Клинок слабо лязгнул о камень. Этот звук разбудил Гордона. Из тусклого света звезд возник силуэт человека — кто-то тихо склонился над ним, в занесенной руке блеснула сталь.

В такой миг внутри словно распрямляется пружина. Перехватить руку, сжимающую кривой кинжал, метнуться вперед и сдавить горло врага… Под густой бородой пальцы привычно нашли кадык. Убийца едва успел вскрикнуть; вопль сменился хриплым клекотом, но воздуха уже не хватало, а попытки отбиваться ногами ни к чему не привели. Оба были уже на ногах, и резким толчком американец почти оторвал его от земли и тут же повалил.

Это был странный бесшумный поединок. Тишину нарушали лишь глухие звуки ударов, хруст костей и тяжелое дыхание. Гордон вообще не часто проявлял эмоции, особенно в бою, а его противнику было не до разговоров. Его правая рука извивалась, пытаясь вырваться из железного захвата, левой он тщетно пытался разжать пальцы Гордона, которые впивались в его горло, как клещи. Но американец словно не замечал его потуг. Казалось, вся его сила сосредоточилась в кончиках пальцев, все глубже проникающих под кадык убийцы, который теперь сам стал жертвой. Но для каждого из них были на выбор только две роли. Из двоих мог выжить лишь один — или он сам, или тот, кто подкрался к нему в ночной темноте с кинжалом. Таков исход любой схватки в этом забытом богом и неизвестном картографам уголке афганских гор.

Внезапно пальцы, которые пытались разжать его хватку, ослабли. По могучему мускулистому телу пробежала судорога, и оно обмякло, словно вмиг потяжелев.

Убедившись, что противник мертв. Гордон перебрался поближе к скале, в густую тень, и привычно нащупал за пазухой ценный пакет, ради которого рисковал жизнью. Плоская пачка бумаг, завернутых в промасленный шелк, лежала там, где и должна была лежать. От этого свертка зависела жизнь и смерть тысяч и тысяч людей.

Гордон прислушался. Ни один звук больше не нарушал тишину. Вокруг, как застывший шторм, чернели скалы, осененные лишь призрачным светом звезд. Валуны и выступы нависали прямо над головой, словно были готовы вот-вот сорваться и уничтожить дерзкого, который решился сюда пробраться. До рассвета оставалось совсем недолго.

Но американец знал, что не один. Долгие годы жизни вдали от цивилизации приучили его не упускать мельчайшие детали и самые тихие звуки, будь то шорох одежды, скользнувшей по камням, или шаги, которые должны быть бесшумными. Пока вокруг никого не было видно. И он сам, затаившийся до рассвета среди нагромождения валунов, тоже оставался невидимым.

Гордон пошарил левой рукой по земле и поднял винтовку, а правой вытащил из-за пояса револьвер. Вонзив в спящего нож, убийца произвел бы больше шума, чем эта короткая схватка. Но его сообщники, разумеется, ждут от него сигнала.

Гордон знал, кто эти люди. Он знал, что их предводитель преодолел сотни миль, идя по его следу, чтобы пакет, защищенный от влаги промасленным шелком, не попал в Индию. Слава Фрэнсиса Ксавьера Гордона распространилась от Стамбула до Южно-Китайского моря. Арабы прозвали его Аль-Борак — «Стремительный». Его боялись и уважали. Однако Густав Хуньяди, ренегат и авантюрист международного масштаба, не уступал ему ни в чем. Гордон встретил достойного противника.

И вот противник нагнал его. Турки-убийцы, с которыми Гордон столкнулся этой ночью, были тому подтверждением.

Гордон тихо скользнул мимо огромных валунов. Даже дикая кошка, даже самый умелый из горцев, рожденных среди этих скал, — никто не смог бы двигаться так тихо и осторожно, так безошибочно выбирать дорогу. Это умение уже не раз выручало его, пока он шел на юг, где находилась конечная цель его путешествия.

Но противники нашли и окружили его, и он не строил на этот счет иллюзий.

Мягкие сандалии, какие носят местные жители, не потревожили ни одного камушка, а темная одежда горца сливалась с чернотой ночи. Никто не мог разглядеть его в кромешной темноте под нависающей скалой, но Гордон уже чувствовал присутствие другого человека. Затем раздался шепот. Европеец говорил по-турецки, с усилием выговаривая слова:

— Али? Это ты? Он мертв? Почему ты не подал сигнала?

В тот же миг Гордон нанес удар. Рукоятка револьвера звучно впечаталась в чей-то череп, невидимый человек застонал и рухнул на землю. Ночь взорвалась многоголосым шумом, послышался шорох сандалий. Кто-то в панике закричал.

О скрытности можно было забыть. Пинком отшвырнув с дороги оглушенного, Гордон бросился вниз по склону. Сзади послышались окрики: заметить бегущего человека можно даже в полной темноте, а звезды безлунной ночью все-таки дают свет. Потом темноту прорезали оранжевые вспышки, несколько пуль просвистело над головой у Гордона, но никто не попал. Он двигался слишком быстро, чтобы позволить противникам прицелиться, и вскоре исчез в ночи. Некоторое время до него доносились возгласы, исполненные досады и негодования. Еще бы: столько дней и недель преследования — и все впустую! Добыча ускользнула прямо из-под носа.

Однако на этом они не успокоятся. Поэтому Гордон и бежал сейчас по плато что есть сил. Он уже понял, что среди преследователей есть местные горцы, которые могут выследить даже волка, пробежавшего по голым камням. Несомненно, через несколько секунд начнется погоня, хотя эти несколько секунд ему уже удалось выиграть…

И тут он понял, что земля ушла из-под ног.

В буквальном смысле слова. На всем ходу Гордон полетел с обрыва, и даже молниеносная реакция не помогла ему вовремя остановиться. Он рванулся, но руки ухватились лишь за воздух, а еще миг спустя земля ударила его по затылку.

Когда Гордон пришел в себя, уже светало. Было прохладно. Американец попытался сесть, и голова тут же пошла кругом. Он осторожно ощупал огромную шишку на затылке, покрытую запекшейся кровью. Несомненно, ему уже есть за что благодарить судьбу: обычно при таком падении люди ломают себе шею. Однако драгоценное время упущено. Те несколько часов, за которые можно было уйти далеко из этих мест, он провалялся без сознания на дне пропасти, среди камней и валунов.

Судорожно запустив руку под рубашку, — Гордон старался одеваться так же, как местные жители, — он в очередной раз ощупал сверток. Пакет был надежно привязан, но лишний раз убедиться в его сохранности не мешало. Американец невесело усмехнулся. Он был похож на приговоренного к казни, который намерен любой ценой доставить палачу собственный смертный приговор. Лишь благодаря опыту, ловкости и уму Гордон до сих пор оставался жив.

До последнего времени все смеялись, когда Фрэнсис Ксавьер Гордон предупреждал о том, что в Центральной Азии скоро начнется настоящий ад. То, что мечтал создать там Хуньяди, можно было назвать лишь империей зла. Чтобы доказать свою правоту, Гордон отправился в Туркестан под видом странствующего пуштуна.

Если ты долгие годы прожил на Востоке, поневоле становишься его частью. Если ты научился понимать его, то становишься своим в любой местности. Неудивительно, что Гордону удался этот трюк. Лишь благодаря случайности его игра была раскрыта. Однако Гордону оставалось лишь бежать, спасая свою жизнь.

И кое-что еще. Более дорогое, чем собственная жизнь.

Именно ради этого Хуньяди разыскивал его. То, что Гордон нес с собой, грозило сорвать его планы, и он должен был остановить американца любой ценой. Он следовал за Гордоном через степи, предгорья и, наконец, поднялся в горы, где американец тщетно надеялся от него оторваться. Этот венгр — адская гончая в обличье человека — был очень осторожен. Прошлой ночью он подослал к Гордону лучшего из своих наемных убийц, чтобы под покровом ночи нанести врагу смертельный удар.

Гордон нашел винтовку и стал взбираться вверх. У него за пазухой находились доказательства, которые заставят сильных мира сего очнуться и принять меры, чтобы не допустить зверских преступлений, которые готовил Густав Хуньяди. Это были письма к вождям и правителям Центральной Азии, подписанные самим венгром и заверенные его личной печатью. Перечитывая их, Гордон чувствовал, как по коже продирает мороз. Вся Центральная Азия будет охвачена религиозной войной.

Через индийскую границу хлынут орды неистовых фанатиков… Масштабы этого бедствия трудно было вообразить. И предотвратить его можно было лишь одним образом — доставить эти письма в форт Али-Маджид, любым образом, любой ценой. Но и Густав Хуньяди готов на все, чтобы этого не допустить. Когда сталкиваются интересы таких противников — волевых и неукротимых, — сотрясаются королевства, а смерть собирает кровавый урожай.

Но пока что нужно было подняться по склону.

Галька то и дело осыпалась и скатывалась в пропасть, комья земли отваливались и рассыпались у него под руками… Но все обошлось. Вскоре американец оказался на узком плато, стиснутом высокими мрачными скалами, и осматривался. На юге темнело узкое ущелье, вершины его склонов казались острыми, как зазубренное лезвие. Туда ему и нужно было попасть.

Он не успел пройти и десяти шагов, когда за спиной раздался выстрел. Пуля пролетела рядом, обдав щеку жарким ветром. Американец упал, откатился за валун и почувствовал что-то очень похожее на отчаяние. Ему никогда не удастся уйти от Хуньяди, а погоня закончится лишь со смертью одного из них. Становилось все светлее, и теперь среди валунов, к северо-западу от плато, можно было разглядеть фигурки людей. Шанс скрыться под покровом ночи упущен, и теперь, похоже, пришло время последней схватки. На то, что это будет честный поединок, можно даже не рассчитывать.

Гордон вскинул винтовку. Глупо надеяться, что тот ночной удар вслепую убил Хуньяди: венгр был живуч, как кошка. В валун, рядом с локтем Гордона, ударила пуля, и американец успел заметить оранжевую вспышку. Теперь он знал, где притаился стрелок; оставалось лишь ждать и внимательно следить. Едва из-за валуна показалось плечо и ствол винтовки, Гордон выстрелил. Расстояние было велико, однако противника словно выбросило из укрытия. Он выпрямился и упал лицом вперед, на скалу, за которой прятался.

Выстрелы продолжались — теперь уже со всех сторон. Наверху, на склонах, где огромные валуны стояли на самом краю, готовые сорваться вниз, круша все на своем пути, взад и вперед сновали крошечные фигурки. Они старались образовать неровный полукруг, возвращаясь на позиции, которые занимали прошлой ночью. И патронов было слишком мало, чтобы их остановить. Гордон мог стрелять лишь в том случае, когда не сомневался в успехе. Отступать тоже было некуда, а до входа в узкое ущелье не добежать — пули изрешетили бы беглеца на полдороги. Похоже, это и есть конец пути. Гордону не раз приходилось смотреть в лицо смерти, и он научился относиться к этому спокойно. Но пакет никогда не попадет по назначению. Эта мысль приводила в отчаяние.

От валуна, за которым он прятался, снова отскочила пуля… но уже под другим углом. Гордон пригнулся пониже, пытаясь найти стрелка. Так и есть: высоко крошечным пятнышком белел тюрбан. Оттуда укрытие Гордона хорошо простреливалось.

Сменить позицию, когда в тебя целится дюжина винтовок, — дело нелегкое, но оставаться на прежнем месте было рискованно. Рано или поздно одна из пуль того стрелка в белом тюрбане — или чья-нибудь еще — достигнет цели.

И тут Гордону повезло. Неизвестно почему, одному из турок пришла в голову точно такая же мысль. Видимо, он не очень хорошо понимал, что представляет собой Фрэнсис Ксавьер Гордон по прозвищу Аль-Борак, — в отличие от Хуньяди, который мгновенно понял, чем чреват подобный маневр, и резко окрикнул наемника. Но тот уже не мог остановиться: он покинул укрытие и должен был непременно найти другое. Свободная одежда развевалась на ветру, превращая его в легкую цель, чем Гордон не преминул воспользоваться. Раздался истошный вопль, турок пошатнулся и полетел вниз головой. Его грузное тело ударилось о валун, стоящий на краю обрыва, камень покатился вниз, увлекая за собой другие. Вокруг поднялась пыль.

Враги в панике начали покидать укрытия. Гордон заметил, как Хуньяди выскочил из засады и побежал по склону, пытаясь увернуться от валунов. Свободная турецкая одежда не могла скрыть высокую гибкую фигуру венгра. Американец выстрелил, но его противник продолжал бежать, как ни в чем не бывало. Казалось, он был заговорен от пуль: это был не первый раз, когда Гордон, который обычно бил без промаха, не мог в него попасть.

Следовало еще раз попытать удачу, но Гордон не успел. Весь склон, казалось, пришел в движение. Валуны, комья земли, мелкая галька — все с грохотом катилось вниз, увлекая за собой новые и новые обломки. Турки бежали вслед за Хуньяди, громко призывали Аллаха.

Гордон тоже вскочил и помчался без оглядки — прямо ко входу в ущелье. Сквозь грохот падающих камней прорывались отчаянные вопли — одного за другим его врагов настигала несущаяся лавина. Пули кончились, и Гордон бросил винтовку: от бесполезного груза стоит избавляться. В ушах стоял оглушительный рев. Наконец американец достиг ущелья. Он бросился внутрь и затаился, прижавшись спиной к стене. Снаружи по-прежнему падали камни, в воздухе густым облаком висела пыль. Но в ущелье, где спрятался Гордон, было почти безопасно. Чего не скажешь о склоне, с которого его враги так и не успели убраться.

Выбраться из ущелья оказалось делом нелегким. Теперь Гордон стоял по колено в грязи, среди обломков камней. Один из осколков все-таки задел ему щеку. Грохот лавины сменился неестественной тишиной. Обогнув скалу, под которой прятался, американец взглянул назад. Кое-где можно было разглядеть окровавленные изуродованные останки, которые уже нельзя было назвать человеческими трупами. Не меньше половины его преследователей остались навсегда в толстом слое камней, земли и глины. Однако Хуньяди и тех турков, что успели спастись, нигде не было видно.

Гордон вообще был склонен к фатализму, и тем более когда дело касалось этого дьявола-венгра. Он не сомневался, что Хуньяди уцелел и снова попытается взять его след, — как только сможет набрать себе помощников. И скорее всего, искать их он станет среди местных горцев. Непонятно почему, но власть, которую Хуньяди имел над последователями ислама, была во всех отношениях безгранична.

Осмотревшись, американец решительно зашагал обратно к ущелью. Он лишился винтовки, потерял сумку с припасами. Кроме одежды, у него остался лишь револьвер за поясом. Даже если удастся избежать столкновения с полудикими племенами, населяющими эти безжизненные горы, у него есть все шансы умереть от голода. А шанс выйти отсюда живым — один из тысячи. Однако это было известно с самого начала. И даже если ситуация складывалась в пользу противника — это никогда не могло остановить Фрэнсиса Ксавьера Гордона из Эль-Пасо, штат Техас — солдата удачи, чей клинок и револьвер много лет появлялись там, где становилось жарче всего.

Тесное, с высокими склонами, ущелье то и дело поворачивало то вправо, то влево, его дно медленно понижалось. Лавина прошла стороной, но и здесь все было завалено камнями. Внезапно Гордон остановился и выхватил пистолет.

Среди камней лежал человек. Ни в афганских горах, ни где бы то ни было еще, Гордону не доводилось видеть людей такого типа. Молодой, высокого роста и крепкого сложения, он был одет в короткие шелковые бриджи до колен, тунику и сандалии; на широком поясе держался изогнутый меч.

Внимание Гордона привлекли волосы юноши. Голубые глаза, которые сейчас взирали на американца, в этих горах обычное явление. Но густые золотистые волосы, схваченные куском красной ткани и ниспадающие почти до плеч… Несомненно, этот паренек — не афганец. Гордон вспомнил рассказы о каком-то племени, которое обитало в этих горах и не состояло в родстве ни с афганцами, ни с другими мусульманскими народами. Неужели он наткнулся на представителя этого легендарного племени?

Прижатый к земле огромным валуном, юноша тщетно пытался вытащить свой меч. Скорее всего, он бежал в укрытие, но не успел спрятаться.

— Убей меня и покончи с этим, мусульманский пес! — выдавил юноша. Он говорил на пушту — языке афганцев.

— Я не причиню тебе зла, — ответил Гордон. — Я не мусульманин. Лежи спокойно. Я помогу тебе, если получится. Кажется, у нас нет причин враждовать.

Он уже заметил, что здоровенный валун придавил ногу юноши, прижав ее к земле.

— Нога сломана? — спросил Гордон.

— Думаю, нет. Но как только ты сдвинешь камень, он раздробит мне кость.

Парень был прав. Углубление под камнем спасло ногу, но оказалось ловушкой.

— Значит, придется его поднять, — пробормотал Гордон.

— У тебя это не получится, — в отчаянии ответил юноша. — Даже самому Птолемею это не под силу, а ты куда слабее его.

Гордон не стал выяснять, кто такой Птолемей, равно как и втолковывать юноше, что о силе человека невозможно судить лишь по его внешности. Его собственные мышцы не поражали величиной, но были крепкими, как стальные канаты. Однако американец немного сомневался, что сумеет поднять эту глыбу.

Нельзя сказать, что это был самый большой камень, какой когда-либо скатывался вниз во время лавины, но весил немало и был довольно неудобной формы. Широко расставив ноги, Гордон встал так, чтобы тело юноши оказалось точно под ним.

Потом обхватил руками валун, поднатужился и вспомнил все, что знал о поднятии тяжестей.

Пятки тут же утонули в пыли и грязи, вены на висках набухли, каждая мышца напряглась до предела. Но главное Гордону удалось: огромный камень поднимался строго вверх, не качаясь и не дрожа. Улучив момент, юноша быстро вытащил из-под него ногу и откатился в сторону.

Гордон выпустил валун и отступил назад, вытирая пот с лица. Молодой человек осторожно разминал ногу, но американец уже видел, что все обошлось ссадинами и синяками. Закончив осмотр, юноша поднял голову и протянул Гордону руку — совсем не так, как приветствуют на Востоке.

— Меня зовут Бардилис. Я из Аталуса, — представился он. — Моя жизнь принадлежит тебе!

— Люди зовут меня Аль-Борак, — ответил Гордон, пожимая протянутую руку.

Они были так не похожи друг на друга: высокий, стройный юноша в странном наряде, белокожий, с золотистыми волосами — и загорелый американец среднего роста, крепкий и мускулистый, в потрепанном одеянии пуштуна. У Гордона были прямые черные волосы и черные глаза, как у индейцев.

— Я охотился на скалах, — пояснил Бардилис. — Потом раздались выстрелы. Я хотел посмотреть, что происходит, но тут же услышал грохот лавины. Со всех сторон посыпались камни. — Бардилис помолчал и заметил: — Ты не пуштун, хотя имя у тебя афганское. Пойдем ко мне в селение. Ты похож на усталого путника, который сбился с пути.

— А где твое селение?

— Вон там, за ущельем и за скалами.

Бардилис показал рукой на юг… и вдруг, взглянув через плечо Гордона, вскрикнул. Американец резко обернулся. Высоко на склоне, из-за выступа каменной стены, показалась голова в тюрбане. Человек был загорелым до черноты, темные глаза расширены от панического ужаса — возможно, бедолага боялся высоты. Через миг в руке у Гордона уже был револьвер, но голова в тюрбане исчезла. Тут же пронзительный голос прокричал что-то по-турецки, но крайне неразборчиво. Из-за скал отозвались другие голоса, один из которых американец узнал сразу. Хуньяди снова взял его след. Скорее всего, кто-то успел заметить, как Гордон спрятался в ущелье, а когда обвал закончился, преследователи поднялись по обрушенному склону и двинулись дальше по скалам. Позиция сверху всегда дает преимущество.

Времени на раздумья не оставалось. Как только голова в тюрбане исчезла из виду, американец велел юноше держаться рядом и бросился туда, где ущелье делало поворот. Бардилис последовал за ним, не задавая никаких вопросов. Он заметно припадал на одну ногу, но бежал довольно резво. Сверху снова послышались крики, посыпалась галька. Забыв об осторожности, люди Хуньяди скользили вниз по склонам, продирались сквозь низкорослый кустарник — точно охотничьи собаки, которые охвачены единственным желанием загнать дичь.

Впрочем, у беглецов тоже оставались козыри. Они могли бежать так быстро, как позволяли силы.

Им не надо было пробираться по скалам, огибать валуны и разломы, перелезать через огромные камни. Вскоре Гордон с удовлетворением отметил, что яростные выкрики за спиной начинают звучать тише. Ущелье закончилось. Они с Бардилисом неплохо оторвались от убийц Хуньяди!

Но это была лишь недолгая передышка. Гордон огляделся. Отсюда, словно продолжая ущелье, начиналась тропинка. Она вела вдоль каменной стены, с другой стороны был почти отвесный склон высотой триста футов. У его подножия, на дне огромной каменной чаши, находилась долина. Среди густых зарослей извивался ручей, а за деревьями, кажется, возвышались каменные дома.

Подтверждая его догадку, Бардилис показал в ту сторону. В голосе юноши послышалось волнение.

— Это мое селение! Если нам удастся спуститься в долину, мы спасены! Эта тропинка ведет на юг, там есть спуск… но надо пройти еще пять миль…

Гордон покачал головой. Отвесный склон казался гладким, словно был срезан ножом. Ни одного выступа — а значит, укрыться будет негде.

— Если мы пойдем тут, они догонят нас и убьют, как крыс, — процедил он.

— Но есть еще один путь! — воскликнул Бардилис. — Вниз по скале! Мы можем спуститься прямо здесь. Никто не знает, что так можно сделать, даже наши воины пользуются им лишь в крайних случаях. В камне выбиты углубления, за которые удобно цепляться. Ты сможешь спуститься вниз по отвесной скале?

— Попытаюсь, — пробормотал американец, убирая пистолет за пояс.

Он не сказал, что эта затея представляется ему чистой воды самоубийством, но так у них появлялся хоть какой-то шанс. В конце концов, попасть в бегущего по открытой тропинке человека так же просто, как сбить мишень в тире. А стрелки должны были появиться с минуты на минуту.

— Я пойду первым и буду указывать тебе дорогу, — решительно произнес Бардилис, сбрасывая сандалии.

Заглянув через острый край, Гордон действительно увидел множество небольших углублений, выбитых в камне. Американец разулся и последовал за юношей. Это было действительно рискованно — ползти вниз по отвесному склону, подобно мухе. О том, к чему могло привести одно неверное движение, лучше было не думать. Впрочем, иногда стена становилась чуть более пологой, что позволяло беглецам перевести дух. Гордону не раз и не два доводилось лазать по скалам, но такого напряжения он еще не испытывал никогда. Его жизнь висела на кончиках пальцев, чудом удерживаясь на крошечных уступах. Бардилис пыхтел, но не переставал направлять и подбадривать спутника. Юноша спрыгнул на землю, когда Гордону оставалось еще футов двадцать, оглянулся… и отчаянно, почти с ужасом, закричал. Американец поднял голову. Прямо над ним победно скалилась смуглая бородатая физиономия одного из турок Хуньяди. Гордон заметил наведенный на него пистолет. Но турок, похоже, решил позабавиться. Отложив оружие, он поднял крупный голыш и склонился над обрывом, чтобы поточнее прицелиться. Это его и погубило. Повиснув на одной руке и опираясь на нижние выступы пальцами ног, Гордон рывком выхватил пистолет, выстрелил вверх и тут же прижался к скале всем телом.

Турок вскрикнул, сорвался с обрыва и, барахтаясь в воздухе, полетел вниз головой на скалы. Камень, которым он пытался сбить Гордона, задел американцу плечо, но это было уже неважно. Снизу донесся тяжелый звук удара, и Гордон почти с удовлетворением услышал возмущенный возглас Хуньяди. Остаток пути Гордон преодолел, почти не думая об осторожности, и они с Бардилисом бросились под защиту деревьев.

У самого леса американец оглянулся. Хуньяди, пристроившись на краю пропасти, целился в него из винтовки. Но в следующий миг заросли уже скрыли беглецов, а Хуньяди, явно опасаясь засады, поспешно удалился вместе с четырьмя турками. Это было все, что осталось от отряда его наемников.

— Ты спас мне жизнь, показав этот путь, — сказал Гордон.

Бардилис улыбнулся.

— Этот путь тебе мог показать любой житель Аталуса. Мы называем его Дорогой Орлов. Но пройти по нему может только герой. А откуда ты прибыл, брат?

— С запада, — ответил Гордон. — Из страны, которая называется Америка. Она находится далеко за морем.

Бардилис покачал головой.

— Никогда про нее не слышал, — признался он. — Но идем со мной. Теперь мое племя — твое племя.

Пробираясь среди деревьев, Гордон то и дело посматривал на скалы, окружавшие долину со всех сторон. Он по-прежнему ожидал, что Хуньяди возобновит погоню. Конечно, его противники не настолько смелы — вернее, не настолько отчаянны, — чтобы повторить этот спуск. Никому из них не захотелось бы совершить полет, в который отправился тот орел, который попытался сбить Гордона камнем… Но в седле они чувствуют себя гораздо увереннее, чем на горной тропе. А значит — постараются найти другой способ спуститься в долину. Гордон поделился своими опасениями с Бардилисом.

— Тогда они умрут, — с мрачным видом заявил юноша. — Дорога Царей на юге долины — это второй путь, а ее день и ночь охраняют люди моего племени. В долину Искандера могут попасть только торговцы и купцы, но они всегда идут с навьюченными мулами. Других путей нет.

Гордон с любопытством посмотрел на нового товарища. В его чертах было что-то мучительно знакомое, но Гордон не мог вспомнить, где мог видеть такое раньше.

— А откуда пришло твое племя? — спросил он. — Ты тоже не афганец. Ты даже не похож на жителей Востока.

— Мы — дети Искандера, — ответил Бардилис. — Много веков назад Великий Завоеватель прошел через эти горы, построил город, который мы называем Аталусом, и оставил в нем несколько сотен своих солдат с женами. Искандер снова двинулся на запад, и через какое-то время пришло сообщение, что он погиб, а его империя распалась. Но люди Искандера в нашем поселении остались свободными до сих пор. Много раз афганские варвары пытались нас покорить, но мы всегда побеждали!

Так вот в чем дело! Искандер — Александр Македонский, который за триста лет до Рождества Христова завоевал полмира, в том числе и эту часть Азии! У этого юноши был профиль классической греческой статуи, а имена, которые он произносил, имели несомненно греческое происхождение. Перед Гордоном стоял прямой потомок македонского солдата, который последовал за Александром, чтобы покорить Восток.

Чтобы проверить свою догадку, американец обратился к Бардилису на древнегреческом. За время своих странствий Гордон понял, что знание языка часто спасает жизнь. И ему, овладевшему множеством живых языков, ничего не стоило ради интереса выучить парочку мертвых.

Юноша ахнул.

— Ты говоришь на нашем языке! — он уже смело отвечал на древнегреческом. — За тысячу лет мы не помним ни одного чужеземца, который знал бы наш язык. Мы говорим с мусульманами на их языке, но они не знают ни слова из нашего. Значит, ты тоже сын Искандера?

Гордон покачал головой. Этот юноша имел весьма туманное представление об окружающем мире, и объяснить ему свое знание было затруднительно.

— Мои предки были соседями людей Александра, — наконец заявил он. — Поэтому многие из моего народа говорят на твоем языке.

Впереди, за деревьями, ярко белели стены каменных зданий. «Селение» Бардилиса оказалась довольно крупным, по меркам Афганистана, городом, окруженным стеной. Несомненно, здания были древними, а более поздние постройки копировали стиль древнегреческих архитекторов. Гордону показалось, что он внезапно оказался в прошлом и увидел наяву то, что изучал в книгах по Древней Греции.

За стенами города крестьяне пасли овец и коров, возделывали землю — казалось невероятным, что в каком-то уголке земли люди до сих пор пользуются столь примитивными приспособлениями. Вдоль берега ручья, петляющего по долине, паслись кони. Все мужчины оказались высокими и светловолосыми, как Бардилис. Несколько человек, бросив работу, подбежали к Бардилису и его спутнику. Взгляды, устремленные на Гордона, было трудно назвать дружелюбными, — пока юноша не успокоил соплеменников.

— Много сотен лет чужестранцы приходят сюда или как пленники, или как торговцы, — пояснил он, снова обращаясь к Гордону. — Пожалуйста, не произноси ни слова, пока я не скажу тебе. Я хочу всех поразить. Они разинут рты от удивления, когда услышат, что чужеземец разговаривает на нашем языке!

Ворота «деревни» были распахнуты, их никто не охранял, а сама стена находилась в плачевном состоянии. Бардилис объяснил, что воинов, которые стерегут «Дорогу Царей», вполне достаточно, чтобы защитить город, и врагам еще ни разу не удавалось проникнуть в долину.

Теперь они шли по широкой мощеной улице. Здесь было людно. Светловолосые мужчины, женщины и дети были одеты в самые настоящие древнегреческие туники и хитоны… Правда, древние греки не носили коротких бриджей, но эту одежду жители Аталуса, скорее всего, переняли у местных варваров. Строения тоже напоминали о древних Афинах и прочих античных городах.

Вскоре за Бардилисом и Гордоном уже шла целая толпа любопытствующих, но преисполненный важности юноша не спешил с ними поделиться. Он вел своего гостя к огромному зданию в центре города. Поднявшись по широким ступеням, они вошли в просторный зал, где несколько человек сидели за маленьким столиком, играя в кости. Эти мужчины выглядели весьма представительно и были одеты явно богаче, чем остальные горожане, которые, нимало не смущаясь, последовали за Гордоном и Бардилисом и выстроились широким полукругом. Скорее всего, это были правители города.

Игра прекратилась. Один из правителей — великан, в каждом движении которого читалась привычка повелевать, — обернулся к юноше.

— Чего ты хочешь, Бардилис? И кто этот незнакомец?

— Друг Аталуса, Птолемей, — ответил Бардилис. — Он говорит на языке Искандера!

— Что за сказки? — вождь был явно озадачен, но не хотел это показывать.

— Пусть они послушают тебя, брат!

Наверно, с таким видом его предок предлагал одному из своих воинов поведать о победе над врагом.

— Я пришел с миром, — произнес Гордон на древнегреческом. — Меня зовут Аль-Борак, но я не мусульманин.

В толпе раздался вздох изумления, а Гордон отметил, что последнее слово этим «эллинам» прекрасно знакомо. Птолемей почесал гладко выбритый подбородок и нахмурился, подозрительно поглядывая на чужеземца. Царь был таким же золотоволосым и голубоглазым, как и все его соплеменники, а его великолепным мускулам позавидовали бы даже древнегреческие атлеты.

Он нетерпеливо слушал рассказ Бардилиса о встрече с Гордоном, а когда юноша поведал, как американец поднял камень, освободив его, Птолемей нахмурился и непроизвольно напряг мышцы. Казалось, восхищенные возгласы, которые вызывали у его соплеменников некоторые подробности этого повествования, раздражали правителя. Эти светловолосые люди, подобно своим предкам, преклонялись перед физическим совершенством, как и их древние предки, а Птолемей был тщеславен.

— Как он мог поднять такой камень? — спросил он. — Посмотри сам. Его макушка едва достигает моего подбородка.

— Он гораздо сильнее, чем можно судить по его внешности, царь, — ответил Бардилис. — Эти синяки и ссадины на моей ноге подтверждают, что я говорю правду. Он поднял камень, который я не смог даже сдвинуть с места, а затем спустился по Дороге Орлов, на что решится не каждый житель Аталуса. Он пришел издалека и сражался с врагами, а теперь ему нужно поесть и отдохнуть.

— Тогда дай ему еду и место для отдыха, — презрительно проворчал Птолемей, поворачиваясь спиной, чтобы снова вернуться к игре в кости. — Если он окажется шпионом варваров, то ты простишься с жизнью.

— Я с радостью отдам свою жизнь за его честь, царь! — с достоинством ответил юноша, затем взял Гордона за руку и отвел в сторону.

— Пойдем, друг мой, — добавил он вполголоса. — Птолемей нетерпелив и строг. Не обращай внимания. Я отведу тебя в дом моего отца.

Толпа расступилась, пропуская их. Гордон уже обратил внимание, что кожа «греков» лишь слегка тронута загаром, и поэтому сразу заметил худое смуглое лицо с черными, как маслины, глазами.

Смуглый человек недоверчиво и пристально разглядывал американца. Это был таджик, а за плечами у него Гордон заметил объемистый мешок. Поймав взгляд американца, таджик ухмыльнулся и резко вскинул голову. В этом движении было что-то знакомое.

— Кто этот человек? — спросил Гордон.

— Абдулла. Варвар-мусульманин, из тех, кому мы разрешаем заходить в долину с бусами, зеркалами и прочими безделушками, которые нравятся нашим женщинам. Мы меняем на них руду, вино и шкуры.

Гордон вспомнил, что уже встречал этого Абдуллу. Это был скользкий тип, который обычно околачивался в Пешаваре; поговаривали, что он контрабандист и торгует оружием. Однако смуглое лицо уже затерялось в толпе. Ну что ж… Возможно, Абдулла тоже вспомнил Гордона, но это не повод опасаться таджика. О бумагах, которые нес американец, он явно не знал и не мог знать. Пожалуй, не стоит опасаться и Птолемея с его ревностью. Граждане Аталуса явно почувствовали симпатию к могучему чужеземцу, который благодаря своей силе спас Бардилиса.

Юноша привел Гордона к большому каменному дому с портиком, украшенным колоннами, где с гордостью представил нового друга отцу, пожилому греку по имени Пердикка, и матери Таис, уже немолодой, но высокой и статной, а потом младшему брату и сестрам, красивым, как греческие богини. Аталусцы не держали своих женщин взаперти, как мусульмане. Гордона не покидало чувство, что он переместился в прошлое на две тысячи лет. Конечно, эти люди отстали от цивилизации, но назвать их дикарями не поворачивался язык — даже если они стояли на более низком культурном уровне, чем их предки-эллины. Но они были цивилизованными людьми, что не всегда можно было сказать об афганцах, их воинственных соседях.

Появление гостя вызвало у них самый живой интерес, но лишь персоной гостя этот интерес и ограничился. Лишь Бардилис пытался узнать что-нибудь об огромном мире, который лежал за пределами долины. Вскоре юноша проводил Гордона во внутренние покои и подал угощение. Наскоро утолив жажду, американец с жадностью набросился на еду: он внезапно осознал, сколько дней поста предшествовали этому пиру. Бардилис развлекал гостя беседой, но ни разу не упомянул о людях, которые преследовали Гордона. Вероятно, он принял их за афганских горцев, чья враждебность, похоже, вошла здесь в пословицу. Что до жителей Аталуса, то никто из них никогда не удалялся от границ долины более чем на день пути. Очевидно, причиной тому была воинственность горных племен.

Наконец Гордон изъявил желание поспать, и юноша удалился, пообещав напоследок, что гостя никто не побеспокоит. Однако повод для беспокойства был. В домах Аталуса не было дверей — их заменяли занавески, закрывающие дверной проем. Бардилис заверил, что в Аталусе нет воров, но это было слабое утешение для человека, у которого осторожность вошла в привычку. Коридор за этой «дверью» вел прямо к выходу из дома. Возможно, гражданам Аталуса нет нужды охранять свои жилища. Возможно, они могут спокойно спать в открытых домах и чувствовать себя в полной безопасности. Однако Гордон не мог позволить себе такую роскошь.

После того, как Бардилис унес столик, в комнате осталось только ложе — правда, довольно широкое. Оно было плотно придвинуто к стене. Убедившись в отсутствии слишком любопытных глаз, Гордон отодвинул ложе и ощупал каменную кладку. Американцу неслыханно повезло: один из камней можно было вытащить без особого труда. Вытащив из-за пазухи свой драгоценный сверток, Гордон сунул его в отверстие, вставил камень на место, а ложе снова придвинул к стене.

Теперь можно было немного отдохнуть. С наслаждением вытянувшись на покрывале во весь рост, Гордон некоторое время размышлял о том, как все-таки добраться до цели живым — ибо этот сверток, от которого зависела судьба Азии, он не доверил бы никому. Скорее всего, в этом античном городке Фрэнсису Ксавьеру Гордону по прозвищу Аль-Борак в самом деле ничто не угрожает. Но стоит ему покинуть долину — и Хуньяди, словно кобра, поджидающая добычу, попытается нанести удар. Гордон не мог, да и не хотел, оставаться здесь навечно. Однажды ему придется уйти… конечно, не этой ночью. Ему придется снова уйти в горы, и Хуньяди снова направит по его следу турок… или афганцев… в горах Афганистана много племен. Значит, остается только верить, что удача не изменит, а рука будет тверда.

В отличие от древних греков, жители Аталуса не разбавляли вино. К тому же Гордон не смыкал глаз почти двое суток. И за размышлениями он не заметил, как глубоко уснул.

Гордона разбудил шорох занавески. В комнате было темно, из дома не доносилось ни звука, и американец понял, что проспал много часов. Он сел на ложе.

— Это ты, Бардилис?

— Да.

Этого ответа-выдоха оказалось достаточно, чтобы Гордон подобрался. Но в этот момент что-то тяжелое ударило его по затылку, перед глазами вспыхнули тысячи звезд, и американец потерял сознание.

Он пришел в себя, открыл глаза и тут же зажмурился: свет факела показался нестерпимо ярким. Перед ним стояли трое рослых «эллинов». Гордон почти спокойно отметил, что на этих просветленных лицах, оказывается, может появляться мрачное и жестокое выражение.

Он лежал со связанными руками, на каменном полу. Факел горел вовсе не так ярко, как Гордону показалось в первый момент, но полуразрушенные стены пустой комнаты, покрытые паутиной, были хорошо видны. Потом сзади раздался скрип; Гордон понял, что это открывается дверь, изогнул шею… и тут же увидел человека, который при свете факела выглядел похожим на стервятника. Это был Абдулла.

Таджик встал над поверженным американцем и посмотрел на него сверху вниз. Его мелкие черты излучали злорадство.

— Вот дивное диво! — произнес он. — Грозный Аль-Борак лежит передо мной! Глупец! Я сразу узнал тебя во дворце Птолемея.

— Тебе не за что мне мстить, — сказал Гордон.

Таджик усмехнулся.

— Это не месть, друг мой. Мне нет дела до тебя. Но за тебя хорошо заплатят. Ты никогда не причинил мне зла, это правда. Но я всегда боялся тебя. Я увидел тебя здесь и сразу собрал свое имущество, и бросил все, что не мог забрать, и ушел, словно в городе началась чума! И я уже покинул долину, когда мне повстречался человек по имени Густав Хуньяди, который сильно интересуется тобой. Он спросил, не видел ли я тебя в Аталусе, куда ты сбежал, украв у него документы. Я, конечно, ответил, что видел. И он попросил меня помочь ему пробраться в долину, — таджик тараторил все быстрее, точно заведенный. — Но я отказался, потому что эти неверные убьют любого, кто проведет в долину чужестранца. Тогда Хуньяди вернулся в горы, и с ним было еще четверо турок и орда афганцев, которых он нанял, и все они выглядели так, словно вырвались из гнездилища гулей. И я вернулся в долину и сказал стражникам, что встретил патанов и испугался. Эти неверные согласились помочь мне захватить тебя. Никто не узнает, что с тобой случилось, и Птолемей не станет о тебе беспокоиться, потому что рассказ о твоей силе вызвал его ревность. По обычаю править Аталусом должен самый сильный из мужей города. Птолемей сам убил бы тебя со временем, но я избавлю его от этой заботы. Не хочу, чтобы ты гнался за мной, когда я заберу у тебя эти бумаги. В конце концов, Хуньяди получит их, — если готов заплатить!

Таджик засмеялся трескучим смехом, а затем повернулся к «эллину».

— Обыскали?

— Мы ничего не нашли, — ответил один из гигантов.

— Вы не знаете, как искать! Ладно, я сам это сделаю.

Абдулла явно поднаторел в подобных операциях — достаточно было видеть, с какой легкостью он проводит рукой по телу пленника. Однако попытка, по вполне понятной причине, успехом не увенчалась. Таджик нахмурился и попытался залезть пленнику подмышку, но руки Гордона были плотно привязаны к телу.

Беспокойно покосившись на своих помощников, Абдулла вынул из-за пояса кривой кинжал.

— Разрежьте веревки, — приказал он. — А затем держите его, все трое и очень крепко. Это барс, которого опасно выпускать из клетки.

Когда двое «эллинов» схватили его за руки, а третий вцепился в голени, Гордон даже не попытался сопротивляться. Аталусцы держали Гордона крепко, хотя вряд ли поверили предупреждению Абдуллы, равно как и рассказу Бардилиса.

Таджик сунул кинжал за пояс и приблизился к пленнику. И в этот миг американец подтвердил все его худшие подозрения. На миг повиснув на аталусцах, которые даже не успели ничего сообразить, он рывком освободил ноги и с силой ударил Абдуллу пятками. Если бы на ногах Гордона были ботинки, он переломал бы таджику ребра. Но торговцу повезло: взвыв от боли, он отлетел на несколько футов и приземлился, чудом не сломав позвоночник.

Но это было только начало. Следующим рывком Гордон высвободил левую руку и с разворота ударил стоящего справа «эллина» кулаком в челюсть. С таким же успехом тот мог принять удар метательного молота. Аталусец качнулся и кулем рухнул на каменный пол. Двое его товарищей бросились на американца, но теперь Гордон был свободен. Неожиданно для них он упал, перекатился за широкую каменную плиту, выступающую из пола и, когда один попытался достать его, схватил противника за запястье. Мощный рывок заставил его сделать несколько шагов вперед, и светловолосый атлет вдруг почувствовал, что не владеет собственным телом. Его рука оказалась заломленной за спину и, перелетев через голову, аталусец грузно свалился на плиту и потерял сознание.

Последний из его товарищей оказался более осторожным. Зачастую лучше любых рассказов и внушений людей убеждает то, что происходит у них на глазах. В руках «эллина» появился длинный нож, и он стал медленно приближаться к Гордону, выбирая момент для атаки. Гордон снова отступил за плиту.

Она была слишком широкой, и его противнику ничего не оставалось, кроме как попытаться ее обогнуть. В этот момент американец снова присел, а когда выпрямился, в его руке тоже был нож, который он вытащил из-за пояса одного из поверженных «греков». Этой секунды оказалось достаточно, чтобы аталусец обогнул плиту и с рычанием взмахнул ножом.

Гордон пригнулся еще ниже — и блестящее лезвие просвистело прямо у него над головой. Потеряв равновесие, противник сделал шаг, пытаясь удержаться на ногах, качнулся вперед… и упал прямо на нож Гордона. Казалось, что он сам насадил себя на лезвие, подобно тому, как его предки бросались на меч, не в силах пережить позора. Длинное лезвие вошло в тело аталусца по рукоять, из приоткрытого рта вырвался возглас, похожий на шумный вздох, и Гордон, не успев выпустить нож, боком упал рядом со своей невольной жертвой.

Отпихнув тяжелое тело, американец поднялся. Его одежда была в крови, рука все еще сжимала окровавленный нож. В это время Абдулла начал приходить в себя и, постанывая, попытался встать. Его оливковое лицо, искаженное болью, казалось зеленоватым. Вот с кем действительно следовало разделаться! Рыча от ярости, Гордон бросился на таджика. При виде окровавленного ножа и перекошенной физиономии американца таджик забыл о своих синяках и ушибах. Он истошно завопил и бросился к двери, весьма предусмотрительно выбив факел из подставки. Факел упал, рассыпая искры, и потух. Комната погрузилась в темноту. Гордон наугад бросился за Абдуллой, но промахнулся и наткнулся на стену.

Когда он ощупью нашел дверь, время было упущено. В комнате оставались только аталусцы — один мертвый, двое без чувств.

Гордон вышел наружу и зашагал по узкой пустынной улочке. Звезды уже гасли, близился рассвет. Дом, в который его притащили, выглядел полуразрушенным и, похоже, был давно заброшен. Далеко похитителям идти не пришлось: в конце улицы Гордон увидел дом Пердикки. Очевидно, похитители не ожидали, что им кто-то помешает. Интересно, участвовал ли в этом Бардилис… Гордону не хотелось думать, что юноша оказался предателем, но исключать такую возможность было бы слишком легкомысленно. В любом случае придется вернуться в дом Пердикки, чтобы забрать спрятанный в стене пакет. Схватка была позади, боевая ярость понемногу уступала место слабости. Его слегка подташнивало, голова кружилась. Все-таки его крепко огрели тогда, в доме Пердикки.

Гордон уже приближался к дому, когда заметил человека, бегущего ему навстречу. Это был Бардилис. Увидев американца, юноша бросился к нему с возгласом самой неподдельной радости и заключил Гордона в объятия.

— Брат мой! Что случилось? Я зашел к тебе в комнату и обнаружил, что она пуста. Твое ложе испачкано кровью. Ты не ранен? О, я вижу рану у тебя на голове!

В нескольких словах Гордон объяснил, что произошло, не упоминая о спрятанных документах. По его словам, Абдулла был давним врагом Гордона и жаждал мести. Несомненно, юноша не имел отношения к прецеденту, но открывать ему всю правду не стоило — по крайней мере, пока.

Бардилис побелел от гнева.

— Позор моему дому! — воскликнул он. — Вчера вечером этот шакал Абдулла сделал подарок моему отцу — большой кувшин с вином… И мы его пили — все, кроме тебя: ты уже отдыхал. Теперь я знаю, что в него было добавлено сонное снадобье, потому что мы скоро захотели спать и спали, как убитые. Когда ты стал нашим гостем, я поставил слуг у каждого входа в дом и велел сторожить, но они тоже выпили вина Абдуллы и уснули. Когда я отправился искать тебя, я нашел одного из них. Он лежал у выхода на эту улицу с перерезанным горлом. И сюда ведет дверь из коридора, который проходит мимо твоей комнаты!

Они вернулись в дом. Пока Бардилис ходил за чистой одеждой, Гордон достал пакет из тайника. Неизвестно, как будут развиваться события. Гордон предпочитал держать свою драгоценную ношу при себе, потому что другого случая достать ее может не представиться.

Вскоре Бардилис принес бриджи, сандалии и тунику. Американец переодевался при нем, совершенно не стесняясь: в восхищенных взглядах юноши не было ничего порочного. Должно быть, он и сам мечтал о таких мускулах и загорелой коже, под которой не было ни капли жира.

При этом Гордону все-таки удалось спрятать пакет. Американец как раз справился с завязками сандалий, когда из глубины дома донеслись громкие голоса, потом приближающийся звук тяжелых шагов. Чья-то рука отдернула занавесь, и в дверном проеме появились несколько светловолосых воинов, вооруженных мечами. Их предводитель указал на Гордона:

— Птолемей приказал немедленно доставить этого человека во дворец, в зал правосудия.

— Но в чем дело? — воскликнул Бардилис. — Аль-Борак — мой гость.

— Я выполняю приказы царя, — отрезал воин. — Я не спрашиваю объяснений.

— Я пойду с ними, — Гордон положил руку на плечо Бардилиса, успокаивая юношу. — Интересно, что хочет от меня Птолемей.

— В таком случае я тоже пойду с тобой, — заявил Бардилис, стиснув зубы. — Я не знаю, что означает этот приказ, но ты — мой друг.

Солнце едва поднялось над горизонтом, когда Гордон, сопровождаемый Бардилисом и воинами, подошел к дворцу. Несмотря на ранний час, на улицах было людно, и несколько человек немедленно пристроились к процессии.

Поднявшись по широкой дворцовой лестнице, они вошли в тот же самый зал. Теперь Гордон обратил внимание, что колонны украшены лепными капителями, а в дальнем конце находится возвышение с широкими мраморными ступенями. На возвышение поставили трон, которого вчера не было. Сидящий на нем царь Аталуса выглядел еще более мрачным, чем накануне. По бокам от трона, на каменных скамьях, расположились вчерашние игроки в кости, а вдоль стен, кто стоя, кто на складных стульях, уже устроилось несколько десятков горожан. Середина зала оставалась свободной.

Абдулла, скрючившийся перед троном, сегодня еще больше напоминал стервятника, а во взгляде смешались страх и жгучая ненависть. У возвышения лежал труп аталусца, убитого Гордоном в заброшенном доме. Двое других незадачливых похитителей стояли рядом, демонстрируя роскошную коллекцию свежих синяков, и явно чувствовали себя неловко. Гордона провели к возвышению, стражники встали у него за спиной. Без всяких церемоний Птолемей обратился к Абдулле:

— Говори, в чем ты обвиняешь этого человека.

Абдулла выскочил вперед, словно паяц из коробки, и ткнул костлявым пальцем в Гордона.

— Я обвиняю этого человека в убийстве! — закричал он. — Сегодня перед рассветом он набросился на меня и на моих товарищей, пока мы спали, и зарезал того, кто сейчас лежит перед вами. Остальные спаслись лишь… чудом.

По залу пробежал ропот изумления. Птолемей насупил брови и обратился к Гордону:

— Что ты можешь сказать в ответ?

— Он врет, — нетерпеливо заявил американец. — Да, я убил этого…

Его слова потонули в гневном реве. Горожане, которых набралось больше сотни, устремились на чужака, который только что спокойно признался в гнусном преступлении. Стражники едва успели их оттеснить.

— Я только защищал свою жизнь, — возмущенно продолжал Гордон. Ситуация нравилась ему все меньше и меньше. — Этот шакал и трое его сообщников — вот они, перед вами, — этой ночью пробрались в дом Пердикки, в комнату, где я спал. Меня ударили по голове чем-то тяжелым, я потерял сознание, а затем они отнесли меня в заброшенный дом, чтобы ограбить и убить.

— Так и было! — в гневе подхватил Бардилис. — И они перерезали горло одному из слуг моего отца.

Кажется, это был действительно веский аргумент. Зрители, которые только что готовы были расправиться с Гордоном, явно поняли, что погорячились.

— Ложь! — завизжал Абдулла. — Бардилис околдован! Аль-Борак — колдун! Как еще он мог выучить ваш язык?

Алчность и страх делали таджика изобретательным. Колдовства здесь боялись, и люди, перешептываясь, украдкой делали знаки, предохраняющие от дурного глаза. Бардилис выхватил меч, несколько юношей последовали его примеру — так стая гончих ждет сигнала охотника, чтобы броситься на могучего кабана.

— Мне все равно, колдун он или нет! — звонко крикнул Бардилис. — Он — мой брат, и я никому не позволю к нему прикоснуться!

— Он колдун! — не унимался Абдулла. — Я знаю его давно. И призываю вас: будьте осторожны! Он хочет ввергнуть Аталус в безумие! Он носит на теле свиток с колдовскими письменами, и в этом свитке заключается его колдовская сила. Если вы отдадите мне этот свиток, я унесу его из Аталуса, и уничтожу там, и он больше никому не причинит зла. Я не лгу, и у меня есть тому доказательства. Подержите Аль-Борака, а я обыщу его и докажу, что говорю правду.

— Я не позволю никому прикоснуться к Аль-Бораку! — повторил Бардилис.

В эту минуту Птолемей поднялся с трона — могучий и мрачный, как Зевс-громовержец. Сейчас его вид поневоле внушал благоговейный страх. Медленно, величаво, царь спустился со своего возвышения.

Стражники мгновенно расступились, словно опасаясь встретиться с ним взглядами. Бардилис не сдвинулся с места. Казалось, он готов бросить вызов даже царю, но Гордон отстранил юношу. Это было не в его правилах — стоять в стороне, позволяя другим защищать свою честь.

— Да, Птолемей, — спокойно сказал он, — у меня под одеждой спрятан пакет с бумагами. Но он не имеет никакого отношения к колдовству. Это правда. И я убью любого, кто попытается отнять у меня этот пакет. Это тоже правда.

Даже в гневе Птолемей оставался величественным, но от спокойствия не осталось и следа.

— Ты посмеешь противостоять даже мне? — голос царя был подобен грому, глаза горели, а огромные кулаки сжимались и разжимались. — Ты уже считаешь себя царем Аталуса? Ты, черный волк? Я убью тебя голыми руками! Расступитесь и дайте нам место!

Стражники и любопытные бросились врассыпную, и Птолемей накинулся на американца, словно разъяренный бык. Гордон не успел остановить натиск противника — впрочем, с таким же успехом он мог попытаться остановить тайфун. Разница в росте и весе была слишком велика, и его просто смело. Сбитый с ног, Гордон перекатился и тотчас поднялся с колен. Казалось, охваченный яростью правитель готов попросту затоптать дерзкого, который посмел оспорить его право считаться самым сильным человеком Аталуса. Со всех сторон уже раздавались азартные возгласы, но можно было не сомневаться: больше всего зрителей занимает схватка, а симпатии будут на стороне сильнейшего, кто бы им не оказался.

Аль-Бораку нечасто доводилось встречать соперников, превосходящих его по силе. Царь Аталуса был словно отлит из стали — в пользу этого, кстати, говорил и его вес, но это огромное тело двигалось с поразительной быстротой. Интересно было бы дать ему в руки саблю… Но сейчас они сражались без оружия, сила против силы, как боролись их предки в те времена, когда человеческой расы еще не существовало. Птолемей попросту не имел представления о современных приемах борьбы. Он дрался, как первобытный хищник, не полагаясь ни на уловки, ни на правила, которые помогают слабейшему избежать гибели. Больше всего Гордон опасался угодить в объятия своего могучего противника — тот переломал бы ему ребра и позвоночник, как вязанку сухого хвороста. Удары американца могли бы отправить на тот свет любого из тех, кто наблюдал за этой схваткой, однако Птолемей словно не замечал их и лишь чуть пошатывался, когда очередной выпад достигал цели. Казалось, он вытягивает силу из земли, точно мифический великан, имя которого Гордон никак не мог вспомнить, а его тяжелое дыхание вызвано лишь яростью и желанием поскорее расправиться с дерзким варваром.

Пока Гордона спасала лишь молниеносная реакция, ловкость и навыки, полученные во время боксерских тренировок, которые он уже не раз успешно применял на практике. Обнаженный до пояса, покрытый синяками и ссадинами, он снова и снова уворачивался от кулаков, размерами и весом напоминающих пушечные ядра и почти таких же стремительных. Усталость от ночной схватки еще не прошла и уже давала о себе знать. Но он уже видел, что начинает выматывать гиганта. Лицо царя побагровело не только от гнева, а на теле уже проступали синяки.

Поединок явно затягивался. Птолемей отступил на шаг, издал короткий вопль, похожий на яростное рыдание, и с разбегу прыгнул на Гордона. На этот раз американец не успел увернуться. Правитель сбил его с ног и навалился на противника всей тяжестью. Гордон уже задыхался, когда Птолемей чуть откатился в сторону, чтобы ударить противника коленом в пах. Этого оказалось достаточно. Точно угорь, американец выскользнул из-под гигантской туши. Удар правителя ушел в пустоту.

Оба поднялись одновременно. Оба уже едва держались на ногах, у обоих по лицу текла кровь. Точно сквозь багровый туман, Гордон увидел нависающий над ним огромный торс, раскинутые руки, готовые его схватить, и мускулистый живот, напоминающий панцирь большой черепахи.

Потом левый кулак Гордона со всей силы врезался в верхний край этого панциря, точно в солнечное сплетение. Послышался звук, словно разом сжались огромные кузнечные меха. Птолемей безвольно уронил руки и пошатнулся, как дерево от удара топора. Такой момент упускать было нельзя. Удар правой пришелся точно в челюсть Птолемея. Что-то хрустнуло, царь Аталуса рухнул лицом вниз и больше не шевелился.

В зале стало тихо. Округлившимися от удивления глазами горожане взирали то на распростертое тело своего правителя, то на загорелого темноволосого чужестранца, который стоял над ним, тяжело дыша. Такого исхода жители Аталуса не ожидали. Никто еще не успел прийти в себя, когда тишину прорезал стук копыт. Всадник был один. Он мчался по улице во весь опор и что-то кричал, срывая голос. Когда копыта застучали по ступеням дворца, горожане, забыв о поединщиках, как один повернулись к двери. Потом наездник вошел, вернее, ввалился в зал, и стало понятно, что подняться пешком он бы попросту не мог.

— Это стражник! — воскликнул Бардилис. — Из тех, кто охраняет вход в долину!

— Мусульмане! — прохрипел воин, зажимая рану в плече. Он непонятно как держался на ногах, на губах пузырилась кровавая пена. — Триста афганцев… Они идут по Дороге Царей. Их ведут чужестранец и четверо турок с оружием, бьющим много раз подряд, без перезарядки! Они расстреляли нас с большого расстояния, когда мы только заняли позиции, чтобы защитить проход. Афганцы вошли в долину…

Он покачнулся и упал, изо рта потекла вишневая, почти черная кровь, а рука, зажимающая плечо, безвольно упала. У самого основания шеи чернела пулевая рана.

В зале не раздалось ни криков ужаса, ни стонов. Просто снова стало тихо, и все глаза устремились на Гордона, который успел отойти к колонне и теперь стоял, облокотившись на нее, и пытался наконец отдышаться. Справиться с головокружением было несколько сложнее.

— Ты победил Птолемея, — объявил Бардилис. — Он мертв или лежит без чувств. Пока он не встанет, ты — царь. Таков наш закон. Приказывай, что делать.

Гордон заставил себя собраться с мыслями. Возражать было бесполезно, да и бессмысленно, и он решил принять ситуацию как данность. Если пуштуны уже в долине, то нельзя терять ни секунды. Кажется, выстрелы были уже слышны… если только это не гудело в ушах.

— Сколько человек в состоянии носить оружие? — спросил он.

— Триста пятьдесят, — сообщил один из приближенных царя.

— Тогда пусть берут оружие и следуют за мной.

Он не стал объяснять, что стены города обветшали и не выдержат осады. Если осадой будет руководить Хуньяди, Аталус будет взят, и горожан просто перережут. Противника нужно разбить одним ударом — это единственная возможность победить.

Кто-то уже нес кривую турецкую саблю в ножнах, прикрепленных к поясу, — видимо, как дань происхождению нового царя. Гордон принял этот дар почти машинально. Голова невыносимо кружилась, все тело ныло. Но мысль о предстоящей схватке с Хуньяди не просто придавала ему сил. Сквозь усталость и боль он уже чувствовал, как в крови закипает боевая ярость.

Однако следовало позаботиться не только о предстоящем сражении. Гордон приказал перенести бесчувственного Птолемея на ложе. Царь до сих пор не пошевелился, хотя был жив. Скорее всего, он получил сильное сотрясение мозга. По правде сказать, правителю повезло, что последний удар Гордона отправил Птолемея в нокаут, а не на тот свет. К тому же при падении царь ударился головой о каменный пол. Вчерашним противникам этого было достаточно. Гордон снова вспомнил ночной бой и огляделся вокруг в поисках Абдуллы, но тот словно растворился в воздухе.

Вскоре все триста пятьдесят воинов Аталуса собрались перед дворцом, и Гордон повел их по улицам города к воротам. На поясе у каждого висел длинный кривой меч; некоторые несли тяжеловесные фитильные ружья — наверно, отбитые лет сто назад у местных горцев. Скорее всего, последние все еще пользовались подобным антиквариатом. Однако по крайней мере пятеро их противников — Хуньяди и турки — вооружены магазинными винтовками, что создавало серьезный перевес.

Еще не доходя ворот, Гордон увидел противника. Подобно вязкой темной массе, отряд вытекал из ущелья в долину. У Гордона отлегло от сердца. Горцы пока что находились на значительном расстоянии и шли пешком. То, что среди стражников, охраняющих Дорогу Царей, по крайней мере у одного лошадь, спасло город: он успел принести весть раньше, чем враги подошли к стенам. В противном случае он просто умер бы по дороге.

Предвкушение боя уже пьянило афганцев. То один, то другой отделялся от колонны, чтобы подстрелить какого-нибудь несчастного быка, поджечь постройку или пробежаться по делянке. Это бессмысленное разрушение не преследовало никакой цели — просто позволяло почувствовать свою силу и безнаказанность. За спиной Гордона послышался ропот возмущения. Аталусцы сжимали рукояти своих неуклюжих мечей, голубые глаза горели гневом, мышцы вздувались. Гордон вспомнил историю про три сотни спартанцев. Что ж, похоже, ему предстоит выступить в роли царя Леонида.

Новоиспеченный царь и его войско вышли за ворота и направились к длинной полуразрушенной стене, которая пересекала равнину. Это были остатки древних укреплений. Вот уже много веков в этих укреплениях не было необходимости, и они ветшали и рассыпались. Но сейчас старым стенам выпал шанс послужить прежней цели.

Отряд Хуньяди все еще не вошел в зону обстрела, но афганцы ускорили шаг и перестали отвлекаться. Впереди был город, который им предстояло захватить, и они взирали на него, как волки в предвкушении добычи.

Гордон приказал своим воинам лечь за камни и подозвал к себе тех, у кого были фитильные ружья. Почти тридцать… Неплохо.

— Не обращайте внимания на афганцев, — сказал он, размещая стрелков вдоль стены. — Стреляйте только в людей с винтовками. Тщательно прицельтесь и ждите моего приказа, а потом стреляйте все одновременно.

Американец не сомневался, что стоять придется не на жизнь, а на смерть, хотя оборванных дикарей, которые толпой двигались по дороге, на первый взгляд трудно было воспринимать всерьез. Как мало они походили на суровых светловолосых воинов, которые стояли рядом с ним за стеной! Подобно своим противникам, потомки Искандера были преисполнены нетерпения, но нетерпения совсем иного рода. Однако Гордон ждал. В самой гуще толпы он уже заметил высокую худощавую фигуру Хуньяди и турок в белых тюрбанах. Все они — от предводителя до последнего оборванца — излучали уверенность. Скорее всего, афганцы не подозревали даже о фитильных ружьях, а венгр собственными глазами видел, что Гордон остался без винтовки. Увы, не только без нее. Проклятый Абдулла отобрал у американца револьвер, пока тот лежал без сознания, и вряд ли собирался когда-нибудь возвращать.

Афганцы были еще слишком далеко, когда Хуньяди внезапно вскинул пистолет, и аталусец, который стоял рядом с Гордоном, рухнул на землю с простреленной головой. Возгласы ярости и нетерпения стали громче, но Гордон лишь приказал воинам пригнуться пониже. Хуньяди выстрелил снова, его примеру последовали турки, но на этот раз пули отскочили от камней. Афганцы приближались, жажда крови и нетерпения были готовы вот-вот превратить их в неуправляемую воющую толпу.

Гордон выжидал. И вдруг словно прорвало плотину. С диким воплем, от которого, казалось, задрожали скалы, афганцы ринулись вперед, не обращая внимания на окрики своего командира. Они размахивали длинными ножами, и лезвия сверкали, как блики солнца на воде. Хуньяди орал, забыв о засевших за камнями противниках, но его никто не слушал и не слышал.

Ожидание становилось невыносимым, напряжение достигло предела. Но лишь когда стали хорошо видны горящие глаза несущихся вперед людей, Гордон кивнул и скомандовал:

— Пли!

Выстрел тридцати фитильных ружей прозвучал, как гром среди ясного неба. Гордону редко приходилось иметь дело с подобным оружием, но он безошибочно выбрал расстояние. Тридцать пуль просвистели в воздухе, и тридцать горцев упали и остались лежать, а остальные в замешательстве остановились. И тут, забыв об осторожности, воины Аталуса бросились через стену и помчались навстречу опешившим от внезапной атаки врагам. Гордону пришлось пережить все, что две минуты назад пережил Хуньяди. Теперь ему оставалось лишь выхватить саблю и, бранясь на чем свет, следовать за ними.

Впрочем, на их месте ему тоже было бы не до приказов. Цивилизация началась, когда одни стали отдавать приказы, а другие — их выполнять. Но и до этого люди сражались друг с другом — так, как бились сейчас защитники Аталуса и их враги: толпа против толпы, каждый с каждым, ибо тогда еще не были изобретены стратегия и тактика. Клинки сверкали, как молнии и разили, подобно молниям — афганские палаши длиной в ярд и кривые мечи защитников города. Сталь кромсала плоть, дробила кости, а вопли раненых напоминали крик животных на скотобойне. Убитые падали, увлекая за собой живых, живые падали, спотыкаясь о трупы. Казалось, тысячи лет потомки азиатских кочевников и потомки воинов Александра Великого ждали этой битвы — слишком долго, чтобы давать друг другу передышку, чтобы щадить или просить пощады.

Гордон только успел подумать, что об огнестрельном оружии все забыли, когда долину огласил выстрел. Хуньяди и двое турок по периметру обходили поле битвы. Время от времени они останавливались и спокойно, как в тире, стреляли в аталусцев. Светловолосые воины были достойными противниками, к тому же получили численное преимущество. Однако фитильные ружья валялись у стены, которая больше никого не защищала. Аталусцы были слишком увлечены боем, чтобы обращать внимание на одиночные выстрелы, которые медленно, но верно сокращали их число. Правда, медленнее, чем изначально рассчитывал Хуньяди. Один из турок погиб, когда «фитильная батарея» Гордона дала залп, а второй лежал где-то со вспоротым животом: Гордон сам видел, как его сразил смертельно раненый аталусец.

Вокруг кипела битва, но теперь Гордону важнее всего было прорваться к своему врагу. Он уже не столько разил, сколько парировал удары и уворачивался от афганских клинков.

Он вывалился из орущей, беснующейся, кровавой массы и оказался лицом к лицу с одним из турок. Ствол винтовки дернулся, и Гордон инстинктивно бросился лицом на землю, уходя от выстрела. Но выстрел не прозвучал. Турок еще нажимал спусковой крючок, словно не понимая, что магазин пуст, когда сабля американца пронзила его насквозь и на целый фут вышла из спины. Чтобы высвободить ее, потребовалось немалое усилие, но именно этот рывок спас Гордона. Второй турок, выстрелив в него из пистолета, промахнулся и в негодовании отбросил оружие в сторону, а потом выхватил свою саблю и бросился на врага, надеясь снести ему голову. Клинки со звоном скрестились и на миг замерли, словно в нерешительности. Потом хрупкое равновесие нарушилось, и освобожденный клинок Гордона, превратившись в голубоватую вспышку, рассек череп турка до самого подбородка.

Хуньяди стоял в стороне и сосредоточенно что-то искал на поясе. У него тоже закончились патроны.

— Мы столько раз стреляли друг в друга, Густав! — крикнул Гордон. — И оба до сих пор живы. Может быть, холодная сталь решит наш спор?

С коротким смешком Хуньяди выхватил из ножен саблю, и сталь ярко сверкнула в лучах утреннего солнца. Потомок древнего мадьярского рода, он был гибким и вертким, как пума, а быстрые глаза и жестко очерченный рот делали этого высокого венгра еще больше похожим на хищника.

— Ставлю свою жизнь против небольшого пакета документов, Аль-Борак!

Ответом ему был звон клинков.

Казалось, ни Гордон, ни его противник не заметили, что сражение, которое еще минуту назад бушевало с неистовой силой, вдруг прекратилось. Стало тихо, воины расступились. Тяжело дыша, опустив окровавленные клинки, они наблюдали за поединком своих предводителей.

Кривые мечи сверкали на солнце, встречались и разлетались в стороны, снова встречались и терлись друг о друга, подобно живым существам.

Про Аль-Борака говорили: его рука тверже стали, глаз острее, чем у сокола, тело движется со скоростью мысли, и сам он — оружие более грозное, чем его отточенный клинок. Сейчас он встретил достойного противника. Ибо Густав Хуньяди, которого знали под разными именами, никак не связанными между собой, научился всему, чего достигли люди в мастерстве владения клинком. Он обучался у наставников Европы и Азии, а хитрости и жестокости дикаря научился в смертельных схватках в забытых уголках земли.

Наверно, так будет гласить легенда, которую пока еще никто не сложил.

Венгр был выше Гордона, а его рука длиннее. Снова и снова его клинок проходил в полудюйме от горла американца, а после одного из выпадов по запястью Гордона побежала алая струйка. Оба молчали: слова излишни, когда говорят клинки. Тишину нарушали лишь топот ног, свист клинков, рассекающих воздух, и тяжелое дыхание. Гордон чувствовал, что теряет силы: за последние сутки это была третья схватка. Ноги начинали слабеть, в глазах темнело. Словно сквозь туман он увидел победную улыбку на тонких губах Хуньяди… И сделал последний выпад — скорее отчаянный, чем решительный. Так умирающий волк делает прыжок, чтобы вцепиться в горло противнику. Клинок словно ожил, метнувшись вперед, — и пригвоздил венгра к земле.

Гордон стоял, опираясь на рукоять сабли, словно на трость, уже не в силах пошевельнуться.

Веки Хуньяди дрогнули. Венгр поднял горящие глаза на победителя, и улыбка на его губах стала жуткой.

— Слава повелительнице истинных авантюристов! — прошептал он сквозь кровь, наполнившую его рот. — Слава госпоже Смерти!

Потом его голова запрокинулась, и он затих, неподвижно глядя в небо. Лишь по пепельно-бледному лицу, вытекая изо рта, бежала тонкая струйка крови.

Афганцы стали отступать. Они еще не потерпели поражение, но были сломлены, подобно стае волков, оставшейся без вожака. Потом очнулись воины Аталуса. С победным криком они устремились за незадачливыми завоевателями, которые бросились кто куда, даже не пытаясь сопротивляться. Те немногие, кого не настигли клинки потомков Искандера, зарекутся близко подходить к затерянной долине.

Гордон наконец-то выпрямился. Сквозь расплывчатую дымку он увидел Бардилиса, заляпанного кровью, но возбужденного и счастливого. Юноша подставил ему плечо — весьма кстати. Американцу вовсе не хотелось упасть и потерять сознание на глазах у всех. Он вытер со лба пот и кровь, потом сунул руку под одежду и коснулся заветного пакета. Из-за этих бумаг, завернутых в промасленный шелк, погибло так много людей… но погибнут еще многие, в том числе и те, кто не в состоянии постоять за себя, — если они не будут доставлены по месту назначения.

Бардилис что-то прошептал. Американец не разобрал слов, но поднял голову и увидел царя Птолемея, который неторопливо направлялся в их сторону. Похоже, граждане Аталуса будут еще долго вспоминать о том поединке во дворце, глядя на своего правителя. Лицо Птолемея опухло, один глаз заплыл. Царь решительно шел вперед, перешагивая через трупы, устилающие долину. Одну руку он держал за спиной.

Бардилис сжал рукоять своего клинка, но Птолемей заметил это движение, и на его разбитых губах появилась лукавая улыбка.

— Я пришел с миром, Аль-Борак, — спокойно сказал он. — Человек, способный сражаться так, как сражался ты, — не колдун, не вор и не убийца. А я не глупец, чтобы ненавидеть того, кто победил меня в честной схватке и спас мое царство, пока я лежал без чувств. Ты пожмешь мне руку?

Гордон без колебаний сжал его огромную пятерню. Видит бог, он испытывал самые лучшие чувства к этому великану, которого с радостью назвал другом. Ведь его единственным недостатком было тщеславие.

— Я очнулся слишком поздно, чтобы присоединиться к битве, — продолжал Птолемей. — И застал лишь самый конец. Но одного из этих шакалов я все-таки убил. Нет, конечно, не шакала. Скорее, крысу, которая завелась во дворце.

И бросил к ногам Гордона то, что до сих пор прятал за спиной. Это была голова Абдуллы. На мертвом лице таджика застыла гримаса ужаса, словно в последний миг он увидел саму Смерть.

Птолемей посмотрел в сторону ущелья, где его воины все еще преследовали уцелевших афганцев.

— Ты останешься в Аталусе и станешь моим братом, как и братом Бардилиса, Аль-Борак?

— Благодарю тебя, царь, — ответил Гордон.

— Я должен вернуться к своему народу. Правда, меня ждет долгий путь… Я воспользуюсь твоим гостеприимством, но через несколько дней мне придется вас покинуть. Единственное, чего я прошу от граждан Аталуса, — это немного еды в дорогу. И еще: чтобы они всегда оставались такими же верными и отважными, как их предки.