Егора побаивалась даже теща, горластая, скандаль­ная женщина. Издалека приметив зятя, возвращающе­гося с работы, мигом срывалась со скамейки возле дома и, забыв о соседях, мчалась в квартиру, второ­пях протиснув в дверь подъезда рыхлое, толстое тело.

Пока Егор поднимался на свой этаж, женщина успевала поставить на стол незатейливый ужин и встре­чала человека в прихожей, вытянувшись по струнке, одними и теми же словами: «Кушать подано!».

Егор молча кивал головой, переобувался, умывал­ся и, сев к столу переодетым в домашнее, взглядом разрешал теще говорить.

Та только и ждала сигнала.

—   Нынче весь город только и болтает о беглецах из зоны. Сказывают, трое сумели уйти и теперь шляются по городу неведомо где. Хорошо, если просто болтают­ся по улицам! А коли промышлять начнут? Жрать им, конечно, захочется. Оно и одежду сменить постарают­ся, в городе не задержатся. А где деньги на дорогу сыщут? Убьют и ограбят! Как иначе? Другого выхода нет. Даром не отдаст никто. Вот и боятся люди выхо­дить из подъезда, чтоб не нарваться на бандюг. Слыхали по радио, будто наипервейшие уголовники высколь­знули из зоны, потому попросили горожан быть осто­рожными, не отворять бездумно двери, не узнав допод­линно, кто просится. Ить убийцы и насильники на воле очутились. Так бабка Прасковья, что на первом этаже живет, даже запор на двери приладила. Все ж семьде­сят годочков, одна мается. Кто вступится за нее в беде?

—  Да будет вам переживать! Та Прасковья сама любому рога обломает. Кто на такую решится напасть, своей смертью не помрет. Она уже скольких мужей на тот свет отправила! Четверых или больше? А сама все еще насильников боится? Ей ли пугаться? Да и кому нужна? Пусть бы о своем возрасте вспомнила! На та­кую даже зэков силой не затащишь. Как глянут, так и заклинит все вместе с мужским! — рассмеялся Егор.

—   По темноте кто на личность смотрит? Вон в про­шлом году малолетки в подвале Свиридиху приловили, еле вырвалась. Хоть тоже не из молодок!

—   Наркота! Решили в мужики пролезть, да облом случился. Галдеж помешал. Если б не базарили мно­го,— отмахнулся зять и обронил скупо,— уже поймали их. Не волнуйтесь, пусть бабки спокойно спят. Никто не потревожит.

—   Так это с вашей зоны сбежали гады?

—   Теперь какая разница? Всех накрыли и верну­ли. Ничего не успели натворить, вовремя взяли.

—   А где ж приловили? — затаила дыхание теща.

—   На рыбокомбинате. В пустой таре хотели пере­сидеть. Хорошо замаскировались. Наши, может, и не приметили б, но собак не проведешь, мигом обнару­жили и выволокли из пустых бочек! За задницы и на­ружу, не дали погулять,— усмехнулся Егор.

—   Куда ж собирались?

—   Понятное дело, на материк! Да только долгонько им не попасть туда теперь! Упечет начальник на деля­ну лес валить. Там не только про материк, свое имя навсегда посеют Там норма выработки такая, что ни­кому из живых не под силу. Этим и подавно.

—   Вот и хорошо, что словили. Хоть спать станет спокойно, убирала со стола баба.

Егор тем временем взял газеты, пошел на диван и, развернув свежую почту, увидел письмо. Сразу узнал почерк жены. Она адресовала письмо дочке, но та не заглянула в почтовый ящик и, сделав уроки, умчалась к подружкам. Дома девчонке скучно. От бабки она бы­стро уставала, а Егор целыми днями работал. Дочку видел редко и недолго. Та скучала по матери, но мол­чала, вслух не признавалась.

Егор вскрыл конверт. Что написала дочке жена? Рас­стались они давно, без крика и истерик, даже развод не оформили. Все случилось внезапно. Жена устала от Егора, от серой, монотонной жизни и, поняв, что начи­нает стареть физически и духовно, вздумала встрях­нуться, изменить кое-что в своей жизни. Сначала по­шла в кино, потом в театр вместе с подругами. Их у нее было две. Они и школу, и институт втроем закончили, так и стали работать в одной поликлинике врачами. Те не спешили с замужеством, хотя предложений хватало.

Жена часто звала Егора в театр или в кино. Он по­стоянно отказывался, ссылался на усталость и валился на диван. Женщина уходила с подругами и, по словам тещи, возвращалась вовремя. Егор к ее возвращению всегда спал. Он любил отдых, но только на диване или в постели. Иногда мог посмотреть фильм по телевизо­ру. Даже книги брался читать, но вот только ни одной не прочел до конца, засыпал. Егора за это высмеива­ли все домашние, но не переломили. Человек всем отвечал так: «У меня на работе всякий день такое кино, что кожа дыбом стоит от ушей до пяток. Никакими фильмами не удивить, сыт всякими сюжетами». Он отворачивался спиной к домашним и вскоре засыпал.

Егор был спокоен и уверен в своей семье, никогда не контролировал жену. А у той появился провожатый. Поначалу этот человек держался робко, а потом... Егор не сразу понял, отчего так резко изменилось отноше­ние его Тамары к нему. Куда делись совсем недавние нежность, послушание, забота? Женщину словно под­менили. Она все чаще срывалась на крики, упреки, ссоры, потом вовсе заявила, что не может жить с ним под одной крышей.

—   Что предлагаешь? Чем тебя не устраиваю? Я не пью. Не сижу на игле, не таскаюсь по бабам. Всю зарплату до копейки несу домой. Никого пальцем не тронул, словом не обидел. Что еще надо? — удивился Егop неподдельно.

—   Нет в тебе искры! Мужчина должен костром го­реть от любви к женщине, а ты — кучка пепла! Ни теп­ла от тебя, ни радости. Сплошная вонь от носков. Я скоро забуду, какое у тебя лицо, все время спишь, отвернувшись задницей ко мне. Разве для того выхо­дила замуж, чтоб быть при тебе в сторожах и сидел­ках? Да надо мною смеются. Я что, убогая, горбатая? Для чего я здесь? Зачем женился? — кричала жена.

—   Успокойся, скажи, чего хочешь от меня? На ушах ходить и впрямь не умею. Развлечений не признаю. Их на работе по горло. Сама знаешь, устаю неспроста. Не нужен стал, давай, расстанемся. Только помни, дочь не отдам.

Тамара как-то сразу стихла, а через неделю, когда Егор поверил, что бзик прошел, и жена образумилась, она сказала, что им нужно поговорить наедине. Они долго просидели в спальне.

—   Прости, Егор. Я люблю другого. Нет, я не изме­нила, не опозорила, но я несчастна с тобой. Постарай­ся понять правильно, мы слишком разные. Давай рас­станемся по-человечески, не пороча семью и прожито­го вместе времени. Если дочь захочет остаться у те­бя — ее воля, я стану помогать. Мне ничего не нужно. А если дочь уйдет со мной, алименты не потребую. На раздел квартиры не подам.

—   А если и с ним семья не состоится, ко мне зап­росишься? — прищурился как в прицел.

—   Не тревожься. Если и в этот раз промахнусь, останусь одна навсегда. Обо мне ты никогда и ничего не услышишь. Мать уйдет со мною. У вас с самого начала ничего не сложилось. Как справишься с дочкой сам? Подумай! Мне так не хочется доводить наш раз­вод до суда и огласки, хочу уйти тихо, без пересудов и проклятий.

Но дочь и теща, узнав о решении родителей, при­няли сторону отца.

—   Нет! Я от папки никуда ни на шаг! С ним останусь!—заявила Оля и встала за спиной Егора. Мол­чаливые злые слезы катились по лицу дочки, она смот­рела на мать чужими, холодными глазами, не пытаясь остановить, уговорить. Она поняла, у взрослых можно многое выпросить, кроме одного: вернуться в семью, в мамки и жить как раньше. Сказка закончилась рань­ше времени, не дав девчонке вырасти и окрепнуть.

Теща, Мария Тарасовна, пышнотелая женщина, за­явила враз осипшим голосом:

—  Я остаюсь при внучке. Не подобает мне, старой бабе, жить у твоего хахаля из милости. Коль ссучи­лась, иди вон с глаз! Покуда мозги не сыщешь, на порог не ступай! — она закрыла лицо фартуком и за­торопилась в свою комнату.

Старушка верила, что ее слова пристыдят, остано­вят дочь. Женщина чутко вслушивалась в каждый звук и слово дочери и зятя, но Тамара вскоре собрала вещи, вызвала такси.

—  Возьми денег на всякий случай, чтоб не впасть в зависимость сразу,— предложил Егор жене.

Теща всей спиной вздрогнула от такого. Другой бы голышом вытолкал, насовал бы оплеух и затрещин, матом засыпал бы с головой, а этот еще деньги пред­лагает. Но дочь не взяла. Так и уехала, не простив­шись с матерью. Обиделась. А Егор долго стоял у открытого окна, все ждал, что жена вернется. Тама­ра помахала рукой уже из такси и уехала, не оглянув­шись. Егор тогда впервые курил до полуночи. Утром он как всегда ушел на работу, стараясь не вспоминать о жене. От Тамары долго не было никаких вестей. И вдруг письмо... Дрожат от нетерпения руки.

«Оля, малышка моя милая! Не сердись, я ни на день не забываю о тебе. Скучаю. Так хочется увидеть­ся, но нас разделяют большие расстояния. Но дело не только в них. Тяжело вспоминать, как ты отвернулась от меня, решила остаться с отцом. Чем же я тебя так обидела, что пренебрегла мною? Ведь мы дружили, а ты предала. Да, твой отец — хороший человек, но и я ничего плохого не сделала. Никого не обидела и все ж оказалась чужой среди своих. Больно это осоз­навать. Особенно трудно было смириться с этим пона­чалу, но время сделало свое, и я успокоилась.

Живу я неплохо, работаю. На новом месте уже при­выкла, появились новые друзья. Жизнь идет интерес­но, вот только слишком быстро летит время. Кажется, только вчера рассталась с вами, а уже прошли годы. Напиши мне, как твои дела? Кем хочешь стать после школы? Можешь ко мне переехать. Город наш очень красивый, большой, много молодежи. Да и материк, и климат, и снабжение хорошее. Хватит тебе на Саха­лине мучиться. Подумай о своем здоровье. Оно одно на всю жизнь. Соглашайся ко мне, не пожалеешь.

Черкни, как там бабушка? Жива ли? Все еще ру­гает меня? Напиши, как ее здоровье? Я очень жду весточки от тебя. Люблю, скучаю, целую! Мама».

Егор сунул письмо в конверт, положил на стол до­чери, а сам лег на диван, включил телевизор и, забыв об экране, задумался о своем. Воспоминания увели человека в самое начало.

Он вовсе не собирался быть военным, а тем более работать в зоне, да еще сотрудником спецчасти, по­стоянно контролировать почту, выходящую и поступа­ющую к заключенным. Егор мечтал совсем о другом. Он хотел работать на торговом судне, ходить по заг­ранкам, исколесить весь мир. Мечтал о красивой жиз­ни. Но медкомиссия забраковала: подвело зрение, да еще в сердце неполадки выявились. Указали ему ме­дики на другие двери, и пошел Егор служить в армию. Ох, и нелегко было на первых порах. Отрывались на нем все, кому не лень: деды и салаги, офицеры и их жены,— все пытались им помыкать, пока не научился давать сдачи кулаками, огрызаться, посылать офице­ров вместе с женами по этажам, от которых даже у са­мого горели уши.

Может, именно за эту дерзость стали следить за ним и накрыли... с девкой на посту. Другим такое шутя сходило с рук, но не ему. Едва ни загремел под трибу­нал. Зато на «губе» просидел почти три недели. Хо­лодный бетонный карцер едва не угробил окончатель­но. В нем Егор получил двустороннее воспаление лег­ких. Оно спасло от уголовного дела, а Платонова выз­вали к командиру части. Разговор был долгим и трудным. Егор упирался, отказывался. Ему вовсе не хотелось поступать в училище внутренних войск, куда посылали проштрафившихся солдат.

—                Ну, тогда не взыщи, направляем дело в трибу­нал. Ты вылечился и будешь отвечать за свое по всей строгости закона.

—                А если я обращусь в Министерство обороны и расскажу, как надо мной издевались? — сорвалось невольное.

—                Замолчи, козел! Ты пикнуть не успеешь, как ока­жешься снова в карцере! И никто не узнает, где могил­ка твоя! Не гоношись, не забывай, что ты есть! Пока предлагаем тебе прекрасный выход! Радуйся! Потом не раз благодарить станешь. Не то вместе со штраф­никами отправит трибунал в Афган, вот там и впрямь взвоешь! Сколько полегло там таких, как ты,— огля­дел Егора, ухмыльнувшись.

У того слова поперек горла колом встали. Препи­раться дальше не было смысла, а через полгода Пла­тонов уже был курсантом училища.

Егор понимал, что будущее у него вовсе не безмя­тежное, радостей и покоя не дождешься, а потому каж­дую свободную минуту употреблял в свое благо.

Он напропалую знакомился с девчатами, назначая по два-три свидания на вечер. Скольким вскружил го­ловы обещаниями, зажимая девок в темных подъез­дах, дворах, кустах. Они уступали парню. Тот, восполь­зовавшись доверчивостью девчонки, на второй день забывал ее. Почти все они уступали ему быстро. Может, потому так скоро и забывал их имена. Вот толь­ко одна осталась занозой — Катя...

Эта долго не обращала внимания на Егора. Смея­лась над парнем, не танцевала, не гуляла с ним и не разрешала себя провожать. Едва курсант пытался при­обнять, уединиться, Катя отталкивала парня.

—   Сгинь, хорек! Чего липнешь репейником к юбке? Терпеть тебя не могу, ублюдок! — девчонка отскакива­ла в сторону.

В другой бы раз влепил пощечину за такие компли­менты, но за Катьку всегда было кому вступиться, и Егор не хотел рисковать. Быть избитым целой сво­рой — кому захочется? Вот и отступал, но лишь на вре­мя. Благо, что выбор был, и девчонок курсанты меня­ли всякий вечер.

Егор, может, и забыл бы о Катьке, но свел их ново­годний вечер в теплой компании. Когда гостей развез­ло, Платонов приметил Катю, уснувшую на диване в ма­ленькой темной комнате. Девчонка плохо соображала, что от нее хотят, а когда поняла, было уже поздно. Егор тешил себя тем, что сломал непокорную и ловил дев­чонку во всех темных углах, мстил за прошлое.

—  Уйди, ишак, отвяжись! — злилась Катька, выры­валась из рук.

—   Хватит корячиться! Чего гоноришься? Не впер­вой тебе со мною ласкаться, пора привыкнуть. Не дер­гайся. Я скоро с тобой разберусь,— сдавливал грудь девчонки, задирал юбку и, справившись, отпускал, не целуя.— Теперь шурши! — смеялся ей вслед.

Катька старалась избегать таких встреч, но Егор как наказание вставал на ее пути.

—   Слушай, гад ползучий, я залетела от тебя! — выпалила девчонка, однажды встретив его с компани­ей друзей. Она впервые сама подошла к Платонову.

—   Залетела? А где доказательства, что от меня? Кто подтвердит? У тебя на хвосте целая очередь. Я — не стрелочник, не хочу отвечать за всех!

Егор отлетел к стене дома от резкой пощечины.

—   Ты за это еще ответишь, сволочь! — пригрозила глухо и пошла домой, не видя дороги под ногами.

—   А знаешь, такое дело может хреново кончиться, если она придет в училище и скажет, что беременна от тебя. Заставят жениться, либо выкинут из учебки. У тебя ведь через полгода конец мучениям: наденут звезды на погоны, отправят работать. Сам знаешь, каких льгот можешь лишиться, да и вообще работы. К тому ж жилье, которым нас обеспечат. Всего лишат, думай! — предостерегли курсанты.

Но Егор даже слышать не хотел о женитьбе на Кать­ке. Та сама перестала попадаться на пути. Егор слы­шал, будто она вообще уехала из города, куда-то к род­не. Он облегченно вздохнул, а вскоре познакомился с Тамарой.

Конечно, Катя была красивой, упрямой, смелой дев­чонкой, но она работала штукатуром-маляром, жила в общежитии, имела многочисленную родню в дерев­не и никаких перспектив на будущее. Жениться на такой Егор не видел смысла. Да и другие девчата были не лучше. Совсем другое дело — Тамара! Она заканчива­ла мединститут. Единственная дочь в семье. Ее отец хоть и ушел к другой женщине, свою семью не бросил: постоянно навещал и помогал. Тамару он считал сво­ей радостью и счастьем.

Она и впрямь того стоила. Ласковая, доверчивая, она ни с кем не ругалась, не знала грубых слов и очень быстро сдружилась с Егором. Встречались они недол­го. Вскоре Тамара дала согласие на брак, а через не­сколько месяцев приехали на Сахалин в город Поронайск, расположившийся на берегу Охотского моря. Красивый город. Молодую пару встретили здесь ра­душно. Всего два месяца пожили они в гостинице, а на третьем, узнав, что Тамара беременна, молодым дали двухкомнатную квартиру в центре города. Женщину приняли врачом в поликлинику, а Егора — сотрудником спецотдела зоны, которая словно спряталась от любопытных глаз, так как ни на самом Сахалине при­ткнулась, а на острове Атос, который словно специ­ально для наказания людей отделился от Сахалина на четыре мили, почти восемь километров. Жил Атос своей судьбой, приютив на теле у себя тех, кого все вольные называли рецидивистами. Это были закон­ченные негодяи, с которыми не только жить, но и ды­шать опасно.

За время учебы Платонова вместе с другими кур­сантами не раз возили в зоны, знакомили с предстоя­щей работой, подбадривали, даже шутили.

—   Чего мандражируете? А ну, шустрите! Зоной нын­че только грудных пугают. На самом деле здесь сана­торий. Все бесплатно! Одежа и жратва, даже крыша над котелком. Опять же постель халявная! И охрана! Это ж кайф! Ни единой профуры не пропустит к вам! Отдохнете душой и телом! — начальник охраны взах­леб расхваливал зону.

—   Мы ж сюда на практику, а не срок отбывать! — перебил кто-то.

—   Вот черт, а я и забылся!—признался человек сконфуженно.

Но те зоны были общережимными. В них условия содержания иные, и требования полегче. Атосская славилась другими правилами. Здесь отбывали нака­зание строгорежимники, те, у кого за плечами име­лось по нескольку судимостей, чьи сроки, отбытые и предстоящие, давно перекрыли прожитые годы, чьи преступления называли злодейскими, совершенными с особой жестокостью и цинизмом.

—   A-а, новичок! Давно ждем! Иди к начальнику. Вон туда, в административный корпус. Там по лестнице на второй этаж поднимаешься, пойдешь по коридору. Смотри на двери, увидишь табличку с фамилией Со­колов. Вот тебе к нему, к Александру Ивановичу,— объяснил охранник.

Егор шел, вздрагивая, на каждом шагу его окликали охранники, а уж псы — он таких отродясь не видел — кидались к нему оголтело, свирепо, щелкали клыками у самой задницы. У ног, прицеливались к горлу, роняя с языка горячие слюни. Где-то поодаль, за глухим за­бором работали зэки. Самих не видно, лишь звон топо­ров, визг пил, приглушенная брань. Пыхтение больше­грузных машин, звуки падающих бревен, от которых даже здесь, во дворе, дрожала земля под ногами.

Пока вошел в административный корпус и нашел Соколова, спина взмокла. Да и было отчего. На стенах коридора как в музее развешены экспонаты, которыми беглые зэки убили охранников зоны.

«Будь бдителен!» — висит плакат, напоминающий каждому об ошибках и расплате. Егор, разглядывая орудия, оружие и приспособления, то мерз, то потел. Пока добрался до двери Соколова, говорить уже ни о чем не хотелось. Язык онемел от увиденного. Не­вольная дрожь пробрала.

Платонов остановился у приоткрытой двери и встре­тился взглядом с улыбчивым человеком. Тот кивнул головой и спросил:

—   Ко мне?

—   Я — к Соколову,— ответил тихо.

—   Проходите. Чем могу служить? — указал на стул напротив. Узнав, что перед ним новичок, недавний кур­сант, начальник зоны обрадовался,— ну, вот и к нам пополнение прибыло! Думали, что не дождемся! — про­тянул руку, пренебрегая официозом.— Присядь, пого­ворим, введу в курс дела. Да и ты расскажи, что в на­шу систему привело, как попал сюда? Своей волей или по принуждению? Жизнь каждого крутит во все стороны. Верно говорю? Случается, человека сунут и наказание, а это место ему до гроба предназначено самой судьбой.

—   Не буду врать, меня заставили к вам пойти,— признался Платонов, опустив голову.

—   Я тоже пришел сюда не сам по себе, зато те­перь не жалею. Привык. Работа, конечно, собачья, но кто-то ведь должен ее выполнять. Особо понял это после Афгана. Там полтора года прослужил, потом гос­питаль. Ну, а когда на ноги встал, мне предложили либо обратно в часть, либо сюда. Сам понимаешь, каждому жить охота. Здесь все от тебя самого зависит, там — сама непредсказуемость,— усмехнулся грустно человек и, глянув в коридор, сказал громко,— Витек, сообрази кофе на двоих.

Егор пил кофе, ежась под взглядом Соколова. Гла­за улыбались, а зрачки будто простреливали насквозь. От них веяло холодом недоверия.

—   Женат, говоришь? Это хорошо. Значит, к нам на­долго. У семейных свои заботы, им приключения ни к чему. Тем более дитя ждете. У меня сын есть. На будущий год повезем его в отпуск, на материк, к бабке. На Украину. А то так и будет думать, что яблоки на прилавках магазинов растут, а мука в мешки с неба сыпется.

—   Теперь их телевидение всему научит,— прервал Егор.

—   Смотря, что включат: мой — мультики, я — фут­бол, жена — сериалы. Вместе только концерты глядим.

—   А нам пока не до передач. Хочу тещу вызвать с материка, чтоб помогла жене на первых порах ре­бенка досмотреть,— поделился Платонов.

—   Тещу?! На время? Ну, и мечтатель! Впрочем, это дело личное! — оборвал громкий смех Соколов и заго­ворил о предстоящей работе Егора, время от времени заглядывая в его документы.

Платонов внимательно слушал и следил за Алексан­дром Ивановичем, делал свои выводы. Когда начальник зоны привел в спецотдел и представил сотрудникам, Егора мигом окружили: все ж с материка человек, но­вый. С ним придется делить поровну серые будни, го­рести и неудачи. Радостей случалось слишком мало.

—   Вот твой стол, стул, телефоны, лампа и прочие мерзости. Так что располагайся. Завтра получишь фор­му, ну, и остальное, все, что полагается. Помни, рабо­ту начинаем в девять утра. Так что в восемь нужно быть на пирсе. Там катер нас забирает и везет сюда. В пять увозит. Здесь остается дежурный сотрудник. В не­делю один раз такое случается. Моли Бога, чтоб в эти дни все спокойно обходилось,— добавили неспроста.

—   А что может случиться? — не понял Егор.

—   Всякое. Ведь зона наша — строгорежимная не случайно. Здесь такие гады отбывают наказание! Да что там наши слова, когда дела посмотришь, все пой­мешь!

Платонов вернулся домой подавленный. От увиден­ного и услышанного настроение вконец испортилось. А тут Тамаре, как нарочно, захотелось шампанского. Пришлось идти в ресторан, магазины уже закрылись. Когда возвращался домой, прямо в подъезде приста­ли к Егору двое алкашей. Потребовали с новосела свой «положняк» —угощение. Платонов оттолкнул их, вслед услышал угрозы: «Погоди, козел! Мы тебя едино подо­им. А если зажмешь в другой раз, на помойке без хвоста дышать станешь! Слышь, ты, хрен моржовый?

Жена выпила стакан вина, больше не захотела. Все оставшееся прикончил Егор. Пил за прибытие и за но­воселье, пил сам с собой. Тамара спала, раскинув­шись на раскладушке. Платонов спал на полу. Семья ждала багаж, который мог прийти через месяц или два.

Лишь на два дня опередила его теща, приехавшая по просьбе Тамары. Она мигом принялась хозяйни­чать, помогая дочери на кухне и в ванной. Мария Та­расовна успевала всюду. Сама сумела получить ба­гаж, занести его в квартиру вместе с соседями. А до прихода зятя уже все расставила по местам, повесила занавески, заправила кровати, постелила паласы, на­крыла на стол скатерть, почистила диван и положила на него гору подушек. Платонов, вернувшись, не узнал квартиру. Она ста­ла уютной, обжитой. Теща вскоре блины испекла, по­ставила перед зятем и сказала улыбчиво:

—   Кушай на здоровье!

—   А Вы? Давайте вместе!

—   Тамару накормила раньше, а самой надо блины допечь. Так что не жди,— ушла спешно на кухню.

Егор ел и думал о своем. Всего два месяца прошли с момента приезда в Поронайск, а как много произош­ло. Он впервые получил свою квартиру, уже дважды приносил домой зарплату. Вместе с коэффициентом получилось прилично. На выплаченные подъемные, за проезд, купили приданое ребенку и даже теще на до­рогу послали. Теперь бы Тамара родила благополуч­но, тогда можно радоваться. Егор оглядывается на жену: она все еще наводит лоск в квартире.

Все складывается неплохо. Вот только на работе странно получается. Сотрудники отдела будто следят за ним постоянно, шепчутся за спиной. «Конечно, обо мне. Однажды услышал, что я для них — кот в мешке. Значит, не верят! Будут подсиживать, наушничать Со­колову. А тот — человек горячий, вспыльчивый, долго не будет разбираться. Наподдаст под зад, и гуляй без работы. Значит, нужно самому не зевать и на каждого втихаря собрать «компру». Вот тогда запрыгают они в моих руках. Не они, а я посмеюсь над ними. Того ком­промата, только пожелай, пригоршнями собирать мож­но каждый день хоть на самого Соколова. В общем, на него на первого иметь надо. Кто ж еще расправится в случае чего,— думает Егор и припоминает,— зачем ему понадобились письма зэков, подготовленные к отправ­ке на волю? Меня проверяет? Не просмотрел ли ка­кую информацию о зоне? Не забыл ли заштриховать? И ведь до сих пор не вернул их в отдел. Ладно, я тоже не собачьим хвостом делан! Видел, как он брал со склада комплекты прорезиненной робы себе и друзьям для рыбалки. А ведь она зэкам на лесоповал предназначена! — злорадствовал Платонов и, найдя чистую тетрадь, сделал в ней пометку, затем потер руки.— Конечно, это мелочь, но начало положено».

С того дня Егор стал внимательно следить за все­ми. Вскоре увидел, как Александр Иванович взял из зоны краску для своего гаража, несколько банок. Со­трудник отдела несколько одеял увез домой. Другой унес с кухни мясо. Самый старый инспектор передал одному из зэков сверток. Что в нем было Егору узнать не удалось, но пометку в тетради сделал.

Внешне ничего не изменилось. Платонов держался так, словно помимо работы его ничто не интересова­ло. Но это лишь внешне. На самом же деле от внима­ния Егора не ускользало ни одно слово, ни один шаг каждого работающего рядом. Он и дома изменился: стал молчаливым, подозрительным. Это и понятно, ведь его Тамара работала вместе с женой Соколова и не могла ею нахвалиться.

Егор слушал жену молча, не спорил и не поддержи­вал. С Соколовым у него были свои отношения, дале­кие от восторженных. Все больше настороженности воз­никало между ними. Александр Иванович уже не здоро­вался с Платоновым за руку, ограничивался коротким кивком головы, ни о чем не спрашивал Егора и не раз­говаривал ни на какие темы, кроме насущных, рабочих.

Егора бесило, что Соколов брал с собой на рыбал­ку кого угодно, но ни его. Сотрудники спецотдела по­том долго хвалились тем, как провели ночь у костра, какой вкусной была уха. Егор, слушая их, сгорал от зависти и злобы.

Он и в этот день был дежурным по зоне и, задыха­ясь от страха, обходил территорию, бараки, цеха, сто­ловую, кухню, склады, причал и транспортные площад­ки. Платонов знал, что будет, если во время его дежур­ства из зоны убежит хоть один зэк.

Человек вслушивался, вглядывался в лица зэков. Он ни с кем из них не говорил. Нет, не боялся, презирал. А все из-за недавнего случая на «деляне», в тайге, где заготавливала лес бригада Пичугина, бывшего вора. В ней работало три десятка мужиков. После обеда сыграли в рамса. Проигравшему платить было нечем — его «запетушили» насмерть. Когда Егор увидел мерт­вого, назвал зэков бригады скотами и козлами. Вот тут Пичугин, услышав, ответил глухо:

—   Слышь, мусоряга! Не поднимай хвост, не базарь и не брызгай на нас! Ведь если тебя отловим, как и этого «суку» отделаем и уроем без креста и адреса. Заруби себе про это, падла!

—   Слышь, ты, мразь гнилая, заткни свою вонючку! Запомни, облезлый козел, сколько я тут пахать буду, столько тебе не видеть писем с воли, о посылках и вовсе забудь! Это уже не для тебя! Канай на баланде, пока не сдохнешь! — сжались ладони в кулаки.

—   Прав не имеешь, пес легавый, зажимать мою почту! — взвыл Пичугин.

—   А я и забил на твои права! Да и нет их у тебя! Что ты есть? Спущу на тебя пару собак, они все твои права отгрызут мигом. Уроем, как за попытку к побегу. Вот и добазаришься, отморозок! Тут тебе не малина! Дышать станешь, как мы велим, по нашим законам и понятиям. Секи, придурок: чем шире отворишь пасть, тем меньше дышать будешь! — повернул Платонов от бригадира.

Тот, темнея с лица, матерился так, что сторожевые псы замолкли от удивления.

Егор обошел бараки и столовую, ничего подо­зрительного не заметил. Вернулся в кабинет и вдруг услышал стрельбу со сторожевой вышки. Оказалось, охрана решила спугнуть зэков, оказавшихся рядом с ограждением, и дала залп по ногам. Нет, не ранили, никого не задели. Зэки бегом припустили в барак, те­перь, наверное, отдышаться не могут.

А ночью, едва задремав, услышал, как овчарки за­лаяли, шум подняли. В зоне вроде все спокойно, а псы срываются. Охрана прожекторы включила, отпустила троих собак. Те помчались к забору, нырнули под ко­лючую проволоку, проскочили в дыру под забором и помчались к берегу. Охранник и Платонов бежали следом. Мигом приметили недостающую лодку. Они заскочили в катер, который всегда стоял наготове на случай погони, но управлять им, завести двигатель Егор не сумел. Хорошо, что охранник попался опытный, завел машину, включил прожектор и развернул катер на выход от причала. Сообразили, что беглецы напра­вятся к Поронайску, но не причалят в морпорту, опус­тятся гораздо ниже, чтоб остаться незамеченными.

Катер шел на пределе. Платонов всматривался, не высветит ли прожектор беглецов. Пронзительный луч шарил по волнам. Вскоре он нащупал лодку и пошел к ней напролом, мигая всеми огнями.

—   Приказываю вам вернуться немедленно в зону, иначе откроем огонь! — предупредил в рупор Егор.

Трое мужиков мигом попрыгали в воду. До берега рукой подать, все беглецы надеялись на удачу, но она отвернулась. Всех троих выволокли баграми из моря, нацепили наручники, сунули в клетку, специально уст­роенную для этих целей, и вскоре вернулись в зону. Всех беглецов тут же вбила в «шизо» разъяренная охрана. Егор до утра не мог уснуть. Он знал, что было б, сумей зэки уйти из зоны. «Другие отделались бы выговорами, или в звании понизили б на время. Со мною же обошлись бы круче. Соколов только и ждет прокола. А с чего взъелся?»—думал Егор и вспом­нил, как поехал он с начальником получить дела на уголовников новой партии и откровенно позавидовал оперативникам милиции, сказав, что с радостью пере­шел бы работать к ним. Ведь у них и транспорт, и ору­жие, а в зоне—только глотка и кулаки. У ментов ар­сенал богаче и навыки покруче, потому они чаще вы­ходят на пенсию живыми.

Когда Егор оглянулся на Соколова, у того глаза по­темнели. Он весь подался вперед и рявкнул: «Давай на катер! Хватит трепаться, нытик! Чтоб никогда не появлялся здесь, болван!»

Егор так и не понял, что обидного сказал? На­чальника словом не задел, никого не опозорил, правду сказал.

Соколов считал иначе и, вернувшись из Поронайска в тот день, долго метался по кабинету. Когда к нему зашел заместитель, Александр Иванович сказал ему словно о наболевшем:

—   А ведь не случайно все люди избегают этого мерзавца Платонова. Я в нем сучью кровь враз почу­ял. Дерьмо, не мужик! Он родное дитя заложит, если почует выгоду. Ох, хлебнем мы с ним немало...

—   А ты поговори. Может, обменяешь его на путе­вого оперативника. К нам с радостью пойдут: оклад выше, паек лучше, льгот больше.

—    Кто согласится, от того нигде толку нет. У нас такие тоже не нужны. Сам знаешь, головой рискуем часто. Сколько классных ребят потеряли. Они работа­ли не за деньги, за совесть. Таких теперь все меньше становится. Все больше Платоновых. Эти все обсчи­тают, каждое вложение на весах взвесят. Уж такое оно — сучье семя!

...В то утро, приехав на работу и узнав о пойман­ных беглецах, Соколов удивился именно тому, что в погоне и поимке участвовал Егор. Александр Ивано­вич расспросил охранника обо всех деталях погони и поимки.

—    Как узнали о побеге?

—    Собаки хай подняли.

—    Кто первым узнал о побеге?

—    Опять же псы наши.

—    Платонова звали, или сам набился в погоню?

—    Никто не звал его, сам побег впереди собак. Ви­дать думал, что пешком догонит. А они уже уплыли, но мы нагнали их.

—    Как взяли их из лодки?

—   Они сами из нее выкинулись в море. И что с того? Баграми цепляли и на катер. Я вылавливал, Егор пиздюлей отваливал, застегивал в «браслетки» и в клетку совал. Потом лодку зацепили, закрепили ее к катеру и вернулись. Тут и конец всему. Охрана, соба­ки окружили нас, как только слезли с катера. Козлов в штрафняк определили, сами по своим углам рас­ползлись. Старшой наш на радостях, что все хорошо кончилось, предложил Платонову по сто грамм, тот от­казался, непьющим прикинулся, брехал, что его желу­док спиртное не переносит. Ну, да старшой и пошутил: «А ты скажи утробе, что выпивка халявная! Мигом при­мет! По себе знаю».

Соколов раскатисто захохотал:

—   Ну, и как? Уломал Егора?

—   Нет. Обиделся, послал старшего куда-то шепо­том. Тот так и не расслышал адреса, а ведь как чело­веку предложил, как мужик — мужику, поделиться хо­тел. Этот мудак даже сто грамм одолеть боится, гниль зловонная!

—   Иль так хреново в погоне сработал? — удивил­ся Соколов.

—   Там нормально, а вот старшего обидел отказом. Наш — не алкаш, сами знаете. И час, и меру знает, не с каждым выпьет. С ним за честь считают за один стол сесть. Все ж фронтовой полковник! Сурьезный чело­век! Этот шелкопер погребовал им. Даже меня досада взяла. Нет бы поговорить по душам, сугревно, ведь Егор здесь недавно. И чего выламывается, как катях в луже?

—   Ну, отказался и ладно. Чего переживали? Не то в человеке главное! Важно, что в погоню сам пошел, не струсил. Значит, за дело переживает! — успокаивал Соколов охранника.

Но ни в этот, ни в последующие дни не вызывал к себе Егора начальник зоны, не поблагодарил за служ­бу, не отметил в приказе. Сделал вид, что ничего осо­бого не произошло, а за обычную работу никто не хва­лит. Платонову даже благодарность не объявили. Че­ловек понял, что его не уважают, с ним не считаются, а потому окончательно замкнулся, перестал общаться с коллегами. Даже не поделился радостью, что у него родилась дочь. В ту ночь Егор не сомкнул глаз. Дев­чушка появилась на свет в шесть утра. Он порадовал­ся вместе с тещей. Мария Тарасовна звонко расцело­вала зятя в обросшие щеки, велела побриться, умыть­ся, поесть и только тогда идти на работу.

Платонов тогда впервые уснул за рабочим столом.

—   Наверное, бухнул лишку наш непьющий и всю ночь озорничал с какой-нибудь соседкой,— строили догадки сотрудники отдела.

И лишь Соколов, заглянувший в спецотдел по сво­им делам, сказал тихо:

—   Отцом стал. Дочь у него родилась. Моя жена у его Тамары роды приняла. Говорит, что малышка у Егора словно кукла, глаз не оторвать, и здоровенькая.

—   Собраться нам надо на подарок ему.

—   Обойдется!

—   Дети не каждый день родятся,— напомнил кто- то из сотрудников.

К концу дня собрали неплохую сумму, к ней приба­вил Соколов от администрации, а там и охрана под­ключилась. Егор своим глазам не поверил: таких денег он отродясь в руках не держал. Человек сидел расте­рянный, сконфуженный и все твердил:

—   Спасибо всем вам... за тепло к моей дочке...

Домой он летел словно на крыльях. Своей радос­тью поделился с тещей.

Та руками всплеснула:

—   Ну, видишь, а говорил, ненавидят и подсижива­ют, хотят избавиться. Ошибся ты, не разбираешься в людях. Если бы хотели выкинуть, копейки не дали б.

«Кто знает. Как дальше сложится? Может, ошибал­ся я, а возможно, что и впрямь не доверяют мне. Они все на той зоне по многу лет работают, друг друга насквозь знают, я один — кот в мешке. Так и говорят, не скрывая, прямо в глаза. Хотя, если разобраться, а что в нашей работе есть такого, что другому не дове­ришь? Но имеется, и еще сколько всяких моментов»,— подумал Платонов и вспомнил совсем недавнее.

Пришла почта в зону. Обычная, как всегда. Письма и бандероли, немного посылок с одеждой и куревом. Десятка два писем, хоть теперь отдай зэкам. В них ничего особого: о семейных радостях и заботах, о де­тях, о том, как тяжело растить ребятню без отцов. Дет­вора вовсе от рук отбилась, а мужику до воли еще полжизни париться. А сама баба вовсе из сил выби­лась, да и дохода никакого. Детвора на голом хлебе сидит.

И лишь Пичугину пришло длинное, пухлое письмо. Тоже от женщины. Кем она приходилась зэку? Женой? Нет! Благоверные на такие письма не способны. Эта была подругой, наверное, очень давней, любимой и любящей. Егор, прочтя ее письмо, позавидовал бри­гадиру. Ничего особенного тот собою не представлял, а вот любит его за что-то женщина и ждет.

«Алешенька, радость моя! Как я соскучилась по тебе, мальчишка мой! Все время вижу тебя во снах, а ты никак не хочешь вернуться в дом. Хватаешь меня на руки и несешь то в лес, то в озеро. Я кричу от страха, а ты хохочешь и все стараешься спрятать меня. От кого и зачем? Я хочу жить вместе с тобою до самой смерти и буду ждать тебя. Другого выхода нет. Ты — моя жизнь и любовь, мой свет и судьба... Слышала я в городе о скорой амнистии. Может, и нам повезет? Я очень жду,— Егор читал письмо дальше. В нем тре­воги и надежды сплелись в тугой узел.

«Зря старалась баба! Не получит козел письмо. В «шизо» сидит. Уже месяц там канает потрох. Туда почту не приносят, потому не обессудь»,— равнодуш­но порвал письмо и бросил его в корзину. Вскоре вовсе забыл о нем, ведь Пичугина сунули в штрафной изо­лятор за попытку к побегу.

Конечно, он был далеко не первым и не последним в числе тех, кто пытались любым способом удрать из зоны, вырваться с ненавистного Атоса.

Нет, никто из беглецов не допускал мысли остаться в Поронайске или вообще где-нибудь на Сахалине. Все мечтали сорваться на материк любой ценой, хотя б для этого пришлось бы заложить зубы.

У каждого беглеца была не только цель, но и кон­кретный адрес, где ему были рады. У всех, даже у мах­ровых бандюг имелся свой причал, самый дорогой и родной. Лишь однажды молодой беглец признался, что убежал бы он в Японию.

—   Кому ты сдался, гнус криворылый? Иль своих гадов там мало? Да в Японии такое говно мигом отло­вили б! Язык не знаешь, ни денег, ни ксив не имеешь. Воровать бы начал? В Японии за это тыкву снимают. Куда ж ты, мудило, пер? — рассмеялся редкозубый молодой охранник в лицо беглецу.

—   Не такой уж я дурак! На Сахалине половину жиз­ни проканителил среди японцев. По-ихнему понимаю неплохо,— ответил зэк.

—   А на что ты им сдался? В зоне не знаем, в ка­кую задницу тебя воткнуть. Везде помеха! Да и сачок отменный! Японцы таких уродов на дух не терпят. Они—трудяги, про это все знают! Ты ж своим немы­тым рылом к ним навострился, во придурок! — хохо­тал охранник.

—   Работать и конь умеет. То не мудро! А я еще думать могу!

—   Да не трепись, задница свиная! Ну, что можешь придумать, чтоб удивить самих японцев? Как сивуху гнать? — не унимался охранник.

—    Ну, это о себе болтаешь. Я в технике волоку. Вот ты окажись на моем месте, сидел бы, сложа руки?

—   Я на своем месте нахожусь и твоего мне не надо! — вмиг ощерился охранник, добавив сквозь зубы,— паршивая дворняга свой дом и хозяина почи­тает. Этот щипаный петух в заграницу нацелился. У се­бя в дому никуда не гожий, ни к чему не приспособил­ся, скверность немытая!

Егор молча слушал эту перебранку Он знал, что беглеца сунут в «шизо» месяца на два. Суровее этого как накажешь? Дальше Сахалина этапировать некуда, да и зоны строже, чем на Атосе нет на острове.

—   А бывали случаи, что зэки все ж уходили из зоны навсегда? — спросил Платонов охранника.

Тот откашлялся, глянул на беглеца косо и ответил:

—   Случалось. И нынче не без того. Уходят... впе­ред ногами,— немного подумав, добавил,— бывало, и мы вместе с ними! В караульных, бессрочных. А вот чтоб убежать от нас навсегда, никому не обломилось. Ловим. Случалось, убивали, но все равно пытаются сбежать. Вот этого отловили, а ночью или завтра опять в погоню кинемся. Долго отдыхать не придется,— гля­нул за борт катера и рассказал, как выловил здесь своего первого беглеца.— Вот такой же день стоял. Мы отправляли лес на японское судно. Оно неподале­ку на рейде стояло. Баржи с древесиной уходили от нас одна за другой. Еле успевали обмерять и пачко­вать сортименты. Их ошкуривали бегом. Все вокруг спешили, суетились. Кроме барж отправляли на цел­люлозно-бумажный комбинат кору и древесину. Там из них спирт и бумагу делают. Времени у всех в обрез. Не то передохнуть, высморкаться некогда. И я замотался, баржи с лесом сопровождал на рейд и вдруг оглянул­ся, будто черт в бок тыкнул. Глянул за борт — бревно на волнах болтается. Ну, мало ли, со штабелей могло слететь. Одно подозрительное, неошкуренное. Как оно попало в море, если штабели неготовой древесины были от берега далеко. Само не прикатилось к морю, кто-то помог. А зачем? Зацепил я тот сортимент баг­ром и выволок вместе с зэком. Он, пропадлина, при­мостился к бревну и дышал через бамбуковую трубку, потому ничего подозрительного не приметил. Ствол был большим, а мужик — тощим. За сук зацепился, кото­рый специально оставил, ну, и плыл к японскому суд­ну. Уже рядом был. А японцы вылови его, уже не вер­нули б в зону. Для политики оставили б. А уж этот попросил бы убежища. Он за политику у нас оказался, за левые убеждения. Вот я и выгреб его вместе с убеж­дениями. Прямо на катер. Слышу, а в зоне уже шухер поднялся, хватились беглеца. Ну, я осмотрел баржу, не спрятался ли в ней еще какой-нибудь беглец, дож­дался полной разгрузки и вместе со своим уловом вер­нулся в зону. Сдал отловленного. Начальник за бди­тельность премию выписал. А ведь едва не ушел бан­дюга. Его в море не искали. Никто и не подумал, что такое сообразит. Глянули, что все лодки на месте, и давай искать пропажу в зоне. Все знали, что до рейда вплавь никто не решится. Да и голову не видно. Но где зэк? Тут я его доставил. Мокрого со всех сторон. Не повезло гаду смыться!

Егор, слушая охранника, спросил:

—   А вдруг какому повезет? Что будет охране и де­журному сотруднику?

—   Вам — ни хрена! Разве выговор влепят. А ох­ранника заместо недостающего на шконку сунут до конца жизни. Да так вломят, что смерть подарком по­кажется. Ведь зона строгорежимная! В ней отпетые канают, кому на воле дышать не можно. Но и вашего брата не пощадят потом. Одно такое упущение, и лет пять не жди повышения в звании, продвижения по службе. В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Поэтому, когда дежуришь, не спи, чтоб не про­снуться виноватым.

Егор после того разговора даже не думал об отды­хе на дежурстве, но неприятности все же не избежал.

Прошло время. Одно из дежурств Платонова вы­пало на праздник. Пользуясь укороченным днем, зэки помылись в бане, поужинали и отдыхали в бараках. Все было тихо. Егор перед отбоем проверил, все ли на месте. Не приметил ничего подозрительного, а утром на перекличке не оказалось в строю одного мужика.

Зэки барака плечами пожимали, мол, не знаем, куда делся. Не видели, не слышали ничего. Все указали на Егора, сказав, что он перед отбоем заходил после­дним. Должен знать, куда человек делся.

—   Ну, что ж, давайте собаку! Уж она покажет, где он,— побелел Платонов.

Охрана привела овчарку, надрессированную на по­иск и погоню. Та обнюхала личные вещи и обувь про­павшего, пригнула морду к полу, но не взяла след. Лишь когда вывели за порог барака, взвизгнула и пом­чала к свалке за столовой. Там раскопала кучу мусо­ра, под которой увидели зэка. Он едва дышал.

—   Кто тебя уделал? — спросил Соколов, нагнув­шись к самому лицу человека.

—   Борис. Бадья его кликуха. Он гробил,— донес­лось до слуха.

—   За что?

—   Бабки отнял, получку. Все до копейки...

—   Быстро в больницу его! Бориса — ко мне! Кто нынче дежурил? Платонов? Через полчаса появитесь у меня! — потребовал, разогнувшись, и проследил, как охранники понесли в больницу зэка. Врачу сказал глу­хо,— все силы приложи, но спаси его!

Егор видел, как перекосило лицо начальника, уви­девшего Бориса. Охрана гнала того прикладами от са­мого барака.

Платонов съежился, приметив громадные кулаки Соколова. Лицо его побурело, а глаза из синих стали серыми.

—   Куда «бабки» занычил? Колись живо! — рявкнул так, что Борис присел.

—   Он мне долг не отдавал,— ответил тот глухо.

—   Сейчас проценты получишь! — пообещал Соко­лов и позвал дюжих охранников в кабинет.

Егор сжался в комок. Ему так захотелось домой, к себе на диван или на кухню к женщинам, где все его понимали, уважали и жалели.

Он вернулся в кабинет. Понимал, что уйти с рабо­ты теперь, просто невозможно. Все сотрудники подни­мут на смех. Егор стал просматривать почту, но не смог сосредоточиться ни на одном письме. На душе тоскливо и тревожно.

—   Платонов! К начальнику! — слышит за спиной.

Человек побрел, понурив голову.

В кабинете Соколова никого. Лишь полная пепель­ница окурков перед начальником. Александр Ивано­вич глянул на Егора исподлобья.

—   Потеряли мужика. Умер человек. В том и Ваша вина имеется, не досмотрели... Обидно. А вот Борис еще десяток таких переживет. Ну, добавят ему срок на выездном суде. Так и что? Этим тюрьма — мать род­ная, не станет переживать. Он на воле больше месяца никогда не жил. А покойник путевым человеком был.

—   Чего ж в зону попал? Да еще в нашу?— не поверил Егор.

—   За самосуд. Тестя убил. Не без причины. Тот в войну полицаем был. Тут на Сахалине от правосу­дия спрятался. А среди вербованных нашлись те, кто опознал его. Так тот тесть за ружье схватился ночью, решил всю семью извести, пока они властям не до­несли. А Степан его за руку: «Стой! Что задумал?» «Брысь с пути, щенок! Сам разберусь. И не таких гро­бил. Этих и подавно уложу». Оттолкнул зятя, да тот на плечах повис, не дал выйти из дома. Время уже за полночь. А ну ввалится такой к беззащитной бабе с пя­тью детьми, что натворит? Ну, и сцепились в коридо­ре, в темноте. Тесть Степку живого измесил в котлету, но зять не выпустил, вырвал ружье и пальнул в тестя в упор. Тот на месте кончился. Весь коридор брызгами заляпал. Ну, а Степку теща сдала. Привела милицию. Никто не стал вникать в причину, зациклились на фак­те. А тут жена подсказала, что и ее обижал, пускал в ход кулаки. Уже дважды судили его за драки, теперь и вовсе убийцей стал. Так-то и влепили ему десять лет. Никто за Степу не вступился. Адвокат в процессе слабым оказался, не сумел защитить. А он, попав в зону, весь заработок семье отправлял, детям. Их у него трое. Как теперь жить станут? Жена, судя по всему, баба глупая,— глянул Соколов на Егора и обо­рвал себя,— впрочем, зачем я это Вам рассказываю? Случившееся уже не исправить.

—   Я проверял, обходил бараки. Все было тихо, даже намека на драку не заметил,— оправдывался Платонов.

—  Жизнь всегда уходит тихо. Громкой случается лишь расправа. А чтобы впредь внимательнее были, без наказания не останетесь. Строгий выговор Вам обеспечен. Еще один случай, и Вас выбросят из на­шей системы.

Целых три месяца не получал Егор премиальных, но полоса неудач коснулась в тот год каждого сотрудника.

Зэки, словно озверев от неволи, уходили в бега, сметали на своем пути любую помеху. Соколов увели­чил охрану. В зону привезли матерых сторожевых со­бак. Любая из них, шутя, могла справиться с кем угод­но. Вышки, забор и ограждения держались под посто­янным контролем. Сквозь них даже муха не могла про­лететь незамеченной. И все же зэки не расставались с мечтой о воле и побегах.

Едва отвернулся охранник, зэк уже нырнул в море и, не высовывая головы, плыл, греб к судну, стоявше­му на рейде под погрузкой. Неважно чье оно, глав­ное — добраться. Не удалось уплыть морем, пытались уехать на барже, спрятавшись в коре, между сорти­ментов. Вот так же удалось троим просочиться в Поронайск. Загруженная баржа ни у кого не вызвала подозрений, а когда в зоне хватились беглецов, они уже успели переодеться, позаимствовав у горожан с веревок всю необходимую одежду.

Редко уезжали домой вовремя сотрудники зоны. Чаще привозил их катер с большим опозданием, злых и усталых. В таком состоянии скорее доползти бы до койки и забыться до утра во сне. Но и он перестал быть безмятежным. Все чаще мерещились оскаленные мор­ды псов, перекошенные злобой лица зэков, подкопы под забором, перекусанное проволочное ограждение, сигнальные огни катера, нагоняющего беглецов и со­леная брань из рупора, требующего вернуться.

Егор даже ночью вскакивал от всех тех кошмаров, шел на кухню, выкуривал пару сигарет, радуясь корот­кому домашнему теплу.

—   Егорушка, ты хоть на дочку глянь. Смотри, какая она большая! Скоро в школу пойдет. Знаешь, как мно­го стихов и песен выучила? Во дворе ее все любят,— говорила Тамара.

—   Уже в школу? Как же так быстро? Вчера роди­лась, а завтра учиться?

—   Растет егоза! Ох, и упрямая! А озорная, хуже мальчишки,— добавила теща.

Егор подходит к постели дочери, гладит крутые куд­ряшки. Оля на миг открывает глаза, улыбается отцу и снова засыпает.

—   Я обещала дочке, что ты скоро отведешь нас в кино или в театр,— заглянула в глаза жена.

—   Милая моя девочка! Как был бы рад выполнить твою просьбу, но я возвращаюсь с работы уже к пос­леднему звонку. Устаю так, что ни одного фильма не увижу, засну в зрительном зале, и тебе будет неловко. Если хотите, сходите без меня,— просил Егор.

—   Еще чего! Я ей пойду, свиристелке! В кино захо­телось. Иль позабыла, что замужняя? Иль в доме те­левизора нет? Садись и смотри, чего хочешь. Почему в кино нужно переться? Еще в театр настропалилась. Нешто дурные деньги завелись? Лучше мужику костюм справь! В чем ему по твоим киношкам бегать? Все в том костюме, в каком с тобой регистрировался! Так ить совестно. Сколько лет прошло? Ты как короле­ва одета, а он все с голой задницей. Разве такое мыслимо? И как терпит? Весь обносился, оброс. Если я его под руку возьму, все поверят, что он дед мой!

Егор от такого комплимента мигом в ванной зак­рылся. Мылся, брился, чистил зубы, стриг ногти. Вы­шел сверкающий.

—   А все равно в моих тапках! — заметила теща и укорила дочь,— до сих пор пижаму мужику не купи­ла. Срамотища единая!

Теща всегда поддерживала Егора. Дочку ругала, высмеивала, не щадя. Не любила и двух ее подруг, приехавших в Поронайск из Благовещенска почти одно­временно с Тамарой.

—   Че на их глазеешь? Ты — замужняя, они — оди­ночки. Нет меж вами общего. Что у холостячек на уме? Мужики и тряпки!

—   Мам, они — прекрасные врачи, серьезные девуш­ки. Не хотят выходить за первого встречного. Разве можно осуждать за это? — урезонивала Тамара мать.

—   Да пошли они в задницу! Какое мне дело до чужих баб? Но и ты с ними не смей вязаться. Не по­зорься! Глянь на них: мимо этих непутяг дворняги про­скакивают, краснея до самого хвоста, закрыв глаза ла­пами. Или неправду говорю?

—   Мам, не надо лишнее наговаривать!

—   Чего? Это я брешу? Да как смеешь перечить? У твоих подруг все исподнее наружу. Трусы и лифчик на виду. К чему юбки, которые сраки не прикрывают? Даже сиськи поверх кофт лезут заместо воротника! Срам единый! На голове - воронье гнездо! Какой путний мужик на них глянет? А коль увидит, со страху до ночи не дотянет! Не приводи их в дом! Сама с ними рядом не появляйся, совесть поимей! — кипела теща.

—  

—  

—  

—  

—  

— 

— 

— 

— 

— 

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

— 

— 

—  

— 

— 

—  

—   

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

— 

—  

— 

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—   

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

— 

— 

—  

— 

— 

—  

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

— 

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—          

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—         

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—   

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

— 

— 

—  

— 

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

— 

— 

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—         

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—         

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—   

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—   

—  

—  

—   

—  

—   

—   

— 

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

— 

— 

— 

— 

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

— 

— 

—  

—  

—  

— 

—  

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

— 

— 

—  

— 

— 

— 

— 

—  

—  

— 

—  

— 

— 

— 

— 

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—   

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—   

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

— 

—  

—  

— 

— 

— 

— 

— 

— 

—  

— 

— 

— 

— 

—  

— 

—  

— 

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

— 

— 

—  

— 

—  

— 

—  

— 

—  

—  

— 

—  

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

— 

— 

— 

—  

— 

—  

—  

—  

— 

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—   

—   

—   

—  

— 

—  

—  

— 

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

— 

—  

—  

— 

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—                                          

—                                          

—                                          

—                                         

—                                         

—                                         

—                                         

—                                         

—                                         

—                                         

—                                         

—                                          

—                                          

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

— 

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—   

— 

—  

— 

—  

— 

—  

— 

— 

—                                       

—                                       

—                                       

—                                       

—                                       

—                                       

—                                       

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—   

—  

—  

—  

—  

—   

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—       

—       

—        

—       

—  

—   

—  

—   

—  

—   

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

— 

— 

—  

—  

—  

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—