть слово — и люди Йолгана разорвут этих негодяев на куски!

— Ты убьешь свою надежду, — тяжело проговорил Гордон. — Может быть, их растерзают, а заодно и Йогока. Но они поймут, что кто-нибудь непременно придет и снова попытается тебя похитить. Они даже сейчас не спускают с тебя глаз. Ты постоянно на виду…

— Да! Эти лысые демоны постоянно шпионят за мной. Только сюда они не смеют заглянуть. Можно сказать, что здесь я свободна… Но лестница вниз постоянно охраняется…

— Стражником, который все время спит. А если окажется, что тебя хотят похитить — или, паче чаяния, что ты сама хочешь сбежать из Йолгана, — у тебя отнимут даже эту свободу? Ты будешь сидеть в келье до конца твоих дней. Люди очень трепетно относятся к своим божествам. И очень не хотят с ними расставаться.

Ясмина нахмурилась и несколько мгновений молча размышляла, затем взглянула на Гордона. В ее глазах вновь мелькнул страх.

— И что же тогда делать?

— Не знаю. Пока не знаю. В окрестных горах меня ждет сотня туркменских головорезов, которые пойдут на самого Эрлика, если я прикажу. Но сейчас от них толку мало. Их слишком мало, чтобы ввязаться в драку. К тому же они… не в самом боевом состоянии духа: за ними гонятся киргизы, и эти прохвосты почти уверены, что не доживут до полудня. Я привел их сюда и обязан вывести — по крайней мере кого-то и по крайней мере попытаться. Что касается Ормонда и Пемброка — тех англичан, которые сюда пробрались… то с этим можно подождать. Главное — вывести отсюда тебя… Но для этого мне нужно знать, где сейчас Йогок и англичане. Есть хоть один человек в Йолгане, которому ты можешь доверять?

— Любой человек в Йолгане отдаст за меня жизнь. Но ни один не поможет мне бежать. Мне некому довериться.

Гордон поджал губы и огляделся.

— Ты говоришь, на этот этаж ведет только лестница?

— Да. Храм стоит на склоне, поэтому галереи и коридоры выходят внутрь горы — на всех этажах, кроме этого, самого верхнего. Его построили для меня. Отсюда нет выхода, кроме лестницы, а она ведет прямо в храм, и там повсюду жрецы. Ночью у меня на этаже никого не бывает — только моя служанка. Но она пристрастилась к банджу и сейчас спит в соседней комнате.

— Уже неплохо. Вот что, — он протянул ей револьвер. — Как только я уйду, запри дверь и не открывай никому, кроме меня. Я постучу, как обычно — трижды три.

Девушка взяла револьвер так, словно он был живым.

— А куда ты?

— На разведку. Мне надо выяснить, чем занимается Йогок, и что делают все остальные. Конечно, я могу попытаться вывести тебя отсюда прямо сейчас, но мы рискуем угодить к ним прямо в лапы. Пока я не буду знать хоть что-то о планах Йогока, свои планы строить бесполезно, — он на мгновенье задумался. — Вот что. Если они собираются выкрасть тебя сегодня ночью — а мне почему-то кажется, что именно так и будет… Можно позволить им это сделать. И даже пусть отойдут подальше от города. Потом туркмены нападут на них и отобьют тебя. Но этот вариант мы оставим на крайний случай. Я не хочу, чтобы тебя убило шальной пулей. В общем… Я ухожу. Будь начеку!

Бдительный страж все еще похрапывал, поэтому Гордон беспрепятственно проскользнул обратно и спустился на нижний этаж. Здесь кое-что переменилось. В коридоре царила кромешная тьма, все лампы в кельях были погашены. Это означало, что кельи пусты, а жрецы спят в комнатах ниже этажом. Гордон остановился, чтобы обдумать ситуацию, когда в конце коридора зашаркали сандалии.

Шагнув в проем ближайшей кельи, Гордон дождался, пока невидимый человек не поравнялся с ним, и тихо свистнул. Судя по звукам, которые раздались из темноты, человек споткнулся, и американец услышал неразборчивое бормотание.

— Это ты, Ятуб?

Гордон обращался к нему по-киргизски: большинство жрецов низшего ранга были детьми киргизов.

— Нет, — ворчливо отозвался голос. — Я Оджух. А ты кто?

— Какая разница? Хочешь — зови меня псом Йогока. Я охраняю. Белые уже в храме?

— Пришли, пришли. Йогок провел их через тайный ход, но огонь в сене не упрячешь. Если ты пес Йогока, скажи мне: что он затеял?

— А ты сам что думаешь? — спросил Гордон.

В ответ раздался отрывистый смешок, и Гордон услышал, как жрец шагнул поближе к келье.

— Йогок умен, Йогок хитер! Таджик, которому Ясмина дала письмо, показал его Йогоку. И Йогок сказал: сделай так, как она велела. Человек, которого она зовет, придет к ней, и Йогок убьет их обоих, а людям скажет: вот белый человек убил богиню.

— За такое нельзя простить, — наугад ответил Гордон, и жрец снова захихикал.

— Ты простишь ядовитую змею? Ясмина много раз мешала ему, когда он творил обряд. А он не даст ей уйти с миром.

Так вот что он затеял!

— Ты простой пес, — продолжал жрец, уже спокойней. — Хозяин сказал псу: «охраняй» — он охраняет. Зачем охраняет, кого охраняет — не знает. Ясмина сказала: передай письмо Аль-Бораку. Но у таджика жадность была больше него самого. Он продал письмо двум белым и рассказал им про Йогока. Белые не повезут Ясмину в Индию, а продадут кашмирскому принцу, а тот забьет ее до смерти. Йогок сам проведет их через горы по тайной тропе. Он боится, что люди разгневаются и убьют. Но Ясмину он ненавидит, и ненависть поборола страх.

Гордон узнал все, что хотел. Теперь можно было действовать. О том, чтобы позволить Ормонду вывести Ясмину из города, не может быть и речи. Девушку надо уводить отсюда немедленно, и уводить самому. В этом проклятом городе целая сеть тайных ходов. По какому из них Йогок поведет англичан и куда они выйдут — можно только гадать.

Жрец пребывал в разговорчивом настроении и не спешил завершить беседу, однако ничего интересного больше не сообщил. В это время в конце коридора показался огонек, который плыл во мраке подобно гигантскому светляку. Потом послышалось шлепанье босых ног — кто-то, пыхтя, приближался к келье. Гордон поспешно отступил от входа и затаился.

Это был еще один жрец с маленькой латунной лампой в руке. Тусклый свет делал его широкое толстогубое лицо похожим на маску монгольского божка. Увидев своего собрата, он засеменил быстрее и, остановившись у кельи, затараторил:

— Йогок и белые идут к Ясмине. Йогок нашел Ясмине служанку и сказал: смотри внимательно. И служанка сказала: белый дьявол Аль-Борак пришел в Йолган, говорил с Ясминой совсем недавно, потом ушел. Служанка сразу побежала к Йогоку. Но сначала дождалась, пока Аль-Борак уйдет от Ясмины, а до этого боялась даже шевельнуться. Аль-Борак где-то здесь, в храме. Я пойду собирать людей, будем искать. Идем со мной.

Он махнул своей лампой, пламя вспыхнуло ярче и осветило келью. Увидев Гордона, прижавшегося к стене, оба жреца потеряли дар речи и лишь изумленно хлопали глазами. Возможно, Гордон смог бы объяснить им, каким образом пастух оказался в келье жреца. Но он попросту забыл о своей маскировке, к тому же времени на объяснения не было. Молниеносным хуком американец сбил с ног толстогубого жреца. Лампа упала и погасла, а Гордон вцепился в своего недавнего собеседника, и они покатились по полу. Жрец оказался на удивление сильным, но Гордону хватило пары секунд, чтобы заставить его чувствительно приложиться затылком об пол. Поднявшись, американец оттащил обоих в келью, уложил рядком и плотно притворил дверь.

В следующий миг Гордон уже мчался вверх по лестнице. Келья находилась лишь в нескольких футах от нее, и Гордон знал, что за время их разговора с жрецом по ней никто не поднимался и не спускался. Но толстогубый жрец сказал, что Йогок и англичане отправились в комнату Ясмины, как только получил донесение от коварной служанки.

На ходу он выхватил саблю, без остановки миновал оба марша. Стражник по-прежнему сидел на своем месте и даже не пошевелился — не говоря о том, чтобы попытаться преградить незнакомцу путь. Одного взгляда Гордону хватило, чтобы понять причину этого бездействия. Голова стражника была запрокинута под каким-то странным углом. Сомнений не было: беднягу убили, одним ударом свернув ему шею.

Но зачем Йогоку убивать собственного слугу?

Размышлять об этом было некогда. Гордон почувствовал, как сердце сжалось от дурного предчувствия. Подлетев к изукрашенной двери, он рывком распахнул ее настежь. Комната была пуста, диванные подушки в беспорядке разбросаны по полу. Ясмины нигде не было.

Секунду Гордон стоял посреди комнаты с саблей в руке, неподвижный, как статуя, лишь его взгляд быстро и внимательно обшаривал комнату. Одна из штор чуть заметно топорщилась.

Гордон повернулся к двери, словно собирался уйти… и вдруг, волчком развернувшись на пятках, одним прыжком перелетел комнату. Продолжая его движение, острие сабли рассекло тяжелую бархатную штору, и к ногам американца, обливаясь кровью, со стоном вывалился жрец. Он лишь сейчас с запозданием сообразил, что произошло и попытался вытащить нож. Вряд ли за этой попыткой что-либо могло последовать, но Гордон поспешно придавил его руку коленом. Жрец разжал пальцы и застонал.

— Где Ясмина? — рявкнул американец, схватив его за ворот одеяния. — Говори, поганый пес!

Но жрец лишь всхлипывал и стонал. Ни угрозами, ни пинками от него не удалось добиться ни слова. Оставив его, Гордон подбежал к ближайшей портьере, сорвал ее… Он метался от стены к стене, отшвыривая мебель, сдирая драпировки. Где-то здесь должна быть потайная дверь. Но все стены были гладкими, и даже зоркий глаз Гордона не мог обнаружить ни единой щели. Их можно было толкать, в них можно было бить сколько душе угодно — стены оставались неподвижными. Гордон в бессильной злобе заскрипел зубами. Ясмину увели каким-то потайным ходом, и теперь ее не удастся догнать. Оставалось последнее — как можно скорее выбраться из города и поспешить к пещере, где прятались слуги англичан: несомненно, их хозяева должны были туда вернуться. Ярость и отчаяние затмевали глаза, заставляя забыть об осторожности.

Тяжелый войлочный плащ стеснял движения, Гордон в бешенстве швырнул его на пол и ее раз в отчаянии окинув взглядом комнату. Жрец по-прежнему корчился на полу, и его вид немного отрезвил американца. Одеяние жреца может послужить неплохой маскировкой, которая поможет незаметно выскользнуть из храма, где толпы бритоголовых убийц шарят по всем углам, разыскивая белого дьявола Аль-Борака. Этот весь в крови, но этажом ниже лежат без чувств еще двое.

Значит — вниз, и побыстрее. Выскочив в коридор и пробежав мимо мертвого стражника, Гордон спустился на несколько ступенек вниз, резко остановился, осторожно заглянул за поворот. В нижнем коридоре горело множество ламп, а у самой лестницы стояла толпа жрецов с факелами и саблями. Гордон заметил даже несколько ружейных стволов.

Он инстинктивно сделал шаг назад, и в это мгновение жрецы закричали и вскинули ружья. За их спинами Гордон заметил круглолицую девушку с раскосыми глазами, которая пробиралась мимо них, прижимаясь к стене. Потом она ухватилась за веревку, свисавшую с потолка, и с силой дернула. В то же мгновение Гордон почувствовал, что лестница как будто вдруг поехала у него под ногами. Несколько выстрелов прогремело одновременно. Падая в черную пропасть, которая внезапно разверзлась у него под ногами, он успел понять, падение спасло его. Пули просвистели пару дюймов выше, чем нужно было для того, чтобы отправить Фрэнка Ксавьера Гордона на тот свет. Последнее, что он услышал, — яростный победный вопль жрецов, но теперь перед глазами у американца была лишь непроницаемая тьма.

Когда Гордон ушел, Ясмина закрыла за ним дверь, вернулась на диван и принялась с интересом разглядывать огромный пистолет, который он ей оставил. Отблески огня в глубине полированной стали становились голубоватыми, и она невольно почувствовала восхищение.

Она отложила оружие и, закрыв глаза, откинулась на спинку дивана. Испытывая тягу к философии и мистике, она не слишком доверяла обычному оружию. Ее утонченная натура воспринимала грубую силу как нечто второстепенное; она восхищалась Гордоном, но лишь как дикарем, варваром, прокладывающим себе дорогу мечом и пулей.

Поэтому револьвер лежал где-то в стороне, и Ясмина даже не успела к нему потянуться, когда шорох драпировки заставил ее вздрогнуть и открыть глаза. Глаза молодой женщины расширились от ужаса. До сих пор она была уверена, что за этой драпировкой нет ничего, кроме пустой каменной стены, за которой лишь сплошная твердь горы.

Но чья-то желтая рука, похожая на когтистую лапу, отодвигала портьеру. Через миг показалось лицо, слишком отталкивающее, чтобы гримаса хищной злобы сделала его более безобразным, — раскосые глаза, низкий лоб и толстогубый рот, кривящийся в плотоядной ухмылке. Зубы были подпилены и казались острыми, как у змеи.

Ясмину охватил леденящий ужас. Она не могла даже пошевелиться, ее разум лихорадочно искал разумное объяснение происходящему — и не находил. Как завороженная, молодая женщина смотрела на это чудовище в человеческом облике, которое теперь вышло из-за портьеры и направилось к ней. В его облике и движениях было что-то от рептилии. Оправляясь от первого потрясения, Ясмина успела заметить за портьерой зияющее черное отверстие и двух человек, которые выходили из него. Их лица, жесткие и неподвижные, словно каменные маски, были лицами белых.

Ясмина вскочила и бросилась к револьверу, который лежал в другом углу дивана — слишком далеко. Жрец не просто походил на змею, он был стремительным, как кобра. Подскочив к дивану, он перехватил руку женщины и тут же зажал ей рот, заглушая крик ужаса. Сопротивляться было бесполезно: тощие лапы держали ее сильно, как клещи, и Ясмине оставалось лишь стонать от боли.

— Быстро! — каркнул жрец. — Вяжите ее!

Европейцы вошли в комнату, один из них держал наготове пистолет. Следом из прохода появился еще один жрец, который связал Ясмину и сунул ей в рот кляп.

— Стражник спит на лестнице, — сказал монгол, который появился первым. — Он не наш. Жители города приставили стражу, охранять богиню. Клятва может заткнуть уши, лишить языка. Но страх разрешает от клятвы, заставляет слушать кожей и говорить руками! Иди.

Жрец низко поклонился и вышел. Ясмина заметила, как в его руке сверкнуло лезвие. Из отверстия показался еще один жрец.

— Богиня не знала про потайной ход, — усмехнулся Йогок — потому что это был Йогок, верховный жрец Эрлика. — Богиня очень глупа! Гора за храмом вся проточена тайными ходами. Богиня думала, служанка полюбила бандж? Богиня думала, служанка спит? Но служанка должна присматривать за богиней. Служанка видела, как Аль-Борак приходил к богине. Но что мне с того? Жрецы найдут Аль-Борака и убьют его. Затем покажут городу его тело и скажут: неверный пришел в Йолган и осквернил храм, и богиня вернулась к своему отцу в седьмой круг ада. А белые люди уйдут в Кашмир и доставят богиню ее мужу! Дочь Эрлик-хана… Ха!

— Мы теряем время, Йогок, — прервал его Ормонд. — Нам надо поскорее убраться отсюда! Путь у нас неблизкий.

Йогок кивнул и сделал знак жрецу, который появился последним. Тот опустил на пол носилки наподобие тех, на которых переносят раненых, Йогок уложил на них связанную Ясмину. За один конец носилок взялся Пемброк, за другой — помощник Йогока. В это время в комнату вернулся монгол, которого посылали к стражнику, и Йогок приказал ему спрятаться за портьерой. Аль-Борак мог вернуться сюда.

Похитители вошли в потайной ход и оказались в темном туннеле, освещаемом лишь масляной лампой Йогока. Жрец тотчас задвинул тяжелую каменную плиту, так что стена комнаты снаружи снова казалась цельной, и задвинул огромный бронзовый засов. При тусклом свете лампы Ясмина увидела в дальнем конце коридора узкую лестницу, выбитую в камне и ведущую куда-то глубоко вниз.

Спуск в самом деле оказался долгим — но не более долгим, чем путь по следующему туннелю, узкому и ровному. Наконец туннель уперся в каменную стену, в центре которой торчал грубый рычаг. Йогок потянул за рукоятку, стена отодвинулась. Впереди была просторная пещера, а в дальнем ее конце, на фоне непроглядной черноты, тускло светился лоскуток ночного неба.

Жрец вернул плиту в прежнее положение, и уже через миг Ясмина не смогла бы указать, где был вход. Лампа была больше не нужна. Задув ее, Йогок направился к выходу из пещеры, раздвинул кусты, которые скрывали его, и жестом пригласил остальных следовать дальше.

Сперва Ясмина не поняла, где оказалась. Потом до нее донесся шепот ручья, а справа она увидела россыпь светящихся точек — то были огни Йолгана. До города было не меньше полумили. Слева тянулась горная цепь, а впереди темной массой возвышалась сосновая роща. Туда и направились похитители со своей добычей, продираясь сквозь густые заросли кустарников, по берегу ручья.

Они прошли еще полмили. Никто не произнес ни слова, но напряжение буквально висело в воздухе. Никто не мог знать, о чем думают другие, но все думали об одном и том же — какой каре народ Йолгана подвергнет и жрецов, и белых, когда узнает, кто похитил богиню. Возможно, больше всех боялся Йогок. Только в городе он убил двоих — сначала пастуха, который привел его к Ормонду, а затем стражника. Но куда важнее, что Аль-Борак тоже будет убит. В этом Йогок не сомневался: жрецы непременно выполнят его приказ.

— Быстрее! Быстрее!

Теперь уже он сам подгонял своих спутников. Страх стальной лапой сдавил ему горло. Озираясь, он вглядывался в темноту леса, а в завываниях ночного ветра ему мерещились крики преследователей.

— А вот и пещера, — пробормотал Ормонд. — Вон там, чуть выше по склону… Поставьте носилки, незачем тащить их наверх. Сейчас я приведу слуг и лошадей.

Он поднялся, раздвинул заросли тамариска и тихо позвал:

— Охай, Акбар!

Ответа не последовало. Подойдя еще ближе, Ормонд обнаружил, что огонь в пещере не горит. Оттуда веяло черным безмолвием.

— Заснули они там, что ли? — в ярости прошипел англичанин. — Ну, получите вы у меня… Эй! — он обернулся и крикнул Пенброку. — Ждите меня здесь!

Продравшись сквозь густой кустарник, англичанин исчез в черном чреве пещеры. Несколько секунд все было тихо. Потом из глубины пещеры донесся его возглас, многократно усиленный эхом. Возглас, исполненный неподдельного страха.

Провалившись под лестницу, Гордон упал на холодный каменный пол. Любой, упав с такой высоты, в худшем случае был бы мертв, а в лучшем — переломал бы себе все кости. Однако Гордон уже имел опыт таких падений. Перевернувшись в воздухе, он приземлился на все четыре конечности, как кошка. Тем не менее, удар был достаточно сильным. Вместо того, чтобы тут же подняться, американец тяжело завалился на бок и некоторое время лежал неподвижно.

Оправившись от потрясения, он сел и, ругаясь вполголоса, начал ощупывать себя в поисках ран или переломов. К счастью, ему удалось отделаться парой ссадин. Через минуту Гордон сделал еще одно приятное открытие: неподалеку лежала его сабля. И подтвердил одно неприятное: отверстие, через которое он сюда провалился, закрылось. В ловушке было темно, как во чреве кита. Точно оценить высоту падения было затруднительно, но Гордон догадывался, что она еще больше, чем ему показалось сначала. Зато само помещение было невелико. Обойдя его по периметру, Гордон понял, что находится в прямоугольной камере, и нащупал крепкую дверь, запертую снаружи.

Он ощупывал и простукивал дверь, пытаясь разобраться, как ее открыть, когда снаружи донесся какой-то звук. Американец отпрянул и насторожился. Вряд ли это были те, кто его сюда сбросил: они просто не успели бы придти так быстро. Скорее всего, кто-то внизу услышал шум падения и решил убедиться, что в камере лежит мертвое тело.

Потом дверь распахнулась, Гордона на мгновенье ослепил яркий свет, и человек, на которого он бросился, казался ему лишь размытым черным силуэтом. Когда в глазах перестали мелькать огненные пятна, американец увидел распростертого на полу жреца с гладко выбритой головой. Гордон выглянул в коридор — тесный, тускло освещенный масляными лампами, — но там больше никого не было.

Коридор шел наклонно вниз, и Гордон недолго ломал голову о том, что теперь следует делать. Он не собирался возвращаться на верхние этажи, чтобы встретиться со своими врагами, — по крайней мере, пока. Каждую секунду он ожидал, что из-за какого-нибудь поворота на него с криками бросится толпа. Однако можно было надеяться, что в гибели ненавистного Аль-Борака уже никто не сомневается. Жрец, которого он только что убил, оказался здесь не просто так. Ему поручили добить святотатца, если тот каким-то чудом не сломает себе шею при падении на каменный пол.

Коридор резко повернул направо. Здесь света не было, и Гордону пришлось вернуться и снять со стены одну из ламп. Уклон становился все круче. Скоро Гордону ничего не оставалось, как держаться за стену рукой. Стена была грубой и неровной, но пальцы не нащупывали ни швов, ни стыков. Этот туннель был прорублен в горе, у подножия которой стоял храм.

Вряд ли кто-нибудь из жителей Йолгана, за исключением самих жрецов, знал об этих туннелях. И Ясмина, конечно, тоже… При мысли о ней Гордон содрогнулся. Одному богу известно, где она сейчас, и он не сможет ей помочь, пока не выберется из этого крысиного подземелья.

Еще поворот направо — и туннель стал шире, спуск прекратился. Гордон стал двигаться осторожней, но прибавил шагу и поднял лампу над головой. Туннель заканчивался тупиком, но из грубой каменной стены торчал неуклюжий рычаг, а зоркие глаза Гордона заметили тонкую, как нить, щель стыка. Повернув рычаг, американец легко отодвинул каменную плиту и вошел в пещеру.

Он еще не знал, что некоторое время назад здесь была Ясмина. Но, как и она, Гордон увидел причудливую сеть кустарника, затянувшую вход, и яркие звезды, которые словно запутались в ней. Американец задул лампу, немного постоял, чтобы глаза привыкли к темноте, и шагнул наружу.

И тут же попятился. Кто-то, тяжело дыша, продирался сквозь кустарник. Да это же Йогок! Расстояние между ними было невелико. В следующий миг он уже прижимал жреца к земле, не давая вырваться. Монгол лишь коротко пискнул: крепкие пальцы Гордон сдавили ему горло.

— Где Ясмина?

Он явно перестарался: жрец попытался что-то сказать, но лишь захрипел. Ослабив хватку, Гордон повторил вопрос. Йогок обезумел от страха. Он не ожидал нападения и пока осознал лишь одно: запах, исходивший от человека, который его держал, был не таким, как у его соплеменников.

— Аль-Борак? — с трудом выдохнул он.

— А кто же еще? — раздраженно рявкнул Гордон и для острастки на секунду сжал горло жреца, так что Йогок конвульсивно дернулся. — Где Ясмина?

— Ее увели белые! — задыхаясь, пробормотал Йогок.

— Где они сейчас?

— Не знаю! Я ничего не знаю! Ой! Прошу тебя… я все расскажу!

В темноте глаза Йогока блеснули дикой злобой. Он снова попытался вырваться, но вновь ощутил железную хватку Гордона и задрожал мелкой дрожью.

— Мы отнесли Ясмину к пещере. В пещере прятались слуги белых, но они не стали ждать. Убежали, увели лошадей. Белые сказали: Йогок предал их, обманул. Белые сказали: это Йогок убил их слуг и их тоже убьет. Они лгут! Клянусь Эрликом! Я не знаю, где их слуги! Белые бросились на меня, но я убежал, а мой слуга остался и боролся с ними.

Гордон рывком поставил жреца на ноги, прислонил лицом к скале и связал Йогоку руки за спиной его же собственным поясом.

— Идем обратно, — мрачно сказал он. — И только пикни, змееныш, — я мигом отправлю твою душу куда следует. Веди меня к той пещере самым коротким путем, какой только знаешь.

— Не пойду! Эти псы убьют меня!

— Значит, ты хочешь, чтобы я тебя убил? — зловеще осведомился Гордон, и Йогок снова задрожал. Он уже понял, что сбежать не удастся.

Оставалось лишь выбирать из двух зол — не меньшее, но более отдаленное. Обреченно кивнув, монгол зашагал по склону. Они пересекли ручей, а затем повернули направо.

— Теперь понятно, где я оказался, — сказал Гордон. — А пещера — вон в том выступе, верно? — он выдержал паузу. — Если в тех соснах можно пройти, пойдем там.

Йогок поспешил повиноваться. Железная хватка Гордона и его широкая кривая сабля были достаточно вескими доводами в пользу такого решения. Предрассветная мгла уже начала редеть, когда они подошли к пещере. За кустами смутно темнел вход. Жрец охнул и начал оседать.

— Они ушли!

— А я и не ожидал, что меня будут дожидаться, — пробормотал Гордон. — Я пришел сюда, чтобы взять их след. Или ты думал, что они будут сидеть и ждать, пока твои люди прибегут и отрежут им головы? Меня беспокоит только одно: что эти выродки сделали с Ясминой.

— Слышишь?

Из пещеры донесся то ли вой, то ли стон. Йогок конвульсивно дернулся. Гордон швырнул жреца на землю и, распутав ему запястья, тотчас связал по-новому — по рукам и ногам.

— И чтоб ни звука! — сурово предупредил он и, обнажив саблю, стал осторожно пробираться к пещере.

У входа американец чуть помедлил и прислушался. Вой повторился снова — слабый, исполненный непритворной боли. Так стонет человек в предсмертной агонии.

Гордон ощупью двинулся во мрак и вскоре споткнулся обо что-то мягкое. Несомненно, это был человек. Он снова застонал, и Гордон, склонившись над ним, угодил рукой во что-то теплое и липкое. Человек был тяжело ранен и умирал. На нем была одежда европейца, а в одном из карманов Гордон нашел коробок и зажег спичку. Лицо умирающего уже покрылось мертвенной бледностью, глаза стекленели.

— Пемброк! — пробормотал Гордон.

Звук его голоса заставил англичанина вздрогнуть. Он попытался приподняться опираясь на локоть, но это усилие оказалось чрезмерным, и изо рта Пемброка хлынула кровь.

— Ормонд… — выдохнул раненый. — Ты вернулся? Будь ты проклят, я…

— Я не Ормонд, — отозвался американец. — Я Гордон, если ты такого помнишь. Я собирался тебя убить, но, кажется, кто-то освободил меня от этой обязанности. Где Ясмина?

— Он увел ее, — едва слышно произнес англичанин. — Ормонд, грязная скотина! В пещере никого не было, и мы поняли, что старый шакал Йогок нас предал. Мы хотели его убить, но этот дикарь верткий, как ящерица… а его дружок, будь он проклят, пырнул меня ножом. Ормонд забрал Ясмину и жреца и ушел. Он спятил, клянусь богом… Он собрался перейти горы пешком, со связанной девушкой, с этим шаманом в качестве проводника… А меня оставил тут умирать… Свинья, грязная свинья!

Пемброк словно захлебнулся этим исступленным воплем. Он выкатил глаза, дыхание участилось. Затем по телу пробежала предсмертная дрожь, и он умер.

Спичка погасла. Гордон поднялся, зажег еще одну и осмотрел пещеру. Здесь действительно ничего не было. Ормонд забрал все, не оставив раненому компаньону даже пистолета. Он отправился в горы с пленницей и жрецом, от которого можно ждать чего угодно, пешком, без провизии… Похоже, он и впрямь сошел с ума.

Вернувшись к Йогоку, Гордон развязал ему ноги и честно рассказал обо всем, что сообщил Пемброк. Глаза жреца злорадно блеснули.

— Хорошо! Они все сдохнут в горах! Так им и надо!

— Мы пойдем за ними, — сказал Гордон. — Ты знаешь, как твой приятель поведет Ормонда. И поведешь меня точно так же.

— Нет! — Йогок отчаянно замотал головой. — Пусть они умрут!

Яростно выругавшись, Гордон снова схватил жреца за горло. Голова монгола запрокинулась, глаза бессмысленно уставились в звездное небо.

— Будь ты проклят! — сквозь зубы прошипел Гордон, тряся его, как собака крысу. — Если ты еще раз скажешь «нет», я тебя убью. Самым медленным способом, который знаю. А может быть, ты хочешь, чтобы я притащил тебя обратно в Йолган? И рассказал всем, как ты строил козни против дочери Эрлик-хана? Да, меня они убьют, зато с тебя заживо сдерут кожу!

Йогок догадывался, что вторая угроза, скорее всего, так и останется угрозой. Нет, американец не боялся смерти. Просто куда важнее для него было найти Ясмину. Но глаза Гордона горели гневом, и жрец ощутил панический ужас. Охваченный нечеловеческой яростью, Аль-Борак мог бы разорвать его на куски голыми руками. По большому счету, Йогок был не так уж далек от истины.

— Стой, Аль-Борак! — выдохнул он. — Не убивай меня. Я тебя поведу.

— Только смотри, не сбейся с дороги! — сурово произнес Гордон. — Этот мерзавец был здесь меньше часа назад. Если мы не догоним их к рассвету, я пойму, что ты нарочно ведешь меня не туда. Тогда я привяжу тебя к скале и оставлю, чтобы тебя заживо склевали грифы.

Светало. Йогок вел Гордона по узкой горной тропке, которая вилась среди ущелий и утесов. Негаснущие огни Йолгана таяли позади, с каждым шагом становясь все бледнее.

Ущелье, где прятались туркмены, осталось на востоке, и сейчас до него было примерно полмили. Гордон собирался вывести оттуда своих людей еще до рассвета, но сейчас времени было в обрез. Он не спал больше суток.

В глаза как будто попал песок, а голова временами кружилась так, что Гордон едва удерживался на ногах. Но ярость уже давно не горела в нем столь жарко, придавала сил, и Гордон то и дело подгонял жреца, хотя тот уже задыхался, взмок и еле волочил ноги от усталости.

— Думаю, Ормонд тащит Ясмину на себе, — вслух рассуждал Гордон, не заботясь о том, что Йогок его не понимает. — И вряд ли она переносит это спокойно, если ее только не одурманили каким-нибудь зельем. А когда твоя ноша вертится и вырывается, тебе поневоле придется сбавить шаг. Да и жрец, скорее всего, не в восторге от этого путешествия. Его приходится понукать, как этого остолопа, а может быть, угощать тумаками, чтобы не отнекивался. Так что мы должны вот-вот их догнать…

Наконец взошло солнце. В это время тропинка пошла вверх по крутому, почти отвесному склону, который словно упирался в небо. Подъем как раз закончился, и Гордон, стоя на гребне скалы, оглядывался по сторонам, когда издали долетел звук выстрела. Пожалуй, расслабляться все-таки не стоило. Присев за большим валуном, американец продолжал изучать склоны гор.

Отсюда Йолган казался скоплением игрушечных домиков. Левее темнело ущелье, в котором укрывались туркмены. Сейчас там мелькали крошечные черные фигурки, среди них время от времени сверкали вспышки, которые тотчас тонули в шариках сероватого дыма.

Выстрелы звучали все чаще. Как бы кстати пришелся сейчас бинокль! Впрочем, Гордон уже понял, что произошло. Киргизы наконец-то нагнали разбойников, и теперь между ними шла ожесточенная схватка. Вскоре из города выехал большой отряд всадников и помчался по направлению к ущелью: несомненно, киргизы послали гонцов в Йолган и сообщили, что в горах прячутся разбойники-туркмены.

В эту секунду Йогок вскрикнул и распластался на земле, а потом отполз за выступ скалы. Потом у Гордона сорвало с головы шапку — казалось, ее сбила чья-то невидимая рука. Он едва успел пригнуться, когда еще одна пуля просвистела мимо, едва не задев ухо. Выстрелы прекратились. Выждав немного, американец осторожно выпрямился и пригляделся к скальному выступу, который торчал в сотне шагов. Внезапно над краем скалы мелькнула светловолосая макушка, сверкнуло пламя, и пуля отколола кусочек от валуна, за которым прятался Гордон.

Оказывается, Ормонд совсем рядом! Гордон не рассчитывал догнать его так скоро. Однако англичанин заметил погоню по крайней мере пять минут назад — достаточно для того, чтобы найти укрытие для себя и своей ноши, подпустить преследователя поближе и открыть огонь.

Не услышав ответных выстрелов, Ормонд злорадно захохотал. Это был смех безумца.

Оказавшись меж двух огней, Йогок дрожал, как в лихорадке, и вжимался в землю. Он был слишком напуган, чтобы ожидать от него каких-нибудь выходок. Краем глаза следя за монголом, Гордон начал осторожно подбираться к Ормонду. Англичанин заметил это. Не зная, есть ли у его недруга винтовка или револьвер, он время от времени стрелял наугад, прислушиваясь после каждого выстрела.

Гордон полз между валунами и выступами, стараясь оказаться спиной к солнцу. Яркие косые лучи должны были ослепить противника. И Ормонд запаниковал. Выстрелы стали чаще, англичанин палил наугад, почти не целясь. Неизвестно, что происходило в его воспаленном мозгу, но темная фигура, скользящая среди камней, вселяла в него смертельный ужас — сродни тому, который испытывает человек, к которому подкрадывается пума.

Ясмины нигде не было видно. Зато Гордон заметил жреца-проводника, который, улучив момент, стремительно припустил прочь, петляя среди камней, как кролик — так быстро, как только может бежать человек со связанными за спиной руками. Однако Ормонд заметил его бегство. На миг забыв про Гордона, он вскочил и, с коротким возгласом вскинув пистолет, выстрелил в монгола. Пуля вошла точно между лопаток. Пошатнувшись, жрец прогнулся, закричал и полетел со скалы в глубокую пропасть.

Тело американца разогнулось, как пружина. Одним прыжком перемахнув через камни, он оказался шагах в десяти от Ормонда. Тот запоздало обернулся, щурясь от солнца, которое теперь било ему прямо в глаза, и в панике попятился. Потом выстрелил навскидку, но не попал, снова нажал на курок…

В пистолете кончились патроны.

Отшвырнув его в сторону, англичанин стоял в какой-то странной позе и с бессмысленной ухмылкой смотрел, как Гордон приближается.

— Проклятый оборотень! Думаешь, ты сможешь меня убить? Нет! Я тебя все равно перехитрю!

Он шагнул к краю пропасти и, раскинув руки, прыгнул вниз. Несколько секунд смех еще доносился из бездны, потом он потонул в призрачном хохоте эха, бесконечно множащем свои раскаты. Но разглядеть что-либо было уже невозможно, и американец, разочарованно выругавшись, отвернулся.

Ясмину он нашел за выступом скалы: молодая женщина лежала на земле со связанными за спиной руками. Ее мягкие туфли были изодраны в клочья, многочисленные ссадины и кровоподтеки на ее нежной коже выглядели весьма красноречиво.

Гордон был слишком лестного мнения об англичанине. Ормонду даже не пришло в голову нести обессиленную пленницу: он гнал ее в горы пинками и затрещинами.

Едва американец перерезал путы, Ясмина бросилась к нему на шею.

— Они сказали, что ты мертв! Но я знала — это ложь! Тебя нельзя убить, как нельзя убить горы или ветер. Я видела, с тобой пришел Йогок — он знает потайные тропы лучше, чем жрец, который нас вел. Пойдем отсюда скорее, пока все заняты боем! Да-да, я знаю: у нас нет ни припасов, ни снаряжения… Но сейчас лето, мы не замерзнем. А если придется какое-то время поголодать… Разве это так страшно? Ну, идем!

Гордон отстранился и покачал головой.

— Это я привел туркмен в Йолган, Ясмина. Ради собственных целей. И не могу их бросить — даже ради тебя.

Пару секунд богиня Йолгана смотрела ему в глаза, потом кивнула.

— Я так и думала, Аль-Борак.

Пистолет Ормонда валялся неподалеку, но патронов в нем не было. Гордон пинком отшвырнул его прочь, взял Ясмину за руку и подошел к скале, за которой, все еще дрожа и поскуливая, прятался Йогок. Рывком поставив жреца на ноги, американец указал на ущелье, откуда доносились выстрелы и поднимались тонкие вуали дыма.

— Можно пробраться вон в то ущелье, не возвращаясь в долину? — спросил он. — Говори, от этого зависит твоя жизнь.

— В ущелья ведут потайные ходы, — отозвался Йогок. — Во многие. И в это тоже. Но у меня связаны руки. Я не смогу провести тебя по той дороге.

Гордон развязал его, но тут же обмотал веревку вокруг пояса жреца, а ее конец — себе на руку.

— Веди!

Некоторое время они шли по тропе обратно, затем свернули. Теперь стало ясно, зачем Йогок потребовал освободить ему руки: иначе ему было бы не вскарабкаться по склону огромного скального выступа. Гордон и Ясмина поднялись следом за ним и оказались на плоском, будто срезанном гребне горного хребта, который широкой дугой окаймлял каньон. От высоты начинала кружиться голова. Какое-то время тропа шла по гребню. Неожиданно Йогок потянул за веревку и скользнул в узкое отверстие — оно находилось прямо под тропой, и заметить его сразу было невозможно. Это и был вход в туннель. Внутри царил полумрак, лишь скудные лучи света пробивались сквозь трещины в камнях. Сразу от входа начиналась каменная лестница, ведущая вниз. Пройдя пещеру насквозь, жрец вывел своих спутников к узкой расщелине, окруженной отвесными скалами. Узкую щель, из которой они только что вышли, можно было увидеть лишь стоя прямо перед ней. Неудивительно, что еще вчера, разглядывая эту расщелину в бинокль, Гордон не обнаружил ничего подозрительного.

Здесь звуки выстрелов раздавались намного громче, и эхо многократно усиливало их. Через несколько шагов Йогок повернул направо. Впереди, в конце узкого просвета, виднелось ущелье, где Гордон оставил своих туркмен. Чуть позже он увидел и их самих. Притаившись за выступами и валунами, разбойники отстреливались от толпы кочевников в меховых шапках, которая шла на них.

Протиснувшись в щель, Гордон громко окрикнул туркмен… и едва не получил пулю. Однако через миг они уже узнали своего предводителя. Йогок начал упираться, и Гордону пришлось тащить его силой. На время забыв о противнике, туркмены в немом изумлении взирали на перепуганного монгола и девушку в изодранном платье. Впрочем, Ясмина едва удостоила их взглядом: они были не волками, а шакалами, и их клыков она не боялась.

Тем временем перестрелка продолжалась. Туркмены понемногу отступали, подтягиваясь к потайному выходу из ущелья.

— Они подкрались к нам в темноте, — хмуро объяснил Орхан-шах. Ему прострелили руку, и сейчас разбойник тщетно пытался остановить кровь. — Они окружили нас прежде чем часовые их заметили. Мы поставили часовых у самого входа в ущелье, но эти собаки перерезали им горло и вошли! Они могли перерезать глотку каждому из нас, потому что мы спали и ничего не видели и не слышали, а они видят в темноте, как кошки! Но один из нас проснулся, заметил их и начал стрелять. Но они все равно нас перебьют. Что нам делать, Аль-Борак? Мы в ловушке! Мы заперты со всех сторон! На скалы нам не подняться, из ущелья не выбраться. Здесь можно продержаться какое-то время — для лошадей есть вода и трава. Но еды у нас почти не осталось, и патронов тоже мало.

Гордон кивнул, взял у одного из туркмен ятаган и протянул Ясмине.

— Следи за Йогоком, — сказал американец. — Если попытается убежать — заруби.

Она не ответила, но ее глаза сверкнули. Похоже, эта утонченная девушка начинала понимать, что порой надо просто действовать, не задумываясь над глубинным значением своих действий. Йогок бросил на нее злобный взгляд, но тут же отвел глаза: сейчас она была не менее опасна, чем Гордон.

Взяв ружье и горсть патронов и прячась за камнями, американец начал подбираться к огромному валуну недалеко от входа в ущелье. Там лежали трое мертвых туркмен, еще несколько раненых стонало неподалеку. Киргизы передвигались от камня к камню короткими перебежками. Они подбирались все ближе к устью ущелья, но старались не слишком рисковать. Спешить им было некуда: со стороны города приближался отряд всадников. Монголы неслись во весь опор, то исчезая, то возникая среди сосен.

Отсюда надо было срочно выбираться — до того, как киргизам придет подкрепление. Кочевники плохо знали горы, а жрецы, которых Гордон заметил среди всадников Йолгана, могли показать им тайные ходы в горах.

Несколько монголов уже взбирались по склону, крича что-то киргизам. Подозвав туркмен, которые оказались ближе, Гордон приказал им взять лучших лошадей и приказал отвезти Ясмину и жреца в пещеру. Орхан-шаху было поручено лично охранять молодую женщину. Несомненно, туркмен впервые в жизни получал подобное поручение. Но он был уже душой и телом предан своему вожаку и лишь молча повиновался.

С ними отправились трое крепких молодцов, еще трое остались с Гордоном у входа в ущелье. Узнав, что их вожак жив и вернулся, разбойники заметно приободрились. Должно быть, это почувствовали и кочевники: несколько метких выстрелов заставило их затаиться.

Когда последний из сопровождавших Ясмину скрылся, Гордон знаком приказал остальным отходить следом за ними. Подобно капитану с тонущего корабля, он уходил последним. Продолжая отстреливаться, американец увидел, как туркмены один за другим исчезают в темном отверстии потайного лаза. Теперь с ним оставалось только трое. Кивком он приказал им следовать за остальными, а сам ненадолго остался один.

Несколько пуль просвистело ему вслед. Перескакивая от камня к камню, Гордон ответил, потом еще раз оглянулся и нырнул в полутемное чрево пещеры. Через несколько мгновений он уже был в расщелине, скользнул в пещеру и вскоре стоял на краю огромного каньона, где его ждали остальные. Проклятье! Сейчас ему хотелось оказаться в двух местах одновременно — в начале колонны, рядом с Ясминой и жрецом, и в хвосте, где надо было поминутно оглядываться, ожидая преследования. Впрочем… К своему облегчению, Гордон увидел, что Ясмина спокойно едет рядом с Йогоком, приставив ятаган к его горлу. Позже он узнал, что девушка пригрозила жрецу убить его, едва киргизы высунутся из пещеры. Вне себя от страха, монгол визгливым голосом подгонял туркмен. Гордон усмехнулся и в тон ему прикрикнул на отстающих.

Отряд прошел с полмили и свернул с хребта. Здесь Гордон задержался, как делал всегда, прикрывая отступление. Именно в этот момент в каньон из пещеры выскочили киргизы. Вскинув ружье, Гордон выстрелил, однако расстояние было слишком велико. Это был один из немногих случаев, когда Аль-Борак промахнулся. Не задев седока, пуля попала в лошадь, даже не убив, а лишь ранив ее. Скакун взвился на дыбы, огласив горы диким ржанием, еще несколько лошадей, которые шли следом, тоже заржали и в панике начали теснить друг друга.

Кряж был слишком узким. Лошади сбрасывали всадников и срывались в пропасть. Уцелевшие кочевники поспешили вернуться в пещеру и дождаться, пока скакуны успокоятся. Через некоторое время один из них рискнул выглянуть наружу, но выстрел Гордона заставил его спрятаться обратно.

Американец оглянулся. Его отряд уже прошел по узкому хребту и теперь поднимался по тропе на выступ. Занимаясь кочевниками, Гордон сильно отстал от своих. Теперь оставалось лишь одно. Стукнув коня пятками по бокам, он пустил его галопом. Это было рискованно, но выбирать на этот раз не приходилось. Он не мог дать киргизам время высунуться из укрытия и обнаружить, что им больше никто не препятствует… и получить пулю в спину. Однако конь не подвел. Туркменские скакуны могут скакать по горам не хуже горных козлов, их не пугают ни узкие карнизы, ни крутые склоны.

Вскоре Гордон догнал туркмен. Большинство спешились и вели коней под уздцы. Они уже издали услышали стук копыт и то и дело испуганно оглядывались, опасаясь, что их предводитель сорвется с обрыва. Но все обошлось. Гордон снова вернулся живой и невредимый — несмотря на то, что у него уже давно слипались глаза, — а киргизы за это время так и не высунулись из пещеры.

Ясмина ехала вполоборота, не сводя глаз с Гордона и судорожно сжав поводья. Поймав ее взгляд, он улыбнулся, молодая женщина ответила ему слабой улыбкой. Разбойники едва держались на ногах от голода и усталости, однако останавливаться было нельзя. В конце концов, Гордон не требовал от них большего, чем от самого себя.

И они продолжали путь.

Позже издали начали долетать приглушенные крики — киргизы наконец осмелились выйти из укрытия и пуститься в погоню. Но они были не столь безрассудны и отчаянны, как Гордон. Месть за соплеменников оказалась недостаточно веским поводом, чтобы гнать лошадей галопом по узкой тропке над пропастью. Скорее всего, они вели лошадей в поводу, чтобы не рисковать понапрасну. Однако и упускать врагов из виду им не хотелось.

Заснеженная вершина горы Эрлик-хана становилась все ближе, величественно возвышаясь над остальными горами. Как объяснил Йогок, путь к спасению лежал именно через нее. У него явно не было настроения вдаваться в подробности. Весь серый от страха, он думал лишь о спасении собственной жизни. Он боялся Гордона, боялся его свирепых туркмен, киргизов и жрецов, которые непременно узнают, что он предал богиню… если догонят.

Лошади устали не меньше всадников. Те и другие едва держались на ногах от усталости. После полудня поднялся сильный ветер, и казалось, что очередной его порыв, неистовый, как гнев богов, вот-вот снесет кого-нибудь и бросит в пропасть. Теперь отряд спускался по извилистой тропе прямо к подножию горы Эрлик-хана. Сгущалась вечерняя мгла, ехать становилось все труднее, но цель была близка. Пик казался огромным. Соседние горы окружали его, словно толпа карликов, столпившихся у ног великана. Последний отрезок пути был преодолен, и отряд Гордона остановился перед массивной бронзовой дверью, украшенной причудливой чеканкой. В изгибы орнамента вплетались слова на непонятном языке. Дверь была столь мощная, что спокойно могла выдержать даже обстрел тяжелой артиллерии.

Йогок спешился и совершил земной поклон, как мусульманин, творящий намаз.

— Это святилище Эрлик-хана, — сказал он, выпрямляясь. — Толкните дверь. Не бойтесь. Клянусь жизнью, здесь нет никакой ловушки.

— Посмотрим, насколько ты ценишь свою жизнь, — мрачно отозвался Гордон и, подъехав вплотную к двери, навалился на нее плечом, едва не вывалившись из седла.

Дверь открылась легко. Несомненно, эти древние петли постоянно смазывали. Пламя факела, закрепленного у входа, освещало длинный туннель, высеченный в камне.

— Этот ход ведет сквозь гору, — пояснил Йогок. — К рассвету мы будем далеко. Пусть гонятся! Пойдут через гору — отстанут. Лошади не пройдут по горе, а пешком идти долго — ночь и день. Пойдут вокруг горы — еще дольше: тропинок мало, обрывы крутые. Нет, они не пойдут ночью, лошадям надо отдохнуть. Тех белых я хотел вести через гору, но не стал. Им незачем знать, как войти в гору Эрлик-хана! Сюда приходят служители Эрлика, работают, отдыхают. Но сегодня никто не придет, Аль-Борак. Есть еда, накорми своих людей. А за той дверью, — жрец ткнул пальцем в темный прямоугольник в стене, — возьми лампы и масло.

Так оно и оказалось. Взяв несколько масляных ламп, Гордон зажег их и передал туркменам. Он не хотел вести своих людей в незнакомое место. Пожалуй, стоило побродить по этим коридорам и немного осмотреться… Но киргизы вот-вот нагонят их, что бы ни говорил Йогок. Американец покосился на жреца. Тот немного оправился после перехода, но все еще дрожал от страха. Нет, вряд ли он спланировал все заранее и заманил их в ловушку.

Впрочем, сейчас монгол стал чуть более словоохотливым. Он объяснил, что дверь изнутри запирается на несколько засовов. Каждый из них был толщиной с человеческую ногу, и поднять этот брус можно было лишь вшестером. Однако эта дверь действительно могла выдержать любой таран.

Приказав Йогоку держаться между ним и Орхан-шахом, Гордон направился вперед. Какие бы клятвы ни расточал жрец, это был еще не повод ему доверять. Коварство монгола было слишком хорошо известно, а Ясмину он ненавидел всеми фибрами души. Нужно было видеть полные ярости взгляды, которые верховный жрец бросал на богиню.

После того, как Йогок смолк, никто больше не произносил ни слова. Гордон пристально поглядывал по сторонам, и усталость не мешала ему изумляться. Вид этого колоссального туннеля поражал воображение. Здесь могли проехать в ряд, наверно, тридцать всадников, а потолок порой терялся в темноте. Кое-где с потолка свисали сталактиты, и желтоватый свет от лампы, которую нес Орхан-шах, усыпал их тысячами переливающихся искр.

Пол был отполирован до зеркального блеска. Господи, сколько веков потребовалось, чтобы проделать такую работу?! Здесь же находились кельи послушников, но сейчас все они были пусты.

И тут Гордон обратил внимание на следы кирки на стенах. Потом что-то тускло блеснуло… Он невольно замедлил шаг.

Легенда о горе Эрлик-хана оказалась правдой. То тут, то там вдоль стен тянулись маслянистые желтоватые прожилки. Достаточно было ковырнуть ножом, чтобы добыть золото. Сколько угодно золота.

Туркмены встрепенулись, как грифы, почуявшие падаль. Усталость долгого перехода как рукой сняло. Они прищелкивали языками, раздували ноздри и жадно глядели на стены туннеля, словно были готовы выгрызать драгоценный металл зубами.

— Так вот где жрецы берут золото! — не в силах сдерживаться, воскликнул Орхан-шах. — Позволь мне взять этого сморчка за ноги, Аль-Борак, и встряхнуть как следует! Пусть покажет, где они прячут то, что выскребли из стен!

Но «сморчка» трясти не потребовалось. Йогок подошел к одному из дверных проемов. За ним находилась просторная прямоугольная камера, где грудами лежали предметы необычной формы, — то, что это были слитки чистого золота, не укладывалось в голове. За этой камерой были другие, еще больше — там стояли печи и тигли, в которых золото плавили и отливали.

— Берите все, что хотите, — с видом полного безразличия произнес Йогок. — Даже тысяча лошадей всего не вывезет. И тысячи лет не хватит, чтобы добыть все золото горы Эрлик-хана…

Туркмены обступили Гордона. Никто ни о чем не спрашивал, но вопросительные взгляды и горящие глаза говорили лучше всяких слов. Гордон усмехнулся.

— Только лошадей пожалейте.

Разрешение было получено.

Сам Пророк Мухаммед не смог бы убедить разбойников, что Гордон ничего подобного не ожидал. Они полагали, что Аль-Борак просто-напросто выполнил свое обещание и привел их в Йолган исключительно ради золота. Вскоре у лошадей начали подгибаться ноги — но уже не от усталости, а от тяжести седельных сумок. Вовремя вспомнив наказ Гордона, туркмены принялись набивать золотом сумки, пояса и карманы. Но груды слитков словно не уменьшались, а разбойники стояли над ними, воя от отчаяния. Они проделали весь этот путь, рисковали жизнью… чтобы здесь столько осталось!

— Мы сюда вернемся, — лихорадочно пробормотал один из них. — Мы вернемся с повозками и тысячами лошадей, чтобы вымести отсюда все до последней крошки, клянусь Аллахом!

Терпение Гордона лопнуло.

— Собаки! — рявкнул он. — Вы и так набрали столько золота, сколько вам и не снилось! Может, теперь будете его глотать, пока не лопнете, как шакалы на падали? Или вы ждете, чтобы киргизы обогнули гору и перерезали вас? Тогда зачем вам золото?

Он уже обнаружил нечто более интересное — кладовую, где в кожаных мешках хранилось зерно. Заставив разбойников опустошить несколько сумок, набитых золотом, он приказал пополнить запасы корма, который мог понадобиться лошадям. Туркмены недовольно заворчали, но повиновались. Теперь они были готовы выполнить любой приказ своего предводителя, даже если бы он приказал им ехать прямо в ад.

Его тело ныло от усталости, голова кружилась. Сжевав горсть сырого ячменя, американец почувствовал себя чуть бодрее. Ясмина сидела в седле, прямая и неподвижная, но ее сияющие глаза не туманили ни усталость, ни раздражение, словно она и впрямь была богиней, чьи силы неисчерпаемы. Гордон по-прежнему восхищался этой удивительной женщиной, но теперь к этому чувству примешивалось глубокое уважение.

Наконец лошади были навьючены, и отряд продолжал путь по сказочному подземному дворцу, где золото казалось таким же доступным, как и камень. Туркмены жевали ячмень и возбужденно обсуждали, какие радости жизни они смогут теперь купить. Наконец туннель закончился. Впереди была бронзовая дверь — точная копия той, что осталась позади. Она тоже была не заперта. Жрецы знали: никто, кроме них самих, даже не попытается приблизиться к горе Эрлик-хана. Гордон потянул за тяжелое кольцо, дверь мягко открылась, и он выехал наружу, навстречу бледному тревожному рассвету.

Туннель выходил в небольшое ущелье с высокими отвесными склонами. Неподалеку, из расселины в камне, бил родник.

— Тебе дарована жизнь, Аль-Борак, — внезапно произнес Йогок. Он больше не дрожал и впервые за это время смотрел на Гордона прямо и открыто. — Иди. В трех милях отсюда есть тропа. Иди по ней, там будут луга с хорошей травой для твоих лошадей, чистая вода. Потом сверни к югу. Через три дня придешь в земли кочевников. Ты знаешь эти земли, хорошо знаешь. И кочевники никогда не нападут на тебя. Ты будешь в тех землях, а киргизы только обогнут гору. Они никогда не войдут в те земли. Граница — не забор на пастбище. Граница — то, через что человек не переступит. Куда идти дальше, решай сам. А теперь, Аль-Борак, отпусти меня и дай уйти.

Гордон недоверчиво покосился на жреца.

— С радостью, но не сейчас. Ты вернешься, встретишь киргизов — и что ты им скажешь? Когда они тебя спросят, что случилось с богиней?

Йогок не ответил; бросив быстрый взгляд на Гордона, он опустил голову и засопел.

Американец почувствовал, что закипает. Он с презрением взглянул на Йогока, потом обвел взглядом туркмен. Чуть живые от усталости, они смотрели на своего вождя с преданностью. Разбойники, убийцы… но Гордон знал, что ни один из них не ударит его ножом в спину. А этот жрец вел их тайными тропами, но по-прежнему не вызывал у него доверия. И от него можно ждать любой подлости.

Кивнув Орхан-шаху, Гордон выехал на тропу и посмотрел в ту сторону, откуда должны были появиться кочевники, но там по-прежнему было пусто. Тогда он приказал туркменам ехать вперед, а сам притаился в тени выступа и продолжал наблюдать.

Внезапно со склона скатился камень, затем еще один. Жеребец взвился на дыбы, затанцевал, попятился и едва не сорвался в пропасть. Спрыгнув с коня, Гордон укрылся за большим валуном и молча следил за этим странным камнепадом. Нет, он начался неслучайно. Гордон чувствовал себя омерзительно беспомощным. Потом он подумал о Ясмине, и это чувство стало нестерпимым. Казалось, ее слабые крики доносятся сквозь грохот камней, пальбу и яростные вопли сражающихся — только по этим звукам он понял, что в нижнем ущелье завязался бой не на жизнь, а на смерть.

Не дожидаясь, пока камнепад прекратится, он снова вскочил в седло и помчался на выручку.

Но драться было не с кем. Просто ущелье было перегорожено грудой камней. Туркмены метались, как волки, попавшие в ловушку, с воем и рыком размахивали кривыми саблями и стреляли, словно на склоне сидели им одним видимые призраки.

— Убейте жреца! — завопил кто-то. — Убейте! Он заманил нас в ловушку!

Лицо Йогока словно покрылось пеплом. Он вытянул вперед дрожащие руки, как будто это могло его защитить.

— Не убивайте! Я вел вас быстро, самой прямой дорогой! Киргизы не успели обойти гору.

— Так кто же это? — крикнул Гордон. — Жрецы и послушники? Которые поджидают тех, кто побывал в горе Эрлик-хана? И ты их не предупредил? Или не стал предупреждать? Говори!

— Нет! Клянусь Эрликом! Золото добывают три луны в год, потом уходят. И жрецы, и послушники — никого здесь не было! Я не знаю, кто это!

Гордон оглянулся на тропу… и похолодел. До сих пор он не верил в призраков.

— Он не знает, тупой америкашка! Ну что, кто с кем поквитается? Ты уже решил, что я свернул себе шею? Не суди по себе! Я знал, куда упаду. Я видел, как ты плюнул и пошел прочь, — сидел и смеялся над тобой. Так что не надейся меня пережить.

— Ормонд! — ахнул Гордон.

— Как думаешь, с чего я вдруг пристрелил того шамана? — усмехнулся англичанин. — Он все рассказал мне о тропах вокруг горы Эрлик-хана. Я давно уже брожу здесь… и вот наконец-то! Я очень хорошо слышал, как вы с этим лысым дикарем любуетесь утром и обсуждаете планы. А пока вы болтали, я пробрался в гору — из нее много выходов, — запер на замок дверь с той стороны и вернулся. Теперь вы в ловушке. Хотите — бегите обратно в пещеру. Но дверь заперта! Так что можете метаться здесь, как тараканы, а я буду давить вас по одному. Я в лучшем положении, чем ты, Гордон. Ты даже не видишь меня, а я тебя — как на ладони. А может быть, я продержу вас тут некоторое время. И дождусь, когда киргизы доползут сюда и перережут вам глотки.

— Почему ты так надеешься на киргизов? Ведь я скажу им, что ты пытался похитить богиню, и они убьют тебя. И увезут ее обратно, так что тебе надеяться не на что.

Ормонд не ответил. Гордон обернулся к туркменам и пересказал им разговор, не пропустив ничего. Йогок, по-прежнему бледный и дрожащий, молча смотрел на американца, и под его взглядом затрясся еще сильнее.

— Отсюда есть другой выход? — свистящим шепотом спросил Гордон.

Не в силах вымолвить ни слова, Йогок лишь отчаянно замотал головой, потом наконец смог разлепить губы.

— Лошади не пройдут.

— Что ты имеешь в виду?

Вместо ответа жрец отвязал от пояса светильник и показал в сторону выхода из туннеля.

— Здесь была лестница. Вела на скалу. Там сидели стражники, охраняли вход. Но никто никогда не подходил к Йолгану. И мы сняли сторожевые посты. Мы думали: Йолгану ничто не угрожает. Путь есть, но лошади не пройдут. Слишком крутые скалы.

— Это не твоя забота, — пробормотал Гордон, напряженно вглядываясь в ту сторону, откуда раздавался голос Ормонда. Потом подозвал Орхан-шаха и что-то шепнул ему на ухо. Туркмен понимающе кивнул, американец чуть отступил и бросил последний взгляд на Ясмину. Разбойники начали медленно отступать. Уже убедившись, что последний из них скрылся в пещере, Гордон задержался у входа и посмотрел на врагов, которые приближались медленно, но неотвратимо.

Их крики были слышны уже сейчас. Когда они подойдут, стрелять будет бесполезно: даже если каждая пуля разбойников найдет цель, больше половины останутся невредимы. То и дело поглядывая на склоны ущелья, Гордон сделал несколько шагов назад. Его глаза еще не успели привыкнуть к темноте, но он уже знал: его люди с ружьями наготове уходят к двери. Американец уже хотел следовать за ними, когда на гребне горы мелькнул силуэт человека. Мелькнул лишь на миг — ровно настолько, чтобы перебежать от одного выступа до другого. Гордон вскинул ружье и стал ждать.

Он взмок от усталости и напряжения, глаза болели. Но человек, которому он поклялся отомстить, был жив. Тень еще раз метнулась между камнями и исчезла за огромным валуном, но Гордон не стал рисковать. Он ждал более удобного случая.

Секунды тянулись невыносимо медленно, от тишины резало уши. Наконец Гордон не выдержал. Выстрел прогремел неожиданно громко. Пуля отколола кусочек от валуна, за которым прятался Ормонд, послышался ехидный смех, и ухмыляющаяся физиономия англичанина на миг показалась из-за камня. Однако ответного выстрела не последовало. Вряд ли Ормонд был безоружен… но стрелять ему было нечем.

Туркмены услышали выстрелы и заголосили, но Гордон не обратил на них внимания. Сейчас главной задачей было вскарабкаться на уступ. Там, возможно, удастся взять на прицел Ормонда.

Подъем оказался нелегким. Вскоре перед глазами уже плыл красный туман. Однако Гордон успел увидеть, как Ормонд вновь ненадолго высунулся из-за своего укрытия. Так и есть: англичанин был вооружен кривой саблей, которую, должно быть, нашел в пещере. Появление Гордона с ружьем в руках оказалось для него настоящим сюрпризом. Ормонд попятился… и тут босая нога Гордона соскользнула с крошечного выступа, на котором он стоял. Старые инстинкты спасли ему жизнь. Ружье полетело вниз, и свободной рукой Гордон схватился за скальный карниз.

Эта встряска вывела его из полудремотного состояния. В голове прояснилось, мускулы как будто наполнились силой. Сделав последнее усилие, Гордон взобрался на уступ. Англичанин стоял в паре шагов от него в боевой стойке. Через миг Гордон был уже на ногах.

— Ну что, поговорим на языке стали, Аль-Борак! — ухмыльнулся Ормонд, делая выпад. — Посмотрим, вправду ли ты великий воин.

Они сражались на узкой горной тропе, и каждый шаг мог закончиться падением в пропасть — уже не притворным. Не раз то один, то другой боец отступал от края, в самый последний момент восстанавливая равновесие.

Конечно, Ормонд не обезумел. Но сейчас в его глазах горела ярость дикаря. Он учился фехтованию у лучших учителей Англии. Подобно дикому кочевнику, Гордон вряд ли помнил, кто первым научил его держать клинок. Его школой были дикие степи, горы и пустыни, а учителями — противники, которые заботились о чем угодно, только не о передаче своего мастерства.

Сейчас в каждый выпад он вкладывал всю силу своей ненависти. Он теснил и теснил англичанина, не позволяя продвинуться ни на дюйм. Он рубил наотмашь, словно бил молотом по наковальне. Лицо Ормонда перекосилось, и он яростно плюнул в лицо противнику.

— Свинья… — выдохнул он, видя, что уже не может отразить последний удар.

— Это тебе за Ахмета! — проревел Гордон.

Его клинок обрушился на голову англичанина.

Весь залитый собственной кровью, Ормонд издал короткий нечленораздельный возглас, еще миг пытался удержаться на ногах, но вдруг качнулся и неуклюже, словно манекен, полетел в пропасть.

Гордон без сил опустился на камень. Каждая мышца налилась гулом и дрожала… Пожалуй, сейчас он выглядел не лучше перепуганного Йогока. Сабля выпала из руки, но Гордон даже не услышал звона. Голова опустилась на грудь, и он уже начал проваливаться в забытье, когда внизу раздались крики. Встряхнувшись, американец заставил себя очнуться.

— Эй, Аль-Борак! Мимо нас пролетел человек с разрубленной головой! Ты его убил! Ты цел? Ранен? Что нам делать? Мы ждем твоих приказаний!

Гордон поднял голову и взглянул на солнце, которое как раз поднималось над восточными пиками, окрашивая малиновым цветом снежную вершину горы Эрлик-хана. Сейчас он отдал бы все золото жрецов Йолгана за час спокойного сна. Но пока дело не сделано, отдыхать нельзя. С трудом поднявшись на ноги, Гордон подошел к краю пропасти и ухватился за камень, чтобы не упасть.

— Садитесь на коней и скачите, собачьи дети! — даже слова давались ему с трудом. — Скачите вперед, а я пойду вдоль гребня. Там, за следующим выступом, как раз подходящее место, где можно спуститься на тропу. Йогока возьмите с собой; он заслужил свободу, но он получит ее не сейчас.

— Поторопись, Аль-Борак! — раздался серебристый голосок Ясмины. — До Дели еще так далеко и впереди столько гор!

Гордон поднял саблю, вложил ее в ножны и засмеялся. Эхо многократно повторило его смех. Внизу туркмены садились на коней. Выехав на тропу, они затянули песню, в которой Аль-Борак именовался «сыном меча», а человек, о котором они пели, шел по гребню горы, смеялся и не щурясь смотрел на солнце.