В класс они вошли на руках. Своего веса Алька не чувствовал, шел, словно не было в природе земного тяготения. От ощущения легкости и необыкновенной прыгучести рождалась в груди щемящая, затрудняющая дыхание радость. Иногда сердце обмирало, будто он падал с крутизны. Его ладони шлепали по намастиченному полу, жирному, цвета вековой ржавчины. Нянечки разводили мастику горячей водой, размазывали ее по всей школе мешковиной, навернутой на швабру. Запах керосина никогда не выветривался — керосина и хлорной извести.

Мастика шелушилась под ногами ребят, шаркающих, топочущих, приплясывающих; забивалась под одежду пыльцой, отчего белье при стирке покрывалось красной сыпью. Гнев матерей был стремителен и целенаправлен. Затылки трещали. Матери плакали. Ах, как легко шагается вверх ногами, словно кровь стала газом, газовым облаком, водородом.

Возле учительского стола они подпрыгнули, сгруппировались в воздухе и распрямились, став на ноги в один звук.

Завуч, высокий и тощий, Лассунский — фамилия такая, — остро глядел на них от задней стены и улыбался, все уже и уже растягивая свою улыбку. Все в нем было заострено: плечи, локти, колени. Длинные пальцы с крепкими чистыми ногтями треугольной формы. На голове седой вздыбленный кок, отчего и голова его казалась заостренной. В руках острая пика, изготовленная из заморского дерева, — указка, безукоризненно точная, Лассунский даже из-за спины попадал ею в нужную точку на карте.

— Браво! — сказал Лассунский. — Братья Земгано. Двойное сальто в ночные тапочки. Через Ниагару с бочонком пива. Браво! Классу разрешаю похлопать.

Класс изменил им в одну секунду (сорок предателей). Громко затрещали восемьдесят ладошек (очень весело дуракам).

Завуч Лассунский поднял пику.

— Имена у них вполне цирковые — Гео и Аллегорий. Придумаем им фамилию.

— Сальтомортальские! — выпискнул Люсик Златкин. Краснея прыщавенькой рожицей и суетливо оглядываясь, Люсик пробормотал в нос: — А что, подходяще и без претензии… И необидно…

Поднялась Вера Корзухина — высокая, осанистая, бесстрастная, как Фемида.

— Нужно вызвать родителей. Распоясались!

(Что она, спятила?)

Вера Корзухина растворилась в оранжевом вихре. На ее месте бамбуком закачался Лассунский.

— Ну-с? — задал он асмодейский вопрос.

— Извините, мы думали, класс пустой.

— Сегодня не воскресенье.

— Мы другое думали: у директора разговор громкий, мы думали, вы в нем участвуете… Разрешите сесть?

— Э-э, нет. Сей номер мы доведем до конца. Слушай мою команду. Тем же способом и тем же путем в обратном направлении, делай… Але-е… Ап!

Они сделали фляк в стойку на руках, развернулись и пошли в коридор. Ладони прилипали к мастике. Запах керосина сушил глотку. Завуч шел рядом, приговаривая печально:

— К директору, мальчики мои, к директору. К Андрей Николаевичу.

В молодости завуч Лассунский плавал в торговом флоте, да заболел. Сойдя с флота, закончил факультет географии. Говорят, пику-указку он изготовил из тросточки, подаренной ему одной влюбленной пуэрториканкой.

Мастика налипала на пальцы. Обжигала ладони. Запах керосина скарлатиной обметывал рот…

Почему стена темная? Нет окон? Стена отгораживает что-то, от чего тоскливо и страшно.

Возле директорского кабинета они упали. Лассунский сказал:

— Слабаки. Не могли коридор одолеть. Сейчас я еще ваши знания проверю.

Ребята (сорок предателей!) пузырем выпирали из класса. Громоздились в три яруса, наверно, придвинули к дверям учительский стол. От них истекал жар. Они что-то кричали, корчась от безжалостного восторга. Надвигалась стена, глушила их голос и косо падала, падала…

Он захрипел:

— Исидор Фролович, это от керосина. Дышать тяжело…

Потом появилась гудящая муха. Он удивился:

— Исидор Фролович, зачем эта муха? Что ей тут надо?

Услышал в ответ:

— Выкарабкивается…

Сознание из теплых, ярко окрашенных глубин памяти медленно восходило к реальности: брезентовый потолок слабо колышется, ветер пообдул плечо холодом. Муха гудит. Как в гитаре. Или в рояле. Осенью пахнет, влагой, лекарствами…

Алька не чувствовал своего веса, ощущал, будто плывет он в покалывающем пару. Не хотелось двигаться, не хотелось расставаться с удивительной невесомостью, как не хочется вылезать ранним утром из нагретой постели. Алька глаза закрыл, отстраняясь этим от всего сущего.

Очень близко и громко закричали птицы. В их голосах были беспощадность и вздорное нетерпение. Может быть, они нападали.

Когда Алька посадил чижей между рамами в классе, завуч Лассунский даже не выгнал его. Он сказал всем: «На земле много птиц. Наверное, никто не знает, как много. Если разделить всех птиц земли на все человечество, получится, я думаю, этак тысяч по девять на брата. Представляете, если бы некий сильный и справедливый разум мог направить птиц против нас? Мы получили бы заслуженное нами возмездие…»

Слова Лассунского прозвучали не за стеклами памяти, но как бы рядом, обнаженные и указующие. Алька почувствовал вдруг свое тело, уставшее от лежания, свою ничтожность и слабость. Какая-то сила подтолкнула его в сидячее положение. Он спросил шепотом:

— Где я?

— В раю. Призрачно и чудесно. Витай себе, маши крылышками. Только с музыкой у нас затруднения — главврач, негодяй, гармонь отобрал. — На соседней койке, поджав под себя ноги, сидел человек в синих сатиновых трусах — каменистое, прокаленное, как кирпич, тело, безжалостные глаза сверкали холодной голубой глазурью.

— Вы кто? — спросил Алька одним дыханием.

— Святой Петр. По первому разряду… Что ты на меня уставился, как коза на ракитник? Аллах я. Будда Иванович.

С другой стороны послышался смех, похожий на кваканье. Алька туда повернулся. Койка — человек лежит пожилой.

— В госпитале ты, — сказал человек. — В лазарете. В глупой палатке. Он снова заквакал, засипел, зашевелил пальцами. — И болезни у нас тут глупые, не фронтовые. А у тебя болезнь совсем невинная, как у бухгалтера. Плеврит…

Алька огляделся — большая палатка брезентовая, в ней четыре койки, четыре тумбочки. За целлулоидными оконцами ветки шуршат. Над палаткой бранятся птицы. У входа на тумбочке сидит еще один человек, возраста среднего, волосы вьющиеся, на плечах внакидку сиреневый халат, крепко застиранный.

«Все при волосах, все офицеры», — подумал Алька, не ожидая от этого обстоятельства ничего утешительного.

— Зовут тебя как? — спросил офицер в халате.

— Алькой зовут.

— Детское имя. Словно камушек в воду бросили…

— Детское по привычке. По паспорту Аллегорий. Полностью.

Соседи развеселились. Лежавший слева квакал и сипел с перерывами на густой затяжной вздох. Сосед в трусах смеялся, как стекла бил. Веселье офицера в халате навело Альку на странную мысль о чае с лимоном.

Алька обиделся:

— И не смешно. Мама думала, что это горное имя. Она малограмотная была, когда я родился.

Сосед в трусах оборвал смех, глаза вытер.

— У меня в роте писарь Тургенев. Мне бы второго писаря: — Аллегория. Кружок изящной словесности. Мир искусства. «Как хороши, как свежи были розы…»

— Я писарем не могу, — слабым голосом возразил Алька. — У меня по русскому тройка и почерк кривой… — Он ожидал — соседи опять засмеются, но они молчали. В тишине этой была разобщенность, наверное, каждый думал о чем-то своем и далеком.

— Я комсомольцем шпану отлавливал, — заговорил наконец сосед слева, большой и рыхлый. Позже Алька узнал, что зовут его Андреем Николаевичем. Гопники, беспризорники — асфальтовые грибы. Отмывать их было одно удовольствие. Приведешь в баню — черти черные. Отмоешь — дитё человеческое. Одного отловили шкета, маленький, злой, как хорек, и такой же вонючий. Ни имени своего, ни фамилии не помнит. Спрашиваем: «Кто ты?» Кричит и слюной брызжет: «Я пролетарий всей земли! Революционер мировой революции. Анархист я! И не кудахтайте, дяденьки начальники». Записали его в документ: имя — Гео, фамилия — Пролетарский, отчество — Феликсович. Подвели под его личность большевистскую философию и печать приложили. Анархист выискался!

Алька перебил рассказчика с хвастливым энтузиазмом, даже руками взмахнул и от прыти такой чуть не упал с койки:

— У меня товарищ есть Гейка. Гео Сухарев. Мы с ним за одной партой сидим…

Андрей Николаевич повернул к нему одутловатое желтое лицо с выпученными глазами.

— В баню тот шкет ни за что не хотел идти. Кусался, мерзавец, точно как хорек. За руки, за ноги сволокли — мы с ними не церемонились. А он оказался шкицей. Гео Феликсовной Пролетарской… Мы ей и сахару, и даже печенья где-то достали. Ревет, называет нас невежами и нахалами. Хорошенькая девчушка из того хорька получилась…

— Цирк! — сказал Алька.

Сосед в сатиновых трусах, капитан Польской, подал ему стакан.

— Рубай компот, Аллегорий, и тихо, бабушка, под подушкой немцы.

Алька выпил компот большими болезненными глотками, вытряс в рот дряблые фрукты, опустил голову на подушку и уставился в потолок. Ветер хлопал снаружи клапаном целлулоидного оконца, задувал в палатку влажный воздух реки, запахи гниющего камыша, рыбацких отбросов, осмоленных недавно лодок. Птицы совсем обнаглели, прыгали по брезентовой крыше и, отталкиваясь, чтобы взлететь, прогибали ее. «Надо же, — думал Алька, — все при волосах, все офицеры». Его голова, стриженная под машинку, лежала на подушке, как изюмина в тесте.

— Сколько же тебе лет? — услышал он вопрос, заданный тихо и как бы со всех сторон.

— Шестнадцать…

Дрема волнами накатывала на него, неслышно накрывала голову, как бы шурша, обдавала тело и опадала в ногах покалывающей пеной. Ощущение ветра, берега, запаха моря и крика чаек над головой было так натурально, что Алька с неудовольствием и великой ленью ответил на тревожный сигнал, зазвеневший в его голове: «Ты что болтаешь-то? Ты подумай-ка, где ты?» «Ну, в полевом госпитале», — ответил Алька и сразу же сел в кровати.

— Восемнадцать! Не верьте мне — мне восемнадцать лет полностью. Шестнадцать я от головокружения брякнул… и от общей слабости сил.

Капитан Польской обхватил свои кирпичные плечи руками, словно озябший.

— Надо же… В шестнадцать лет на вечерние сеансы пускают в кино. В восемнадцать — на фронт… На фронте небось интереснее? — спросил он у Альки. — Чего ж ты молчал? Нужно было сразу кричать, как только глаза разлепились: «Прибыл, товарищи, защищать Родину геройский сопляк Аллегорий!» Фамилия как? — Капитан слез с кровати и навис над Алькой каменным телом. — Ты о чем думал, спрашиваю?

Альке хотелось тишины, хотелось войти в струистую нежную прохладу реки и, запрокинув голову, лежать и плыть на спине по течению, не чувствуя своего веса, и чтобы никакой тяжести на душе, никаких оправданий — только облака в небе, диковинно переменчивые, неслышно задевающие друг друга, сливающиеся, образующие все новые и новые формы, и так без конца.

Соседи разговаривали громко, похоже, перебранивались, двое нападали на капитана Польского, защищая Альку от его нетерпимости. Капитан кипятился:

— Пользы от них на ломаный грош. Они мне — как сор в глазах. Я бы позади войска старух поставил — злых, с розгами.

— Капитан, душа, как бы ты поступил на его месте? — Это спросил сосед в сиреневом халате, позже Алька узнал, что он майор, командир танкового батальона.

— Я детдомовец. А он… У него, может, талант на скрипке играть. Может быть, он поэт, вон у него какой нос острый, как гусиное перо.

Алька засыпал, безразличный к своей дальнейшей судьбе. Сон заботливо отгораживал его от обид сегодняшних и, напротив, предлагал ему, как спасительные лекарства, заботы давние — детские, по нынешнему его разумению, смешные и такие целебные.

Алька видел свой класс, мальчишек, стриженных под полубокс, девчонок с косами — стриженая была только Лялька, полное имя Ленина.

Из окна сильно дуло. Он смастерил вертушки из плотной бумаги, раскрасил их, пришпилил по периметру рамы булавками. Вертушки резво крутились и шелестели. Завуч Лассунский сказал, сбивая вертушки указкой:

— Аллегорий, с твоим умственным развитием это занятие не вступает в противоречие ни в коей мере. Но возраст! Борода еще не тревожит?

— Нет пока.

— Двухпудовку сколько раз выжимаешь?

— Один раз всего… Не выжимаю — толкаю.

— Так и запишем — бездельник.

После уроков его оставили заклеивать окна. Гейка Сухарев остался ему помогать да Иванова Ленина.

С Гейкой Сухаревым они дружно сидели за одной партой с третьего класса. Они все пришли из разных школ в эту новую, остро пахнущую штукатуркой. Воспитателем у них стал Лассунский Исидор Фролович. Позже они узнали, что он учится по вечерам в университете. Еще позже они придумали ему кличку Асмодей, а еще позже он стал у них завучем, но воспитателем так и остался.

А тогда он спросил:

— Ну-с, художники у нас есть?

Алька и Гейка поднялись из-за парты, посмотрели друг на друга с некоторым вызовом и удивлением.

— Гео Сухарев.

— Аллегорий Борисов.

— Ну и ну… Паноптикум…

Они поняли по этому «ну и ну», что отношения с воспитателем обещают быть весьма поучительными.

Лассунский велел им нарисовать дома стенную газету «Бюллетень» к столетней годовщине со дня смерти Александра Сергеевича Пушкина.

— Александр Сергеевич, — сказал он. — Так просто и так значительно. То-то, Гео и Аллегорий.

Они трудились три дня у Гейки на кухне на полу. Гейкины взрослые сестры перешагивали их небрежно. Небрежно смеялись над ними. Одна из сестер курила.

Кроме названия с завитыми до неузнаваемости буквами, они нарисовали большое «100» с портретом Пушкина-мальчика в одном нуле и Пушкина-взрослого в другом, силуэт памятника Пушкину в Москве, Медный всадник, Черномора, Руслана, кота, дуб, тридцать витязей чередой, их дядьку морского акварельными красками.

Посмотрев газету, Лассунский сказал:

— Ну и ну… «Бюллетень» пишется с двумя «л». Можно было заглянуть в словарь или спросить. Места для текстов вы не оставили — почему?

Они возразили запальчиво:

— Зачем для текстов? Пушкина наизусть нужно знать.

— А если кто-нибудь захочет выразить чувства?

— Пускай вслух выражают.

Лассунский вернул им газету.

— Необходимо думать. Пять минут размышлений, перед тем как начать дело. Пять минут размышлений сэкономят вам дни, может быть, недели… может быть, жизнь. Вперед, мальчишки, вперед — к свету. Кстати, вы умеете размышлять?

Они попробовали.

Слово «бюллетень», хоть и с двумя «л», в этом деле им показалось неправильным. Пушкин не больной инвалид, чтобы ему бюллетень, — он коварно убитый на дуэли великий поэт. Ему памятник! Чтобы как живой.

Они шумно написали: «Наш памятник замечательному великому поэту Пушкину Александру Сергеевичу!» Посередине листа нарисовали памятник Пушкин в окружении пионеров с цветами. Под ногами у Пушкина двуглавый орел царский разбитый. Вокруг постамента декабристы стоят гордые, под каждым фамилия. По краям листа в виде рамки много картинок ярких, но мелких. Места для выражения чувств в письменном виде осталось хоть и немного, но, по их размышлениям, достаточно. Кто писать-то будет: Верка Корзухина, Люсик Златкин, ну еще Молекула лупоглазый.

Гейкины красивые сестры перешагивали их с опаской, боясь наступить в блюдце с тушью или опрокинуть стаканы с кистями. Пол вокруг стенгазеты пестрел разноцветными кляксами. Гейкина мать и Гейкин отчим в сторонке месили тесто для пирогов. Уходя, Алька встретил на лестнице старшину-подводника, широченного, как платяной шкаф. Старшина шел свататься к старшей Гейкиной сестре.

Лассунский газету долго рассматривал, качал головой, улыбаясь.

— Теперь ваши размышления видны и понятны. Самомнения у вас многовато, но все же неплохо. Вы не такие уж и тупицы, как я себе представлял.

Он их все же любил. «Вперед, мальчики, — говорил он в минуты затишья. — Вперед — к свету…»

Очнулся Алька на второй день. Разглядел брезентовый косой потолок, птицы над потолком пронзительно и заунывно кричали.

Настроение в палатке было сумрачное, насупленное. Да и сама палатка прищурилась как бы то ли от папиросного дыма, то ли от сырости. Майор Андрей Николаевич лежал, обложившись томиками Гарина-Михайловского. Майор-танкист сидел на тумбочке у входа, смотрел на природу слепым лунем. Капитан Польской в проходе жал стойку. Он касался носом пола и наливался при этом пунцовой натугой. Стойку он не дотягивал, но горделиво выпрямлялся, играл напоказ калеными мускулами и поджимал живот.

— Зачем вы столько затрачиваете силы? — сказал Алька. — Стойка — это так просто. Это — как взмах.

Андрей Николаевич шевельнулся резко, томики Гарина-Михайловского попадали на пол. Майор-танкист повернулся на тумбочке.

— Тише, бабушка, — прошептал капитан Польской и захохотал вдруг. Ну, фитиль! А-а… Ну, кто прав? — Он обсверкал соседей смурными глазищами. — Я ж говорил — все на пользу. — Подошел к Альке, погрозил жестким пальцем: — А ты, Аллегорий, обманщик. Пока ты целые сутки бредил и метался, мы все про тебя узнали. И про Ляльку узнали.

— Какую Ляльку! Иванову Ленинку, так она же когда уехала…

— Помолчи. Разговорился. На-ка, поешь.

Капитан Польской поставил Альке на живот тарелку тушеного мяса с гречневой кашей, и, пока Алька ел, он горделиво вышагивал по проходу в своих синих сатиновых трусах.

— Видали, он меня будет учить стойку отжимать, ну не наглец? Я, может, с пеленок стойку отжимаю. Я, может, сперва на руках ходить выучился, а потом уж как все люди. У меня в детстве рахит был от пресной пищи.

Андрей Николаевич протянул стакан с молоком и печенье «Мария», майор-танкист кинул яблоко. Капитан Польской сел на корточки — стойку жать, но вдруг выпрямился и сказал:

— Ну-ка ты, теоретик, разобъясни мне теорию.

Майоры насторожились. Алька сел поудобнее, откусил от яблока.

— Я бы вам показал. Только сейчас у меня силы нет… Вы поставьте руки поближе к ногам, лучше на одну линию. Только их выпрямите, и руки и ноги… Теперь подавайте плечи вперед. Сильнее… Голову на спину пока не тяните… Теперь брюшным прессом — разгибайтесь… Ноги не сгибайте в коленях…

Капитан Польской неожиданно для себя легко вымахнул в стойку.

— Сильно не прогибайтесь в пояснице, некрасиво, — сказал Алька.

В ответ последовал радостный вопль:

— Тихо, бабушка!

За этим занятием их застала высокая, грузновато-красивая медсестра с плавной, как бы тягучей походкой. Она и руками всплеснула плавно, и воскликнула с мягким распевом:

— Что же это такое!

А когда капитан молодцом предстал перед ней, и грудь выпятил, и руки в бока упер, упрекнула его:

— Капитан, вы не мальчик — все хорохоритесь. — Она мягко подтолкнула его к кровати.

Он по-детски брюзгливо залез под одеяло. Майор-танкист остался сидеть на тумбочке, глядя в небо с какой-то неживой тоской.

У майора Андрея Николаевича была желтуха. У капитана Польского язва желудка. У майора-танкиста что-то сложное, нервное. Причину его болезни соседи осторожно обходили и Альке подмигивали. Медсестра заглядывала к ним частенько, сидела у Альки в ногах. Их болезни как бы создавали иллюзию невоенной жизни, наводили ее на уютные воспоминания. Она поправляла салфетки на тумбочках, меняла цветы, затененно улыбалась и говорила мечтательно: «У нас уже печи протапливать начали. Березовым дымом пахнет. Розы на зиму лапником закрывают…» Глянув на часы, вздыхала с каким-то мягким укором и, сразу построжав, шла к своим основным делам.

На пятый день Альке разрешили вставать. Капитан Польской разглядывал его с протестующим удивлением, с каким разглядывают скелет.

— Рысак, — сказал он. — Фаворит… Тебе нельзя застаиваться. Сползай в операционную, там мой дружок доктором служит. Записочку ему передай. Организм у меня соскучился — пусть расслабляющего накапает. А если нету тогда пусть главврач гармонь отдает!

Алька надел свои брезентовые баретки. Капитан губами почмокал.

— У меня такие «джимми» имелись. Я их зубным порошком мазал. — Голос капитана утратил командирскую силу, в нем появился мягкий, ласковый всхлип. — Брюки имелись белые и рубашка «апаш»… в сочетании с загаром.

Капитан Польской из палатки выходил нечасто, он понимал свое появление под чужой взгляд как насмешку над ранеными и контужеными. Андрей Николаевич предпочитал лежать без психологии. «Еще нахожусь, — говорил он. — У меня, как у девушки, еще все впереди». Только майор-танкист гулял иногда на берегу реки, но возвращался как бы подбитым.

Выйдя из палатки, Алька услышал его голос:

— Капитан, душа, зря это…

Просторный осенний воздух, яркий от синего неба, звонкий от птичьих криков, качнул Альку. Чтобы не упасть, Алька побежал вбок почти вприсядку, обхватил корявую яблоню и так стоял долго, прижимаясь виском к изорванной годами шершавой коре.

Полевой госпиталь осел в старинном школьном саду в многоместных палатках. В самой школе, темным кирпичом и широкими сводчатыми окнами напоминавшей железнодорожный вокзал, размещались операционные, перевязочные и палаты тяжелораненых.

У крыльца толпились солдаты. Одна за другой подъезжали машины и санитарные повозки, тогда солдаты, прибывшие своим ходом, расступались и почтительно выжидали, пока санитары внесут внутрь тяжелую ношу.

Сестры с бессонными диковатыми глазами, движениями похожие на пчел-сторожей, осматривали раненых и как бы обнюхивали их, прежде чем впустить в свой трагический улей.

Коридор был забит ранеными, ждущими очереди на перевязку; они сидели на подоконниках и на полу, взвинченные и умиротворенные, растерянные и спокойно-сонные, негромко шутили, осторожно, как бы лелея, поправляли бинты, удивляясь и радуясь легкому исходу. Бледные, осунувшиеся врачи выходили из операционных, чтобы на крыльце покурить немного, и тут же ныряли обратно в запах эфира и йодоформа.

Алька пробирался между ранеными, стараясь не задеть кого-нибудь ненароком, не причинить боль.

— Мне капитана медицинской службы Токарева, — спрашивал он. — Сестры пытались ввести ему противостолбнячную сыворотку.

Школа была старинная, с рекреациями — специальными небольшими расширениями в коридорах: здесь дожидались своей судьбы тяжелораненые. Сестры улыбались здесь мягче, здесь их бег замедлялся, тишал. Когда раздавался стон, тишина сжималась в сгустки, опасные, как взрывчатка. Альке казалось, что он идет по хрустящему снегу. Снег все морознее, и все громче хруст под ногами. Альке уйти бы, но это было как лабиринт: чем он больше кружится между койками и носилками, поставленными почти впритирку, тем далее углублялся, тем обнаженнее и безнадежнее становились страдания вокруг.

И наконец он увидел ЕГО.

На винтовом табурете, какие ставят к роялям, сидел солдат в танковом, наполовину сгоревшем комбинезоне. Волосы на голове спеклись в бурые комья. Кожи на лице не было. С носа и пальцев стекала лимфа. Он не шевелился — не мог, иначе нарушится равновесие между покоем и болью, иначе боль пересилит все человеческие возможности. Глаза его, воспаленные и пристальные, недвижно смотрели на Альку и властно требовали: «Живи, солдат». Альке показалось вдруг, что это и не человек вовсе, а глядящее на него зерно, из которого происходит вся жизнь на земле. С Альки вдруг сошла суетливость, назойливое чувство вины, он кивнул танкисту едва заметным движением и, осторожно ступая, пошел обратно. Иногда он касался рукой то одного, то другого тяжелораненого, и кивал им легонько, и улыбался, как ему казалось, уже готовый вобрать в себя боль войны.

Школа стояла на горе, вид с крыльца открывался размашистый, с крутым поворотом реки, горбами и крыльями крыш, с темно-синим лесом на горизонте. Огрузший птицами школьный сад кряхтел и вздыхал, как кряхтит и вздыхает покорный дед. Птицы же, как его городские внуки, приехавшие погостить, галдели живо и требовательно. Это был шум природы, не видать и не слышать которую невыносимо странно. Алька стоял и слушал, выделяя из общего шума все новые и новые голоса. Он слышал реку и говор города, и дальний лес, и шелест облаков, как шелест талых весенних льдин…

— Кто искал капитана Токарева? — раздалось у него за спиной.

— Я, — ответил Алька спокойно.

Капитан медицинской службы, похожий на привидение, наконец дорвавшись до табака, жадно затягивался, вертел ощупывающими чуткими пальцами пачку «Казбека».

Прочитав записку, капитан медицинской службы сказал грустно:

— Дурак сумасшедший… Это не передавай. Передай следующее: освобожусь — забегу.

Капитан Польской разглядывал Альку с откровенным пристрастием, словно он был многомудрый родитель. Алька же — сын его в переломном возрасте.

— Разыскал Митю Токарева?

— Капитана Токарева нашел. Записку передал. — Алька сел на кровать, ноги его дрожали по всей длине, словно он внес на шестой этаж большую вязанку сырых березовых дров.

— Ну и как?

— Освободится — придет.

— Я спрашиваю, каковы впечатления?

— Вы о чем? — спросил Алька с равнодушием тупицы.

Соседи-майоры старательно отводили глаза, в которых ночными кошками пряталось тревожное любопытство.

Бывают в воде неспешные пузыри, они всплывают так незаметно, будто стоят на месте, — они захватили с собой частицы ила, и груз этот их отягчает. Так же не вдруг открылась Альке мысль капитана Польского. Алька оглядел всех глазами медленными и перегруженными.

— Вы меня напугать хотели, что ли? — наконец сказал он. — Я же из Ленинграда. Я же в блокаде был.

— И что, не страшно?

— В блокаде?

— В госпитале! В операционных! — крикнул капитан Польской. — Имей в виду, сейчас на фронте штиль — тишь, гладь да божья благодать.

— Зря ты придумал это, капитан, душа, — вздохнул майор-танкист. Он, как всегда, сидел у входа на тумбочке, зябко шевелил руками, словно закутывался в нисходящий с неба вечерний свет.

— Видать, зря, — согласился капитан Польской и тут же добавил заносчиво: — Злее будет.

Алька залез под одеяло с головой. Подышал на вдруг остывшие пальцы. Память впустила в его сознание улицы, дома, людей и небо блокады. Молчал тусклый водопроводный кран. Паутина, натолстившаяся от копоти, бахромой свисала с электрического шнура, ворсистого и корявого. Лампочка перегорела; Алька ввернул другую, долго ждал, запрокинув голову, потом, не в силах разогнуть шею, стал на четвереньки и беззвучно заплакал.

Память осветилась чадным огоньком коптилки, отблесками сгоревшего в печурке дешевенького добра, накопленного тяжелым трудом матери. Жарче всего пылали калоши.

Память зажгла лампочку под железным конусом. Конус этот погромыхивал на ветру. Тени медведями выдвигались из тьмы и пропадали во тьме. Подушка согрелась под Алькиной головой, ее тепло трансформировалось в счастливый холод, от которого так ярко пылают щеки.

Лампочка светила над небольшим, темным, как омут, катком. Ветер дул сильно, над катком завивался, толкаясь вдруг то в одну, то в другую сторону. Синие берега сугробов меняли свои очертания.

Взрослое население ушло в Дом Красной Армии смотреть постановку. Алька с девочкой Ритой удрали из пустой квартиры, наспех одевшись.

Они ехали на коньках не отталкиваясь, взявшись за руки. Они были маленькие — второклассники. Они ехали все быстрее. Они были одни в просторной веселой ночи. Ветер швырял их вслед за метнувшимся светом, они падали в снег и ползли в край катка, чтобы снова, взявшись за руки и распахнув пальто, лететь по льду, не зная, в какой сугроб ветер бросит их и перевернет через голову.

На следующий день они оба лежали в простудной горячке. Температура у Альки была выше, этим он очень перед девочкой Ритой гордился.

Инвалиды стали на старт, подравнялись на меловой черте — на костылях, на тележках с шарикоподшипниками: напряженно подавшись вперед, они ждали, когда однорукий матрос махнет бескозыркой. И когда махнул — рванулись с азартом и злостью.

Более скорыми оказались те, на тележках; отталкиваясь короткими палками или дощечками, похожими на штукатурные терки, они шумно мчались к матросу. Те, что на костылях, как бредовые нелетучие птицы, скакали за ними.

Рынок на линии этих гонок молчал: мужики разглядывали свою обувь, женщины вытирали глаза.

— Все ирреально… — прошептал человек в драповом пальто. — Этого просто не может быть… — Тонкими пальцами он прижал к груди горжетку из черно-белой лисы, нежную и сверкающую.

— Они дружка поздравляют. Того матроса. Город его нынче освободили.

Первым к матросу подлетел парень в танковом шлеме, затормозил резко и, чтобы не вылететь с тележки, обхватил матросову ногу; парень тянулся похлопать матроса по плечу, но не доставал: матрос был высок и кряжист; парень снял шлем и прижался к матросовой ноге щекой. Потом они всей толпой направились в угол рынка за ларьки и штабеля почерневших досок.

Рынок, как вода, сливался за их спинами, затоплял асфальтовую дорожку, построенную для продажи легкого колесного транспорта.

— У них всякий раз так. Они все нетутошние. Ожидающие. Не иначе, завтра матрос домой тронется… К своему итогу.

Он говорил с устоявшейся грустью в голосе, безногий солдат на лакированных костылях. Синий пиджак в полоску сидел на нем туго, как заправленная под ремень гимнастерка. Суконные отутюженные брюки с заколотой на бедре штаниной и начищенный сапог хромовый.

Человек с горжеткой неспокойно ерзал в своем широком теплом пальто, вытирал голубоватый лоб носовым платком.

— Я понимаю. Но это, простите, бравада… Героям скромность приличествует… Глупости я говорю. Вздор… Ужас…

Алька подумал: «Наверно, из Ленинграда дядя. Наверное, никогда не выходил на улицу в непочищенных башмаках». Его обожгла жалость к этому человеку с бледными сморщенными губами.

В охрипших патефонах шуршали цыганские песни. Рынок продавал, покупал, плутовал.

Алька искал обмундирование. Предлагали, но на запрос набиралась у него едва половина.

Уже на выходе он снова столкнулся с одноногим солдатом в синем полосатом пиджаке.

— Форму? Ишь ты. Она сейчас в цене, на нее девки клюют, как уклейки. — Солдат угрюмо запросил цену, но, узнав, зачем Альке форма, плюнул и повел его за облезлый фанерный ларек, на котором было написано: «Починка часов, оптики и др.».

— Подожди здесь.

Он пришел скоро. Вытащил из-под пиджака сверток.

Белесые галифе оказались широкими, пришлось затягивать в поясе веревкой. Безногий неодобрительно скреб щеку.

— Хлипкий ты, однако.

Между разбитыми коричневыми баретками с брезентовым верхом и выгоревшими обмотками белели голые ноги. Гимнастерка вздулась на спине горбом.

Одноногий подвернул ему рукава, чтобы не свисали на пальцы, заломил пилотку, мягко присадил ее на Алькиной голове — она тут же расползлась, закрыла лоб, брови, она бы и на глаза налезла, да зацепилась за оттопыренные уши.

— Туго ремень не затягивай — подумают, девка переодетая.

Из-за ларьков, куда шли инвалиды, послышалась негромкая грустная песня. Одноногий, как к ветру, повернул к ней лицо.

— Ваш город тоже скоро освободят, — сказал Алька.

Скулы одноногого окрасились в мрамор.

— Мой город в целости. Только мне там уже делать нечего. Я, парень, в Крым двинусь. Буду на море глядеть. Говорят, на море всю жизнь глядеть можно… — Он пошел было, но тут же воротился, нашарил в кармане пиджака звездочку.

— Давай, — сказал. — Давай. Может быть, тебе повезет. Лучше уж или или…

Брезентовые баретки и полоску голой ноги Алька закрасил ваксой. Купил в военторге погоны, алюминиевую ложку и застенчиво проник на воинскую платформу к громадным солдатским пищеблокам.

Старшина маршевой роты, запаленный, с сорванным голосом, затолкал его в столовую и прохрипел, кашляя:

— У солдата куда глаз нацелен, дура: на врага и на кашу. И не толпись под ногами!

Примостившись на краешке скамьи, ни на кого не глядя, обжигаясь, Алька хлебал щи, глотал жидкую пшенную кашу, прослоенную волокнами говяжьей тушенки. От жадного рвения судорога сжимала горло. Алька давился, языком подбирал слезы с верхней губы.

— По вагонам!

— По ва-агона-ам!

Солдатская толпа вынесла Альку на платформу. С гоготом и толчеей солдаты вломились в теплушки. Алька подумал, холодея от живота: «Сейчас останусь один у всех на виду». И остался.

Кто-то тихо сказал у него за спиной:

— Давай, парень, двигай.

Алька обернулся. Солдат с белым отечным лицом, усталый и потный, вафельное полотенце через плечо, ворот расстегнут, рукава засучены, медленные белые пальцы, сильные, рыхлые, как у прачки, ладони.

— Давай. У тутошнего коменданта глаз — он вашего брата и в темноте различает. Твоя удача — он сейчас в городе.

Паровоз загудел сипло, с хрохотом стравил пар. Из вагонов кричали: «Тютя! Номер квартиры забыл?» Когда звон сцепок покатил вдоль платформы, Алька решился — прыгнул на тормозную площадку.

Солдат помахал ему полотенцем.

Эшелон уходил, оттесняя с главного пути пассажирские составы, товарные маршруты, рабочие вертушки, набирал скорость под зелеными глазами семафора. Ветер забирался под гимнастерку, под рваную нестираную рубаху, жег, царапал кожу, как льдистый наждак.

Осень сгустила уральское небо — леса вдоль дороги, скалы, напестренные желтым и красным, резко отграничивались от небесной сини. Альке вдруг показалось странным такое дело: чем холоднее осеннее солнце, тем жарче становился цвет растений. Мысли как бы нарочно обходили его теперешнее положение, предоставив случаю полную волю; Алька с похвальным упорством размышлял о метаморфозе листьев, объясняя это явление тем, что листья меняют окраску, чтобы лучше улавливать в оскудевшем солнечном свете необходимые для жизни красные волны.

На засыпанном гарью каменистом пустом разъезде эшелон стал. Несколько девушек забралось к Альке на площадку. Он подивился их молодости, упругой и громкой. Девушки хохотали вполголоса, но все равно громко. Называли его офицериком. Они были в ватниках, пахнущих дымом, в лыжных байковых брюках, измазанных хвойной смолой, головы туго повязаны толстыми шалями. Вслед за девушками на площадку набились солдаты. Те не сдерживались, ржали во всю возможность.

Оглушил перегонявший их эшелон с танками. И не успел он отгрохотать паровоз дернул, снова набирая скорость под зеленым огнем семафора. Альку оттеснили на подножку. Ветер, казалось, проникал под кожу, внутри у него все леденело, и лед этот проникал в мозг. Рядом с ним — «Подвинься чуток!» — примостилась девчонка. Она села с наветренной стороны, откинула полу ватника, прикрыла ему спину.

— Браток мой тоже удрал, — сказала она. — Мамка глаза проливает. Что поделаешь! Я бы тоже удрала. Мамке будет не прокормиться. У нас еще трое мал мала меньше. Мы на строительстве работаем. К нам ленинградский завод перебазировался…

Она рассказывала, а он согревался рядом с нею и возле ее рассказа, логичного, как арифметическая задача.

— У тебя вон даже глаза побелели… Мы все тут из одного класса… говорила она.

В сумерки на освещенной редкими электрическими огнями станции вдоль эшелона прошел офицер, затянутый в портупею. За ним еще двое. Они остановились возле площадки, строгие в темноте. Солдаты с конфузливым рвением поскакали к своим вагонам. Девушки сошли посмеиваясь. Они и мимо офицеров проходили с усмешками.

— А вы? — спросил офицер. — Из какой роты?

В душном штабном пульмане Альку допрашивали. Он говорил, что отстал от своего эшелона, называл с унылым упрямством номер и, не в силах унять дрожь перезябшего тела, дрожал и стучал зубами. Офицер в портупее пообещал на ближайшей станции сдать его этапному коменданту. Потом приказал румяному старшине, разбитному и черноглазому, поместить «отставшего» к себе в роту и взять на довольствие.

Ему выделили место на верхних нарах у стены. С одной стороны едкое тепло разморенных солдатских тел, с другой — холод: дуло в щель, и нечем было ее заткнуть.

Начальник эшелона позабыл об отставшем, а может, решил: если едет солдат на фронт в одной гимнастерке, так и нечего солдата по комендатурам таскать.

Сон: он выходил из дома маленький, укутанный в шарф. Пахло морозом. По небу ехали автомобили и мотоциклы. Приглядевшись, он замечал, что едут они по прозрачному мосту или радуге. Мост начинался на соседней улице, совсем рядом, но он не знал, как ее отыскать. Было пустынно и ветрено. Мост или радуга опускались на том берегу широкой воды. Там в утренних золотых лучах сверкал город. Он знал: рассекают город гулкие улицы и каждая завершается широкой лестницей. Красные дворцы с золотыми крышами и высокие красные стены — в нишах белые статуи. Некоторые стены были украшены многофигурными каменными картинами. Улица, лестница, площадь. Посреди площадей проливались фонтаны. Маленький, он стоял и смотрел, как проносятся по мосту или по радуге автомобили и мотоциклы, жадно втягивал морозный воздух, ноздри его слипались от холода.

Алька видел этот сон несколько раз, и всегда перед болезнью.

Под Харьковом он почувствовал, что легкие перестают работать и ослабела шея. Он попытался подняться. Солдат, что лежал рядом, возвращающийся из госпиталя фронтовой шофер с орденом и медалью, провел по его лбу шершавой ладонью.

— Перемогайся. Завтра на место станем, там тебя в госпиталь определят. Во фронтовой. Тут ссадят — и в тыл. Ты ж не за этим столько всего натерпелся? Ишь ты, жару нагнал… — Сосед ничего не спрашивал. Сразу, вглядевшись в его морщинистое, как бы вываренное лицо, покачал головой: «Сирота. Из Ленинграда небось?» Сейчас он сопел от сочувствия и советовал: — Нерв напрягай. Нерв любую болезнь сдержит. Я знаю, я раненых много возил. Мне доктора объясняли…

Алька не помнил, как эшелон стал на место, как распределяли пополнение, этого он просто не видел; он помнил только, как стоял перед грозного вида полковником и полковник, глядя на его брезентовые баретки, многопудово громыхал страшными, как трибунал, словами.

Вечером к капитану Польскому пришел солдат-ординарец, пилотка лепешкой, ремень как подпруга. Сдержанно поздоровавшись со всеми, на виду и все же как бы украдкой вынул из мешка «доппаек».

— Гостинец вам от товарища старшины и повара Махметдинова.

«Доппаек» поедали сообща. Ординарец щурил маленькие талые глаза и бормотал, подозрительно поглядывал на майоров и с особой тревогой — на Альку.

— Вам, товарищ капитан, привет от всего состава разведчиков. Просят вас есть побольше, чтобы быстрее на ноги встать. Вот питание прислали. Переживают…

— Ну, ну, не гуди, — сказал ему лежачий майор. — Скряга ты, Иван, и сквалыга.

— Дык я что? Я за свою работу болею. Курите вы, товарищи майоры, больно много. Я вам махры принес. Знаменитая махра — тютюн. Старичок один сочувственный поделился.

— Откуда такая о нас забота?

— Душа майор, это чтобы мы капитанские папиросы не трогали.

Ординарец Иван насупился, помолчал, пошарил глазами по углам и сказал наконец бранчливо:

— У кого болезнь нутряная, тем, говорят, махра полезнее. В ней, говорят, никотину меньше. А комроты нашему, товарищу капитану Малютину, и вовсе курить нельзя с язвой.

— Ишь ты, радетель, — засмеялся капитан.

И все засмеялись.

Когда ординарец собрался уходить, свернул пустой мешок и пожелал капитану быстрейшего выздоровления, капитан вырвал листок из блокнота и подал ему.

— Отдай писарю, пусть документы оформит. — Капитан кивнул на Альку: Аллегорий. Рядовой, необученный.

Ординарец прочитал, возмущенно засопел, кажется, даже хотел записку скомкать и бросить. Лицо его вдруг стало заостренным и гневным.

— Такого Швейку в нашу геройскую разведроту? — Он даже всхлипнул. На что он? Через него же насквозь глядеть можно. Ни один комвзвода его не возьмет.

— К сержанту Елескину, — приказал капитан, легкомысленно угощая соседей «Казбеком». — Степан парень кроткий. На учителя чуть не выучился. Практика ему будет педагогическая.

— Сержант Елескин — геройский сержант. Когда же ему нянчиться? Ординарец разлепешил свою пилотку, взъерошил легкие белые волосы и ушел, возмущенный насквозь.

Явился он на следующий день, поздоровался, не глядя на Альку, и так же, не глядя, но выражая и позой, и пренебрежительными движениями снисходительность к капризам своего командира, подал Альке солдатскую книжку:

— В первый взвод. К сержанту Елескину. — И вдруг засмеялся с откровенной коварной радостью: — Только не догнать тебе, Швейка, того первого взвода. Через два дня выступаем… Придется тебе при госпитале послужить в поварятах.

— Как выступаем? — Капитана снесло с кровати.

— По приказу. Нам писаря из штабной роты шепнули…

Капитан с проклятиями выскочил из палатки. Вскоре он явился с доктором Токаревым и расстроенной медицинской сестрой.

— Выписывай! — кричал он. — Похалатили, и довольно.

— Не шуми. Я бы тебя и так и так завтра выгнал. Надоел ты мне… ворчал доктор Токарев. — А это что тут за самовольство?

Оба майора уже были одеты и при оружии.

Когда Алька пришел в роту, писарь Тургенев, бравый и сытый, захохотал, широко открыв рот с крупными зубами. Он тыкал в Альку зачерниленным пальцем и сипел:

— Маскарад! Старшина, гляньте — прислали нам Жюльетту, в Швейку переодету.

Алька уже привык к тому, что солдаты вместо Швейк говорят Швейка, теперь еще и Жюльетта.

— Ну, ну… — Писарь похлопал его по плечу. Наверное, он был чистоплотным человеком, но, несмотря на умытость и гладкую выбритость, его лицо показалось Альке комком туалетной бумаги. Алька отодвинулся.

— Снимите вашу амуницию, — спокойно сказал старшина. — Интересно, сколько же вы отдали за нее на рынке?

Старшина был невысоким, узкобедрым, с внимательными глазами и какими-то изысканными движениями; обмундирование он носил командирское, времен начала войны. Алька определил его внешность, включая одежду, старинным словом «элегантный», которое его сверстники почему-то произносили с прононсом и стеснялись, произнеся. Старшина смотрел на Альку участливо — так высококлассные спортсмены смотрят на толстопятых старательных новичков.

— А вы фехтовальщик сами? — Алька ни с того ни с сего разгорелся улыбкой.

Старшина кивнул. Писарь вытаращился на него с удивлением и подобострастным восторгом, наверно, такое ему и в голову не приходило. «Ишь ты, морда-рожа, — злорадно подумал Алька. — Тебе бы к Лассунскому. Он бы тебя на каждом уроке вызывал для атмосферы: „Тургенев, к доске. Тургенев, расскажи нам, что такое демпинг. Не знаешь? Ишь ты какой упитанный! Ты, наверное, ешь сало с салом и, плотно пообедав, тут же принимаешься думать об ужине. Садись — думай о будущем… Аллегорий, перестань ржать…“»

От старшины Алька вышел преображенным. Гимнастерка, брюки, шинель все было впору. Пилотку старшина надел Альке лихо набок, она так и застыла.

Алька шел, в меру выпятив грудь, слегка подав плечи вперед, тощий, но осанистый. Позвоночник, привыкший за последнее время к сутулости, ломило, дыхание от этого затруднялось.

— Старшина, посмотрите, Швейка-то как вышагивает! Ишь резвый. Ишь какой экстерьерный. — Эти слова произнес писарь Тургенев, высунувшийся в дверь.

Алька не обиделся — в писаревой интонации слышалось доброжелательство, даже гордость.

Так они менялись в спортивном зале. Из сопливых шкетов, пацанов, гопников превращались в людей, с которыми полагалось говорить вежливо и убедительно. Они приходили в спортивную школу кто в чем, но одинаково серые, упрятанные в скучную одежду, как в шелуху. Гимнастическая форма: белые майки, синие брюки с красным пояском и черные мягкие туфли — вдруг делала их движения строгими и свободными. В сознании возникало острое ощущение гордости, предчувствие новых возможностей и нового языка…

— Швейка, ты чего этаким павачом ходишь?

Алька обернулся. На него нахально глядел и ухмылялся ординарец командира роты Иван — пилотка лепешкой, шея отсуютвует.

— Не Швейка — Швейк, — сказал Алька.

— Усвою. — Ординарец оглядел его со всех сторон. — Павач, между прочим, павлин. Интересное слово… Я тебя жду. Комроты велел отвести тебя к сержанту Елескину. Смотри ты, автомат тебе выдали натурально и запасную диску…

— Диск, — поправил Алька.

— Усвою. Стрелять-то умеешь?

Алька покраснел.

— Идем к сержанту Елескину — он к педагогике слабость имеет.

За спиной у Альки висел вещмешок, в мешке котелок луженый, крашенный поверху зеленой краской, и ложка — большая деревянная, вырезанная в Хохломе из мягкой липовой чурочки.

— Сержант Елескин, принимай стюдента, — сказал ординарец. Башковитый стюдент.

Сержанту Елескину было за двадцать, он сидел, прислонясь к рассохшейся бочке, играл на балалайке «Светит месяц». Телосложение он имел бурлацкое, с тяжелой сутулостью, которая возникает не от возраста, не от согбенности перед жизнью, но от тяжести размашистых плеч, глаза голубые, с пристальным любопытством, такие глаза редко лукавят, но всегда немножко подсмеиваются. Оказалось, сержант Елескин не командует никаким подразделением, даже самым маленьким.

— У нас во взводе двадцать сержантов, — сказал он. — И младших, и средних, и старших. Даже трое старшин. Разведчики…

Весь день сержант Елескин обучался играть на балалайке и обучал своего «приданного» владению оружием. У него целый арсенал был. Кроме автомата, гранат, запасных дисков, ножа и трофейного пистолета, сержант владел ручным пулеметом.

— Нынче у нас особое будет задание… Светит месяц, светит ясный… Я пулеметик на всякий случай выпросил. Хорошая машина «дегтярь»… Светит полная луна…

Алька быстро освоил автомат и снаряжение автоматных дисков. Но вставить снаряженный диск в автомат сержант ему не позволил.

— У тебя еще руки торопятся.

Степан лежал на спине и, поглаживая балалайку, смотрел в небо.

— Ишь, — говорил он, — небо как разбавленный спирт. Бывает небо как чернила, бывает как болотная вода. У меня на родине небо такое уж разноцветное… У нас воды много — озер и болот. Не валяй затвор в песке. Песок оружию — рак. Здесь, Алька, вода не та. Здесь разделение. Вот вам вода — вот вам суша. А у нас разделения нет, везде сверкает, переливается, испаряется.

Альке этот монолог был понятен и близок. С детства он привык к городу, отраженному в воде: в реках, каналах, речках; к городу, который встает над водой куполами и шпилями и лишь затем вытягивается в узкую полоску — это когда плывешь на пароходе из Петергофа.

По особой психологической причине образ строгого города, отраженного в светлых водах, всегда заслоняли в Алькиных воспоминаниях сырые захламленные дворы, запах непросыхающей штукатурки, плесени и гниющих дров. Вероятнее всего, потому, что вырастал он и его сверстники в основном не в парках, не на широких площадках и проспектах, не на гранитных набережных, но во дворах, зажатых облупленными многоэтажными стенами.

В их доме было два двора. Один довольно просторный, даже с развесистым деревом, которое жило вопреки гвоздям и ножевым ранам, другой — задний, образованный глухими неоштукатуренными стенами соседних домов. Там стояли помойки и водомер, у стен были сложены доски, кирпичи, бочки с известью и гора булыжников. На заднем дворе зияла арка с закрытыми на тяжелый погнутый крюк железными воротами. Под аркой играли в орлянку, в пристенок — на этой сцене Шура плясал чечетку. Руки у Шуры, всегда спрятанные в карманы брюк, были тяжелыми, с кожей какого-то каменного оттенка. Чечетку он плясал с угрожающей виртуозностью. Подражая ему, мальчишки шлифовали булыжник подошвами, ходили расхлябанно, кривили рот в брезгливой усмешке, шепелявили, щурились и безжалостно отпускали щелчки малышам. Щелчок самого Шуры, по некоторым свидетельствам, валил с ног.

В начале сентября пятиклассники Алька, Гейка и Ленька Бардаров, имевший громогласную кличку Бардадыр, пришли во Дворец культуры имени Кирова. Они стояли перед заведующим детской спортивной школы в обвисающих майках, в трусах ниже колен — считалось: чем длиннее трусы, тем они футбольнее. Руки в цыпках, колени в болячках.

— Выдающееся пополнение, — сказал заведующий. — Расслабьтесь, я ваших глаз не вижу — сплошные брови… В какую же секцию вы устремились?

— Бокса! — отпечатал за всех Ленька Бардаров. — Будем Шуру лупить.

Но заведующий спортивной школой по каким-то своим соображениям записал их в гимнасты…

Когда смеркалось, сержант Елескин подал команду:

— Вали, Алька, за кашей. Солдат на фронте как сова: только в потемках пищу принимает. — И пропел: — «Солнце скрылося за ели, время спать, а мы не ели…»

Ротная кухня потела в разбитом глинобитном сарае. Повара повыбрасывали оттуда издержавшуюся крестьянскую снасть, бережливо оставленную то ли для памяти, то ли для ремонтных целей. Все это валялось у входа, обруганное спотыкающимися разведчиками, но не сдвинутое даже на сантиметр.

— Куда у солдата глаза прицелены? — спросил сержант.

— На врага и на кашу.

Сержант Елескин внимательно оглядел большую Алькину ложку, причмокнул завистливо:

— Емкий прибор.

Ложка у Альки была гораздо больше сержантовой; покраснев, он отметил про себя это обстоятельство, но все же сдул с нее пыль и обтер, как сержант, о подол гимнастерки. Алька зачерпнул первый, круто, с горой. Сунул в рот распаренную перловку. Ложка не лезла, драла ему уголки губ. Он скусил кашу сверху, наклоняясь над ложкой и поставив под нее ладонь, чтобы на землю не просыпать. Дыхание остановилось. Зубы заныли.

Алька студил опаленный рот, часто дышал. И глядел: сержант обирал кашу с краев, понемногу; маленькая, видимо соструганная, его ложка так и мелькала. Слишком часто мелькала. Безостановочно. При этом сержант еще успевал говорить:

— Гречневая каша — та долго пар держит. А в пару аромат. Вот «шрапнель» — перловка — она без запаха. Пару в ней нет, она изнутри согревает.

Алька совался к своей ложке со всех сторон. Видя, как убывает в котелке каша, не щадил ошпаренного языка.

— Ты помедленнее ешь, — попросил он жалобным голосом.

— Так уже нечего, — ответил сержант Елескин, заглянув в котелок. В голосе у него было искреннее недоумение. — Может, Мухаметдинов ошибся, может, не на двоих дал, а только на одного тебя?

— На двоих, — сказал Алька. В голосе его были слезы.

— Может, паек убавили?.. Ступай на кухню, скажи — сержант Елескин добавку просит.

— Разыгрываешь? — пробурчал Алька, но пошел. Была в словах сержанта простота.

Алька потолкался у кухни, ежась от стыда не за то, что пришел добавку просить — просить ему приходилось, — стыдился Алька своей жадности, своего неумения есть из одного котелка, своего недоверия к человеку, который обучает его владеть оружием. «Боже мой! — мысленно крикнул Алька. — Откуда у меня такое взялось? Черт возьми! Ну и скотина я!» Он ударил себя кулаком по лбу.

— Эй, солдат, чего свой лоб не жалеешь? — спросил с татарским акцентом повар.

— А-а… — Алька рукой махнул. — Сержант Елескин добавки просит.

— Степка? Степке добавку надо. Такой конь. Чего ты сразу с одним котелком пришел?

В походной кухне было пусто. Кухонный наряд драил ее мочалкой. Повар открыл термос, навалил Альке в котелок каши.

— Ты стюдент, что ли? Следующий раз придешь, два котелка захватывай. Степка поесть горазд…

Когда Алька вернулся на задворки какого-то бывшего магазина, где располагался их первый взвод, и по голосу балалайки отыскал Степана, было уже совсем темно. Степан подал ему ложку, такую же небольшую и ловкую, как у него.

— Эти хохломчане — маляры они, а не ложечники. А может, стылую пищу любят. Ихними ложками только тюрю хлебать. — Степан устроился у котелка солидно, вздохнул, будто начинал серьезное, важное дело. — С краев обирай, — сказал он. — С краев прохладнее… Ух, какой дух…

Ночью бригаду подняли. Называлась она моторизованной, но моторов у нее никаких не было. Солдаты торопливо скатывали шинели, становились повзводно, сосали самокрутки «в рукав». На шоссе грохотали телеги, храпели кони. И всюду горбатились, колыхались спины с вещевыми мешками.

Капитан Польской обошел строй роты. Остановился перед сержантом Елескиным.

— Степан, пулемет взял?

— Так точно.

— А где стюдент?

— Здесь я, — сказал Алька.

Капитан посмотрел на него.

— Грудь колесом. Ну, ну… Скоро запоешь: «Как хороши, как свежи были розы…» Ма-арш!

Руки оттягивала железная коробка с пулеметными дисками.

— У нас с тобой все не как у людей, — сказал сержант Елескин. — У людей-пулеметчиков первый номер глазастый, прицельный и злой. Второй номер — «нечистая сила»: неумытый, но мускулистый и покладистый обязательно. Чтобы на него тяжесть класть, как на телегу. Давай… — Он отобрал у Альки коробку, повесил ему на плечо свой автомат.

Сердце у Альки разрывалось не столько от ходьбы и тяжести, сколько от сознания своей причастности и тревоги. Пекло пятку. Жесткий рубец неумело обернутой портянки впивался чуть ли не в самую кость. Боль разгоралась, охватила ногу сначала до голени, потом резкой струей поднялась вверх, и теперь с каждым шагом жаркие молнии ударяли от пятки в бедро. Алька попытался наступать на носок. Стало еще хуже, сбился ритм, возникло чувство, что ему не дойти.

— Ходить в строю не люблю и окопы рыть ненавижу, — сказал Степан.

Дорога, казалось, усыпана раскаленной щебенкой, залита огненной лавой. Алька жарко, со стоном дышал. Губы и язык, похоже, обызвестковались. Ремни автоматов врезались в плечи, казалось, они уже протерли шинель. Вещмешок ломил спину. Алька думал, что вот-вот упадет, задымится и его расшвыряют ногами, как расшвыривают прогоревший костер.

Шаг — огонь… Шаг — огонь…

Алька не заметил, как притерпелся к этой обильной боли, может быть, блокада приучила его существовать отрешенно от телесных страданий.

Сержант Елескин шагал, подремывая. Алька попытался задремать тоже…

Его грубо толкнули, более того, как бы смяли, словно хотели смести с дороги.

— Куда?! — закричал Алька.

— Привал… На обочину-у…

Сержант Елескин улегся, задрав ноги кверху, упер их в какой-то неразличимый в темноте ствол дерева. Альке он приказал:

— Перемотай портянку. Разомни рукой натертое место. Никакой травы не прикладывай. Собьется в комок, еще хуже натрет.

Алька перемотал портянку: он разглаживал ее, ласкал, как котенка. Потом улегся и погрузился в темную воду сна. Вода была теплая, и девчонка Лялька прыгала с его плеч. После ее прыжка он терял равновесие, падал на спину — вода забивалась ему в ноздри, он кашлял, согнувшись. Лялька с визгом топила его и требовала: «Давай распрямляйся, я еще нырну». И снова взбиралась к нему на плечи. Потом она перелезла на Гейку Сухарева, ныряла с его плеч и его топила.

И опять в темноте:

— Становись! Марш…

И опять качаются перед глазами черные горбатые спины. Боль, разгораясь в ногах и в плечах, окружает его горячим тулупом; идти тяжело, и он задыхается. И возникает новая боль, ноющая, пока не страшная, она не объединяется ни с какой другой болью, и он понимает, что именно она отзовется, что она-то и есть беда.

К утру он уже не шел, не шагал — переставлял ноги механически, с бессмысленной обреченностью. Когда командовали: «Привал!» — ложился. Командовали: «Становись!» — вставал.

На рассвете роте разрешили отдых в рощице, на краю скошенного пшеничного поля. Алька закутался в шинель, и все ушло… Его растолкали. Он вяло приподнялся:

— Пора?

— Солнце вышло из-за ели, время в бой, а мы не ели.

— В бой?

— Я говорю, вставай, поедим. — Сержант Елескин поставил на землю два котелка. От одного пахло горохом, от другого — пшенной кашей с консервами. — Выспишься еще. Мы здесь до ночи проваландаемся. Днем «мессершмитты» шуруют.

Опираясь на руки, Алька подполз к котелкам — телу было удобнее передвигаться таким образом. Боли не было. Был стон всего тела. Алька улыбнулся этакой бодрой улыбкой, вытащил ложку.

Они аккуратно и молча ели гороховую похлебку. Затем пшенную кашу, горячую, как огонь. «Собственно, что такое огонь?» — Алька задал такой вопрос с иронией, но тут же представил танкиста на винтовом табурете, что ставят к роялям, и поперхнулся — язык обжег.

— Пятьдесят километров за ночь преодолели, — сказал Степан, облизывая ложку.

Алька не понял, много это или мало; на всякий случай, впрочем искренне, возразил:

— Рано стали. Могли бы и побольше пройти.

Степановы голубые глаза заголубели еще сильнее. Лицо его как бы расцвело.

— А что? — сказал Алька. — Я думаю, факт…

— Поди котелки вымой. Вон речушка под горкой.

Алька встал на четвереньки. Попробовал подняться в рост, но позвоночник словно разобрали по позвонкам. Зажмурившись, он все же рванулся, выпрямился, но шага сделать не смог — ноги не слушались, не желали.

— Ты их руками двигай.

Алька не рассердился и не обиделся, ему уже приходилось переставлять ноги руками, когда он, истощенный, поднимался домой по лестнице.

— Еще есть такая система, — сказал Степан, — хождение вилкой. — Он расставил два пальца и, ворочая кисть, пошел ими по днищу котелка.

Алька попробовал. Вот она, та ноющая боль. Мускулы разрываются волокно за волокном. Ему казалось, что он слышит треск и хлопки…

«Не делайте резко шпагат, — говорила в младшей группе их тренер стройная перворазрядница, — растяните паховые кольца, и все, конец спортивной карьере… — Взмахивала ногой выше головы, прямо с такого маха садилась на шпагат и, проведя ногой плавный полукруг, выходила в очень красивую стойку на кистях. — Вообще у мужчин шпагат не глубокий, да он им, право, не нужен…»

Зато девчонки садились в шпагат, как в люльку, и стойку на кистях они делали на одном легком вздохе. В их движениях преобладали мах, прогиб, сложение дуг и спиралей в некое изящное подвижное хитросплетение. Иногда Алька ловил себя на мысли, что он не воспринимает девчонок в зале как девчонок, но лишь как людей, занимающихся другим, недоступным ему видом спорта.

«Мальчики приближаются к совершенству в гимнастике, когда девочки уже сходят со сцены известными мастерами», — говорила их тренер — стройная перворазрядница.

Алька двигался вилкой. Котелки гремели, кости и сухожилия стонали, мускулы выли…

Когда, помыв котелки, он вернулся, возле сержанта Елескина сидел ординарец комроты Иван.

— Молодец, стюдент. Далеко было слышно, как все твои жилы скрипели и верещали.

— Не дразни меня стюдентом, пожалуйста.

— Усвоил… Пополнение все обезножело. Столько пройти… Степан, ты бы коробку с дисками на телегу к старшине кинул… Парня бы разгрузил. Гранат набрал! Жадный ты, сержант Елескин.

— Гранатки-то легкие, вшивенькие. Они мне консервы напоминают. Я консервы люблю…

Ординарец принес комротову балалайку, и Степан почти целый день чикал по струнам своим костяным пальцем.

В сумерки роту подняли. Обезножевшие парни из пополнения бесстыдно смотрели на старшинскую телегу, груженную патронами, гранатами и съестным припасом. Но попроситься в нее никто не решался. Рядом с телегой, держась одной рукой за грядку, шел капитан Польской, в другой руке он держал ручной пулемет за пламегаситель и опирался на него, как на узловатую тяжелую трость. Лицо у капитана было белым и губы белыми.

— Язва у него, — сказал Алька сержанту Елескину. — Блуждающая. Все время не заживает. Затянется — и снова в другом месте.

Рядом с командиром роты шагал старшина, легкий, вызывающе элегантный.

Ночью бригада вступила на местность, где накануне был бой. Пахло угаром, горелым валенком, пережженной печной глиной. Люди шли молча. До этого они тоже шли молча, молчали от дремы, от бесконечного однообразного ритма — сейчас молчание было другое: молча ложились на привалах, держали оружие в руках, изготовленное на всякий случай, — может быть, вон за той порушенной хатой разорвет тишину пулеметная очередь.

Когда случилась заминка в передних рядах, Алька сдернул с плеч автоматы; он совал Степану то один, то другой, с ужасом пришептывая:

— Который твой-то, ну говори же! Может, зарубку поставить?

— Нацепи бантик. — Сержант Елескин был очень спокоен, даже легкомыслен, так Альке казалось. — Чего суетишься, как клоп на ладони? Ненароком пальнешь — отделение в госпиталь, а то и к дяде Петру. Ночь спокойно переживем. Впереди танки. Фриц сейчас «драпен вестен», как нашпаренный чешет. Он на машинах, на полном газу. Мы на своих двоих. Этой ночью нам его никак не нагнать. Вдумайся, голову-то зачем наращивал?

Степановы слова Альку обидели, он губы надул, но тревога ушла. Алька почувствовал вдруг, что, кроме пожара, в воздухе пахнет яблоками, конским навозом, осенним лиственным лесом. Где-то драчливо промычал бычок, чертыхнулся женский охрипший голос, хлопнула дверь — наверно, загоняли бычка пинками в сарай.

— Берегут, — сказал Алька.

— Правильно берегут, — ответил Степан. — Им жизнь начинать надо. Колхоз заводить…

На заре бригада вошла в Кременчуг. Мертвый город лежал вдоль асфальта по обеим его сторонам. Пепельные курганы с черными и охряными пятнами, иногда белый кусок мазаной стены с узором, наведенным синькой, — похоже, курилась, наполняя воздух душным запахом, городская свалка.

Алька остановился было, его поразил вид покалеченной «тридцатьчетверки». Собственно, танк был целехоньким, кроме пушки: пушка лопнула вдоль, и каждая ее половинка скрутилась кольцом, как расщепленное луковое перо. Такого Алька увидеть не ожидал: в его представлениях сталь пушечного ствола была нерушима. И уже совсем нелепо выглядела рядом с танком покосившаяся трансформаторная будка с предупреждающим рисунком череп и под ним скрещенные кости. Символ смерти казался здесь детским, как деревянная сабля.

Степан потянул Альку за рукав, он был угрюм и заперт для разговоров.

Колонна молча, невольно подравнивая строй и ритм, вошла в центр города. Кирпичные беленые дома были розовыми в рассветном небе, солнце еще не показалось над горизонтом, но уже коснулось их. Они отстояли порядочно друг от друга, видимо, соединяли их в улицу выгоревшие до земли деревянные строения. Так и поднимались редкие розовые зубья причудливыми утесами. В оконных проемах ярко светилось небо.

Не было никого: ни людей, ни животных, ни птиц, только страшный мираж, по которому проходили солдаты.

Жуткая красота розовых зданий холодом вошла в Алькино сознание, пригнула его голову — так, глядя под ноги, и шагал он, пока колонна не сошла с дороги и не углубилась в редкий лесок.

За молодыми стволами, над зарослями лозняка густо синел Днепр.

Было велено отдыхать, готовить оружие, ждать дальнейших распоряжений.

Сержант Елескин поставил коробку с дисками перед Алькой.

— Есть развалины, есть руины. Руины — понятие философское. В них живут миражи будущих городов… Каким должен быть второй номер?

— Нечистой силой — неумытым, сильным и покладистым, как телега.

Степан засмеялся.

— Неумытый — вычеркни. Займись — проверь диски. Протри, чтобы ни единой песчинки. Потом автоматы почистим.

Степан расстелил шинель, поставил на нее пулемет и принялся его разбирать. Алька тоже шинель расстелил, вытащил из железной коробки диски, черные и маслянистые, местами они отливали синим цветом, идущим, казалось, из глубины металла. Алька вытолкнул щепочкой патроны на шинель. Протер все вафельным полотенцем, зарядил снова и занялся автоматами.

Солдаты под кустами ивняка сидели или лежали, но в основном проверяли оружие, перематывали портянки, говорили замедленно, то ли с ленцой, то ли в задумчивости. Алька заметил — некоторые пришивают к гимнастеркам чистые подворотнички, спросил:

— Что за пижоны?

Степан плечами пожал.

— Эти пижоны с сорок первого года воюют, привычка у них такая.

Степан долго и старательно умывался, и Алька рядом с ним фыркал, плеща водой на свое тощее тело. Степан вытащил из мешка командирскую сумку, достал из нее чистый подворотничок, пришил его ловким стежком и громко перекусил нитку. Растянул гимнастерку за плечи, потряс перед собой, как бы любуясь, затем осторожно проткнул ножом на ее груди три аккуратные дырочки — две справа, одну слева. Промурлыкав под нос что-то вроде частушки, извлек из командирской сумки ордена, завернутые в носовой платок. Орден Красного Знамени старого образца на винте, такой можно было заслужить только в самом начале войны (у Альки челюсть беззвучно отвисла и слюна струйкой выкатилась на подбородок), орден Красной Звезды и орден Отечественной войны, совсем новенький.

— Как на парад, — прошептал Алька, томясь от восторга и удивления.

— Почему «как»? — с ухмылкой сказал Степан, посмотрел на снаряжающихся разведчиков, на синий Днепр позади леска. — Наступление самый главный парад… Для кого-то он будет последним. — В разговорах с Алькой у Степана никогда не проскальзывали такие мотивы, наверно, поэтому он вздохнул и опустил глаза к своей гимнастерке.

У Альки защемило в носу.

В начале войны они с Гейкой Сухаревым несколько дней толклись возле Василеостровского райвоенкомата, с завистью поглядывали на восьмиклассников, которые, выпятив грудь, проникали внутрь, бывали выставлены, но все же имели повод для выкриков и воинственных возражений. Там они в последний раз увидели стройную девушку-перворазрядницу, которая тренировала их в младшей группе, Светлану Романовну; у нее было два кубика на петлицах.

Завуч Лассунский обнял их сзади за плечи. Они обернулись и долго моргали — высокий моряк с суровым лицом улыбался им грустно и ласково. Шевроны на рукавах капитанские.

— Куда же вы? У вас сердце! — воскликнул Гейка испуганно.

— А у вас?.. У вас тоже сердце. — Он поцеловал их в маковки, стиснул пальцами их плечи и неожиданно легко побежал догонять уходивших по Большому проспекту морских командиров, их было человек десять, пожилых, мрачноватых, но не утративших морской спокойной осанки.

На поляне с пожухлой травой составили друг на друга патронные ящики, покрыли их куском кумача. К ящикам встал молодой лейтенант — помпотех роты. Помпотех был, а техники — четыре броневичка, которые то и дело застревали в колдобинах или валялись в кюветах. В основном их использовали для связи. Чуть в отдалении от ящиков толпилась группка солдат, все молодые, все в каком-то смущении и строгости. Помпотех откашлялся, заговорил, круто жестикулируя. К нему по очереди подходили. Он вручал что-то и жал руку.

Алька сообразил: «Комсомольские билеты!»

— Степан, что будем делать? — спросил он, осознав с тревогой, что все неспроста.

— Днепр форсировать.

Днепр синел за кустами, широкий и неслышный.

— Его же форсировали в районе Киева и еще где-то.

— Давай обеги кругом. Там, наверно, и мост уже есть.

В кустах хрястнула мина. Она разорвалась в расположении второго взвода. Ни стонов, ни криков не было, только чертыхнулся кто-то. А правый берег Днепра казался светлым и дружелюбным.

Пришли от командира роты командиры взводов. Своего командира Алька толком не знал. При первом построении, сразу же после знакомства с сержантом Елескиным, командир взвода лейтенант Зубарев оглядел его с вежливым интересом, не более того, и спросил:

— Степан, донесешь?

— Дойдет, — ответил Степан.

Степана почему-то все называли либо по имени, либо сержант Елескин. Просто Елескин не называли.

— Пошли грузиться, — сказал командир. — Поплывем на тот берег.

Гуськом потянулись солдаты к воде, к ожидающим их железным понтонам.

— Мы же разведчики, — прошептал Алька, приподнявшись на цыпочки, чтобы дотянуться до Степанова уха. — Что же нас, как пехоту?

— Это и есть разведка. Называется — разведка боем. По нас будут бить изо всех видов. Артиллеристы их засекут и подавят…

— А если мы все же доедем? — спросил Алька, проглотив жесткий комок.

— Закрепимся на том берегу. Будем удерживать плацдарм. Или развивать успех. Действовать будем.

Взвод уже влез в понтон; стараясь не наступать на ноги, Степан пробирался вперед, солдаты поджимались, давая ему дорогу, на носу Степан поставил пулемет на сошники. Сказал:

— Садись рядом. И не высовывайся!

Алька огляделся торопливо, по-птичьи. Солдаты сидели тесно, склоняясь к центру понтона, где тоже сидели на корточках; казалось, все они боятся воды, стараются не смотреть на нее, а вода журчит и клокочет, сверкающая и притягательная.

Понтон вроде и не набирал скорости, вроде плыл без мотора, сносимый течением к стремнине. Чуть позади, развернувшись журавлиным клином, шли другие понтоны — вся рота. И несколько танков — четыре! — под танками понтоны были пошире, гудели они погрузнее, поугрозистее.

— Танки зачем? — шепотом спросил Алька.

— На всякий случай. Какой же плацдарм без артиллерии? Будут вместо пушек.

На воду легли мины и взорвали ее. В воздухе повисли длинные переливчатые лоскутья. Было тоскливо и, наверное, каждому одиноко. Алька прижался к Степанову плечу лицом.

Мина попала в соседний понтон. Алька охнул. А понтон тот продолжал идти, неся в бой мертвых и раненых — раненых живые приобняли, чтобы легче им было сидеть.

Взорванную воду подхватывал ветер, крошил, осыпал дождем. Над понтонами зажглась радуга.

Но вот дождь остался позади.

— Перешли черту, — сказал Степан.

Алька не понял Степановых слов, почувствовал — они уже перешли ту линию, после которой отход бессмыслен. Значит, разведка кончилась, пошло наступление.

Правый берег высок и песчан. Понтон вышел из-под навеса мин, попал как бы в мертвую зону — эта мертвая зона жила солнечным блеском; Алька перевесился через борт — в воде кружились крупные, в палец, мальки. Ракушки-беззубки лежали, отворив створки, они как бы кричали — рты у них были желтые, как у птенцов.

Правый берег пустынен и молчалив. Ни одна пуля не вылетела из прибрежных кустов: всю ночь артиллерия и самолеты вздымали эту землю, пахали и боронили ее для утреннего посева. Образ посева, противоестественный и жестокий, возник у Альки в мыслях, когда понтон мягко ткнулся в песок. И сержант Елескин первым спрыгнул в мелкую воду. Еще не выйдя на берег, он дал из пулемета очередь по кустам. Он стрелял, держа пулемет на весу, с поворотом, как будто бросал горстями зерна. Он побежал к обрывистому откосу, отклонив торс назад, и непонятно было, как он удерживает равновесие. Алька, согнувшись, приседая и оскользаясь, бежал за ним.

Наверху Степан широким размахом еще раз бросил далеко вперед горсть жарких зерен.

Они остановились перед сожженной хатой, поджидая других. Хата не осталась в Алькиной памяти, он уже нагляделся на сгоревшие хаты, но груша! Возле хаты горой возвышалась груша — наверно, столетняя, с сучьями толстыми, как стволы. Листья у нее обгорели, иные свернулись бурыми комочками — старая груша была увешана сплошь поджаренными плодами. Лишь с одного бока, который она защитила собой, листья оставались зелеными, хотя и пожухлыми, а плоды ярко и нежно желтели.

Собрался весь взвод. Командир сказал буднично:

— Давайте в цепь. Занимайте участок от тополя до этой хаты. Не заходя в кукурузу. По кромке…

Взвод упал перед стеной кукурузных будыльев — кукуруза оказалась подсолнечником, вернее, пустыми стеблями, усохшими, шершаво-грязными и бесконечно шуршащими.

— Окопаться! — прошло по цепи.

Солдаты копали песчаную землю, разрубали корни растений лопатами; над головами невысоко взлетала земля, солдаты как бы вспучивали ее, набрасывали на себя и уходили в глубину, становясь невидимыми.

Степан и Алька откопали двойной полуокоп — по грудь.

— Копать ненавижу! Я, можно сказать, из-за этого и в разведку пошел. — Степан установил пулемет на бруствере.

Только сейчас Алька разглядел: в подсолнечнике, как золотые зерна, застрявшие в щетке, сияли тыквы. Маленькие оранжевые тыквочки с хвостиками и громадные тыквищи, ненатуральные, словно из папье-маше.

Степан хозяйничал на бруствере, как на комоде. Слева от пулемета поставил коробки с дисками, справа выстроил гранаты рядком, даже нож, хорошо отточенный, воткнул в песок. Ручка ножа была плотно обмотана телефонным разноцветным проводом.

— Красота, — сказал он. — Уют.

Воздух загудел вдруг. И громыхнуло — роту накрыло минами.

— Ложись! — успел крикнуть Степан.

Они лежали валетом — окоп был тесен и мелок; Степан глядел в небо и распределял мины, будто диспетчер.

Звук резкий, словно хлыстом полоснуло.

— Ямской свист — недолет.

Завыло протяжно и жутко.

— Пронеси бог — перелет.

Но вот в наступившем на миг затишье ушей коснулось фырчание, легкое и приветливое, как фыркает, радуясь хозяину, конь. Степан крикнул:

— Прячь голову! Наша!

Алька сжался, но все же глаза не зажмурил. Полоснуло ослепительное синее пламя. Ударило с грохотом что-то мягкое и большое по темени и со всех сторон, навалилось и придушило.

И тьма.

В темной, беспредельно большой голове едва ощутимая, как слабый писк, прошла мысль: «Отвоевался! Нет меня…» Вслед заспешила другая, крикливая: «Как нет? Как нет? Раз я думаю… Живой я! Живой!» Мысли вытесняли друг друга, толкались, как пузыри на воде, и шипели, и спорили, и плевались помимо его воли. «Если живой, то весь израненный… Если израненный — было бы больно… А ну, шевельнись, шевельнись…» Подчиняясь этим настойчивым возгласам, Алька неохотно шевельнулся. Сначала одной рукой, потом другой боли не было. Он шевельнул ногами — не больно. На нем что-то душное и тяжелое. Вдруг все возгласы и шумы в голове слились в один крик — тело дрогнуло, дернулось вверх.

Алька сел, свалив с себя тяжесть. Окоп был засыпан, было тихо, только в ушах шипело, словно рядом накачивали примус. Напротив него, мигая и тяжело дыша, сидел Степан. Они таращились друга на друга. Степан захохотал вдруг. Алька не услышал его хохота — увидел, и все в нем толкнулось к горлу…

Он не услышал — увидел взрыв.

Мины рвались, распарывали, раскалывали, расшвыривали оранжевую мякоть тыкв.

«Оглох!» Алька выскочил было из развороченного окопа, чтобы бежать куда-то, прятаться, но Степан поймал его за ногу, втянул обратно. Они лежали согнувшись, прижавшись друг к другу.

И вдруг он услышал тишину и понял, что слух к нему возвратился.

Их окоп окружили солдаты.

— Если бы не со мной такое случилось, не поверил бы никому, — шумно удивлялся Степан, приглашая всех поглядеть.

Мина попала в центр пулеметного диска, рваные трещины ползли к краям, в трещинах желто блестели патроны. Коробку с магазинами повалило, распороло ближнюю к пулемету стенку. Гранаты как стояли, так и остались стоять. Из пробитых мелкими осколками кожухов тоненько струился раскрошенный тол. Ни один запал не был тронут.

Солдаты — видавшие виды разведчики — качали головами. Молодые парни из пополнения пытались все объяснить.

— Их сначала песком засыпало… Песок спас…

— Короче говоря — фарт!

— Придется новый окоп копать. Ну, неохота! Ты сиди тут, я к Днепру сбегаю. Пулемет у танкистов поклянчу. Они на оружие добрые. — Степан оставил Альку под опаленной грушей.

Неподалеку валялся кусок тыквы, заброшенный сюда взрывом, густо-оранжевый, хрустяще-сочный на вид. Алька принялся жевать его, удивляясь природе, наградившей безвкусную тыкву таким поразительным цветом.

Он видел себя на горячем песке речки Оредеж, где в обрывистых берегах гнездятся ласточки, и шумят, и пищат, и стремительно рассекают воздух.

Степан принес от танкистов новенький пулемет, за пазухой несколько гранат.

— Что делается! Днепр кипит. Танки плывут и плывут. Пехоту не переправляют. Нельзя сейчас. Жалко ее. Ночью поплывет пехота.

Когда они возвратились к окопу, Степан шевельнул ботинком распоротые гранаты и произнес протяжно:

— Ну, Алька, счастливый наш бог…

Холод утра был влажным. Туман, ощутимо липкий возле земли, поднимался, редея, и на уровне груди расслаивался. Выше он снова сгущался, образуя подвижную крону, висящую на зыбких, ритмично колышущихся стеблях.

Рота шла в полный рост. Альке казалось, будто они бредут в известковой жиже, стараясь уберечь оружие от разрушительной ее ядовитости. Перед собой и по сторонам Алька видел плечи и головы, только плечи и головы. Полы шинелей намокли, облепляли ноги, мешая шагу, это усугубляло Алькино мнение. И еще одно: мокрая, как бы волокнистая тишина.

Вдруг ногам под обмотками стало холодно. Алька ощутил ветер, и тут же туман накрыл его с головой. Алька вцепился в Степанову руку.

Рота шла вслепую и вскоре остановилась. И тут выжатый ветром, как клином, туман поднялся и обратился высоко над головами в многослойный шевелящийся полог.

Рота стояла перед холмом, покрытым бурыми кустоподобными травами. А вокруг прытко зеленела озимь.

Командир роты прокричал что-то. Рота рванулась вверх, к еще затянутому туманом гребню холма. Степан стрелял, поводя стволом пулемета. Туман редел, обнажая голый, изрытый окопами холм.

Алька палил в белый свет, как в копеечку. Он ликовал. И на гребень холма взлетел, как воздушный шарик.

Пустые, наспех вырытые окопы, обрывки газет и журналов, свежепахнущие керосином. Пустые бутылки на брустверах, банки из-под сардин, бруски жесткого хлеба, печатки плавленого сыра, отдающего мылом. Брошенные жеребячьи ранцы, и никого — ни живого, ни мертвого.

С холма в белом свечении неба открывалась широкая пашня. Переваливаясь по-утиному и припадая на грудь, шли пашней «тридцатьчетверки». Ветер то и дело срывал с их стволов белые пряди и расчесывал их до прозрачности. Алькиных ушей достигли звуки пушечных выстрелов и ровный машинный гул.

Рота стекла вниз, устремилась по черным рубчатым следам. Впереди, в заслоне садов и тополей, похожих на опавшую грозовую тучу, белела деревня. Танки развернулись в обход. Степан объяснил на бегу:

— Им не резон задерживаться. Им вперед нужно…

Рота надбавила шагу. Солдаты перегоняли друг друга и командиров. Чадно горела «тридцатьчетверка». Алька закашлялся, хлебнув ее дыма. Он уже различал вымазанные глиной плетни. На ближнем ярко алела крынка.

Степан ойкнул, как чертыхнулся…

Медленно становился Степан на колени. Пулемет, выпав из его рук, стал на сошники. Алька топтался рядом, трясясь и силясь что-то выкрикнуть.

Степан поднял голову, попробовал улыбнуться. На сером лице проступил пот.

— Беги, Алька, — сказал он. — Догоняй роту… Беги, говорю… Ну…

Алька побежал, оглядываясь. Степан склонялся головой к земле.

Алька заплакал. Настырно и ядовито зеленела озимь.

Рота уже залегла перед броском. Вокруг Альки посвистывало, звучно чмокало, от деревни доносился треск, будто горели сухие дрова. Ухнули мины.

Алька не успел добежать до залегшей цепи. Правую руку ударило, будто палкой, наотмашь. Пальцы тотчас скрючились, одеревенели, рука жестко согнулась в локте. Алька выпустил автомат. Покрутившись в недоумении, сел на землю.

Алька сидел на влажной земле, с деловитым любопытством рассматривал сведенные в щепоть пальцы. Под ногтями чернела грязь. Алька почувствовал брезгливость к этой, уже не своей, руке.

«Наверное, кость раздробило…» Он попытался вытащить руку из рукава. Рука не поддавалась. Алька зажал ее между колеи, потянул — боли не было, но рука оставалась на месте. Решив, что она держится на каком-нибудь случайно не перебитом сухожилии, Алька стал неторопливо снимать шинель. Расстегивать крючки одной рукой было неудобно, он пыхтел, вставал во весь рост; он не замечал свиста пуль и разрывов мин; он был раненый, выбывший из игры. Наконец он сбросил шинель, закатал рукава гимнастерки и нательной рубахи — чуть выше локтя сочилось сукровицей отверстие величиной с клюквину. Это странно поразило Альку, он попробовал пошевелить пальцами и не смог. Внезапно в памяти возник смех легкораненых, конфузливый и счастливый. Он засмеялся тоже. Он ругал свою поспешную решимость расстаться с рукой и покачивал ее на весу, жалея. Затем аккуратно опустил рукава, уже не дергая их, накинул на плечи шинель и пошел от деревни в санчасть.

Шел он не торопясь, ни о чем не думая, в умиротворении и гордости. Миновал горящую «тридцатьчетверку». Теперь она стояла черная, закопченная и пустая. Пахло горелой резиной и раскаленным железом. Башня, покрытая густым слоем сажи, валялась метрах в десяти, ее сорвало взрывом и отбросило от танка.

Степан упал где-то здесь.

Алька поискал глазами, увидел ручной пулемет, коробку с дисками…

Степан, согнувшись, лежал поодаль у неглубокой прозрачной лужи, видимо, пытался ползти. Широкие, как лопаты, ладони Степановых рук были опущены в неглубокую эту воду, он как бы студил их.

Стыд огнем ударил Альке в лицо. Он оглянулся воровато. И вдруг ему стало страшно: он с оглушающей отчетливостью осознал себя открытым для пуль и осколков.

Алька бросился на землю. В лужу тут же шлепнулась мина. Окатило Алькино лицо водой. Продолговатая, небольшая мина с перистым грубым хвостом и блестящим ободком у головки. Алька видел, как небрежно, с наварами, сделан стабилизатор и небрежно окрашен — сквозь серую краску просвечивал металл. Мина шипела в воде и, остывая, поворачивалась к Альке носом. Алька смотрел на нее зачарованно. Под миной в луже белели мелкие камушки. Прозрачная личинка или червячок толчками уходила из глубины. Она как бы карабкалась, как бы взбиралась на крутизну.

Мина висела в некоем остановившемся пространстве — времени.

Что-то грубо-живое разрушило это жуткое очарование — Степановы руки дернулись, поползли из воды к голове, бороня пальцами мокрую землю.

Алька встал на ноги, огляделся, и душа его вдруг вскипела, распахнув все его чувства и крики этому белому, как разведенный спирт, небу, этой мокрой земле, разрываемой пулями.

Алька вновь увидел роту, залегшую перед броском шагах в пятидесяти от него, и поднявшегося уже капитана Польского. Услышал, как он закричал: «Вперед!»

Размахивая пулеметом, как палицей, капитан побежал к деревне. Рота вздыбилась вслед за ним.

— Степан, я сейчас… — сказал Алька Степану Степановым голосом, левой рукой поднял пулемет, уложил его ствол на правую, согнутую в локте, и побежал на фланг роты: там — теперь он их видел отчетливо — за плетнем залегли немцы. Алька стрелял на бегу и кричал слова, которые кричат солдаты во время атаки.

Удар! И как будто резинкой пропахали по волосам ото лба к темени…

Сначала Алька услышал птиц. Они галдели нахально и требовательно. Потом он увидел их. Сверкая радужным оперением, они расхаживали по комковатой земле, с бесстрашным достоинством подходили к Степановым рукам, раскрытым ладонями кверху, осторожно брали набухшие зерна и улетали.

Но крики их, безжалостно-трескучие, как звон будильника, не вязались с их действием.

Очнулся Алька в палате, где еще совсем недавно над всем необъятным шумом земли царил недвижный танкист. Над Алькой склонилась знакомая медсестра, взгляд ее был упругим и ласковым, как поглаживание.

— Степана доставили? Сержанта Елескина?..

Медсестра ответила неторопливым кивком.

— То-то, — назидательно прошептал Алька и попросил пить.

Мужик бежал лесом, одетый во все новое, в красноармейское, но красноармейцем назвать его уже нельзя было — петлицы с воротника сорваны, звездочка с пилотки сорвана, да и саму пилотку мужик нес как тряпку, чтобы отирать с лица пот и слюни.

Ночные лесные травы путали ему ноги, ночные лесные ветви хлестали его, драли в кровь его голый череп. Чтобы не оставить на острых сучьях глаза, он бежал, низко сгибаясь, иногда и вовсе на четвереньках. Его зрачки поворачивались мгновенно на шорох, на всплеск, на свечение гнилушки, и замирали, и ширились, и бежали по кругу, очерченному страхом, уже неспособные выбраться за черту. Но в самих глазах, в багровой глубине, под зрачками, неподвижно и неугасимо жила все одна и та же картина — земля к небу огнем задрана, небо валится на землю, как горящая крыша, траншеи, вырытые во весь рост для прицельной победной стрельбы, осыпаются под тяжестью танков, давя и удушая, из песчаной окопной осыпи руки торчат и ноги, смерть терзает живых и убитых, и снова убитых. И крик не может выбиться из мужикова горла, поскольку горло засушено и засыпано жестким мелким песком и песок этот проникает внутрь. А небо поднялось, белое, все в мелких трещинах.

Мужик бежал третью ночь, отсиживаясь днем в чащобах, залезая, как зверь, под валежник, под вывороченные ветром деревья. Иногда он слышал приглушенные опасностью голоса и осторожные шаги и шарахался от них или замирал, до предела гася дыхание, — то были русские голоса солдат, отступающих по лесам. Закаты заливали его кровавой волной; зори — сукровичной; голубое небо валило его бессонным сном — почти смертью.

На третье утро он поймал ежа на грибной поляне, разломил его, как краюху, и выгрыз мякоть.

Волки, волки, будьте мои собаки. Волки, волки, будьте мои ноги. Волки, волки, будьте мои глаза.

На четвертую ночь он пришел в родную деревню.

Прокрался к своей избе. А изба еще новая — только жить да жить в ней, в уюте, с голубыми наличниками и на крыше вертушка-пропеллер. Вертушка крутилась над избой, поскрипывала-попискивала в ночи — в шуме ее слышалась ржавая скулящая нота.

«Перво надо вертушку смазать, ишь воет, будто к покойнику».

Он стукнул в окно с оглядкой и припал в темноте под крыльцом. Дверь не отворилась. Он постучал еще, прошептал, прижавшись к оконному переплету губами:

— Клавдя, Клавдя, это я, пусти…

Еще подождал, уже хотел уползать, чтобы прийти к избе на другую ночь.

Дверь отворилась со скрипом. Он прижался к земле теснее: а ну как в избе чужие сейчас?

— Кто тут? — шепнуло над ним громко, как крикнуло. Он узнал голос жены.

— Это я, Клавдя. Тише ты, тише. Я, Петр…

Жена ахнула, соскочила с крыльца, долго не могла нашарить его на земле, а когда нашарила — ткнулась в него лицом.

— Петя! Убитый… — Она видела их, убитых, ползущих уже по ту сторону жизни и остывающих лицом в земле. — Петя, Петя… Как же я без тебя, я без тебя буду-у?..

— Тише ты, тише. Чего ты колотишься, живой я.

«Раненый», — подумала она облегченно, но тут же сердце ее упало вновь.

— Небось раненый. Вся кровь вытекла…

— Целый я, нераненый, — прошептал он. — Только ты тише.

— Да я шепотом, иль не слышишь?

Слова «целый, нераненый» летали вокруг ее головы и не проникали в мозг. Потом она ухватила их смысл, но тут же забыла, почувствовав тревожными руками, как дрожит и сжимается его тело. Она повторила вслух, чтобы наконец осознать их, эти слова:

— Целый, нераненый… — И спросила удивленно, словно ребенок спросонья: — Чего ж ты тогда в избу не идешь?

— Да тише ты. Опасался, может быть, немцы в избе, может, еще кто.

— Никого, — сказала она. — А чего же сейчас не идешь?

Он поднялся и, как тень фонаря на ветру, метнулся к двери.

Она зашла в избу вслед за ним, все еще не понимая, как это — «живой, нераненый», и, думая только об этом, зажгла лампу. Слабый синий огонек с красной окаемочкой замигал, как бы сбивая темноту вокруг себя в густое черное масло. Она подняла лампу, приблизила свет к его лицу — заросшее, измученное лицо, и щеки провалились, и глаза провалились, и в черных яминах глаз мука, боль и еще что-то, прячущееся и пугающе-жалкое.

— Это я, — сказал он. — Я.

Она поставила лампу на шесток и припала к Петру. От его гимнастерки пахло болотом. Он наклонил голову, прижался губами к ее теплому темени. Глаза его, привыкшие к темноте, различали кровать широкую, на которой он спал до войны с женой, а сейчас спит, посапывая, пятилетний сын Пашка, различили еще не разрушенный войной уют, а только оскудевший как бы — ни занавесок на окнах, ни портретов на стенах, ни фотокарточек, а вот пол чистый, а на нем чистые половики.

Жена поставила на стол чугун сноровисто и бесшумно, отрезала от начатого каравая кусок хлеба, толстый, какой и полагается мужику.

— Щи, — прошептала она. — Горячие. Умойся сперва. — Налила горячей воды в рукомойник и стояла возле Петра с полотенцем.

Он мылся, и горячая вода и тепло избы входили в него, и голова у него кружилась, будто от пива.

Сын на кровати шевельнулся, забормотал во сне. Мужик отстранился от рукомойника и, не стряхнув воду с рук, ушел за печку и там затаился. Жена осталась стоять с полотенцем в руках. Мысли складывались в ее голове в тоскливый испуг: «Может быть, это не натурально, может быть, мне все приснилось, и, продолжая спать, я стою тут, как дура, с полотенцем».

Жена успокоила сына, Петр снова вышел.

— Напуганный я, — сказал он. — Да и незачем ему знать.

— Ни к чему, — неуверенно согласилась жена. — Поди посмотри на него, небось хочешь.

Он шагнул было к сыну и на первом шаге остановился. Представились ему открытые сыновние глаза, и громкий его радостный крик, и все прочее — шумное и ненужное нынче.

— Не могу: вдруг проснется! Я после, — сказал он и осторожно, боком к столу, сел.

Жена начерпала щей в миску.

— Ешь, забелить нечем. Корову на второй день угнали. Они всех коров угнали зараз. Мы их в лес не успели свести, не сообразили. Бабы с кольями пошли отбивать коров-то. Они убили троих — Катьку Гусариху, Маню Прохорову и Надю, и все тут…

— Ничего, ничего. Я и так, без забелки.

Он ел долго и жадно, стараясь скрести ложкой потише, хлеб кусал широко, торопливо, но осторожно, как бы с оглядкой, и все же тело его во время еды было шумным, как большая работающая машина. Каждое его движение, каждый его взгляд над ложкой входили в нее тоской и растерянностью, и растерянность эта, наслаиваясь и уплотняясь в ее душе, обращалась в печаль. Не зря говорят — человека можно разглядеть по тому, как он ест. Она разглядывала его. И снова ей казалось, что она спит, потому что, кроме зримой картины, кроме чувства опасности и удушья, не было ничего больше — мысли не нарождались в ее голове, чтобы все объяснить.

— Изголодался, — сказала она.

Он согласился и согласно кивнул, и веки у него сладко закрылись. Вялого и отяжелевшего, жена подсадила его на печь. Он спрятал под подушку руку с зажатым наганом, привыкший за последние ночи не выпускать наган из руки, и спросил:

— А ты?

— Я сейчас, только щи приберу, чтоб к утру не остыли.

Она почистила его гимнастерку. Брюки снимать он почему-то не пожелал. Залатала дыры, сидя у слабого огонька и удивляясь, как они образуются, дыры, на такой крепкой новой материи. И пока чистила и латала, душа ее как бы раздваивалась и вера ее как бы раздваивалась. Ей начинало казаться, что это не ее муж пришел — просто усталый солдат, мало ли их крадется сейчас в ночи. Было бы у нее силы побольше и ярости, встала бы она у них поперек дороги и отхлестала бы каждого. Муж ее там, в окопах. Там он, среди тех мужиков, которые не бегут!

Она смотрела на свои слабые руки, исколотые иголкой: не было с ней такого, чтобы руки иглой колоть, — швею иголка не колет. Над этими руками всегда смеялись в деревне, казалось, ни лен трепать, ни скотину чистить этим рукам не под силу.

Разорванная гимнастерка сквозь запах болота пахла его сильным телом, которое могло поднять ее высоко и уберечь, и не только ее — оно одно могло уберечь всю деревню — так она думала.

Другая ее половина говорила ей: дура, радуйся, муж пришел. Живой. Невредимый.

Она встала, посмотрела на спящего сына. Сын спал спокойно, уверенный, что его сберегут, только брови супил и губы сжимал, видать, воевал во сне. Она на скамейку встала у печки и, посветив лампой, долго разглядывала лицо мужа, стараясь, чтобы свет не падал ему на глаза. Он спал глухо, беспамятно, но и в этом глухом сне все таился в угол, в тень, к самой стенке, даже полушубок старый, ненужный сейчас в тепле, натянул себе на голову, и лицо его белело под полушубком не лицом мужика-солдата, а птицей, попавшей в силок и забившейся в темный куст.

Она вздохнула, вымыла его сапоги, поставила подошвами к заслонке.

Он не почувствовал, как жена легла к нему тихо и осторожно, его исстрадавшийся мозг и большое, измученное страхом тело спало наконец, с одним только долгим желанием — спать. Зато она ощутила сразу, как вздрагивает он при легком прикосновении, как теснее жмется к стене, потому лежала не шевелясь, глядя в потолок, сложенный из затемневших тесаных горбылей. Потолок еще не заморился до темно-дубового цвета, как в старых избах, он был только смуглым, как плечи косцов и мальчишек.

Закрывая глаза и придавливая их веками, она видела своего Петра, каким знала раньше, — жаркой и неуемной силы мужем. Глядя на них, деревенские мужики завистливо и бесстыдно жалели ее: мол, как она, такая лозина, выдерживает его силу. И щурились, как коты: мол, на то и лозина — гнется, а не ломается. Зависть та относилась к нему, к ней относилось лишь изумление да хохоток.

В деревне Малявино, где она проживала в девичестве, были качели, как во всех деревнях в этой местности. Тяжелые, на крепких сосновых столбах, со скрипучим бревном наверху, из крепких широких тесин рама-раскачка. Качалась Клавдя с подружками, и взлетала та качель под небеса. Бык пришел деревенский, может быть, не понравились ему разноцветные шумные девки, которые почему-то не ходят, как прочие, а летают. Бык наставил лоб, и ударили качели в лоб быку. Он присел на задние ноги — девки с качелей полетели через него по воздуху. Качели еще раз быку ударили в лоб — потише. И еще раз — совсем тихо. Бык для порядка сломал раму-раскачку, боднул столбы и пошел было к коровнику. Девки, с земли поднявшись, заохали, заорали громко. Не понравилось быку их поведение. Девки, хромая, бежали от быка подальше, только она не могла встать с земли, у нее подвернулась лодыжка и хрустнула.

Она потеряла сознание, но, когда бык на нее дохнул, когда обожгло ее бычье дыхание, она открыла глаза — рога вразлет и громкие злые ноздри с кольцом. Бык ее катнул, чтобы на второй раз ударить. Но не ударил. Набежавший откуда-то парень схватил его за кольцо — бык взревел, взвинтил пыль ноздрями и пошел, дуя в землю и не оглядываясь.

Парень был из другой деревни, назывался Петром. Он взял ее на руки бережно и понес. И так нес ее до самой войны…

Сейчас она как бы глядела в те ласковые Петровы глаза, покачивалась на его сильных руках, словно потолок расступился и пропустил ее в прошлое. И сердце ее ликовало так же, как и в тот раз. Но, полежав в темноте, она очнулась, и пришли наконец мысли о сегодняшнем, как галочья стая: все кричат и каждая громче другой.

«И чего ты, дура? Радуйся, дура, муж живой. Ну, бежит…»

«Почему бежит? По какому праву? А мы как же? Пашка? Мы-то как будем одни?»

«Так и будем. Война — все воюют. Всем плохо. Небось не по радости бежит. Побежишь: против танка и твой муж — козявочка».

Мысли мучили ее до рассвета, их галочий крик нестерпимый постепенно переходил в ровный унылый голос, смирный и убедительный: «Ничего не поделаешь. Тебе жить надо — сына растить. А ему воевать надо».

Она попыталась представить, как он вернется вскорости обратно с победой, и с другими солдатами, но картина эта проявилась бледно и расплывчато, и не поймешь, что к чему, словно скрытая ливнем.

Когда за окном, за лесом, заиграла заря на едва слышных розовых нотах, она приподнялась на локте и долго смотрела ему в лицо. Потом поднесла к его лицу руки свои, как бы желая смыть их теплом и нежностью комковатый испуг и неверие с его бровей, со щек, с дрожащих ресниц и со лба.

Он вскочил от прикосновения, ударился головой в потолок и, выхватив наган из-под подушки, навел его жене в грудь.

— Что ты, Петя, — сказала она, — дома ты.

Он высунулся из-за трубы, огляделся, узнал свою избу при свете утра и засмеялся беззвучно.

Он увидел праздничную рубашку, тонкую, с кружевами, и в низком вырезе грудь жены и прильнул к ней…

Одевалась она медленно, с выбором, туго подпоясывалась, с наивной мыслью, что подпояски, да тугие шнурки, да суровый лен уберегут ее от чужого желания.

Собрав на стол, она его позвала:

— Петя, вставай. Иди завтракай.

— Рано, — сказал он, не понимая, зачем она поднялась в такую зарю: коровы нет, а и была бы — доить ее все же рано, а если и в пору, то зачем же его тормошить, и сама управится.

— Позже поздно будет, — сказала жена. — Тебе идти нужно.

«Куда идти? — подумал он. — Зачем мне идти?» Но все же слез, сел за стол босой и не сполоснув рук.

Жена поставила перед ним щи, вытащила из-под кровати сбереженную водку — в бутылке на треть.

Он выпил, и, пока хлебал щи, все в полусне и все с той же жадностью, жена собрала ему хлеб в котомку, достала из комода чистые портянки.

— Ты чего? — спросил он. — Ты куда меня собираешь? — По спине у него просквозил холодок.

— В дорогу, — сказала она. — В путь. Тебе же идти нужно. Выйдешь, пока люди печей не затопили. — Подумала: «Сейчас мало кто топит — скотины нет, и заботы нет», — и заплакала. — Немцы могут зайти всякий час, — добавила она, всхлипывая. — Они и днем заходят и ночью. — И как бы отпираясь или, вернее сказать, оправдываясь, добавила: — Попить заходят или дорогу спросят.

— Куда идти? — сказал он, уже окончательно просыпаясь. — Я пришел.

Она посмотрела на него, и пальцы ее, торопливые и тревожные, вяло замерли на котомке.

— Я к тебе шел, — сказал он, улыбнувшись широкой прекрасной улыбкой. — Клавдия, я к тебе шел. Вот пришел.

И снова его слова не смогли пробиться в ее сознание, они бились, как бьются толстые синие мухи в стекло. Медленно-медленно, неровными трещинами, зримо кололась какая-то оболочка в ее душе, напряженная изнутри. И его слова ворвались в сознание страшно и разрушительно. Она покачнулась и выронила котомку, ухватилась за наличник.

Сын Пашка зашевелился на кровати. Мужик метнулся за печку. Пашка сползал с кровати на животе. Нашарил розовыми пальцами половик, постоял, раздумывая, и побежал к двери. Глаза его были закрыты, он старательно не открывал их, чтобы сохранить и потом досмотреть свои сновидения. Когда Пашка пролез в дверь, толкаясь и споря с ней, как с живой, жена спросила:

— Пришел, а как же ты будешь жить тут?

— Как-нибудь… А где же? Куда мне? Ты видела, как люди горят в бензине? Видала, как солдата танками трут до вот такой тоншины? А он что может, солдат, он перед ихней силой букашка под сапогом! Все, Клавдя, все…

Дверь заскрипела. Пашка вернулся. Так же, не открывая глаз, пробежал к кровати и, с подпрыгом забравшись на нее, принялся искать мамку.

— Мамка, где ты? — бормотал он. — Мамка, ты куда ушла? — Глаза его открылись, и он заревел и открытыми глазами сквозь слезы увидел мать, стоящую возле окна. — Ты куда? — заревел он еще громче. — Куда без меня собралась?

— Никуда, никуда, — сказала она. — Куда я без тебя пойду? Никуда.

— А зачем торба?

Она наклонилась, подняла узел с пола.

— Красноармейцам, — сказала она. — Красноармейцы приходили из леса — есть просят. Я им вот собрала хлебца и картошки. Пойду отнесу.

Пашка успокоился, вытер нос кулаком и глаза.

— Ты им сала снеси кусочек, им вон еще сколько лесом идти до наших. Говорят, сто километров. У меня под крыльцом пуля спрятана — ты им пулю снеси.

Он хотел было слезть с кровати, чтобы достать свое спрятанное оружие красноармейцам в помощь, но мать уложила его, пообещав, что сама найдет под крыльцом спрятанную пулю.

— Ты побыстрее… — Сон сморил его, прижал к подушке. Пашка утробно сложился, как все ребятишки, чтобы согреться.

Отец стоял за печкой и, прислушиваясь к разговору, старался, чтобы только не скрипнула половица да чтобы только не кашлянуть, и картины горящей земли гасли в его глазах, как бы покрываясь сажей.

Когда сын уснул, жена прошла мимо него, опустив голову.

— Пойдем, — шепнула она. — Выйдем во двор, чего за печкой стоять.

«И то, не хорониться за печкой весь день. Во дворе залезу на сеновал, небось сенцо там мое, которое я косил». Он вспомнил июньский покос, жужжание конной косилки и запах травы, кисловатый и чистый. «Ух ты… — вздохнул он. — Полежу, подышу, обмозгую, где и как жить».

На сеновал Клавдия с ним не полезла, протянула ему узел с едой. Стояла как мертвая. И когда глядела — не видела, и когда вздыхала, то не дышала.

— Воды принеси, — сказал он.

— Ладно, — словно упало с ее губ, как капля.

— Обойдется, — сказал он.

Она наклонила голову, словно подставила шею для удара.

«Она мне всегда под мышку была, а теперь и того меньше. И чего такая маленькая и некрепкая? Лозина — лозина и есть». Он поднялся по стремянке наверх, и сверху она показалась ему совсем ребенком, босоногой девочкой, попавшей под дождь и отдавшейся на его волю, не найдя укрытия, вся поникшая и небрежная, с волосами неприбранными. Он вздохнул. Еще раз сказал:

— Обойдется, — и на четвереньках полез в гущу сена, еще свежего, не успевшего пропылиться.

Он сразу уснул, отдыхая от бессонных ночей, от безжалостного всепроникающего солнца, от нещадных картин горящей земли и горящего неба. Сено окружило его прошлыми запахами, покойными и томительно-сладкими, он словно плыл, лежа на спине, в тихой и теплой заводи. Он просыпался, слышал шаги жены, беготню сына, настырный его голосок и сонно думал: «Как бы оголец сюда не забрался» — и засыпал снова. Наконец проснулся совсем. Осы кружились возле стропил, налепив здесь, в тишине и безопасности, уйму серых своих клубочков. «Ос уничтожу: жалить будут», — сказал он себе. Ласточки копошились и разговаривали под стрехой снаружи. Он нашел дырочку, посмотрел. «Ласточек забижать не стану — буду на них глядеть. Небось птенцы скоро вырастут, станут полету учиться».

Он напился воды из кувшина. Травинку пожевал. Хотел стремянку убрать, чтобы сын не залез, но стремянка лежала у противоположной стены, у подклети, где овцы жили и куры. «Убрала, — подумал. — От Пашки убрала — соображает». Он улыбнулся. Снова лег. Стал перебирать в уме свое прошлое, но, заслоняя все, черно нависла перед его глазами картина, к которой он имел отношение косвенное — так он считал, — отцовские ноги с желтыми ногтями в продольных трещинах. Ноги далеко высовывались из коротких штанов и, освещенные ярким небывалым светом, тянулись к полу.

Когда в деревне проводили электрификацию и все мужики, и бабы, и парни, и девки, и ребятишки, и даже старые люди вышли ставить столбы и провода тянуть, его отец не вышел.

«Не надо мне эту лампочку, только слепит да глаза жжет. Будет болтаться над головой, как прорва, как укоризна». — Боялся старик, что своим сиянием лампочка осветит заплесневелые углы, и паутину, и тараканов, и хлам на полатях, и грязь. Боялся старик тоски, которая сойдет на него от грязной убогости его прошлой жизни.

Петр провел электричество и ввинтил лампочку, а когда полез на столб провода от избы подцеплять, старик повесился.

Отцовские ноги с разбитыми на длинных дорогах ступнями Петр видел сейчас в призрачном полумраке двора, в мерцании пылинок, пересекающих лучи из щелей.

Снизу, из хлева, пахло холодным навозом, как от болота.

«Почему куриц не слышно? Неужто и куриц нету?» От этой внезапной мысли он сел, потряс головой и сдавил руками виски.

Ворота дворовые заскрипели. Он услышал возню, а также чужой настойчивый и успокаивающий голос. Он не понимал слов, но голос понимал; что он означает, на чем настаивает и в чем убеждает — понимал. Это был мужской голос.

Тихо, чтобы не скрипнуть, не зашуршать, Петр сполз с сена и на брюхе продвинулся к краю. Ему стал виден весь утоптанный крытый двор, чисто выметенный и прибранный. Под высокой тесовой крышей (он сам крышу крыл) на жердях висели веники, бредень, ниже — чистые половики, еще ниже, на веревочке вдоль избы, — выстиранная Пашкина одежонка.

Немец-солдат во всей амуниции, с автоматом поперек груди, подталкивал его жену к большой куче соломы, припасенной на подстилку корове. Он бормотал ей мужские слова и поглаживал ее. Она боролась с ним молча и слабосильно. Немец был пониже Петра ростом, в сложении похлипче. А Петр прижался лицом к бревну. Потолок хлева был бревенчатым, он сам его настилал, бревнышко к бревнышку подтесывал, он все потолки и в избе, и в дворовых помещениях сам стелил. Он вгрызся зубами в бревно. Мокрый слепящий холод выступил из промороженного его нутра, тело его еще пыталось стронуться с места, чтобы уползти в угол, чтобы спастись, но не могло.

Немец валил его жену на солому. Она отпихивала немца, била его маленькими кулаками по лицу, толкала коленом ему в живот. Немец что-то громко и добродушно сказал, она испуганно закрыла его рот ладонью и обмякла в испуге.

Она думала: «Только бы Петр не услышал. Хоть бы он спал сейчас, мертвым был…» Глаза ее смотрели на бревенчатую стену хлева. На стене висели косы, большие — прокосные, мужские и малые — ими кусты обкашивать, и в огороде, и на опушках лесов. Вилы стояли возле стены. И в углу, прислоненный к дровяной колоде, стоял колун. «Может быть, крикнуть? Проснется — спасет». Она закричала. Она задыхалась и глохла. «Уже бы пришел, неужто так крепко спит?..» Воля покинула ее — она потеряла сознание.

Петра заливало то жаром, то холодом. Ему б отодвинуться и не видеть, но он все смотрел… Петровы зубы до скрипа стиснулись. Он снова увидел вздыбленную землю и небо — все в мелких трещинах. Потом небо лопнуло, скрутилось в сверкающий красный вихрь. И нестерпимая тишина вонзилась в холодную мякоть Петрова мозга.

Он отдышался, засолившиеся глаза его вновь обрели способность видеть, мозг — понимать.

Он увидел уходящего немца в воротах, черного против света.

Жена открывала глаза медленно, в ресницах, в прозрачных голубоватых веках дрожала боль. И его лихорадочные зрачки погрузились в ее глаза, как в бездонность, он сжался, сердце его ухнуло, и сдавилось, и падало, и не было падению конца.

— Клавдия, — прохрипел он, чтобы зацепиться за что-то, чтобы остановилось падение.

— Спускайся, — сказала она, поднявшись и прислонясь к стене.

Он не посмел ослушаться, спрыгнул.

— Ступай, — сказала она. — Уходи.

— Клавдя… Клавдия… Ты что? Обойдется. Забудем.

— Закричу, — сказала она.

Он бросил мешавший ему, зажатый в руке наган на солому и закричал шепотом, хватая ее за плечи:

— Ты что? Ты что? Ты оставь свой кураж. Ты не видела…

— Закричу, — повторила она громче и сквозь зубы, как бы снова теряя сознание.

— Сука, — сказал он уныло. — Родного мужа прогоняешь. Немцы же, Клавдя, немцы кругом. Как я пойду? — Лицо его исказилось, стало таким же, как в тех лесах и болотах, которые он прошел по дороге к дому, — черным и воспаленным, и в глазах его нагноилось слепое отчаяние.

Она оттолкнула его и, нагнувшись, взяла с соломы наган — прямо с пучком соломинок.

— Самовзвод! — закричал он. — Не нажимай, пальнешь.

— Иди, — сказала она.

Наган в ее руке дрожал, другой рукой она обрывала соломинки, и от этого наган дрожал и дергался еще больше.

— Не дури… — завыл он. Страх снова облепил его скользкой холодной сыростью. — Клавдя, не дури. Если Пашка увидит. Пашка, сын. — Он поймал какую-то внезапную мысль и закричал: — Пашка тебе не простит! Вовек не простит!

Клавдина рука дрожала, и сейчас он боялся только этой дрожи в ее руке, и орал шепотом, и задыхался:

— Не дрожи, пальнешь!

— Иди, — повторила она.

Он пошел. Она пошла следом, но не вплотную — на расстоянии.

— Сука, сука, ишь чего — родного мужа ведет, как бандита. Немка!

По огороду он не пошел — на четвереньках пополз и все пригибался к самой земле. За огородом, на мокром лугу, где возле речушки стояли бани, он тоже полз. Лаву — мосток — перешел, за мостком вплотную ольшаник. Так они подошли к лесу. Солнце плавало в небе, будто яичный желток с краю голубого блюдца, и птицы уже шумели ко сну. Он ругал ее, и ругань его была больная — упречная. Перечислял все, что сделал для нее хорошего и как любил горячо. А она молчала, несла голову на тонкой напряженной шее, и в глазах ее было пустынно.

— Топляк осиновый. Сырость. Уродка. Труха! — кричал он.

Отругавшись, он стал скулить, и просить, и обещать:

— Клавдя, я пойду. Я сам пойду. Ну, испугался маленько. Ну, было дело. А теперь пойду.

— Где ты этот наган взял? — спросила она, переложив наган в другую руку и потряхивая уставшей.

— С убитого лейтенанта снял.

— А зачем же тебе наган, если ты с войны убежал? — Она хотела спросить: «Зачем, если ты родную жену защитить не смог?» — но не спросила, только, стиснув веки, выдавила слезы из глаз, чтобы не заливали, не мешали ей видеть мужнин затылок.

Он закричал снова, срываясь на визг:

— А тебе что? Ты кто, чтобы меня допрашивать?

— Жена.

— А жена, так пусти. Брось револьвер. Я сам пойду. Я к своим пробираться буду. — Он бросал на нее быстрые взгляды через плечо, и сами глаза, в которых сквозь злобную униженность горел страх, были уже не глазами, потому что не видели уже ничего вокруг, кроме опасности.

Она подумала: «Нету у тебя своих». В ее разорванной в клочья памяти прорисовался сын Пашка — небось ходит сейчас в пустой избе один или на кровать залез и ревет без матери. Она кусала губы, чтобы тоже не пуститься в рев, поджимала локоть руки, держащей наган, к боку, чтобы не дрожала она. Из недавней памяти представилась ей дорога и последний перед приходом немцев уходящий красноармеец. Большой, с плечами, как туго набитые зерном мешки, с большой скуластой головой, коротко стриженной и потому, наверно, похожей на камень-валун. Шел этот красноармеец не лесом, не полем, шел один на дороге, опираясь на ручной пулемет с разбитым прикладом, как на железную клюку. Шел, опустив голову, воды у крестьянок не спрашивал — что просить, когда кругом, оглянись, — озера, да речка, да чистые ручьи. По шагу, по складу напомнил он ей мужа. Она было бросилась в избу, чтобы хлеба ему предложить, напоить молоком, но из-за леса за спиной у солдата вылетел мотоцикл. Солдат услышал треск, обернулся, постоял, глядя на спешащий к нему мотоцикл, и пошел ему встречь. «Немцы!» — она догадалась. Хотела крикнуть: «Беги!» Угадала: «Не побежит». Мотоцикл замедлил ход, но все еще быстро катил на него. Немец в коляске навел ему в грудь автомат и что-то кричал, видать, приказывал: «Руки кверху». Солдат приподнял руки и вдруг — она не заметила, как это случилось, — опрокинул летящий на него мотоцикл. Крик у нее в горле застрял. А он, как саблей, крошил разбитым своим пулеметом выпавших на землю немцев. И пошел потом полем, напрямик к лесу, не уменьшаясь в размерах, а как бы вырастая и вызревая в громадную тучу.

И гроза ударила, не замеченная зачарованной Клавдией.

Дальний лес, сырой и лохматый. Сюда по весне плывет половодье, заливает бочаги водой, остающейся в них на все лето, — это заморный лес, страшный для рыбы, потому что рыба идет сюда вместе с водой и икру здесь мечет и некоторая, не успев уплыть, остается помирать в бочагах. Весь июнь здесь можно рыбу ловить прямо юбкой. Сейчас оставшаяся рыба плавает в бочагах кверху брюхом. Только в одном бочаге, почти что озерке, проживает саженная щука с плоским зеленым черепом. Щука подходит к берегу и стоит бревном, глядя вверх, и в глазах у нее голод.

В заморном лесу черники тьма и гоноболи.

Они шли по чернике. Муж широко разводил ветки, стараясь отпустить их так, чтобы они хлестанули жену по глазам.

— Ты чего хочешь? — говорил он. — Убить меня хочешь?

— Убить, — сказала она.

Он повернулся круто — бросился на нее. Она остановила его, выстрелив. Он упал на колени и захрипел:

— По какому праву? Нет у тебя правов человека судить.

— Другого кого — нету! — крикнула она. — А тебя есть. — Она навела на него наган.

— Стерва! — закричал он. — Дай хоть черники поесть!

Она ждала — он собирал чернику горстями и запихивал ее в рот. И лицо и руки у него стали синими, губы черными, только в глазах не было цвета.

— Пусти, Клавдя. Я уйду. Скроюсь я. Клавдя, кровь течет, ослаб я… — Он уже машинально и без разбора сгребал чернику с кустов и запихивал ее в рот вместе с листьями.

Черника в сыром лесу была серой. И зелень черничная была серой. И сам лес был серым.

— Как же быть, Клавдя? — спросил он ее. — Что же будет-то, Клавдя?

Наверно, от этого вопроса, который она должна была бы задать ему, а не он ей, наверно, от крови, серым пятном расплывшейся по его гимнастерке, обрушилась на нее вся осознанная вмиг тяжесть и вся ответственность дальнейшей ее судьбы. Наган щелкнул сухо, будто подломился уже надтреснутый и уже подгнивший сук.

— Слабая я… — сказала Клавдя пустым голосом. — Слабая…

Она подошла к бочагу, где мокрым бревном лежала саженная щука. Клавдя смотрела в щучьи глаза, и ее клонило вперед — в воду. В покой. В забвение.

— Слабая я, — прошептала она еще раз вдруг окровавившимися губами.

Щука, шевельнув хвостом, подплыла ближе. Морда ее оказалась у самых Клавдиных ног. Клавдя вскрикнула и попятилась в естественном страхе. Наган вывалился из ее ослабевших пальцев и круто пошел тонуть, вильнув возле щучьего носа.

Щука хвостом ударила, и больше не было звуков.

…Лес забагрянился, потом почернел — ночь упала, будто закрылись перед Клавдией все двери. Она толкалась в стволы деревьев, оступалась и падала, и не было лесу конца.

Когда утро наползло на нее, когда солнце осветило ее глаза, Клавдя увидела себя стоящей на развилке дорог неподалеку от своей деревни. Четыре красноармейца, усталые и небритые, маскировали ольховыми ветками небольшую пушку. Клавдя глядела на них и не двигалась с места, пока один, молодой, почти мальчик, не подошел к ней и не сказал:

— В деревню ступайте. Этой ночью мы немца из деревни выбили. Теперь не опасно…

Клавдя почувствовала, что в руке она что-то держит. Посмотрела — черника, набранная в косынку. Когда набрала и зачем?

— Черника, — сказала она солдату. — Поешь… Муж мой тоже на фронте воюет.

Солдат улыбнулся ей, утвердительно кивнул: мол, конечно, а как же. Эта его уверенность высветлила Клавдю изнутри, она представила мужа идущим по дороге войны — удаляясь, он не уменьшался, а как бы вырастал до размеров великого.

— Для сына, — сказала она. — Для моего Пашки.

Лошади проходили сквозь стены домов и заводов, сквозь автомобили и сквозь людей. Головы жеребцов, поднявшихся на дыбы, заслоняли путь самолетам, хрупким, как детские стрелы. Лошадиное дыхание всасывало облака — и лошади становились уходящими облаками. Лошади шли по трамвайным рельсам, лошадиный навоз золотисто дымился на синем асфальте. Лошади шли по земле, и живая природа прорастала сквозь них.

Сережка наделял лошадей резвой силой, широким вздохом, большими глазами цвета дымчатой сливы — от этих глаз даже вздыбившиеся жеребцы выходили печальными: он рисовал печальных лошадей.

Работал Сережка одновременно акварелью, гуашью, цветными мелками и темперой, не подозревая, что такая техника в искусствоведении называется смешанной.

За этим занятием и застал его однажды начальник пионерского лагеря у стены монастыря, возле городка Турова — на краю новгородской земли.

Городок тот, Туров, был зыбкий от дряхлости, спрятанный в крапиве и раскоряченных яблонях. Яблони вымерзали в суровые зимы, но упрямо оттаивали, и яблоки год от года грубели. Чтобы древний город не пропал совсем, принялись строить в Турове от ленинградского завода-гиганта филиал, назвав его условно металлическим предприятием.

Появился в Турове рабочий класс. По профсоюзной заботе детей рабочих и служащих полагается вывозить на лето в пионерские лагеря, что совершенно естественно.

Сережка к пионерскому лагерю прямого отношения не имел: бабка его была сторожихой архитектурных памятников в монастыре, получала зарплату из Новгорода и состояла в конфликте с администрацией металлического предприятия, решившего разместить пионерлагерь в неохраняемых монастырских помещениях.

— Не жаль, в неохраняемой пускай живут. Жаль, по малолетнему неразумию и охраняемую красоту обезобразят и безнаказанные останутся. А чем их, дитенков, накажешь? Приучатся везде безобразить и фулиганить.

Бабка говорила мудрено, поскольку была давно и крепко оглохшей.

Вот сколько слов потребовалось, чтобы объяснить психологию встречи вольного художника Сережки и начальника пионерского лагеря.

Сережка сидел сгорбившись возле монастырской стены, в тени берез, искалеченных грозами. Сегодняшние Сережкины лошади были красными, они бежали вдоль железной дороги и проходили сквозь те старенькие паровозы, которые так по-живому, будто локтями, двигали шатунами и кривошипами.

— Откуда такой пессимизм? — спросил начальник лагеря бодрым голосом.

Сережка вздрогнул от неожиданности. Был начальник высок, размашисто костист, с седыми висками и большим острым кадыком, какой, по Сережкиным представлениям, указывал на профессию паровозного машиниста, потому что прочие машинисты могут и без кадыков быть — образ прочих расплывчат. Еще у сталевара кадык, у кузнецов хороших, короче, у небрежно побритых мужчин, связанных с огнем и железом.

— В твоем возрасте нужно иметь оптимизм! — Начальник вскинул голову, выпятил подбородок, будто прогудел привет встречному поезду. — Перед твоим взором ликует природа, а ты сгорбился и не видишь. Тебе сколько лет теперь? И не вздрагивай. Кажется, я не кусаюсь. Я тебе про оптимизм объясняю не из пустой эрудиции.

Значение высказанных начальником слов Сережка представил не очень отчетливо, но начальника застеснялся.

— Я больше не буду, — сказал Сережка.

— Нет, будешь! — сказал начальник. Затем, уяснив, что Сережка является внуком злокозненной сторожихи, начальник хотел было прекратить разговор с ним, но все же, не в силах перебороть свой долг педагога-наставника и втайне надеясь, что именно он явится тем изначальным толчком, который придаст скорость и нужное направление таланту, крепко стиснул Сережкины плечи и обнадеживающе потряс: — Так решим! Я беру тебя на довольствие. Снабжаю необходимыми материалами и темой, а ты разрисуешь мне пионерскую комнату и, если успеешь, столовую. Приходи завтра. К завтраку не опоздай… Желательно в красном галстуке.

Злодей жрал макароны.

Он зарывался в них по грудь, и, когда поднимал морду, чтобы набрать воздуха, макароны свисали с его ушей, сползали по мелко наморщенному носу. Злодей оглядывался по сторонам и обнажал клыки. Низко летящий утробный звук оповещал всех, что Злодей лют, бесстрашен и беспощаден, что он намерен жить вопреки той морали, которая к бездомным собакам относится категорически.

В синей ольховой тени макароны казались живыми: жирные, в красных пятнах свиной тушенки, они шевелились, источая густой теплый запах. Запах этот как бы делился на две волны: крутую, головокружительно сытую, и другую, послабее; вторая была похожа на эхо или далекий зов, нежная и печальная, словно запах забытого материнского молока. Улавливая эту вторую волну, Злодей рычал и конфузился, опасаясь, подняв глаза, увидеть набухшие молоком сосцы. И все же поднимал голову и видел небо, темнеющее к дождю. И странно, слабый нежный запах был сильнее реального мира. Злодеев набитый макаронами живот расслаблялся, брови печально приподнимались, хвост подрагивал, поджимался к брюху. Злодей не желал этого, скреб когтями умилившиеся глаза, рычал, и выл, и вдруг подпрыгивал на прямых растопыренных лапах, затем начинал крутиться, ловя собственный хвост на зуб. Поначалу он лишь слабо прищемлял его, но, случайно цапнув как следует, принимался крутиться быстрее, и рычать, и звереть соответственно нарастающей скорости.

Его озарило: «ХВОСТ!» Именно хвост мешает ему, Злодею, стать окончательно взрослым и беспардонным. Именно эта бесполезная часть организма чувствительна к расслабляющим, нежелательным в его положении чувствам. Недаром же у людей нет хвоста, даже крохотного.

Небо над головой мокрело. Внизу медленно и бесконечно текла река. Не откашлявшись от налипшей во рту вражьей шерсти хвоста, Злодей бросился на теплые макароны. Он жрал их, и внутри у него екало.

Сережка пришел к начальнику лагеря на следующий день в обеденное время. Спросил, оглядывая без интереса тесное начальниково жилье:

— Когда пионеры прибудут?

— Когда закончим ремонт. А когда закончим? Это же не ремонт, археология, понимаешь. Мумию оживить легче! — Начальник пододвинул Сережке макароны, сваренные прямо в комнате на электрической плитке. — Завтракай.

— Куда еще завтракать, я уже обедавши. Время-то…

Начальник его приструнил:

— Обедавши… Сиволапые вы, новгородские. Завтрак — красивое слово. Он пододвинул макароны Сережке, поставил перед ним компот вишневый консервный.

— Итак, тема! Тема обыкновенная…

Начальник привел Сережку в пустой беленый подклет, где он выгородил сырыми досками пионерскую комнату.

— Помещение, видишь, не Эрмитаж. В самом храме охрана не разрешает. Фрески там, понимаешь, да и неудобно для пионерской работы. Предрассудки в нас еще крепкие. А подцерковье не охраняется. Мы отсюда столько… выгребли. — Поймав себя на выражении антипедагогическом, начальник пояснил сурово: — В смысле всякого мусора. — Затем начальник оглядел беленые стены, бугристые от наслоившейся за века штукатурки. На какую-то секунду в голосе его появилась неуверенность. — У нас тут две разнородные организации: мы и «охрана памятников» с ружьем. Совместим, как ты думаешь?

— «Охрана памятников» без ружья, — поправил его Сережка. — У бабушки характер строгий, ей ружье не дают.

Лицо начальника сделалось меланхолически добрым, даже мечтательным, даже острый кадык обвис.

— Скоро нам лагерь построят хороший по замечательному проекту ленинградского архитектора Маслова. Так что мы здесь временно. Столовую в бывшей трапезной соорудили, ну а пионерскую комнату — тут, в подклете. Светло и чисто, а что касается предрассудков, мы, дорогой, не таковские. Пионеры — ребята сознательные. Хорошие ребята! — Голос начальника вознесся, посуровел, кадык снова выпер, как у паровозного машиниста, глядящего вдаль. — Так. На этой стороне изобрази природу и лагерный сбор у костра. На этой — линейку. Тут пионеры помогают совхозникам. В радостных, понимаешь, тонах. Все ясно?

— Ясно. Красок нужно побольше. — Имея характер застенчивый, Сережка поглядел в потолок, поискал глазами по углам и добавил со вздохом: — И еще… Чтобы никто пока не совался.

— Значит, вперед! — согласился начальник. — Как говорится, поехали!

— Можно, чтобы и вы покамест не приходили? — попросил Сережка, глядя в свеженастланный пол.

— Ясно. — Начальник лагеря потрепал Сережку по голове, принес ему ящик с гуашью, акварелями и другими порошковыми и уже разведенными красками. Карандаши дал и кисти. — Ясно, — повторил он, — не робей, делай! — И ушел, поощрительно подмигивая.

В льняной древней местности, где суждено было родиться Злодею, собаки плодились обильно, как бы возмещая своей многоликостью почти исчезнувшее лесное зверье.

Злодей был безобразен. На высоких прямых ногах, с беззастенчиво ухмыляющейся медвежьей мордой, с бородой, с почти голым хвостом проследить родословную в его удивительном облике отчаялся бы самый упорный кинолог. Козлиная клочкастая шерсть Злодея отливала зеленым.

Известно, что даже в терпеливом собачьем племени, лишенном воображения, потому долговечном и многочисленном, являются иногда особи аморальные. Злодей не понимал собачьих законов: наделенный разбойничьим нравом, он уже в годовалом возрасте контролировал обширный участок реки. Бесстрашный, верткий и независимый, он возникал из кустов, как оборотень. В собачьи драки летел беззвучно, не дрался — кромсал. Но после быстрой победы тоскливо выл. На людей, пытавшихся подойти к нему, он рычал, как бы предупреждая: я к вам не лезу, не лезьте и вы ко мне.

Иногда в снах обдавало его холодной черной водой. Он сучил лапами, судорожно тянул шею к спасительному глотку воздуха. Вода забивала ему ноздри, сжимала глотку, ломала его и засасывала в пучину. Видение кончалось всегда одинаково: Злодей вскакивал, дрожа, обнюхивал себя, потом укладывал морду меж вытянутых передних лап и, не мигая, затаив свой страх, вслушивался в голос реки, которая в его сновидениях объединяла и небо, и землю, и ту черноту, что за ними.

В тот уже далекий злополучный час он все-таки выбрался на песчаный берег и упал в жесткую прошлогоднюю осоку.

Случилось это первого мая. Щенка уронили с нарядного белого теплохода, на котором играла музыка. Уронили из пахнущих духами объятий. Нашла его сука Сильва. Долго дышала над ним и кашляла, потом принялась подталкивать носом, пока щенок не поднялся на дрожащие ноги, и, подталкивая, повела вверх по откосу; нести его в зубах она не могла щенок был грузный, трехмесячный. Щенок уставал, ложился на брюхо, по-лягушачьи распластав лапы и слезно скуля; она стояла над ним, понимая его усталость и страх, затем снова подталкивала.

Жила Сильва в Туровом монастыре, за сараем, в поваленной набок бочке.

Щенок отогрелся на соломе, вжимаясь всем телом в мягкое Сильвино брюхо. Когда он обсох, Сильва вылизала его и повела на задворки городской столовой добывать еду.

Сильва была слабой, застенчивой собакой с рыжеватой волнистой шерстью, словно расчесанной на прямой пробор от кончика носа до кисточки хвоста. Псы, сбегавшиеся к помоям, похожие благодаря смешению кровей на опереточных пиратов, рыкали на нее. Сильва стояла в сторонке, переступая с лапы на лапу.

Щенок поднял брови домиком, поглядывая то на них, то на Сильву. Потом вдруг ринулся к своре. Протиснулся, извиваясь, между разномастных напряженных ног, ухватил большой мосол из-под носа двух самых крупных и самых лохматых псов, столкнувшихся в постоянном соперничестве, и вылез обратно. Псы, заметив пропажу, сцепились друг с другом. Остальные, не обращая внимания ни на что, чавкали и лакали. Щенок улегся на мосол грудью, порычал немного, воображая, как с хрустом и ликованием раздробит мосол в порошок.

К нему подошла Сильва, почтительно и печально. Он и на нее рыкнул, но оставил ей недоглодыши и снова полез к помоям.

В этот день щенок получил трепку от поджарого полупинчера, но не пищал, не просил пощады, наоборот, оскалил зубы полупинчеру вслед. Потом ушел на реку, долго лежал один и плакал от злости и от обиды, накапливая в себе месть. Вечером он пришел к Сильве. Возле бочки стояла миска — щи с накрошенным хлебом. Сильва лежала, отворотясь от еды, и в глазах ее слезился материнский укор. Насупившись, ворча, щенок подошел к ней, толкнул ее носом, как бы пообещав: не тужи, я еще выпотрошу кое-кого, дай срок, — и принялся жрать Сильвины щи. Сильва дышала со свистом и хрипами. Печально помахивая хвостом, смотрела, как щенок пожирает пищу, как скачет по огороду пустая миска, словно этот разлапистый рахитичный бандит придумал вылизать ее до дырок.

Сильвина хозяйка, старая и согнувшаяся, опираясь на костылик, несла на спине ношу ольховых сучьев для топлива. Она перебросила ношу через изгородь, пролезла между жердями и, только выпрямившись и растерев поясницу, заголосила:

— Ах ты, Сильва ты окаянная! Ишь смотрит, зажравши. Я твоих щенков не успеваю топить, а ты пащенка завела! — Выкрикивая эти безжалостные слова, хозяйка половчее ухватила костылик и, кряхтя и хромая, бойко бросилась на щенка. — Не хватало мне еще тебя, лешего! А ну пошел прочь! — И, глядя, как неспешно он убегает, оглядываясь и показывая клыки, ворчала: — Ну злодей, ну зверь! Не то что моя Сильва — дура. — И не сердито, а, скорее, жалеючи ткнула прижавшуюся к земле суку костыликом, — Ишь глаза проливает, небось опять щенки будут.

Сережка сидел в солнечном, медленно кипящем пятне посреди отгороженного помещения. Неровные белые стены смыкались над его головой. Арки уходили куда-то, пренебрегая дощатой перегородкой, перегородка для них была как временная кисея или вековая, но тоже непрочная паутина.

Он сидел долго, вглядываясь в трещины, в бугры штукатурки и неожиданные карнизы выступающей плинфы — древнего новгородского кирпича. И странно, дощатая запруда, дивно пахнувшая сосной, вдруг придала движению стен и каменных сводов иллюзию бесконечности. Тени текли перед Сережкиными глазами, отдаляя видимые горизонты и предметы, отбрасывающие тень, словно он поднимался к некой вершине, откуда дано ему все узреть. Тени переливались по неровным лепным стенам, то сгущаясь, то ослабляя тон, то голубые, то сиреневые, то розовые, то в неожиданно светлую желтизну. Сережка смотрел и смотрел на них, пока не увидал гривы и мускулы. Он вздохнул, обмакнул кисть в жидко разведенную красную гуашь и принялся обрисовывать контуры лошадей. Иногда он ошибался, стена ломала, казалось бы, пластичные линии, не соглашалась с ним — их приходилось соскребать, забеливать и искать новые.

Уходя, Сережка замыкал пионерскую комнату на висячий замок и уносил ключ. К начальнику на довольствие не появлялся, а встречаясь с ним, опускал голову. На бодрый вопрос: «Как дела?» — отвечал:

— Кисти слабые, по известке быстро истираются. Я от конского хвоста нарезал. Вот. — И показал самодельные флейцы.

Лошади шли по одной, парами, объединялись в табуны, образуя цветные подвижные плоскости. Тонконогие жеребята пили воду в озерах. Жеребцы, встав на дыбы, сплетали гривы с гривами твердо стоящих кобыл. И золотистый навоз дымился, как некогда дымились золоченые купола сквозь туман на заре.

Роспись Сережка закончил через неделю, и так же, не поднимая головы, позвал начальника посмотреть.

Если бы начальник, как и Сережка, долго сидел посредине солнечного пятна, вглядываясь в движение стен и теней, уходящих в некую бесконечность, если бы он смотрел роспись в своем настоящем, подлинном звании, о котором читатель узнает позже, разговор между ними вышел бы по-иному. Но начальник пришел педагогом, поэтому скор был и громок.

— Конный завод! — закричал он. — При чем тут пионерская организация?

Лошади уходили туда, за дощатую стену. Невесомо скакали по бледной земле. Просвечивали сквозь монастырские стены и стены новых силикатных домов. Вздымались над лесом. Перешагивали через пионеров, помогающих совхозникам на уборке. Огненногривые, стояли в костре, и пионер, трубящий побудку, сливался с лошадиной ногой.

— Она ведь жеребая, — уныло сказал начальник, ткнув пальцем в красную кобылицу. — Я спрашиваю, почему?

— Наверное, срок ей пришел, — не поднимая головы, ответил Сережка.

— Я о другом. Я тебе тему давал? Давал. А ты?.. Почему везде лошади?

Сережка не ответил, он счел этот вопрос лишенным смысла. Более того, любую тему без лошадей Сережка чувствовал как пустую и недостойную красок.

— А пионеры? Почему пионеры квадратные?

— Они же в трусах, — ответил Сережка.

— А пионерки? Почему треугольные?

— Они же в юбках, — ответил Сережка.

Начальник лагеря ударил кулаком по испачканному красками столу.

— Я прошел путь от рядового пионера до начальника лагеря! Я не позволю всякому… сопливому… гению!..

Кадык его подскочил кверху, словно некий аварийный клапан. Излишек давления вышел из его вскипевшей груди затяжным кашлем, от которого шея надулась и посинело лицо. Печальные глаза паровозного машиниста заслезились, словно ветер подул. Сквозь кашель начальник кричал на Сережку, и в его возмущении звучала тоска по тому юному гражданину, что когда-то давно тронулся в сторону дороги, где паровозы пахли огнем и железом, где семафорами подымались простые надежды и конец пути был торжественно ясен.

— Побожусь, — сказал начальник, отдышавшись наконец, — я за свою жизнь не встречал еще такого наглеца, как ты. Они же твои товарищи, пионеры, а ты рисуешь их квадратными и треугольными. За что ты их так? Ты мне эти абстракции выбрось из головы! А это что? Жеребец…

— А кто же? — сказал Сережка.

— Понимаю… Голландская школа реализма… — Начальник покачал головой. — Ты мерзавец. Ты понимаешь, какой ты мерзавец?

Сережка собрал самодельные кисти.

— От ответственности уходишь, халтурщик. Иди, иди… — Начальник подтолкнул Сережку к двери. — Использовал мое доверие в своих абстракционистских целях. — Но когда Сережка открыл дверь, начальник позвал его: — Воротись-ка, живописец!

Сережка остановился в дверях, ему было чего-то жаль и не хотелось уходить от этого человека, который будто смотрит слезящимися от ветра глазами вдаль и гудит, гудит, словно зовет на помощь.

— Доволен? — спросил начальник.

— Не очень… В том бы углу старика надо нарисовать зеленого, а тут девок розовых. Будто они убегают и хохочут.

— Поди вон, — прошептал начальник тоскующим голосом, словно все путевые огни на его дороге погасли.

Игр у Злодея не было — только заботы.

Однажды он наблюдал, как два городских тонкобрюхих пса, ошарашенные невесть откуда взявшимися инстинктами, припадая на грудь, подбирались к лошади. Они подбирались к ней сзади, с двух сторон. Лошадь спокойно пощипывала траву, но Злодей видел, как ее темный большой глаз влажно поворачивается, следит за ними.

Дрожа от возбуждения, псы бросились к лошадиным ляжкам. Они завизжали уже в полете. И визжали и крутились, когда упали. Вероятно, они порицали бестолковую скотину, поясняя на высоких нотах, что с их стороны это была игра. Лошадь отработала долгую тяжелую упряжку, ее уши были заложены усталой дремотой.

Злодей подошел к лошадиной морде, повилял хвостом и в знак одобрения и солидарности попробовал поесть ее жесткой пищи. Уцепил клок травы, дернул вправо, дернул влево. Разрезал десну. Озверел. Он дрался с травой, пока не выдернул пучок с корнем и не выскреб когтями ямку. Лошадь дышала над ним, и, когда он, подрагивая и морщась, улегся, она шевельнула ему между ушей губами. Щенок зажмурился от приятности. Но пришел человек и увел лошадь.

Человечество Злодей осознавал чем-то вроде кладовщиков, приставленных возле еды, зажиревших на сытном месте и оттого плохо выполнявших свою основную задачу — кормить собаку. Подойдя к избе, он ждал, когда появится человек, вперялся в него глазами и лаял: «Вор! Украл! Отдавай жратву!» Иногда он и в избы заходил и разгуливал под столами. Сталкивал горшки, если мог дотянуться. Когда его заставали хозяева, бросался на них с обличительными угрозами, бывал бит и мечтал, побитый чем попадя, о счастливом дне Страшного суда, когда собаки восстановят на земле справедливость, отнимут у человека узурпированные им права на общую пищу.

— Злодей! — возмущались люди.

Повзрослев и уйдя от дворов, Злодей обнаружил другое племя людей. Обитало это племя или сообщество у костров. Шумные, похожие друг на друга и голосом и повадками, они всегда пели. Они возникали, как бабочки. Жили день-ночь, потом исчезали куда-то, может быть, уходили далеко по дорогам, может быть, умирали. Пищу они не жалели. Вываливали ее из котлов на траву. Бросали печенье, консервные банки, в которых дрожал мясной сок и крупчатые сгустки жира, бросались конфетами и краюхами хлеба.

Следуя за этими людьми, Злодей выбрал место на берегу, где они останавливались чаще всего, и тут поселился…

Злодей жрал макароны.

Почувствовав неподалеку чье-то живое тепло, он поднял голову.

На откосе стояла девушка. Растопырив и напружинив лапы, Злодей прижался к земле. Он обнажил клыки, и низко летящая хриплая нота пробилась из его нутра. Девушка не шелохнулась. Она смотрела на реку, словно не видела Злодея, словно он был мал, глуп и совсем безопасен.

Злодей подскочил к ней, нацелился цапнуть ее за лодыжку, но она по-прежнему не замечала его. Словно подталкиваемый сзади острым шестом, Злодей продвинулся к девушкиной ноге вплотную, коснулся кожи холодным носом и, вместо того чтобы укусить, лизнул. От девушки пахло чем-то далеким и нежным.

— Ишь ты, — сказала девушка. — Ишь ты какой…

Неуклюжий с виду, с высокими мощными лапами и разорванными в драках ушами, в клочьях облинялой шерсти, Злодей был так страшен, что уже не пугал. Девушка засмеялась чистым веселым смехом, похожим на искры росы.

Злодей посмотрел на небо, зевнул и лениво пошел под куст доедать макароны.

Девушка шагала легко, по самой кромке берегового откоса. Ее короткое платье, светлые волосы и слегка загорелое тело в движении создавали иллюзию солнечных пятен и полупрозрачных теней, возникавших от солнца и ветра. Снова, как в тех тяжелых снах, навалилась на Злодея чернота реки. Он завыл тоскливо. Потом с одышкой, лежа на брюхе, доел макароны подобрал все до последней крошки. Зная по опыту, что, если сейчас побежит, его вывернет наизнанку, он заполз поглубже под куст и там, тяжело дыша, растянулся на боку.

Возле самого его носа оказался кусок сладкой булки. Злодей вытянул шею, взял булку в зубы и уснул. Он вздрагивал, рычал и повизгивал, не выпуская сладкого куска. Во сне он все же хотел укусить ногу девушки…

Вдруг, чего-то боясь и жалея, Злодей вскочил, проглотил булку и затрусил по береговому откосу, по следам, которые пахли детством, а может быть, чем-то лучше детства.

Сережка сидел у реки. Берег шел круто вверх, глинистый, пустой, только осот торчал кое-где клочьями да внизу, у воды, росла осока. Осот и осока, наверное, пара: она у воды осталась, а он, осот, лезет всюду, на самую голую местность, и даже осенью, когда все поляжет, он торчит, взъерошенный и неистребимый. На самом верху, под монастырской стеной, наросла незатейливая древесная мелочь — ольха, рябина, крушина.

Сережка смотрел на течение реки. Кони шли рядами. По противоположному берегу, отражаясь в воде. По ржаному полю над глинистой кручей. Жеребята соединяли эти ряды, смешивали. Куда они шли? Наверное, к морю. К тому морю густого синего цвета с берегами из красной охры.

Солнце, провалившись сквозь тучи, мягко висело в дальних лесных ветвях. «Как шмель в паутине», — подумал Сережка. Красноватый туман накапливался над рекой, неспешно закручивался и возносил в медное небо медленные хвосты.

«Конец света. Все вокруг медленно, медленно…» — Сережка лег на живот, и пошлепал воду, и погладил, растопырив пальцы, ощущая ее, как гриву коня.

Он почувствовал за своей спиной чье-то присутствие и обернулся. По береговому гребню на фоне монастырской стены шла девушка. Она как бы переступала легкими босыми ногами по верхушкам мелких рябин и ольховой растительности. Сережка решил, что она вот сейчас беззвучно скользнет вниз по воздуху, коснется его, обдаст тихим ветром и умчится куда-то, оставив его навечно одиноким. Чтобы этого не случилось, Сережка, как ящерица, по-над самой осокой прыгнул к откосу. Он лез наверх, изодрал руки, несколько раз оскользнулся и вывалялся в грязи — глина по откосу была влажной от многочисленных родничков, пробивающихся к реке. Сережка успел выскочить на тропу впереди девушки. Он издал клокочущий вопль и заскакал перед ней, винтя задом.

Девушка сняла сумку с плеча, уселась на обвалившийся кусок стены и, облокотясь о колени, подперла голову.

— Продолжай, — сказала она.

— Чего продолжать?

— Устрашай.

Сережка хотел ответить чем-нибудь дерзким, но в это время у ног девушки появился Злодей. Девушка погладила его по загривку.

— Диво, — сказал Сережка. (Мама всегда бранила его, когда, вернувшись в Ленинград, он разговаривал бабушкиными словами.)

Злодей зарычал.

— Его Злодеем зовут…

Девушка оглядывала небо, и землю, и Сережку, как плод этого неба и этой тихой льняной земли.

— Злодеем? — спросила она.

— Ну да. Беспризорный он. Иногда куриц давит… — Сережка отвернулся от девушкиного взгляда, в котором как бы искрилось светлое удивление, и проворчал: — Дождь хлынет. Вам идти-то куда?

Девушка назвала деревню километрах в пятнадцати от города Турова.

— Поздно уже. Идите к моей бабушке, ночевать проситесь… Да вы не найдете, я провожу.

На монастырском подворье пахло известкой и свежими досками. Разглядев трибунку и мачту для флага, девушка засмеялась:

— Никак, пионерский лагерь? А где же пионеры?

— Они еще носятся. Кто на речке сидит, кто в лесу. Лагерь еще не готовый.

Сережка привычно и скупо глянул на одноэтажные строения жилых корпусов, двухэтажную трапезную, где внизу кухня, а верх для еды — с малой трапезной, церковкой, наморщил облупленный нос и сказал:

— Зряшное дело. На полу прибьют — с потолка лепехи обваливаются. Одну стену подштукатурят — другая сползет. Древнее все. Тут капитальную реставрацию нужно делать, считай, деньги на ветер пустили. Палаточный городок можно было построить. Пионеры уже давно бы организованно жили.

— Тебя позабыли спросить. Я тебе что велел? Не показываться на территории.

Из-за старой шатровой ивы вышел начальник лагеря. С ним были двое бородатых, молодецкого вида.

— Этот, что ли? — спросил один, с пальцами растопыренными, как бы неспособными к тонкой работе. Не дожидаясь ответа выдохнул сипло: — Гений.

— Ну уж и гений! — возразил начальник лагеря. Острый начальников кадык прошелся поршнем по шее. — Красивых слов не жалеем, они от этого силу теряют.

— Конечно. Гения удобнее сознавать либо мертвым, либо еще не родившимся.

— А это явление откуда? — спросил другой бородач, кивнув на Злодея. Жаль, сейчас черти не в моде, я бы его написал.

— И этому на территорию вход воспрещен, — с обидой сказал начальник. — Неуправляемый он.

Начальнику хотелось выступить перед городскими, долго учившимися художниками в роли скромного очевидца больших духовных преобразований, поскольку в городе из-за спешки и недостатка транспорта эти преобразования меньше заметны.

— Оба неуправляемые, — вздохнул начальник. — Ничего не поделаешь акселерация. Куда она нас приведет?..

Девушка засмеялась, присела и погладила Злодея по вздыбившемуся загривку. Злодей сложил уши — тут бы вот и рвануть запястье зубами. Непривычное ласковое прикосновение пугало его, но он стерпел, только наморщил нос и подтянул губу, обнажив верхние зубы.

Сережку Злодей воспринимал как нечто подобное себе, только более слабое, и поскольку он никогда не видел Сережку жующим, то и более голодное. Начальника лагеря Злодей не то что побаивался, но, понимая его характер неустойчивым, способным к неоправданному действию, при встрече сторонился и оглядывался — не запустит ли этот тоскующий человек в него чем-нибудь каменным. И сейчас он скалил клыки на начальника, который, по его мнению, вошел в сговор с проходящими экскурсантами, чтобы кого-то обидеть. Угрожающая нота вылетела из его утробы тяжелым шмелиным роем.

— Ну, мы пошли, — сказал толстопалый художник.

Другой, пятясь и глядя на девушку, добавил:

— Гений не гений, но братишка ваш гений.

Девушка засмеялась. Сережка подумал: «Что она все смеется?», но ощущать себя братом этой смеющейся девушки было приятно. Чтобы не разбивать иллюзию, он произнес грубовато:

— Пойдем. Чего тут…

Тучи спустились ниже, они как бы всасывали друг друга и набухали, образуя все новые и новые разноцветные клубни. Над головой шел процесс рождения дождя. Он сопровождался звуком, едва уловимым на слух, но нервы от этого звука напрягались, и тело сжималось в почтительном оцепенении перед простотой и величием происходящего.

Сережка перевел взгляд на растопыренные к небу клены, на вдруг задрожавшие березы, на дуб, одинокий здесь и отдельно стоящий, как колдун, в которого никто уже не верит, но все опасаются. По темной траве, вдоль беленых сиреневых стен заскользили красные лошади. Впереди них ступала босая девушка, у которой смех возникает так же естественно, как зарождается дождь в теплом небе. Подле девушкиных ног шла собака.

— Сюда, — сказал Сережка, подводя девушку к ризнице. — Я не пойду: заставит дрова колоть. Не терпит, когда у меня руки пустые. Не понимает, что человеку поразмышлять нужно.

Дверь и окно сторожихиного жилья глядели в монастырскую стену, в закуток, заваленный дровами. Дальше вдоль стены шел огород, морковь там росла, лук, укроп и картошка. За огородом, в тени шершавой березы, стоял то ли сарай, то ли будка.

Девушка постучала.

— Ты иди, — сказал ей Сережка. — Глухая она.

Девушка отворила дверь. Ее обдало запахом чистого жилья. Прямо у дверей эмалевой глыбой сверкал холодильник. Городские стулья жидконого толпились возле тяжелого стола с клиньями, каких уже мало по деревням осталось. За ситцевой занавеской, отделявшей часть комнаты, кто-то грозно храпел.

Злодей рыкнул. Он оглядывался не страшась, даже с некоторой наглинкой.

— Сильва! — раздался из-за занавески старческий голос. — Ты, окаянная?

Злодей рявкнул погромче.

— Нет, не Сильва. Однакось Злодей…

Занавеска раздвинулась. На кровати, свесив сухие ноги, сидела старуха. Старухи просыпаются сразу, не замечая перехода от сна к яви.

— Ты чего, дочка? — спросила она.

Девушка извинилась громко, как раз для старухиных глухих ушей.

— А я не спала, так лежала, для ног. — Старуха засмеялась, прикрыв беззубый рот ладошкой. Она веселилась, поправляя юбку на сухих коленях, посверкивая на девушку слезящимися от смеха глазами. — А я и не сплю храплю. Как лягу, так и храплю. Пастень на меня наседает.

— Кто? — спросила девушка.

— Пастень. У него тела нету, а вес есть. Как насядет, сразу почувствуешь, тут и спрашивай: «К худу или к добру?» Ответит: «К худу», значит, опасайся. Ответит: «К добру», — живи не страшась. Вот я и храплю. Не люблю я этого. А Сережка, бес, порицает… Ты не видела Сережку, где он там шляется?

— Он размышляет.

— Пусть размышляет. Дрова я с него спрошу… А Злодей-то, Злодей, смотри, к твоей ноге жмется. Совесть в нем, что ли, проснулась? Он хороший пес, только хозяина ему нету. Я бы себе взяла, да Сильва у меня.

Старуха принялась ругать Сильву, обвиняя ее в грехах и дурных наклонностях, происходящих от Сильвиной доброты и безответности.

— Всю окрестность своими страшными щенятами засорила. По деревням погляди. Как страшной, значит, Сильвин.

— И Злодей? — спросила девушка.

— Не-е, Злодей не тутошний. Такого даже Сильва родить не смогла бы. Разговаривая, старуха встала с кровати, открыла холодильник, налила молока в стакан и поставила на стол. — Пей садись молоко-то.

— Хорошо тут, — сказала девушка.

Старуха привычно кивнула.

— Дочка моя холодильник вот подарила, а молоко я у Насти беру. Дочка из Ленинграда приедет: «Ах-ох! Новгородская земля! Новгородская земля! Мама, ты счастливая, в архитектурном памятнике живешь!» Ты чего, дочка, зашла-то?

— Ночевать попроситься.

— А не-е… Ко мне не просись — глаз не сомкнешь, храплю я. Сережка, бес, говорит — концертно храплю. Ты иди в будку ночуй, к Сережке. Там раскладушка дочкина есть. Когда приезжает, там спит. — Старуха полезла в холодильник, нашарила там кусок обветренной колбасы, бросила Злодею.

Злодей отвернулся.

— Зажравши, — сказала старуха. — Экскурсанты по берегу ходят, бесы, он среди них зажравши.

— Съешь, — сказала девушка.

Злодей послушался, проглотил кусок, громко икнув.

Старуха посмотрела на него, головой покачала, на девушку перевела взгляд.

— Куда ж ты его возьмешь-то? На что он тебе?

— Я не думала… — Девушка уставилась на Злодея и засмеялась, словно заскакали тугие мячики.

— Не думала, — забрюзжала старуха. — Глазищи-то распустила на все стороны… Сережку покличь, скажи ему, бесу, чтобы шел молоко пить.

Сережка ждал девушку за углом.

— Иди молоко пей.

— Да не хочу я. Ко мне отфутболила? Я так и думал. У меня в будке мамина раскладушка стоит…

Сережка был не один, за его спиной возвышалась костистая фигура начальника. Друг на друга они не смотрели — произошел между ними мужской разговор.

— Мерзавец, — сказал начальник, глядя через Сережкину голову на Злодея.

Злодей рванулся к нему, но Сережка дорогу загородил.

— Дышите носом — собаки этого запаха не переваривают.

— Было. За консультацию выпили… не верю я модернистам, этим художникам, которые с бородами… И не держите собаку, пусть ест. Меня все едят, потому что я не могу сказать твердо «нет».

Начальник устремил взор в свое недалекое прошлое, на тот роковой перекресток, где судьба перевела стрелку его жизни на другой путь.

— Может быть, вы глянете? — спросил он у девушки. — Вы еще лукавить не научились, вы мне от сердца скажете… А ты! — Он осадил Сережку председательским взглядом. — Ты на скамейке побудь. Не влияй своим присутствием на оценку.

Сережка посидел на скамейке, размышляя над нескладным характером начальника, попытался сосчитать галок, взвившихся над собором. Собор был похож на старую, пожелтевшую подушку, разодранную щенками. Галки, как перья, кружились над ним.

Галочьи стоны напоминали щенячий скулеж, словно щенков тех оттрепали за уши. Затем скулеж обернулся злобным рычанием, Сережа головой мотнул, отогнал дрему.

Рычал Злодей. Девушка, запустив пальцы в густой загривок, сдерживала его. Встав на дыбы, Злодей тянул оскаленные зубы к начальнику.

— Наверное, голос повысили, — сказал Сережка.

Начальник сел рядом с ним на скамейку.

— Умные все, — сказал он.

Злодей рванулся к нему. Девушка не устояла, но, падая, ухватила Злодея за лапу и засмеялась. Услыхав ее смех, Злодей повернулся, постоял над ней, горбатясь и дергая лапой, и лизнул ее в висок.

— Все понимают, — сказал начальник, — один я, значит, не понимаю. А я еще побольше вашего понимаю. Только я решать не могу. Я тут начальник временный. Ключицу временно повредил, меня по общественной линии сюда упросили. Надо же кому-то… Приедут педагоги-специалисты, а у меня в пионерской комнате конный завод… Ну, негодяй! — Он беззлобно погрозил Сережке пальцем. — Запру пионерскую комнату на висячий замок, скажу, помещение «охране памятников» принадлежит. Так и решим…

Тучи над головой были похожи на свежую пашню. Свет шел только от горизонта — малиновым лучом бил в пролом. Беленые стены построек, куда попадал этот луч, казались раскаленными изнутри. Тяжелая капля упала Сережке на лоб и разбрызгалась по лицу.

— Дождь, — сказал начальник. — Пошли на речку, посмотрим. Люблю на речку смотреть, когда дождь, у нее цвет меняется, будто поковку студишь.

Сережка поднял глаза на начальника с удивлением.

Река стала ржавой, и по ржавому — темно-синие перья с зелеными и сиреневыми разводами.

В проломе под широкой стеной стоял позабытый растворник, пахло известью; редкие веские капли падали раздельно и звучно, как бы предостерегая притихшую закатную природу, что вот-вот прянет небо.

— А как вас зовут? — спросил начальник.

— Надя…

Сережка покраснел от досады: он сам собирался спросить ее имя, но все робел. Он проворчал:

— Сейчас хлынет. После такого дождя надо будет крыши чинить, потолки перебеливать.

— Не язви, гений недоразвитый, — попросил начальник добродушно и примирительно. — Это же стихия, это же чувствовать надо.

Вдоль стены тянулся ольшаник. Экскурсанты, из тех, что выли печальные песни, любили сидеть именно в этих кустах на обрыве. Злодей хотел было пойти посмотреть насчет жратвы, но ужас реки насытил весь воздух, ломая ему хвост под брюхо, заставляя его жаться к ногам человека, которого он минуту назад хотел истребить. Почудилось в этом человеке Злодею такое же, как у него, стылое одиночество и обида на что-то несвершившееся.

— Погладьте его, — шепнула начальнику девушка.

Начальник опустил руку, пошлепал Злодея по холке. Злодей зарычал, но клыки не оскалил.

Дождь пошел сильнее, затрещал, словно шины колес на горячем асфальте. Сквозь этот все ускоряющийся шум послышалось:

— Лезь под куст.

А после возни и хихиканья тот же голос сказал:

— Я, Тамарка, человек волевой. Романтиков не люблю — трепачи.

— Но-но. У тебя нос холодный. Чего ты мне щеку обмусолил?

— На дожде целоваться вредно, — громко сказал Сережка.

Из кустов ему ответил Тамаркин голос:

— Без советчиков разберемся.

Волевой человек выразился конкретнее:

— Сейчас я этому медику уши бантиком завяжу!

Он выскочил из кустов, весь в морском. С прозрачными усиками. Волосы моряка слиплись длинными косицами, губы отвисли, глаза выпучились, словно кто-то бесшабашный выплеснул на него ведро клея. Тамарка тоже выбралась из кустов.

— Он в училище учится на боцмана, — сказала она. — Ишь сразу вымок до нитки.

«И поцелуй нужно учитывать», — подумал начальник лагеря. Начальник затосковал по своей неудачно сложившейся бобыльей жизни. Будь он женат, имей ребятишек, его бы не бросили на пионерлагерь, а бобыль всякой дырке затычка. Мысль пришла к нему неожиданная: «А ну как специалисты-педагоги меня не сменят, а я в этих детях ни уха ни рыла». И странно, мысль эта не испугала его, а как бы взбодрила.

— Здесь промокнем, — сказал он. — Хоть и широкая стена, но дождь с вихрем. Быстро под крышу! Сережка, твоя будка ближе всего. Быстро в Сережкину будку! — И побежал первым.

— Злодей! — закричали от Сережкиной будки. — Злодей, сюда! — Но тот под дождь не пошел, забрался к самой стене под растворник, сунул голову между вытянутых передних лап и тоскливо завыл.

Сережка включил электричество. Тамарка, собравшаяся наотмашь стряхнуть дождь с волос, замерла — стены Сережкиной будки были увешаны неокантованными листами. По ним, словно переходя из картинки в картинку, шли лошади, сбиваясь в табуны у ручьев, и снова куда-то шли чередой, полупрозрачные, как разноцветный туман.

— Волосы-то чем вытереть? — спросила Тамарка.

Сережка подал ей полотенце.

Надя и начальник лагеря сели на раскладушку. Боцман уселся напротив, на топчан, и уставился в ту дальнюю точку своего полного штормов и тайфунов плавания. «Красивая, — подумал он про Надю. — Ничего, в Сингапуре еще покрасивее девушки есть». Тамарка тоже про Надю думала: «Красивая, и глаза умные. Наверно, за ней кандидаты наук ухаживают…»

За стеной послышался плач. Один тоненький голосок, за ним другой, третий… Кто-то плакал и звал, превозмогая своей печалью шум ливня.

Надя спросила:

— Кто это?

— Диогены, — ответил Сережка. — Сильвины дети. Они в бочке за будкой сидят. Сильва сама где-то бегает, диогены голодные, орут.

Плачущие голоски примолкли, зато возник другой звук — кто-то скулил с хрипом, кашляя затяжно и снова скулил. В этих странных звуках были боль и терпение.

— Сильва, — сказал Сережка.

Надя вышла из будки. Ливень уже прекратился, но воздух, перенасыщенный влагой, лип к лицу, как лесная старая паутина. По тропинке катился поток. Против течения, освещенная желтым светом фонаря, шла невысокая рыжеватая собака, ее мокрая длинная шерсть была словно расчесана на пробор от носа до кисточки на хвосте. Она шла, скуля и вздрагивая, Три щенка висели у нее под брюхом как чудовищно взбухшие клещи. Они волочились по лужам и недовольно урчали. Иногда вода окатывала их с головой.

Надя присела возле собаки, взяла одного щенка и потянула. Сильва болезненно вскрикнула. Надя потянула сильнее. Щенок оторвался от материнского брюха, извернулся и цапнул ее за палец.

— Ах ты лютый! — сказала из-за Надиной спины Тамарка. — У него уже зубы.

Щенки висели, вцепившись в сосцы зубами. Они волочились по разбухшей от дождя земле, проваливались в выбоинах, застревали в спутанной мокрой траве, дергали и рвали нежное тело. Сильва шла, пошатываясь, немощная и искусанная, понимающая только одно: кормить их.

Когда Надя и Тамарка взяли на руки остальных щенят, Сильва ушла в картошку, остановилась в борозде и, широко расставив ноги, принялась кашлять. Она кашляла сипло, с присвистом, с трудом засасывая воздух в легкие, и снова кашляла, сотрясаясь всем телом.

— Астма у нее, — объяснил Сережка.

Начальник лагеря сказал:

— Молока бы. — Он стоял в освещенных дверях, черный и словно из фанеры.

Сережка пришел с молоком.

Потеснив Сережку, в дверь пролез Злодей, проворчал, обводя всех конфузливым взглядом, и улегся у Надиных ног. Лапы его были лишь слегка перепачканы глиной — неизвестно, как он так аккуратно прошел по земле, превращенной в сплошную лужу. Тамарка встретила его словами:

— Явился — лапок не замочил. Какой джентльмен. — Она посмотрела на боцмана, хмыкнула себе под нос.

Надя налила молоко в тарелку, поставила на пол. Она брала щенков одного за другим и тыкала их в молоко носами. Щенки фыркали.

— Ишь воеводы. Ишь с носов слизывают. Ишь фырчат. А мы поднесем вас аккуратненько к самому молоку поближе. Близенько поднесем и подержим.

Щенки пыхтели, залезали в молоко лапами, огрызались и, как все неразумные малые существа, помогали себе в этих действиях языком. И вдруг один за другим принялись лакать.

— Поехали, — сказала Тамарка.

Щенки толкались, брызгались и наконец погнали тарелку из угла в угол. Наевшись, они напустили луж и, волоча вздутые животы, заковыляли к Злодею. Урча, повозились возле его брюха и уснули.

— Нужно их утопить, — сказал молчавший все время боцман. Пустозвонят только и на людей лают. — Уловив затвердевшими от гордыни ушами неодобрительную тишину, боцман насупился. — И чего это у людей такая симпатия к собакам? От них антисанитария. Вот дельфины — это приматы.

Сережка фыркнул было, но, перехватив поскучневшие взгляды Нади и начальника, уставился в дверь, в лужу перед порогом.

Тамарка присела на корточки и, ничуть не страшась Злодея, взяла щенят на руки.

— Мне один студент, между прочим второкурсник, объяснил, что собаки это последнее звено, связывающее бескорыстно человека с природой. Все остальные связи — чистое потребительство… Не сомневайтесь, щенят я хорошим девчонкам раздам. — Проходя мимо боцмана, она выпалила ему в лицо: — Еще с поцелуями лезешь, авантюрист.

Боцман стал как бы хлипче, как бы ушастее.

— Я без умысла…

Тамарка, попрощавшись, ушла. Боцман за ней поплелся.

Начальник тоже пошел. Остановился в дверях и вдруг засмеялся наверное, освободился от груза своих временных тягот. Кадык его двигался вверх-вниз, как поршень машины, набирающей ход.

— Спите. Ночью опять ливень будет.

Девушка шла вдоль берега. Сумку с туфлями и другим дорожным припасом тащил Сережка. Начальник шагал налегке. Впереди, оборачиваясь и торопя остальных лаем, бежал Злодей.

Ноги оскальзывались на размытой ночными дождями глине. Тысячи красных русел и руслиц змеились между трав и кустарника; по ним еще бежала вода, она звенела со всех сторон, порождая в Сережкином воображении картину: голубые и зеленые лошади холодных тонов, красные глиняные горшки, пестрые усатенькие свистульки и девушка, которая куда-то уходит. «Еще мужика нужно темного», — подумал Сережка. Но темный мужик никак не влезал в композицию.

Сбежав с откоса, тропинка пошла к котловинке, заросшей осокой. Вчера котловинка была сухой, сейчас здесь разлилось озерцо, его питал шумный ручей, собирающий воду со всей покатой к этому месту земли.

Злодей топтался у края озерка. Девушка почесала ему за ухом, попрощалась с начальником и Сережкой, перекинула сумку через плечо и пошла по тропинке вброд. Вода едва доходила ей до икр. Злодей заметался по берегу, он скулил, нюхал воду, но ступить в нее не решался.

— Злодей, ко мне! — позвала девушка.

Злодей побежал вдоль ручья, пытаясь отыскать место, где перепрыгнуть можно, вернулся и снова забегал, дрожа и крутя хвостом. Наконец он шагнул в озерцо двумя лапами. Вода, сверкавшая, как сгущенный свет, сквозь который видны были девушкины следы, и трава, и столбики подорожника, почернела в его зрении, завилась, грохоча, потянула его в глухую, разрывающую грудь пучину. Злодей завыл.

Девушка взошла на противоположный бугор и, перед тем как скрыться, уйти насовсем, крикнула:

— Злодей, ко мне!

Злодей нырнул в черную пучину и летел сквозь нее, ничего не видя и не дыша. Вот-вот Злодеева грудь разорвалась бы, но он выскочил на тот берег, хватил воздуха судорожно, с хрипом и побежал на вершину бугра. И пропал за кустами, всхлипывая и скуля от радости.

Начальник вздохнул и сказал накатистым, бодрым от тоски голосом:

— Ну, Ван-Гог, о чем задумался, брат?

— Темный мужик в картину не помещается, — искренне сокрушаясь, сказал Сережка. — И я тоже…

— Ты поместишься. — Начальник положил ладонь на Сережкину голову и вдруг почувствовал, что с его глаз сошла пелена, образовавшаяся от неестественности его положения, что снова зажглись светофоры на его пути, пропахшем огнем и железом. — Я тоже сегодня уйду, — сказал он. — Я уже по металлу соскучился… Не знаю, гений ты или нахал, но ты ко мне в кузницу приходи, вот там действительно красные лошади обитают…

Хорошо родиться в Москве, в Ленинграде, а также в других исторических городах: в Новгороде, в Ярославле, в Севастополе, во Владивостоке и так далее.

Имеются на Руси и деревни прекраснозвучные. Кудиверь, например, или Выдумка, на ласковой речке Алоли.

Приятно сказать:

— Я из Выдумки.

А если из Синерылова? Из того самого.

«А и птицы-то в нашем селении Синерылове поют нехорошими голосами, будто смеются… Царь-государь, разреши ты нам, христианам, переменить прозвание».

Царь резолюцию накладывает мелким почерком:

«Разрешаю переменить цвет».

— Ну царь! Ну сатирик!

— Ужо погоди…

Родиной студентки Наташи были Горбы.

Вопрос. Скажите, пожалуйста, милая Наташа, где вы родились-выросли?

Ответ. В Горбах.

Вопрос (с ужимками и ухмылочкой). В Горбах? Это как же понять?.. А, простите, в каких горбах? Неужели в верблюжьих? Ха-ха…

Вот чего Наташа всегда опасалась. И сердце у нее заранее щемило от обиды. Что стоит, например, человеку, родившемуся в Париже, насмеяться над ее незадачливой родной деревней, а следовательно, и над ней, студенткой Наташей?

Название свое — Горбы — поселок, естественно, получил от пока еще не сосчитанных горок, пригорков, холмов, бугров, угоров и косогоров, на которых он, по Наташиному мнению, бестолково расположился. Со всех четырех сторон его окружали поля, леса, чистые болота и небольшие озера, глядящие в небо простодушно и без боязни. Посередине поселка протекала река (подробно описанная в шестой главе).

Взять хотя бы старую деревянную церковь, давно ослепшую и оглохшую. Словно старуха нищенка, присела она на бугре отдохнуть и не поднялась больше. Только ниже склонилась. Спадает с ее истощенных плеч дырявый платок. И уже близок час, когда она сама упадет наземь.

Приезжали ученые-архитекторы, грозили перевезти эту церковь в областной центр для создания музея старинной архитектуры.

С точки зрения Наташи — хоть бы перевезли. На этом пригорке можно выстроить дом белый с балконами.

У подножия холма с церковью четыре избы древние — заколоченные. Глядят они на изменчивый мир не прикрытыми тюлем глазами.

«Разобрать бы их на дрова — место освободится. Можно построить дом белый с балконами, со ступеньками каменными к реке». Так Наташа мечтает. Многочисленные прохожие и проезжие, экскурсанты помогают Наташиной мечте — отдирают карнизы, наличники и другую деревянную резьбу. В рюкзаках и багажниках волокут ее в города — тщатся прослыть ценителями. Ученые-архитекторы валидол пьют. А Наташа свое — хоть бы скорее сломали.

Люди в этих черных от старости избах не проживают. Там обитают мыши да кот Василий.

«Ужасное чучело! Мерзкая тварь! Нахал! Разбойник! Тунеядец! Пожиратель мух!» Наташа поминает кота только в таких выражениях или еще хуже.

Кот Василий предпочитает с Наташей не разговаривать — не надрывать сердце ненужными оправданиями.

Приехав домой на зимние каникулы, Наташа привезла отцу, чтобы он не скучал в одиночестве и не забывал бриться, голубоглазую кошечку Мику сиамской породы. Кошечка была юная, серебристо-бежевая, очень светлая и грациозная, с черной, как у чертенка, мордочкой, черными ушками, лапками словно в черных носочках и длинным хвостом, черным от середины. Причем черные пятна образовывались не вдруг, но, так сказать, акварельно, начинаясь с прозрачных бледных тонов. Спать Мика любила у Якова Ильича на шее. Она сердилась и фыркала, когда щеки у него не были выбриты. В гневе Микины голубые глаза загорались красным огнем. Мика была ласкова и бесстрашна.

Кот Василий, непутевый бродяга и сквернослов, считал себя влюбленным в кошку Матрену. Подходя к дому, где она проживала, кот Василий всякий раз давал себе слово остепениться. Причиной тому были запахи и ароматы нежнейших печеных яств, которые готовила Матренина хозяйка Мария Степановна Ситникова.

— Ух как питаются дамочки! — Кот почтительно чертыхался и продолжал мысль в уважительном тоне: — Всё у них на сплошной сметане, на сплошных чистых сливках…

В воображении кота, особенно в дождь на голодное брюхо, Матрена рисовалась всепрощающим плодородным берегом.

— Сударушка ты моя Хлопотунья! — вопил кот, вывалявшись в репьях исключительно для того, чтобы сделать Матрене приятное, — Матрена очень любила жалеть.

Стараясь казаться хромым и несчастным, кот Василий пел романсы и серенады голосом смертельно раненного гусара. Слушая его, Матрена вытягивалась на оттоманке среди подушек, покрытых вышитыми салфетками, и жалела, сладко вздыхая и щурясь.

Решив окончательно покончить с бродяжьей жизнью, кот Василий дрался всю ночь, побеждая одного за другим горбовских котов и даже некоторых собак. Потом он отдыхал от боев в канаве, умиротворенный видением роскошной Матрены, пышнотелой и ухоженной. Потом он грелся на утреннем солнце, слушая птиц. Потом заорал тоскливо, встряхнулся и, понурив голову, пошел к Матрене, имея в виду отдать ей свое сердце.

Судьба — как она переменчива!

Именно в тот теплый день жители поселка Горбы открыли заклеенные на зиму окна.

Когда кот Василий проходил мимо дома Якова Ильича Шарапова, сиамская кошечка Мика вспрыгнула на подоконник.

Кот Василий споткнулся.

Кот Василий мерзко выругался от неожиданности.

Наконец кот Василий окаменел.

— Что вы сказали? — спросила Мика с приятным акцентом. — Я вас не поняла. Что должны эти ваши слова означать? — Будучи очень юной, кошечка Мика впервые видела весну и живого кота. И она посмотрела смелыми небесно-голубыми глазами коту Василию прямо в сердце.

На мгновение коту показалось, что река вышла из берегов, проникла в него и протекла насквозь.

— Извините, — сказал кот Василий хрипло. — Я, так сказать, ненароком. Нечаянно, так сказать. — Кот Василий вдруг стал пустым, словно резиновый детский шарик, из которого выпустили воздух. Но текла сквозь него голубая река, и вскоре кот Василий почувствовал, как его существо наполняется легким и легковоспламенимым газом и он готов полететь.

Кот Василий запел басом о птицах, о солнце, о травах, которые шепчут. О драках и о победах. Потом он сказал галантно:

— Сударыня, не желаете ли осмотреть окрестность? Вы, я вижу, не здешняя.

— Желаю, — ответила Мика без выкрутасов, — исключительно желаю.

И они пошли бок о бок, ободранный кот Василий с прокушенными в драках ушами и юная грациозная кошечка Мика, еще ни разу не видавшая ни весны, ни кота, но уже ко всему готовая.

Видя, как местное кошачье племя беспрекословно уступает дорогу коту Василию, кошечка Мика спросила с подкупающей прямотой:

— Вы, наверное, видный деятель? Но почему у вас такое невзрачное имя? Ваше имя удобно произносить, когда сердишься.

Сквернослов, драчун и бродяга, кот Василий ответил учтиво:

— Дорогая сударыня Мика, сердитесь почаще. Пожалуйста. Любовь не картошка.

Так началось падение кота Василия в глазах горбовских кошек, котов, а также некоторых собак той породы, что придирчивы лишь к чужой совести. Но правда и то, что с этой минуты коту Василию было плевать на мнение всех домашних животных с высокой горы. Что он и сделал.

Он повел Мику на самый высокий холм, с которого были видны все горбовские горки, пригорки, овраги и косогоры. Холм этот именовался Девушкиной горой. Именно с него кот Василий совершил достославный плевок.

— Мило, — сказала кошечка Мика, разглядев Горбы с этого примечательного холма. — Прелестная деревенька. Здесь можно неплохо провести отпуск.

— Изумительно можно, — пропел кот Василий.

Весь день они провели вместе. Кот познакомил кошечку с красотами Горбов и окрестностей. Показал ей старинные избы, в которых обитал, и церковь. Чувствуя себя щедрым и благородным князем, он предложил ей отдохнуть после прогулки на своем личном ложе — охапке сена, украденной из колхозной скирды неким экскурсантом, путешествующим в одиночку.

Местные коты взахлеб балабонили по этому поводу, скрывая за циническими словами мелкую зависть. Кошки бежали одна за другой к Матрене. Сообщали ей о коварстве. Матрена лежала в изумлении, похожем на обморок.

Возжелал кот Василий показать своей юной подруге, какой он мастак по части экзотики. Привел ее к экскурсантам и рыбакам-спортсменам в становище на берегу тихой заводи.

— Посидите, сударыня, здесь в теньке, под кусточком. Я вам самый лучший шашлык доставлю. К нам приезжают большие искусники в этом деле — алаверды, так сказать.

Шашлык! Это вам не сметана.

Кот Василий хотел развить мысль, что с искусниками знаком лично, с некоторыми состоит на «ты», но Мика улыбнулась ему прекрасной улыбкой.

— Спасибо. Не утруждайтесь, — сказала она и, беспечно мурлыча, вспрыгнула на сиденье близко стоящей машины «Волги». И улеглась там на заднем сиденье, грациозная и ушедшая.

Кот Василий с потрясающим душу воплем бросился было за ней, но, заработав пинок ногой, отлетел в тихую заводь.

— Ишь, — сказал ему замшевый мотоэкскурсант — хозяин машины. — С таким-то рылом… Мышей лови, чучело.

Мокрый кот — зрелище хуже некуда. А за стеклами «Волги», уже недоступная, сидела кошечка Мика и глядела вдаль голубыми, как утро, глазами.

Опалили Василия выхлопные газы. Машина ушла. Скорбь осталась в удел коту и мечтательные воспоминания. Можно было предположить, что Василий навек потеряет интерес к шашлыку и снова полюбит сметану. Но он заявил решительно:

— Что прошло, того уже не вернешь. — А пообсохнув, украл у зазевавшегося искусника полкилограмма филейной вырезки.

На следующий день он пришел к Якову Ильичу. Яков Ильич смотрел в окно на тот берег реки, на зеленый дом, откуда ветер приносил запах ватрушек, варенья и уюта.

— Где Мика? — спросил Яков Ильич.

— Наверное, в столице.

— Это еще зачем?

— Увы! Все ценности скапливаются в городах. Наверно, у нее свой путь. Не горюйте, мы оба одиноки. Но у нас есть что вспомнить.

— Оставайся у меня ночевать, — сказал Яков Ильич, закрыв окно, чтобы ветер, пропахший уютом, его не касался. И занавеску задернул.

Во сне приснилось коту Василию, что он тонет в сметане.

Напротив церкви, через речку, на высоком бугре, — самый первый в уезде общественный скотный двор. Крыши у него совсем нет, только вздыбленные куски стропил: соломенная крыша сплыла на землю вместе с дождями, вместе с весенним снегом, растворившись в воде горькой солью.

Думает Наташа: «Глупые были люди». И сердится на них, и радуется своей догадке. В самом деле, кто ж это скотный двор городит на бугре? Непривычно коровам в гору влезать — коровы не козы.

Мальчишки-пионеры, гуляя по реке на лодках, сфотографировали первый в уезде общественный скотный двор для школьного памятного альбома, и получилось чудо: рассветное море и в море корабль. Бьет из бойниц солнечный огонь — салютует новому дню.

Вокруг скотного двора канавы и ямы, заросшие серым бурьяном. Мальчишка Витя, Наташин сосед, по кличке Консервная банка, играет в этих канавах в войну. Армия у него — четыре рослых, очень злых гуся. «Господи, хоть бы собака, как у людей, а то выдумал — гуси. Безмозглые жирные птицы. Их место в гусятнице или во щах. А он, представьте себе, что вообразил — водит гусей по поселку на поводках и еще вид делает, словно это не гуси, а дикие звери. Экий Вальтер Запашный».

Как-то возле развалин скотного двора задумчиво собирала Наташа цветы. Представлялись ей в воображении теплое море, и белые скалы, и некий капитан, проплывающий мимо. Смотрит капитан в подзорную трубу прямо на нее. Наташа выпрямилась, прижала к груди полевые цветы ромашки… А вокруг пусто — ни моря, ни океана, ни капитана. Только бугры, косогоры, холмы и пригорки.

— Что за жизнь! — сказала Наташа. — Зачем мне такая земля, где нет ни моря, ни океана?

Раздался за ее спиной крик:

— Вперед! Эскадрон! Заходи! Руки вверх!

Из канав и ям, окружающих первый в уезде общественный скотный двор, с криком и хлопаньем крыльев вылезли гуси. За ними мальчишка Витя по кличке Консервная банка.

Два гуся щипнули Наташу за икры. Третий клюнул ее в колено. Четвертый схватил за мизинец, когда она замахала руками, пытаясь их отогнать.

Пятый сказал:

— Ага…

(Правда, пятого, кажется, не было.)

— Сдавайся! — закричал Витя. — Ты пленница.

— А я тебе, хулиган, уши нарву!

Хулиган Витя мерзко расхохотался.

Хулиган Витя подтянул трусики.

Хулиган Витя тут же добыл ногой из крапивы ржавую консервную банку и принялся ее поддавать. Гуси стояли вокруг Наташи и, вытянув шеи, шипели.

— Дай интересных книжечек почитать, — сказал хулиган Витя. — Отпущу из плена на волю. — Облупленный нос его сморщился, голова печально склонилась набок и прилегла на сожженное солнцем плечо.

— Не дам. Чтобы книжки давать, на это библиотека есть.

Глаза у Вити черные-черные. Если Витя заплачет, польются из глаз чернила.

Имеется в поселке Горбы библиотека — для взрослых и для детей одна. Помещается она в старинном особняке, построенном в стиле барокко. Но особняк такой маленький, а барокко такое скромное, что человеку, повидавшему дворцы всевозможных сиятельств, становится за него неловко.

«Даже барина в наших Горбах подходящего не было. Тоже вельможа!» — думает студентка Наташа.

Конечно, имеется в Горбах клуб, недавно окрашенный в розовый цвет. Когда протекают в нем танцевальные вечера, трясется клуб и трещит. Искрами вылетают из окон окурки. Факелами кружатся девушки, все сплошь по моде — блондинки.

Горит клуб! Горит!

«Хоть бы сгорел. На его месте можно построить театр оперы и балета. И чтобы дирижер в черном фраке…»

Есть в поселке школа-десятилетка, построенная давно и наспех. Здание не по чину унылое. Штукатурка с его боков обвалилась частично, а на цельных местах проступила сквозь краску белыми пятнами. Пятна, будто солончаки, отравляют тучную ниву знаний. «Если бы не они, — думает Наташа, — я бы закончила школу с одними пятерками. Из-за них я такая легко ранимая, такая совсем одинокая. Из-за них и еще…»

Классом старше Наташи учился некто Бобров, который все в ней — и лицо, и одежду, и ум, и характер, и душу — считал замечательным и ни с чем не сравнимым.

Бобров?

Что Бобров?

Кретин Бобров — остался в девятом классе на второй год, чтобы сидеть с Наташей за одной партой и пялить на нее глаза. Наташа этот вопрос подняла на комсомольском собрании. Бобров уехал в Ленинград к своей тетке. Четыре года Наташа его не видела. Говорят, он куда-то там поступил. А осадок? Осадок остался в душе у Наташи.

Имеются в поселке Горбы два магазина продовольственных — деревянные, универмаг — кирпичный, закусочная, чайная, столовая, а также больница и поликлиника, автобусная станция, поселковый Совет с почтой, где всегда очередь, парикмахерская, баня с железной трубой на растяжках, правление колхоза, контора госбанка, крупяной завод, молочный завод, автобаза, два павильона из бетона и стекла, еще не достроенные. В одном, говорят, разместится сапожная мастерская, в другом — «Книги и школьно-письменные принадлежности».

Дома, в которых жители проживают, пока что одноэтажные, деревянные, разноцветно окрашенные, все на горках и на пригорках, все с палисадниками, огородами, сараями, сараюшками, собачьими будками.

«Взять бы этот дровяной склад — неспланированную застройку — и запалить одной спичкой. Или бульдозером срыть. Построить белых домов с балконами. А для старых людей — поодаль в лесочке коттеджи».

Здесь бы и закончить можно описание Горбов, поселка городского типа, но картина не будет полной, если не рассказать о характерной черте населения, о дорогах, о реке, о кладбище и Девушкиной горе — самой высокой точке поселка Горбы и окрестностей.

Населения в поселке Горбы насчитывалось около трех тысяч душ.

Характерной чертой горбовских жителей Наташа считала любопытство к чужим заботам, пристрастие к сплетням и бессмысленным выдумкам.

Например.

Стоят горбовский молочный завод и горбовская автобаза друг против друга через речку. Каждое предприятие на своем отдельном холме — будто две крепости: каждое со своей высокой стеной, со своей отдельной водонапорной башней. И у каждого предприятия на железных воротах написано: «Миру — мир!»

Жители Горбов склонны видеть в этих одинаковых надписях двойной смысл, поскольку директором молокозавода является Мария Степановна Ситникова, женщина незамужняя, небранчливая, а директором автобазы — Яков Ильич Шарапов, овдовевший мужчина, отец единственной дочери, а именно Наташи, человек спокойный, рассудительный, член поселкового Совета, бывший фронтовик и шофер.

Если посмотреть с середины моста на середину реки, то увидишь в воде сразу два отражения — молокозавод из силикатного белого кирпича и автобазу из шлакоблоков. Волны как бы срывают верхушки водонапорных башен и несут их друг к другу. На это явление и ссылаются дотошные жители Горбов, намекая на второй, скрытый смысл одинаковых надписей «Миру — мир!».

Однажды, когда у Наташи было хорошее настроение, пришла ей в голову догадка: мол, все дело в птицах. Всюду они летают, всюду суют свой нос — иначе как объяснить быстроту информации и ее извращенный характер? Конечно, коты и кошки способствуют — ходят на тихих лапах и, понимаешь, подслушивают. Лошади — в меньшей степени, мысли их заняты прошлым. А также собаки. Но больше всех птицы, болтливые существа, которые смотрят на жизнь с птичьего полета и в глубину явлений вникнуть не могут. Птицы живут, как в сказке, поверхностно и волшебно.

Догадку эту Наташа тут же отбросила, как ненаучную.

— Волюнтаризм, — сказала она. — Том второй, глава пятая…

Пролетавшие мимо дрозды засмеялись всем выводком.

Сбегаются в поселок Горбы четыре самобытные грунтовые дороги из соседних деревень. Петляют между буграми, расталкивая сирень и калину. Из Горбов выходит одна — главная. Ведет главная дорога в районный центр. От райцентра километров на десять дорога одета в асфальт. От Горбов километров на десять дорога тоже в асфальте. На середке, километрах на пяти, асфальта нет. (Кстати, эта безасфальтная часть дороги в народе так и называется — Середка). Принадлежит Середка областной дорожной организации. Этого обстоятельства Наташа во внимание принимать не желает. Обвиняет она жителей Горбов в лености, бестолковости и пристрастии к чудачеству. Еще бы — в распутицу на Середке глыбь. Специально назначенный трактор тягает горбовские машины с крупой, творогом и сметаной, а также необработанным колхозным продуктом, сцепив их по две, а то и по три, как баржи. И другие машины, с товаром промышленным для Горбов, и автобусы с народом, и легковушки с начальством так же плывут.

Наташа усматривает в этом дикость и безобразие.

Вдень описываемых событий Наташа направлялась к отцу после отдыха в санатории в Старой Руссе. Перед этим случились сильные грозовые ливни.

Народу в автобусе как сельдей в кадушке. Все с кошелками, сумками, чемоданами. А один молодой гражданин с белозубой нахальной улыбкой и не нашим загаром держал в обеих руках тяжелый предмет, обернутый в газеты и бечевкой перевязанный. Поскольку обе руки у этого турецкого вида молодого гражданина были заняты предметом и держаться за поручень ему было практически нечем, он всех толкал на ухабах и выбоинах и извинялся, сверкая зубами. Наташе он на ногу наступил очень больно. Наташа, конечно, сказала ему следующее:

— Вы горный верблюд, молодой человек. Нельзя ли поосторожнее?

На что этот нахал ей спокойно ответил:

— Вы ошибаетесь, я никогда не бывал в горах.

И куртка на нем была заграничная.

На Середке, когда автобус подцепили к трактору, белозубый совершенно бессовестно попросил Наташу, поскольку она сидела, подержать предмет на коленях.

— Штормит, — сказал он. — Нужно принайтоваться. — И продолжил: — Вы, наверное, не представляете, как страшна на пароходе в шторм незакрепленная бочка. Она все сокрушает. Боюсь оказаться той бочкой.

Только он это сказал и протянул Наташе предмет, как всех в автобусе сильно подбросило, — наверно, наехали на подводный камень. Газета прорвалась, и прямо Наташе в лицо ощерилась клювистая голова с маленькими выпученными глазами, и протянулись к ней две морщинистые когтистые лапы. Наташа, естественно, завизжала. Соседние с Наташей женщины воскликнули:

— Крокодил!

Наташа, естественно, вскочила, вся возмущенная. А этот улыбнулся турецкой улыбкой, положил свой недозволенный груз на Наташино место и объявил с восторгом:

— Обратите внимание — галапагосская черепаха! Везу показать родичам и соседям чудо южных морей. Питается галапагосская черепаха рыбой и сухофруктами. Не бойтесь, она не кусачая. Мой экземпляр и вовсе девочка — ребенок, можно сказать. Пусть родичи и соседи полюбопытствуют. Потом я ее подарю своему лучшему другу.

Все бросились смотреть на черепаху, невзирая на тесноту, корзины и чемоданы. Один мальчишка из передних рядов подтянулся на поручне и повис, зацепившись за поручень подбородком, чтобы легче висеть.

— Ух ты, — сказал он. — Рожа!

Автобус плыл по Середке, сотрясаемый изнутри любопытством и восторгом малообразованных жителей. Наташа краснела и страдала, наблюдая их коллективную серость. А позади автобуса, подцепленная тросом, плыла заграничная легковая машина с белыми номерами, владелец которой, мусье Александр, возможно, сыграет в Наташиной жизни некоторую роль.

Из всего вышесказанного следует, что студентка Наташа была неплохой девушкой. Что мечтала она о высоком и, по ее мнению, легкоосуществимом процессе преобразования так называемых нечистот в чистоты. Родины своей, а именно поселка городского типа Горбы, она не то чтобы не любила, но, вернее сказать, стыдилась. Что не любила она, прямо терпеть не могла, — бездомного кота Василия, своего соседа-хулигана Витю по кличке Консервная банка и своего бывшего одноклассника и второгодника Боброва, который некогда все в ней считал замечательным и ни с чем не сравнимым.

Есть на земле реки с названиями зовуще-прекрасными и романтическими, как, например, Сена, Луара, Темза, Миссисипи, Ангара, Нева, Яуза и так далее. Речка, изгибисто протекавшая по Горбам, носила название Бдёха, что в переводе с древнего на современный русский язык означает «бессонная». Люди, склонные к интеллигентности, стесняясь называть Бдёху Бдёхой, именуют ее Бессонницей.

Собирается река из лесных ручьев. В дальнейшем течении ее питают ключи. Холодна река летом, но зимой теплая. Вьется она меж пригорков, холмов и угоров, ныряет в центре Горбов под новый широкий мост с деревянным настилом и за мостом разливается вширь, как бы озером.

Дальше река бежит по камням с шумным фырканьем и урчаньем.

Зимой Бдёха не замерзает. Теплым своим дыханием продувает по льду продушины, а то и совсем остается голой — неприкрытой всю зиму. Не засыпает река — курится над ней морозный туман, сгибаются до самой воды заиндевелые лозы, отяжелевшие и пушисто-хрупкие, не похожие на живую растительность. Они как кораллы, только еще прекраснее. Отломит человек это чудо природы, и растает оно, почернеет и обезобразится на ладони.

Летом над Бдёхой зелень гудит и шепчет. Сосны растут на холмах, и дубы, и березы. Березы в полдень красивы и на рассвете. Словно купальщицы, что, изогнув стан, отжимают намокшие длинные волосы и, единым движением забросив их за спину, выпрямляются. Дубы теснятся в стада. Тяжелые и гривастые, как быки зубры, — такая же в них мрачная сила и обреченность.

Вечером, когда солнце красным медведем залезет между холмов, вспыхнут сосны. Вспыхнут и достигнут неба горячим необычайным светом. Тогда забывают люди, что плоть сосен твердая. И уходит из сердца раздражение, которое принято называть иронией. Остаются лишь радости и удивление, и ожидание чуда, непременно живущего возле такой красоты.

Яков Ильич Шарапов, директор автобазы, не то чтобы очень любил поесть, но жизнь без еды представить себе не мог. Утром он ел что попало. Днем обедал в столовой. Вечером ходил в чайную. Иногда, устав от столовской перепревшей картошки, опоясавшись полотенцем, Яков Ильич колдовал дома над плитой — готовил кислые щи. Борща Яков Ильич Шарапов терпеть не мог, понимая это блюдо как испорченные щи, которые варил человек, не имеющий чувства меры. Наташа, приезжая домой, доказывала, что борщ есть древнее русское блюдо, и в пример приводила слово «переборщить», как сверхборщ, то есть блюдо, в которое положили слишком много ингредиентов. Яков Ильич слушал и любовался ею. Потом говорил:

— Во всем ты, дочка, права. Но в слове «переборщить» ясно слышится — перебор в щах. Ну при чем тут свекла? Из свеклы варят свекольник, а также ботвинью.

В день описываемых событий Яков Ильич тоже стоял у плиты — у бензиновой, которая, как известно, работает шумно и быстро. Специально к приезду Наташи Яков Ильич Шарапов готовил свое второе после кислых щей любимое блюдо — макароны по-флотски.

Рецепт: отварить макароны и хорошенько промыть. Поджарить мясной жирный фарш с большим количеством лука. Следите, чтобы фарш поджарился, но не высох, а лук стал янтарно-золотым. После чего следует добавить сливочного масла, черного перцу, красного перцу и, вывалив макароны на сковородку, закрыть крышкой, предварительно все перемешав и сбавив огонь. Через несколько минут, когда макароны, пропитавшись жиром и ароматом, начнут шкворчать, блюдо можно подавать к столу.

К этому блюду, как, впрочем, и ко всякому, очень подойдет крахмальная скатерть и белая рубашка с галстуком.

Крахмальную скатерть Яков Ильич уже давно не доставал из комода, а белую рубашку с галстуком надевал только на выборы в поселковый Совет, на праздник Первое мая и в ноябре. В новогодний праздник не надевал.

В открытое окно входил ветер, приносил ветер с того берега запах варенья земляничного и горячих ватрушек с ванилью.

«Мария Степановна чай пьет», — подумал Яков Ильич и, еще подумав, вздохнул, а вздохнув, ощутил вонь бензина и грусть своего застоявшегося одиночества.

Макароны на сковороде принялись шкворчать. Яков Ильич положил себе порцию, пожалев, что Наташа опаздывает к праздничному столу, налил рюмочку и только принялся было, глядя в нее, вспоминать эпизоды из своей фронтовой жизни, как дверь отворилась.

В кухню вошел ободранный кот Василий, бродяга, драчун и с известной поры — философ.

— Эх… — загадочно сказал кот Василий.

— Все горюешь? Садись, поедим макароны по-флотски.

— Нынче праздник, — сказал кот Василий. — Называется воскресенье. Некоторые жители пироги пекут. Но что значит праздник для одинокого мужчины, который перестал сквернословить?

— Может, рюмочку выпьешь?

— Рюмочку введу, а насчет макарон — вы же знаете — перешел на грузинскую кухню.

— Отвыкай.

— Боюсь утратить воспоминания.

Кот Василий чокнулся с Яковом Ильичом. Выпил. Хлебцем занюхал. И уставился в окно, на тот берег, где жила кошка Матрена, принадлежавшая Марии Степановне Ситниковой, ухоженная, вальяжная, по натуре добрая, но лишенная смелости и воображения.

— Дура она, — сказал кот Василий. — Любил я кошку Матрену — любил! Но, увы, не умеет она быть красивой.

Яков Ильич подумал: «А ведь правду говорят — животное всегда похоже на своего хозяина. Вот и Мария Степановна — женщина очень хорошая, но красивой быть не умеет. Даже на заседание поселкового Совета приходит в каком-то нелепом жакете, похожем на старомодный мужской пиджак. И волосы, собранные на затылке в пучок, перевязывает шнурком от ботинка…» Яков Ильич положил себе следующую порцию макарон по-флотски. И себе и коту налил по следующей рюмочке и подумал: «Ну почему, почему не умеет она быть красивой?»

— А вы не обращали внимания на тот удивительный факт, что именно коты являются непременными участниками и атрибутом всякого чуда и волшебства? — сказал кот Василий. — Вы когда-нибудь читали, что некий прекрасный принц был превращен злым волшебником в собаку?

— Не трогай собак, — возразил Яков Ильич. — Не касайся! — И он вспомнил фронтовые упряжки собак, которые вытаскивали раненую пехоту с поля сражения. Вспомнил, и у него защемило в носу.

— Я не касаюсь. Я, к вашему сведению, собак уважаю, — сказал кот Василий, слегка обидевшись. — Я даже дружу с некоторыми наиболее умными, которые не лают попусту из-под забора. Но у собак ограниченные возможности. Собаки слишком конкретны и слишком привязчивы, поэтому необъективны. Кот — существо ленивое, созерцательное, у него есть время поразмыслить.

— Я тебе сказал, не трогай собак, — снова возразил Яков Ильич, остро ощутив потребность в привязчивом и необъективном существе. — Я, может быть, собаку себе заведу.

Кот насупился, поворчал немного о людях, не обладающих культурой спора и умением вести беседу.

— Я думаю, что вскоре вы обзаведетесь кошкой, — сказал он с грустной гримасой.

— Хватит! У меня уже была кошка!

— Простите, а куда вы денете Матрену? — В голосе кота явственно прослушивалось ехидство.

— При чем тут Матрена? Ты Матрену не трожь! Не трожь Матрену!

— Я думаю, — ответил кот Василий уклончиво, — что это прекрасное праздничное блюдо вы едите последний раз. По крайней мере, в таком исполнении.

— Это еще почему? — спросил Яков Ильич.

— Почему? Почему? — Кот Василий печально мяукнул. — Сейчас что-то произойдет. У меня интуиция разыгралась.

Яков Ильич хотел было спросить, что же произойдет, но еще больше ему захотелось выгнать кота, чтобы тот не мешал ему вспоминать о войне, о боевых товарищах-пехотинцах, с которыми он дошел до австрийской столицы Вены, но вдруг он услышал шум на реке и крик:

— Помогите! Тону!

Яков Ильич высунулся из окна и увидел такую картину: на реке, на самой стремнине, где вода вставала горбом, плавают четыре гуся, кричат, хлопают крыльями и ныряют. А между ними тонет маленький мальчик.

Яков Ильич тут же выскочил из окна.

Бросаясь в воду, он заметил, что с того берега тоже кто-то бросился.

Яков Ильич плыл саженками, или, как говорят, вольным стилем.

— Держись! — кричал он.

Гуси галдели.

Яков Ильич нырнул, чтобы, как полагается, схватить погрузившегося в воду мальчишку, вытащить и спасти. В зеленоватой глубине руки его кого-то обхватили. Яков Ильич вынырнул и обнаружил, что держит и крепко прижимает к себе Марию Степановну Ситникову.

— Простите, — сказал Яков Ильич. — Я тут мальчонку спасаю.

— Ах! — сказала Мария Степановна. — Он, наверное, там, в глубине. Я как услышала «Помогите!» — так и бросилась в воду, спасать. Я как раз на крыльце была.

Яков Ильич и Мария Степановна снова хотели нырнуть, но их постигло разочарование — в небольшом отдалении увидели они мальчишку. Он спокойно и ловко плыл на спине. Рядом с ним плыли гуси. Иногда гуси окунали головы в воду и аппетитно заглатывали мелких рыбешек.

— Извините! — крикнул мальчишка. — Это я не вам кричал. Я гусей тренирую.

— Поразительно, — сказал Яков Ильич.

— Ах! — сказала Мария Степановна и начала погружаться, пораженная беспрецедентным поведением мальчишки.

Но Яков Ильич подхватил ее и некоторое время стоял, держа ее на весу, в том самом месте на середине реки, где, по утверждению жителей поселка Горбы, отражения двух водонапорных башен, разорванные волнами, летят друг к другу и соединяются. Постояв так немного, Яков Ильич пошел к противоположному берегу, на котором проживала Мария Степановна, — он вдруг вспомнил, что река в это время года едва достигает взрослому человеку по грудь.

На берегу, когда Мария Степановна пришла в себя, они поглядели друг на друга и сконфузились. Яков Ильич был в старых выцветших брюках галифе и босиком, так как стоптанные домашние шлепанцы он обронил, прыгая из окна. Мария Степановна была в застиранном ситцевом халате и босиком — домашние туфли она потеряла в воде.

— Ах, — сказала она. — Как неловко… — И тут же забеспокоилась: — Вы простудитесь, Яков Ильич. Вам следует немедленно переодеться и выпить чаю с малиной… Ах, у вас, наверное, и малины нет. Я сейчас принесу. — С этими словами она побежала к своему дому.

А Яков Ильич бросился в воду и поплыл переодеваться, позабыв, что совсем рядом стоит новый мост и что река в это время года едва достигает взрослому человеку по грудь.

Если бы в поселке Горбы не было моста, то на его месте непременно образовалась бы центральная площадь с базаром. К мосту сбегались четыре самобытные грунтовые дороги из окрестных деревень. Все горбовские улицы так или иначе тоже сходились к мосту. Главная дорога, ведущая из Горбов в райцентр, тоже начиналась от моста.

Здесь же располагались чайная и закусочная, а также баня с железной трубой на растяжках и оба павильона из бетона и стекла, все еще недостроенные.

Автобусы останавливались у моста — и большие, которые шли только до Горбов, и маленькие, насквозь пропыленные, которые бегали по деревням.

Мост покоился на двух аккуратных быках, срубленных узко и плотно для ледохода, отчего широкая деревянная консоль казалась столешницей раздвинутого на праздник стола.

Летом под перилами сидели мальчишки — ловили рыбу плотву. Некоторые ловили ее лежа на теплых досках.

В детстве Наташа любила смотреть с моста в воду.

Автобус из районного центра прибыл в Горбы с опозданием. Трактор, тянувший его через глыбь на Середке, заглох. Наверное, час тракторист и шофер бродили по воде. Тракторист нырял даже, для чего снимал и рубашку и майку. Из окон автобуса, поскольку двери были закрыты, местные механизаторы выкрикивали полезные советы и ломились помочь.

Настроение у Наташи испортилось, как вы помните, еще в ту минуту, когда молодой человек и турецким загаром попросил ее подержать черепаху. В Горбах оно испортилось окончательно. Наташа даже не предполагала, что оно может испортиться до такой степени — просто совсем исчезнуть.

На выходе кто-то второпях толкнул ее углом деревянного чемодана в спину. Кто-то сказал: «Пошевеливайся ты, цыпа в белых штанах». Кто-то кому-то прямо через Наташину голову передал какой-то мешок с чем-то мокрым и капающим. Этого бы уже хватило. Но… Выйдя из автобуса, и отряхнувшись, и поправив прическу, и, естественно, удостоив наглого владельца черепахи презрительным взглядом, Наташа поглядела на мост, через который ей предстояло идти к дому, — поглядела, и все у нее помутилось, и ей захотелось немедленно помереть.

По мосту друг другу навстречу шли ее отец, Яков Ильич Шарапов, и Мария Степановна Ситникова. Мария Степановна — в красивом малиновом платье, на плечах у нее черная шаль с пунцовыми розами, в ушах серьги с зелеными камушками. В одной руке она несла чайник, в другой — банку с вареньем. Яков Ильич — в выходном заграничном костюме, в белой рубашке нейлоновой с галстуком.

«А ведь сегодня не день выборов в поселковый Совет, и не Первое мая, и не праздник Октябрьской революции…» — отметила про себя Наташа.

На одном конце моста Наташа разглядела ненавистного ей бродягу — кота Василия, развалившегося на теплых досках в беспечной позе. Разглядев все это, Наташа услышала:

— Что вы, Мария Степановна?

— Нет, нет. Вы немедленно должны выпить чаю с малиной.

— Вы такая красивая…

— Ах! Просто переоделась в сухое.

Кот Василий на своем конце моста развалился еще вольготнее и заорал:

— Ненавижу сметану!

Кошка Матрена заплакала. А Наташа прижала ладони к щекам, уронив дорожную сумку, и прошептала:

— Измена…

Маму свою Наташа не помнила. Она всегда помнила себя с отцом. Помнила, как они, вернувшись с Дальнего Востока на родину, поселились в домике над рекой, где и поныне проживает ее отец. В детстве она очень любила отца. Любила помогать ему по хозяйству. Но еще больше любила слышать, когда люди говорили: «Вот какая у Якова Ильича дочка — хозяйка». Повзрослев, она научилась понимать отца как некое принадлежащее только ей беспрекословное и бессловесное существо, вроде куклы Петрушки, у которого только и есть, что улыбка. Вскоре она поняла, что Петрушка и малому рад и улыбка его неизбывна, привыкла к этому мнению и перестала об отце заботиться. Он, наверно, и не заметил. А в народе по-прежнему говорили, какая у Якова Ильича дочка, все чаще и чаще употребляя для определения слово «красивая».

В детстве любила Наташа смотреть с моста в воду. И сейчас стала она на мосту, облокотившись о перила. А вода текла. И наплывали слезы на глаза студентки Наташи. Осторожно, как отличница высушивает в тетради малую кляксу промокашкой, Наташа прижимала к своим глазам душистый платочек.

С детства, будучи единственной дочерью и, как говорят, способным ребенком, Наташа жила по закону — третий лишний, применяя его достаточно широко, вследствие чего не желала быть даже второй — только первой.

Мальчишки под перилами рыбу ловили. Мост плыл над рекой Бдёхой величаво, как древний фрегат. Но не было моря. Не было океана. И доски фрегата скрипели не от штормов, а от проходящих за Наташиной спиной вонючих грузовиков.

На кухне Яков Ильич с Марией Степановной пили чай. Они сидели друг против друга, разглядывали узор на клеенке и говорили, смущаясь и чуть дыша.

— Все знают, что наши творог и сметана самые вкусные в области, — говорила Мария Степановна. — Пейте, Яков Ильич, малина выгоняет из организма сырость. Ну, прямо все знают. Детские учреждения, больницы, санатории просят у руководства именно нашу продукцию. А на комбинате всё смешивают и обезличивают…

— Да, — говорил Яков Ильич. — Неправильно это. Если наша автобаза находится в бездорожном районе, нам и запасных частей нужно больше давать, а нам дают из расчета на асфальтовые покрытия. Не хотите ли макароны по-флотски? Мы до чего дошли — машина из рейса возвращается, мы с нее деталь дефицитную свинчиваем и на другую машину ставим — так вот и ездим.

— Здравствуйте, — сказала Наташа сухо. Поправила прическу, глядя в зеркало над умывальником, чтобы показать свое безразличие к происходящему.

Яков Ильич и Мария Степановна вскочили из-за стола.

— Моя дочка Наташа, — радостно сказал Яков Ильич.

«Поглупел, — подумала Наташа. — Будто она не знает, кто я. Ишь вырядилась, как купчиха. И почему таких шалей в продаже нет?..»

— Наташенька, — смутившись, сказала Мария Степановна. — Ах, как выросла! Ах, какая красавица!.. Не хочешь ли чаю с дороги, с вареньем малиновым?.. Ах, остыл, наверное. Я сейчас подогрею. — Мария Степановна с опаской поглядела на двухконфорочную бензиновую плиту. — У вас такая страшная техника…

Яков Ильич бросился плиту распаливать, приговаривая:

— Сейчас, дочка. Я макароны по-флотски сейчас разогрею. Остыли…

— Не беспокойтесь, — холодно сказала Наташа. — Мне ничего не нужно… Мне ничего не нужно, — повторила она. — И вообще…

— Что вообще? — тихо спросил Яков Ильич.

Не увидев в отцовских глазах даже отдаленного намека на ту, Петрушкину радость, Наташа, как говорят, констатировала: «Он всю жизнь притворялся, что любит меня».

— И вообще, я пойду погуляю, — сказала она.

Отнесла сумку в свою комнату, поклонилась многозначительно и вышла.

— Эх, дети… — услышала она, закрывая дверь. Это сказал отец.

Мария Степановна мягко запротестовала:

— Ничего, ничего. Она устала с дороги…

Наташе хотелось плакать. Тут еще кот Василий попался ей под ноги. Посмотрел на нее непочтительно, пренебрежительно, даже нагло и заорал:

— Умру — не забуду! — И полез на высокую березу.

Тут еще хулиган Витя — Консервная банка захохотал. Он сидел на заборе с громадной рогаткой, которую на Наташиных глазах зарядил зеленым яблоком, и в нее прицелился. Под забором в крапиве стояли гуси.

— Я тебе уши нарву! — погрозила Наташа.

Гуси загоготали, зашипели, двинулись на нее.

— Руки вверх! — сказал хулиган Витя. Но стрелять не стал, побил яблоко о забор и принялся из него сок высасывать, наверно, такой кислый, что у Наташи скулы свело и по всему организму прошла дрожь.

— Как тебя земля держит? — спросила Наташа.

— А я на заборе, — объяснил хулиган Витя.

Разноцветные дома поглядывали на Наташу с холмов и пригорков, а также угоров и косогоров. И сараи. И сараюшки. Они как бы приглашали ее зайти, заглянуть, приобщиться. Но она торопилась, одинокая и замкнутая в себе.

Наташа перешла мост, поднялась по тропинке на косогор, где росли сосны. Она хотела пойти на Девушкину гору, чтобы посидеть там и погрустить на скамейке, но почему-то раздумала и, прислонясь спиной к сосне, стала глядеть на реку.

«Наверно, меня хорошо видно с моста, — подумала она мимолетно. — Наверное, я в белых брюках и желтой блузке-безрукавке красиво смотрюсь возле сосны. Как у художника Дейнеки».

Чувствовала себя Наташа очень одиноко. Она бы ни за что не созналась, но чувство одиночества, этакой отринутости, доставляло ей щемящее наслаждение, — оно как бы поднимало ее над всем миром.

«Наверно, у той сосны я буду выглядеть еще эффектнее. Там мох серебристей и сама сосна ярче».

Река сверху казалась чернильно-синей. Мост розовым. Песок желтым в сиреневых тенях. Ольха была густо-зеленой, почти что черной. «Как у художника Гогена, — подумала Наташа. — Только орхидей не хватает. Да и откуда у нас орхидеи? Цветы у нас мелкие, даже не цветы, а нелепость. Одним словом, полевые». От этой мысли она почувствовала себя еще более одинокой. Приготовилась эффектно заплакать, запрокинув голову и глядя в небо, но тут услышала слова:

— Здравствуйте, милая барышня. Скажите, пожалуйста, как мне пройти на кладбище?

Наташа остроумно съязвила, сказав:

— Неужели вам уже приспела пора? — Повернулась, чтобы, окинув спрашивающего этаким уничтожающим взглядом, добавить: «Действительно, пора, мой друг, пора».

Перед ней стоял мусье Александр, который, если вы помните, приехал в Горбы на французском автомобиле.

— Извините, милая барышня, я хочу справиться, как мне пройти на кладбище.

Наташа сразу смекнула, что перед ней либо артист МХАТа, либо иностранец.

— Это вниз, — сказала она. — Потом снова вверх.

— Я понимаю, — мусье Александр согласно кивнул. — Здесь в Горбах все так — сначала вниз, потом вверх… Вы бы не согласились меня проводить?

Наташа почувствовала прилив благородной вежливости.

— Пожалуйста, — сказала она. — С большим удовольствием.

Мусье Александр не тронулся сразу, он еще постоял немного, глядя на реку, на желтый песок, розовый мост и густо-зеленые, почти черные кусты ольшаника, разросшиеся возле моста.

— Видите ли, — сказал он, сутулясь. — Чтобы постичь красоту, нужно своими глазами увидеть крупный бриллиант. Пусть даже на чужом пальце. Так говорит моя мама.

— Наверное, она права, — согласилась Наташа. — Я никогда не видела бриллиантов, ни крупных, ни мелких.

Мусье Александр посмотрел на нее странно и, как показалось Наташе, слегка насмешливо.

«Буржуй окаянный», — мысленно обругала его Наташа. Но идти по поселку и ловить на себе любопытные взгляды жителей Наташе было приятно. «Давайте, давайте, — говорила она про себя. — Сочините что-нибудь невероятное, сплетники толстопятые». В самом людном месте, возле универмага, Наташа, собрав все свои познания, сказала мусье Александру по-французски:

— Сегодня не жарко.

— Да, день чудесный, — ответил он ей. — Мне кажется, сегодня что-то произойдет.

На кладбище тесно стояли вязы, дубы и липы. Росла бузина, растение непременное в местах, означенных ушедшей жизнью. Березы на кладбище не росли: береза не любит крутой земли, а кладбище в Горбах по непонятной причине как бы катилось с отлогого косогора и самыми тяжелыми могилами упиралось в стену, сложенную из валунов и прошитую спекшимся за века известковым раствором, в который, как зерна, были вдавлены мелкие камушки. Если постоять на кладбище и внимательнее приглядеться, то возникает в голове другой образ, такой, что не скатывалось кладбище с крутого косогора, а, напротив, как и дома живых, с низкого места взбиралось наверх, освобождаясь по дороге от тяжкого камня плит и сени крестов, и утвердилось там легкими кровельными обелисками, простодушно красными, открытыми и бесхитростными. Затем кладбище снова сошло с вершины, как бы откатилось, и расцвело хитроумной вязью железных оградок, крашенных под серебро.

Мусье Александр ходил по заросшим дорожкам ближе к стене. Он держал в руках план, нарисованный на бумажке.

— Где-то здесь похоронена моя бабушка. Вы не знаете?

— Я не в курсе, — сказала Наташа.

Кладбище охватило ее тоской. Она попыталась представить себе образ мамы, но в ее воображении возникли балерина Уланова и старинная киноартистка Вера Холодная.

— Ага, вот она! — воскликнул мусье Александр. — Моя бабушка!

Он опустился на одно колено возле могилы, которая представляла собой тяжелую известняковую плиту с железным кованым крестом. В вершине креста, как лицо, и в концах перекладины, как раскрытые ладони, напряженно темнели медные бляхи с изображением символов святой троицы.

«Почему я не замечала этого креста раньше? — подумала Наташа. — Хорошо бы эти бляхи повесить в будущей моей квартире, в городе Ленинграде. А может быть, и в Москве». Наташа задумалась, где лучше…

Мусье Александр долго молчал, склонив голову. Потом вздохнул, достал из кармана белоснежный платок с монограммой, нагреб в него земли с изголовья могилы, завязал и, положив в прозрачный пакет, спрятал в карман.

Он поднялся. Отряхнул колено. Улыбнулся смущенно:

— Мама просила. Сказала: «Ты едешь на родину. Привези мне землю с бабушкиной могилы». — И, как бы извиняясь, добавил: — Мама совсем состарилась…

Загалдели гуси.

На дорожку вылез хулиган Витя.

— Это Григорий. Это Макар. Это Захар. Это Юрий, — сказал хулиган Витя.

Каждый из четырех гусей, услыхав свое имя, солидно откликнулся.

— Здравствуйте, — сказал хулиган Витя мусье Александру. — Они у меня как собаки. Даже лучше. Хочете, я им скажу — и они пойдут на вас воевать?

Наташа возмутилась:

— Во-первых — хотите. А во-вторых, я тебе все-таки уши нарву.

Хулиган Витя глянул на нее недоверчиво. Был он в трусах и в просторной растянутой майке, не прикрывавшей его тощее тело. Коленки побитые. Большие уши шелушились. Нос облупился. Хулиган Витя ткнул рукой в железный бурый от ржавчины крест.

— Я знаю, — сказал он. — Вы из Парижа. Экскурсанты хотели отколупать от этого креста бляхи. Я не дал… Вот была кутерьма, как они от гусей удирали… — Хулиган Витя захохотал.

— У тебя зубов нет, — сказал мусье Александр и засмеялся тоже.

— Я их сам повыдергал суровой ниткой. Раскачаю сначала, потом обвяжу суровой ниткой — и как дерну! — Хулиган Витя широко открыл рот и забрался в него грязными пальцами. Он шарил там, как в кармане. Что-то нащупал. Сказал, сплюнув: — Бугорочки уже. Новые проклевываются. Хотите — пощупайте. — Он распахнул рот во всю ширь, и мусье Александр заглянул туда серьезно и с интересом.

— Да, — сказал он.

— У меня во будут зубчики! — Хулиган Витя развел руки шире плеч. — Как железо будут.

Мусье Александр сказал:

— О-о…

Наташа поморщилась:

— Кому нужны такие громадные зубы? И не лазай в рот грязными пальцами.

— А это в смоле. Не отскабливается. И песком не отходит. Когда я домой приду — керосином вымою или бензином.

Наташа еще раз поморщилась. Подумала с неудовольствием: «Они не только пальцы, они лягушку в рот запихают. А носы у них такие всегда неопрятные».

Гуси зашипели, как белые змеи, вылезающие из белых корзин:

— Сожрем…

— Не надо, — сказал хулиган Витя.

Гуси повернулись к нему, загалдели, захлопали крыльями. Они спорили с ним и что-то доказывали.

— Она исправится, — сказал им хулиган Витя.

Гуси посмотрели на Наташу неодобрительно, еще немного погоготали, успокаиваясь, и пошли щипать траву мокрицу, в изобилии росшую возле могил.

Хулиган Витя поднялся к тому пределу, где откатившееся с вершины косогора кладбище остановилось и изукрасилось оградками, крашенными под серебро.

— Во! Какие кресты наш колхозный кузнец делает! Как флорентийское железо. А кузнец-то и не видал никогда флорентийского железа. Своим умом допёр.

Студентка Наташа, не без основания считавшая, что она все про искусство знает, даже доросла до понимания тонкостей, воскликнула:

— Ах! Посмотрите, какой эрудит! Что ты про флорентийское железо знаешь?

— А ничего, — сознался хулиган Витя. — Приезжал один дядька в берете из Ленинграда. У него такие щечки пузыриками и борода. Целый день их срисовывал и фотоаппаратом снимал. Он и сказал. Наврал, думаешь?

Наташа хотела ответить — мол, безусловно наврал, но мусье Александр опередил ее.

— Нет, — сказал он. — Так и есть.

Хулиган Витя подтянул трусики, заправил в них разболтавшуюся широкую майку. Робко вытянул руку, тонкую и черную, как обгоревший прут. Указал на вершину бугра:

— Там старинные большевики похоронены. Красные бойцы.

Наташа застеснялась чего-то. Стало Наташе неловко.

— Пойдемте, — сказала она.

Вот как случилось, что студентка Наташа, девушка гордая, раздумчивая и ожидающая, прошлась по родному поселку в обществе подозрительного иностранца мусье Александра, ненавистного ей хулигана Вити по прозвищу Консервная банка и четырех нахальных гусей: Григория, Макара, Захара и Юрия. В местах людных, особенно там, где машины снуют, хулиган Витя надевал на гусей поводки и тогда шагал, красуясь и покрикивая:

— Тише. Спокойнее. Ряды-ым!

Все обращали на них внимание, и Наташа не могла разобрать — все равно ей или не все равно.

Повсюду у хулигана Вити были спрятаны консервные банки — пустые, конечно. Он извлекал их ногой из-под заборов, из-под кустов и просто из зарослей буйной травы крапивы. Он гнал свои банки, как мячики. Гуси в этой игре участия не принимали, но, видимо, относились к ней снисходительно. Именно из-за этого пристрастия хулиган Витя получил такое некрасивое прозвище.

Банки гремели. Гуси галдели. Мусье Александр смеялся. Наташа кривила губы. Хулиган Витя хвастал.

— Вот, — говорил он. — Лучшая в области автобаза. Директором в ней герой войны и победы Яков Ильич. Он был пять раз ранен. Семь раз горел в танке. У него три ордена Красного Знамени, два Отечественной войны, два ордена Славы и еще один орден, который он получил за труд.

Наташа думала:

«Ну врет. Не танкистом он был, а в пехоте. И орденов у него четыре. Орден Красного Знамени, Отечественной войны. Правда, орденов Славы — два. Ах, да! Он ведь действительно получил орден за труд. А я его не поздравила. Сегодня поздравлю. А может быть, поздно уже?..»

— Вот, — хвастал хулиган Витя. — Молочный завод. Лучший в области. Говорят, творог и сметану он делает самые вкусные. Только я давно пробовал. Ненавижу творог…

— Вот, — хвастал хулиган Витя. — Крупяной завод. Крупу делает — будьте здоровы. И «Геркулес». Я каждый день ем.

— Наш колхоз. В области не знаю, а в районе — самый передовой.

— Наша школа! — Хулиган Витя остановился и как бы подрос. — Я с осени во второй класс пойду. Вы не смотрите, что она у нас такая некрасивая. Зато в ней учителя хорошие. Из нее два генерала вышли. Два артиста. Один школьник даже на академика выучился. А инженеров и докторов не сосчитать. Правда… — Хулиган Витя вздохнул печально. — Могли бы, конечно, ее получше отремонтировать, но всё торопятся. Ведь к учебному году поспеть надо… Но я думаю, что могли бы. Наверно, на будущий год. Я думаю, на будущий год обязательно отремонтируют…

— Наша библиотека! Я тут книжки беру читать. Много уже прочитал. Библиотекарша Евгения Захаровна даже ругается. А я ей вслух расскажу, и всё. Дает новых. — Хулиган Витя посмотрел на мусье Александра и, словно извиняясь, добавил: — Вы не думайте, помещение потому маленькое, что в нем библиотека не всегда была. В этом доме старинный адмирал жил раньше. Герой турецкой войны…

«Мой прадедушка», — грустно подумал мусье Александр.

— Ему памятник будут ставить, — продолжал хвастать Витя. — И его сыну. Он тоже был моряком. Герой японской войны. Он, знаете, был командиром на крейсере «Удалой».

«Мой дедушка», — подумал мусье Александр и грустно поправил Витю:

— Не на крейсере, а на эсминце.

— Во, — сказал Витя, соглашаясь с поправкой. — Из наших Горбов много вышло хороших людей. Даже известный поэт Горбовский.

— Там, — хвастал хулиган Витя и показывал на развалины первого в уезде общественного скотного двора, — первые колхозники-коммунары пять дней оборону держали. Потому и построили на бугре. А как же — стадо общественное. А кулаки прут. Вот.

Наташа подумала: «Врет… А может, не врет… Может быть, именно этот момент я упустила. И про поэта Горбовского тоже…» На какую-то секунду она почувствовала ревность к хулигановым рассказам, но тут же взяла себя в руки.

А хулиган Витя хвастал дальше.

— Церковь старую увозить не станут, — говорил он. — Зачем ее увозить? Проведут ремонт на месте. И старинным избам. И строго возьмут под охрану. У нас во будет городочек! — Он выставил перемазанный в смоле большой палец. — Домов понастроят с толком. На каждом бугре дом белый с балконами. И лестницы к реке. И театр. Во! — кричал хулиган Витя.

А студентка Наташа морщилась и стеснялась перед мусье Александром — Витиного хвастовства стеснялась. Лишь один раз в Наташиной голове промелькнуло: «Подумаешь, парижанин. А я вот горбовская».

— А здесь проживает мой лучший друг Бобров, — сказал хулиган Витя. — Я вас с ним познакомлю. Бобров! — закричал он. — Бобров! Выходи!

Наташа хотела уйти — зачем ей Бобров?! Но мусье Александр угостил их, Наташу и Витю, французскими ирисками, и уходить стало неловко.

— Бобров! — еще раз крикнул хулиган Витя.

На пороге дома, возле которого они стояли, буйно-синего с белыми наличниками, появился тот самый белозубый моряк с турецким загаром.

«Неужели это Бобров? Как же я его не узнала? Ну и подумаешь!»

— Ты на меня уже больше не сердишься? — спросил моряк Бобров.

«Вот еще…» — хотела ответить студентка Наташа. Но вперед ее сказал хулиган Витя:

— Все равно сержусь. — И объяснил, что просил он у моряка Боброва, своего лучшего друга, привезти ему из дальнего плавания попугая, а Бобров привез ему черепаху. Океанскую.

— Отличный подарок, — бодро сказал мусье Александр.

Хулиган Витя надулся, нос у него сморщился.

— А где она проживать будет? У нас тут океана нету… — Хулиган Витя безнадежно оглядел окрестность.

— Действительно, — усмехнулась Наташа. — Представьте себе! Это единственное, чего не хватает нашим Горбам, — прекрасного Тихого океана.

Хулиган Витя не разобрал иронии. Он посмотрел на студентку Наташу с любовью.

— Ага. Ей нужно в теплой воде жить. — Витя уставился в землю. — И чтобы волна была. Ей без волны невозможно.

Моряк Бобров тоже в землю смотрел — наверно, переживал свою непростительную ошибку.

«А на меня он не смотрит, — подумала Наташа. Она снова и очень остро почувствовала обиду. — Подумаешь, моряком стал! Какой-то матросишка. Еще задается…»

— Что же делать? — спросил Бобров.

— А обратно ее увезти. Пусть в море живет. У нее там товарищи.

— Нынче я в море уже не пойду, — уныло сказал Бобров. — Я с осени тоже пойду учиться. На капитана, в Высшее морское инженерное училище имени адмирала Макарова.

— А она тут помрет! — Хулиган Витя взял и заплакал. Гуси прижались к нему с четырех сторон. И Наташа увидела, что глаза у хулигана Вити совсем голубые. А черными они были, когда Витя по сторонам смотрел с любопытством, отчего зрачки его расширялись.

— Пожалуйста, я ее увезу, — сказал мусье Александр. — Выпущу ее в Атлантический океан. Там она сама дорогу найдет. Вы знаете, черепахи поразительно быстро плавают.

Гуси сдержанно загоготали. Хулиган Витя вытер нос о собственное тощее плечо. Бобров улыбнулся.

«А мне ничего не привез, — с внезапной тоской подумала студентка Наташа. — Подумаешь, капитаном будет!.. — И тут же снова подумала: — А я кем буду?..» И, расстроившись окончательно, Наташа попятилась в кусты давно отцветшей сирени, а когда сирень скрыла ее — ушла.

Кот Василий вскарабкался на березу, на самый верх, где очень тонкие ветви. Ветер его качал. А он смотрел вдаль, как ему казалось, туда, где должна сейчас проживать его серебристо-бежевая любовь. В воображении кота Василия она рисовалась окруженной столичными великолепными и непременно вежливыми котами. Кот Василий был толщ и рван, но, невзирая на это, умел уважать благородство. В его воображении столичные коты выглядели благородными, как обнимающиеся спортсмены разных стран и народов. Они угощали ее шампанским и шашлыками. Спрашивали, откуда она приехала такая. И она отвечала: «Я из Горбов». — «Ах, — говорили они. — Горбы! Чудесное место. Можно сказать — бриллиант». И спрашивали: «У вас там родители?» И она отвечала: «Нет. У меня там остался друг — кот Василий, благородный и великодушный, одним словом — рыцарь».

— Это я, — сказал кот Василий, вытер лапой отмокревшие от такого видения глаза и, стеная, полез еще выше.

Глянув вниз, он увидел, как из дома, разговаривая, вышли Мария Степановна Ситникова и Яков Ильич Шарапов.

— Мария Степановна, — говорил Яков Ильич. — Эту Середку мы могли бы заасфальтировать на средства двух наших предприятий. Я думаю, и колхоз бы помог, и крупяной завод.

— Предложение ваше дельное, Яков Ильич, — нежно и застенчиво согласилась Мария Степановна. — Нужно его обговорить в райкоме.

Яков Ильич взял ее под руку, и они пошли берегом к мосту.

Кот Василий еще долго слышал, как Яков Ильич рассказывает Марии Степановне о войне, и долгом своем одиночестве, и о дочке своей Наташе, которая выросла и не хочет понять отца.

— Чему быть — того не миновать! — заорал кот Василий тоскливо и принялся разглядывать происходящую на земле жизнь.

Он увидел, как мужчины возле ларька пьют пиво. Как женщины с эмалированными тазами под мышкой ведут детей в баню. А возле клуба собираются парни и девушки. Увидел кот Василий Наташу — она одиноко шагала в гору. Увидел, как хулиган Витя — Консервная банка со своими гусями и моряк Бобров провожают мусье Александра в Париж. Услышал, как мусье Александр сказал на прощание, укладывая морскую черепаху в большой заграничный портфель:

— Не беспокойтесь. И передайте Наташе мои самые лучшие пожелания. Ах, Горбы! — сказал он. — Ах, Горбы!

Кот Василий даже услышал мысли мусье Александра, те, которые тот постеснялся высказать вслух. Мол, пусть я родился в Париже, но моя родина здесь, где чтут моих предков.

Мусье Александр пожал руку моряку Боброву, поцеловал хулигана Витю, подмигнул всем четырем гусям сразу и укатил в Париж, увозя с собой черепаху, чтобы выпустить ее в океан.

Кот Василий видел, как моряк Бобров передал что-то хулигану Вите и Витя, окруженный своими воинственными гусями, куда-то скрылся. А моряк Бобров стал на мосту. Одну за другой он бросал в воду спички и глядел, как они уплывают. Еще увидел кот Василий с верхушки березы кошку Матрену. Она пыталась ловить мышей.

— Ага, — сказал кот. — Делом наконец занялась.

Кошка Матрена все промахивалась, и кот Василий спустился, чтобы показать ей приемы. Он промчался по мосту мимо грустного Боброва. Проскочил мимо мужчин, пьющих пиво. Мимо женщин, которые вели детей в баню. И увидел Матрену. Она шла навстречу, кокетничая с котом Семеном, которого кот Василий неоднократно бивал. Шла и обещающе говорила:

— Дорогой Семен, не обращайте внимания на этого бродягу и сквернослова кота Василия. Он, конечно, будет вам угрожать. Но вы не бойтесь. Кот Василий уже конченый гражданин. Он помешался. С него взятки гладки. А я, дорогой Семен, ненавижу мышей.

Кот Василий хотел оттузить кота Семена, но вовремя разгадал коварный замысел кошки Матрены, построенный на возбуждении в нем ревности, а следовательно — на забвении его серебристо-бежевой мечты. Разгадал и крикнул победно:

— Ненавижу сметану!

Кошка Матрена поглядела на него долгим закатным взглядом.

— Вы ненавидите сметану лишь только потому, что никогда не пробовали замечательных молочных продуктов нашего родного горбовского молокозавода, — сказала она безнадежно и вежливо.

— Да, да… Нашего родного, — трусливо подмазал кот Семен.

— А пошли вы!.. — проворчал кот Василий и скачками помчался на берег реки к экскурсантам и рыбакам-спортсменам в надежде стянуть у них кусок шашлыка.

На мосту с одной стороны стояли Яков Ильич Шарапов и Мария Степановна Ситникова. Касаясь друг друга плечами, они смотрели в быстро текущую воду. На другой стороне грустный моряк Бобров бросал в воду спички.

В легенде говорится о девушке, которая собирала бруснику в лесу. Увидала девушка вражье войско, подвигающееся к Горбам. Взбежала на самую высокую гору и закричала жителям, чтобы готовили оборону. Но они ее не услышали. Тогда, чтобы не достаться врагу, прыгнула девушка вниз с крутого обрыва. Ветер с реки подхватил ее, и она полетела. Она летела до тех пор, пока жители не услыхали ее крик. А когда услыхали — она упала. Говорят, упала она в том самом месте, где стоит сейчас деревянная церковь. Как известно, древние русские люди ни статуй, ни обелисков в памятных местах не ставили, зато возводили либо церковь, либо часовню, поскольку были они все, как один, по натуре строителями.

Ныне на Девушкину гору ходят влюбленные — смотрят вниз на поселок, выбирают место для будущего своего жилья.

На горе стояла скамейка. Она стояла на самом обрыве, над той каменистой частью реки, где Бдёха становилась шумной и беспокойной. За поселком простирались леса. Ближние — яркие даже вечером. Те, что подальше, как бы в пожаре, — затянутые сизым дымом. Самые дальние — совсем синие. Озера блестели, словно сквозные дыры в земле. Бежали к озерам ручьи и речушки. Поселок, хоть и стоял на горках, косогорах и прочих холмах, был украшен деревьями и хорошо различимыми сверху цветами. Глядя с Девушкиной горы на свою родину, Наташа реально поверила в ее будущую прекрасную судьбу с белыми домами и дирижером во фраке.

— Ну и пусть, — сказала она. — Мне-то что.

Наташа уже закончила три курса Ленинградского педагогического института имени Герцена. И сейчас, вообразив аудиторию, сопящую от постоянных насморков, ёрзающую от бестолкового возбуждения, ехидную, шепчущую секреты, списывающую домашние задания и в это же время глядящую на нее чисто и беспорочно, Наташа озябла. Представилось ей, будто она проглядела свой главный талант, глубоко спрятанный, и он отомстит ей вечным томлением. Показалось Наташе, что сидит она за семью дверями и что, пытаясь открыть их все семь, она устанет, красота ее пропадет, уйдет молодость и что когда она выйдет на широкий простор, то окажется вдруг, что этот простор совсем не тот, куда она так стремилась, а другой — для нее чуждый. Что все ее молодые годы потрачены даром.

Позади нее загалдели гуси. Наташа с неудовольствием обернулась. За ее спиной, подтягивая вечно сползающие трусы, стоял хулиган Витя.

— Сидишь? — сказал он. — Сиди. Я тут тоже часто сижу. Тут любоваться красиво. — Хулиган Витя сел рядом с ней и ноги на скамейку задрал. — Я сейчас твоего отца видел.

— Ну и что из того?

— А ничего. Стоят на мосту, в речку смотрят.

— Ты что за мной ходишь? — спросила Наташа.

Хулиган Витя посмотрел на нее удивленно.

— Как что? У меня к тебе дело. — Он достал из-за пазухи продолговатую коробочку, обтянутую красным шелком. — Вот тебе.

В коробочке оказались бусы цвета спелой рябины.

— Бриллианты, — сказал хулиган Витя.

Наташа держала теплые бусы на ладони — она догадалась, что привез их Бобров. И, естественно, уточнила:

— Кораллы.

— Я, когда вырасту, тебе сколько хочешь таких достану, — пообещал хулиган Витя. — Для меня это будет пустяк.

Гуси легли у его ног, вытянув шеи к обрыву.

— Ага, — сказали они. — Сегодня обязательно чудо будет.

Наташа посмотрела на них с тоской. Много раз в жизни ожидала она чуда, но либо оно обходило ее, либо она сама не могла его приметить. Но скорее всего, чуда не было.

Внизу, под обрывом, зарождался туман. Он натекал в Горбы, как лесной сок или лунное молоко.

— Сегодня вечер такой, — объяснил хулиган Витя.

Туман поначалу был прозрачным, сквозь него проглядывали дома, и велосипедисты, и мужчины, которые все еще пили пиво возле ларька. Потом туман поднялся выше и загустел, подсвеченный изнутри фонарями и разноцветными абажурами.

— Красиво, — сказала Наташа.

Хулиган Витя языком прищелкнул.

— Еще не то будет. Жалко, Бобров не пришел. Он на мосту стоит — спички бросает в воду.

Наташа легонько подбросила коралловые бусы и, когда они грудкой упали на ее ладонь, ощутила их теплую тяжесть. «Бобров-то — кто бы подумал — в капитаны метит».

— Наверно, и ты моряком будешь, как наш Бобров? — спросила она.

— Великаном, — ответил Витя.

Наташа решила, что он над ней издевается и что не зря она относилась к нему неприязненно.

— Я не просто с тобой рассуждаю. Кем быть — вопрос для человека нашего времени наипервейший.

— Я же сказал — великаном. — Тон этих слов был спокойным, устало-грустным, каким говорят люди, до конца решившие свой главный вопрос и когда первое изумление от простоты вывода уже миновало.

«Чушь какая», — отметила про себя Наташа. Снова представилась ей сопящая аудитория с быстро сменяющимся настроением, с дивными до нелепости мыслями, которые так мешают сосредоточиться на предмете. «В таких случаях нужны снисходительность и терпение».

— Что же ты вознамерился делать? — спросила она с мягким нажимом, что казалось ей методически верным для данного случая.

— Великану много работы… — Мальчишка помедлил, почесал обгоревший нос. — Поспевай только… — Он беззвучно зашевелил губами, вероятно, перечислял про себя возможные для великана дела, потому что сказал вдруг: — Можно и наклонившись. Или корабль попал в шторм. Матросы из сил выбиваются. Волна поверх неба. К кораблю спасателям не пробиться. Погибель. Смотрят матросы-герои, я к ним иду. Мне что — мое дело такое… В горах тоже много работы.

— Тоннели сверлить?

Мальчишка посмотрел на нее подозрительно. Помолчал. Потом объяснил тихо:

— Снежные люди совсем погибают. У них кормов мало.

— Вот как? — Наташа примерила бусы, все еще не решив, оставить себе или вернуть их Боброву. — Каким же ты будешь?

Мальчишка показал на пунцовую тучку, что проплывала вдоль горизонта.

— Она мне будет по пояс. — И вдруг погрустнел. Прижался к Наташе и зашептал: — Я только чего боюсь? Насчет зайцев. Они же будут для меня все равно что блохи. Я же их не замечу. И ежиков…

— Да? — усмехнулась Наташа. — Вот видишь… — Ей хотелось знать, как смотрятся бусы на желтой нейлоновой безрукавке. Наверное, хорошо.

— А может быть, шаг у меня будет громкий, они издали услышат и успеют…

— Кто?

— Ну, звери.

— Конечно, конечно…

Мальчишка слез со скамейки. Вздохнул с протяжным и тонким то ли подсвистом, то ли всхлипом.

— Я сейчас к Боброву пойду. Он меня на мосту ждет. А ты тут сиди. Сегодня вечер такой — в самый раз…

Хулиган Витя в который раз подтянул трусы и направился прямо к обрыву. Гуси тронулись вслед за ним.

И вдруг он пропал.

Наташа вскочила. Закричала:

— Бусы возьми! С какой стати!

Туман обступил ее. Чтобы не сделать неверного шага, Наташа поднялась на скамью. В этот миг что-то произошло. Туман, кипевший изнутри оранжевым электричеством, красным, зеленым и синим, подступил к ее ногам, как вода. И все скрылось в нем. Над туманом взошла луна. Со всех сторон — застывшие многоцветные волны холодных размытых тонов и темное небо, стекленеющее вокруг луны. Будто волшебная и враждебная океан-река обступила Наташу. Она услышала сдержанный говор гусей и увидела вдруг в океан-реке Витю. Он спускался в пучину, громадный и осторожно-плавный. Вслед за ним, растопырив крылья, летели большие белые птицы.

— Эй! — крикнула девушка, холодея. — Вернись! — И, устыдившись своего внезапного страха, крикнула снова: — Не смей по обрыву лазать! Погоди, я тебе все-таки уши нарву.

Мысль насмешливая и посторонняя вошла в ее мозг: «Каким это образом ты ему уши нарвешь? Он действительно великан. Не дотянешься!» Эта мысль вошла в нее громом, оставив после себя ощущение сквозняка и распахнутых настежь дверей.

Значит, упали все семь замков. Значит, открылись все семь дверей. Океан-река проникла сквозь них беспрепятственно. Ничего, кроме сырости и озноба, Наташа не ощутила. Бусы цвета спелой рябины согревали ее какое-то время. Но она сорвала, швырнула их вниз и не заметила даже, как в полете бусы рассыпались жгучими искрами. Туман опустился. Преображенная им природа вновь проступила в своей реальности, с дальними лесами, с ближними лесами, с невидимыми сейчас озерами, теплым жильем и настойчивым ожиданием чуда.

Алеша заболел на выпускном вечере. Он танцевал с Зинкой, и ему стало плохо — дрожь прошла по спине, во рту окислилось. Качнувшись, он наступил Зинке на ногу.

— Новые туфли! Не видишь, французские! — Зинка потерла носок туфли о свою икру, толкнула Алешу кулаком в грудь, сказала: — Бульдозер. Все танцуют, а ты как работаешь. — Она лукаво сощурилась, словно желала утаить свои настоящие мысли, и улыбнулась приоткрытым ртом. — Ох, танцевать люблю до смерти. Так бы и танцевала всю жизнь…

Зинкины светлые волосы пахли духами. Алеша отворачивал голову, чтобы легче дышалось. Сглатывал кислую слюну. Глянув вниз на улыбающееся Зинкино лицо, озаренное счастьем глаз, светлых, как вода на рассвете, Алеша вспомнил строчку из стихотворения: «И губ твоего изгиба…», которое еще в восьмом классе посвятил Зинке влюбленный в нее поэт Витя Сойкин. Вот он, Витя, задел Зинку локтем. Витя влюблен сейчас в Пашу Катышеву. Алеша затопал старательнее, пытаясь попасть в такт Зинкиной ловкой прискочке.

Боль вонзилась в живот, как занозистый кол. Алеша оставил Зинку посреди зала и пошел, разгребая танцующих, к дверям с табличкой «Завклубом». Войдя в кабинет и прикрыв дверь, Алеша лег на диван. Диван под его весом хрустнул. В третьем классе Алеша принес в кабинет биологии и природоведения красивый «камушек» (учительница просила для коллекции «Наша Родина»), положил «камушек» на этажерку, этажерка почему-то пошла от стены, поскрипывая, и рухнула. Учительница, наверное от испуга, назвала Алешу Бульдозером.

Клички к Алеше не прилипали, не пристала и эта. Только Зинка произносила ее иногда в одном ряду со Слоном, Бегемотом, Утесом бесчувственным, а также Компьютером и Логарифмом.

Боль в животе заглушала музыку, смех и неожиданно звонкие возгласы учителей, освободившихся от заботы.

На банкете было сухое вино, пиво и лимонад. Рядом со стаканом лежало по цветку шиповника, в вазах стоял жасмин. Алеша даже пиво не пил.

— Конечно, каждый год у выпускников бывают такие срывы — наволнуются, знаете… К тому же излишняя самонадеянность… Но Алеша — невероятно!

Алеша открыл глаза — над ним стояли завуч Нина Игнатьевна и завклубом, она же хормейстер и балетмейстер Нина Ильинична.

— Тебе дурно, Алеша? — спросила Нина Ильинична. — Пойди на воздух.

— Зря вы так думаете, — прошептал Алеша. — Боль у меня. Наверно, болезнь.

Слово «болезнь» удивило и возмутило его. Он поднялся и, тяжело отрывая подошвы от пола, пошел домой.

Дома он снял ботинки, бросил на стул рубашку и, уже не в силах стащить брюки, осторожно, вниз животом лег на кровать.

Шум веселья выкатился из клуба на улицу. Девичьи голоса затянули обязательную для такого случая песню о прощании со школой. Девчонки так старательно строили, такой развели ансамбль, что песня пропала.

«И чего мудрят? — подумал Алеша. — Сейчас на речку пойдут. У ребят там шампанское закопано. У Вити Сойкина карта, от какого камня сколько шагов и куда повернуть. В одном месте — Алеша должен был лечь головой к востоку, протянуть правую руку к югу… До утра будут песни орать. Как бы не подрались с туристами. Без меня им и наклепать могут…»

Боль утихала, отдаваясь по всему телу потрескиванием, как остывающий лист железа. Алеша утер нос и глаза подушкой и уснул, жалея и выпускной вечер, и коллективное прощание со школой, хотя, по существу, сам он простился со школой еще зимой, осталась только формальность — получить аттестат. Все, теперь аттестат вот он, на маленьком письменном столе, за которым Алеша просидел за уроками с первого класса, сколачивая стол и подклеивая — гвоздей в столе теперь больше, чем дерева. Завтра, может быть, послезавтра Алеша пошлет документы в училище.

Учился Алеша легко, удивляясь другим, кропотливо собирающим мудрость учебников в хрупкую скорлупу троек. С восьмого класса, с тех пор как Зинка ушла, он восседал в заднем ряду в монументальном одиночестве и терпеливо скучал. В десятом сомлел окончательно. Пошел на строительство «Металлического предприятия» и устроился шофером на лесовоз, оговорив себе только вторую смену. В школе автодело было поставлено хорошо — на широкую ногу, благодаря большому количеству поломанных автомобилей, подаренных местными организациями в порядке шефства.

Балл успеваемости у Алеши снизился.

Вызванный к директору для объяснений, он объявил свое «или»: или пусть его вызывают только по понедельникам, или он будет сдавать экстерном.

Родители молчали скорбно. Драть — так он же, медведь, выше отца на две головы и на три головы выше матери.

— Алеша, — говорили ему педагоги, — наработаешься еще. Мы тебя на медаль вели, а ты…

Он отвечал простодушно:

— А я не отказываюсь. Я в бронетанковое училище поступать буду. Для бронетанковых войск медаль не помеха.

В конце концов на его лесовозную деятельность закрыли глаза. Балл успеваемости таким образом выровнялся.

Утром он не ощутил боли, она ушла, будто ее и не было. Полюбовавшись на свой красивый аттестат, Алеша пошел на работу.

Как только занятия в школе кончились, он попросил поставить его в нормальный график, с тем чтобы отпускали только на письменные экзамены. На устные он являлся прямо на лесовозе, отвечал первым и отбывал, сигналя и грохоча.

— Ты пижон, что ли, супермен, плейбой? — возмущались одноклассники.

— Не надо… Чего тут сидеть-то, ждать-то чего? — отвечал он. — А плейбой вообще из другой оперы.

Сегодня Алеша возил лес с дальней просеки. Двенадцатиметровые хлысты, свешиваясь с прицепа, царапали землю — этакие большие, но уже бессильные пальцы.

Выкатив на просторную поляну, Алеша заглушил мотор. Некоторое время он как бы слышал работу поршней, но постепенно в Алешино сознание вошел неназойливый шум леса. Ветер выдул запах бензиновой гари. Обступили Алешу лесные запахи. Утренний, еще не прогретый лес дышал ландышем и геранью, днем эти пряные ароматы угаснут, пересиленные запахом хвои и земляники. Алеша смотрел вокруг, прощаясь, — получит вызов, и все. Какая там будет растительность? Может быть, азиатская, может, дальневосточная?

Матерые сосны вдоль просеки тянули песню на высокой и сильной ноте, но выше и чудеснее поднимались дискантовые голоса тесно растущей молоди, вторили лесу подголоски — кусты и травы.

Алеша вылез из кабины, принялся цветы рвать, хотя раньше никогда за ними не нагибался. Стиснул в букете грушанку, любку, лесную герань и, застеснявшись, бросил. Поднял с земли цветок майник, положил его на ладонь, как чудо какое — хрупкий, вокруг тонкого стеклянного стебелька белые звездочки, даже не звездочки — отблески. Вздрагивают они, словно боятся. Дрожит цветок майник, аромат его пробивается сквозь бензиновый запах ладони.

— Ишь ты — видение! Комар тебя загубить может, а пахнешь-то как душисто. — Алеша хотел сказать цветку какие-нибудь другие слова, сродные его красоте и удивляющей беззащитности, но только вздохнул и осторожно приладил цветок в трещину в старом пне.

Ястреб за стрижом погнался. Разбился, ослепший в азарте, ударился грудью в провод высоковольтной линии, мертво распластал страшенные крылья и, заваливаясь на бок, пошел косо падать.

Алеша ахнул, жалеючи.

— Как же ты этак? — крикнул в опустевшее небо. — Глядеть надо!

Трехпалый дятел губил сосну — рвал ей кожу от корня вверх метра на два, словно лыко драл.

Алеша сказал серьезной и непугливой птице:

— Хоть ты и дятел, но сволочь порядочная. — Залез в лесовоз и поехал. Машину не торопил, наслаждался сильным гудением двигателя, старанием двух ведущих мостов, цепкостью скатов.

Огибая высокий, круто вздымающийся бугор, увидел — человек машет, зовет. Наверное, случилось что-то, когда помощь другого становится необходимой. Алеша заглушил двигатель и полез вверх, цепляясь за растущую клочками траву. На хребтине бугра стоял мужик лет шестидесяти, одетый по-выходному в пиджак с галстуком, завязанным давно, единожды и неумело.

— Быстрее! — кричал мужик, хотя Алеша был рядом. — Нету уже у меня терпения. — Когда Алеша поднялся на бугор и выпрямился, тяжело дыша, мужик на колени стал, полез под набросанные горой ветки, вытащил из-под них пол-литра. — Два часа тут сижу, аж с рассвета, замерз сперва, сейчас взмокрел — выпить не с кем. Никто по дороге не пробегает. Вымерли они, что ли? — Мужик снова сунул руки под ветки, вытащил стаканы, зеленый лук, хлеб, колбасу.

— Я не буду, — сказал Алеша.

Мужик опешил, он глядел на Алешу пристально — глаза будто просечены в темном стволе.

— У меня ж день рождения.

— Вечером выпьете.

— Я же утром родился, в это самое время. И на этом вот месте. Здесь наш хутор стоял — полуселочек маленький. Юбилей у меня… — Мужик погрустнел, сглотнул слюну и сказал откровенно, словно распахнул дверь: — Вечером гости придут, будут песни орать, будто и не я народился, а лично они. Слабый я теперь стал от всяческих размышлений. А ты еще вон какой, как валун. Небось срочную отслужил?

— Нет еще, вчера аттестат зрелости дали.

— Созрел, значит. — Мужик расплеснул водку по стаканам. — Давай.

— Извините, — сказал Алеша. — Вы уж один выпейте.

— Шутишь. Не по-людски одному пить. — Поняв, видимо, что Алеша не шутит, мужик попросил: — Ты хоть чокнись со мной. Поздравь.

Алеша поздравил его от души, даже руку пожал, пожелал здоровья и счастья. Мужик выпил, заел луком и встал. Был он ростом с Алешу, но заметно тоньше в кости, в груди уже, но губы у него были твердые. Мужик вытер глаза тылом ладони, сказал:

— Земля. Я с нею уже вдоволь наобнимался. — Был он усталый, наверно, съехавший с этой земли давно и тяжело живший на стороне. Наверно, вернувшийся сюда доживать.

Алеша тоже встал. «Ночью, никак, ливень пролил. Ребята небось повымокли». Может быть, виной тому настроение мужика, может быть, аттестат зрелости или вчерашняя пугающая боль в животе — показалось Алеше, что вокруг все сверкает: и река, и ручьи, и даже всякая лужица. Туман, текущий в оврагах и тающий на полях, смягчает это сверкание, разнося его малыми искорками до горизонта и выше, как бы соединяя ручьистую эту землю с небом.

Мужик сказал горько, что, будь его воля, он бы всех людей выселил с этой небогатой земли жить в быстро развивающуюся Сибирь, а эту землю очертил бы строгой чертой, запрещающей вход в нее всему, что рубит, копает и строит. Пускали бы сюда только по пропускам с круглой печатью, чтобы отдохнул человек душой и погрустил над могилами, поскольку вся эта земля состоит из могил, наслоившихся друг на друга за долгую тысячу с лишком лет, и поскольку именно в ней отыщет русский человек либо свой древний корень, либо живого родича, либо его погост.

— Оторвал я тебя от работы, — сказал мужик, спохватившись. — Ничего, а? Фитиля не вставят?

— Ничего. Я в бронетанковое училище поступаю.

— Значит, танкистом будешь. Танкисты все гордецы. Правда, горят они знаменито, скачут из танка, будто от соснового полена искры. Я танкистов гасил. Я пехота.

Алеша сел, взял белую луковку, ткнул ее в соль и в соль же бросил.

— Вот что, — сказал он с горячностью, ему не свойственной. — Не будет этого! И танков не будет в вашем теперешнем понимании. Будут БАСОЕ.

— Какое? — спросил мужик, садясь напротив.

— БАСОЕ. Бронетанковая автоматическая самоподвижная огневая единица. Вы, как я понимаю, человек разносторонний, вы понимаете, что танку при современном уровне техники экипаж не нужен. Объективно — даже вреден. Эмоциональность, индивидуальная оценка, пристрастность искажают картину и оценку боя в целом. Танком должна управлять электронная машина. При этом один человек с командного пункта может вести в бой целое соединение, скажем роту. Биологическое пространство, нужное людям, делает танк громоздким. Машина будет ниже, компактнее, будет иметь больший боезапас и автоматическую систему гашения пламени в случае опасного попадания.

— А героизм? — спросил мужик скучным голосом.

— Героизм оставим пехоте.

Мужик с подозрением оглядел Алешу, схрустел вывалянную в соли луковицу, шумно вздохнул.

— За пехоту не опасайся, у нее и без тебя, головастика, героизма хватит… — Некоторое время он шевелил губами, головой тряс, махал рукой возле уха, словно отгонял мошкару, и сказал, вдруг просветлев лицом: — А что? А ничего. Все правильно… Придумай что-нибудь и пехоте, чтобы ей не гибнуть зазря… Давай за тебя выпьем.

— Я ж на машине, — сказал Алеша, — мне ехать пора.

— На машине — не возражаю. На машине я бы и сам не стал выпивать. — Мужик посмотрел с бугра на груженый лесовоз, он и забыл о нем, видимо. — За тебя, значит.

Мужик залез с Алешей в машину.

— Пешком ходить лучше, — сказал он. — Но снизойду, с тобой до поселка доеду. У меня ж день рождения…

Всю дорогу мужик говорил о скудости хлебных злаков на этой земле, мол, на их месте можно вырастить богатырские леса и дубравы, от чего здешние реки и многочисленные озера, обмельчавшие за тысячелетний процесс истории, наводнились бы, зарыбились, луга утучнились…

— Думаешь, древние новгородцы дураки были, что здесь поселились? А теперь балды — о лесе не думают.

Алешины мысли, как казалось ему, были шире: от Таймыра до Кушки, от Бреста до Курильских островов…

На бирже Зинка, маркируя бревна, глядела на него, как на лютого своего обидчика.

— Ну чего ты? — сказал ей Алеша.

— А то, что бессовестный. Кто же так с девушкой поступает? Бросил посреди зала. А я в школе, считай, посторонняя…

— Это ты посторонняя?

Малышами Алеша и Зинка сидели за одной партой. Зинку пересаживали в передние ряды; она была небольшего росточка, но она неизменно возвращалась к Алеше на заднюю парту. После восьмого класса Зинка из школы ушла. Устроилась продавщицей в галантерею. Уволилась недавно, никому не сказав причины, — устроилась на лесобиржу учетчицей. Говорила, подаст нынче документы в финансово-экономический техникум на вечернее отделение. К Алеше Зинка относилась последнее время с такой бесцеремонной нежностью, что он пугался и отмахивался от нее, как медведь от осы. А она и не замечала. Зинка обижалась только на обиды, ею самой придуманные. Настроение ее менялось ежеминутно. Алеша привык, не перебивая, дожидаться ее последнего слова.

— Ой, как мы вымокли-то! — воскликнула Зинка. — Ну как есть до нитки. — Потом она объяснила, страдая: — А ведь все на всех было новое, хорошее — и одежда, и на ногах. — И тут же добавила: — Ну и пусть, и не жаль… — Потом она спохватилась, оттолкнула Алешу взглядом: — И не подходи ко мне, я тебя ненавижу. Витя Сойкин меня провожал с Пашей Катышевой.

На последней ездке случилась авария — лопнула цепь на передних стойках. Хлысты развалились по бокам машины, уткнулись в дорогу комлями. Алеша поднимал сползшие комли легко, с приятной натугой, что дает ощущение проворства и силы. Стойки стянул буксирным тросом, а когда спрыгнул с бревен на землю, снова почувствовал боль в животе. Только тронул машину, боль занозистым острым колом пошла кромсать тело. Алеша сполз на пол кабины, сосны в окне то надвигались на него, то кренились набок, то совсем пропадали в красных кругах. Он корчился долго, а когда полегчало немного — поехал.

На бирже он вылез из машины и тут же рядом улегся в траву, втискивая подбородок между колен.

Зинка подбежала к нему, испуганно ахнула, медленно, словно читая по складам, поняла глупость своей обиды и не стала оправдываться. Наклонившись над ним, белым, избитым болью, пробормотала:

— Алешенька, тебе плохо?

Алешу хотели везти в район на его же лесовозе. Вспомнив, как машина швыряла его по кабине, неожиданно проваливаясь в проеденные дождем колдобины, как на каждом таком ухабе его будто с головой в кипяток окунали, Алеша ехать отказался, заупрямился, говоря:

— На лесовозе работать нужно… — И объяснил далее, что дорога ему, пешему, в самый раз — мягкая, по такой дороге только и носить болячки в район, не спеша и с осторожностью. Пошел домой, отлежался, с унынием соображая: если болезнь затяжная или, того хуже, обнаружился в его организме скрытый серьезный порок и сейчас дает себя знать — прощай бронетанковое училище, быть ему штатским специалистом… Алеша скрипнул зубами так громко, что мать опустила испуганные глаза и попросила:

— Алешенька, ты уж потерпи, не ломай диван-то…

Зинку мама прогнала, говоря:

— Иди, иди, Зиночка, больные мужчины очень непривлекательные.

Вечером Алеша отправился в больницу.

Он шагал по дороге, прижимая больное место ладонью. Боль завладела им, вытеснила даже дыхание. Когда Алеша напрягался, вытаскивая ноги, схваченные холодной глиной, ей становилось тесно у него внутри и она вырывалась наружу коротким стоном.

Алеша останавливался часто и, подняв лицо, подолгу студил его на мокром ветру. Отдохнув, упирал взгляд в дорогу, искал, где поровнее, где пожиже грязь. Дорогу он не ругал — толку чуть, да и сил не было. По этой дороге ходили и ездили, возили грузы, носили ребят, рожденных на свет в райбольнице, мостили ее проклятиями и чертовщиной — тем бы словам затвердеть.

Низкие тучи наползли, замешали сумрак на мелком дождике. Неприютные кусты, запаршивевшие вдоль дороги, как бы вздыбились, устрашающе раскорячились. Березняк в отдалении смахивал на разросшееся семейство бледных поганок.

Уже совсем ночью, неподалеку от города, Алеша упал. Поднялся с трудом, вытер грязной рукой грязное лицо и увидел перед собой девчонку. Девчонка, должно быть, выскочила на дорогу с отвилка. Она смотрела на Алешу с испугом, шумно дыша и пятясь. Алеша захотел опереться ей на плечо, пожаловаться. Он сказал:

— Погоди. Я сейчас подойду.

Девчонка повернулась и, вскрикнув, пустилась от него убегать. Бежала она как бы толчками, не разбирая дороги, к городу, к тусклому свету спасительных фонарей.

Алеша шагал за ней. Они шли как привязанные. Впереди девчонка, следом Алеша. Он держался за нее взглядом, и она как бы тянула его. Он различал ее всю: и ее худобу под узким коротким плащом, и тонкую шею, туго обвязанную косынкой. Ему казалось, что он видит ее глаза, большие, в мокрых ресницах. Северная ночь пробивалась сквозь тучи и сквозь прорехи в них светилась в висячем дожде, в щербатых блюдечках мелких лужиц.

Город был уже рядом. Девчонка выскочила на сухое, поддала ходу и пропала.

— Куда ты? — прохрипел Алеша ей вдогонку. Оглянулся — один в ночи. Боль подкатила к горлу. Дыхание раскалилось. Ноги отяжелели.

Алеша водил по сухим губам мокрой рукой, пытался загнать боль обратно внутрь, чтобы не стонала она, не хрипела — чтобы заглохла внутри.

Алеша шептал:

— Вот он, город. Спуститься с горы, подняться на гору…

Спускаясь, он услышал стук двигателя. Машина шумела неподалеку, на соседнем пригорке. Оттуда в дорогу вливалась другая дорога, образуя в ложбине глубокую гиблую лужу. Алеша предположил: «В луже машина застрянет, попрошусь подвезти. Как пить дать — застрянет. Машина, груженная тяжело…»

На соседней горе зажглись фары. Смигнули с ближнего света на дальний, проверяя дорогу. Высветили перекресток, устланный свежей бревенчатой гатью. На бревнах, на самом стечении дорог, стояла девчонка. Она стояла нагнувшись, словно искала что-то у себя под ногами. Алеша обрадовался.

— Не уходи! — крикнул. — Я тут!

Фары запалили на бревнах разноцветные блики, закипели в луже бегучими кольцами. Они надвигались с горы, разгораясь слепящими дисками.

Машина сигналила, и Алеше стало тревожно.

Девчонка выпрямилась, огляделась поспешно и нагнулась опять.

— Чего ты! — крикнул Алеша. — Давай уходи!

В ответ девчонка завыла.

Алеша вдруг разозлился. Бросился к перекрестку. Хотел дать девчонке коленом, чтобы не мешкала — оскользнется, а машину кто остановит теперь. Никаких тормозов не хватит с горы по такой грязи.

Подбежав, Алеша ухватил девчонку за шиворот. И не смог ее сдвинуть с места, повалил только.

— Вставай! — заорал он и вдруг увидел, что левая девчонкина нога провалилась в щель между бревнами.

Не думая, Алеша уцепил ее ногу у щиколотки. Рванул. Девчонка хлестнула криком, привстала, как бы моля отпустить ее, и повалилась. Алеша еще раз рванул ее ногу. Девчонка завыла глухим тяжким голосом, который, казалось, никак не мог исходить из ее тоненького существа. Потом девчонка вскинулась, ударила Алешу в грудь кулачком, встала на одно колено и закрыла лицо.

Прямо Алеше в глаза били фары. Свет их, казалось, ревел, нарастал в ушах грохотом. Машина сползала на бревна по жидкой стекающей глине. Алеша отчетливо представил себе скрытого светом шофера, одеревеневшее его лицо и намертво зажатые тормоза. Машина шла юзом. Вывернутыми для торможения колесами она гнала впереди себя волны. Она плыла с высоты тяжкой слепящей силой. Алеша чувствовал ее запах, чувствовал, как дрожит в напряжении весь ее остов.

В шаге от девчонки Алеша заметил выпирающее из настила бревно. Он ухватил бревно за торец и, расставив ноги, потянул кверху всем телом. Глина под бревном чмокнула, засосала воду со свистом. Поднятое бревно преграждало машине путь. Фары надвинулись на Алешу, и удар сокрушительной силы сбросил его в воду. Падая, он услышал глухой, с хрустом стук бревен — так бухает и хрустит сплавной залом на реке. И оборванный высокий девчонкин крик.

Алеша барахтался в луже — не мог нащупать дна под собой. Он повернулся лицом вниз, поджал под себя ноги и встал. Тихо было. Алеша вылез на бревна. От заглушенного двигателя шел кузнечный запах солярки. Фары уже не жгли, не слепили белым дальним лучом, светили вниз мягко и желто. С широкого мощного буфера падали капли — тюкали в мокрое. Шлепались комья глины, сползая с грунтозацепов. Громадные, Алеше по грудь, колеса уперлись в бревно, которое Алеша поднял из гати. Под этим бревном, сбитым на сторону, возле могучих колес, согнувшись, лежала девчонка. Настил весь сдвинулся, в нескольких местах вспучился — горбом выпер. Алеша закрыл глаза, представив, как сдавило бревнами девчонкину ногу.

Шофер сидел рядом с девчонкой на корточках.

— Живая, — сообщил он шепотом.

Не было здесь шоферской вины, но Алеша загородил его глаз кулаком и взвизгнул:

— Как двину! Подавай машину назад, сволочь!

Вспоминая, Алеша всегда стыдился этого выкрика — истерической несправедливости тона и своего кулака, похожего на булыжник, вытащенный из грязи.

Шофер скучно отвел его руку. Самосвал, груженный доверху щебенкой, был с прицепом.

«Сильна машина!» Этот странный восторг не явился Алеше отчетливо, но как бы прошел сквозь него слабеньким электричеством. Он повернулся к шоферу, большой, кажущийся в темноте матерым и грозным. В его еще зверском голосе уже не было истеричности, скорее, смущение и досада.

— Чего сидишь — лом неси!

Шофер принес заводную ручку.

— Мы щебень возим, ремонтируем шоссейку… Вот ведь как получилось. — Эти жалобные и бессмысленные слова сняли с Алеши напряжение.

— Я тебе починю поперек крестца, — сказал он устало.

Шофер двинулся на него, задышал снизу вверх.

— За что ты меня? Я виноватый?

Алеша оттолкнул его, пошел по настилу.

— А иди ты… Сюда, говорю, иди!

Они вывернули бревно за девчонкой, сдвинули остальные, отдирая скобы заводной ручкой. Когда девчонкина нога оказалась в широкой свободной щели, Алеша осторожно ощупал ее — ногу удерживала скоба, вонзившаяся возле пальцев. Алеша потянул ногу вниз. Девчонка очнулась от новой боли и, уже не в силах кричать, задышала со стоном.

Алеша поднял ее на руки.

— Может, я в город сбегаю, — предложил шофер, садясь на подножку машины и закуривая. — Все равно милицию звать.

— Затаскают, — сказал Алеша. — Потом доказывай. В милиции и не врешь, а все равно будто врешь… Я ее донесу…

Когда Алеша скользил и терял равновесие, девчонка стонала, но тут же спина ее слабела — девчонка тыкалась мокрым носом в Алешкину щеку.

Алеша взошел на бугор. Положил девчонку на чье-то сухое крыльцо. Снял с ее шеи косынку, чтобы перетянуть бедро — унять кровь.

Девчонка села. Вцепилась в юбку.

— А вот я тебе по лбу дам, всего и делов, — сказал ей Алеша. — Вались на спину — не мешай дело делать. — Оттолкнул ее руки, обмотал косынку вокруг бедра, затянул узлом.

Девчонка мешала, тянула юбку к коленям.

Он поднял ее и пошел, прижимая к груди, как ребенка. И все говорил:

— Малахольная. Ну, ты совсем того… Ну, смехота…

Алеша ногой постучал в дверь больницы и, когда открыла ему санитарка, положил девчонку на белый диван.

— Вот, — сказал он. — Происшествие произошло. — Сел к противоположной стене на пол, стесняясь испачкать белую мебель своей грязной одеждой.

Девчонку унесли на носилках в тихие коридоры, в жесткий запах лекарств.

Алешу расспрашивал доктор, что и как было. Записал адрес для передачи в милицию. Когда доктор спросил, зачем Алеша шел в город, Алеша разволновался, вспомнив про свою боль.

— Я же к вам шел, — сказал он. — Страх как болело в животе. Думал, по дороге помру в грязи, а мне в училище поступать, в бронетанковое.

Доктор велел спустить брюки, принялся исследовать, осторожно нажимая на Алешин живот и быстро отдергивая руку. Положил на диван, прижал его согнутую правую ногу к ребрам.

— Больно?

И Алеше вдруг показалось стыдным, что боль прошла, что отнимает он время у занятого человека, которому нужно больных обходить и спасать девчонку. Его охватили злость и досада на то, что нес он ту боль так долго и так бесполезно. Он чувствовал себя глубоко несчастным и опустошенным.

— Хватит, — сказал он, отстранив руки доктора и застегивая штаны. — Я обратно пойду.

Доктор достал таблетки из шкафчика, велел Алеше их проглотить.

— Бывает, — сказал доктор. — Бывает, что приступ кончается. Полежи на диване, потом можешь домой идти. Резать без приступа не будем.

Когда Алеша пошел в коридор, чтобы лечь на диван и вздремнуть до утра, доктор спросил:

— Значит, не знаешь, как зовут эту девушку?

— Не знаю, — ответил Алеша. — Она же кусалась…

Он лег на диван и уснул. Утром его пробудил холод из форточки и ворчание санитарки, которая собирала грязь, осыпавшуюся с него.

— Извините, — сказал Алеша. — Я пойду. На работу пора.

Санитарка словно высунулась из морщин, платков и воротников.

— Ты что же про свою барышню-то не спрашиваешь? Мимоходный ты, что ли? Или ты герой и тебе не интересно?

— Живая? — спросил Алеша.

Санитарка обмахнула Алешины сапоги веником.

— Тьфу на тебя! Короткий срок с костыльком поскачет, а там и плясать сможет. Хорошая девушка.

— А какая она в лицо?

Санитарка посмотрела на Алешу тихими глазами, в которых если и был цвет, то, может быть, тот, каким раскрашена доброта.

— Шатенка, — сказала она, присаживаясь рядом с Алешей. — Ты бы ее навестил. Не чужой, поди.

— Не пустят. Ты ей кто, спросят.

— Как кто? — санитарка даже руками всплеснула, они, как воробышки, выпорхнули из ватных, обшитых аккуратными заплаточками рукавов. — Ты ей спаситель. Дождись дня и ступай. И не геройствуй. Спасенный — что крестник. И спасителя не увидеть — вроде как остаться сиротой.

«Я ей никто. Чего это я к ней пойду? — подумал Алеша, выйдя на воздух. — Живая, и ладно. Оклемается».

Он погулял по городу, не зная, куда себя деть. И все думал: «Шатенка. Это что же, темно-русая, что ли?» Постоял у кинотеатра — рано было. Пошел в баню. Упросил очистить ему одежду и выгладить. Пока чистили, пока гладили, он поддавал жару в парной и гоготал вместе с ранними стариками, которые любят, когда в бане еще не мокро, пар сухой, жесткий и пахнет дымом.

— Эх, хорошо! Дюжий пар. Терапия… — кряхтели всезнающие старики.

За стирку и за глажение Алеша заплатил сверх тарифа рубль. Вышел на улицу щедрый и прибранный, как жених. К кинотеатру пошел. Постоял среди ребятишек, толпившихся возле кассы, поразглядывал рекламные фотокарточки. Девушка, наверное героиня, смеялась, запрокинув голову. Светлые волосы, губы змейкой напомнили ему Зинку — «Танцевать люблю до смерти. Все танцевала бы и танцевала…».

В третьем классе учительница задала написать сочинение — «Кого мы любим». Все написали: маму, папу, любимую Родину. Зинка написала: «Я люблю Алешу».

«И больше никого?» — смеясь спросила учительница.

Зинка ответила:

«Так остальных же само собой…»

Алеша сказал вслух:

— Дура. Вот дура-то…

Маленькие девчонки с косичками сунулись к фотовитрине посмотреть, кого это он обозвал таким образом. Алеша поскреб одной из них тугие волосы на макушке пальцем и пошел в гастроном напротив. Купил напиток «Байкал», шоколадных конфет «Элегия», связку баранок и два пирожных.

В больнице ему дали халат, и другая уже санитарка, тоже старая, провела в палату. Она впустила его и прикрыла дверь — сама не пошла.

Алеша огляделся. На одной кровати лежала женщина лет тридцати, спала. Другая кровать белела глаженой пустотой. На третьей, возле окна, лежала девчонка, таращила на Алешу большие глаза, в которых смешались вместе и радость, и горе, и любопытство, и что-то совсем смешное, вроде детского «я больше не буду», ее осунувшееся лицо и темные волосы были как бы оправой к этим глазам.

Стараясь не шуметь, Алеша положил гостинцы на тумбочку, баранки повесил на оконную ручку, чтобы красивее, — девчонкины глаза смешливо блеснули. Алеша сел на стул, стараясь удержать свой вес в напряженных ногах, чтобы стул не скрипнул, не растревожил белую тишину. Спросил шепотом:

— Как тебя звать-то?

— Оля, — шепнула девчонка.

Имя Алеше понравилось, он почему-то вспотел, как в парной, и принялся считать сучки на половицах от стула и до дверей.

— Чего ж ты бежала-то от меня? Видишь, как получилось, — сказал он, сосчитав наконец сучки и вздохнув.

В девчонкиных глазах дымком прошел вчерашний, еще не остывший страх. Конечно, боялась его, громадного, грязного, качающегося на дороге. Устрашилась его перекошенного лица, заляпанного грязью, ужаснулась хриплого, дикого крика.

— Я ж ведь не пьяный был, — прошептал он. — Я не пью. Я же тебе кричал, чтобы на тебя опереться. Вчера у меня аппендицит был, приступ то есть. Сейчас прошло… — Алеша отвел от девчонки глаза, уставился на пустую койку, пристыженный и обманутый болью. — Страшно мне было. Я в бронетанковое училище поступаю, а тут болезнь. Понимаешь? Если бы вдруг серьезное что… — Он помолчал и заявил вдруг громким, неуместным в этой белой палате, решительным голосом: — Я сейчас на работу пойду, расчет оформлять.

Спящая женщина проснулась, с каким-то птичьим любопытством уставилась на Алешу. Девчонка вдавила один глаз в подушку, другой глаз прикрыла тонкой рукой. Алеша увидел, как между пальцами ее потекли слезы. Они текли быстро и мокро. Девчонка не прятала худых своих плеч, и в широком вырезе больничной рубашки была видна ее маленькая, приподнятая локтем грудь.

«Не стесняется, — подумал Алеша. — А тоненькая-то, прямо травинка». Что-то хрупкое шевельнулось в нем, затеплело. Алеша задержал воздух в груди, боясь выдохнуть пробудившийся в нем едва ощутимый аромат лесного цветка.

— Вы того… Вы не думайте. Вы отдыхайте…

Он смотрел на девчонку, жалел ее, худенькую и раскрытую. Ему стало досадно и неловко от того, что он заговорил с ней на «вы», словно оттолкнул ее от себя. Алеша встал, осторожно тронул пальцами девчонкины волосы.

— Слышишь, — сказал. — Ты не скучай тут одна. Я скоро опять приду. Цветок тебе принесу — майник. — Он подошел к двери, ступая на цыпочках, и, обернувшись, как бы подтвердил обещание: — Ты того, ладно. Ты не горюй. Я скоро… — И, уже закрыв дверь, ощутил вдруг непривычную и оттого неловкую свободную радость — мысль ему пришла в голову: «Зинке я цветов не носил…»

Гришка был довольно высокий для своего возраста, но очень тощий, как если бы написать его имя заглавными буквами в столбик:

В детском саду, куда Гришка ходил развиваться, были ребята помладше, повзрослее, повыше, пониже, но второго такого тощего не было.

Всякий раз, когда намечалась комиссия, заведующая детским садом Лариса Валентиновна извинялась перед Гришкой и отправляла его к себе домой в однокомнатную квартиру, где Гришка мог беседовать с трёхцветной кошкой Семирамидой.

— Семирамида, — спрашивал Гришка, — неужели всё дело в толщине?

Семирамида зевала, тёрлась щекой о Гришкину ладонь.

«Глупый. Ты своим поразительно тощим видом снижаешь процент упитанности всех детей. Оставайся жить с нами. Лариса целый день на работе. Мыши на четырнадцатый этаж не заходят. Мне скучно. От скуки образуются морщины и близорукость».

Когда Гришка гулял самостоятельно возле своего дома, пожилые женщины-соседки, глядя на него, сокрушались:

— Какой худенький мальчик!

— В чём душа.

Гришка в таких случаях как бы катился с горки — и не за что уцепиться: горка сплошь ледяная. А когда скатывался, соседки представлялись ему замечательными птицами совами. Гришка подходил к ним и объяснял застенчиво:

— Души вовсе нет. А если у кого случается, то она никогда не бывает толстой.

— Какой славный! — говорили замечательные птицы совы, щёлкая золотыми клювами.

Прямодушные ровесники, завидев Гришку, кричали: «Кощей! Паганель! Дядя Стёпа!» — что, как вы сами понимаете, свидетельствует о большой начитанности наших ребят.

Один сосредоточенный мальчик в круглых очках назвал Гришку сушёным Геркулесом.

Гришка на такое не обижался потому, утверждали ровесники, что никакая обида, даже самая маленькая, в Гришкином тощем теле разместиться не может.

Мама печалилась. В большом расстройстве наблюдая Гришкину худобу, мама кормила его усиленной пищей, гематогеном, витаминами и говорила:

— Мечтает! У всех дети едят, а у меня — мечтает. Серёжа, посмотри, какие у него глаза, как будто ему ничего не нужно.

Папа с мамой не соглашался.

— Были бы кости — мясо нарастёт, — говорил папа. — Главное — становая ось. Это меня тревожит… Пошлём его к дяде Феде.

— Согласна, — тихо соглашалась мама. Голос её тут же слабел. Она произносила: — Но…

…там он научится курить,

…у него появится дурной стиль в разговоре,

…ноги и руки обрастут цыпками,

…волосы выцветут,

…там комары! Серёжа, вспомни, сколько там комаров! — Мамины глаза золотились последней надеждой. — Злые болотные комары! Серёжа, Григорий у нас и без того малокровный.

— Ты согласна, что становая ось важнее? — спрашивал папа в упор.

— Согласна, конечно… — Мама понятия не имела, что это — становая ось. Мама желала, чтобы Гришка вырос счастливым, талантливым, честным, целеустремлённым, добрым, отважным, великодушным, деликатным и справедливым. Становая ось ассоциировалась у мамы с понятием грубой силы.

А её любимый сын Гришка жевал сосиску и думал о комарах: откуда у таких малых прозрачных существ берётся возможность так быстро летать и так больно жалить? Наверно, от гордости. А может, от силы воли…

Гришка уже с утра проживал у дяди Феди в красивой новгородской деревне Коржи.

Дядя Федя ему сразу понравился. Он был не толстый, не тощий. Рыжая борода с проседью летела впереди него обрывком уже отшумевшей бури.

Дядя Федя направо шёл — левое из внимания не упускал. Налево шёл правое имел в виду. Когда шагал вперёд, глаза его смотрели во все стороны сразу, а иногда так косили и выпирали, словно им приспичило повидаться друг с другом.

Гришка отметил между папой и дядей Федей некое сходство, хоть дядя Федя и не прямой родственник, а папа — без бороды.

Папа уехал, сказав на прощание:

— Позабудь свои печали. Голову не задирай. По сторонам гляди. Под ноги вперяйся. В этой местности всякого чуда много. — И легонько щёлкнул Гришку по затылку, такие у него были ласки.

Теперь, пообедав, дядя Федя и Гришка сидели на лавке возле окна, читали газеты. Гришка наткнулся на длинное слово «пе-ре-ре-кон-струк-ци-я». И удивился.

— Красивое слово, — сказал он. — Только длинное очень и ничего для моих мыслей не значит. А вот, например, буква «щи» — одна, а уже можно кушать.

Мимо Гришкиного уха прозвенела оса. И смолкла. И кто-то сказал:

— К вашему сведению, в щах две буквы.

Гришка уловил в неизвестном голосе грустное превосходство слабого существа, глянул в окно и увидел — на ветке калины сидит воробей, осу в лапе держит, словно конфету в полосатом фантике.

— Привет, Мухолов, — сказал дядя Федя. — Читал новости? В Индии проливные ливни. В Тамбове заморозки. В Ленинграде переименовали ещё одну улицу. Ко мне внук приехал, Григорий.

Воробей проглотил осу, покрутил головой, словно у него давил воротник.

— Григорий, — сказал он, — зовите меня Аполлоном.

Гришка кивнул согласно. Дядя Федя газету смял.

— Аполлон! Это же безумно красивый бог. А ты? Где твоя красота? Где твои золотые перья? Ты ведь стреляный воробей?

— Неоднократно стрелянный.

— Ты стреляный. Я стреляный. — Дядя Федя разделся до трусов, как на медицинском осмотре, показал шрамы, украшавшие его тело. Круглые, продольные, серповидные. — Вот сколько ран! Ещё сколько ушибов, вывихов и ожогов. Но ведь я не говорю: называйте меня товарищ Гуляев, хотя мы с ним и похожи. Ты же, Мухолов, образованный, мог бы вести себя поскромнее.

— Товарищ Гуляев — лицо историческое, — ответил воробей со сдержанной вежливостью, но торопливо. — Аполлон — лицо мифологическое, покровитель всех, тяготеющих к славе. Такие выражения, как «безумная красота», не в вашем, простите, характере. И вообще — была бы душа хорошая.

— Не части, — сказал дядя Федя, — собьёшься… А ты, Гришка, ступай прогуляйся… Дыши глубже.

Дядя Федя категорически спрятал Гришкины сандалии в чулане — на плохую погоду.

Гришка босиком пошёл.

Дорога обволокла его ноги тёплой пылью. Пела вокруг него не вдруг различимая жизнь травы. И гулкое небо было приподнято над землёй высоко-высоко, словно и нет его — только привычка к голубому цвету над головой.

Гришка на речку пошёл.

На берегу, на пригорке, сидела незнакомая девочка Лиза в розовом платье. Показалось Гришке, будто она горюет. Гришка сел рядышком.

— Горюешь?

Девочка Лиза глаз от речки не отвела.

— Я, когда на речку смотрю, не люблю разговаривать, — сказала она. А ты когда разговаривать не любишь?

— Я разговаривать не люблю, когда в небо смотрю. Там самолёты, ответил Гришка таким голосом, от которого всякая грусть проходит.

Лизин нос приподнялся.

— Не в самолётах счастье…

Гришка вопрос себе задал: что такое счастье и было ли оно у него? Он перебрал в уме множество всяких прошедших радостей, восторгов, удовольствий и поделился с Лизой самыми, на его взгляд, замечательными. Девочка Лиза, которая ещё не знала, в чём счастье, но уже понимала, в чём счастья нет, воскликнула: «Какие пустяки!» — и задрала нос ещё выше. Гришка застеснялся и домой пошёл.

Девочка Лиза ничего не сказала о Гришкиной худобе. Это Гришка отметил.

На крыльце воробей вертелся, примеряя красивые позы.

— Аполлон, — спросил Гришка, — в чём ваше счастье?

Аполлон Мухолов ответил:

— В полёте!

И полетел. Быстро-быстро.

А когда вернулся и снова уселся на перила крыльца, повторил торжественно:

— Счастье в полёте.

— Может быть, — согласился Гришка. — Полёт — птичье дело.

— Увы, некоторые птицы тоже сути не понимают, просто перемещаются в воздухе в поисках корма. — Аполлон Мухолов вздохнул, перья на груди почистил, хвостом потряс и оглядел Гришку королевским взглядом. — Мне кажется, вы могли бы. У вас это есть.

— Что? — спросил Гришка.

— Желание славы. Нужно ярко представить себе, какой вы замечательный, необыкновенный ребёнок, потянуться и устремиться…

Гришка тут же полез на кривую берёзу, которая росла неподалёку от дяди Фединого дома и на которую было нетрудно залезть.

— С берёзы нельзя! Вы с неё упадёте без опыта. Только с земли!

Отыскав небольшой бугорок, Аполлон Мухолов позвал Гришку и скомандовал важно:

— Приготовились!

Гришка представил, какой он замечательный и ни с кем не сравнимый. Но поскольку замечательной была в нём только его худоба, по крайней мере, только об этом он знал, он ещё больше утончился и вытянулся. Если бы теперь написать его имя в столбик заглавными буквами, то следовало бы прибавить в конце три восклицательных знака:

— Пошёл! — крикнул Аполлон Мухолов. — Больше гордости! Больше гордости! Тянитесь и устремляйтесь.

Гришка потянулся и устремился — и не заметил, что пальцы его босых ног перестали касаться земли.

Он летел низко. Шею сводило, глаза выпучились. Не вздохнуть.

— Свободнее! — поучал воробей. — Больше самоуверенности!

Гриша чуть не заплакал. От этого полёта, кроме неловкости и непосильного напряжения, он ничего не почувствовал, наверное, потому, что никогда не думал о счастье, просто жил как живётся.

Было стыдно. В висках стучало. В ушах звенело.

Сквозь эти болезненные ощущения услыхал Гришка испуганный Аполлонов голос:

— Спасайтесь!

Стал Гришка на землю и оказался перед мальчишкой — очень крепким и очень насупленным. В руках у мальчишки рогатка, в зубах — соломинка жёваная. Отдышавшись немного, Гришка сказал:

— Тяжело летать, неловко. И всё-таки удивительно.

— Кто летает, кто на голове ходит, кто как выпячивается. Ничего удивительного. — Мальчишка прищурил глаза, похожие на отточенное железо, перекусил соломинку жёваную и выплюнул. — Я своё ненужное удивление променял на серьёзное дело. Твоему дядя Феде. Я ему удивление — он мне удар без промаха. У каждого своё счастье.

— Бессовестная ложь! — закричал Аполлон Мухолов откуда-то со стороны. — Не бывает злодейского счастья. Злодейская удача бывает, а также злодейские хищные радости. Но злодейского счастья не может быть никогда. Григорий, обратите внимание, перед вами злодей, Пестряков Валерий.

Пестряков Валерий растянул рогатку от плеча до плеча.

— Глупый ты, Аполлошка. Удар без промаха в широком смысле. Я теперь отличником буду, чемпионом по боксу, гроссмейстером. А выучусь командиром, как товарищ Гуляев. — Пестряков Валерий улыбнулся сильной улыбкой. — Не понимает взаимной выгоды Аполлошка. А ещё образованный. Я с этой осени в первый класс пойду. Он бы мне в форточку по учёбе подсказывал, я бы ему за это муравьиных яиц, льняного семени, гречневой каши — дружба! Святой союз! Как говорится, за добро добром.

— Демагогия! — суетливо выкрикнул образованный воробей.

Пестряков Валерий, не целясь, попал из рогатки в ромашку, прямо в жёлтую сердцевину.

— Аполлошка, быть тебе без хвоста.

Гришка хотел сказать: «Это нехорошо. Птиц нужно беречь и охранять!» но заробел. И услыхал зов:

— Григорий, сейчас же явись. Пулей лети!

Гришка приподнялся на цыпочки и полетел, оглохший от напряжения.

— От скромности я не умру, — заявил дядя Федя. — Я умру от ран!

— Ваши раны уже давно зажили.

— Я умру от свежей раны, которую ты мне нанёс! Скажи, пожалуйста, кто тебя учит летать?

— Аполлон.

— Вот она, рана! Тебя учит полёту самовлюблённый болтун Аполлошка. Что он тебе наболтал?

— Счастье — это полёт.

Дядя Федя засопел возмущённо.

— Глупости. Счастье — дело тяжёлое.

Вдруг дядя Федя исчез, но тут же появился возле колодца.

— Я, по-твоему, вывороченное дерево? Замшелая коряжина? — Дядя Федя снова исчез и возник у сарая. — Меня ты списал со счетов? Учишься полёту гордому. Но сумеешь ли ты перейти речку вброд?

— Переплыть можно…

— Если камни и бурный поток? Пахнет илом и порохом. Ты идёшь, а тебя опрокидывает, швыряет на камни теменем. — Дядя Федя всё это изобразил в движениях, напоследок сделал сальто-мортале и сказал отдуваясь: — Главное тут — не хрустеть.

И тогда послышался голос:

— Федька, тебе, что ли, делать нечего в твоём возрасте?

Калитку отворил пожилой человек в белой шляпе, с жёлтым кожаным чемоданом в руке.

— Пашка! — обрадовался дядя Федя. — А я удивляюсь, чего это ты не едешь. Я уже заскучал, тебя ожидая. — Дядя Федя ринулся к своему гостю.

Они принялись обниматься. Шляпа у гостя сползла на глаза. Незрячий, он наткнулся на Гришку.

— Это Григорий, он у меня внук, — объяснил дядя Федя.

— Какой ещё внук? У тебя и детей никогда не было… Федька, сознавайся: ты от меня что-то скрыл.

— Как детей не было? Серёжку помнишь? У нас в отряде был сын полка. Дядя Федя приподнял Гришкину голову за подбородок. — Полюбуйся, это сын нашего сына полка Серёжки. Значит, он внук полка. А полк в данную минуту кто?

— Мы с тобой полк, — ответил гость, удивляясь. — Выходит, мы с тобой, Федька, деды.

Они стали плечом к плечу, старые седые солдаты, и спросили:

— Внук, внук, чем нас порадуешь?

Гришка от волнения носом шумнул — что Гришка сказать мог в ответ? А ничего пока.

— Обсыхай быстрее, — велел ему дядя Федя. — Пашка — мой лучший старинный друг. Мы с ним гражданскую вместе прошли, на заводе вместе работали, в Отечественную войну в отряде партизанского командира товарища Гуляева тоже вместе сражались. Пашка теперь академик. Академики не то что мы, моряки, — они на пенсию не уходят. Не стесняйся, называй его дядя Павел… Пашка, пойдём чай пить с дороги.

— Караси есть? — спросил академик Пашка.

— Вот такие, как поросята, — ответил его товарищ, заслуженный пенсионер Федька.

— Васька не появлялся?

— Эх, Васька, Васька… — Дядя Федя повёл своего старинного друга в избу, ласково подталкивая и приговаривая: — Седой ты как лунь, но крепкий…

Гришка хотел с ними пойти чай пить, но передумал: товарищам, которые давно не видались, наедине поговорить нужно, у них вопросов друг к другу много.

Гришка в деревню пошёл. Туда, где строится новый кирпичный дом с газом. Посмотреть, на сколько он за день вырос.

Возле дома сидели на брёвнах двое дошкольников — Пестряков Валерий и девочка Лиза в розовом платье. Оба постарше Гришки, оба собираются нынешней осенью в первый класс. Больше никого возле нового дома не было вечер уже, строители отдыхать отправились.

Пестряков Валерий и девочка Лиза сидели рядом, но друг перед другом гордые. Гришка понял: у них спор происходит, кто в первом классе будет отличником.

— Я, — говорила девочка Лиза.

— Это ещё посмотрим, — говорил Пестряков Валерий.

Они молча говорили, только одним своим видом. А вид у девочки Лизы был такой, словно её поставили на трибуну и показывают всему народу — вот наша лучшая ученица, потрясающая отличница Лиза.

Чтобы не мешать им, Гришка сзади зашёл. Сел потихоньку за их спинами. Сидит Гришка, любуется новым домом. Дом уже на четыре этажа вырос.

— Давай сказки рассказывать. У кого лучше, — сказала вдруг девочка Лиза. Не выдержала молчаливого спора.

Пестряков Валерий поднялся, руку вперёд вынес.

— Давай. — И объявил: — Бой на Калиновом мосту!

— Нет, — отклонила девочка Лиза. — Это сказка уже давно сочинённая. Ты свою сочини.

— Ладно, — согласился Пестряков Валерий. — Но смотри, Лизка, если моя сказка твою победит, чтоб без обиды. Я тебя знаю. Начинай первая.

Девочка Лиза, вздыхая на разные лады и поджимая губы в нужных местах, рассказала сказку следующего содержания:

Однажды вечером, когда солнце садилось и уже остался гореть над землёй только самый краешек, оторвался от него солнечный зайчик — не захотел возвращаться домой.

Решил солнечный зайчик: «Поживу-ка я на земле. Побуду в этом красивом доме, вот как в нём чисто и всё в цветах». Прилепился солнечный зайчик на занавеску и сидит себе. Солнце совсем скрылось за лесом. Солнечный зайчик с занавески на люстру перепрыгнул. С люстры на вазу — развлекается один.

В этой комнате девочка была больная, с температурой.

«Ночь уже, а солнечный зайчик всё скачет, как странно», — удивилась девочка, лёжа в постели.

Девочка смотрела, смотрела на солнечного зайчика и уснула. И зайчику стало скучно. Вдруг стало ему холодно. Он на печку прилепился, а печка летом не топленная. На букет прыгнул — цветы тоже холодные, третьего дня срезанные. Скакал солнечный зайчик, скакал — сила у него уже на исходе. На потолок прыгнул. Подумал: «Может, с потолка солнышко увижу», — да не удержался на потолке и упал. Прямо девочке на щёку. А девочка ведь больная была, жар у неё был высокий. Согрелся солнечный зайчик на девочкиной щеке и уснул.

Утром солнышко встало. Озабоченное очень. Думает солнышко: «Наверно, пропал озорной солнечный зайчик, остыл и помер». Глядь, а он вот где, на щеке у больной девочки. Бросились к солнечному зайчику быстрые солнечные лучи. Подхватили его, подбросили, шевелят-теребят. Нашёлся! Как выжил?

А девочка повернулась на другой бок, вздохнула сладко и проснулась здоровая.

— Ерундовая сказка, — сказал Пестряков Валерий. — Ты зачем больную девочку сочинила?

— Для переживания. Ясно же… — Девочка Лиза тихонько всхлипнула.

— И не хлюпай. Тебе бы только похлюпать.

Девочка Лиза сделала губы шнурочком.

— Ты свою расскажи. Посмотрим, какая будет твоя.

— Я ещё не придумал до конца.

— Ну и не критикуй. Гораздо легче чужую сказку разругать, чем свою придумать.

— Ну, Лизка, если ты так вопрос ставишь… — Пестряков Валерий залез на самое верхнее бревно, откашлялся суровым кашлем, руку вперёд вынес и рассказал сказку следующего содержания:

Четыре чёрных короля сказали хором: «Раз!»

Четыре чёрных короля сказали хором: «Два!»

Четыре чёрных короля сказали хором: «Три!»

Бум! Бац! Трах! Бах! Вперёд! Ура-а!.. Коли!

Четыре чёрных короля все разом померли.

И ноги кверху…

— Хорошая сказка… Таинственная, — прошептал Гришка.

Девочка Лиза к нему повернулась.

— А ты помолчи. Как ты здесь очутился?.. Это не сказка вовсе, а пустое Валеркино бахвальство. Ты, что ли, королей победил? — спросила она у Пестрякова Валерия. — Увидел бы короля, небось дал бы дёру.

— Плохо ты меня знаешь, — возразил Пестряков Валерий. — Во-первых, моя сказка со смыслом. А во-вторых, пусть теперь Гришка рассказывает. Может, у него лучше всех получится.

— Ну-ну… — произнесла девочка Лиза добреньким голосом, не ожидая от чужих сказок ничего путного. — Рассказывай, Гришка.

Гришка задумался. Собрал все наличные мысли в центр головы — ничего сказочного, одна быль. Гришка вопрос себе задал случайный: «Куда уходят трамваи, когда свернут за угол?»

Представил трамвай посреди сосновой поляны. Внутрь вагонов залетают шмели и пчёлы, запрыгивают кузнечики и лягушата. А на месте водителя в солнечном тепле спит трёхцветная кошка Семирамида…

Девочка Лиза спросила нетерпеливо:

— Чего молчишь?

— Я не молчу. У меня быль придумывается.

— Тогда и не сиди с нами, — сказала девочка Лиза. Но Пестряков Валерий её пресёк:

— А ты не командуй. Он младше, нужно ему срок дать больше. До завтрашнего утра.

Гришка по деревне грустно шагал, думал, как сочинить сказку. «Наверно, я совсем бестолковый. Неспособный, наверно. Ох, тяжело…»

От таких размышлений Гришку отвлекли овцы. Принялся Гришка помогать некоторым нерасторопным хозяевам загонять по дворам овец, которые идти домой не желают, всякий раз упираются и норовят убежать.

Потом помог выгружать хлеб из автофургона в магазин. Хлеб был чудесного аромата.

Потом послушал музыку из транзистора, который стоял на коленях у девушки Тани, и сказал:

— Мне нужно к завтрашнему дню сказку придумать про жили-были.

Девушка Таня глянула на него, словно он дым, который глаза щиплет, помигала и вздохнула.

— Закат нынче такой неяркий, ничего замечательного на завтрашний день не сулит.

Гришка с Таней мысленно не согласился — закат, по его мнению, был золотой. И ещё он подумал: «Зачем жили-были? Нужно сказку так начинать: „Жили, живут и будут…“»

Дядя Федя и дядя Павел сидели в большой комнате, пили чай из самовара.

— Григорий, — сказал дядя Федя. — Садись немедленно пить чай индийский. Пашка из Индии привёз — наивысший сорт. Но сиди тихо, не встревай в наши воспоминания.

Гришка налил себе чаю. Принялся было сказку придумывать такую: чай индийский на дяди Федином огороде самостоятельно произрастает в виде пальмы. Листья у пальмы разные: одни чайные, другие из серебряной бумаги, чтобы в неё чай индийский заворачивать.

Но дядя Федя и дядя Павел так громко грустили, смеялись и пели и так часто повторяли со вздохом: «Эх, Васька, Васька…» — что сказка дальше пальмы не продвигалась. Правда, придумался полосатый кот Васька, который сидел на пальме, пел песню «Не плачь, девчонка, пройдут дожди…» и мастерил себе из серебряной бумаги крылья для полёта.

Чтобы не мешать взрослым, Гришка отнёс свой стакан на кухню. Бросил в него кусок сахара-рафинада, ложечкой поболтал. Сахар развалился на большие куски, потом распался на мелкие крошки, потом и вовсе растаял, пустив по воде как бы прозрачный дым. Гришка ещё положил. Другой кусок тоже растаял.

«Интересно, — подумал Гришка. — Сахар тает, потому что не крепкий. А если поболтать в стакане гайку?»

«Какую гайку?» — спросилось в его голове.

«А вот эту».

Гайка лежала возле сахарницы. Небольшая, железная, совсем новая.

Гришка бросил её в стакан.

Крутится гайка, в стеклянные стенки тюкает, но не тает.

«Наверно, я недолго кручу, — думает Гришка. — Гайка крепкая, не сахар. Нужно её крутить подольше».

Гришка сел поудобнее, вздохнул несколько раз поглубже, чтобы сон прогнать, и принялся без устали крутить ложкой в стакане. Сам думает: «Может быть, сочинить сказку про девочку Лизу? Собирает Лиза по утрам росу с одуванчиков, потому у неё такие волосы лёгкие. Уж это, наверное, сказка…»

— Крутишь? — услышал Гришка вопрос с подковыркой.

— Кручу. — Гришка поднял глаза от стакана и увидел: стоит возле печки гражданин с чемоданом, то ли усталый очень, то ли больной. Щёки выбриты наспех — в глубоких морщинах будто пепел скопился. Волос у гражданина на голове мало, но не то чтобы лысый.

— Не признал? — спросил гражданин. И сам ответил печально: — Не признал… Раньше я на них смахивал, на Пашку и на Федьку.

— Точно, — сказал Гришка, раскрыл глаза до ломоты в висках, чтобы сон прогнать окончательно. — Есть отдалённое сходство. А вот дядя Павел и дядя Федя очень похожи.

— Именно, — кивнул гражданин. — Они же товарищи — не разлей вода. Они отчего похожи? От сходства мыслей и интересов, а также от верной дружбы.

— А вы? — спросил Гришка.

— Я дядя Вася. Ихний бывший приятель. — Дядя Вася поставил чемодан на пол, поёжился и погрел руки, подув на них, словно на дворе дождь и холод, а не тёплый летний вечер.

— Что с вами? — спросил Гришка. — Болеете? — Это он вслух спросил, а про себя подумал: «Может быть, сочинить сказку, в которой Пестряков Валерий победит все болезни…»

— Отболел уже, — сказал дядя Вася. — Продрог я. На открытой попутке ехал. Ветер в лицо, сам понимаешь. Теперь грущу и тоскую. Пашка — он не тоскует. Федька — тот вообще оптимист. А я грущу и тоскую. Мерихлюндия у меня хроническая — от прошлой весёлой жизни на разговор тянет.

Гришка из деликатности про мерихлюндию расспрашивать постеснялся.

Дядя Вася прошмыгнул от печки к столу. Некоторое время скромно сидел, нагрузив на ладонь печальную голову. Потом развалился, задрал ногу на ногу.

— «Разлука ты-ы, разлука — чужая сторона…» — запел он и объяснил: Всё у меня от неё, от гайки. Не подкручивал. Разболталась она и упала где-то на путях-дорогах.

— Как не подкручивали? — спросил Гришка. — А дядя Павел, а дядя Федя?

— Эти подкручивали… Окаянная гайка. Она, брат, внутри. Бывало, есть хочется. Сидишь, как крокодил в дистиллированной воде. Ничего в голову не идёт. Одни грёзы о колбасе розовой, огурчиках пупырчатых. Севрюга, зелёными листочками разукрашенная, проплывает мимо с громкой усмешкой. И шпроты недоступные, как скифское золото… Пашка подкрутит гайку свою потуже — и за учебники. Федька тоже подкрутит — и каким-нибудь делом займётся. Чувство долга у них. А мне на такое — тьфу! Я никому не должен. Отсёк, и всё тут… И чего я сюда приехал? И зачем меня понесло?

— «Мы конная Будённого, и про нас… — запели в комнате. Звук дошёл через дощатую перегородку приглушённо, но чисто: — …былинники речистые ведут рассказ…»

Дядя Вася прыгнул от стола к печке, на шесток взгромоздился и как бы усох от дыхания углей.

— Не говори, что я тут, если выйдут, — попросил он, спрятавшись за чугунок с картошкой.

Когда песня в комнате кончилась, дядя Вася высунулся из-за чугунка, перемазанный в саже.

— Ишь глотки дерут. За столько-то лет не научились другие песни играть. — Дядя Вася на стол прыгнул, уселся на край, обхватив одно колено руками. — Что человеку нужно после яростного конного боя? Весёлый звук гармошки, сытный борщ и богатырский сон с приятными сновидениями. А они? Гайки свои подкрутят: один носом в книжку зароется, другой возьмётся сёдла чинить или в разведку пойдёт добровольно.

— Какая же у них гайка? — вопрос Гришка задал.

Дядя Вася показал пальцем на стакан.

— Очень похожая на вот эту. А ты крути, крути. Может, ты её растворишь и в окно выплеснешь, чтобы она пропала… Тает? — спросил он с надеждой.

— Сахар тает, — сказал Гришка. — Может, и гайка распустится. Правда, гайка — она покрепче.

В комнате за перегородкой пошёл разговор о поражениях и о победах. О стройках, разрухах и новых стройках.

Дядя Вася хотел было опять в печку прятаться, за чугун с картошкой, но, поколебавшись, пересилил себя, сплюнул через всю кухню на уголья и затянул:

— «Когда б имел златые горы и реки, полные вина…» Эх, любил я весело пожить! Гришка, Гришка, плюнь на эту гайку. Выплесни её в окошко. Пусть её дожди источат.

За перегородкой выделился густой голос академика дяди Павла:

— Эх, Васька, Васька…

Дядя Вася хихикнул каверзно.

— Эх, Пашка, Пашка, умный, да? Да у тебя мозгов — как у комара в хвосте, хоть ты и академик. — Это он тихо сказал, как бы любуясь собой. И пояснил: — На заводе работали мы втроём, на «Серпе и молоте». Горячий цех. Известное дело — металлургия. Наломаешься за день, как веник в парной, ополоснёшь лицо — и на отдых в кинематограф. Семечки в зале лузгаешь. «Бонбоны» кушаешь в фантиках. С барышнями рассуждаешь обо всём красивом. Мороженое «Крем-инжир» полизываешь для прохлады. А он свою гайку подкрутит и опять учится. Рабфак закончил. Потом ещё какую-то высшую науку прошёл. И всё мало… Федька — тот проще. Приходит в общежитие однажды, с лица весь суровый. «Достаточно, говорит, баста! Не лежит моя душа к металлургии перемен просит. Записался я, братцы, в морской гражданский флот. Буду голубые дороги осваивать под красным советским флагом». Пашка на него посмотрел, кивнул одобрительно: мол, по тебе работа, валяй. И у меня спрашивает: «Ну а ты, Вася? Выбрал бы ты, Вася, себе профессию по интересу». Я отвечаю как есть: «Мне — тьфу! У меня интерес капитальный. Были бы гроши да харчи хороши. От добра добра не ищут». — Дядя Вася задумался, наливаясь дымчатым цветом с синими разводами. Посмотрел на Гришку и обиду выразил: — Всё крутишь? Тоже хорош гусь.

— Кручу, — кивнул Гришка.

— Крути, крути. Может, рука отвалится… А мне каково? Я, что ли, не человек? Говорят, в малолетстве я талантливый был, посильнее Пашки… Дядя Вася сморщился, сократился в размерах. Подобрал ноги по-турецки и заплакал, роняя зелёные слёзы в сахарницу. — Ну что человеку нужно? Выучился. Сам живи — и мне дай весело пожить. Так нет. «Вася, учись, Вася, учись…» А я? Может, я запах школы терпеть не могу. У меня от него сыпь. Пашка — наговаривать не буду, не в моём это характере, но скажу: псих он законченный. Даже в партизанском отряде товарища Гуляева всё считал что-то и в блокноте чертил. Твоего отца, Серёжку, арифметикой мучил. Я говорю: «Чего ты парнишку долбишь? Какое у него счастливое детство? Может быть, завтра в бой — и аллилуйя. Пусть хоть на отдыхе поживёт беззаботно».

— Эх, Васька, Васька, — вздохнул в комнате дядя Федя.

— А что Васька? — пробурчал дядя Вася. — Васька вам соли на хвост насыпал? — Дядя Вася уронил ещё две слезинки в сахарницу. — Правду сказать, как воин в партизанском отряде товарища Гуляева Федька больше выигрывал и отличался. Федька умел возникать внезапно и так же мгновенно исчезать. Владел ударом без промаха и тишиной. Бывало, пройдёт, веткой не хрустнет, траву не примнёт. А я?.. «Их бин шпацирен нах трактирен…» запел дядя Вася и добавил, то ли засмеявшись, то ли кашляя: — Любил я весело пожить. Ничего не скажу, скажу одно — любил… А ты крути, крути… Ух, я бы вас! Жизнь вы мне искалечили.

— А я кручу, — сказал Гришка. Глянул в стакан, а гайки в стакане нет — растворилась. И дяди Васи нет, только зелёное пятно возле сахарницы.

Утро за окном — как вселенский петух. Глядит на землю сверкающим глазом. Раздувает шею для крика:

«Эй, поднимайтесь — пора! Люди и звери! Сони-лежебоки! Радуйтесь!»

В дверях стоят дядя Федя и его товарищ дядя Павел. Наверное, спать не ложились, наверное, всё смеялись и песни пели, и горько вздыхали, вспоминая свою трудную жизнь и товарищей, которых война унесла раньше срока.

— Мы сейчас часочек вздремнём и пойдём карасей ловить, — сказал дядя Федя. — А ты сходи к соседке, бабке Наташе, принеси молока и позавтракай.

Гришка кивнул и заметил: академик дядя Павел пристально смотрит в его стакан, в котором гайка растаяла.

— Что у тебя в стакане? — спросил академик.

— Пустой чай, остывший, — ответил за Гришку дядя Федя.

— А ты приглядись.

Дядя Федя очки надел.

— Гайка, — сказал он. — С сахаром.

— Сахар в этом напитке не главное, — уточнил академик. — Пей, Гришка.

Дядя Федя забеспокоился.

— Не вредно ли для юного организма? Он, разумеется, парень толковый, но у него ещё становая ось слабая — летать его, понимаешь, тянет.

— Ничего… Потихоньку пей. Потом за молоком сбегаешь. Молоко в твоём возрасте тоже не вредно, а также яйцо всмятку и овсяная каша.

Гришка уже с молоком возвращался, глядь — перед ним девочка Лиза в розовом платье и Пестряков Валерий с рогаткой.

— Придумал сказку? — спросила девочка Лиза и, заглянув Гришке в глаза, воскликнула радостно: — Не придумал! Я ж говорила!

Гриша обиду почувствовал. Сказал:

— Некогда было. Я гайку проглатывал.

И девочка Лиза и Пестряков Валерий враз поперхнулись. Девочка Лиза от испуга. Пестряков Валерий — от технического интереса.

— Такой ты и есть, — сказала девочка Лиза. — Вы со своим дядей Федей газеты читаете, гайки проглатываете, а крыльцо у вас вкривь и вкось…

Гришка хотел вспылить: мол, Лизка, я тебя за такие слова сейчас по затылку тресну — не тронь моего дядю Федю! Даже замахнулся. Но вдруг внутри у него шевельнулось что-то. Гришка сообразил: «Гайка!»

Подтянул её мысленно и ничего грубого Лизе не ответил, Лиза, естественно, удивилась. А Пестряков Валерий спросил с обострённым техническим интересом:

— Ты как гайку глотал, в сыром виде или как?

— Растворил с настоящим индийским чаем.

Девочка Лиза нос вздёрнула, фыркнула и заявила:

— Врёт. Ясное дело. Где ты настоящий индийский чай взял? У нас в магазине только грузинский и краснодарский.

— А вот взял, — сказал Гришка. — У дяди Феди на огороде чайная пальма растёт.

Девочка Лиза нос ещё выше вздёрнула.

— Мы не на враньё договаривались — на сказку.

— «Легко на сердце от песни весёлой…» — запел кто-то печальным голосом.

Гришка обернулся — сидит на бревне дядя Вася с гармонью. В чемодане у него, оказывается, гармонь была.

Весь дяди Васин понурый вид говорил о таком одиночестве, о такой отчаянной тоске, что ребята, позабыв свои споры, схватились за руки и тесно прижались друг к другу.

— Что, — сказал дядя Вася, — боитесь?

Ребята стали ещё теснее. Гришка над ними — как тонкая камышина.

— Дядя Федя и дядя Павел ждут вас. Всю ночь прождали. А вы в отдалении на гармони играете.

Дядя Вася позеленел.

— Ясно. Проглотил проклятую гайку.

— Они собираются за карасями идти, — сказал Пестряков Валерий. — У нас караси вот такие, как поросята. Мы ещё немножко поспорим и тоже за карасями пойдём, может быть…

Дядя Вася глаза закрыл, головой покачал, потом уложил гармонь в чемодан и пошёл было к дому, чтобы, как в детстве, отправиться за карасями: пошёл было, но вдруг свернул — помчался в другое место.

— Не придумал! — засмеялась Лиза. — Я говорила!

— Опять за своё, — сказал Пестряков Валерий.

А Гришка насупился, обвёл окрестности долгим взглядом и уставился Лизе в глаза. Так уставился, что Лиза на шаг отступила.

— Есть четыре страны, — медленно начал Гришка и тут же сообразил: сказку сочинять всё же удобнее не со слова «есть», а со слова «было». Было четыре страны. Грустная страна. Злая страна. Весёлая страна. Добрая страна.

Грустная страна была потому грустная, что на неё весёлые напали и разграбили с песнями. Весёлая страна была потому весёлая, что награбленную добычу делят, объедаются, пляшут и хохочут. Злая страна была потому злая, что куют мечи, чтобы выступить в бой против весельчаков-хохотунов. Добрая страна была потому добрая, что говорили такую мудрость: «Зачем вы, злые, себя утруждаете? Зачем оружие мастерите? Вас не затронули — и сидите спокойно. От добра добра не ищут».

Но злые добрых не послушались. Выступили в поход против весёлой страны. А когда пришли к ним, их уже нет. Они уже на добрых напали и грабят. Объедаются, пляшут и хохочут. Любили они весело пожить. Побежали злые в добрую страну. Похватали весельчаков-хохотунов. Высекли их публично. А когда замахивались, то и добрым попадало.

— Глупая сказка, — сказала Лиза, не помедлив ни секунды. — Зачем же добрым попало? Нужно было весёлых наказать, награбленное добро отобрать и на эти деньги построить балетную школу. А у тебя что? Крутёж-вертёж. Добрые — злые. Злые — добрые. Почему у тебя злые — добрые? — Лизин нос остренько клюнул небо, губы тугим шнурочком сплелись.

Пестряков Валерий стоял, вдаль глядел, рогатку растягивал тренировался в прицеле.

— Моя сказка, конечно, самая лучшая, но и Гришкина не хуже, — наконец сказал он. — Ты, Лизка, нос не задирай и не обижайся. Твоя сказка только для переживания, Гришкина — для думания. Сейчас я на стадион пойду, дачников в футбол обыграю, потом стану думать о твоём вредоносном характере. Пришла пора, как я погляжу. — Пестряков Валерий пошёл на стадион обыгрывать дачников, а также думать над сложными вопросами жизни. Девочка Лиза направилась к своему дому обижаться и презирать мальчишек, сидя на скамейке в палисаднике среди цветов. А Гришка так загордился, что грудь раздул, подпрыгнул и полетел.

Гришка летел повыше вчерашнего. Но с большим трудом. Устал быстро. Пролетая над канавой, молоко расплескал. И всё же, когда опустился на крыльцо, крикнул:

— Очень прекрасно!

— С чего это вы такой гордый? — спросил Аполлон Мухолов. Именно он сидел на калине и выглядел плохо.

— Как с чего? Я сказку сочинил. Хотите, вам расскажу?

— Не желаю слушать. А если всерьёз, то мне с вами и разговаривать нет охоты.

— Почему? — удивился Гришка.

— Кто меня бросил в беде?

Гришка стал вспоминать, когда же такое случилось.

— Вы имеете в виду нашу встречу с Пестряковым Валерием? — спросил он. — Но вы же сами слышали — меня позвал дядя Федя.

— У него своя голова. У вас своя… — нервно чирикнул Аполлон Мухолов. — Вы оставили меня под прицелом.

У Гришки похолодело сердце.

— Он в вас попал?

— К счастью, он попал в хвост. Я на минутку потерял бдительность, показал хвост из-за ветки.

Гришка пригляделся и увидел, что Аполлон Мухолов трясёт не всем хвостом, а только его половиной — второй половины хвоста у него не было.

— Я поговорю с Пестряковым Валерием! — воскликнул Гришка. — Я его пристыжу.

— Он вас побьёт. Он коварный и хладнокровный.

— Ничего. Я не струшу.

На крыльцо вышел академик дядя Павел.

— Дядя Вася не прибегал? — спросил Гришка.

— Куда там… Мыкается где-нибудь. — Академик провёл по Гришкиной щеке жёсткими пальцами. — Думается, ты озабочен чем-то.

— Озабочен, — признался Гришка. — Аполлон Мухолов потерял половину хвоста. Как быть? — Гришка рассказал весь конфликт по порядку.

— Не сможешь ли ты позвать Пестрякова? — попросил дядя Павел. — Я ему в глаза загляну.

За деревней, на коровьем лужке, ворота футбольные. Школьники и взрослые деревенские парни играют в футбол, когда время есть. Летом у местных мальчишек и взрослых парней времени на футбол не бывает. Играют малыши и дачники всех возрастов. И мужчины и женщины — для развлечения.

Пестряков Валерий в воротах стоял. На руках — перчатки кожаные, взрослые. На голове — лохматая кепка с разорванным козырьком, взрослая. Колени бинтом перевязаны широким.

Пожилой, мягкотелый от сидячей работы дачник и молодая девушка Таня пытались забить Пестрякову Валерию гол. Танин транзистор стоял в сторонке.

— Забьём! — горячась, заявляли они.

— Никак нет, — говорил Пестряков Валерий. Он звучно хватал мячи. Головой отбивал, грудью, коленями и локтями.

— Феномен! — кричал пожилой дачник.

— Яшин! — удивлялась девушка Таня.

С боку ворот стояли другие шумные дачники. У каждого по собаке. Собаки лаяли и скулили. Собакам хотелось прокусить мяч. Танин транзистор давал спортивную музыку. Потому первые Гришкины слова никто не услышал.

— Извините! — громко повторил Гришка. — Пропустите меня к воротам, у меня к Пестрякову Валерию срочное дело.

Пестряков как раз мяч поймал и сейчас перекатывался по земле через голову для спортивного шика.

— Не лезь! Не лезь! — закричал он. — Не заслоняй ворота. Я сговорился подряд сто мячей поймать. Этот восьмидесятый.

— Пестряков Валерий, ты очень нужен академику Павлу Степановичу Спицыну, — сказал Гришка твёрдо. — Он тебя немедленно ждёт.

— Спицын? — спросил пожилой дачник. — Квазипространственный транспорт?

— Ага. Нетрясучий, — подтвердил Гришка.

— Ждёт? — удивилась девушка Таня.

— Немедленно ждёт, — подтвердил Гришка.

— Пестрякова? — спросили прочие шумные зрители.

— Кого же ему ещё ждать? Только меня, — ответил Пестряков Валерий хладнокровно. — У него ко мне срочное дело… Извините, остальные двадцать мячей я после обеда поймаю.

Академик Павел Степанович Спицын сидел на крыльце, смотрел на солнце незаслонёнными глазами и не мигая…

— Ох, — говорил он. — Согревает…

Гришка вознамерился тоже глянуть на солнце, не заслоняясь.

— Заслонитесь! — крикнул ему Аполлон Мухолов. — Разве вы не улавливаете, что между словами «солнце» и «заслониться» существует опасная связь? Между прочим, слово «слоняться» означает бродяжничать, идти за солнцем.

Пестряков Валерий метнул на воробья взгляд цвета отточенного железа и пробормотал как бы для себя, но чтобы все слышали:

— Ну Аполлошка, ну выкаблучивается! Перед товарищем академиком образованность свою выпячивает.

Академик дядя Павел усмехнулся и вдруг приказал:

— Открой глаза! Шире!

Пестряков Валерий то ли от неожиданности, то ли от силы академикова голоса распахнул глаза на всю ширь.

— Светится! — прошептал академик.

На крыльцо выскочил дядя Федя.

— Что светится?

— У него в глазах ум светится!

— Загибаете, — возразил Пестряков. — На пушку берёте.

Академик дядя Павел рывком посадил его на крыльцо.

— Пестряков, — сказал он. — На берёзе сидело N зайцев. Сначала улетела одна часть зайцев, потом улетела другая часть, равная первой. Осталась на берёзе третья часть зайцев, равная второй. Сколько осталось зайцев на берёзе?

— Вы как спрашиваете, как в натуре или в условном смысле?

— И так отвечай, и так, и с точки зрения психологии.

— В натуре зайцы не летают, они скакать должны. В условном смысле осталось N зайцев, делённое на три.

— А с точки зрения психологии? — спросил академик.

Пестряков Валерий засопел от усиленной работы мысли.

— Ага! Вы хотели сказать, что мне Аполлошкины подсказки не понадобятся — я сам всё решу?

— Именно, — кивнул академик.

— А кому я стану муравьиные яйца носить, льняное семя и гречневую кашу?

— Ему.

— А он мне что?

— Ничего.

— За ничего я не буду, — пробурчал Пестряков Валерий. — За добро надо платить добром. А если я ему хвост отбил, я могу компенсировать.

Гришка сидел на нижней ступеньке крыльца, жевал сосновую кислую щепку и думал: «Что же такое ум?»

Гришкина мама иногда говорила отцу с застенчивой надеждой:

«Мне кажется, он растёт умным мальчиком».

«Поживём — увидим», — отвечал отец.

— Что такое ум? — спросил Гришка, оглядев всех подряд: дядю Павла, дядю Федю, Аполлона Мухолова и Пестрякова Валерия.

Пестряков Валерий ответил сразу:

— Ум — это удар без промаха в самом широком смысле… Я теперь в Аполлошку стрелять не стану. Я его умом пересилю.

Образованный воробей Аполлон Мухолов, выскочив на карниз, стремительно муху поймал.

— Если правильный глагол от слова «ум» будет «уметь», то ум — значит умение.

Заслуженный пенсионер дядя Федя вздохнул:

— Ум — это мечта живая…

Академик дядя Павел почесал затылок.

— Всё, вместе взятое, и кое-что ещё, — сказал он и добавил легкомысленным тоном: — Слышишь, Федька, не пора ли за карасями идти?

Карасей ловят таким приёмом. К двум еловым шестам, которые валяются возле Решета (так называется маленькое, заросшее кувшинками озеро), привязывают старую дяди Федину сеть, штопаную-перештопаную. По нижнему краю сети — грузила из обожжённой глины, по верхнему — поплавки из бересты. Ясно, что при такой конструкции сеть в воде не перепутается, но пойдёт стенкой. Рыболовы в горячем споре угадают заветное место с жирным илом, где лежат беззаботные караси. Огородят карасиное лежбище сетью с трёх сторон, оставив ворота. Затем неслышно наедут лодкой поближе к воротам и вдруг возьмутся шестами ил ворошить, вёслами воду баламутить. Короче, устраивают шум, гам и коловращение. Караси, спасаясь от этого безобразия, бегут, как стадо от грозы, и прямо в сеть.

Может быть, в других местах карасей ловят иначе, но здесь, в деревне Коржи, на маленьком озере с несерьёзным названием Решето, их ловят исключительно таким способом. Правда, некоторые дачники, у которых пустого времени много, ловят карасей удочкой на булку. Карась даже на булку с изюмом клюёт в малом числе и мелкий — кошке на раз облизнуться. А чтобы на компанию поджарить, удочкой не наловишь.

— Ух, миляги! Ух, крепыши! — шумел дядя Федя. Они с дядей Павлом сеть выбирали.

— Чушки! Колобашки! — восклицал дядя Павел.

Милиционер товарищ Дудыкин в это время обретался в соседней деревне, а если бы и рядом был, то без внимания. Караси из Решета-озера у него за серьёзную рыбу не шли, поскольку все лупоглазые. К тому же, если учесть, две трети добычи ловцы обязаны были сдать в колхозную столовую для приготовления фирменного блюда «Карась, запечённый по-новгородски».

Гришка хватал из сетки тяжёленьких бронзовых карасей, бросал их в лодку. Всё думал: есть ли у него ум? Получалось — отсутствие. Ударом без промаха в широком смысле Гришка пока не владел. Мечтаний у него было много; он и сейчас мечтал, что не на маленьком озере Решете карасей ловит, а в Атлантическом океане, но мечты живой, чтобы одна и на долгое время, у него не было. Умения тоже недоставало. Правда, научился Гришка при дяде Феде варить картошку — и в мундире и очищенную. Может быть, имеется у него то самое «кое-что ещё», что ко всему высказанному вприбавку? Над этим вопросом Гришка задумался — сам в руках карася держит большого, тяжёлого, словно из потемневшей старинной бронзы. Показалось Гришке, что карась сказал: «То самое кое-что ещё у тебя, Гришка, имеется, а остальное придёт потихоньку». От неожиданности Гришка пальцы разжал — карась тёмно-бронзовый упал в воду. Показалось Гришке, что шепнул карась ему доброе слово из тёмной воды на прощание.

— Ах ты, Гришка! — зашумел дядя Федя. — Ты кого упустил, размечтавшись?

— Карася, — сказал Гришка.

— Ты Трифона упустил! Я же своими глазами видел. Это был Трифон. Сам!

— Да ну? — огорчился дядя Павел. — Неужели сам? Тогда рыбалке конец. Если Трифона упустить, он всех карасей уведёт. Закопаются караси в ил — и хоть с аквалангами шарь по дну, ни единого не найдёшь.

— Может быть, хватит уже, — сказал Гришка. — А во-вторых, может быть, это не Трифон.

— Пожалуй, и верно, не Трифон, — сказал дядя Павел. — Трифон, пожалуй, побольше будет и потемнее.

— Именно Трифон! — настаивал дядя Федя.

Они сговорились ещё раз сетку поставить для окончательного разрешения спора. Гришку на берег высадили с упрёками и укорами, чтобы в другой раз Трифона не упускал.

«Как же не упускать, — думал Гришка, — его всегда упускать нужно».

— Сколько сметаны пойдёт, если вы ещё карасей наловите! — крикнул расстроенный Гришка.

Только он это крикнул, как почувствовал, что сзади взял его кто-то за подол майки — наверное, майка из трусов выбилась — и потянул.

— Стоять! — сказал этот кто-то. — Не оборачиваться. Я сейчас вашу майку съем… Какая всё же невкусная майка. Впрочем, мне ещё вкусных не попадалось.

— Зачем же вы их едите, если они такие? — спросил Гришка.

— Не знаю. Характер у меня отвратительный… Не оборачиваться! Не то я просто не ручаюсь, что будет.

— Как же вы съедите майку, если она на мне? — спросил Гришка.

— Действительно, как? — Тот, кто стоял за спиной, задумался, это было очевидным по его задумчивому сопению. Потом он приказал гнусавым хулиганским голосом, даже с обидой: — Снимайте майку через голову. Живо!

Гришка подумал: «Умный, кто стоит за спиной, или нет?»

Пока думал, майку снял, для чего ему пришлось присесть, поскольку тот, кто стоял за спиной, не выпускал подол майки изо рта.

Когда Гришка майку снял, бросил её за спину и обернулся. И отступил на два шага из страха, а также для удобства дальнейших действий.

Тот, кто стоял за спиной, оказался козлом. Майка зацепилась за рога лямками, натянулась, залепила ему глаза и часть носа.

— Сколько я уже маек съел, но такой отвратительной не попадалось, брюзжал козёл. И заорал вдруг: — Я от неё ослеп! Это безобразие вообще! Какие майки теперь выпускают слепящие! А мальчишки, которые эти майки носят, заслуживают выволочки и взбучки.

На Гришкин взгляд, козёл не был старым, но выглядел плохо. Шерсть свалялась, слиплась сосульками. В бороде репейные шишки. Один бок в зелёную вертикальную полоску, другой — цвета столовского выплеснутого борща.

— Выпустите майку изо рта, — посоветовал Гришка. — Она вам на рога наделась.

— Не выпущу, — сказал козёл.

— Но вы же сами видите…

— Не вижу…

— Но… — Гришка не успел сказать дальше, поскольку козёл, пригнув рога, ринулся на него.

Гришка бежать. Козёл — за ним. Гришка — во весь дух. Козёл — с ещё большей скоростью. Гришка догадался бежать зигзагами. Козёл по этой причине промахивался, проскакивал, налетал на посторонних прохожих.

На задумчивого парня-дачника наскочил, прямо под коленки его ударил. Парень упал козлу на спину.

— Пардон, — сказал козёл и заорал: — Чую! Этот мальчишка-стервец справа! — И бросился вправо, Гришку догонять.

В автобус попал, из которого выходил приезжий народ. Прямо в дверь. Прямо в чей-то чемодан лбом.

— Пардон, — сказал и заорал: — Чую! Этот мальчишка слева! — И, распугав народ, бросился Гришке вдогон.

На забор налетел. На кадушку, что стояла на табуретке. Уже совсем Гришку догнал, а до дома рукой подать. Гришка подпрыгнул, зацепился руками за ветку кривой берёзы и ноги поджал.

Козёл боднул пустое пространство под Гришкой. Спросил с удовольствием:

— Вы что, провалились? Шею сломали?

В безопасности Гришка слегка отошёл. «В открытый бой мне с козлом вступать невозможно, он сильнее меня и рогами вооружён. Но и бояться его нет нужды» — так Гришка подумал и посмотрел на козла смелым взглядом сверху вниз.

— Молчите? — сказал козёл. — Испугались? Ух, до чего мне приятно, когда меня боятся! Ух, до чего хорошо!

— Я вас не испугался, — заявил Гришка. — Вернее, сначала испугался, а теперь не боюсь.

— Чую, — сказал козёл. — Вы наверху. На дерево влезли. Чего же вы на дерево влезли, если не испугались?

— Я наверху по другой причине.

Козёл засмеялся неприятным смехом.

— Скажите, пожалуйста, по какой же?

— Я не хочу, чтобы вы упрекали себя в том, что незаслуженно обидели человека, да ещё такого, который намного слабее вас.

— Заслуженно не обижают, — сказал козёл. — Заслуженно наказывают. Сильных тоже обижают редко. Сильный сдачи даст… Хотя, если я пива выпью да рассержусь… Ух, тогда я отважный. Даже участкового милиционера товарища Дудыкина могу обидеть… Сейчас я на крышу залезу и с крыши на вас брошусь.

Козёл вспрыгнул на крышу маленького сарайчика. Перелез на крышу большого сарая. С крыши большого сарая — на крышу дома. Гришка не стал дожидаться, пока козёл развернётся, нацелится по запаху и вниз прянет.

Дядя Федя и дядя Павел сидели у печки, чистили карасей. Они, пока Гришка от козла по деревне бегал, домой возвратились.

— Кто был прав? — спрашивал дядя Федя.

— Ты, Фёдор. Но ничего. Трифона всё равно жарить нельзя.

— И не нужно ни в коем случае, — пробурчал дядя Федя.

Огонь в печке прижался к поду, затем вспучился и вытолкнул в комнату клубок горького дыма. В трубе засмеялся кто-то и закричал:

— Трифона только мариновать! Эх, любил я Трифонов маринованных…

Показалось Гришке — голос знакомый.

Дядя Федя и дядя Павел вскочили. Дядя Федя ответил в печку, отчего борода его опалилась:

— Не раз уже Трифона мариновали. А он всё живой. И не дастся!

В трубе зашумел смех. По крыше топот пошёл.

— Сокрушу! Ух, у меня характер. Ну, Гришка, попался!

А Гришка в избе сидел.

Дядя Федя и дядя Павел посмотрели на него удивлённо.

— Объясни, пожалуйста, что происходит, — потребовал дядя Федя. Но его вопрос был заглушён звуком падения тел, треском забора, грохотом корыта, к забору прислонённого, лязгом ведёрной дужки, а также воплем:

— Ух, набезображу! Где этот, которого я боднул?

В окне показался козёл. Ногами на подоконник влез.

— А, голубчики. Чую. Это вы собираетесь Трифона, моего друга любезного, жарить и мариновать? Я у вас всё тут раскокаю. Отдышусь только.

— Неужели раскокаешь? — спокойно спросил дядя Федя.

— Непременно раскокаю, — подтвердил козёл мерзким голосом. Он даже попытался в окно пролезть и, возможно, пролез бы.

Но тут в открытую дверь вошёл участковый милиционер товарищ Дудыкин, отдал честь и сказал:

— Извините, товарищи бывшие партизаны, я пришёл пригласить вас, чтобы вы рассказали нашему личному составу о геройских делах партизанского отряда товарища Гуляева… А это, простите, кто? — Милиционер товарищ Дудыкин взял со стола ножницы и обстриг майку, которая зацепилась козлу за рога.

Козёл её тут же сжевал. Нахально заявил, что ещё ни разу в жизни не встречалась ему такая невкусная майка, и, промигавшись, уставился на участкового милиционера.

— А-а… — сказал он, осознав, кого видит перед собой. Здравствуйте, дорогой товарищ Дудыкин. — Потом перевёл глаза на дядю Федю и дядю Павла. — Пардон! У меня же глаза занавешены были. Карасиков чистите?.. Трифона не видали?.. Извините за беспокойство, пойду с Трифоном побеседую. Один он меня жалеет.

Отойдя от дяди Фединого дома на порядочное расстояние, козёл Розенкранц сказал:

— Ну их всех, надоело! — И тут же подумал: «Кого же я на крыше боднул? По тяжести веса — не Гришку».

Козёл прозывался именно так — Розенкранц. Прилепил ему эту кличку художник-живописец Мартиросян. Художник был наполовину армянин, наполовину русский. Хоть из этого обстоятельства и не следует ничего особенного, но художник Мартиросян очень любил деревню Коржи. Жил тут подолгу, а в Ереван ездил один раз в два года — проведать свою старую тётушку Карине.

— Эх! — сказал козёл. — Кого бы пихнуть?

Солнце раздражало козла. Тёплый ветер раздражал козла. Свободная суетливая жизнь кур, клюющих по всей деревне, раздражала козла. Курицы были развязные. Никому из животных дорогу не уступали, людей, проходивших мимо, клевали в ногу. Даже с пути автомобилей коржевские курицы сбегали с большой неохотой и ленью. Они могли зайти в любой дом, если он был не заперт, и наследить на чистой скатерти, и свергнуть на пол горшок с геранью…

— Жалкие подражатели, — выразился козёл, глядя на кур. — Ни полёта от них, ни голоса — одна курятина… А этого мальчишку Гришку я сначала в грязи вываляю, потом с мостика в речку столкну. Пусть помнит козла Розенкранца. Над поварихой Марьей Игнатьевной я бы тоже какое-нибудь озорство учинил. Не будет меня борщом обливать…

Козёл Розенкранц поскакал к столовой. Там, как войдёшь, прямо в сенях прилавок. За прилавком пиво в бочках, привезённое из города Боровичи. В сенях исключительная теснота и толчея. Приезжие, а также местные люди, получив пиво, спешат на крыльцо, на воздух.

В жару все пиво пьют, кроме детей, шофёров и самых старых старушек. Все сдувают пену и сладко крякают, предвкушая утоление жажды. Дети, шофёры и самые старые старушки пьют квас и фруктовую воду.

Но вот один шофёр, парень в цветочной рубахе, который надеялся провести в Коржах смазку и профилактику, вышел на крыльцо с пивом.

— Угостите, — сказал ему козёл Розенкранц.

— Перебьётесь. Проваливайте! — сказал парень.

— Вы у нас в первый раз?

Парень ответил неопределённо.

— Я на ваших колёсах покрышки проковыряю, — объяснил козёл. — Так сказать, для знакомства.

— Видал я таких ковыряльщиков! — Парень раздвинул плечи, дав этим понять нечто, как он полагал, для любого козла вразумительное.

Тут вышел другой шофёр, молодого шофёра приятель.

— Не связывайся, — сказал. — Это же Розенкранц. Все его угощают связываться не хотят. На, Розенкранц, пей.

— Спасибо. У вас квас. — А молодому шофёру в цветочной рубахе козёл намекнул: — Плечи у вас раздвигаются, как баян. Ну и что? Даже на раздвижных плечах не поедешь. Улыбнитесь мне в ответ — вашим покрышкам крышка. — И пошёл, развязно насвистывая.

Пошёл козёл Розенкранц обдумывать свой предстоящий хулиганский поступок. Залез под старую телегу возле кузницы, заросшей крапивой и лопухами, поскольку кузница была бездействующая. Остался в ней от бывшей горячей работы лишь слой земли, чёрной от угля и окалины, разрушенный горн да устойчивый кузнечный запах.

«Посплю, — подумал козёл. — Сначала подремлю одним, потом подремлю другим глазом, чтобы всё-таки видеть происходящее».

Собаки бегают. Куры бегают. Кошка по забору крадётся, воробья Аполлона Мухолова схватить хочет. Аполлошка, стреляный воробей, улетел. Дети бегают. Дачники ходят. Некоторые с собаками. Колхозники на открытой машине поехали работать.

Захотелось козлу Розенкранцу работать.

«Чего это я не работаю? — подумал он. — Если бы работал, я бы, может, бригадиром сделался. Или бы в армию меня взяли. Если бы в армию козлов брали, я бы командиром сделался. Ходил бы впереди войска… Только шиш не берут козлов в армию».

Пригорюнился козёл и задремал сразу на оба глаза. Проснулся, словно его за хвост дёрнули. Глядь — возле крапивы Гришка стоит. Такой тощий, что даже тени от него нет.

«Вот ведь худенький мальчик, — подумал козёл Розенкранц. — Его и боднуть нельзя — не прицелишься. Беда, его даже комары не кусают промахиваются. Может, не нужно его в грязи валять? — Эта мысль показалась козлу недостойной. — Ну уж! Я уж своё возьму!» — решил он и закипел сердцем.

— Здравствуйте, — сказал козёл Розенкранц, вылезая из-под телеги. Мы уже виделись, но, как говорят, вежливым словом ещё никто себе язык не натёр. Чего это вы в крапиву уставились?

— А смеяться не станете?

— Чего же смеяться. Я же не такой весёлый, чтобы хохотать почём зря.

Гришка посмотрел на козла добрым взглядом.

— Знаете, мне показалось, что в крапиве человечки живут. Такие зелёненькие — крапивные люди. Когда я подошёл, они все в крапиву попрятались… Видите, видите, тени мелькают. И шорох. Это они глубже прячутся.

— А как же. Кислопуты. Озорные ребятишки. — Козёл подмигнул, и голос его словно обвалился, стал, как будто из ямы, тихим и таинственным. — А вы, Гришка, в кузницу заглянуть не хотите? Там чёрные человечки живут углепуты. Я с ними в дружбе. Что их трогать — таких малышей. Очень забавные — все как один.

— Они тоже попрячутся, — сказал Гришка неуверенно.

— Сначала попрячутся. А потом я им свистну. Вылезут. Вас они бояться не станут. Вон вы какой худенький… Но симпатичный.

«Странные слова — худенький, симпатичный — пустые. Ничего в человеке не объясняют».

Гришка опечалился, вспомнил детский сад, доброжелательных пожилых соседок и ленинградских начитанных ребятишек.

— А углепуты дразниться не будут?

— Ни в коем случае. Они деликатные. Заходите.

В кузнице черно. На чёрных балках паутина чёрная. В углах мусор чёрный и железо ржавое. Горн развалился. И запах. Такой запах снится детям во сне, когда они видят войну, потому что настоящего запаха войны сегодняшние дети не знают.

— Страшно? — спросил козёл Розенкранц. В его голосе послышалось нечто такое, от чего Гришка почувствовал себя неуверенно.

Гришка обернулся и увидел: стоит козёл в дверях, рога опустил и смеётся беззвучно.

— Где же углепуты? — спросил Гришка.

— Они в пятом углу. Сейчас вы этот угол искать начнёте на четвереньках. — Козёл ещё ниже рога опустил. — Надеюсь, понятно? Сейчас я вам за вашу ужасную майку отомщу. И за то, что вы меня опозорили перед милиционером товарищем Дудыкиным. И за то, что ваш дядя Федя меня не уважает. А этот ваш академик смотрел на меня с насмешкой.

— Вы нечестный.

— Конечно, нечестный. Я вам ещё тогда объяснял — характер у меня отвратительный. И хватит! Принимайтесь искать пятый угол… Ну, потеха! Улыбнитесь мне в ответ.

Гришка быстро по сторонам глянул. Не выскочишь. Оконце маленькое, хотя и без стёкол. Других дыр нет.

— Не буду я пятый угол искать, — сказал он.

— Не будете? Потом будете. А сейчас ловите мух!

Такой поворот дела Гришку озадачил.

— Ну, ловите! — повторил козёл, двинув Гришку рогами.

— Нельзя же так больно!

Козёл засмеялся:

— Можно. Ещё больнее можно. Ну!

Острые рога коснулись Гришкиного живота. Гришке стало так жалко себя, так не захотелось в чёрной пыли валяться, отыскивая пятый угол, тем более он чистую майку надел.

— Пожалуйста, — сказал Гришка тихо. — Сейчас поймаю, если вам так хочется.

Гришка увидел муху — сидела она на стене возле окна, — сложил ладонь корытцем и прицелился её ловить.

— Эту нельзя. — Козёл фыркнул с деланным недоумением. — Вы же культурный. Видите, она отдыхает. Ловите вон ту, летящую. Ну!

— А вон ту можно? — спросил Гришка.

— И ту нельзя. Она по делу идёт. У неё детки. Говорю, ту ловите, которая под потолком жужжит.

Гришка стал на цыпочки, хотел подпрыгнуть за мухой, но не смог. Не оторвались ноги от земли. И тут почувствовал Гришка в животе, там, где только что был страх, что-то твёрдое и строгое. Вспомнил — гайка! Подтянул Гришка гайку мысленно и сказал:

— Хватит! Не буду я вам ни мух ловить, ни пятый угол искать.

— Ах не будете? Тогда кукарекайте. — Козёл отошёл для разбега, чтобы, если Гришка не закукарекает, боднуть его изо всей силы. — Кукарекайте! Ну!

Гришка глаза пальцами распахнул и так их держал, чтобы встретить удар не зажмуриваясь.

И вдруг раздался в кузнице чистый петушиный крик.

Козёл радостно почесал ухо левой задней ногой.

— Закукарекали! Испугались!

— Чего же пугаться, — ответил козлу петушиный голос, — у нас, петухов, дело такое.

Глянул Гришка — на окне петух стоит, красивый, словно заря сквозь лесные ветви.

— А ты чего тут?! — закричал козёл Розенкранц. — Погоди, я и с тобой разберусь. Чего кричишь?

— Время для крика пришло, — сказал петух. — Может, кто в лесу заблудился. Услышит мой крик — и всё, и спасён. А ты не таращись. Ишь ты… Я петух! А петушиного крика, если бы ты побольше читал, даже черти боятся. Где петух, там и правда.

— Твоя правда в супе!

— Тоже правда, — сказал петух. — Кого в войну первым губят? Петуха. И нет в войне петушиного крика. А как мир настаёт, снова петух кричит. Правда там, где мир и согласие.

— Я вот тебе покажу мир и согласие! — Козёл разогнался от двери, прыгнул петуха боднуть, даже голову вывернул, чтобы рогами оконную притолоку не задеть. Проскочил головой в окно и застрял, обратно никак рога не пускают.

Петух под окном ходит, поигрывает голосом — тренируется.

«Пора мне домой идти, — подумал Гришка. — Чего мне тут теперь делать?» Пошёл Гришка мимо козла бесстрашно. Козёл задними ногами еле-еле землю достаёт, но норовит Гришку лягнуть. И хрипит:

— Уходишь, да? Уходи. Предатель. Друга бросаешь в беде, меня то есть.

— Улыбнитесь мне в ответ, — сказал Гришка козлу и пошёл себе.

В дверях Гришка остановился, оглядел кузницу на прощание. Показалось ему, что из углов, где свалено ржавое железо, выглядывают маленькие чёрные углепуты. Может быть, когда Гришка уйдёт, они старый горн раздуют, станут для своей углепутской жизни ковать железо. Им ведь тоже инструмент нужен: топоры, пилы и стамески. А может быть, и оружие. Кто знает, какая у них забота. Может, мир, а может быть, начались раздоры.

Пытаясь освободить рога, козёл кричал капризным голосом:

— Я вас всех победю!

Гришка его поправил:

— Побежду.

— Одержу победу, — разъяснил им петух.

— А ты молчал бы, будильник пернатый. — Козёл задёргался и, пританцовывая, запел: — «Цыплёнок жареный, цыплёнок пареный…» — Язык прикусил и выругался обиженно: — Тьфу ты, детдомовец инкубаторский.

— Я бы мог вам помочь, — сказал Гришка. — Но ведь вы определённо станете драться, всех обижать и оскорблять.

— Стану, — сказал козёл Розенкранц.

Гришка мог мысленно подвинтить гайку, чтобы не жалеть козла и уйти, насвистывая, но что-то ему помешало.

— Хотите, я устрою так, что один человек победит вас в честном бою. Один мой знакомый товарищ. И тогда вы перестанете приставать к другим.

Козёл Розенкранц кашлянул хулиганским кашлем.

— Знаем мы такого товарища — милиционер товарищ Дудыкин.

— Нет, — сказал Гришка.

Козёл представил себе дядю Федю, художника-живописца Мартиросяна, парня-шофёра в цветочной рубахе…

— Конечно, если у некоторых плечи раздвижные. И если некоторые умеют всякие фокусы вытворять, как ваш дядя Федя.

— Нет, — сказал Гришка. — Этот человек небольшой, чуть постарше меня. Он осенью в первый класс пойдёт.

Козёл сплюнул себе на бороду. Полез передними ногами по стенке кузницы, чтобы освободить горло для смеха.

— Не смешите. Мне смеяться нельзя в моём бедственном положении. Я первоклашек не то что за людей — за грибы не считаю. Я у них, если хотите знать, тетрадки с арифметикой ем. И завтраки отнимаю. Мамаши им в школу вкусные пирожки дают. Первоклашка-букашка! Толстопузики! — Козёл смеялся и дрыгался, хоть ему было очень неловко и неудобно.

— Тем более, — сказал Гришка. — Соглашайтесь… Мой знакомый товарищ вас победит — и вы успокоитесь.

— Согласен! — закричал козёл со смехом. — Договорились. Давайте лапу.

Петух неодобрительно посмотрел на Гришку.

— Вы не сплоховали? — спросил он.

— Нет. Я уверен на сто процентов. Мне необходимо товарища предупредить. Он сейчас очень скучает.

Петух и Гришка пошли. Петух — по своим делам. Гришка — по договору.

— А я что, висеть буду? — крикнул козёл. — Я вам не ковшик!

— Я вас выручу чуть погодя, — пообещал Гришка. — Пока так побудьте.

— Вы меня выручите? Ну и ну! Да у вас силы не хватит меня поднять. Вы же тощий. В чём душа! Хворостина. Недоедыш! Сухофрукт!

Гришка ничего не ответил. С козлом разговаривать — нервы тратить. Ты ему слово, он тебе пять, и все грубые.

Пестряков Валерий одиноко сидел в футбольных воротах. На лице скука, как нарисованный смех. Ни дачников вокруг, ни местных любителей. Мяч лежит на одиннадцатиметровой отметке. Круглый.

— Забей.

— Поймаешь.

— Я уже два часа сижу — жду: может, ударит кто. Может, забьёт.

Гришка ударил. Пестряков Валерий отбил мяч ногой, не вставая. Сказал:

— Садись у той штанги. Будем на расстоянии разговаривать. А если желаешь — весело помолчим.

Гришка сел рядом. Они помолчали в тишине, а когда намолчались, Пестряков Валерий заметил:

— Даже комары не кусают.

— И не жужжат, — сказал Гришка.

— Скучно, когда не кусают и не жужжат…

Тут Гришка поведал о разговоре с козлом, закончив рассказ такими словами:

— Нужно. Полезно для всех, а для козла Розенкранца в особенности.

Пестряков Валерий задумался.

— Ты так вопрос ставишь?

— Так, — сказал Гришка.

— Ну а раз нужно, то будет сделано. — Пестряков Валерий оживился, взял футбольный мяч под мышку и домой пошёл. — Завтра в десять, — сказал он. — Пускай не опаздывает. Здесь на стадионе при большом стечении народа — турнир.

На стадион налетели мошки. За мошками — птицы. С ними — шум всевозможных забот.

— Всё в порядке, — сказал Гришка, подойдя к чёрной заброшенной кузнице. — Завтра честный бой при большом стечении народа — турнир.

— Ладно. Я его сильно толкать не буду. Раз пятнадцать по земле прокачу, раз десять через голову переверну. Ну а потом — куда следует напоследок. И вас бодну за содействие… Вызволяйте меня побыстрее.

Гришка нашёл несколько прокопчённых досок, два кирпича, ящик ломаный, старую крышку от старой бочки. Всё сложил у козла под ногами. Козёл на этот помост встал, появилась у него возможность головой вертеть. Козёл голову вбок вывернул, вытащил её из окна. Спрыгнул на землю и посмотрел на Гришку с некоторым удивлением.

— Смекалка у вас, прямо скажем…

— Может быть, ум? — спросил Гришка с надеждой.

— Ума нету. Иначе бы вы меня не просили с будущим первоклассником драться. Это же ваша глупость.

Первый раз прошёл козёл Розенкранц по улице, ни с кем не задираясь. Он шагал рядом с Гришкой, беседовал о погоде, даже покойной ночи ему пожелал.

Можно бы сразу перейти к турниру. Но…

Встретил Гришка девочку Лизу. Она от него отвернулась, оберегая свою обиду от добрых вопросов. Встретил девушку Таню с транзистором. Транзистор давал эстрадную музыку, но Таня прислушивалась к чему-то неслышному для окружающих и загадочно улыбалась. Встретил парня Егора, приезжего, которого Розенкранц по ошибке боднул. Встретил машину открытую, на которой колхозники возвращались с покоса. Других людей повстречал. Всем сказал:

— Завтра на стадионе турнир — честный бой.

Гришка в дом вошёл. Дядя Федя и дядя Павел играли в шахматы.

— Ешь, — сказал дядя Федя. — Ужинай… Один гражданин во Франции в собственном подвале обнаружил яйца динозавров. С одной стороны, ему повезло. С другой — не очень. Он теперь всю жизнь будет куриц бранить за то, что они мелкое яйцо несут… Пашка, тебе шах королю.

Следующий день настал рано. Курицы закричали под окном: «Сегодня турнир! Победит Розенкранц!» Овцы не желали идти на пастбище, толкались по улицам, забегали в чужие дворы. «Где-е-е-е?» — спрашивали они. Коровы говорили о своём. Лошади шли по улице молча. Лошади были в ночном: что нужно друг другу сказать — сказали и сейчас направлялись работать.

Гришка вскочил с раскладушки.

— Честный бой и победа для всех!

— Легковат Пестряков, — сказал дядя Павел за завтраком.

— Зато настойчив, — сказал дядя Федя.

На стадион они прибыли без десяти десять. Там была большая толчея дачников, собак, кошек, кур. Петухи, которые сами не прочь подраться, ходили по беговой дорожке, косо поглядывали друг на друга. Не было только колхозников. Время — сенокос, колхозникам не до зрелищ. Правда, некоторые престарелые старушки и старички пришли всё же. А также несколько проезжих шофёров.

Козёл Розенкранц для разминки бодал футбольные ворота. На одном роге у него красовалась соломенная шляпа женской модели с ленточкой. Он её для устрашения надел. Борода синяя — где только синьку нашёл. Один бок цвета столовского выплеснутого борща как был, так и остался. На другом боку поперечные полосы стали чаще — Розенкранц ещё раз прислонился к свежеокрашенному забору.

— Люди! — восклицал Розенкранц. — И животные! Не опасайтесь! Я этого претендента в первоклассники шибко бодать не стану. Пободаю маленько, а потом Гришку-зачинщика бодну. Виданное ли дело, люди и уважаемые домашние животные, а также птицы и курицы, чтобы ещё даже не школьники, а просто вольные малыши верх брали над заслуженным в драках козлом?

Тут собаки и кошки, а также прочие зрители расступились. Куры закудахтали. Воробьи зачирикали.

На стадион вышел Пестряков. Молчаливый, в майке с буквой «В», что означало «Валерий», которую он сам пришил. В кепке козырьком и в новых ботинках. Трусы у Пестрякова Валерия были белые. В руках он держал красную тряпку.

Козёл Розенкранц подпрыгнул, как прыгают козлы и щенки, сразу на четырёх ногах. Потом сел и захохотал обидным и отвратительным смехом.

— Это и есть боец! Ха-ха! Пестряков Валерка!.. Люди и уважаемые домашние животные, я же ему сколько раз поддавал. И пряники у него отнимал, и конфеты. Ну охо-хо-хо. Ну хи-хи-хи. Тяжело мне от смеха… Ну я не могу — слабну…

— Что было, то было, — сказал Пестряков Валерий. — Но теперь хватит. Теперь я буду с тобой биться.

Пестряков Валерий встал в очерченный круг, вперился в козла сильным взглядом. Козёл Розенкранц, вихляясь и кашляя от смеха, отправился на своё место. Бой должен был начаться по взмаху Гришкиной руки.

Дачники присмирели. Пожилые старушки бросились было Пестрякова Валерия уговаривать, даже по затылку шлёпать, чтобы спасти его от беды, так им казалось. Но Пестряков Валерий объяснил сурово:

— Если мы, будущие первоклассники, будем бояться козла, какие из нас моряки вырастут и пилоты? Какие из нас будут доктора и рабочие, а также колхозники?

Старики и старушки под его сильным взглядом смутились. А бабка Наташа, самая бойкая из старух, заявила:

— И то…

Только дядя Федя, дядя Павел и Гришка за Пестрякова Валерия не опасались. Хотя…

— Всё-таки легковат, — сказал дядя Павел.

— Излишне серьёзен, — сказал дядя Федя.

— Ничего, — сказал Гришка, — сдюжит. — Скомандовал: — Приготовились? — и взмахнул рукой.

Козёл Розенкранц побежал вперёд на лёгкой скорости с хохотком.

— Пестряков, поворачивайся ко мне спиной. Я тебя бодну в мягкое, на котором трусики.

Прицелился козёл Розенкранц бодать, а Пестряков Валерий даже с места не сошёл, только изогнулся ловко и дёрнул козла за бороду. А когда удивлённый козёл проскочил мимо, поскольку инерция при промахе действует в направлении движения, Пестряков Валерий его ещё и за хвост дёрнул. Развернулся козёл Розенкранц. Пестряков ему красной тряпкой машет.

— Зрители! — закричал козёл. — Что же это такое получается? — И, уже осердившись, полетел бодать изо всей силы.

Но Пестряков Валерий за один миг до соприкосновения с Розенкранцевыми рогами отшагнул в сторону и опять красной тряпкой дразнит.

— Ну, Валерка! Ну, Пестряков!.. Не будет тебе пардону…

Помчался козёл на Валерия. Из ноздрей пар.

Валерий подпрыгнул. Проскочил козёл под Валерием. Развернулся — и снова. Пригнул голову для удара. А Валерий опять подпрыгнул. Но и козёл не прост, остановился как вкопанный, задумал Пестрякова Валерия на рога поймать.

— Пестряков, не быть тебе отличником! Я тебя сейчас в детскую больницу определю. В нервную палату.

Но Пестряков Валерий, падая, ухватил козла за рога — сел ему на спину. Будто под ним не козёл Розенкранц, а козёл гимнастический.

Что тут было!

Скачет козёл, как необъезженный конь. На передние ноги встаёт, задними лягает. На задние встаёт — передними в воздух тычет. Головою трясёт. А Валерий вцепился, будто приклеился, не отрывается и не падает. Несётся козёл Розенкранц по кругу, то вдруг затормозит резко, то вбок прянет. Дачники заливаются. Собаки лают, кошки орут. Курицы кудахчут. Петухи кукарекают. Только пожилые старички и старушки молчат — всё ещё за Валерия опасаются. Шофёры проезжие от смеха мычат, как быки по весне. А парень-шофёр с раздвижными плечами смеяться уже не может.

— Теперь в самый раз спрыгивать и валить козла на бок, — говорит дядя Федя.

— Не сумеет. Физически подготовлен слабо, — говорит дядя Павел.

— А не нужно физически, — говорит Гришка. — Это будет победа духа. Недаром же вы Пестрякову Валерию отдали удар без промаха в самом широком смысле.

— Эх, — сказал дядя Федя. — Вот ведь Валерий. Вот ведь пострел. Вот ведь, смотри-ка ты… Не ожидал, что воспользуется.

Козёл Розенкранц метался и прыгал с криком душевной боли. Брыкался, лягался и наконец упал посреди стадиона без сил и заплакал.

— Ах, какой стыд! — плакал он. — Застрелюсь! Голодом себя уморю! Как мне теперь жить после такого позора? Что наделали… Хулиганы…

Некоторые дачники стали козла успокаивать. Даже Пестрякову Валерию замечание сделали: мол, мог бы и не так окончательно побеждать. Мол, что теперь прикажете козлу делать с его раненой душой?

Гришка хотел дать разъяснения по существу вопроса, но тут на стадион взошёл председатель колхоза Николай Евдокимович Подковырин.

— Товарищи дачники, — сказал он. — Вы приехали в наши прекрасные места отдыхать. Поэтому я призываю вас к активному отдыху, чтобы вы не слонялись и не скучали. Травы у нас нынче поспели на удивление высокие, сочные и густые. Колхозники с ног валятся — косят их. Ваш отдых и удовольствие я вижу в том, чтобы помочь это сено сгребать и свозить в стога.

Некоторые дачники согласились сразу.

— Где, — говорят, — грабли?.. Куда, — говорят, — идти?

Другие, которые козла жалели, заупрямились.

— Почему, — говорят, — мы? Мы, — говорят, — не двужильные. У нас нервы.

Председатель колхоза руку поднял.

— Мы никого не неволим. Мы просим. Запах лугов, аромат сена и ветер с реки поправят ваше здоровье. А нам будет польза. К тому же вы не бесплатно будете сено сгребать. Но наибольшее удовлетворение доставит вам ваша совесть, потому что она на такой работе окрепнет.

— Спокойнее! — сказал председатель, поскольку малосознательная часть дачников снова загалдела. — К вам сейчас обратятся приехавший к нам на три дня академик товарищ Спицын и наш земляк — заслуженный пенсионер Фёдор Иванович.

— Товарищи, надо, — сказал дядя Павел.

— На лугах так прекрасно, — сказал дядя Федя.

Пристыженная их словами малосознательная часть дачников заспешила к правлению получать инструмент. Собаки, естественно, разбежались, и кошки, и куры, и петухи. Шофёры по своим делам направились. Пестряков Валерий ушёл переодеваться после победы.

— Я своё дело сделал, — сказал он Гришке на прощание. — Теперь ты своё доделывай.

Остались на стадионе Гришка и козёл Розенкранц, умирающий от ложного стыда и обиды.

— Хватит вам на земле лежать, — сказал Гришка. — Вставайте.

— Не могу… — застонал козёл. — Я не могу никому на глаза показаться. Я пойду и утоплюсь… А вас я теперь ненавижу…

— Вы меня и раньше не очень любили, — сказал Гришка. — А в вашем возрасте уже пора за ум взяться.

— Я сирота-а… — заплакал козёл. — И не подходите ко мне, я укушенный.

— Григорий, — послышалось сверху.

Гришка голову поднял — над ним Аполлон Мухолов виражи закладывает.

— Здравствуйте, — сказал Гришка. — Вы посмотрите, что с Розенкранцем творится. Прямо как маленький.

— Сирота я, сирота-а… — Козёл заплакал ещё жалобнее. С подсинённой бороды закапали на землю обильные синие капли.

— Меня Розенкранц никогда не заботил. А теперь и подавно, — сказал воробей. — Я теперь выше. — Он покружил над стадионом и завис над Гришкиной головой. — Я влюблён. В чайку… Каким-то сверхъестественным чудом к нам прилетела чайка с Балтийского моря. Она сейчас рыбу ловит на плёсах. Плотву… Я вас ищу, собственно. Попрощаться. Улетаю с чайкой на Балтику. Буду морским воробьём. С Фёдором Ивановичем я уже попрощался и с Павлом Степановичем.

Гришка хотел спросить, мол, нельзя ли и ему к морю, но вспомнил, что после турнира возникла, как и было задумано, задача, которую нужно было решить безотлагательно.

— До свидания, — сказал Гришка. — Прилетайте обратно.

— В отпуск только. У моряков, сами знаете, жизнь… — Аполлон Мухолов замолчал — наверно, не знал, какая у моряков жизнь, а врать не решился, опасаясь, что не хватит воображения.

Козёл Розенкранц поднял на воробья покрасневшие от слёз глаза, носом бурливо шмыгнул и вдруг сказал басом, какой возникает после рыданий:

— Пижон пернатый. Скажи спасибо, что у меня тоска в данный момент, не то бы я из тебя не то что морского — подводного воробья сделал.

— Как? — воскликнул Аполлон Мухолов, не имея в виду задавать вопросов.

— Этой подушечке для булавок случай помог. — Козёл поднялся и нервно забегал туда-сюда. — Везёт некоторым. Ой, люди! Ой, уважаемые домашние животные, птицы и курицы! Где справедливость? Родился он, пардон, под стрехой средней школы. Всю науку в форточку подслушал. Изо всех десяти классов сразу. Вообразите, какая каша у него в голове. И пробелы.

— Я самообразованием пополнил и систематикой, — объяснил воробей гордо.

— Нет, вы ответьте, — продолжал козёл, сотрясаясь всем телом. — Мух для пропитания ему ловить нужно было? Нужно. Он их ловил? Ловил. А также расходовал ценное учебное время на драки. Пропускал, Мухолов, занятия?

— Многие школьники пропускают, а им всё равно аттестат дают, вздорно чирикнул Аполлон Мухолов. — И помолчали бы вы. Не вам говорить! Вам… с вас… о вас, как с козла молока. Я всегда презирал козлов!

— Да я тебя вместе с твоим чириканьем проглочу! — Козёл подпрыгнул на рекордную высоту. Он бы, конечно, задел воробья рогами, но Аполлон Мухолов взвился свечкой и от страха за свою будущую моряцкую жизнь и любовь капнул на козла с высоты.

Именно эта капля оказалась последней каплей, решившей судьбу козла Розенкранца.

— Недоучка! — закричал козёл страшным голосом. И зарыдал. — Чтобы на меня какой-то воробей паршивый с высоты капал? Нет, не могу! Держите меня, Гришка, у меня разрыв сердца.

— Так и надо, — чирикнул воробей, улетая на Балтику.

— Ох, держите меня, держите! — Козёл дышал тяжело. Головой тряс, словно залепило ему глаза паутиной. Ногой топал и восклицал: — Хватит! Гришка, вы должны мне помочь. Все, кроме вас, от меня отвернулись. Даже наглые курицы. Я говорю — хватит!

Но последняя капля оказалась, увы, предпоследней. Из-за футбольной штанги вышел, прихрамывая, дядя Вася с чемоданом, в котором гармонь.

— Жалко мне, — сказал он. — Очень жалко. Что ты надумал? Исправляться? А твоя яркая индивидуальность? Исчезнет она. И не будет её… «Когда б имел златые горы…» — запел дядя Вася.

— Вот именно, — сказал козёл мрачным голосом. — Отчего вы такой, цветом в зелень? Это не вас я на крыше бодал, когда вы чужое веселье в печную трубу подслушивали? Гришка, держите меня покрепче. Я сейчас за себя не ручаюсь. Что-нибудь сотворю сверхвозможное. Ох, держите меня, держите!..

Через некоторое время в правлении колхоза у председателя Подковырина Николая Евдокимовича появились два посетителя: приезжий дошкольник и бородатое животное неопределённого сельскохозяйственного профиля. А вечером все жители новгородской деревни Коржи, а также дачники и проезжие шофёры поразились. В деревню входило стадо. Впереди — козёл Розенкранц, чистый и красивый — весь белый. Шёл он с небрежной лихостью, как командир разведчиков. Овцы в сторону не скакали, в чужие дворы не ломились дисциплину держали. Коровы тоже довольные были. Коровам нравится, когда впереди такой красавец шагает. Пастух Спиридон Кузьмич, идущий, как и полагается, позади стада, нахвалиться не мог.

— Ну помощник! — говорил он, останавливаясь у каждой избы. — Ну мастер! Можно сказать, психолог, врождённый гений!

Повариха Мария Игнатьевна, выбежав из кухни, ахнула:

— Розенкранц, ты ли это? — и угостила козла омлетом.

Плечистый молодой шофёр в цветочной рубахе, который уже починил свою машину, смазал её и провёл профилактику, крякнул и вилку выронил. Он в этот момент в столовой сидел, закусывал перед дальней дорогой. Сбегал молодой шофёр к прилавку — угостил Розенкранца крюшоном.

А Гришка?

Совершенно естественно, наполнился Гришка гордостью и самодовольством. А как же, сколько он хорошего дела сделал. Приподнялся Гришка на цыпочки, вытянулся, как гороховый росток, ладошками кверху, и полетел. Теперь он летел повыше прежнего, глазами сиял и всем улыбался.

— И чего это ты такой гордый? — услышал он голос снизу. — И чего это ты так взлетел?

— А как же? — ответил Гришка, различив с высоты соседку бабку Наташу, у которой молоко по утрам брал. — Козёл Розенкранц исправился, теперь хулиганить не будет.

— Ахти… — проворчала бабка Наташа. — Подруга моя Аграфена болеет, а в аптеке лекарства нужного нет. Дров на зиму Подковырин Колька обещал доставить, а где они, дрова те? Картошку нынче какой-то жучок ест. Грибы, как я вижу, не уродятся. Ты взлетел, ты и посмотри с высоты, сколько всего. А ты нос задрал, как моя внучка Лизка, окромя своей гордости ничего не видишь.

Гришка посмотрел вокруг, да и сел на землю. Увидел он с высоты своего гордого полёта лесной пожар, большую колдобину на шоссе, её ливнем промыло, замусоренные улицы увидел, поломанные ребятишками яблони и много всякого другого, чего с высоты дошкольного роста не разглядишь.

Дядя Федя встретил Гришку словами:

— Как твоя становая ось?

— Крепчает, — ответил Гришка не очень уверенно.

— И не ври. Вижу, опять летал. Нет в твоём организме твёрдости. Дядя Федя лёг на кровать, покрыл голову пиджаком. — Пашку в Москву вызвали телеграммой «молния». Не погостил Пашка.

Дяди Федины руки, далеко вылезающие из коротких рукавов полосатой рубахи, были похожи на особые корнеплоды. Так Гришка думал.

Дядя Федя тоже думал в ожидании вопросов.

Дом дяди Федин молчал. Молчала утварь, развешанная на стенах, ковшики, сковородки, сковородники, продуктовая сетка с папиросами «Север», картинки и фотографии, вилки, ложки, ножи и кружки.

— Конечно, ты знаешь. Ты газеты читаешь, радио слушаешь, — наконец сказал дядя Федя. — И не притворяйся, что ты об этом не думаешь. Короче, выкладывай, свой ответ на свой вопрос. Иначе не получится.

— Чего не получится? — спросил Гришка.

— Разговора у нас не получится. Спрашивай: как я отношусь к ожирению?

Дяди Федин дом засопел печной трубой, смущённо улыбнулся развешанными на стенках предметами, предназначенными для приёма пищи.

— Я жирею, — сказал дядя Федя печально.

Гришка молча почувствовал свою пока ещё неопределённую вину.

— Пашка уехал нетрясучий транспорт пускать в испытательный рейс раньше срока, — сказал дядя Федя. — Меня с собой звал на ответственную работу.

— Кем? — спросил Гришка.

— Испытателем.

Гришкина вина отчётливо определилась и налегла на него тяжестью коллективной поклажи, когда все несущие, кроме тебя одного, вдруг выпустили её и занялись другим делом. Так Гришке показалось.

— Разве вы машинист? — спросил Гришка, надеясь сбросить хоть часть груза.

Дядя Федя проворчал из-под пиджака:

— Не притворяйся. Машинисты у Пашки молодые, обученные на высших специальных курсах. А я кто есть?.. Я есть старик.

— Как же вы тогда испытывать стали бы?

Дядя Федя стащил с головы пиджак. Мечтательно выставил бороду к потолку.

— Сидел бы в мягком откидном кресле, обвешанный градусниками и присосками. Меня бы лимонадом поили молоденькие проводницы — у Пашки все проводницы с высшим образованием. А учёные доктора с меня показания снимали бы на всех скоростях. Для кого нетрясучий транспорт? Для стариков. Которые молодые, те и на мотоциклах могут и на ракетах, а особенно хорошо на своих ногах… Понял мою работу? Если я на всех режимах и при тормозе сдюжу, значит, все старики и старухи могут Пашкиным транспортом пользоваться без опасения.

— Жаль, — сказал Гришка. — Ехали бы, чего же?

— Васька вместо меня поехал.

— Как?! — вскричал Гришка.

— Так. Ты вот знал, что он здесь обретается, а нам не сказал.

— Он плохой, — пробурчал Гришка.

Дядя Федя глянул на него жалостливо и снова в потолок уставился.

— Ты ещё товарищей накопить не успел, тебе их не жаль пока что. А мы уже почти всех потеряли… Васька был очень сильный физически, а вот становая ось у него слабая…

Дядя Федя засопел простуженно. К стене отвернулся. Но вдруг вскочил с кровати, достал с печки пишущую машинку. Громко поставил её на стол.

— Думаешь, я бесцельный и бесполезный пенсионер? А я вот буду литературным творчеством заниматься для пользы потомкам. — Дядя Федя сел за стол, засопел немного и напечатал заглавными буквами: «МЕМУАРЫ».

Гришка подумал:

«„Мемуары“ — слово красивое, как цветная бумага».

Дядя Федя написал под заголовком: «Воспоминание первое». И приказал Гришке:

— Не дыши возле уха, воспоминания мои заглушаешь.

Гришка, естественно, удалился. Послонялся вокруг избы. Воды наносил из колодца. Увидел, что дядя Федя уже не печатает на машинке — так сидит, голову рукой подперев, а глаза его беспокойные куда-то в одну точку уставились, далёкую-далёкую.

Гришка на цыпочках подошёл. Заглянул через дяди Федино плечо и прочитал, шевеля губами:

«Отчётливо помню свою любимую бабушку Дарью Макарьевну. Старушка была смиренная, богомольная. Меня жалела. Но таилась в бабушке зависть скрытая печаль, которая надрывала её доброе сердце. У соседки Анфиски на божнице стояло двадцать богов, а у бабушки только три, да и те старые совсем, от ветхости почерневшие.

Замыслил я сделать бабушке благое дело, чтобы радость у неё от количества богов появилась. Именно с этого решения и начинается моя сознательная автобиография. До того проживал я почти полных пять лет, как трава-бурьян, только для собственного бессмысленного удовольствия. Потому и не запомнил я свои ранние годы.

Однажды, когда моя бабушка ушла в соседнюю деревню Казанское на богомолье, я её иконы с божницы снял. Воткнул их в грядку на огороде. Навозом полил и водой. Сижу, жду, когда ростки будут, а за ростками и много других иконок появится. Может, снаружи, как огурцы, а может, в земле, как картошка. Земля у нас плодовитая. И божья матерь, в этом я был уверен, мне с небес поможет. Думал я, как обрадуется моя бабушка Дарья Макарьевна, поскольку икон у неё будет больше, чем у заносчивой соседки Анфиски. Представил я густую толпу богов и серафимов, свежих и ярких, как цветы полевые. И тут почувствовал я удар бабушкиной палкой по голове…»

На этом дяди Федины мемуары обрывались.

— А дальше? — спросил Гришка шёпотом.

Дядя Федя голову поднял, посмотрел на него тусклым взглядом. И так же тускло ответил:

— А что дальше? Когда я поправился, обрёл способность к передвижению, папаша отправил меня в Питер в обучение к своему дальнему родственнику. Бабушка моя меня на дух не хотела видеть. Какая в обучении у дальнего родственника жизнь, ты, Гришка, сам должен знать из классической литературы писателя Чехова: «А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем…» Это, Гришка, с моей биографии написано.

Дядя Федя поднялся из-за стола. Затолкал пишущую машинку на печь, да так, словно она была в чём-то повинна.

— Не по моему характеру мемуарами утешаться. Вперёд, мальчик! — Дядя Федя сделал несколько физкультурных упражнений руками и поясницей. И сказал всё ещё грустным, но уже сильно окрепшим голосом: — Куда дел топор? Дров пойду наколю. Когда у меня нехорошее настроение, я всегда прибегаю к помощи колки дров. — Дядя Федя отыскал топор в сенях и уже с топором просунулся в комнату. — Думаешь, я зажирел? Неправильно думаешь. Знаешь, что мне Пашка настоятельно поручил? Он мне сказал: «Фёдор, без устали следи за нашим Гришкой. Нужно, чтобы становая ось у него была крепкая». И вообще… Какая у тебя становая ось? И не ври.

— Тонкая…

— Тогда иди бегай. Гуляй.

— Уже вечер.

— И вечером хорошо гулять. Вечер влияет на воображение.

Воздух в деревне пропах разнообразными сильными ароматами. Особенно хорошо пахло медовой травой. Небо переменило оттенок, подмешав в голубое немного краплака, — наверное, к ветру — и, опустившись вниз, перегородило деревню Коржи вертикальными плоскостями наподобие стеклянных дверей и зеркальных витрин. Гришка шёл осторожно. Он без дела гулял. Вернее, гулял и думал: «Не было у дяди Феди счастливого детства. Что же он вспоминает, когда приятное вспомнить хочет? Наверно, друзей…»

Подумал Гришка и о козле Розенкранце, до последнего времени одиноком: «Теперь козёл Розенкранц вместе с пастухом Спиридоном Кузьмичом проживает. Теперь их двое. И нас с дядей Федей двое. Ещё у меня мама есть и папа. А товарищей теперь у меня много». Представил Гришка всю свою группу из детского сада в разноцветной одежде. Посередине вообразил заведующую Ларису Валентиновну в зелёном платье. Рядом с ней с одной стороны посадил Пестрякова Валерия с футбольным мячом, с другой стороны — козла Розенкранца. Над их головами, в воздухе, вообразил воробья Аполлона Мухолова в тельняшке. Красиво получилось.

«Будет у меня товарищей ещё больше», — подумал Гришка с законной гордостью, хотел было взлететь, но вовремя спохватился и к воображённой уже картине довообразил следующее: на задний план поставил белого коня по имени Трактор. Внизу, на траве, — девочку Лизу в розовом платье, петуха Будильника и маленьких белых ягнят. Некоторым ребятам дал в руки щенят и кошек. А Ларисе Валентиновне — тёмно-бронзового карася Трифона, большого, как чемодан. Получилось настолько красиво, что Гришка даже остановился, зажмурившись от такого яркого разнообразия своих друзей, настоящих и будущих. А когда глаза открыл, увидел парня Егора.

Сидел парень Егор на брёвнах. Ну, сидит себе парень на брёвнах — и пусть сидит. Смотрит парень на дом, который напротив, и пусть смотрит. Но в лице парня Егора было что-то очень настойчивое и напряжённое, словно он кричит, а Гришка не слышит.

Гришка в ушах поковырял — не слышит. Головой потряс — не слышит. Подошёл Гришка к парню, сказал:

— Извините. Мне кажется, вы кричали?

— И сейчас кричу.

— Тогда почему же я ничего не слышу?

— Я не для тебя кричу, — сказал парень. — Я кричу на тот берег. Лицо его снова стало настойчивым, немного печальным и напряжённым.

Гришка по сторонам посмотрел. Никакого берега нет.

— Вы и сию секунду кричите? — спросил Гришка.

Парень кивнул.

— Как же на том берегу услышат, если я на этом не слышу? К тому же вы сидите спиной к реке, и она не так близко.

— Не мешай, — сказал парень. — Впрочем, может быть, ты прав. Я так громко кричу, даже охрип, но она не слышит. Может быть, в моём крике не хватает чувства?

Гришка внимательно посмотрел на парня.

— Чувства у вас достаточно, но зачем кричать? Я бы на вашем месте постучал в дом напротив, вошёл и сказал: «Таня, здравствуй, это я».

Парень сначала подумал, потом насупился.

— Ишь ты, — сказал он. — Вот когда будешь на моём месте, тогда и действуй по-своему. У каждой самбы своя падейра.

— Чего? — спросил Гришка.

— Пластинка такая есть, заграничная, — объяснил парень, иносказательная. В русском толковании значит: у каждого человека свой подход и характер.

— Тяжело вам, — сказал Гришка. — А вы не пробовали перейти речку вброд?

— Для моих чувств вброд нельзя. Необходим мост красивый.

— Трудное дело…

Но парень уже Гришку не слушал, он снова лицом просветлел и опечалился — снова кричал на тот берег.

Гришка потихоньку слез с брёвен и так, чтобы парень не заметил, огородами пробрался к дому напротив. Влез из огорода в окно и увидел: сидит Таня на диване, ноги под себя поджала, книгу читает — роман — и транзистор слушает.

— Здравствуйте, — сказал Гришка. — Вы тут транзистор слушаете, а на ваш берег кричат, докричаться не могут.

— Кто кричит? — спросила девушка.

— Тот и кричит, у кого чувства. У каждой самбы своя падейра.

— Что-что? — спросила девушка Таня.

Гришка объяснил:

— Падейра. Чего же тут непонятного — значит свой голос. А ваш транзистор могли бы и выключить, он вас, наверно, глухой сделал.

Девушка транзистор выключила. Прислушалась.

— Действительно, — сказала она. — Кто-то кричит. Как будто тонет.

— Может, и тонет, — сказал Гришка. Спрыгнул с подоконника и опять огородами побежал на улицу к парню Егору, что сидел на брёвнах.

А девушка уже вышла. Посмотрела на парня и засмеялась. И пошла вдоль по улице по своей стороне. И парень засмеялся. И тоже пошёл по улице по своей стороне. Они шли, как будто между ними протекала река и не было мостика, чтобы им встретиться.

— Ничего, — сказал Гришка. — Мостик, наверное, будет.

Он прибавил девушку Таню и парня Егора к толпе своих друзей. Поставил их на картине позади Ларисы Валентиновны. Но чтобы они не стояли так безразлично, он, поразмыслив, посадил их на белого коня Трактора верхом. Получилось красиво. А когда дорисовал картину, сел на брёвна и задумался.

«Что ли, мне закричать на тот берег? Чувства у меня тоже хорошие». Он и не закричал ещё, как его кто-то за плечо тронул. Обернулся Гришка позади него девочка Лиза стоит.

— Ты чего так громко кричишь? — спросила девочка Лиза. — Даже мой Шарик, на что вертлявый и озорной, и тот услышал.

— А ты чего такая нервная? — спросил Гришка. — Вдруг гроза, а ты нервная.

Девочка Лиза села рядом с Гришкой, повздыхала и рассказала историю, печальную до слёз.

Началась вся история с художника-живописца Мартиросяна. Зимой художник Мартиросян устроил в городе Ленинграде персональную выставку своих картин под общим названием «Моя волшебная новгородская родина». На всех картинах были изображены деревня Коржи и её окрестности в таких ярких красках, что многие посетители выставки написали в книгу отзывов восторженные слова. И про себя решили не ездить в отпуск на Южный берег Крыма, на Кавказ или в Прибалтику, но поехать именно в Коржи, полюбоваться красотой Валдайских угоров. Взрослые посетители выставки взяли своих детей, а те, естественно, взяли своих собак. Собаки все с родословными, такими длинными и неистребимыми, как корень растения под названием «хрен». Все, как одна, с медалями за красоту и породу.

Дачные дети ходили по берегу реки, водили своих собак на поводках, друг на друга смотрели свысока — каждый считал, что его собака неизмеримо выше по происхождению, чем все другие. На красоту окрестностей они не смотрели — все на своих собак смотрели, чтобы те не испачкались, предположим, в навозе, поскольку по улице ходит деревенское стадо и испачкаться породистой собаке можно в один миг.

Девочка Лиза ничего про собачью чистопородность не подозревала. Она подобрала себе щенка, который случайно оказался в деревне Коржи и, дрожа от дождя и холодного ветра, пришёл ранней весной к ней на крыльцо и поцарапался в дверь. Он был совсем маленький, с совсем голым брюхом. Уши у него печально висели, с хвоста капала сырость. Глаза смотрели на Лизу с мольбой. Девочка Лиза была счастлива со своим щенком, которого за круглый вид прозвала Шариком. Счастье их кончилось именно в тот момент, когда девочка Лиза, обидевшись на Гришку и Пестрякова Валерия, пошла презирать их в свой палисадник, где пышно росли цветы.

«Гришка глупый, Пестряков грубый, — думала Лиза. — Не стану я с ними дружить. Они мне совсем не подходят».

Щенок Шарик попытался лизнуть Лизу в нос, чтобы хоть таким образом развеять её настроение.

— Шарик, Шарик, — сказала Лиза, — я сейчас привяжу тебе золотую ленточку на шею и пойду с тобой на берег реки, где гуляют культурные дети со своими красивыми собаками. А на этих бескультурных Валерку и Гришку я обижена на всю жизнь.

Обида — ах! — это трудное слово, но как оно легко произносится. Именно в этот момент Пестряков Валерий, чинивший рогатку, поёжился и попросил маму:

— Мам, закрой дверь, сильно дует.

Гришка споткнулся, коленку ушиб. А дядя Федя, высунувшись в окно, осмотрел ясное небо.

— Тучи, — сказал дядя Федя. — Сгущаются.

Лиза привязала Шарика на золотую ленточку, вплела себе в косу золотой бант, надела золотое платье и прошлась со щенком по берегу реки, там, где прохаживались и прогуливали своих собак посетители выставки. Лиза шла носик кверху, губы шнурочком шёлковым. Взрослые посетители, нужно им отдать справедливость, говорили с ласковыми улыбками:

— Ай, какая мордашка. Ах, какой жабик… — Это про Шарика.

— Ну, умница… — Это про Лизу.

Зато дети, как люди более искренние, именовали Шарика шавкой, сявкой, чучелом, муравьедом, даже помесью кошки с метлой. Про Лизу они говорили «дурочка», а также спрашивали: «Ты его для блох держишь?» Лиза не вынесла такого отношения, распечалилась, даже утопиться хотела или голодом себя уморить.

— Позор, — сказал Гришка, выслушав Лизин печальный рассказ. — Я тут сижу, кричу на тот берег, а нужно совсем о другом кричать. Пойдём к моему дяде Феде. Он нам поможет. Он одиноко скучает без дела.

Гришка неправду сказал — был не в курсе. Пока он прогуливался по деревне, дядя Федя сбегал в правление колхоза, провозгласил себя бригадиром дачников на покосе и сейчас энергично действовал у кухонного стола.

— Будем жарить баранину, — сказал дядя Федя. — Мне для ударной работы мясом заправиться нужно. Баранину я помыл, уксусом сбрызнул, перцем и солью посыпал, луком проложил. Пусть пропитывается. Ты поди на берег в ольшаник, там я видел две ольхи сухие, кем-то срубленные. Ты со своей подружкой приволоки их сюда. Уголь у ольхи стойкий, жар ровный — царские дрова. Раньше ольхой Зимний дворец отапливали. Она аромат прибавляет.

— Дядя Федя, пожалуйста, дайте совет.

— Это потом, — сказал дядя Федя. — Я сегодня, не поев баранины, не способен к оригинальным мыслям.

— Пойдём, — сказал Гришка девочке Лизе.

Тогда они притащили ольху.

Дядя Федя развёл костёр. Поджарил баранину на шомполе от старинного ружья. Когда они поели и облизали пальцы, дядя Федя сказал:

— Выкладывайте.

Гришка изложил Лизин рассказ в сокращённом и усиленном виде.

— Разве это беда? — сказал дядя Федя и посмотрел на Лизу по-своему, как бы вбок, но всё же прямо в глаза. — Эх, беда-лебеда! А ты не пробовала перейти речку вброд?

— Это ещё зачем? — В Лизином вопросе, как распаренная каша, пыхтела обида. — Буду я ноги мочить в новом платье…

— Ладно. Придётся снасть делать… Как зовут твою жучку?

— Шариком, — сказала Лиза.

— Какой размер?

— Маленький. Ему, наверно, три месяца. Такой, если взять без хвоста. — Она показала размер, какой бывает коробка из-под вермишели.

Лиза пришла чуть свет. Гриша и дядя Федя спали. Дядя Федя — на широкой кровати, которую купил благодаря своему ревматизму; Гришка — на раскладушке, как сверчок в алюминиевой мыльнице. Лиза села с Шариком у окна в кухне. Шарик тихо сидел, наверное, чувствовал что-то особенное.

Гришка проснулся от дяди Фединого громкого голоса.

— Гришка! — кричал дядя Федя. — Хочешь, чтобы я на покос опоздал? Мне ещё бригаду нужно будить. Пока растолкаешь — умаешься. Вставай, Гришка, беги за водой. Ополоснёмся, позавтракаем — и вперёд, мальчик!

Гришка схватил ведро, за водой сбегал. А Лиза сидела с Шариком у окна и даже завтракать с Гришкой и дядей Федей не захотела.

— Да, — сказал дядя Федя. — Беда-лебеда!.. Снасть! Вот, бери снасть. — Он полез под кровать, достал оттуда ошейник в медных заклёпках и бляшках с неизвестными письменами и знаками и ремешок узкий с кисточками по всей длине. Возле петли, за которую поводок рукой держат, была надета большая стеклянная бусина старинного вида.

Дядя Федя обрядил Шарика в ошейник. Погладил и сказал:

— Идите теперь туда, где тех собак выгуливают. Я скоро.

Лиза понурая шла, ничего не говорила. Гришка её утешал — мол, дядя Федя не подведёт.

Детей с собаками на берегу прибавлялось мало-помалу. Известно, городские, утомлённые телевидением дети на летних каникулах любят поспать подольше. Гришка и Лиза прогуливались с Шариком, ни на кого не обращая внимания. Зато владельцы высокопородных собак то и дело поглядывали на Шариков ошейник и поводок. Один из них, Костя Гостев, владелец эрдельтерьера, предложил Лизе выменять ошейник и поводок на губную гармошку.

Лиза и Гришка разговаривать с ним не стали.

Вдруг послышался шум. На берегу появились дачники в шортах. Каждый нёс грабли. Впереди — дядя Федя без граблей. Ему, как бригадиру, некогда сено сгребать: всё своё время он решил распределить на показ приёмов труда и словесное обучение.

— Перед работой, — говорил дядя Федя, — хорошо перейти речку вброд. Холодная вода придаёт бодрость и ударное настроение. А это что?! — вдруг воскликнул дядя Федя таким голосом, словно споткнулся о небольшую Пизанскую башню. — Удивительно! Откуда у нас такое чудо?

Дачники с граблями стали смотреть по сторонам. Но дядя Федя привлёк их внимание туда, куда надо, присев перед Шариком на корточки.

— Сюда смотрите! Это же африканская вангва! Шарсимба! Охотник на львов. Перед вами, товарищи, прекрасный экземпляр щенка этой редкой, отважной собаки.

Один из дачников возразил.

— А вы, — сказал, — не заблуждаетесь? По-моему, это дворняжка.

— А кто, по-вашему, был моряком дальнего плавания, я или ещё кто-нибудь? — спросил дядя Федя.

— Я, во всяком случае, не был, — сконфузившись, признался дачник.

— Вот именно. — Дядя Федя поднял Шарика на руки, поглядел его зубы, когти, нашёл какие-то обязательные для африканской вангвы бородавки и пятно на хвосте. — Ошибки быть не может, — сказал он. — Вангва! Шарсимба! Чудо!.. Я, когда с завода ушёл — мы на заводе с Пашкой работали, он академик нынче, — куда я наладился? В торговый флот. Не могу на одном месте долго сидеть — характер движения просит… Вы знаете, какой раньше у нас был флот? Очень небольшой. Месяц в океане идёшь, два — своего флага не встретишь. Всё английские, голландские и прочий капитализм. А сейчас? Мне мои друзья-моряки рассказывают: приветственные гудки по всем широтам. Из-за мыса вырулишь — навстречу корабль с красным флагом. «Привет, братишки, куда путь держите?» Вот сейчас как! — Дядя Федя поцеловал Шарика, для чего стал на четвереньки. — Чучулуп мау лефу назия пык! приказал он.

Шарик принялся прыгать и рычать. В одну сторону рыкнёт, в другую… Перевернётся и снова рыкнёт.

— Африканская вангва, — повторил дядя Федя чуть ли не со слезами. Она таким образом львов ищет. По специальной команде. Это у них в крови. А уж как найдёт — не удержишь. Пойдёмте, товарищи, перейдём речку вброд. Дядя Федя предположил вслух, что, вероятнее всего, какой-нибудь неразумный моряк привёз вангву своим неразумным родственникам. — А где у нас львы? спросил он, вступая в воду реки.

Дачники с граблями пустились переходить речку. Они обсуждали событие с привлечением фактов из книги охотника Даррелла и других иностранных авторов. Тем временем на берегу собралось много юных владельцев собак, которые всё слышали и видели и теперь стояли понурясь. Окончательное уныние напало на них, когда на берегу появились парень Егор и девушка Таня. Они отстали от основной массы помогающих колхозу дачников, потому что парень развивал перед девушкой по пути различные интересные темы, сворачивал не в ту сторону и останавливался. Подойдя к берегу, парень Егор оглядел ребят и собак заинтересованными глазами.

— Странно. Африканская вангва. Шарсимба. Охотник на львов. — Лицо парня покрылось румянцем, глаза засверкали огнём интересных тем. — Кстати о львах и ошейниках древнеафриканской ручной работы! — воскликнул он и предложил Тане перейти речку вброд.

Мальчишка Костя Гостев пнул ногой своего эрделя.

— Лизка, давай меняться. Я тебе Юшку отдам. Он цыпу умеет делать.

Костин эрдель Юшка сел на задние лапы, передние он держал на весу согнутыми, словно на каждой лапе висело по ридикюлю.

— Губную гармошку в придачу отдам и водяной пистолет, — продолжал Костя.

— А я тебе что?

— Вангву. Шарсимбу.

— Что ты, — прошептала Лиза. — Разве можно такое говорить? — Она погладила Костиного эрделя рукой изгибисто и не прикасаясь. — Пойдёмте, Григорий, обратно.

«Что-то вежливость на неё напала», — подумал Гришка с опаской.

Шарик бежал за ними, рычал и тявкал.

Гришка отметил: шла Лиза не так, как прежде, не просто, но как бы с умыслом, с какой-то настораживающей заботой, а когда пришла и села на брёвна возле нового дома, платье оправила, подбородок подняла величаво и опустила ресницы со вздохом.

— Григорий, — сказала она. — Вы знаете, о чём я мечтаю? Нет, вы, Григорий, не знаете. — И слова у неё были мёртвыми, словно хорошо высушенное и отлакированное дерево, сохранённое для потомства. — В детстве я мечтала о говорящей кукле. Сейчас я мечтаю о говорящей собаке. А когда вырасту, буду мечтать о говорящей лошади.

— Да? — сказал Гришка. — Может быть, Шарик ещё научится?

Лиза возразила с уверенностью:

— Не спорьте, Григорий. Шарсимба очень отважный пёс, но разве он сможет заговорить?

— А может быть, он не хочет, — сказал Гришка. — Ведь всегда есть опасность наговорить глупостей.

— Мне его жалко, — вздохнула Лиза.

Шарик, который до этого разговора рычал и крутился волчком, вдруг сник. Уши опустил. Хвост поджал. Теперь это был не охотник на львов, а маленький и беззащитный одинокий щенок.

— Интересно, — прошептал он. — Может быть, вы объясните всё же…

— А ты помолчи! — прикрикнула на него девочка Лиза. — Тебя покамест не спрашивают. Не терплю, когда младшие в разговор вмешиваются.

Шарик поднялся и, поджав хвост, побежал мелкими шагами в край деревни.

Лиза крикнула:

— Шарик, ко мне!

Но Шарик не обернулся.

— Ко мне! Тебе говорят!

Но Шарик только надбавил шагу.

Девочка Лиза принялась возмущённо высказываться на тему, как она Шарика спасла, как давала ему конфеты и каким, сам видишь, он оказался неблагодарным.

Отметил Гришка — изменилось что-то в природе, словно приблизилась гроза с гремучими молниями, пока ещё невидимая, но уже ощутимая. Понял, что жизнь его теперь усложнилась — только глаз, да ушей, да ещё доброты для понимания её будет мало.

Ещё издали поманил Гришку тёплый хлебный запах. Гришка на запах пошёл. Он думал: что же случилось, почему так грустно ему? Думал и хлебный запах вдыхал.

Мама всегда говорила:

— Относись к хлебу почтительно, как к отцу. Ешь его аккуратно.

Дядя Федя, наверное, относился к хлебу, как к другу, он его похлопывал, и приговаривал, и подмигивал, будто давно с ним не виделся. А когда нарезал для еды, прижимал каравай к животу. Ломти отваливал толстые, одним круговым движением, присыпал крупной солью и дышал с удовольствием, словно выходил из продымлённого помещения на улицу.

— Подыши, — говорил он. — Дух какой. Всякий раз поражаюсь. И что в нём? Не пряник — хлеб простой, а как пахнет.

Запах хлеба по мере Гришкиного продвижения становился всё крепче. Заметил Гришка, что собаки и курицы вдруг повернули носы в одну сторону. А запах хлеба стлался над землёй величественно, как басовый звон.

— В пекарне, наверное, хлеб поспел.

Пекарня посреди деревни была в бывшей старинной церкви. Церковь ту старинную купец Зюкин построил, очень хитрый купец и очень всё к себе загребущий. Была церковь толстостенная, грузная, как сундук, даже самые древние бабки-старухи на неё не крестились — такая некрасивая, к земле прижатая.

И вот запах хлеба её как бы поднял, стены раздвинул, как бы раскалил изнутри.

Шёл Гришка к пекарне медленным шагом, задавал себе вопрос: «Почему мне так грустно?» И размышлял о хлебе — он недавно вкус хлеба понял. Рядом и позади Гришки собаки шли, курицы, лошади, кошки, сороки, муравьи…

Пекарь — раскрасневшаяся тётя Полина высыпала из окна всем гостям крошек-обломышей. Гришке дала краюху мягкую, пушистую, неровную, но от запаха как бы круглую, такую большую и всевозрастающую. Такую чудесную, что Гришка глаза зажмурил и вообразил следующее: когда-то давно, много-много лет назад, когда все люди были детьми, когда деньгами служили разноцветные стёклышки, земля была свежая и молодая, такая мягкая, такая пушистая и такая духовитая, как горячий хлеб. И вот на её поразительный запах слетелись со всей вселенной букашки, и лошади, и слоны, и киты, и медведи, и черепахи. Тогда небось все летали. Слетелись — и теперь на земле обитают.

Сквозь эту грёзу различил Гришка щенка Шарика. Шарик лежал в отдалении, в тени лопухов, а в глазах его тёмных стояли слёзы.

— Худо, — сказал Гришка. — Так худо, хуже и не придумаешь.

И вдруг Гришка ответил на свой вопрос: «Почему мне так грустно?» Потому, ответил, что осознал одну чрезвычайно простую мысль.

При встрече он выскажет её девочке Лизе без колебаний.

Возле правления колхоза висела доска с надписью: «Приказы и объявления». И то и другое сугубо официального смысла прикалывали на доску кнопками. Вечером на этой важной доске появилось объявление частного характера, к колхозным делам никакого отношения не имеющее. Написано на нём было:

А под объявлением сидел щенок Шарик, и вид у него был неважный.

Первым объявление прочитал Гришка: он всякое письменное слово читал, развивался для будущего поступления в школу.

— Зачем искать? Пойдёшь ко мне. Не сомневайся, я очень верный.

— А я и не сомневаюсь, — ответил Шарик и хвостом вильнул, как бы извиняясь. — Только ты меня взять не можешь, тебе у мамы спрашивать нужно.

— Она согласится. Она как увидит тебя, так сразу полюбит. Будем вместе в городе жить, — сказал Гришка таким голосом, словно дело это решённое.

Шарик глаза опустил, голову между лап свесил.

— Нет, — сказал он. — Я здесь хочу жить, в этой красивой местности.

Дачные дети подошли, прочитали объявление, стали наперебой щенку Шарику предлагать себя в верные друзья. А Костя Гостев, который своего учёного эрделя Юшку хотел променять, стоял сейчас в речке, синий от холода, и уши водой мочил — бабушка у Кости была человеком решительным и справедливым. Вдруг толпа расступилась — к доске объявлений подошли сразу двое: Пестряков Валерий и козёл Розенкранц.

— Ясное дело, я тебе верный друг, — заявил Пестряков. — Сразу в лесной поход пойдём по компасу.

Шарик голову ещё ниже свесил.

— Извини, я к тебе не могу…

— То есть?! — воскликнул Пестряков вопросительно.

— У тебя удивления нет, — прошептал Шарик. — Вдруг мы в лесном походе льва встретим?

Пестряков Валерий рот широко открыл и долго не мог закрыть.

— Да, — сказал козёл Розенкранц. — Положеньице.

Тут толпа расступилась ещё раз, как бы в кружок стала. И в этом кругу посередине оказалась девочка Лиза в совсем новом платье.

— Это ещё что? — сказала она и ногой топнула. — Ты моя собственность. Я над тобой хозяйка.

Все молчали. И собаки, которые пришли с дачными детьми, тоже молчали, только носы отворачивали.

— Я человек честный, — объяснила Лиза с гордостью. — Признаю: может, я его немножко обидела в словесной форме.

— Если совсем маленько, то может быть… — попробовал заступиться за Лизу козёл Розенкранц, но фыркнул вдруг и добавил: — Лизка, скажи большое спасибо, что я теперь стал культурный, даже книжку читаю о путешествиях в жаркие страны, не то я бы тебя сейчас в пыли вывалял и в крапиву затолкал.

Тут Гришка выступил вперёд и без колебаний высказал Лизе простую мысль, которую понял, когда ел горячий хлеб из пекарни. Но поскольку он ещё не учился в школе, то простые мысли не умел излагать просто. Вот что у него получилось:

— Если друг, то не собственность. Если собственность, то унижение. Если унижение, то в дружбе измена. Если измена, то предательство. А предательство маленьким не бывает.

Лиза сделалась красной, как её красный шёлковый бант.

— Ах, так! — воскликнула она. Направилась было уходить с высокомерным презрением, но повернулась, всхлипнула и прогудела не слишком разборчиво: — А Шарик сам изменник. И пишет безграмотно, как курица лапой… И вы такие же…

Пестряков Валерий остался у доски приказов и объявлений уговаривать Шарика, а Гришка пошёл по деревне. Он размышлял над той простой мыслью и почему-то девочку Лизу жалел. Представлялась ему девочка Лиза, с носом, так высоко задранным, словно она хочет проклюнуть небо. Но ведь небо иллюзия, просто-напросто оптическая синева.

— Здравствуйте, Григорий… Я, Григорий, домой вернулся.

От неожиданности Гришка вздрогнул, голову поднял — на ветке воробей сидит нахохлившийся, Аполлон Мухолов.

— Здравствуйте! — закричал Гришка. — Вы в отпуск?

— А вы, как я вижу, стали шутником, — сказал воробей Аполлон Мухолов. — И пожалуйста. И на здоровье.

— Что случилось?

— И не спрашивайте!

А когда они помолчали немного, не мешая друг другу вопросами, Аполлон Мухолов сказал:

— Разбита мечта.

— Вы поссорились с чайкой?

— Нет. Я улетел тихо.

— Но, надеюсь, вас теперь можно называть моряком?

Аполлон Мухолов кинул на Гришу несколько быстрых булавчатых взглядов.

— Нет. Моряка из меня не вышло. Хотя, если быть справедливым, морских воробьёв нет в природе. Морские птицы питаются рыбой. У меня от неё изжога и дурной запах во рту… А волны! Вы видели волны?

— Нет ещё, — честно сознался Гришка. — Крупных волн я ещё не видел.

— А ветер! Бешеный ветер, и спрятаться негде. Весьма неприятное и постыдное чувство — неуправляемость. Тебя куда-то несёт, а ты не можешь противостоять и бороться… Конечно, справедливости ради, нужно отметить, что тамошние береговые воробьи приноровились. Они умеют предчувствовать ветер и научились скрываться вовремя. А в затишье, когда тепло и безопасно, они купаются в море на мелком месте. Вы бы видели, какими они тогда становятся гордыми и надменными, прямо микробакланы. Но с моей отвагой на море невозможно. Последний раз я утомился, летая, как буревестник, над морем, там, где волны, сел на плавающий предмет, и — что вы думаете? — этот предмет оказался уткой-нырком, которая сунула голову в воду и высматривала добычу. Она её высмотрела и нырнула. Не кривя душой, я скажу — я испугался. Вы бы не испугались, оказавшись в открытом море? К тому же, как вы, наверное, догадались, я не умею плавать.

— Вас спасли пограничники? — спросил Гришка.

Аполлон Мухолов посмотрел на него с укоризной.

— Шутки тут неуместны. Меня спасла моя чайка… И это ужасно. Я потерял престиж. И я решил уйти тихо. — Аполлон Мухолов нахохлился. Именно в тот трагический момент в моих суждениях появились ирония и сарказм. Надеюсь, вы это заметили?.. Любовь, Григорий, дело ответственное. Нужно быть всегда на высоте и не выглядеть мокрой курицей. Ах, какое это сложное дело — любовь!

Придя домой, Гришка спросил прямо:

— Дядя Федя, любовь — сложное дело?

— Смотря как посмотреть. Если любовь, так — любовь. А если нет её, тогда — сложное дело… — дядя Федя оживился, воскликнул вдруг: — Вот оно! — Полез на печку и, достав оттуда пишущую машинку, сказал: — Мемуары писать старикашечье дело. А я ещё молодец — займусь поэтическим творчеством. Я в себе силы чувствую прилив.

Дядя Федя принялся шагать по избе, размахивая руками, дёргая головой. Потом набросился на пишущую машинку и зафиксировал:

Она была красивая, как сон,

Как воздух сна,

Как сна очарование.

В неё влюбивши был весь первый эскадрон.

И резкий фокус расставанья.

И чуждый стук копыт…

— Это про что? — шёпотом спросил Гришка.

— Про любовь. Разве про что другое пишут стихами?

— А фокус какой был?

Дядя Федя глянул на Гришку и глаза прикрыл, словно Гришкины щёки с ярким румянцем от витаминов ослепили его.

— Фокус в оптическом смысле. Очень резкий был фокус… Её махновцы казнили. Они её связанную затоптали конями…

Когда дядя Федя руку от лица отнял, то увидел Гришка в его глазах сырой блеск.

— Да… — сказал дядя Федя. И голова его опустилась к столу. И ещё опустилась… И…

Видать, шрамы от многочисленных ран, а также ожогов, ушибов и вывихов в некоторых случаях сдерживаться не помогают. Даже наоборот.

Ночью Гришка спал плохо, ворочался. Всё слышался ему тот чуждый стук копыт. Под утро он крепко уснул и заспался.

Открыл глаза — у окна дядя Федя. Фуражка-капитанка на нём, китель с орденами и морские брюки, но босиком — наверно, ботинки парадные куда-то засунул и не найдёт.

— Письмо от Пашки пришло. Испытания проходят успешно, — сказал дядя Федя торжественным голосом.

Гришка вскочил, глаза ополоснул.

— Кто испытывал? Дядя Вася?

— Васька сбежал после второго прогона. Заскучал. Языком чесать ему запретили, на гармонии играть нельзя. Игра на гармонии аппаратуру разлаживает. Не понимает аппаратура, где настоящие переживания, где от музыки. Устроился Васька в молодёжный клуб «Романтики» гардеробщиком. Там ему болтать будет с кем… — Дядя Федя оглядел Гришку с придирчивым одобрением. — Пашка спрашивает, как твоя становая ось? Зовёт в Москву на нетрясучем транспорте прокатиться.

Гришка перебил дядю Федю повторным нетерпеливым вопросом:

— Так кто же испытывал?

— Пашка сам. И ещё один человек… Наш командир, товарищ Гуляев.

Гришка остановился посередине избы и отчётливо ощутил, что становая ось за эти дни у него покрепчала.

— Ух ты… — прошептал он.

За завтраком, попивая чай с молоком, Гришка воображал нетрясучий транспорт шарообразной формы и себя машинистом. Бурное море вообразил, в котором Аполлон Мухолов тонет, и, чтобы не засмеяться, закашлялся.

— Знаю, — проворчал дядя Федя. — Некоторые внуки воображают, что до всех тонкостей и глубин они своим умом дошли. Возмутительное самомнение! Я спрашиваю: что они понимают в жизни? И отвечаю на этот вопрос категорически: мало чего они понимают. — Дядя Федя запил эту длинную тираду чаем и спросил как бы исподволь: — Ну и как же мы в этом наступившем дне будем жить?

— Нормально, — ответил Гришка. — А то как же?

— Да, — сказал дядя Федя. — У некоторых внуков развивается заносчивый стиль в разговоре.

Правда в дяди Фединых словах была, Гришка покраснел. Но тут, не постучав, поскольку дверь была нараспашку, вошёл Пестряков Валерий.

Очень хмурый.

Очень угрюмый.

Весьма озабоченный.

Вошёл и сказал:

— Фёдор Иванович, отдайте обратно.

— Или вот некоторые, — проворчал дядя Федя. — Входят в дом без стука и не здороваются. Где уважение?.. Я вот, к примеру, создал передовую бригаду из дачного населения, научил её колхозной работе на сенокосе, так научил, что они теперь без меня управляются, и не горжусь этим. Сейчас я чувствую в себе прилив сил, чтобы заняться изобразительным творчеством, и носа не задираю. Гришка, неси рубанок, я буду подрамник мастерить.

— Фёдор Иванович, — снова сказал Пестряков Валерий. — Отдайте обратно, будьте добры.

— Что отдать? Что ты ко мне пристал?

— Удивление моё отдайте.

— Мы с тобой поменялись? Поменялись. Ты сам настаивал? Сам. Я ему удар без промаха подарить хотел, а он настоял — поменяемся.

— Теперь разменяемся.

— Удивляюсь, — сказал дядя Федя. — Это нехорошо, Валерий. Через мой удар без промаха в широком смысле ты знаменитым Пестряковым стал. Своего добился, а теперь обратно? Что ты на это скажешь?

— Гришка и без удара знаменитый, — проворчал Пестряков Валерий. Что, думаете, я слепой? И жить ему не скучно… А мне хоть плачь… У меня такое мнение, что я сам собой преданный и теперь уже я — это не я. А Гришка, он есть как есть, да ещё с прибавкой.

— Гришка… — проворчал дядя Федя. — Гришка — другое дело… Гришка, неси молоток и пилу-ножовку.

Лоб у Пестрякова Валерия сморщился, коротко стриженные волосы засверкали, как металлические.

— Вот я и говорю, — сказал он. — Шарик со мной без удивления не хочет в лесной поход идти.

Дядя Федя метнулся через комнату к двери, потом к окну метнулся, потом к печке. Потом остановился посередине избы.

— Ну, ты злодей, Пестряков! Трудно старому человеку без удивления, печально. К примеру, лечу я на самолёте. Знаю законы — знаю, отчего самолёт в воздухе держится. С инженерами знаком, даже академику этого дела Пашке старинный товарищ. И всё равно удивляюсь. Как не падаем? Столько железа, столько народа. И хорошо мне от этого удивления. И на всех я смотрю ласково. Может, я ещё об этом музыку сочиню. Или вот транзистор у девушки Тани. Что в нём? Ни шнура нет, ни лампочек, ни солидности. А звучит. Подумаю — жуть. В любом месте природы включи — а там мысль человеческая бьётся. И я везде вместе со всеми. Гришка вот… — Дядя Федя глянул на Гришку, словно впервые его увидел, и поразился: — Сила в нём небольшая, становая ось пока тонкая, образование, прямо скажем, дошкольное. Что в нём? Весьма удивительно. Весьма…

— Отдайте, — твёрдо сказал Пестряков Валерий.

— Ты опять за своё? — Дядя Федя руками взмахнул. — Как я буду заниматься изобразительным творчеством без удивления?

— Вы по памяти, — посоветовал Пестряков Валерий.

— Если по справедливости, — произнёс за окошком Аполлон Мухолов, — то вы, Фёдор Иванович, уже устарели для творчества. Старость не радость. А удивление, о котором вы сейчас говорили, происходит от невежества и бескультурья.

Дядя Федя возмутился. Дядя Федя высунулся в окно.

— Я устарел? Кто это говорит? Ты почему вернулся? Что, Аполлошка, хлебнул горя? Не выдержал трудностей морской жизни?

— Удивление — простейшая эмоция, — пробрюзжал воробей.

— Вот и отдай его Пестрякову. Командую. Раз на раз. Два на два. Аполлошка без удивления — ура!.. Это я устарел? Я вам ещё покажу! Гришка, я помчался к художнику Мартиросяну за консультацией. — Дядя Федя выскочил на крыльцо и уже на крыльце сказал: — Глупый ты, воробей, исключительно глупый. Удивление — радость разума.

Аполлон Мухолов повертел головой, позёвывая. А Пестряков Валерий порозовел вдруг. Глаза его расширились, в них засветилось нечто такое, чем должен владеть всякий поступающий в первый класс.

— Ну и дела! — голос Пестрякова Валерия был похож на глубокий вздох после долгого недышания.

Гришка смотрел на Пестрякова и любовался.

Воробей Аполлон Мухолов заметил с сарказмом:

— Пестряков, у вас теперь глупый вид.

— Не задевай! — Это сказал щенок Шарик. Он лежал у порога и уже мечтал, как они с Пестряковым Валерием поедут в Сомали охотиться на большого льва. А может быть, отыщут его где-нибудь в здешней местности.

«Может быть, мы не будем его кусать, — думал Шарик. — Может, мы с ним подружимся. Конечно, лев — из кошачьих зверей, но всё-таки он не кошка…»

Пестряков Валерий сел на лавку рядом с Гришкой. Ткнул его в бок локтем, плечом толкнул и воскликнул:

— Ну, дела!.. Лизка сейчас перед корреспонденткой из Новгорода выкаблучивается. Три банта на голову нацепила и врёт… Ну, дела!

Дядя Федя сколотил подрамник, натянул холст, загрунтовал его, спросив рецепт у художника-живописца Мартиросяна, и написал картину в ярких красках. Картина называлась «День моей жизни». На ней были бурые, как пахота из-под снега, пятна с пронзительными синими прожилками, сиреневые зигзаги, красные змеи, голубые проталины и зелёные взрывы, не просто зелёные, но кислые, как уксусная кислота. По всем этим краскам, искореженно-сжатым, как сплетённые пальцы воюющих рук, в самых тугих узлах были явственно нарисованы мелкие человечки то ли с красными волосами, то ли в алых шапочках.

— Опыта у меня мало, — сказал дядя Федя. — Не полный день на картину поместился, только раннее утро. Может, дальнейшее поверху нарисовать, пунктиром?

Гришка спросил:

— Что ранним утром случилось?

Дядя Федя повернул к нему перепачканное краской лицо.

— На рассвете мы взорвали эшелон с горючим. Цистерны в болото вползли. Болото горело, шипело и трещало, как масло на сковороде, если ещё воду на сковороду брызнуть. Кочки по воздуху порскали, объятые пламенем. Нам уходить было некуда, только через болото… После этого мы отступили к Окуловке, раненых унесли.

Гришка сказал:

— Ясно.

Аполлон Мухолов и тут проявил иронию:

— Вам, Фёдор Иванович, лучше всего безразмерную картину создать, вроде киноленты. Но не в этом вопрос. Что это за человечки нарисованы в красных шапочках?

— Партизаны же! — крикнул Гришка. — В дыму и в огне!

Дядя Федя отвернулся от Гришки и от картины, в окно уставился. Загрустил, что ли?

— Тут нарисовано всё, что перед глазами. Я впереди шёл. Дым, стало быть, кочки те, вода, огонь… Дышать нечем — гарь.

— И всё-таки что они значат?

— Гномы! — догадался Гришка.

— А где это вы видели гномов? — спросил Аполлон Мухолов. — Если мы даже перейдём на рассмотрение темы в мифологическом плане — и то.

— Что «и то»? — грустно спросил дядя Федя.

Аполлон Мухолов приосанился.

— Вам, как начинающему художнику, следовало бы знать, что гномы, тролли и эльфы водятся лишь в заграничной мифологии. В русской жизни и в былинах таких существ не замечено.

Дядя Федя посмотрел на воробья терпеливым, тоскующим взглядом.

— А кто же, по-твоему, вокруг нас бегает в красных шапочках?

Аполлон Мухолов от неожиданности икнул.

— Как, — спросил он, — бегают?

— Просто бегают, — ответил дядя Федя. — И шмыгают. А также шныряют. В красных шапочках.

— Ну, знаете! — Аполлон Мухолов перья распушил. — С вашим воображением! Впрочем, наверное, к старости всё вокруг начинает шнырять и шмыгать.

— А я всегда заявлял, что ты, Аполлошка, начётчик и формалист, сказал дядя Федя. — Если ты в живописи не понимаешь, зови художника Мартиросяна.

Аполлон Мухолов вздорно чивикнул и полетел в деревню.

Гришке очень нравилась дяди Федина картина, поэтому он с тревогой ожидал прихода художника. Но Аполлон Мухолов пришёл не с художником, а с милиционером товарищем Дудыкиным и его замечательной розыскной собакой по кличке Акбар.

— Ты кого привёл? — спросил дядя Федя.

— Кого надо, — заносчиво ответил Аполлон Мухолов. — Художник Мартиросян сам синих лошадей рисует. Вы с ним заодно. А этого не бывает!

— Паршивый ты воробей, — сказал дядя Федя. Уселся к окну, сделал скучное лицо и скомандовал: — Дудыкин, Яшка, давай. Критикуй картину.

Милиционер товарищ Дудыкин долго на картину смотрел, щурился, бровью дёргал. Воробей Аполлон Мухолов скакал по верху подрамника, суетился и всё сказать что-то хотел.

— Справедливости ради я промолчу, — наконец сказал он, словно уже одержал победу.

— А что? — Милиционер товарищ Дудыкин взял табуретку, сел на неё крепко. — Дядя Федя, нам нравится. Нам думается — это неплохо.

— Ты за себя говори, — проворчал дядя Федя, смягчаясь.

— Факт чувствовал, — сказал Акбар.

— Про меня картина… Ранним утром я один на один с браконьером по кличке Глухарь. У него двустволка. Я без оружия. Поздней осенью дело. Холод и сырость. Не предполагал я, что у меня воспаление лёгких, думал, так себе — кашель. Взяли мы его, чёрта. Силён был, силён. Ему бы железо на стадионе бросать, побивать мировые рекорды, а он — душегубец. Не только взрослых лосей — лосят не жалел. Вот он, — милиционер товарищ Дудыкин погладил Акбарову голову, — он из кустов в самый критический миг выскочил. Он меня искать пошёл самостоятельно, потому что без меня скучал и мою болезнь чувствовал.

— При чём тут это? — чивикнул Аполлон Мухолов.

— Оно и есть, — ответил ему милиционер товарищ Дудыкин. — Потом меня в райбольницу отправили — температура у меня оказалась критическая.

— Согласен. Но зачем тогда эти мелкие человечки? Нет их! Не только в натуре, даже в русских народных сказках они отсутствуют!

— Разве! — Милиционер товарищ Дудыкин посмотрел сначала на своего верного пса Акбара, который ухмылялся едва заметно, потом обвёл глазами дяди Федино жильё. — А кто же тогда бегает вокруг нас в красных шапочках? — спросил он.

— Никого нет! Никого! — закричал Аполлон Мухолов. — И не может быть! — И сам себя клюнул в палец, не справившись с нервами. Клюнул и снова в деревню понёсся.

— Наверное, за живописцем, — сказал Гришка.

Но Аполлон Мухолов привёл в дяди Федин дом председателя колхоза Подковырина Николая Евдокимовича, известного на весь район трезвыми, продуманными суждениями. Николай Евдокимович долго смотрел на дяди Федину картину. Потом головой потряс.

— Память у тебя, старик, беспощадная. Один жеребёнок сгорел. Остальных лошадей мы успели вывести. Ведь успели же!.. Зачем укоряешь? — И замолчал.

Он так долго молчал, что Аполлон Мухолов не выдержал, спросил:

— Кто вокруг в красных шапочках бегает?

— Как кто? — Председатель поднял на Аполлона усталые от забот глаза. — Мормыши бегают… Иногда их называют шнырями.

Аполлон Мухолов упал с подрамника, хорошо, на спину Акбару, который всё так же едва приметно ухмылялся.

Гришка принялся таращиться по углам, но ничего, кроме предметов обихода, не разглядел.

«Аполлон их не видит, и я не вижу, — подумал Гришка. — Аполлон понятно: он теперь зловредным стал, ироничным. А я почему не вижу? Наверно, зрение у меня ещё слабое».

Когда дядя Федя и Гришка остались в избе одни, дядя Федя сел на табуретку напротив своей картины и принялся скрести бороду пятернёй.

— Тяжёлое, оказывается, дело — изобретательное искусство. Мозги у меня прямо кипят от творческих размышлений. Я столько красок извёл, а яркости не добился… Но ничего, перейдём речку вброд.

— Вы в каком смысле говорите, в прямом или в иносказательном? спросил Гришка.

— Чего же тут иносказательного? Всякое дело — жизнь. Иначе дело не дело и время тратить на него не нужно. А жизнь — река бурная. Некоторые физкультурники, конечно, вплавь метят. Но вплавь течением сносит. Нацелился в одно место, а выплыл где? То-то и оно… Некоторые хитроумные на лодочке норовят, да ещё так, чтобы за них другие гребли. А вброд хоть и медленнее, зато всё чувствуешь: и камни подводные, и ямы, и мели. И в полную силу ощущаешь течение струй.

— А как повалит? — спросил Гришка.

— Что ж, иногда и повалит. Дак ты вставай прытче и снова вперёд. Красок мне, чувствую я, не хватит для новой картины, придётся в Новгород ехать. Ты гулять пойдёшь, к художнику-живописцу зайди. Пусть алой краски даст в долг для начала.

На высоком берегу реки Лиза стояла в красивой позе. Очень серьёзная девушка в очках фотографировала её на фоне заречной природы.

— Здесь, глядя на свой родной край, я мечтаю стать круглой отличницей, — говорила Лиза.

— А ты перейди речку вброд, — посоветовал ей Гришка.

Лиза ему ничего не ответила, но так выпятила губу, чтобы всем наблюдателям стало ясно, что она даже глядеть на него не желает.

Девушка в очках была корреспонденткой из Новгорода.

— Восхитительно, — сказала она и навела фотоаппарат на Гришку. Но Лиза загородила объектив своей головой с тремя бантами.

— Он нетипичный. К тому же нездешний. Здешние все хорошие… кроме Валерки.

Художников дом был пустой и светлый, стены и печка расписаны темперой. Каждая комната имела свой мотив, как песенка. В комнате, где на диване лежал художник и размышлял, на стенах по белому фону нарисован золотой лес с золотыми плодами.

— Когда я совсем маленьким был, пожалуй, ещё поменьше тебя, объяснил Гришке художник, — и когда меня в этой комнатушке спать укладывали, я всегда видел сны, которые казались мне золотыми. И теперь, когда мне хочется поразмышлять или вообразить нечто красивое, я всегда в этой комнате располагаюсь. Садись, я твой портрет рисовать начну.

Захар Петросович Мартиросян повёл Гришку в другую комнату с большим окном, посадил на табуретку и принялся рисовать его прямо кистью на полотне. Гришка сидел, смотрел на картины. На одной была изображена ледяная погода, пронизанная изломанными солнечными лучами, такая яркая, как снежный блеск. На других картинах были нарисованы другие мотивы. Все яркие, но все с грустью. Или идёт лошадь по трамвайным рельсам. Или попугай на морозе в клетке сидит, а люди, обнявшись, идут куда-то в тепло. Тревожно Гришке от таких картин.

Напротив Гришки портрет пожилого человека с таким спокойным лицом, словно этот человек дедушка, а у него на коленях внук, и у внука нет никаких болезней и никаких печалей, только здоровье и радостная жизнь.

— Кто это? — спросил Гришка тихо.

— Партизанский командир, товарищ Гуляев.

— Неужели он такой?! — воскликнул Гришка с разочарованием.

— А каким же ему быть — он прошёл огонь, воду и медные трубы.

Гришка молчал, поняв поговорку как обычную похвалу. Глядел на портрет с неловкостью, словно его обманули. И портрет на него глядел и как будто посмеивался.

— Огонь, вода и медные трубы — три самых тяжёлых испытания для человека, — продолжал говорить живописец Захар Петросович. — Особенно трудно, когда они следуют именно в таком порядке: огонь, вода и медные трубы.

— Почему? — прошептал Гришка, чувствуя холодок по спине.

— Потому что огонь — когда твою родину настигла беда. Когда ты должен пережить всё людское горе, показать весь свой героизм и всю свою веру… Вода — когда забвение. Был человек нужен, был необходим. Люди по нему равнялись, свои жизни ему вверяли, и вдруг всё ушло. Никто к нему больше не обращается — жизнь мимо него устремилась. Словно машинист слез с паровоза, которым долгое время руководил; паровоз тот мчался вдаль, рельсы позади него травой заросли. Трудное испытание, оно может человека озлобить, превратить его в помеху для жизни других людей.

— А медные трубы? — спросил Гришка. — Как их пройдёшь?

— Весьма и весьма, — ответил Захар Петросович. — Особенно в том порядке, когда медные трубы гремят после вод. Медные трубы — громкая слава. Не многие её преодолеть могут.

Гришка снова на портрет глянул. Там был нарисован именно такой человек, который преодолел все трудности, не сойдя со своей основной стези, готовый принять итог своей жизни бесстрашно, даже с некоторым спокойным любопытством.

— Как вылитый, — сказал Гришка.

Художник кивнул.

— Я с ним лично знаком и горжусь. Портрет я с натуры писал. Просят его в Новгород для музея, а мне с ним расставаться жаль. Это форменный эгоизм, но мне портрет этот пока для души заменить нечем. Может быть, твой портрет повешу на стену, тогда портрет товарища Гуляева передам наконец в музей.

— Тогда побыстрее рисуйте, — сказал Гришка и сделал такое лицо, будто он тоже прошёл огонь, воду и медные трубы.

Кисть у художника словно сама остановилась. И художник словно споткнулся.

— Стоп, — сказал он. — На сегодня хватит.

— О товарище Гуляеве рассказать вкратце? — воскликнул дядя Федя. Бестактный ты человек, Гришка! Жизнь товарища Гуляева — это целая жизнь. О ней роман в трёх томах написать возможно, кинофильм в тридцати сериях! А ты говоришь — вкратце! — Дядя Федя от возмущения забрался на лавку с ногами. Расчесал бороду. Волосы на голове подёргал, причинив себе боль. Таким образом дядя Федя сдерживал нервы, чтобы не распалиться. — Ух, Гришка! Таких людей наизусть нужно знать. Ленивый ты, мало читаешь… Когда товарищ Гуляев этот колхоз после войны из ничего поднял, начальство на автомобилях к нему приезжало здороваться. А сам товарищ Гуляев на лошади…

Гришка спросил обиженно:

— Почему же на лошади?

— На лошади председателю сподручнее. Лошадь и через овраг перейдёт, и через лесок, через грязи и снеги… Ещё он лошадей любил и ценил людей, которые лошадей уважают… Один молодой конюх, форменный щенок, уснул с папиросой в конюшне. Конюшня огнём занялась, а сушь. Конюшня как факел горит. Товарищ Гуляев сам коней из горящей конюшни спасал. И щенок тот, молодой конюх, тоже. Оба сильно обгорели. Рядом лежали в больнице. Товарищ Гуляев того молодого щенка от суда спас и сказал ему:

«Колька, после больницы в сельскохозяйственный техникум ступай. Ты хорошим сельским хозяином будешь. А что проспал один раз, то на будущее недосыпать тебе никогда. Забота тебе спать не даст». Ты, Гришка, когда встретишь нашего председателя, Подковырина Николая Евдокимовича, приглядись. Он всегда с красными глазами. Они у него от того пожара красные и от недосыпания. Колхоз он ведёт строго. Говорят, каменные дома с паровым отоплением строить нацелился. По проекту известного архитектора В. С. Маслова.

— А товарищ Гуляев? Он, что ли, помер?

— Как помер? Товарищ Гуляев помер?! Ну бестактный ты, Гришка, ну беспардонный! Он же с Пашкой нетрясучий транспорт испытывал! — Дядя Федя задышал шумно, выпустил с этими вздохами все слова, вредные для педагогических целей, и продолжил: — Когда Подковырин выучился и себя проявил, товарищ Гуляев собрал свой мешок солдатский и ушёл поутру. Одни говорят, что ушёл он искать Весеннюю землю. А зачем ему — она у него давно найдена. Она в нашей местности. Сильной красоты земля… Я-то знаю, и Пашка знает — пошёл товарищ Гуляев сначала на Кавказ, к нашему однополчанину Нодару Чхатарашвили, сердце у Нодара больное. Потом товарищ Гуляев в Рязань пошёл, потом в Латвию, потом в Моздок и Сарыкамыш, потом посетил острова Гулевские Кошки и город Прокопьевск. Всех своих бойцов обойдёт и придёт назад. Здесь его место — его последний край…

Когда Гришка снова явился к художнику-живописцу Мартиросяну позировать, спросил с порога, вежливо поздоровавшись:

— Вы знаете, где Весенняя земля?

— Знаю, — ответил художник.

— Почему же вы другим не говорите, как туда попасть?

— По той дороге, по которой я шёл, уже никто туда попасть не сможет. Туда каждый свою дорогу ищет.

— Найти бы, — сказал Гришка и размечтался.

Художник сказал:

— Вот так. Хорошо. Теперь ты сам на себя похож. В самый раз писать красками. — Он посмотрел на Гришку пристально, набрал на широкую кисть голубой краски, кинул её в то место, где были намечены Гришкины глаза. Глаза, — сказал художник Мартиросян. — Вот это очи.

Однажды радостная девушка-физкультурница, вернувшаяся в Ленинград с победой, подняла Гришку на вытянутых руках и спросила:

— Зачем тебе столько глаз?

— Всего два, — сказал Гришка.

Девушка вздохнула мечтательно:

— Мне бы такие! Они выходят за рамки.

Глаза у Гришки были большие. На лице они помещались, конечно, ещё оставалось место для носа и для веснушек, но удивление перед жизнью светилось в них так ярко, что Гришкины глаза действительно выходили за рамки, как иногда под влиянием атмосферы становятся громадными голубыми лунами простые уличные фонари.

— Вчера, сегодня и завтра, — пробормотал художник.

А Гришка спросил:

— В чём дело?

— В том, что искусство — это вчера, сегодня и завтра. — Художник Мартиросян вытер кисть заляпанной красками тряпкой. — Кажется, всё, сказал он. — Вернее, всё на сегодня.

Гришка подошёл к портрету и вздрогнул. Смотрел на него с полотна вчерашний Гришка, худенький, и сегодняшний, исцарапанный. Чувствовалась в сегодняшнем крепнущая становая ось. И завтрашний, задумчивый, непонятный для Гришки. Художник пошёл кисти мыть на улицу, чтобы не налить скипидара на пол. А Гришка всё смотрел на портрет.

На заднем плане земля вздымалась горбом, словно в самом начале взрыва. И по этой земле бежали лошади, совсем синие. Синий цвет, чистый и прямодушный, незамутненно разгорался в Гришкиных потемневших глазах.

— Слышь, — сказал Гришка портрету. — Давай поменяемся ненадолго. Ты сюда, а я там побуду.

— Залезай, — сказал Гришка с портрета.

Синие кони умчались.

Бугор опал, превратившись в ровную светлую землю.

— Почему так? — спросил настоящий Гришка.

— Потому, — ответил Гришка, вылезший из портрета. — Кроме вчера, сегодня и завтра, существует ещё послезавтра. Но это не все разглядеть могут сквозь туман своих личных желаний.

«И этот говорит непонятно, — подумал Гришка. — И вообще он мало на меня похож. Меланхолик какой-то».

Пошёл Гришка в деревню. А она другая — послезавтрашняя. Каменная, с чистыми скверами, плиточными тротуарами. Вместо деревянной столовой просторное кафе с летней верандой. На стеклянном клубе афиша красным по белому: «Гастроли знаменитого певца баритона Пестрякова Валерия». А у афиши взрослая Лиза стоит в медицинском халате. Шепчет грустно:

— Валерка-то Пестряков… Вот обрадуется, меня увидит… Может быть, и Гришка придёт. Все соберёмся…

В берёзах молодые воробьи галдят. Только и слышится:

— Иммануил Кант… Шопенгауэр… Заратустра…

— Григорий! Рад вас увидеть! Познакомьтесь — моя семья. Умные, чертенята. — Мухолов Аполлон спустился на нижнюю ветку. Был он уже плешивым и толстобрюхим. — А вы, Григорий, не изменились. Странный феномен…

— Это я ещё маленький, — объяснил Гришка. — А вот кем я буду, когда вырасту? Вы не знаете, случаем? — задал Гришка такой вопрос и вывалился на пол.

Над ним стоял художник-живописец Мартиросян.

— Некоторые думают, что им всё позволено, — говорил он сердитым голосом, похожим на дяди Федин. — Досадно… — Художник смочил губку скипидаром, принялся смывать Гришкин портрет. Падали синие капли на скоблёный пол. Гришка на улицу выскочил, чтобы не видеть. Подумал сердито: «Что я такого сделал? Ну, хотел узнать, кем я буду в будущем. Все хотят это знать. Зачем же тогда спрашивают у ребят: кем ты будешь, когда вырастешь?» Хотел Гришка обидеться на художника изо всей силы — до слёз. Но вдруг услышал в животе бряканье. Спохватился — гайка! Почти совсем отвинтилась. Взял Гришка себя в руки, затянул гайку как только смог крепко. Просунул голову к художнику в мастерскую и сказал строго:

— Зря вы портрет смыли. Нужно было ещё поработать. Может, и получилось бы.

Художник вздохнул, он на диване лежал.

— Не смывается твой портрет, только злее становится.

Возле правления колхоза стояла девочка Лиза с блокнотом и авторучкой. Прохожие с ней здоровались — в сегодняшней газете опубликовали Лизину фотокарточку с тремя бантами на голове и с подписью: «Будущая отличница. Фотоэтюд».

— Я на журналистку учусь, — заявила Лиза. — Раскопаю такие вещи…

Гришка возразил:

— Перо не лопата.

Но поскольку он уже знал, что девочка Лиза в конце концов двинется по медицинской линии, то внимательно прочитал первую Лизину статью, написанную в блокноте:

«Сегодня я посетила лучшую молочную ферму. Выглядела я очень красиво, когда беседовала с лучшей дояркой колхоза тётей Анютой. Тётя Анюта угостила меня вкусным парным молоком от лучшей коровы Зорьки. Я была очень довольна. Но моё хорошее настроение испортил враг моей жизни Пестряков Валерий…»

— А что он сделал? — спросил Гришка.

Девочка Лиза кивнула на доску приказов и объявлений. Там висел Лизин портрет с тремя бантами, вырезанный из газеты. Под ним намусоленным чернильным карандашом было написано: «Позор хвастунам и эгоистам! Берегись, Лизка! В школе я с тобой за одну парту сяду, буду тебя перевоспитывать в лучшую сторону. Удивительно: хоть ты, Лизка, и красивая, но дура». И подпись: «Пестряков Справедливый».

— Ещё посмотрим, кто с кем за одну парту сядет, — сказала Лиза, забирая у Гришки блокнот. — Я про него ещё не так напишу. Я про него в центральную прессу сигнал подам. Собаку мою сманил, колхозную доску приказов и объявлений испортил и в лесной поход пошёл с этим Шариком, изменником. Даже поводок у меня отобрал дяди Федин. — Лизины глаза затянулись слезой, она добавила густо в нос: — И ты, Гришка, такой же! Записала что-то в блокнот и пошла к своему дому, чтобы в палисаднике, среди цветов, презирать Пестрякова Валерия.

— Сколько у Лизы пустых хлопот, — сказал Гришка.

Он посмотрел на деревянные избы, на улицы, замусоренные сеном и курицами, и представилась в Гришкином вображении деревня Коржи с просторными окнами, в которых широко отразилось небо.

— А как же лошади? — подумал Гришка вслух. — Им по асфальту неудобно ходить.

Кто-то дохнул ему в ухо теплом. Гришка обернулся. Над ним возвышался конь по имени Трактор.

— Если бы только асфальт! — Конь подошёл к новенькому мотоциклу, поставленному возле крыльца, и сказал: — Нелепость.

Новенький мотоцикл принадлежал колхозному зоотехнику. Зоотехник недавно объезжал на нём все выпасы, да так аккуратно, что даже колёс не заляпал.

— Хороший мотоцикл, — сказал Гришка. — Скажите, пожалуйста, почему у вас имя Трактор?

— А хулиганят люди, — ответил конь. — Моего отца звали Орлик. Он с товарищем Гуляевым работал. Для теперешних мы реликты! Как бы памятники самим себе.

— В каком смысле? — спросил Гришка.

— В прямом. — Конь вдруг напрягся, поднял голову и закричал. В этом крике расслышал Гришка топот конного эскадрона, горячий накат атаки, звон сабель и тяжесть плуга. — Ну а теперь что? — сказал конь и нажал копытом сигнал на мотоцикле. — Разве это голос? Разве с таким голосом можно прожить достойно?

Из колхозной конторы выскочил зоотехник. Крикнул:

— Эй вы, не хулиганьте!

— Мне вас жалко, приятель, — ответил ему конь Трактор и, оборотясь к Гришке, пояснил: — Именно этот молодой человек назвал меня так неумно.

— Трактор, за твою подрывную деятельность я распоряжусь не давать тебе сегодня овса. Посидишь на пустом сене.

Конь Трактор пожевал чёрными губами.

— Что касается справедливости, вам она неизвестна. — Отвернувшись от зоотехника, он предложил Гришке застенчиво: — Хотите, я вас прокачу? Вы куда направляетесь?

— Я от художника иду, от Захара Петросовича.

— Художник мой друг. Он меня часто пишет. Красоту понимает… Вы не находите, что я красивый конь? — спросил Трактор, смущаясь.

— Очень нахожу, — ответил Гришка. — А как я на вас заберусь?

— Вы, если я не ошибаюсь, умеете немного летать?

Зоотехник на крыльце засмеялся.

— Ух, Трактор, с тобой не соскучишься. Ладно, получишь овёс. Я на тебя не сержусь. — А Гришке зоотехник сказал: — Залезай на забор, с забора — ему на спину. У него спина как платформа, можно по-турецки сидеть.

Гришка залез на коня с забора. Летать в виду зоотехника ему почему-то не захотелось, и вообще ему теперь не хотелось летать. Конь Трактор шёл плавно. Возле старой кузницы остановился, понюхал крапиву.

— Здесь мормыши живут, — сказал он и пошёл дальше. — Иногда, когда мне удаётся подремать лёжа, мормыши подходят и расчёсывают мне гриву. Очень славные существа.

— А вы не могли бы меня познакомить с ними? — спросил Гришка.

— К сожалению, невозможно. Мормыши не признают светских манер. Они могут сами предстать, а могут и не предстать. Очень самобытные существа. И очень деликатные.

— Враки! — крикнул воробей Аполлон Мухолов пролётом.

Конь Трактор мчал по мягкой, нагревшейся за день дороге. Пробежал малиновый лес, черничное болото. Выскочил на выпас.

Коровы стояли сгрудившись. Громко ревели, трубили и стонали. Козёл Розенкранц под кустом лежал и не обращал на их вопли никакого внимания.

— Изгородь сломана, — сказал конь тревожно. — Наверное, коровы в клевер ходили. Оттого и ревут и стонут — объелись. Они помереть могут. Что вы, Григорий, такое дело…

— Эй, Розенкранц! — крикнул Гришка. — Что ж вы лежите?

— Не мешайте, — ответил козёл. — На них пираты напали.

— На кого? — спросил Гришка, слезая с коня. — На коров?

— При чём тут коровы? На путешественников! — Козёл нервно дрыгнул ногами, он книжку читал.

— Розенкранц, где пастух Спиридон Кузьмич? — спросил конь Трактор. Почему вы один?

— На свадьбе. В деревне Городище. Его внучка туда замуж ушла.

— Вставайте! — крикнул конь. — Коров гонять нужно.

— Сейчас, главу дочитаю…

Козёл вытянул шею по земле, дотянулся до куста незабудок и принялся их жевать, закатив глаза, — козлам перевоспитываться нелегко, это им даётся не сразу. Бывают у них такие рецидивы.

Коровы ревели. В их глазах Гришка видел боль и страдание.

— Глупые вы, глупые, — говорил Гришка шёпотом. — Чего же вы клевер ели без меры, знаете, что нельзя.

— А вкусно, — сказал конь Трактор. — Коровы как дети: пока не заболеют, будут вкусное кушать… Их обязательно и немедленно нужно гонять. Тогда организм справится… Смотрите, они уже ложатся! Ни в коем случае нельзя им давать ложиться. Розенкранц, коровы погибнут!

— А ему наплевать. Козёл — он козёл и есть, — сказал воробей Аполлон Мухолов пролётом. — Козлы лишены чувства ответственности.

При этих словах козёл Розенкранц подпрыгнул.

— Ах ты пернатая промокашка! Ах ты кошачья закуска! — Не достав воробья рогами, козёл бросился на коров.

С другой стороны на них скакал конь. Коровы поднялись с трудом. Они страдали… И побежали они, как бы перескакивая через свою боль, словно она была разбросана по земле.

— Живее! — кричал Розенкранц. — Кому говорят! Полундра! Свистать всех наверх! На абордаж!

Но одна корова лежала, не могла встать.

— Григорий, поднимайте её всеми средствами! — пробегая, скомандовал конь Трактор.

Гришка корову уговаривал. Гришка корову за хвост тянул.

Корова лежала. И закатывались коровьи глаза.

— Её только палкой, — сказал Аполлон Мухолов пролётом. — Иначе никак.

Гришка взял палку. Палка непривычно тянула руку. Он замахнулся на корову и почувствовал себя скверно.

— Корова, — сказал он, — пожалуйста, беги… Беги, ну, корова. Ударить Гришка не мог. За что ударять? Заметил Гришка в коровьих глазах такую отрешённую тоску, что чуть-чуть — и перейдёт эта тоска в забытьё. Вставай! — крикнул Гришка. — Вставай, тебе говорят! Вставай! — крикнул Гришка, ударив корову палкой. Мысль у него в голове мелькнула: «Как же хирурги, они ведь тоже боль причиняют, спасая?..» Гришка зажмурился, огрел корову изо всей силы.

И ещё…

И опять…

Корова смотрела на него почти с ненавистью.

Гришка опять зажмурился, чтобы не видеть, и ещё ударил корову изо всей силы. Она поднялась тяжело. Выпрямила ноги, как бы Гришке назло, с большим усилием. Ноги её дрожали.

Она постояла и пошла. Гришка гладил её, пинал и плакал. Колотил палкой и орал не своим голосом. Потихоньку, усилие за усилием, шаг за шагом, побежала корова. Гришка вперёд заскочил. Сквозь сизый слепой туман и упрямство проглядывала в коровьих глазах забота.

Гришка обрадовался.

— Ишь ты, Бурёнка… Давай, коровушка, двигай!

Конь и козёл ловко гоняли стадо но кругу.

Внезапно нахлынула на Гришку радость, может быть, даже счастье. Но было оно такое, от которого не взлетишь, от которого люди садятся в уединении и устало молчат.

— Григорий, — сказал конь. — Слетайте мигом за этим молодым человеком, зоотехником. Для чего он, спрашивается, науку прошёл на колхозные деньги?

Гришка подпрыгнул и побежал.

Кочки мелькали, кусты хватали за волосы. Пыль набивалась в глаза.

— Куда вы несётесь, Григорий, — услышал он возле уха. Скосил глаза воробей летит рядом, Аполлон Мухолов. Крыльями машет так, что они слились в серый шар. — Григорий, на такой скорости разговаривать невозможно! прокричал воробей. — Вы знаете, я, кажется, снова влюбился…

Гришка хотел ответить: «Потом. Сейчас некогда». Но Аполлон Мухолов отстал с криком: «Это, Григорий, счастье…»

Гришка ворвался в контору. Крикнул прямо с порога:

— Товарищ зоотехник! Коровы!

Зоотехник выскочил на крыльцо.

— Что коровы?

— Объелись клевером!

— Что смотрел Спиридон Кузьмич? Я ему!

— Вы же его отпустили на свадьбу.

Зоотехник прямо с крыльца прыгнул на мотоцикл. Завёл его в треть секунды и ринулся. Гришка на заднем сиденье прилип.

Ещё издали услышали они рёв и страдание стада.

— Умрут! — Зоотехник схватил себя за волосы.

Мотоцикл вильнул, чуть не врезался в пень от такого опрометчивого движения.

«А на коне сидя и волосы себе можно рвать», — отметил про себя Гришка.

Коровы бегали по кругу гораздо резвее. Бока их вздымались и опадали. Козёл Розенкранц иногда выскакивал вперёд, резко осаживал стадо для энергичной встряски и поворачивал его в обратную сторону, чтобы коровы не закружились.

— Давай! — закричал зоотехник. — Молодцы! Гоняй их, блудливых!

Зоотехник помчался на мотоцикле поворачивать корову, которая отбилась от круга и залезла в кусты. Корова вильнула вбок, зоотехник за ней. Влетел со своим мотоциклом в канаву и замер. Гришка пошёл его вынимать.

Зоотехник лежал в тине и бормотал с ужасом:

— Что будет? Что будет?

Подошёл конь Трактор.

— Уже ничего не будет. Опасность уже миновала. Ещё побегают и спокойно.

— Я знаю, — всхлипнул в канаве зоотехник. — Тебе, Трактор, мой мотоцикл не нравится. Ненавидишь ты мой мотоцикл…

— Нет, почему же, — ответил конь. — Машина хорошая, с девушками кататься…

Вечером возле правления колхоза председатель Подковырин Николай Евдокимович повесил на доску приказов:

И странно, козёл Розенкранц ходил у доски с гордым видом и со всеми здоровался.

— Ты что нос задрал? — спросил у него Пестряков Валерий, вернувшийся из лесного похода.

— Приятно, — ответил ему козёл Розенкранц. — Даже в выговоре меня теперь не козлом называют, а товарищем… Вот как.

— Хочу, чтобы вы прокатились в седле, — сказал конь Трактор. — Теперь я буду работать с самим товарищем Подковыриным.

Гришка залез в седло, ноги его до стремян не доставали, но сознание, что он в седле, делало Гришку как будто выше.

Конь бежал ровно, стараясь, чтобы Гришка не шибко набил себе место, на котором сидит. Седло — вещь удобная, но взрослая, юлить на нём не нужно.

Они по дороге проскочили, лугом прошли и по краю болота. Два бугорка одолели, лесом проехались.

Конь Трактор стал на лужайке или на широкой цветочной дороге, которая уходила вдаль и вдали терялась в тенях и бликах.

— Рекомендую посмотреть вокруг себя внимательно, — сказал конь Трактор.

А Гришка уже смотрел. Почувствовал он какой-то непонятный укол в сердце. Такой укол бывает, когда в чужом заграничном городе, устав от одиночества, нежданно услышишь родную речь.

Гришка подумал вслух:

— Почему так? В этом месте я ничего необычного не вижу, а почему-то тревожно мне… Неужели ромашки?

— По-моему, незабудки, — возразил конь.

— Нет, ромашки. Смотрите, чем дальше по этой просеке или дороге, тем они всё выше, всё больше становятся. А там, вдали, — смотрите, смотрите! ромашки как георгины.

— Может быть, — кивнул конь. — По-моему, незабудки, но каждый видит своё… Мои незабудки влево ведут, а ваши ромашки?

— Прямо! — крикнул Гришка.

— Значит, приехали. — Конь Трактор голову поднял, чтобы, вцепившись в его гриву, Гришке было легче слезать. — Не беспокойтесь, обратно дорога простая. — На прощание конь Трактор крикнул таким криком, словно табун лошадей, и пошёл рысью.

— И не страшно вам? — спросил Аполлон Мухолов пролётом.

— Нет, — сказал Гришка.

Аполлон Мухолов сел на ветку и всё подпрыгивал, словно ветка была горячая.

— Ну, ну… Я до сих мест долетаю, а дальше боюсь… Сейчас я влюблён окончательно и не могу рисковать своим счастьем, пускаясь вдаль.

— Вы говорили, что счастье в полёте.

— Я и сейчас говорю… — Аполлон Мухолов поклевал возле пальцев, посуетился на ветке, взъерошив перья, поднял на Гришку глаза. — Григорий, я выяснил окончательно, мой полёт — вокруг моего гнезда… Вдаль я уже один раз летал. — Воробей Аполлон Мухолов чирикнул, как всхлипнул, снялся с ветки и полетел к деревне. И всё быстрее, быстрее…

Остался Гришка один. Ромашки головы поворачивают — рыжие глаза в странных белых ресницах. Шепчут ромашки:

— Спокойнее, Гришка… Мы вокруг… Мы с тобой…

У ручья прозрачного, что выбивался из-под вывороченной бурей сосны, увидел Гришка маленького человечка с красными, как морковь, волосами. Человечек и до колена Гришке не достигал, но был уже стар. Сидел он на камне, руки его отдыхали на сухих коленях, как у всех стариков, которые много на земле наработали.

— Здравствуйте, — сказал Гришка.

— Здравствуй, — сказал человечек. — Извини, у меня как раз перекур кончился. — И, поклонившись Гришке, ушёл в лесные тени и блики.

Гришка помахал ему вслед. Направился дальше по просеке, удивляясь цветам ромашкам, которые с каждым шагом становились всё больше и больше.

Вдруг земля расступилась, образовав котловину. Над котловиной, как ручка у лукошка, полного ягод, стояла радуга. Словно выкрошились из неё осколки и упали, покрыв котловину бисером. Это была роса. Она не иссыхала здесь в жаркий полдень, сверкала на каждом цветке, на каждой малой былинке. Гришка боялся ступить дальше, чтобы не смять, не попортить сверкание. Он стоял, распахнув глаза во всю ширь, и разноцветение, хлынувшее в них прохладным потоком, сгустило голубой цвет Гришкиных глаз в пристальный синий.

— Слышишь, Гришка, — раздался тоненький звонкий голос. — Не опасайся, ступай.

От этого голоса Гришке полегчало. Пружина, свившаяся у него под грудью и остановившая его дыхание, распустилась. Гришка вздохнул. Голова у него закружилась от плотного певучего аромата, который в Гришкином воображении окрасился в нежно-сиреневое.

— Дыши легче, — сказал тоненький звонкий голос. — Меня карась Трифон послал. Сказал: «Шлёпай, Проныра, Гришка в Весеннюю землю идёт. Она его ослепить может, обескуражить».

Гришка глаза опустил, разглядел у своих ног весёлого лягушонка.

— И не бойся, — сказал лягушонок. — Ступай вперёд. — И, засунув два пальца в широкий рот, свистнул пронзительно.

Гришка шёл по котловине, и возникало в его душе ощущение цвета и звука, света и тени, сливаясь в простое слово — Родная Земля. И как бы заново нарождались в Гришкиной голове слова, такие, как «радость», «щедрость», «великодушие». А такие слова, как «слава», «триумф», «непреклонность», перед которыми Гришка раньше робел, как бы растушёвывались, теряли чёткие очертания.

Гришке стало легко и покойно. Остановился Гришка.

— Хватит для первого раза, — сказал ему лягушонок. — Ты уже больше часа стоишь. Застыть можешь. Зачарует тебя красота… Кстати, тебе немедленно домой торопиться нужно.

— Сейчас… — Гришка ещё раз окинул взглядом Весеннюю землю, которая как бы раздвинулась от его взгляда, и пошёл.

Хотел полететь было, но груз красоты и смятения оказался для него пока что невзлётным.

Деревня стояла недалеко. За мостом.

В избе дядя Федя рубашку гладил. Шлёпал наслюнённым пальцем по утюгу, дул на ошпаренное и брюзжал:

— Пестряков, не маши веником — подметай. Из углов захватывай.

Девочка Лиза посуду мыла.

Козёл Розенкранц и щенок Шарик с букетами толкались на автобусной остановке.

Гришке дядя Федя скомандовал:

— Сейчас же умойся, причешись, чистую майку надень и все ссадины йодом смажь.

Гришка спросил с ходу:

— Товарищ Гуляев приезжает?

— Мама твоя приезжает, — ответила ему девочка Лиза. — Ух, бестолковый…

И Гришка взлетел. Свободно и просто. Легко и стремительно. Всё выше и выше. И беспредельно. Уже понимал Гришка, что лишь разговоры о счастье всегда одинаковые, само же счастье бывает разным, что летать от счастья не обязательно, в некоторых случаях даже вредно, можно просто присесть в уединении и долго глядеть на свои усталые руки, можно даже заплакать.

Чтобы не теребить это слово попусту, Гришка спрятал его в самые чистые кладовые сознания. Пусть там находится до особого случая.

«И всё-таки ссадины нужно йодом смазать, — решил он. — Умыться нужно, уши почистить, причесаться и новую майку надеть».

Тогда я пошел в первый класс. По холмистым полям. Сквозь степенное жито. Через речку Студёнушку — по двум жердочкам.

Шел под небом, таким голубым, которое, кроме детей, видится матерям в еще неразгаданных глазах новорожденного да сморенным войной солдатам.

Школа учила ребят в большой и чванливой деревне в трех верстах от моей деревушки: сейчас уже нет ее, деревушки той, только след в моей памяти, только запах необъяснимый, который вдруг налетит неведомо откуда, обоймет сердце, укутает его в тишину, и тогда нарождается в душе та странность, что преобразует утомительное, ставшее от привычки нереальным существование в сердобольную зрячую жизнь, окрашенную позабытыми жаркими красками.

Ласточки сидели густо по телеграфным струнам. Лягушата скакали в спешке по делам своего вольного озорства. Кроты подставляли ветру слепые рыльца. Да еще гудела, стрекотала, звенела вокруг насекомая мелочь.

И никто не провожал меня в школу, и день тот, день первый, позабылся бы, стерся в памяти, но в большой деревне, в богатой ее середке, под усмешку узорчатых окон на голову мне слетел петух. Как архангел, мечом опоясанный, он низринулся на меня с церковной ограды.

Я сражался с ним, размазывая под носом обиду и ярость. Норовил разбить его насмерть носком башмака. Разве мог я тогда понимать, что петухи нашего детства бессмертны.

Он был мастером драк, соображал хорошо и, отскакивая, чтобы снова напасть, красовался: выгибал шею, чиркал острым крылом по траве, распушал хвост, будто радугой окружал себя.

Он был схож с многоцветной травой на вечерней заре. Но нельзя описать его красоту, как нельзя описать мгновение, не разрушив его краткой сущности.

Я назвал петуха лазоревым, не ведая, что лазурь согласуется лишь с могучим спокойствием дня.

Петух рвал кремневыми когтями мой новый портфель. Он кричал:

— Я тут дракон! А ты кто?

— А я в школу иду, — отвечал я.

Он кричал:

— В школу дорога другая!

— А я эту выбрал…

Наше первое сражение закончилось как бы вничью. По моему тогдашнему убеждению, все-таки победил я, потому что не свернул в близко манящий проулок, потому что и завтра пошел той запретной дорогой, на которой он выполнял роль дракона.

Сражались мы каждый день. Осень была затяжной и роскошной.

— Хоть бы дождик полил, — говорила бабушка. — Под дождем петухи смирные.

Бабушка уговаривала меня ходить в школу окольно, даже плакала, предсказывая мне худую кончину. Ни отец, ни мать не участвовали в выборе моего пути: отец уже несколько лет работал в городе Ленинграде — иногда в кондитерском производстве, иногда в парфюмерном. На хозяйственной должности — дворником. Мама к нему поехала.

Одноклассники меняли свое отношение ко мне гурьбой, то дружно жалея меня, то дружно меня порицая. Главный силач Вася Силин надо мной смеялся, называл меня дураком. Лукавые деревенские бабки объясняли явление петуха в моей жизни так:

— Дивья! Потому что нехристь ты неумытый. Сколько годов уже без креста живешь! Мамка твоя безобразница.

Я был первым и тогда единственным некрещеным младенцем в деревне, да, пожалуй, и на всей Валдайской возвышенности, приверженной Нилу Столпнику.

Мои незлобивые, простодушные родственники время от времени обнаруживали на мне острые уши и бесовские шишки. Что касается хвоста, то, разглядывая с интересом место, где, по их убеждению, должна была назревать черная бородавка, из которой в свой час проклюнется хвостик — маленький, наподобие поросячьего, — они сходились в дружном едином мнении, что я уже наловчился дурить их — отвожу им глаза, и они всегда будут вправе устроить мне выволочку, всыпать перцу, выдрать как Сидорову козу и в конечном счете послать туда, куда Макар телят не гонял.

Жилось трудно.

Только учительница, юная и от юности беспечная, ставила мне тройки там, где должна была красоваться двойка. Она в меня верила. Гладила иногда мое вспухшее темя и побуждала идти вперед, говоря:

— Не робей, братец. Три к носу… и все пройдет.

Боги земли, сохраните для будущих поколений мальчишек слово «учитель» в его первозданном значении.

Я же продолжал идти той дорогой, не помышляя о сдаче или прощении.

И настал день, когда петух не набросился на меня. Он вышел навстречу мне гордо и дружелюбно.

— Нельзя превращать это дело в забаву, — сказал он.

Я согласился с ним, радостно ощутив его превосходство.

Мы пошли вместе. Молча.

И чем дальше мы шли, тем теплее становилось у меня в груди, тем величественнее шагал мой петух и пожар его оперения становился все грандиознее.

Перед школой он сделался похожим на гарцующего коня. Он так и взошел на крыльцо.

Устроил побоище моим одноклассникам. Тех, кто постарше, тоже отколотил.

Ребята кричали мне:

— Убери своего петуха!

— Ишь дракон! Голову ему оторвать надо. Ноги повыдергивать.

— И тебе заодно.

Вася Силин, которого петух почему-то не клюнул, ушел в угол и заплакал.

Только учительница, как я уже говорил, молодая и от юности своей совершенно беспечная, села на крыльцо, на уже холодные доски, и погладила петуха по спине. Он стерпел ее ласку с достоинством воина.

После уроков он встретил меня у церкви.

— Пойдем, я хочу показать тебя моим курицам.

Курицы были нарядны, неторопливы и, как подобало тогдашней моде, упитанны.

— Полюбуйтесь, какой красивый! — крикнул петух.

Курицы окружили меня, восхитились, почистили клювики о мои башмаки и, благодушно переговариваясь, пошли ворошить конское яблоко.

— Ты им понравился, — сказал петух. — Понимаешь, я отыскиваю зерна и, когда нахожу, зову своих куриц. А кого же еще? Для кого мы стараемся?

Я, наверное, покраснел. Он пожалел меня.

— Ты конфузливый. Не печалься, это пройдет. Как у тебя с любовью?

Я ответил решительно:

— Есть!

Мне казалось, что я влюблен в одноклассницу Кланю Ладошкину, в Клуньку — так я ее называл.

— Что ты намерен делать в дальнейшем?

— Не знаю, — ответил я. — Стану летчиком.

Петух посмотрел на меня снисходительно. Шевельнул крыльями, будто плечами пожал.

— Единственно стоящее занятие — находить зерна.

Он проводил меня до дому.

Роскошная осень уже обносилась. Во всем, даже в небе, появился землистый оттенок. Сверкал только он, мой петух.

— Я знаю, ты скоро уедешь, — сказал он. — Пожалуйста, не воображай, что ты меня победил, — это глупо. Впрочем, я не стану тебя винить. Глупость — явление стихийное.

Действительно, я скоро уехал в город Ленинград: мой отец хорошо устроился на шоколадной фабрике, даже комнату получил.

Я жил в каменном городе.

Потом жил на войне.

Потом в местах, где нет петухов.

Снова вернувшись в город, бросился я осваивать гигиену мышления, аккуратность кафеля, яркость синтетических тканей и цветной кинопленки, громкую бесполезность споров, разнообразие вин, пряность восточной кухни, отстроумие от недомыслия, — короче говоря, греб по течению, наслаждаясь скоростью моего челна и не желая заботиться о том, что река, по которой я плыл так быстро, называется рекой времени.

Правда и то, что ночь за полночь я с покаянием торопился домой. Хранительница моего очага узнавала меня во всех моих возвращениях и обращала к воспоминаниям, умильным и ломким, как фотоглянец.

Однажды на даче я заметил маленького лягушонка. Он глядел на меня сердито, пятерней сжимая камушек, — может, случайно ступил на песчинку, и пятерня так похоже сжалась. Но показалось мне вдруг, что камушек предназначается для меня, что сейчас лягушонок засунет пальцы в свой широченный небрезгливый рот и я услышу свист, исходящий из той поры, когда канавы пристально следили за мной глазами марсиан, притворившихся лягушачьей икрой, из той поры, когда мне не нужна была просветленная оптика и электроника, чтобы видеть зарождение жизни и гибель миров.

Сколько лет не встречалась мне на пути лягушачья икра! Или стыдно мне было, траву переросшему, на четвереньки встать?

— Пора, — сказал лягушонок.

С опаской пошел я в родные долы.

На месте моей деревушки сияли великолепные алюминиевые пузыри — новые символы скотьего бога.

Здесь, где я огласил своим криком небольшенький мир сверчков, ничего уже моего не было.

Над моей головой дрались жаворонки. Стрижи завивали крылом дорожную пыль. В листьях травы, название которой я позабыл, сидели лягушки. Как жадные плотью вдовы, отупевшие, они поджимали бледные животы и безвольно, с одышкой стонали от ожидания.

Традиция в таких случаях велит посидеть на камне в волнах иван-чая, прислушаться к топотку неусыпной мышиной стаи, которая кормит собой всевозможное хищное жизнетворение — волка всякого; посидеть, подумать о текучести вод, о маме-язычнице, которая вместо креста целует своего дивно названного сынка в попку, чтобы на ней хвост не вырос. Нет! Я помчался в ту большую деревню, где когда-то в первый день сентября налетел на меня петух — чудо мое лазоревое.

Старая церковь стояла в лесах. Железная ограда едва возвышалась над лопухами такой буйной силы, что перед ними всякий прохожий невольно чувствовал себя согбенным. По обе стороны асфальтового шоссе тускло светились шиферные зеркала крыш, не отражающие ничего. Избы, наспех перевезенные из деревенек, отживших свое, поднятые на бетон вместе с пристроенными верандами и горбатыми мезонинами, уже не могли называться избами.

Эту коммерческую кубатуру, прикрывающую свою худородность масляной краской, теснила новая пятиэтажная жизнь с газом. И ни кустиков, ни цветов, ни деревьев в рядок — голь. Впрочем, русская деревня, хоть построй ее из бетона и других силикатов, хоть покрой ее стеклопластиком, найдет свою форму, изукрасится и возвеселится со временем.

По замусоренному бумагой шоссе с хриплыми криками носились какие-то известкованные существа. Толкаясь, они вырвали у меня из руки сигарету, полагая, что это съедобно.

Хвосты существ были помазаны разноцветными чернилами с той целью, чтобы как-то их различать. Существа, безусловно, принадлежали куриному роду, но, по всей вероятности, цыплят не высиживали. Даже в намеке у них не было величия пестрой наседки, ее глуповатого самоуважения, радостного кудахтанья и ласкового квохтанья.

Одна из них, задрав по-собачьи ногу, тут же испачкала мне штанину и поскакала, даже но отряхнувшись.

— Террористка! Креветка в перьях! — крикнул я ей вдогонку и устыдился: за что мне бранить ее, получившую отмеренную порцию калорий от ячеистого тепла инкубатора. Наверное, ей даже петух ни к чему.

Может быть, теперь петухи ликвидированы?

Но они, конечно, имелись. Ходили группкой в сторонке — дань двуединству природы, деревенские звездочеты, тихий клуб седых петухов.

Боги земли всякую тварь творя и во всякий час, что имеете вы в виду?

Кто ушел из лесов — возвращается к пням.

Но лес, к счастью, рос, возвышался и зеленел на исконных корнях. (В связи с истощением Волги лес в этой местности не рубили.)

Леса я побаивался. В отрочестве очертя голову я объявил себя урбанистом. Даже в чужих городах я ориентируюсь лучше, чем в своей родной роще.

Не испытывая тяги неодолимой, я вошел в лес.

Я чувствовал, почти слышал его жалость. В течение своей непростой жизни я понял, что жалеть нужно лишь детей, лошадей и героев, и не знал, в какой роли лес жалеет меня. Он говорил обо мне, как звонят на поминках: «Бы-ыл… Бы-ыл… Бы-ыл…»

— Перестань, — сказал я ему, — мне это неприятно. Я не разрушал твоих гнезд. Не ломал твоих ветвей. Не хожу с ружьем. Не состою в комиссиях по охране природы. Я спасаю себя от себя самого и лишь в этом вижу твое спасение тоже. Мог бы отнестись ко мне пусть не как к равному, но хотя бы как к равноправному.

Лес замолчал. В его глубине раздались быстрые всплески, как бы хлопанье многих детских ладошек. В глазах зарябило. Свет побежал по спектральной формуле, которую я заучил в детстве: каждый охотник желает знать, где сидит фазан. В памяти нарисовались Пифагоровы штаны, почему-то бархатные…

И я увидел своего петуха.

Он вышел из кустов, нарядный и застенчивый.

— Привет! — слишком резво, слишком громко выкрикнул я.

— Здравствуйте, — ответил он. — Опустил голову и принялся лапой расчесывать траву, будто не было сейчас дела важнее.

— Ты чего же? — сказал я обиженно. — В деревне, понимаешь, бродят какие-то белые птицы, какие-то привидения. Схоласты, спиритуалисты…

— Остановись. — Он посмотрел на меня снизу вверх. — Романтик, превратившийся в брюзгу?

— Ты мне зубы не заговаривай. Ты отвечай: зачем покинул деревню?

Янтарный глаз его засмеялся. Я различил в этом смехе тот предел иронического, за которым следует отчаяние и покой.

— Курица нынче не та, — вдруг сказал он. — Найдешь прекрасное зерно — золотое. Кричишь, зовешь: «Сюда! Ко мне! Любуйтесь…» Они прибегают, склевывают зерно не глядя и возмущаются. «Где?» — орут. «Что?» — орут. «Как, куда?» Обзывают, представь себе, пустомелей, обманщиком, фатом… Думаю, расклевали курицы и твои зерна. — Он помолчал и спросил: — Что собираешься делать?

Я ответил, напыжившись:

— Напишу про любовь.

Янтарный глаз его опять засмеялся. Но уже легче и веселое — с надеждой.

— Горячо, горячо, но не жарко, — пропел он. — Не забывай, детство сильнее любви.

Оперение его было пронзительно ярким, как бы возникшим на гранях хрустальной люстры. Я наклонился, чтобы погладить его. Протянул руку, которую научил писать сказки. В пальцы тотчас ударили тысячи легких острых осколков. На листьях и на траве образовалась сверкающая капель. Миг — и она высохла, испарилась.

Петух мой оставил меня, скрылся за поворотом леса.

И поляна, и поредевшие в кронах сосны, и луговина, и все, все вокруг осветилось мощным безжалостно-обнажающим светом — у моих ног лежало лазоревое перо.

С какой тайной мыслью он оставил мне эту лазурь — цвет, который согласуется лишь с трезвой зрелостью дня?

В других городах, может быть, и не так, а в городе Новгороде все иначе. Даже время там как заколдованное. Когда скучно, грустно, дождь и слякоть, когда делать нечего, время медленно ползет, будто в гору крутую. Когда игры, забавы, солнце — время летит стрелой. Побегал, попрыгал, песенку спел, глядь — уже ночь на дворе.

— Ой, не напрыгался!

— Ой, не накувыркался!

— Ой, не хочу, не буду, не слышу!.. Сказку давай.

— Говоришь, сказку? Пожалуйста.

В городе Новгороде проживал один жеребенок.

Ты, конечно, скажешь, что жеребята проживают в деревне. Например в деревне Коржи Новгородской области.

Согласен.

И все-таки в городе проживал один жеребенок. Мишей звали. Был он золотистого рыжего цвета. На груди пятно, на ногах вроде носочки белые. Жеребенок Миша носил шляпу-панаму с бантиком, потому что погода тем летом стояла жаркая.

Однажды жеребенок Миша гулял по городу. Со всеми здоровался. А мальчишкам и девочкам — малышам — дарил конфеты. Он вынимал их из мешка всевозможные конфеты в разрисованных фантиках — и очень вежливо всем дарил. Причем улыбался и говорил:

— Ешь на здоровье.

Безусловно, все были очень довольны. И мальчишки, и девочки, и сам жеребенок Миша. Но вот беда, когда у жеребенка в мешке не осталось уже ни одной конфеты, к нему подбежал Попугаев Вовка. Запыхавшийся, взъерошенный.

— Давай, — сказала Вовка, — конфету.

Жеребенок знал, что конфеты уже кончились, но все же заглянул в свой мешок и сказал с сожалением, что конфеты уже все кончились.

— Как кончились?! — закричал Попугаев Вовка. — Как другим дарить, так не кончились, а как я подбежал, так все!

— Извини, — сказал жеребенок. — Что поделаешь, я тебе в следующий раз подарю.

— Не хочу в следующий! Я что, хуже! Я, может быть, даже лучше! А ты… — Попугаев Вовка глянул по сторонам и закричал так, чтобы все окружающие услышали: — Ты отвратительный, безобразный, ушастый, глупый осел! Не умеешь дарить — и не брался бы.

— Может быть, — печально сказал жеребенок Миша. — Может быть, я совершил ошибку.

На следующий день жеребенок Миша купил конфету, очень красивую и очень сладкую. Он пошел к Попугаеву Вовке, постучал и сказал, когда ему отворили:

— Добрый день, Вова. Я пришел подарить тебе конфету. Смотри, какая она красивая.

Вовка засмеялся, как показалось жеребенку, слишком громко — прямо захохотал:

— Нашел что дарить! Да у меня конфет сколько хочешь. Я на них даже смотреть не желаю.

Жеребенок Миша отправился в сквер, сел на голубую скамейку и долго размышлял над вопросом, почему понятное вдруг становится непонятным.

Мише дали самокат — покататься. Встал Миша на самокат. Стоит — ждет. Долго стоял. Прохожие спрашивают:

— Миша, чего ж ты стоишь?

— А он почему-то не едет, — отвечает им Миша. — Самокат, а не катится.

— Он и не покатится, — объясняют ему. — Нужно ногой отталкиваться, тогда покатится.

— Что же это за самокат, если нужно ногой отталкиваться? Это неправильно, — сказал Миша. — Это разочарование.

Прохожие стали смеяться.

А в небе летел самолет.

— Вот самолет, — сказал им Миша. — Это правильно. На нем ногой отталкиваться не нужно. Самолет сам летит.

Жеребенок Миша возвратил самокат. И вот что решил:

— Лучше я сам побегаю.

Однажды жеребенок Миша гулял по берегу реки. С удовольствием бегал и на ходу рвал цветы.

Вдруг он услышал:

— Осторожнее, не наступи на меня!

Жеребенок Миша посмотрел себе под ноги и увидел черепаху. Она медленно ползла и, как показалось Мише, скучала.

— Чего ж ты так медленно ходишь? — сказал жеребенок Миша. — Давай я научу тебя быстро бегать. На медленной скорости ничего не увидишь.

— Ты заблуждаешься, — сказала ему черепаха. — Это ты ничего не увидишь на твоей большой скорости. Одно мелькание. Что для тебя цветы? Трава, которую можно жевать на ходу. А на самом деле каждый цветок откровение.

Поскольку Миша был воспитанным жеребенком и привык уважительно относится к мнению старших, а черепаха была, безусловно, старше его лет на сто, он наклонился к самой земле и принялся во все вглядываться.

Действительно, даже простые цветки колокольчики все были разные. Один посветлее, другой поузористее. В каждом из них копошилась жизнь. Маленькие мошки, старательные жучки, ленивые козявки. В травяных зарослях змеились тропинки…

Все это открылось Мише таким неожиданно новым, что он позабыл гулянье, скаканье, беганье. Он шагал очень медленно, чтобы все разглядеть поближе.

Таким образом он и наткнулся на серебристый шар, в котором происходило гудение.

«Что за цветок?» — подумал Миша, шевельнув серебристый шар носом.

Звук в шаре тотчас усилился. В Мишин нос впилось Ядовитое жало.

Жеребенок Миша подпрыгнул, Жеребенок Миша помчался в испуге. А Ядовитое жало гудело и настигало.

Жеребенок бежал со всех ног. Но Ядовитое жало все же настигло его, кольнуло в затылок, да так больно, что жеребенок Миша взвился в воздух. А когда опустился на землю, услышал громкие крики и аплодисменты.

— Молодец, жеребенок Миша! Это был великолепный прыжок. Слава твоим замечательным сильным ногам.

— Слава черепахе, которая медленно ходит, — сказал жеребенок Миша.

Вовкина мама купила коробку красок. Подарила Вовке. Вовка тут же побежал в сквер, принялся красить березы. Покрасил одну березу в медный цвет. Покрасил другую березу в железный цвет. Покрасил третью березу в алюминиевый цвет.

Подошел к Вовке жеребенок Миша, спросил:

— Вова, зачем ты березы портишь?

— Я не порчу. Я перекрашиваю. Вон сколько берез белых. Три тысячи. А золотой ни одной. Я сейчас золотой краской помажу — золотая будет. Серебряной помажу — будет серебряная.

Из кустов незнакомый полосатый кот выскочил. Крикнул:

— Нельзя! Природу нужно беречь.

— И жалеть, — добавила прилетевшая в сквер ворона.

— И охр-р-ранять, — прорычал прибежавший откуда-то пес. — Если не прекратишь, я тебя укушу.

Попугаев Вовка побежал жаловаться маме. Но споткнулся и упал на краски, он их в страхе из рук выронил. Поднялся Попугаев Вовка таким:

Нос зеленый.

Ноги сиреневые.

Волосы красные.

Руки синие.

Живот желтый.

Остальное не разберешь — в разводах.

Вовка хотел закричать: «Я вам всем покажу! Вы у меня попляшете!» Но сказал только:

— Ой, какой Вова…

Жеребенка Мишу очень огорчало то обстоятельство, что у него фамилии нет. Миша, и все. Была в этом деле какая-то тайна.

Однажды жеребенок Миша подошел к милиционеру товарищу Марусину и спросил:

— Скажите, пожалуйста, откуда у вас такая фамилия — Марусин?

Милиционер улыбнулся, фуражку поправил.

— Как откуда? У меня дочка Маруся. Значит, я чей?

— Марусин, — догадался Миша. — Марусин папа.

— Так точно. — Милиционер товарищ Марусин отдал жеребенку честь и пошел покупать новую куклу своей дочке Марусе.

Жеребенок Миша затосковал. Был он один в городе Новгороде. Откуда ему фамилию взять? Но проезжавший мимо шофер помахал ему из кабины рукой. Крикнул:

— Не горюй, жеребенок Миша, у тебя еще все впереди!

Похудел жеребенок Миша. От размышлений похудел. И дома, и на улице все размышлял — чьим бы ему стать, чтобы фамилия у него была.

Попугаев Вовка объяснил ему в насмешливом тоне:

— Чего ты нос повесил? Не обязательно быть чьим-то. Можно быть каким-то. Я вот Попугаев, потому что я всех пугаю. Я очень страшный. А ты рыжий. Пусть и фамилия у тебя будет — Миша Рыжий.

Но Мише такая фамилия не понравилась. «Чьим-то быть лучше», — думал Миша.

Попугаев Вовка свое:

— Можно по работе, которую делаешь. Например, Кузнецов. Или Моряков. Я, когда вырасту, буду Моряковым. Или Летчиковым.

Вовка загудел, зарокотал, проломился сквозь кусты в сквере и налетел на дворника тетю Анфису, которая поджидала его с метлой.

«По работе хорошо, — думал Миша. — Но чьим-то все равно лучше. И кузнец может быть чьим-то. Например, кузнец Антошкин. Или моряк Васин…»

Так размышляя, поглядывал Миша по сторонам, все искал, чьим бы ему стать. Наконец неподалеку за городом среди полей и лугов набрел он на маленькую речку. Текла она в траве тихо и вся сверкала солнечными бликами. Как бы улыбалась.

— Здравствуйте, — сказал Миша. — Как вас зовут?

— Просто речка, — ответила речка… — Я безымянная.

— А у меня фамилии нет, — пожаловался Миша. — Я просто Миша.

Они помолчали. Речка поглядывала на Мишу солнечно и голубоглазо. И так стало Мише возле нее хорошо, что он вдруг сказал:

— Хотите, я буду вашим? Мишей Речкиным буду.

— Хочу, — ответила речка. И засмеялась. — А я твоей буду. Имя у меня тогда будет. Мишина речка.

Им обоим стало очень приятно и весело.

Потом Миша в город помчался. Прибежал к милиционеру товарищу Марусину. Крикнул:

— Я теперь Миша Речкин! И у речки теперь имя есть. Теперь она Мишина.

Милиционер товарищ Марусин подошел к карте своего района, карта у него на стене висела, сказал:

— Покажи, которая.

Жеребенок Миша долго искал свою речку, на карте ведь все иначе выглядит. Наконец показал:

— Вот она! Маленькая-маленькая…

Милиционер товарищ Марусин взял красный карандаш и написал где надо: «Мишина речка».

Так и стало. И все ребятишки, и лягушата, и воробьи говорят: «Пойдем на Мишину речку…»

А Миша теперь с фамилией.

Жеребенок Миша вышел из города. Побежал по полю и увидел холм.

«Интересно, — подумал жеребенок Миша. — Что там, за холмом?»

Обогнул холм и увидел перед собой холм.

«Интересно, — подумал он. — Что же там, за холмом?»

Еще раз обогнул холм и опять увидел перед собой все тот же холм.

Жеребенок Миша крепко задумался.

— А может быть, холм для того и стоит, чтобы оно было — что-то там, за холмом.

И когда Миша домой шел, то, оглядываясь, он видел холм.

И оно было что-то там, за холмом.

Там же, в городе, проживал мышонок Терентий.

Он разгуливал в красных трусиках, которые сшила ему прабабушка Агриппина. Трусики были большие — прабабушка шила на вырост. Мышонок Терентий мог бы спрятаться в них с головой — бездомные коты ни за что не догадались бы, что это он, мышонок Терентий. Конечно, о мышатах и составилось не очень лестное представление, как о существах робких, но справедливости ради нужно сказать, что встречаются среди них ребятишки отчаянные.

Мышонок Терентий был сиротой. Бабушку его съел кот. Маму унесла сова. Папа ушел за сыром и не вернулся. Осталась у мышонка Терентия только прабабушка Агриппина.

Прабабушка Агриппина знала все проходы под стенами Новгородской крепости, все каменные погреба, бездонные колодцы и множество других тайн. У всех щелей и трещин, которые вели наверх, она поставила мелом крестики. Это означало, что мышонку Терентию здесь проход запрещен.

Но кому не хочется знать, что же там, наверху?!

Мышонок Терентий приставал с этим вопросом ко всем встречным — даже к паукам и сороконожкам. Сороконожки, существа робкие, убегали. Мыши отвечали уклончиво. А пауки! Вместо разумного ответа они ворчали, пыхтели и даже фыркали.

Один толстенный паук просто-напросто повернулся к мышонку спиной, подошел к стене и невежливо исчез.

Мышонок очень удивился. Он знал, что толстые пауки могут лазать по тоненькой паутине, но чтобы они так невежливо исчезали в стене!

Мышонок сунул свой нос в то место, где исчез паук. Нос тоже исчез. Мышонок сунул туда свою голову.

— Ой, — сказал он. — Это, оказывается, щель! Про эту щель прабабушка Агриппина, наверно, не знает. Иначе бы она и ее пометила крестиком.

Мышонок Терентий лез вперед без остановок. Нос его дрожал, потому что там впереди пахло чем-то неподземным.

Щель повернула. Возникло сияние. В этом сиянии шагал мохнатый толстенный паук. Он казался громадным.

Сияние все разрасталось, а паук уменьшался.

Наконец сияние превратилось в свет, льющийся со всех сторон, а громадный мохнатый паук — в обыкновенное насекомое.

Потом он и вовсе исчез.

Потому что мышонок Терентий вдруг и сразу все вместе увидел: голубое небо, синюю-синюю реку, желтый песок, зеленую траву и почти малиновые стены крепости.

Известно: кто сможет все это увидеть не по отдельности, а все сразу, тот непременно станет художником.

— Какой восторг! — прошептал мышонок Терентий. — Это не описать словами.

Мудрая прабабушка Агриппина сидела неподалеку в тени лопухов, глядела на своего правнука, вытирала глаза платочком и говорила сама себе:

— Я знала. Я всегда знала, что он найдет выход.

Ты чего глаза зажмурил! — спросил Попугаев Вовка.

Мышонок Терентий повернул голову, но в глазах его все стояли голубое небо, синяя-синяя река, желтый песок, зеленая трава и почти малиновые стены крепости.

— Восторг! — сказал мышонок Терентий.

— Где? — Вовка глянул туда-сюда. Кулаки сжал — вдруг над ним шутят? Потом сказал: — Ага! Надел красные трусики и выставляешься. Да у меня пять красных трусов в комоде.

— Ах! — сказал мышонок Терентий. — Разве об этом речь? Если бы я умел рисовать! Я бы нарисовал голубое небо, синюю-синюю реку, желтый песок и почти малиновые стены крепости с башнями.

— Раз плюнуть. Пять минут на все дело, — сказал Попугаев Вовка.

Мышонок Терентий оробел. Подтянул трусики к подбородку.

— И все на уровне восторга?

— Даже выше. — Попугаев Вовка надул живот до отказа. — Я уже сто картин нарисовал. Приходи ко мне любоваться.

Мышонок Терентий обрадовался. Поблагодарил Вовку три раза. Спросил Вовкин адрес.

— Я приду. Я приду непременно…

Потом принялся смотреть в небо над башнями. Древние башни летели вверх в беспредельность. Синяя-синяя река косо падала вниз. Желтый песок сливался с рекой и отвесно уходил в глубину.

— Это же только на первый взгляд все стоит на своих местах. А на самом-то деле все-все летит, — прошептал мышонок Терентий.

— Бедный мышонок, — вздохнула в тени лопухов прабабушка Агриппина. Это летит земля… Представляю, как ему будет трудно.

На следущий день мышонок Терентий причесался, умылся и опять причесался: сто картин на уровне восторга — это обязывает. Попросил прабабушку Агриппину погладить трусики. И пошел к Попугаеву Вовке.

Когда Попугаев Вовка открыл дверь, мышонок Терентий вытер ноги о коврик и поздоровался.

— Как дела? — спросил Вовка. — Давай я тебя в бильярд обыграю, в настольный?

— Если можно… я бы посмотрел картины… — сказал мышонок застенчиво.

Попугаев Вовка почесал в затылке. Полез под диван. Вытащил оттуда альбом.

Мышонок открыл обложку, готовый выражать восторг вздохами разной тональности. Но…

Странички альбома склеились. От них пахло заварным кремом, клубничным вареньем, сыром. А когда мышонок Терентий все же отлепил одну, то увидел команду косматых боксеров с красными носами, жирными ушами и тусклыми глазами. На майках у них были налеплены конфетные фантики с названием «Лимон».

Мышонок Терентий посмотрел на Вовку испуганным взглядом и прошептал:

— Я пойду…

— Куда?! В гостях все расхваливать нужно. И улыбаться… — Попугаев Вовка так улыбнулся, что мышонок тут же выскочил из квартиры.

Мышонок Терентий мчался по улице.

Попугаев Вовка за ним.

— Не умеешь в гости ходить — не ходил бы! Невежа.

А крепостная стена совсем близко.

Мышонок Терентий шмыгнул в дверь самой высокой башни. Помчался по каменной лестнице. Витками. Все вверх.

На крутой крыше самой высокой башни была избушка-сторожка со своей крышей, кстати, тоже крутой. Выше уже ничего не было, только копье железное, на котором поскрипывал, поворачиваясь, медный флаг.

Прижался мышонок к железному копью, закрыл глаза на секунду. А когда открыл, то увидел так ярко: голубое небо, синюю-синюю реку, желтый песок, зеленую траву, почти малиновые стены крепости. Весь город Новгород увидел. Ближние и дальние окрестности. И все это кружилось плавно, как медленные карусели.

Мышонок Терентий вздохнул всей грудью.

— Как прекрасно! Какая головокружительная высота…

Внизу, едва различимый, стоял Попугаев Вовка. Грозил кулаком и что-то кричал.

С головокружительной высоты он показался мышонку Терентию не очень умным.

Мышонок Терентий поселился в избушке-сторожке, в которой было четыре окна на все четыре стороны.

— Там так удобно рисовать, чтобы все летело и непременно кружилось, объяснил мышонок Терентий прабабушке Агриппине.

Прабабушка Агриппина вытерла глаза под очками.

— Чем выше мышонок залезет, тем с большей высоты мышонку падать.

И тем не менее она купила ему все, что нужно для художника.

Даже клетчатый шарф.

Однажды, когда она, по обыкновению, сидела в тени лопухов, у крепостной стены, смотрела вверх и грустно вздыхала, к ней подошел милиционер товарищ Марусин.

— Прошу прощения, у вас неприятности?

Милиционер товарищ Марусин, естественно, не мог пройти мимо прабабушки, когда она так грустно вздыхает.

— Вздохнешь не раз, если приходится смотреть на правнука, задрав голову, — объяснила ему прабабушка. — Мне так хочется дать ему какой-нибудь дельный совет, но чтобы туда залезть, нужно быть либо очень молодой, либо летучей.

Милиционер товарищ Марусин посмотрел в бинокль на самый верх самой высокой башни — мышонок Терентий сидел там и недвижно смотрел на чистый лист бумаги.

— В данный момент ему советы не нужны.

— Он уже несколько дней так сидит. Это не отразится на его здоровье?

— Будем терпеливы, — сказал милиционер товарищ Марусин. Отдал прабабушке Агриппине честь и пошел на берег реки, чтобы послушать, как плещет волна, как толкаются и скрипят лодки.

Мышонок Терентий обмотал шею клетчатым шарфом и принялся рисовать все летящее.

Нарисовал березу летящую. Получилась береза спиленная.

Нарисовал летящий дом. Дом получился недостроенный снизу. Люди никак не могли в него войти и, конечно, очень сердились.

Нарисовал Попугаева Вовку летящего.

Вовка получился падающим. Он падал и грозил мышонка прибить.

Увидел мышонок вдали озеро Ильмень.

Нарисовал летящее озеро — получился дождь.

Мышонок разорвал все четыре картинки. Отнес их в парк, в урну для мусора.

Дома он снял клетчатый шарф. Повесил его на гвоздь. Вымыл пол, потому что закапал его, пока рисовал все летающее.

Прикрепил кнопками чистый лист бумаги и уселся перед ним на табуретку.

Ему было страшно. Проведешь торопливой кистью — и чистый лист, такой белый, превратится в испорченный.

Казалось мышонку, что болит у него сердце, а душа задыхается. Хотя на головокружительной высоте, где он поселился, чистого воздуха было много.

Несколько дней просидел мышонок перед чистым листом.

Однажды на подоконник опустилась ворона, уставшая от полета. Она была уже старая. Можно сказать, седая. Отдышалась она и сказала:

— Нарисовал бы ты чистое небо. Просто чистое небо.

— Интересная мысль, — согласился мышонок.

А ворона уже улетела.

Чистое небо нужно рисовать очень чистыми красками и очень чистой водой.

Мышонок Терентий тщательно вымыл краски. Вымыл кисти. Набрал чистой-чистой, прозрачной воды. И принялся рисовать.

А когда закончил и отступил, чтобы полюбоваться, ему показалось, что смотрит он прямо в небо.

— Или у меня с глазами не все в порядке, — усомнился мышонок, — или я кисточкой дырку в бумаге протер?

В этот момент картина его шевельнулась, сорвалась с кнопок и полетела к окну.

— Куда? — закричал мышонок и ухватил картину за край.

Но она так сильно стремилась ввысь, туда, где небо такое же синее и чистое, как она сама, что вылетела в окно вместе с мышонком.

Подлетевшие воробьи закричали:

— Смотрите!

— Мышонок оторвал от неба лоскут!

— Смотрите!

Земля была уже далеко внизу — все окрестности и замечательный город Новгород.

«Если я улечу навсегда, то я уже никогда не нарисую синюю-синюю реку, желтый песок, зеленую траву и почти малиновые стены крепости…»

— Ах! — Мышонок Терентий отпустил картину и полетел вниз.

Кувырком.

Спрашивается, зачем мышонку хвост?

Затем, чтобы в такую минуту ударить мышонка по самому кончику носа. Тогда мышонок чихнет и придет в себя.

Мышонок Терентий чихнул, пришел в себя, распушил все шерстинки, растопырил лапы — падение его стало плавным.

— Давай к реке! — кричали ему воробьи. — Хвостом заруливай.

Когда Терентий вылез из воды и отряхнулся, то не мог понять, почему бездомные коты, глядя на него, ворчат:

— Фу! Какой несъедобный.

Наконец он увидел себя в круглом зеркальце, которое оставили на берегу купающиеся туристы.

Увидел и ахнул.

Стал он теперь голубым.

Мышонок Терентий расстроился, хотел помчаться за мылом, шампунем, порошком стиральным.

Но, подумав, раздумал:

— Может быть, это пройдет со временем…

Мышонок Терентий спешил к себе в башню. Завернул за угол крепостной стены и воскликнул:

— Ой!

Перед ним стоял жеребенок Миша.

Жеребенок Миша тоже воскликнул:

— Ой!

Потому что перед ним был мышонок, каких не бывает.

— Ты такой красивый, такой золотой, — сказал мышонок Терентий.

— Ты такой красивый, такой голубой, — сказал жеребенок Миша.

— Я вижу! Я сейчас все-все вижу! — закричал мышонок Терентий. — Я понял… Быстрее. За мной.

Они побежали. Но вдруг мышонок Терентий остановился.

— Нет. Лучше подожди меня здесь. Будь другом. Вот здесь, пожалуйста. — Мышонок Терентий отвел жеребенка Мишу к крепостной стене, где зеленая трава и желтый песок. И повторил: — Будь другом. Я тебя очень прошу.

— С удовольствием, — сказал жеребенок Миша. — Мне очень хочется быть твоим другом.

— Слов нет, как я рад! — прокричал мышонок Терентий. Он уже мчался по лестнице самой высокой башни в избушку-сторожку, где было все, что нужно художнику, даже клетчатый шарф.

— Как вы думаете, сейчас у него получится? — спросила прабабушка Агриппина. Она сидела на бугорке в тени лопухов и вязала мышонку теплый жилет.

— Я не знаю, что вы имеете в виду. — Ответил ей жеребенок Миша.

А милиционер товарищ Марусин подошел сзади, посмотрел в бинокль на самый верх шатровой башенной крыши. И сказал:

— Еще немного терпения…

Мышонок Терентий рисовал. Древние башни крепости, почти малиновые, как бы летели вверх, и песок желтый как бы сливался с рекой синей-синей и отвесно уходил в глубину. Трава зеленая кружилась плавно, как медленные карусели. А у крепостной стены стоял жеребенок Миша, приводя все цвета природы в движение своим удивительным золотистым цветом.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий стали друзьями.

Ты непременно скажешь, что жеребенок с мышонком дружить не станет: жеребенок вон какой большой, а мышонок вот какой маленький.

Согласен. В других городах конечно, в других городах так. Но в нашем городе всякое чудо произойти может.

— Почему ты такой задумчивый? — спросил мышонок Терентий у жеребенка Миши.

— Я размышляю о дружбе.

— Что о ней размышлять? Все так прекрасно.

— Вот я и размышляю… Если у меня спросят: «Кто твой друг?» — Я отвечу: «Мышонок Терентий». И с гордостью добавлю: «Он, между прочим, художник». А если у тебя спросят, кто твой друг?

— Я скажу — жеребенок Миша.

— А что ты с гордостью добавишь?

— Для дружбы это не имеет значения.

— Но ты не знаешь, что произошло вчера. Вчера я сочинил стихи… Если плохо, ты сразу скажи. Тогда я больше не буду… — Жеребенок Миша пошевелил губами и начал читать застенчивым голосом:

Ночью туман спустился.

Утром цветок распустился.

Днем зачирикала птичка.

Вечером вспыхнула спичка.

Ночью пожар случился.

Утром цветок не распустился…

Последнюю строчку жеребенок Миша проговорил шепотом, отвернулся и перестал дышать от самых наихудших ожиданий.

А мышонок Терентий поддернул свои трусики и закричал:

— Нет слов! Теперь, когда меня спросят: «Кто твой друг?» — я скажу: «Жеребенок Миша». И с гордостью добавлю: «Он, между прочим, поэт…» В сущности неплохо, если мы сможем немножко гордиться друг другом.

Жеребенок Миша шел по берегу Мишиной речки и сочинял стихи.

Растут на кочке цветочки…

Мишина речка журчала по камушкам, как бы посмеивалась над Мишей.

Но он на нее не обижался.

Вдруг Миша увидел ворота — одни посреди поля. На воротах замок ржавый.

Зачем ворота?

Что за ними?

Решил жеребенок Миша замок снять — посмотреть, что же там, за воротами.

Так и сделал.

Открыл ворота. За воротами трава как трава — как вокруг. И еще мышонок Терентий стоит с блокнотом для рисования.

— Ты откуда? — спросил жеребенок Миша.

— Оттуда… Смотрю — ворота… А ты откуда?

— А я оттуда… Смотрю — ворота…

Огляделись они и разглядели — начинается от этих ворот дорога не проторенная, не широкая и не узкая, как раз такая, по какой одному идти страшно.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий стали потеснее друг к другу.

Сказали:

— Мы вдвоем…

— Вдвоем мы…

И пошли по дороге.

И вдруг почувствовали — должен с ними произойти случай необычайный.

Что вскоре и подтвердилось.

Жеребенок Миша гулял внутри крепости, где многочисленные туристы впопыхах изучают памятники старины, и вдруг увидел двух настоящих разбойников — старшего и младшего. Разбойники были с оттопыренными карманами, в очках темных, в башмаках неслышных. Они озирались по сторонам и говорили непонятно, как говорят все разбойники.

— В том углу. Торчок! Каракачумба.

— Триста бифштексов!

Разбойники направились в дальний угол крепости. И жеребенок Миша за ними неслышно пошел. А когда разбойники остановились, жеребенок Миша сделал вид, будто жует листочек сирени и ничего не видит. Разбойники отыскали в траве небольшой камень-валунок. Причем старший разбойник все время смотрел в старинный чертеж.

— Тут, — сказал он. — Под этим предметом. Сегодня в непроглядную полночь. Время не ждет. Тучи сгущаются. Тараканчук! Чистоган!.. Как ты думаешь, этот жеребенок не подглядывает за нами?

— Нет. Он глупый. Он листочек жует. На всякий случай скажем, что мы археологи.

— Мы археологи, — сказали разбойники жеребенку Мише и смешались с толпой туристов.

Миша подошел к белому камню полюбопытствовать и увидел, что на камне сидит мышонок Терентий.

— Нет слов! — сказал мышонок. — Вернее, есть одно слово — клад!

— Сейчас выкопаем? — спросил жеребенок Миша.

Мышонок Терентий объяснил, что клады нужно выкапывать исключительно когда стемнеет. Днем производят научные раскопки, а это другое дело.

— Выкопаем в двадцать три ноль-ноль. Опередим разбойников на целый час.

— Что ты! Они же уйдут! Увидят, что клад уже выкопан, и скроются в неизвестном направлении. Их же схватить нужно.

— Я не подумал. Сейчас подумаю. — Мышонок Терентий подтянул свои красные трусы до бодбородка и принялся задумчиво грызть резинку.

— Готово! У меня созрел план. — Мышонок Терентий изложил свой план шепотом. Скомандовал: — Встречаемся здесь по плану.

И они тихо-тихо, на цыпочках разбежались.

Когда стемнело, жеребенок Миша и мышонок Терентий пришли в крепость. Принесли кувшин глиняный, лопату и рукавицы. Без рукавиц лопатой работать нельзя — непременно будут мозоли.

Еще они принесли самую большую красную кисточку.

Выкопали яму в стороне от валунка. Мышонок Терентий залез в кувшин. Жеребенок Миша завязал кувшин рваной от старости тряпкой, поставил его в яму. Закопал. Сверху навалил камень-валунок.

Потом принялся терпеливо, по плану, ждать. Он все думал, как, наверное, тяжело ждать мышонку Терентию в горшке. Наверно, ему воздуха не хватает.

Но ждать пришлось недолго.

Как только наступила глухая полночь, в дальний угол крепости прокрались разбойники в бесшумных башмаках. Вытащили из оттопыренных карманов складные лопаты и принялись быстро-быстро копать.

Откопали кувшин. Выхватили складные ножи. Вспороли тряпку и одновременно сунули в кувшин свои разбойничьи носы.

Тут и случилось самое главное.

Разбойники посветили в кувшин карманным фонариком, увидели что-то голубое и замечательное.

— Бриллиант, — сказал старший разбойник жадным, обветренным голосом.

— Голубой, — сказал младший разбойник, икнув от восторга всем телом.

А мышонок Терентий подпрыгнул и вцепился в нос старшему разбойнику. Оттолкнулся лапами от небритого разбойничьего подбородка и вцепился в нос младшему.

Разбойники завопили не своими высокими голосами.

Тут жеребенок Миша лягнул разбойников. Причем он командовал выбранным по плану таинственным баритоном:

— Хватайте их! Не стесняйтесь! Вяжите!

Разбойники испугались так, что перепрыгнули крепостную стену. Наверное, уже через минуту они были дома, в постели, и дрожали, укрывшись с головой одеялом.

Еще бы! Даже самые-самые настоящие разбойники испугались бы. Ведь никто и никогда не видел голубой бриллиант, который прыгает и очень больно кусает за нос.

А жеребенок Миша и мышонок Терентий сидели под кустом сирени и думали.

— Нужно было к милиционеру товарищу Марусину пойти, — сказал жеребенок Миша.

— Теперь ничего не поделаешь, — Мышонок Терентий вздохнул. — Будем бодрствовать. С кладами всякие могут случиться странности. Как только солнышко выглянет, побежим в милицию.

— Ты бодрствуешь? — спросил жеребенок Миша.

— Бодрствую. А ты?

— И я бодрствую… Я морковку вижу большую-большую…

— А я головку сыра… Я ее ем…

Больше они ни о чем друг друга не спрашивали, только посапывали и чмокали губами.

Жеребенка Мишу и мышонка Терентия разбудило щелканье фотоаппаратов. Туристы уже захватили крепость и отпихивали друг друга от памятников старины.

Когда жеребенок Миша и мышонок Терентий примчались к милиционеру товарищу Марусину, у него в кабинете сидел Попугаев Вовка.

— Ты зачем в печную трубу вопишь страшным голосом? — спрашивал у Вовки милиционер товарищ Марусин.

— Это магнитофон. А что, во всем доме давно паровое отопление поставили, а печные трубы оставили. Они без дела стоят.

— Извините, — сказали жеребенок Миша и мышонок Терентий. — У нас к вам очень срочное секретное дело.

Милиционер товарищ Марусин велел Вовке выйти в коридор и там подождать.

Когда Вовка вышел, жеребенок Миша и мышонок Терентий рассказали все по порядку. Передали разбойничьи ножи, лопаты, а также чертеж.

Милиционер товарищ Марусин, заложив руки за спину, прошелся по кабинету от одной стены до другой.

— Прошу вас еще немного покараулить объект. Положение дел того требует…

— Да мы хоть весь день!

Друзья тут же выскочили из кабинета.

Когда они прибежали в крепость, вот что увидели: камень-валунок землей забросан. Где он лежал — яма. А из ямы голова торчит. Попугаева Вовки.

— Ха-ха! — сказал Попугаев Вовка. — Я все слышал. Теперь я клад выкопаю.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий хотели выразить ему свое возмущение, но земля, которую Вовка выбрасывал огородной лопатой, попадала им в рот и в глаза.

— Ха-ха-ха! — хохотал Вовка. — Тут бренчит что-то. Чур, на одного! Чур, все мое!

Жеребенок Миша и мышонок Терентий пустились было землю, которую Вовка выбрасывал, забрасывать в яму обратно. Но тут подошел милиционер товарищ Марусин.

— Вылезай! — велел он Попугаеву Вовке. — Или ты не знаешь, что в нашем древнем городе нельзя копать землю без разрешения Главного Археолога. За это ужасное безобразие, Попугаев Владимир, я применю к тебе специальный милиционерский порицательный взгляд. Ничто другое, как я вижу, тебе уже не поможет.

Милиционер товарищ Марусин посмотрел на Вовку долгим специальным милиционерским порицательным взглядом.

Нужно сказать, что такой взгляд даже на взрослых людей сильно действует.

Сначала Вовка стал белым от страха.

Потом красным от стыда.

Потом желтым от отчаяния.

Потом закричал при всем народе:

— Извините, я больше не буду! С сегодняшнего дня я начну новую жизнь.

Народу вокруг было много. И запыхавшиеся археологи. И сгорающие от любопытства туристы. И просто зеваки — мальчишки и девочки.

А жеребенок Миша и мышонок Терентий смотрели в выкопанную Вовкой яму.

— Не могли разбойники ошибиться, — шептал Терентий. — Настоящие грубые разбойники знают, где что лежит. К тому же чертеж старинный…

Тут жеребенок Миша воскликнул:

— Мы же камень на старое место не прикатили! Мы же о нем позабыли в пылу гнева…

— У нас на том, настоящем месте кисточка воткнута самая толстая, сказали они милиционеру товарищу Марусину.

Кисточка торчала в траве неподалеку. Она была хорошо видна, потому что мышонок Терентий специально вымазал ее красной краской.

Когда археологи во главе с Главным Археологом поставили вокруг кисточки заграждение, когда милиционер товарищ Марусин попросил туристов не напирать, жеребенок Миша сказал тихо:

— Нам тут уже нечего делать, я думаю.

Мышонок Терентий кивнул согласно.

— Я тоже так думаю!

Про зверя Индрика

Жеребенок Миша и мышонок Терентий побежали к Воротам посреди поля. А навстречу им прабабушка Агриппина.

— Ай-я-яй! Стыд и срам на мою голову.

— В чем дело? — спросил ее жеребенок Миша. — Разве мы вели себя недостойно?

Прабабушка Агриппина поправила очки на носу и, обратясь к своим родственникам, а также паучкам и козявкам, вылезшим в этот момент из травы, сказала:

— Жеребенку золотистого рыжего цвета и мышонку такому голубому не наплевать, если они вымазались в глине, спасая старинный клад от разбойников.

— Конечно! — согласились родственники, а также паучки и козявки. — Мы ими всегда гордимся. Они такие опрятные. Они умываться идут…

— Что, про умывание тебе неинтересно? Тебе про что-нибудь, из чего стреляют?.. Ну, что ж… Будь по-твоему.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий пошли на реку мыться.

Нужно сказать, что новгородская глина отмывается трудно, поскольку в ней много сажи от древних кузниц.

Жеребенок Миша выстирал свою шляпу-панаму с бантиком, мышонок Терентий свои красные трусики. А прабабушка Агриппина сидела у крепостной стены в тени лопухов, вязала носки и ворчала, ни к кому не обращаясь:

— Некоторые правнуки, у которых есть все, что нужно художнику, даже клетчатый шарф, бегают за старинными кладами, а краски их акварельные сохнут на семи ветрах.

Но мышонок Терентий этого не расслышал, он сидел, заткнув уши.

Прабабушка Агриппина продолжала ворчать:

— Некоторые правнуки и их товарищи ходят по городу и ничего не видят. Они даже не видят, что здесь когда-то, давным-давно, проживал веселый зверь Индрик. Это же всем видно, кто смотрит внимательно, что в городе Новгороде проживал зверь Индрик.

— Не было Индрика! — выкрикнул мышонок Терентий и еще крепче заткнул уши.

Прабабушка Агриппина подозвала к себе жеребенка Мишу.

— Миша, у моего правнука вздорное настроение. Это случается после разбойников и старинных кладов. Зверь Индрик действительно проживал в нашем городе. Я была очень маленькая, но хорошо помню, как он весело гонялся за мной. Он был такой… Он прятался за всеми углами сразу. Прабабушка Агриппина вытерла глаза платком, попросила Мишу нагнуться и прошептала ему на ухо: — Клады кладами, но как хорошо, если бы вам удалось отыскать следы зверя Индрика.

— Как их отыщешь, если Индрика этого нет и никогда не было? — говорил мышонок Терентий, когда они с жеребенком Мишей шагали по улице.

На улице было тихо. Пустынно. Ветки рябин сгибались от ягод.

Жеребенок Миша остановился.

— Ты что? — спросил мышонок Терентий.

— Чувствую, там, за углом, кто-то был. Мы, кони, очень далеко чувствуем.

Мышонок Терентий тоже сосредоточился.

— И я чувствую, — прошептал он. — Только я за другим углом чувствую.

Друзья заглянули сначала за один угол. На столбике, торчавшем из тротуара для каких-то технических целей, в трещине клок шерсти застрял.

Пробегавший мимо кудлатый пес, понюхав шерсть, рыкнул:

— Рррр-рр! Кошачья… Но я бы с этим котом дружил.

За другим углом следы лап когтистых.

Пробегавший мимо серьезный кот с глазами, как перед дракой, посмотрев следы, фыркнул:

— Ффф-ырк! Собачьи… Но где теперь такие собаки?

За третьим углом — царапина на стене. Похоже, козел подтачивал рога. Но если бы в самом деле козел — две царапины были бы.

За четвертым углом ничего — только смех. Вернее, чувство такое, что кто-то здесь хохотал и хихикал.

— У тебя в голове уже возник образ? — спросил жеребенок Миша.

Терентий хотел сказать, что никакого зверя Индрика нет и не было, но он, как ты знаешь, был честный мышонок.

— Я думаю, лапы у него собачьи. Тело кошачье. Голова козлиная. А на лбу всего один рог.

— Я тоже так думаю. Только не могу вообразить хвост и уши.

— Хвост и уши не самое главное, — сказал мышонок Терентий. — Побежали быстрее ко мне. Нарисуем Индрика на бумаге.

Друзья побежали со всех ног. В таких случаях медлить нельзя, иначе забудешь, какие у Индрика лапы — кошачьи или собачьи. А также сколько у него ушей и рогов.

Рисовать зверя Индрика нужно сразу всего. Иначе не оберешься хлопот.

Мышонок Терентий сначала нарисовал глаза желтым цветом.

Глаза тут же принялись вращаться-таращиться.

Мышонок Терентий нарисовал голову. Рог на лбу — штопором. Бороду нарисовал. Только наметил рот, как из него высунулся язык и слизнул с палитры зеленую краску.

Индрикова голова гримасничала, хотела сказать что-то, но, как ты знаешь, для разговора одного зеленого языка мало, нужна грудь, полная воздуха.

Мышонок Терентий быстро нарисовал грудь и еще не успел раскрасить ее в кошачий цвет, как зверь Индрик завопил во всю мочь:

— Кемцы-емцы! Ланцы-дранцы!

— Это он на старинном языке говорит, — догадался жеребенок Миша.

Индрикова голова дергалась. Рот норовил сжевать кисточку. Язык лизнуть мышонка Терентия в нос.

— Так не пойдет, — сказал мышонок Терентий. — Нужно приколоть этот язык кнопкой.

— Цынцы-брынцы! — заорал Индрик.

— Может, ему почитать что-нибудь? — предложил жеребенок Миша. Может, он тогда успокоится и позволит дорисовать себя?

Миша нашел на полке книжку старинных стихотворений, поскольку правильно рассудил, что древнему зверю Индрику старинные стихи будут понятнее.

— «Шла собака через мост, четыре лапы, пятый хвост», — прочитал Миша.

Зверь Индрик тут же все переврал:

— Шла собака через хвост, уронила в речку мост.

— «Наши овечки около речки», — прочитал Миша.

— Наши овечки вылезли из печки, — переврал Индрик.

— «Купи кипу пик», — прочитал Миша.

— Пукипикукик, — переврал Индрик.

Мышонок Терентий попытался все-таки приколоть Индриков язык кнопкой. Но язык так вертелся, что в конце концов мышонок Терентий уколол себе кнопкой ухо.

— Нужно быстрее докрашивать, другого выхода нет, — сказал он. — Миша, рисуй хвост.

Жеребенок Миша нарисовал Индрику хвост пушистый. Индрик хвостом махнул — стал хвост голый, с кисточкой на конце.

Жеребенок Миша нарисовал Индрику уши круглые, но они тут же вытянулись.

Мышонок Терентий спешно докрашивал Индрику лапы и туловище. Только докрасил, зверь Индрик завопил свои «Кемцы-емцы!» и спрыгнул на пол.

Он был такой:

Лапы собачьи.

Тело кошачье.

Голова козлиная.

На лбу рог — штопором. Один.

Уши длинные.

Хвост, как у теленка, с кисточкой.

— Ух! Я тебя сейчас съем, — сказал Индрик мышонку Терентию и зачем-то прыгнул в окно.

Если ты помнишь, мышонок Терентий жил на самом верху самой высокой башни, в избушке-сторожке. Зверь Индрик разбился бы, как пить дать, но друзья ухватили его за хвост и втянули обратно.

— Фу-ты, ну-ты — высота! — воскликнул зверь Индрик. — Шла овечка через печку… Где у вас лаз? На волю хочу. — Он проломился в дверь и помчался по лестнице вниз. С хохотом и грохотом.

— Ну, чудеса… — прошептали жеребенок Миша и мышонок Терентий.

Вечером того дня многие ребятишки пришли домой с зелеными пятнами на рубашках и платьицах. Они объясняли родителям, что их лизнул веселый зверь Индрик, который вдруг появился за всеми углами сразу. «Кемцы-емцы!» клялись ребятишки. «Цынцы-брынцы!» — отвечали родители.

После специального милицейского порицательного взгляда, который применил к нему милиционер товарищ Марусин, Попугаев Вовка дома сидел. Обдумывал ошибки своей прошлой жизни.

Слышал Вовка веселые возгласы за окном и смех за всеми углами сразу. Но крепился.

За такую выдержку в поведении подарили Попугаеву Вовке ружье. Игрушечное. Оно очень громко бабахало.

Кто усидит дома с ружьем? Я думаю, вряд ли найдется такой крепыш. А ты как считаешь?

Попугаев Вовка взял ружье на плечо. Пошел на охоту.

На улице дворник тетя Анфиса бабахать и охотиться не разрешила. Сказала:

— Страх какой. С таким ружьем только в лес ходить.

Пошел Вовка в лес.

По тропинке шагает. Ружье на всякую птичку нацеливает и бабахает.

— Есть! — кричит. — Наповал!

Птички-синички, щеглы и дрозды смотрят на Попугаева Вовку с недоумением. Уж больно щурится по-настоящему. Больно рожи свирепые строит.

Приблизился Попугаев Вовка к густой орешине. Орехи еще не созрели, но вроде кто-то их с другой стороны обирает. Трясется куст.

Подумалось Попугаеву Вовке, что за кустом олень белоногий.

Попугаев Вовка навел ружье. Прищурился. «Ну, — думает, — прямо в сердце». И бабахнул.

Из куста человечек вышел. Небольшой — меньше Вовки. Волосы красные. Сам не молодой — не старый. Вокруг него какое-то кружение и сверкание. Как осиный рой. Но не жужжит угрожающе, а то ли перекликается, то ли песню налаживает.

Вовка бабахнул еще раз, от страха.

— Так и бывает, — сказал человечек. — Ружье — вещь поспешная, может выстрелить, прежде чем разглядишь в кого.

— Извините, — сказал Попугаев Вовка. — Мне, наверное, голову напекло. Потому что вас нет, а я вас, представьте себе, вижу перед собой.

— Я как раз именно так и делаю: стою перед тобой — и все тут, отвечает человечек. — Я стою, как ты видишь, а они шныряют и шмыгают. Они шныри. Познакомься.

Разноцветное сверкание остановилось. Оказалось — тоже маленькие человечки, все разной окраски.

— Чуня, Друня, Шишигуня, Мара, Свара, Макакуня. И Саламандрик, представил их человечек. — А я мормыш. Меня Свиря зовут.

— Нету вас! — закричал Попугаев Вовка.

Чуня, Друня, Шишигуня, Мара, Свара, Макакуня подошли к Вовке. Каждый по очереди его легонько за волосы подергал. А самый маленький шнырь Саламандрик ущипнул Вовку за нос.

— Все равно нету, — сказал Попугаев Вовка. — Вы мне от жары привиделись.

Ты, я думаю, с Попугаевым Вовкой заодно. Что еще за шныри, скажешь. Ни шнырей, ни мормышей нету.

Может, когда-нибудь ты побываешь в лесу или в поле под Новгородом и вдруг почувствуешь, даже вздрогнешь от этого чувства, будто мимо тебя пролетела красная ласточка. Ветер ее крыла коснулся твоих ресниц, ты невольно сощурился — это шнырь прошмыгнул.

Телевидение его не возьмет. Глаз не тот. Стеклянный.

И мормыша телевидение не заметит. Мормыш с чем хочешь сольется. У зеленого встанет — зеленым станет. У желтого — желтым, неразличимым.

Только глаз живой и творящий может их разглядеть.

Мормыш Свиря взял Вовку под руку, вежливо отвел его в тень под дубок.

— Садись, Вова.

Шныри принесли воды из ручья в горсточках. Полили Вовкину голову.

— Не печет?

— Не печет, — сказал Вовка. Хотел добавить: «И все равно нету вас и быть не может».

Шныри ухмылялись разноцветными рожицами. Вовка вздохнул и не сказал этого.

На ветку над Вовкиной головой птица села маленькая — соловей.

— Чего же ты не стреляешь? — спросил мормыш Свиря. — Бабахни — и не будет в лесу соловья.

Тут Попугаев Вовка сразу все понял.

— Ага, — сказал он. — Знаю, к чему вы клоните. Только факт: ружье мое это — игрушечное. Оно понарошку.

— А целишься ты понарошку?

— Ты когда целишься, что думаешь?

Вовка почесал затылок, решил слукавить.

— Я, когда целюсь, так думаю: «Птичка, птичка, покружись над моей головой».

— Ну и враль! — засмеялись шныри. Смех был переливчатый, как вода по камушкам.

— Ловок, — сказал мормыш Свиря. — Целишься ты и думаешь — наповал. В самое сердце живое. Или тебе, Попугаев Вовка, есть нечего? Или тебе пух, перо нужны для подушки?

— Я больше не буду, — сказал Вовка. — Я только в хищников буду палить.

Хотел Попугаев Вовка заглянуть мормышу Свире в глаза, мол, поверил или еще сомневается, повернулся к нему, а его нет. И шнырей нет. Только соловей на ветке сидит. Горлышко у него то раздувается, то опадает от смеха.

— Причудилось, — сказал Попугаев Вовка. — От жары и лесного духа. Бабушка говорит, что лесной дух смутный. Мороку на глаза наводит, мысли в голове путает.

Взял Вовка ружье на плечо и обратно пошел.

Озоровал зверь Иидрик, озоровал — за всеми углами сразу. Устал.

И захотелось ему в лес пойти.

Выбежал из города — где лес?

Раньше лесу много было. Вековые сосны стояли вплотную к городу. Могучие дубы осеняли большие пространства. Березы-шептуньи шептали: «Ладушки, ладушки…»

Наконец добежал зверь Индрик до леса. Ух, хорошо!

Птицы-синицы его приветствуют, щеглы и овсянки ему песни поют.

Слоняется зверь Индрик меж берез и осин. Дышит лесными ароматными травами. Видит — Вовка идет Попугаев.

Спрятался зверь Индрик в куст. «Ну, — думает, — я этого Вовку сейчас эх насмешу!»

Когда Попугаев Вовка подошел ближе, выскочил зверь Индрик из куста. Встал на задние лапы и запел:

— Цынцы-брынцы. Балалайка…

Оторопел Попугаев Вовка. Отступил даже. Глаза большими стали, как блюдца.

Тут ружье само Вовке в руки вскочило и бабахнуло.

Удивился зверь Индрик, потому что вдруг слабость почувствовал по всему телу. В голове кружение. В желтых глазах туман. Упал он на сырую землю.

Земля, правда, сухой была. Это в сказках так говорят, когда кто-нибудь помирает.

— Шла собака через мост… — прошептал зверь Индрик и прямо на глазах стал бледнеть, как бы таять.

Растерялся Попугаев Вовка от такого поворота. Глянул по сторонам. Мормыш Свиря, а также шныри Чуня, Друня, Шишигуня, Мара, Свара, Макакуня и Саламандрик рядом стоят.

Грустные-грустные.

— А что он?! — закричал Попугаев Вовка.

— А что он? — спросил мормыш Свиря. — Застрелил ты, Попугаев Вовка, веселого зверя Индрика. Долго его не было и опять не будет. Кто маленькую Таню из лужи вывел? Зверь Индрик. Кто сделал так, что у дворника тети Анфисы метла ромашками зацвела? Зверь Индрик. Кто всех ребятишек новой игре научил — «Кинешь — поймаешь. Побежишь — догонишь»? Зверь Индрик. Ну, озорной он, слов нет…

— Ружье-то игрушечное! — закричал Попугаев Вовка, оправдываясь.

Мормыш Свиря поморщился.

— Сказочного зверя настоящим ружьем не застрелишь, только игрушечным.

Попугаев Вовка трахнул свое ружье о березу и заплакал.

— Слезами делу не поможешь, — сказали шныри. — Нужно спасать.

— Я не умею, — сказал Попугаев Вовка.

Мормыш Свиря присвистнул даже.

— Спасать еще не умеешь, а стрелять уже научился…

Шныри уже шныряли и шмыгали. Собирали по берегу ручья разноцветную глину и разноцветные камушки. Растирали их в мелкую пыль. Смешивали с цветочным медом.

А зверь Индрик таял. И уже просвечивали сквозь его кошачьи бока и собачьи лапы трава и букашки в траве. Еще чуть-чуть — и совсем исчезнет веселый зверь Индрик.

Вот тут Попугаев Вовка поступил как мужчина. Вырвал он из своей бедовой головы клок волос. Шныри кисточку смастерили. Подали Вовке банку с водой. Банок в лесу теперь сколько хочешь — туристы бросают.

Взял Вовка на кисть желтую краску. Нарисовал зверю Индрику глаза. Они тут же принялись вращаться и таращиться.

Поддел Попугаев Вовка на кисточку зеленую краску. Зверь Индрик язык высунул и слизнул ее. И себе и Вовке на лбу и щеках зеленых пятен наставил.

Дальше легче пошло.

Подставляет зверь Индрик бока. А Вовка знай красит.

И оба поют вдохновенно.

— Шла собака через мост, — поет зверь Индрик.

— Оторвала кошке хвост, — подпевает Вовка.

Мормыш Свиря, а также шныри Чуня, Друня, Шишигуня, Мара, Свара, Макакуня и Саламандрик тоже поют:

Черные овечки

Вылезли из печки.

Зашумели: «Бу-бу-бу!»

Не проходит дым в трубу.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий про эти события ничего не знают. Только удивляются очень. Теперь как встретят они за одним углом зверя Индрика, так и Вовка там Попугаев. Как встретят за другим углом Вовку, значит, и зверь Индрик неподалеку. Теперь они неразлучные.

— Цынцы-брынцы! — поют. — Ланцы-дранцы!

Ты недоволен, конечно.

Столько сказок и ни одной тайны!

Вот тебе сказка — что в ней тайна, ты сам угадай.

Зверь Индрик облил жеребенка Мишу из-за угла водой газированной с лимонным сиропом. Да еще в тот момент, когда Миша казался себе очень красивым.

Миша обиделся.

Пошел бродить по окраине города. Не по той, где высокие новые дома и асфальтовые дороги, — по другой, где нет ничего этого. Зато есть старые пароходы на козлах. Смоленые баржи. Дощатые заборы. Репей ростом с Мишу. И фиолетовый чертополох.

За одним забором, растрескавшимся насквозь, — глубокая, широкая яма. А в яме пыль.

В эту яму и упал жеребенок Миша, задумавшись.

Захотелось ему еще крепче обидеться, может быть, даже заплакать, лежа в пыли.

Но тут прямо перед своим носом увидел жеребенок Миша мешочек кожаный, который как бы выкрикивал: «Загляни в меня побыстрее!.. Ой, не трогай меня — я ужасная тайна!»

Жеребенок Миша мешочек схватил. Из ямы выскочил. Огляделся по сторонам и побежал к мышонку Терентию.

— Старинный предмет, потому что потертый, — заявил мышонок Терентий. — Наверно, опять серебро и золото. Впрочем, давай посмотрим одним глазком и археологам отдадим.

Но мешочек был туго набит семечками. Тыквенными.

От семечек исходил запах тайны и тихий таинственный шум, словно шорох в пустой квартире.

— Чувствую, кому-то так одиноко, — прошептал жеребенок Миша.

— Чувствую, кому-то так не хватает друзей, — прошептал мышонок Терентий.

И вместе они прошептали:

— Чувствуем, кто-то нуждается в нашей помощи.

Ни Главный Археолог, ни милиционер товарищ Марусин, ни прабабушка Агриппина, поглядев на семечко, ничего не сказали. Только зверь Индрик сказал:

— Молчу…

Жеребенок Миша и мышонок Терентий на Мишину речку пошли.

Молча идут по берегу.

Мишина речка тоже молчит.

В молчании набрели друзья на сарай, упавший в траву. Рядом с ним одинокая яблоня с одним-единственным яблоком.

В молчании пошли друзья дальше — очутились перед Воротами посреди поля и не заметили, как вступили на дорогу непроторенную, не широкую и не узкую, а как раз такую, по которой одному идти страшно.

Тут молчание кончилось.

— Миша, тебе не кажется, что мы идем слишком медленно? — спросил мышонок Терентий, оглядываясь. — Может, бегом припустить?

— Вперед бегом не идут, — сказал жеребенок Миша. — Бегом идут только назад.

Мышонок Терентий хотел задуматься над Мишиными словами, но ему помешал странный запах.

— Удивительно. Пахнет мясной подливой.

Жеребенок Миша тоже принюхался. Обоняние у жеребят слабое — у жеребят слух хороший.

— Слышу тонкое бодрое пение.

— К чему бы это? — спросил мышонок Терентий.

— Наверно, к тому же все, — прошептал жеребенок Миша. — К тайне.

Тонкое бодрое пение происходило за кустом шиповника.

— Ты тут постой. Я сбегаю погляжу, — сказал жеребенку Мише мышонок Терентий.

— А я поверх кустов вижу. У меня шея длинная…

Видел жеребенок Миша огород цветущий. Над грядками сверкание переливчатое, будто брызги, а в брызгах радуга. На пеньке под кустом человечек сидел с красными волосами. И ему, Мише, махал рукой.

— Нас приглашают, — сказал жеребенок Миша. — Пожалуйста, держи себя в руках. Пожалуйста, не удивляйся во весь голос.

— Здравствуйте, — сказал человечек, когда жеребенок Миша и мышонок Терентий вежливо к нему подошли.

Сверкание на огороде как бы рассыпалось, успокоилось — между грядками стояли другие человечки с разноцветными волосами.

Конечно, это был мормыш Свиря, а также шныри Чуня, Друня, Шишигуня, Мара, Свара, Макакуня. И Саламандрик.

Шныри поздоровались приветливо и тут же снова забегали, да так быстро, что у жеребенка Миши и у мышонка Терентия засверкало в глазах.

— Они спокойно стоять не могут, — сказал мормыш Свиря. — Они шныряют и шмыгают. Это они дело делают. Пропалывают огород. Собирают вредителей. Песни поют, чтобы всходы быстрее росли. — Мормыш Свиря прошелся вдоль грядок. — Мы тут выращиваем собачью редиску. У нее запах мясной подливы. Кремовую капусту с сиропом. Карамельный горох. Мармеладную репу. Правда, все это для другой сказки. Дел у нас много, но мы готовы помочь, если у вас беда.

— Пока что у нас беды нет, — сказал мышонок Терентий. — Пока что у нас вопросы. Эти семечки для чего?

Мормыш Свиря задумался. Сжал одно семечко пальцами. Семечко запищало.

— Ясно, — сказал мормыш Свиря. — Семечки не для разгрызания. Их сажать нужно. Думаю, там, где сарай, упавший в траву, где одинокая яблоня с одним-единственным яблоком. Думаю, будут трудности…

— Трудностей мы не боимся, — сказал мышонок Терентий. — Трудности нам по плечу.

А жеребенок Миша стоял и смотрел на грядку с морковкой.

— Это морковка простая? — спросил он.

— Простая, — сказал мормыш Свиря.

— Вы ее такой и оставьте, пожалуйста. Я простую морковку люблю.

— Угощайся, — сказал мормыш Свиря. — Будь другом. Это очень приятно, когда любят простую морковку. В той, другой сказке все будут очень капризные. Будут требовать морковку деликатесную: виноградную и крыжовенную.

— Можно и Терентию быть вашим другом? — спросил жеребенок Миша. — Он тоже простую морковку любит. Хотя больше всего он любит голландский сыр.

Шныри перестали шнырять и шмыгать. Они крикнули хором:

— Мвсдрдзям…

Жеребенок Миша, у которого был исключительно тонкий слух, сумел разобрать:

— Мы всегда рады друзьям.

Чуня, Друня, Шишигуня, Мара, Свара, Макакуня и Саламандрик выдергивали морковку из грядки.

А жеребенок Миша и мышонок Терентий ели ее.

На следующий день жеребенок Миша и мышонок Терентий снова пришли на берег Мишиной речки.

Отыскали лопату в сарае, упавшем в траву. Вскопали землю. Посадили семечки. Полили водой.

Жеребенок Миша сказал:

— Произрастайте.

И семечки тут же взялись произрастать.

Суток не прошло, а уже тыквочки лежали рядком. Созревали. Только одна какая-то егозливая каталась вокруг одинокой яблони с одним-единственным яблоком.

Наконец она завилась волчком, закопалась в землю и принялась расти вниз!

Все тыквы толстеют, желтеют на солнышке, а эта юла вниз растет, да быстро так, что друзья удивляться не успевают — смотрят на нее с испугом. Даже зверь Индрик.

Ты спросишь — где Попугаев Вовка?

Родители купили Вовке велосипед, чтобы он за углами не околачивался. Вовка гонял на своем велосипеде с большой резвостью — зверю Индрику стало за ним не поспеть.

Однажды под вечер, когда зверь Индрик в сердцах ругал Вовку за то, что променял Вовка все забавы, все песни на какую-то железную дребезжалку, земля содрогнулась, раздался звук взрывной силы и продолжительное шипение.

И тут все увидели — от тыквы, которая росла вниз, отскочила верхушка, как крышка от чайника.

Изнутри семечки тыквенные выскакивают, верещат и щелкают по лбу кого попало.

Зверь Индрик отмахивается от них, как от пчел, и вопит:

— Кемцы-емцы! Ланцы-дранцы! Что за огород такой несусветный? Вы зачем из тыквы выскакиваете?

— А если Оно кушать хочет, — захныкали семечки и одно за другим затолкались в мешочек кожаный, который висел на яблоне.

— Кто кушать хочет? — спросил жеребенок Миша.

— Оно, которое в тыкве, — ответили семечки едва слышно. Они уже начали сохнуть. А как ты знаешь, ничто сушеное говорить не может.

Заглянули друзья внутрь тыквы. Все трое.

В тыкве темно. Из глубины духота идет. Что-то чавкает там, и хрустит, и дышит…

— Бежим! — закричал зверь Индрик. — Там дракон Кусач. — Пятиглавый змей.

Бросились они наутек.

Остановились в канаве. Потому что упали.

Первым поднялся зверь Индрик.

— Струсили, — сказал он. — Это нам не к лицу.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий с ним согласились. Решили: нужно спускаться в тыкву. Посмотреть своими глазами.

— Зафурыкали фурыки на фуражников, — проворчал зверь Индрик.

— Что? — спросили жеребенок Миша и мышонок Терентий слабыми голосами.

— Это я к слову, — сказал зверь Индрик. — Может быть, завтра полезем. Смелость — она каждый день нужна.

Но жеребенок Миша и мышонок Терентий уже окончательно пришли в себя.

— Если смелости нет сегодня, то и завтра ее не будет.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий пошли в сарай, упавший в траву. Отыскали лестницу-стремянку. В сараях, упавших в траву, много чего найти можно.

Ни в какого пятиглавого дракона Кусача они, конечно, но верили. Но, как ты теперь знаешь, всякая хорошая тайна может повернуться боком либо тем, либо этим.

— А вдруг Оно хищное? — сказал мышонок Терентий.

Зверь Индрик его успокоил:

— Не робей, я буду отступление обеспечивать.

Друзья опустили лестницу в тыкву. Подождали немного — вдруг Оно голову высунет?

Но Оно не желало.

Жеребенок Миша первым в тыкву полез. Пока он к лестнице приноравливался, мышонок Терентий вперед проскочил. Мало ли! Вдруг беда чтобы заслонить друга грудью.

Горло у тыквы было узким. Дальше оно расступалось пещерой.

Было жарко. Пахло так густо и сладко, что сразу всем захотелось воды. Со стен свисали липкие космы. Зверь Индрик лизал их зеленым языком.

А внизу, в темноте, сторожилась тайна — будто шорох в пустой квартире.

Так было страшно.

— Не пора ли уже отступать? Ланцы-дранцы! Я уже к лестнице прилипаю, — сказал зверь Индрик.

В узкое горло тыквы солнышко заглянуло. Солнце всегда помогает смелым.

Все увидели, что внизу сидит Неизвестный.

Шерсть длинная, темно-красная.

Нос длинный, свитый в кольцо.

Уши большие.

Ноги толстые.

Глаза закрытые — неизвестный спал и во сне посапывал.

— Вы кто? — спросил его мышонок Терентий.

— Брррррррр, — сказал Неизвестный. — Ап-чхии!

Развернул нос длинный. Распрямил ноги толстые.

Зверь Индрик дал команду решительную:

— Смело назад!

И наружу выбрался первым.

За ним мышонок Терентий.

Жеребенок Миша упал — оступился.

Когда и он вылез, зверь Индрик бодал рогом самую толстую тыкву и себя нахваливал.

— Вовремя я отступление скомандовал. Это и есть дракон Зубывон.

— Ты говорил, Кусач.

— И сейчас говорю. Он кусачий и бодучий. Он ломачий и топтучий. Плакали свечки возле нашей речки… — Зверь Индрик посмотрел на жеребенка Мишу и мышонка Терентия желтыми хитрыми глазами. — Вы, ребятишки, тут без меня справитесь. Так что побегу я. Меня неотложные дела ждут.

Когда его шум затих в отдалении, жеребенок Миша сказал:

— Терентий, ты знаешь, кто сидит в тыкве? Оказывается, там просто одинокий маленький мамонт.

— Ма… Кто?

Мышонок Терентий разволновался. От волнения его голубая шерсть стала синей.

— Мы его спасем! — Мышонок поддернул трусики и спросил шепотом: Миша, ты умеешь спасать мамонтов?

— Миша не умеет, — сказала прабабушка Агриппина.

Прабабушка сидела под яблоней, вязала шапку с помпоном.

Мышонок Терентий вытаращился на нее: мол, откуда она?

Прабабушка спрятала вязанье в корзинку.

— Терентий, ты меня удивляешь. Какая прабабушка усидит дома, когда ее правнук кричит и вопит у реки?! — А что касается мамонтов — спасать их не умеет никто. Их никогда не спасали.

— Как же нам быть? — спросил мышонок Терентий.

Прабабушка Агриппина пожала плечами.

— Теперь я пойду домой, — сказала она. Посмотрела на тыквы жаркого спелого цвета. Вздохнула: — Кончается лето… — И, стараясь не горбиться, пошла.

И все же как спасти мамонта?!

— Ты не умеешь, я не умею.

— Одна голова хорошо — две головы лучше.

— Значит, вдвоем мы гораздо лучше не умеем спасать мамонта.

Друзья размышляли над этим очень трудным вопросом, пока не услышали странный звук: «Уф-ффф…»

Посмотрели на тыкву, которая росла вниз, а из нее маленький мамонт торчит — голова, плечи и передние ноги наружу. Ресницами хлопает и тяжело отдувается.

— Как же ты вылез? — спросил жеребенок Миша. — Разве мамонты могут лазать по стенам тыквы?

— Уф-ффф, — запыхтел мамонт. — Извините. Меня кто-то подталкивает и выталкивает. Но здесь моему животу узко.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий бросились в сарай, упавший в траву.

Отыскали веревку.

Обвязали мамонта.

Дернули что есть мочи.

Мамонт ни с места. Друзья потянули еще раз. Опять что есть мочи. Но сил у них не хватило.

Тут послышалось тонкое бодрое пение. Вокруг жеребенка Миши и мышонка Терентия шныри зашныряли, зашмыгали. И прямо перед ними из ничего возник мормыш Свиря.

Чуня, Друня, Шишигуня, Мара, Свара, Макакуня и Саламандрик ухватились за веревку.

Мормыш Свиря постучал по тыкве согнутым пальцем, вздохнул и скомандовал:

— Дружно… Рр-разом!

Веревка натянулась — загудела. У тыквы треснула горловина. Мамонт шлепнулся на землю и затрубил радостно.

А вместо тыквы, которая росла вниз, лежала на земле тыква расколотая, вся в глине — усталая очень.

— Ах, какое высокое небо! — шептала она. — Ах, как птицы поют. Кончается лето…

Ни царапин, ни ушибов у мамонта не оказалось. Малыши падать умеют. Этому их учить не нужно.

Маленький мамонт смотрел на жеребенка Мишу и мышонка Терентия большими глазами. Глаза у него были такие ясные, такие доверчивые, что жеребенку Мише и мышонку Терентию вдруг очень захотелось стать посмелее, повыше ростом, подобрее и покрасивее. Ресницы у мамонта были длинные. Коротенькие клыки загибались кверху. Казалось, мамонт широко улыбается.

Но если присмотреться, мамонт улыбался застенчиво.

— Здравствуйте. Взрослого имени у меня нет, а мама зовет меня Гдетыгдеты, — сказал он. — Вы не знаете, где моя мама?

— К сожалению, не знаем, — ответили ему жеребенок Миша и мышонок Терентий, смущаясь.

— Кто же разрешит мне съесть тыкву? — грустно спросил Гдетыгдеты.

— Мы! — дружно воскликнули жеребенок Миша и мышонок Терентий. — Ешь на здоровье.

Гдетыгдеты поблагодарил и принялся есть тыкву.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий стояли неподалеку и размышляли, как объяснить маленькому мамонту его чудесное появление на свет и то, что он остался без мамы.

А он, съев тыкву, подошел к жеребенку Мише и мышонку Терентию и спросил:

— Извините. Вы еще не узнали, где моя мама?

— Нет, — сокрушенно ответили жеребенок Миша и мышонок Терентий.

— Как жаль. Кто же мне разрешит съесть вторую тыкву?

— Пожалуйста, ешь, — разрешили ему жеребенок Миша и мышонок Терентий.

Мамонт Гдетыгдеты сказал: «Большое спасибо» и пошёл есть вторую тыкву.

А когда съел, вздохнул устало и сонно.

В небе летел самолет.

По шоссе мчался автобус междугородный «Москва — Ленинград».

Мамонт Гдетыгдеты проводил их взглядом и еще раз вздохнул.

— Извините, — сказал. — Вы все еще не знаете, где моя мама? — Он помигал длинными ресницами и объяснил: — Я всегда сплю, прислонившись к маминой ноге.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий посмотрели на свои ноги.

— Извините, — вздохнул Гдетыгдеты.

Тут послышался ласковый переливчатый смех — смеялась Мишина речка.

— Иди сюда, Гдетыгдеты, — сказала она. — Перед сном нужно умыться. Даже обязательно, если маленький мамонт съел две большие тыквы.

Пока Гдетыгдеты умывался, Мишина речка рассказывала ему сказку. А когда он умылся и отряхнулся всей кожей, речка сказала:

— Прислонись к стволу яблони.

Он прислонился. Яблоня наклонила ветку, на которой висело единственное яблоко.

Гдетыгдеты съел его и уснул, улыбаясь.

А Мишина речка сказала тихо:

— Может быть, мамонты и не вымерли, может быть, они превратились в деревья. В те, что одиноко стоят посреди полей и лугов.

— Миша, что же нам делать теперь? — спросил мышонок Терентий.

Тут раздался велосипедный звонок и вкатил Попугаев Вовка.

Увидав мамонта, Вовка замер.

На велосипеде замереть трудно — Вовка тут же упал носом в тыкву. Но даже не закричал скандальным голосом, не пнул тыкву ногой.

— Вот это да! — прошептал он. — Выходит, я врун. Я сказал милиционеру товарищу Марусину, что тут хищный зверь. Что вас он уже растерзал.

— А тебе кто сказал?

— Известно кто — Индрик.

Милиционер товарищ Марусин шел вместе с Вовкой, но Вовка на велосипеде, конечно, обогнал пешего.

— Нужно составить рапорт и немедленно послать его по начальству, сказал милиционер товарищ Марусин, оценив обстановку.

— Тебя, — он повернулся к Вовке, — попрошу сохранять тайну. Вас, обратился он к жеребенку Мише и мышонку Терентию, — попрошу оставаться здесь и на всякий случай прикрыть маленького мамонта мешковиной. У вас имеется мешковина?

— Найдем в сарае, упавшем в траву, — сказал жеребенок Миша.

— Желаю вам всего наилучшего. — Милиционер товарищ Марусин повернулся круто и зашагал в город, обеспокоенный судьбой мамонта.

Вслед за ним Попугаев Вовка умчался, тоже торопясь очень.

— Ты не можешь мне объяснить, чего они так растревожились? — спросил мышонок Терентий.

— Боятся, чтобы мамонт не заболел ангиной, — ответил ему жеребенок Миша. — Если он заболеет, его будет трудно лечить. Мамонты — не слоны, они не привыкли к лекарствам.

Попугаев Вовка терпел два часа.

Сначала он терпел легко. Гулял и на всех мальчишек и девочек смотрел свысока: он знал такое, а они, глупые, ничего не знали. Потом тайна стала в нем разрастаться и щекотать изнутри. Он даже купил ирисок, чтобы заклеить рот, чтобы вдруг не сказать.

Но тайна разрасталась и теперь просто жгла его.

Попугаев Вовка, конечно, не знал, что тайна обладает способностью разрастаться, поворачиваться другой стороной и что, в конце концов, самое таинственное в хорошей тайне — это вопрос, что с нею делать.

Попугаев Вовка выпил три стакана газированной воды с сиропом, но это не помогло.

Он выпил воды без сиропа.

Он пел песню: «Шла собака через мост…»

Он прыгал.

Даже кричал.

Потом не выдержал.

Подозвал маленькую девочку Таню и сказал ей:

— Танька, держи язык за зубами. Я тебе сейчас такую тайну открою ахнешь.

Таня очень хотела ахнуть.

— Давай, — сказала она. — Говори быстрее.

Когда она все узнала, тут же поклялась молчать до могилы.

Вовке стало полегче.

Он потолкался возле туристов, намекая, что они, может быть, в скором времени ахнут все, как один.

Когда Вовка шел домой, навстречу ему попался зверь Индрик.

— Вовка! Страшный секрет… — зашептал зверь Индрик таким таинственным шепотом, что его слышно было за всеми углами сразу. Ланцы-дранцы! Мамонт-многоед объявился. Прямо из земли вылез. Громадный, как дом. Ты, Вовка, где ходишь? Ты, Цынцы-брынцы, о чем думаешь? Беги в магазин, пока не закрыли. Ребята все конфеты скупили и все печенья. Ты знаешь, сколько конфет нужно мамонту? Три тонны в день. Мы берем над ним шефство.

Попугаев Вовка побежал в магазин.

Оказалось, что ни конфет, ни печенья в магазине нет — все раскупили.

— Эх! — сказал Вовка. — Что же я ему теперь принесу? А мог бы все самым первым купить.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий уснули в сарае, упавшем в траву.

Во сне жеребенку Мише показалось, что кто-то тихонько плачет. Жеребенок Миша проснулся и на самом деле услышал, что рядом тихонько плачет мышонок Терентий.

— Ты что? — спросил Миша.

— А ты… — ответил мышонок, — ты будешь его любить больше.

— Кого?

— Гдетыгдеты.

Жеребенок Миша сразу понял, в чем дело.

— Ты же знаешь, — сказал он, — когда меня спрашивают: «Кто твой лучший друг» — я отвечаю: «Мышонок Терентий. Он, между прочим, художник». И с гордостью добавляю: «Он самый верный и самый отважный мышонок на свете. К тому же он такой голубой».

— А мамонт и без всего этого — мамонт. — Мышонок Терентий всхлипнул и отвернулся.

— Я даже не предполагал, что ты можешь плакать, — сказал жеребенок Миша. — Ты меня удивляешь.

— Я тоже не предполагал. А потом подумал: ты копытный, он копытный. А я с когтями.

— У кошки тоже когти, но это ничего не доказывает, даже наоборот. Ты лучше подумай, пожалуйста, сколько ему нужно тыкв на завтрак?

— Одну, — сказал мышонок Терентий. — Нечего его баловать.

— Давай пойдем на него посмотрим, — предложил жеребенок Миша. — Может быть, во сне мешковина с него сползла, может быть, ему теперь холодно.

Они встали. Подошли к яблоне.

Луна светила холодным светом. Прислонившись к стволу яблони, спал Гдетыгдеты. Во сне он чмокал губами. Он был таким одиноким, что у мышонка Терентия и у жеребенка Миши защемило в носу.

— Он такой маленький, — сказал жеребенок Миша.

Мышонок Терентий тут же подумал: «Наверное, одной тыквы на завтрак ему будет мало. Наверное, ему нужно две — самые сладкие».

— Мы оба будем любить его больше, — сказал мышонок Терентий.

Жеребенок Миша с ним согласился.

— Я теперь так и буду говорить: «У меня с моим лучшим другом, мышонком Терентием, есть еще маленький друг Гдетыгдеты. Мы его очень любим, потому что, кроме нас, у него никого нет».

И тут они оба почувствовали, что стали гораздо смелее, гораздо добрее, выше ростом и, безусловно, красивее.

Звонок прозвенел. Жеребенок Миша и мышонок Терентий разом вскочили. Кто звонит? — спросили они друг друга. Тут же увидели, что еще очень рано. Солнце едва поднялось.

Гдетыгдеты спал.

Друзья поправили на нем мешковину, мокрую от росы.

Звонок опять зазвонил — напрямик через кочки и через кусты мчался на велосипеде Попугаев Вовка.

— Что случилось? — спросил жеребенок Миша, когда Вовка спрыгнул на землю.

— Кошмар! — сказал Попугаев Вовка. — Думаете, легко исправляться? Думаете, раз-два — и все тут?

— Объясни, пожалуйста, толком, — попросил мышонок Терентий.

— Ребята все конфеты в магазинах скупили и все печенья. Три тонны. Сейчас прибегут кормить Гдетыгдеты — вот какой я ушастый глупый осел.

— Да, — сказали друзья сокрушенно. — Теперь нам ясно, чего опасался милиционер товарищ Марусин.

— Маскировка! Вот что поможет! — воскликнул мышонок Терентий.

Они принялись быстро думать, как бы половчее замаскировать Гдетыгдеты.

— Сделаем из него копну, — предложил жеребенок Миша.

Попугаев Вовка работал как бешеный.

— Быстрее! — покрикивал он. — Быстрее, я вас прошу. Маскировать мамонтов лучше всего в сонном виде.

На лугах вдоль Мишиной речки стояли небольшие копешки сена, накошенные для набивки сенных подушек. Летом на балконе так хорошо отдыхать на сенной подушке. От нее пахнет медом.

Друзья наметали вокруг мамонта Гдетыгдеты копну. Прорыли в сене отверстие для дыхания.

Попугаев Вовка прикрыл отверстие мешковиной: маскировка — так уж по всем правилам.

И вовремя.

На дороге показались толпы мальчишек и девочек с кошелками и кульками.

— Первый удар я возьму на себя, — сказал Попугаев Вовка.

Бежали нарядные девочки. Они, конечно, надели самые красивые платья.

Бежали мальчишки, одетые как попало. Они, конечно, проспали.

Бежали с кульками, кошелками, корзинками. Некоторые несли пироги, завернутые в полотенца.

Попугаев Вовка руки расставил.

— Вы куда? — закричал он. — Про мамонта я все наврал.

— При чем тут ты? — спросили мальчишки и девочки.

— Мне про мамонта Таня сказала.

— Мне про мамонта Павлик сказал.

— Мне — Сережа.

— Мне — Зина.

Сквозь толпу протиснулся растрепанный грубиян-второгодник Костя Гостев.

— Ты, Попугаев Вовка, последний узнал и помалкивай. Ты не купил ни конфет, ни печенья, а еще руки тут растопыриваешь. Говорят — показывай мамонтюгу!

От такого слова ужасного жеребенок Миша и мышонок Терентий зажмурились. Маленького Гдетыгдеты, такого совсем одинокого, назвать мамонтюгой! Надо же ведь такое придумать!

Жеребенок Миша и мышонок Терентий решительно сделали шаг вперед.

— Как тебе не стыдно! — сказали они.

— Это вам как не стыдно мамонта прятать! — возмутились мальчишки и девочки.

Они так громко кричали, что маленький Гдетыгдеты проснулся. Нужно сказать, что все мамонты — и маленькие, и большие — не любят шума. Они от шума бегут.

Девочки первыми увидели убегающую копну.

— Ой! — удивились они. — Сено бежит!

Мальчишки тут же смекнули про маскировку. Стали сено расшвыривать.

Попугаев Вовка защищал мамонта кулаками, ногами и головой. Украсился Попугаев Вовка синяками и шишками.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий попробовали призвать любопытных к порядку.

— Простите, мамонт еще не завтракал, — говорили они. — Он еще маленький. У него режим.

Мальчишки и девочки совали мамонту печенье, конфеты, мармелад, шоколад, ириски.

— Мы накормим его до отвала! Мы ему все принесли. Даже сливки.

Гдетыгдеты хотел вежливо поздороваться с ними. Но куда там! Только он открывал рот, мальчишки и девочки запихивали ему что-нибудь вкусное, по их мнению.

Ах наше мнение! Мы уверены: все, что нравится нам, должно нравиться мамонту.

Девочка Таня тянула мамонта Гдетыгдеты за хвост. Не из озорства, конечно, она была добрая девочка. Ей хотелось, чтобы мамонт посмотрел на нее и попробовал пирожок с земляникой.

А из города на автобусах уже выезжали туристы, увешанные фототехникой. И не известно, что случилось бы с мамонтом Гдетыгдеты, поскольку туристы, в отличие от ребятишек, любят не столько кормить и гладить мамонта, сколько взять что-нибудь на память.

Но тут из сарая, упавшего в траву, вышел мормыш Свиря, а также шныри Чуня, Друня, Шишигуня, Мара, Свара, Макакуня и Саламандрик. Они взъерошили свои разноцветные волосы, стали их быстро и крепко тереть ладошками. Искры посыпались. Грохнула молния.

И хлынул дождь.

Обрушился ливень.

Форменный водопад.

Он заглушил все звуки и все закрыл.

Дождь был такой плотный, такой непроглядный, что многие заблудились в нем, как в лесу.

Некоторым мальчишкам и девочкам, школьникам, все же удалось добраться до города. Они тут же сообщили о стихийной беде.

Отряд милиции во главе с милиционером товарищем Марусиным был брошен на поиски.

— Главное — отыскать малышей, — сказал своим подчиненным милиционер товарищ Марусин. — Школьники сами дорогу найдут.

Милиционеры справились с этой задачей хорошо. Ни один малыш не потерялся.

Были найдены также восемнадцать щенков, четыре ягненка и упрямый бычок.

Школьники сами дорогу нашли. Правда, некоторые объявились только через два дня в районе Валдая.

Когда милиционера товарища Марусина спрашивали, что случилось, он говорил так:

— Форменное безобразие.

А на вопрос: «По какой причине?» — отвечал:

— Мы еще не умеем уважительно относиться к мамонтам.

Выбравшись из дождя, друзья очутились перед Воротами посреди поля.

За Воротами было сухо и зелено.

Там стоял мормыш Свиря. Пританцовывали шныри Чуня, Друня, Шишигуня, Мара, Свара, Макакуня и Саламандрик.

— Мы вас ждем, — сказали они. — Нужно спешить.

— Куда? — спросил Попугаев Вовка.

Мормыш Свиря сказал ему:

— Ты, Вова, домой пойдешь. Твои родители очень волнуются. На весь город нервничают.

— Я все понял, — сказал Вовка, опустив голову. — Потому что я не умею хранить тайну.

И Ворота посреди поля сами перед Вовкой закрылись.

Вовка домой пошел. Над ним ласточки щебетали.

Вовка голову поднял и сказал им:

— Хорошо, что я не понимаю птичьего языка, не то я бы разболтал, что вы к отлету готовитесь.

Под кустом зверь Индрик лежал.

— Где твоя дребезжалка на двух колесах? — спросил он.

— А ты… — начал было Попугаев Вовка, но зверь Индрик его перебил.

— Научись, Попугаев Вовка, ходить босиком по траве, — сказал он.

— А ты… — опять начал было Попугаев Вовка.

— Давай лучше песню споем про собаку, — сказал зверь Индрик.

Вовка сел с ним рядышком, и они запели:

Шла собака через мост,

Оторвала кошке хвост.

Гуси, гуси — га-га-га…

Куда бежишь, моя нога?

Это была очень грустная песня.

Попугаев Вовка пел и думал про себя: «Кончается лето, а я ни разу не прошелся по траве босиком».

Жеребенок Миша, мышонок Терентий и Гдетыгдеты шагали за мормышем Свирей. Шныри шныряли и шмыгали вправо-влево. И напевали. Только бодрых нот в их нынешнем пении не было.

Дорога обрывалась у озера.

Жеребенок Миша спросил:

— Разве эта дорога идет сюда?

— В этой сказке сюда, — ответил ему мормыш Свиря. — Нужно спрятать мамонта Гдетыгдеты.

Маленький мамонт кивнул:

— Меня нужно спрятать получше. Иначе я привыкну к сластям. И будут меня называть мамонтюгой.

Озеро блестело среди вековых сосен. Берега у него были песчаные. Вода синяя. И небо отражалось в воде, как, наверное, вода отражалась в небе.

— Иди прямо в озеро. На самую середину, — сказал мормыш Свиря.

— Мы его больше никогда не увидим?! — воскликнули жеребенок Миша и мышонок Терентий.

Они бросились обнимать Гдетыгдеты.

— Я вас тоже люблю, — сказал маленький мамонт.

Когда Гдетыгдеты дошел до середины озера, шныри замерли, склонили свои разноцветные головы, как цветы после дождика.

Мормыш Свиря махнул рукой.

Синий цвет озера сгустился на середине. Закружился воронкой. И закипел как бы…

Из озера поднялось облако и поплыло по ветру над древним бором.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий сидели на самом верху самой высокой башни, в избушке-сторожке. Смотрели в окно. Тосковали.

Мимо проплывали облака. Они торопились куда-то, теснили друг друга. Вдруг одно облако, не очень большое, отстало от всех — медленно плывет. Потом и вовсе остановилось. Прямо возле окна.

— Как живете? — спросило оно негромким знакомым голосом.

— Тоскливо живем, — ответил мышонок.

— Купаться хотим пойти, а все сидим и сидим и сами не знаем, чего сидим… — объяснил жеребенок.

— Зачем ходить? Прыгайте в меня и купайтесь, — сказало облако.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий в облако прыгнули, с головой окунулись. Вынырнули — сверху солнышко светит, с боков приятной прохладой обдает. Поплыли…

Внизу под стенами крепости ребятишки и взрослые стоят, шумят удивленно:

— Смотрите, смотрите! Жеребенок Миша и мышонок Терентий в облаке купаются.

— Хорошо им!

— Чудесно…

А жеребенок Миша и мышонок Терентий плавают в облаке наперегонки — на боку и на спинке.

Наконец облако говорит им:

— Снижаться будем. Вы меня ногами взбаламутили. Я сейчас на землю прольюсь дождем.

— И мы прольемся? — спросили мышонок и жеребенок.

— Я ушибусь очень.

— А я разобьюсь даже.

— Ничего, вы пока ногами не шевелите, вы отдохните пока, — сказало им облако. — Я осмотрюсь, найду местечко поудобнее.

Опустилось облако ниже… Еще ниже… И пролилось дождем в озеро.

Жеребенок Миша и мышонок Терентий с головой окунулись. Вынырнули сверху солнышко светит. Вода с боков прохладная. Заработали они ногами. Спрашивают:

— Облако, где ты? Где ты?

— Я здесь, — отвечает облако негромким знакомым голосом.

Тут жеребенок Миша и мышонок Терентий голос узнали.

— Гдетыгдеты! — закричали они.

Над озером поднялось легкое облако, приняло форму маленького мамонта, помахало хоботом и поплыло к вершинам древнего бора. И все вокруг закружилось, как медленные карусели. Воздух стал ароматным. А всякий природный цвет — ярким.

Рисунки Б. Чупрыгина

Ответственные редакторы А. И. Моисеева, Л. Г. Тихомирова

Художественный редактор А. Б. Сапрыгина

Технический редактор М. В. Гагарина

Корректоры Ж. Ю. Румянцева, Г. В. Русакова

В. Маяковский. «Ничего не понимают».