– Здравствуйте! Это не насчет цифрового телевиденья. Я не собираюсь предлагать высокоскоростной Интернет. Не угадали, не социологический опрос. И не реклама пылесосов. Большое спасибо, что не бросили трубку Вам действительно понравился мой голос? Дело в том, что вчера я попал под дождь, промочил ноги, слегка охрип. Так произошло не случайно. Начальник обиделся: в последнем материале рубрики я сравнил его с Егором Летовым. Начальник расстроился, и над Москвой разразился сильнейший ливень. Вы правда считаете, что легкая сиплость мне даже идет? Здорово, спасибо!

Меня зовут Митя Ниточкин. Мне двадцать девять. Я, собственно, звоню узнать, как там погодка. Догадываюсь, вы сейчас в конторе. Или в офисе. Кружка возле монитора. Строчки рябят в глазах. Середина рабочего дня, сдача номера, годовой отчет. Некогда. И все же выглянете сквозь щелку жалюзи на улицу. Это отнимет всего пару секунд, зато вы будете в курсе последних новостей в небе над городом. А вам, собственно, чего бы хотелось там увидеть? Что больше нравится в смысле погоды? Представляете, если бы однажды неожиданно появилась возможность выбрать и заказать погоду. Вы ведь наверняка хоть раз заказывали в интернет-магазинах зарядное устройство, электробритву в подарок, диски, справочники. Или духи? И ничего сложного. Заходишь на сайт. Просматриваешь, что они там предлагают. Обычно полагается заполнить бланк. Имя. Название. Модель. Цвет. Потом они перезванивают уточнить адрес. И сообщают приблизительные сроки доставки.

Дня через три раздается звонок в дверь. На пороге с ноги на ногу переминается парень в синей куртке. Он студент, живет с матерью и бабушкой, денег не хватает, вот и устроился курьером, бегает целыми днями по Москве с потрепанной спортивной сумкой, набитой электробритвами, футболками, наборами вилок и ножей, справочниками по садоводству, книгами и духами. Некоторые сокурсники тратят за один вечер в кафе или в кино его недельный заработок. За пару часов спускают тысячу или три, которыми парень-курьер очень гордится, потому что это – первые настоящие, свои деньги. А у сокурсников совсем другая жизнь. У некоторых уже есть машины, мотоциклы, яхты и даже кафе. Они вяло объявляются к третьей паре после бессонной ночи в клубе, спят на задней парте, а тем временем для них уже приготовлено место под солнцем, мягкое кожаное кресло, тепленькое местечко в жизни, понимай как знаешь. Они дремлют под монотонный голос лектора, а место ждет их. В то же самое время их сокурсник развозит диски и наборы отверток в квартирки панельных девятиэтажек. Потому что никакого места под солнцем у него нет. И нужно шевелиться, поторапливаться, на каждом шагу доказывать окружающим, что он есть, что он справляется, что он имеет право на существование под свалявшимся войлоком пасмурного неба столицы.

Во время своих перемещений по городу с необъятной сумкой парню-курьеру меньше всего на свете хотелось бы встретить одну девушку. Бывшую одноклассницу. Алену. Он вжимает голову в плечи, прячется за приподнятым воротником, никак не проявляется, не улыбается, почти не дышит и быстро движется по дорожке с застывшим, серым лицом, высматривая номера домов, разыскивая нужный адрес. Всем своим существом он восстает против необходимости дергаться, проявляться и расставлять локти. Он уверен, что эта работа только до осени. Но опасается, что задержится на ней дольше, чем задумал. Напускает на себя туман, от этого становится незаметным. И еще конечно же на каждом шагу он выдумывает всякие невероятные истории о том, как в итоге сложится его жизнь. Невзрачный и невидимый курьер бредет по тропинке с тяжеленной синей сумкой на плече под косым нудным дождем. Помня, что подошва левого кроссовка треснула поперек, старательно обходит лужи, уже чувствуя мысом неприятную сырость. Упрямо глядит вдаль, избегая глаз прохожих. И сочиняет: «К началу следующего лета что-то произойдет. Что именно, пока не знаю. Но что-нибудь обязательно стрясется, случится, свершится. И удастся заняться чем-нибудь интересным, по-настоящему стоящим. Откуда-нибудь возьмется маленькая квартирка в старинном доме, недалеко от Садового кольца. Будто из-под земли возникнет мотоцикл, на бочке которого нарисовано мечущееся пламя. И шлем с оранжевыми и алыми пляшущими языками огня». Невзрачный и невидимый курьер идет себе дальше, по своему усмотрению извлекая из черного ящика будущего новые и новые его приметы. Тем временем дождь усиливается, люди ускоряют шаги, роются в сумочках, накидывают на плечи целлофановые плащики, прячутся под зонтами. Куртка уже усеяна мелкими капельками. Он старается заслонить сумку, чтобы содержимое не вымокло, и продолжает мечтать о том, как все сложится в итоге. Ему немного тревожно, ведь скорей всего, после окончания института придется с утра до вечера пропадать в подвале невзрачного окраинного дома, в тесной комнатке с разводами ржавчины на стенах, под убаюкивающее жужжание лампы дневного света и трех допотопных мониторов. И все же, вопреки здравому смыслу, парень-курьер упрямо мечтает, что однажды его жизнь резко изменится. На черно-белую расплывчатую фотографию кто-нибудь суетливый и непоседливый опрокинет баночку с растворенной в воде радугой. Ранним утром, когда только-только просыпаются кошки и ресторанчики, он, бывший студент, понесется на мотоцикле по полупустому проспекту, обдуваемый сизым ветром со слезинкой дождя, с фиолетовым перышком голубя, с кислинкой города, с прозрачностью озерной воды. Он промелькнет мимо серых помпезных домов Тверской, мимо особняков с колоннами. Он отразится в череде сверкающих витрин, промчится вдоль кондитерских и пиццерий с полосатыми навесами. На перекрестке будут чинить светофор. Вдали среди деревьев старик в плаще и серой шляпе будет неторопливо выгуливать старенькую собачку-лису. А у него, у нынешнего невзрачного курьера, совсем скоро будет куча важных и неотложных дел. Что-то настоящее, меняющее мир к лучшему, ради чего захочется обгонять попутные фуры, пикапы, маршрутки и ранние автобусы. А еще обязательно в этом шумном, перенаселенном городе, среди настойчиво сигналящих в пробке машин, где-то там и еще дальше, на юго-востоке. За сталинскими высотками, переулочками особняков и стекляшками торговых центров. За прудами, проспектами, скверами, домами-книжками и бульварами. За пустотами, обтянутыми зеленой сеткой на месте разрушенных зданий. За парком, за микрорайонами бледных, как поганки, девятиэтажек. За островком разноцветных, пока что нежилых новостроек. В неприметной хрущовке. За окном, рама которого посерела и пропахла деревней из-за дождей. У него будет друг, потрясающий, неунывающий и мудрый. Которому небезразлично, где он сейчас, что с ним и что у него на душе. И еще, конечно, будет Алёна, бывшая одноклассница. Рыжая, в веснушках. Примерно такие сказки сочиняет себе парень с потертой синей сумкой. И медленно идет, разыскивая по бумажке нужный адрес.

Пробормотав «Здрасьте, доставка», он протягивает коробку. Вы, небрежно кивнув, отдаете ему деньги. Еще он извлекает из сумки несколько мятых листков, в которых надо расписаться: «Здесь, здесь и еще тут. Гарантия год. Если возникнут вопросы – звоните в магазин. В случае неисправности в течение месяца можно обменять. Вот адреса сервисных центров. Внутри – инструкция и шнур», – бормочет курьер, боясь, что заказ сорвется и время потеряется зря. Вы берете коробку, аккуратно упакованные диски или книги. Киваете на прощание. Захлопываете дверь. Уже через секунду, нетерпеливо разрывая упаковку, вы не помните лица парня. И во что он был одет. Вещь ваша. Так что заказать и доставить – проще простого. Самое главное – понять, что нужно. Выяснить, что вам подходит. Выбрать из множества предложений свое. Это очевидно, но иногда оказывается не таким уж легким делом.

А представляете, у вас бы появилась возможность точно так же выбрать и заказать погоду на завтра или на какой-нибудь особенный день. На день рождения друга, на три года вместе, на пятидесятилетие мамы, на неделю, как бросил курить, на окончание школы, на свадьбу брата, на пять лет без. В целом городе, в вашем районе, над домом первой любви, над сквером разлуки. Над школой, над кладбищем дедушки, над офисной стекляшкой, над Кремлем, Центробанком, Останкинской телебашней, больницей. Или прямо над вашей головой. Какую бы вы заказали погоду? Мы же друг друга совсем не знаем, поэтому можете быть совершенно откровенным.

В детстве прогноз погоды был грустной передачей – первые ее аккорды, дружное нашептывание сотни скрипок означали, что началось взрослое время суток. «На Украине +14+17. В Белоруссии дожди». Мать ворчала, почему до сих пор не собран портфель на завтра. Отец отстраненно курил в кухонную форточку, стряхивал пепел в жестянку из-под новогодней красной икры, разглядывал дымные облака и розоватый горизонт, медленно темневший под звуки пронзительной мелодии погоды, мелодии окончания дня.

«На территории Европейской части России ожидается переменная облачность, без осадков», – щебетала девушка в строгом шерстяном костюмчике. Плавными движениями руки она указывали регионы на карте. Пальчики с безупречным маникюром рисовали линии циклонов и направления атмосферных потоков. Я упрямо сидел перед телевизором, не совсем понимая, что означает «атмосферное давление». Мне мало что говорили «+1+3», направление ветра и количество осадков. Зато я любил представлять, как накануне телеэфира, в тесной двухкомнатной квартирке встревоженная и бледная девушка в бигуди репетирует перед домашними завтрашнее выступление в прогнозе погоды. Она стоит возле красного ковра с рисунком цветов и орнаментов. Ее отец в трениках с оттянутыми коленями, мама в халате и с шумовкой в руке, юркий, все время прячущий глаза брат-подросток и глухая, усатая бабушка кое-как разместились на диване. Собрать их и уговорить посидеть немного вместе было нелегко. Дожидаясь, пока они затихнут, девушка чувствует приближение телеэфира, тяжеленный камень разрастается у нее на уровне солнечного сплетения, ей хочется, чтобы поскорей наступил завтрашний вечер. И одновременно внутри бегут волны нетерпения, ликования, восторга, будто над рекой дует свежий, весенний ветер. Потому что это ее долгожданный выход на экран, ее премьера, после которой наверняка жизнь навсегда непередаваемо изменится. Улыбнувшись, как ее учили, сказав «здравствуйте» не своим, металлическим голосом, она водит рукой по ковру, показывая движение циклонов по небу над страной. Домашние, слышавшие и видевшие это уже раз пятнадцать, думают каждый о своем. У матери на плите закипают щи. Мать завтра встречается с мужчиной в центре. Он – ее первая любовь, ненадолго приехал из Америки, предложил пересечься, как всегда, у памятника Грибоедову. Возможно, он опять привез пакет заграничных сувениров. Придется придумывать, что бы такое соврать детям насчет футболок и жвачки с вкладышами. Лучше бы завтра не ударил мороз. Тогда можно будет надеть бордовые замшевые сапоги на рыбьем меху и короткую кроличью шубку. Мать девушки раздумывает, застегнется ли шубка на этот раз, и от волнения у нее на лбу проступает испарина. Отец девушки из прогноза погоды сейчас пойдет скидывать с крыши гаража снег. Он мечтает, чтобы хорошенько подморозило, тогда лед на реке станет крепким, толстым и в начале весны можно будет допоздна сидеть над лункой. Брат, прячущий сигареты в осенней куртке, заинтересован в том, чтобы в ближайшее время не нагрянула неожиданная оттепель. Тогда никто не станет перетряхивать одежду в раздевалке и пачка спокойно пролежит в тайнике еще пару недель. Бабушка внимательно смотрит в окно, там на карнизе замерли два нахохленных голубя. Они не воркуют, а сидят, всем своим видом молчаливо жалуясь на морозец последней недели. На розово-голубом горизонте торчит серый хвост дыма. Бабушка ничего не слышит, но уверена, что в ближайшее время перемен погоды не случится. Об этом она знает из своих точных измерительных приборов: головы, которая последние двадцать лет реагирует на любые скачки температуры, и правой руки, ведь после падения на заледенелом тротуаре кисть безошибочно предсказывает оттепель, дождь и снегопад.

А девушка стоит у ковра, как стихи, декламируя: «…в Волго-Вятском районе +3+8, в Республиках Советской Прибалтики +4+10, в Молдавии +3+9, на курортах Кавказских Минеральных Вод +6+10…». Меня всегда радовало, что о Москве и Московской области говорили подробнее. Почти никогда не обещали, что в столице будет «пасмурно», а намекали, что завтра всех ждет «облачная погода», обязательно добавляя обнадеживающее «с прояснениями». А осадки обозначали как «небольшой дождь».

В начальных классах по предмету «Природоведение» надо было вести дневник погоды в специальной тетрадке. Каждый день заносить туда направление ветра – стрелочками. И специальными значками – дождь, снег и град. А еще – облачность, пустыми или закрашенными кружками. Обычно эту тетрадку перед концом четверти заполняла мама. Она так старалась припомнить, какая погода была три недели назад, словно от этого зависела вся наша дальнейшая жизнь. Она звонила подруге, выспрашивала у старушки-вахтерши, был ли дождь на прошлой неделе. А туман? А заморозки? И, разволновавшись, носилась по квартире в поисках старых газет, чтобы как-то выкрутиться, с чем-нибудь сверить. На самом деле целью тетрадки было составить представление школьника о смене погоды от осени к зиме, от зимы к весне. Некоторым девчонкам доставляло огромное удовольствие каждый вечер аккуратно чертить кружочки и стрелочки. Возможно, кого-нибудь увлекало наблюдать за капризами погоды. Резкое похолодание, оттепель, град, ночная гроза. Может быть, будущий профессор из параллельного, сильного класса «А» и находил закономерности в смене черных, наполовину черных и белых кружков безоблачных дней. Меня же все это только раздражало. Дело в том, что стрелочки и снежинки, не записанные как следует, очень расстраивали мать. Из-за капель дождя, не нарисованных вовремя, она делала вывод, что я лишен прилежания и усидчивости, что я – сын своего отца – ленивый, рассеянный и бестолковый. И значит, скорее всего, предсказывала она, ничего хорошего из меня не выйдет. Я тоже, как и отец, буду работать где попало, не сделаю карьеры, все одноклассники и друзья меня обгонят, а я останусь никем. В то время родители часто ссорились по пустякам. И наблюдаемая мной погода в доме в основном сводилась к северо-западному ветру с мокрым снегом и черными кружочками пасмурных дней. С незначительными прояснениями, которые случались реже и реже. В доме холодало, а тут еще проверка тетради по природоведению, очередная двойка, замечание, вызов родителей в школу.

В тот день они заперлись на кухне. Мать всхлипывала, потом, сорвавшись, кричала, видимо, тыча рукой в сторону моей комнаты: «Это все твое влияние! Яблоко от яблони далеко не падает!» Отец, как всегда, молча курил, сплевывая горькие частички табака на линолеум. В такие минуты он был похож на Высоцкого. На его лице возникало выражение человека, проглотившего раскаленную лампочку. И он уже точно знал, что скоро уйдет.

Зимнее небо, похожее на мутный близорукий взгляд, черные стволы ясеней, черно-белые фотографии актеров, огоньки над фасадом театра «Современник», развешенные на ветках новогодние гирлянды и весь остальной город Москва наполнились звоном, задребезжали. Я, Митя Ниточкин, не такой уж молодой человек, как хотелось бы, вечером буднего дня оказался на коленях посреди Чистых прудов, которые на самом деле – один-единственный пруд. Я упал на сверкающую, исцарапанную лезвиями коньков, присыпанную снегом поверхность пруда, именуемую для краткости льдом, который сначала казался искрящим и серебристым, а после удара стал каменным и враждебным. От боли жизнь слегка запнулась, а потом стремительно пронеслась перед глазами. Почему-то все мои пути в последние два года вели к Чистым прудам. Точнее, к пруду. На его свинцовом зеркале колыхались отражения облаков, ржавчинки кленовых листьев, окурки, акварель прибрежных пейзажей, торопливые фигуры прохожих. Полтора месяца назад зима и не думала наступать, в городе надолго задержалась поздняя осень. Месяц назад, оставив невнятную записку, Алена уехала в кругосветный круиз с программным директором радио, на котором работала ведущей. Практически в то же время мороз сковал город, небо стало непередаваемо прозрачным, все невыносимо прояснилось. Столбик термометра опускался ниже и ниже. Алена не отвечала на звонки и, скорее всего, сменила номер. Но сегодня ближе к вечеру я неожиданно очнулся и почувствовал, что обязательно встречу ее здесь, на Чистых прудах. Что все разрешится. Станет как прежде. И даже еще лучше. С этой слепой и крепкой верой я оказался у метро «Тургеневская», с рюкзаком на плече. По своему обыкновению, шел и пытался сочинить сегодняшний вечер таким, каким он должен быть, – сказочным, наилучшим. Вот мы нечаянно сталкиваемся на катке. Я и она – в одинаковых полосатых шарфах, купленных пару лет назад, в переходе метро, после кино. Разрумяненная, запыхавшаяся, с выбившейся из-под берета медной вьющейся прядью, Алена не знает, что сказать, отводит глаза и смущенно высматривает кого-то на берегу. Чуть позже оказывается, что она искала друзей, парня и девушку. Я видел их раньше всего один раз, но быстро припомнил, что они – ведущие детской передачи по четвергам. Вот мы все вместе пьем глинтвейн в пустом полутемном кафе возле бульвара. Алена ломает хрустящую улитку с корицей, сбивчиво нашептывая мне на ухо, и до меня вдруг доходит, что я, как всегда, все неправильно понял. И все перепутал. Потом, совсем поздно вечером, мы едем вдвоем на заднем сиденье попутной «копейки» по сизому, безлюдному городу, заштрихованному перламутровым снегопадом. Ее голова лежит у меня на плече. Редкие мерцающие вывески, дремлющие витрины, тусклые полусонные фонари добродушно швыряют вдогонку горсти монеток из серебряной, золотой и изумрудной фольги… И все бы хорошо, но рядом с метро, там, где обрываются ларьки и трамвайные пути идут на поворот, два замедленных панка уронили в шаге от меня бутылку пива. Потом, когда я шел по заснеженной тропинке мимо памятника, девушка с йоркширским терьером прочертила лаковым уголком сумочки мне по предплечью. Так сильно, что я очнулся, обиделся. И вера в благополучное разрешение сегодняшнего вечера стала потихонечку убывать. Возникло подозрение, что все может сложиться как угодно. Я понял, что совершенно не представляю, что нужно делать, как поступать, чтобы сегодняшний вечер сложился так, как мне бы хотелось, по заранее заготовленной картинке. Я задумался, растерялся, забыл, зачем иду на Чистые пруды. Будто стараясь усилить мою растерянность, на ветках ясеней бульвара поблескивали нитки серебряного дождя и легкомысленная новогодняя мишура. Суетливая тетушка в синей шляпке, украшенной войлочными цветами, никак не могла разминуться со мной на заснеженной тропинке аллеи. Я делал шаг в сторону, она шагала туда же. Уже на берегу пруда невысокий парень, обритый наголо, чтобы скрыть раннее облысение, со всей силы врезался мне плечом в плечо. Напомнив, что я нахожусь в Москве, тесном и ускоренном городе, где каждый доказывает свое существование силой и напором. Где может случиться все что угодно. И я уже больше не верил в этот вечер. Не высматривал Алену на катке. Не выдумывал по своему обыкновению завтрашний день и то, как все сложится через неделю. Я моргал на тусклый свет новогодних лампочек, развешенных на ветках, затягивал потрепанные шнурки старых хоккейных коньков. Кое-как, хватаясь за стволы деревьев, спустился к пруду. И, растопырив руки, неуверенно шагнул на лед.

Каток освещал сиреневый прожектор. Звучал убаюкивающий вальс. Потом в динамике захрипело. Музыка сменилась яростными ударами клюшек, вжиканьем курток, свистом ветра в ушах, лязганьем полозьев. На середине пруда, где снег не расчищен и лежит вспушенным сугробом, суетились несколько человек. Изредка в наливающееся сумраком небо струился дымок, что-то оглушительно хлопало. Грохотало. Над катком в сумерках вспыхивали голубоватые и золотистые искры. Проносились снопы комет, рассыпались букетики огненных цветов. Черные фигуры пиротехников неуемно крутились на своем пятачке. Среди них выделялся непоседливый старикан с бородой и длинными растрепанными патлами. Он без конца что-то выкрикивал, распугивал ворон с веток, размахивал руками. Полозья царапали лед, оставляя на поворотах выщерблины. Казалось, я стою на месте, а мимо хороводом проносятся прибрежные липы, огоньки машин, мальчишки с клюшками, вывески, старички в гетрах, редкие зеваки. Две девчушки в бежевом и розовом пуховиках, в полосатых шапочках с помпонами бодро неслись по льду, ухватившись за руки, не обращая внимания на канонаду петард. У них все было впереди. Их ничто не отягощало. Сегодняшний вечер складывался именно так, как они себе сочинили. Прочерчивая коньками елочки, они летели мимо гудящих в пробке машин и медлительных вечерних прохожих, гуляющих вдоль катка с собаками и детьми. Не высматривая никого в толпе, девчушки хохотали в вихре перламутровых снежинок, на их бровях сверкал иней. Я замер, замешкался, немного залюбовался. Я был обезоружен секундой, в которой спрятаны тысячи похожих секунд прошлого и будущего. Десятки из которых я помню и знаю и миллиарды которых мне неизвестны. У меня такое бывает: я задумался о чем-то неуловимом и сложном, упустил несколько мгновений настоящего времени, когда можно приобщиться к происходящему, включиться и что-то изменить. И вот я уже на коленях. В щеку вгрызается снег. В ладони впиваются осколки льда. Огоньки машин расплываются. Город наполняется звоном. Краем глаза я вижу, как девчушки помогают друг другу подняться, отряхивают от снега дутые штаны, потирают ушибы. От боли в коленях почему-то вспомнилось, как давным-давно мы с отцом пришли сюда, тоже в декабре, только тогда снег громко скрипел под ногами, кончики пальцев деревенели от холода, а изо рта вместе с выдохом вырывался густой седой пар. Мы пришли сюда как-то под вечер: я – кататься на коньках, он – следить за мной с берега. На самом деле в тот день мы с ним, переглянувшись, дружно решили сбежать, потому что дома разрасталась грозовая туча и кое-где – то на кухне, то в прихожей тихонько порыкивал гром. Воздух в комнатах становился тягостным, сине-фиолетовым. Батареи топили с утроенной силой. Что-то назревало. И я не знал, как это исправить и предотвратить. А отец целыми днями сидел в кресле перед телевизором, о чем-то раздумывал, стараясь не замечать духоты и давления. И ничего не предпринимал. В тот день я катался на двухполозных коньках, которые пристегивались к валенкам тремя кожаными ремешками. Я носился по льду, жадно вдыхая хрустальный, сизый воздух с перчинкой города, с привкусом ржавчины и хвои. В те времена зимой столбик термометра часто опускался ниже минус 20 градусов и замирал так на пару недель. Однажды в один из дней, когда было довольно холодно, на деревьях лежали ватины снега, а холмы и пригорки искрились, в школе отменили два последних урока труда. Мы с одноклассником Ленькой два часа самозабвенно катались с ледяной горки на каких-то найденных неподалеку фанерках. Воздух казался сиреневым. Все вокруг слегка звенело. Деревья, изнемогая, выгибались на морозе, а оконные стекла, утолщенные узорами, сверкали на белолицем и безразличном солнце. В итоге я отморозил кончики пальцев. Мать, всхлипывая, ругая и жалея, отогревала мне руки в тазу и укутывала ноги в две пары шерстяных носков. После этого я всегда страшно мерз. И в тот декабрьский день на катке кончики пальцев, как всегда, остекленели и отнялись, несмотря на толстенные шерстяные носки. Но я все равно вырисовывал елочки, носился по кругу, слыша свист ветра в ушах, на окаменевших от холода ногах. Выделывая ласточки, пистолетики и пытаясь крутиться на одной ноге, как фигуристы из телевизора, я забыл обо всем на свете, искал отца на берегу, ждал от него одобрительного кивка или хотя бы тусклой улыбки. Каждый раз, долго высматривая его среди оживленных бабушек и чьих-то суетливых мамаш, толпящихся у кромки катка, я начинал подозревать, что отец ушел. От этого казалось, что шарф и верхняя кнопка куртки начинают душить. Сердце оглушительно билось. Я не представлял, как буду возвращаться домой один, без него, на метро, потом на автобусе, в толчее незнакомых и хмурых людей. Меня захлестывала волна шума, окрики, чужой смех. Город нависал и начинал медленно разрастаться. В этот последний момент, прежде чем окончательно разреветься, я неожиданно замечал его. Отец стоял, привалившись спиной к черному стволу ясеня. Растрепанный, без шапки, с приподнятым воротником кожаной куртки, он курил и глядел куда-то вдаль. Не догадываясь, что за ним наблюдают, он тайком превратился в незнакомого, взволнованного человека. Потом, встрепенувшись, торопливо вдавив окурок в снег, отец принимался искать меня на скупо освещенном катке. Он виновато и поспешно просеивал серебристо-серый кружок льда, но не замечал, не находил меня. Возможно, отец продолжал витать в своих мыслях, по рассеянности забыв, какая куртка на мне надета. И вот, много лет спустя, сегодня, в среду, я стою на коленях в центре Москвы, на голубоватом льду Чистых прудов. Не падаю духом, а стараюсь отряхнуться, подняться и поехать. Но катающаяся под руки парочка, толстый румяный мальчишка с клюшкой, припудренная старушенция в шапке-петушке, не замечая, налетают на меня на всех скоростях. И снова сбивают с ног. В ладони вгрызается снег, впиваются сколотые коньком хрусталики льда. Споткнувшись о мою ногу, незадачливые хоккеисты-любители, жители спальных районов в рейтузах, служащие банков в дутых комбинезонах, студенты и пенсионерки из окрестных новостроек растягиваются на льду, озираются по сторонам, выясняя, кто заметил их позорное падение. Вскочив на ноги, они поспешно отряхиваются, посмеиваются и бодро несутся дальше. А я никак не могу подняться, почему-то кажется, что сегодня я мог бы встретить и отца, здесь, среди людей, толпящихся на берегу пруда. Поседевший, раздавшийся вширь, возможно, сейчас он стоит поблизости, прислонившись к черному стволу плечом. Наблюдает за дочкой. Улыбаясь, размахивает в ответ на ее пистолетики и пируэты руками, в одной из которых – стеганые штаны на смену, а еще серый плюшевый заяц с мятой ленточкой и розовый шарфик из искусственного меха.

Куда-то подевалась шапка, видимо, слетела, а мальчишки отбросили ее клюшками за окружающий каток сугроб. Вдруг стало ясно, что сегодняшний вечер и все последующие дни моей жизни никогда не сложатся так, как я их себе сочинил. Неожиданно я понял, что не встречу сегодня Алену. А завтра она снова не ответит на мои смс-ки. Послезавтра по радио опять прозвучит ее голос, такой знакомый и далекий, сообщающий вечерние новости: о пробках на проспектах, о выставке гравюр Гойи, о нападении на инкассаторов, об открытии сети кафе. Значит, будущее, которое я постоянно себе выдумывал, на самом деле было нужно, чтобы отвлечься, стать немного счастливым, бодрее брести на собеседование под нудным косым дождем в толпе ссутуленных, озадаченных прохожих. По сумрачному переходу, обходя хлюпающие лужи, в бурливой реке толкающих плечом в плечо служащих, которые устали, раздражены, разочарованы, чем-то глубоко опечалены и от этого не замечают ничего вокруг. Видимо, мои сказки на самом деле были нужны, чтобы воодушевиться чем-нибудь обманчивым и придать себе сил в пасмурный день, когда небо давит, а ветер гоняет по городу пустые пакеты и шарики, вырванные из свадебных лимузинов. Я отчаялся, перестал сопротивляться, решил, что мне больше некуда спешить, махнул на все рукой. И лег на лед. Щека горела от снега. Вдали за стволами ясеней и лип мерцали синие и оранжевые огоньки машин. Перед глазами на безумной скорости проносились обмотанные изолентой клюшки. Прямо перед носом пролетела шайба, лязгали ножи коньков, осыпая лицо срезанными стружками льда. Я лежал, мял в руке снег, ожидая, что кто-нибудь снова на всех скоростях налетит на меня, споткнется и растянется на льду. Действительность была единственной и необратимой. Щеку щипало, кололо и холодило снегом. Льдистый, суровый ветер и сизый вечерний морозец пробирали насквозь. Хотелось прижать колени к груди, зажмуриться и отключиться. Не знаю, сколько я так лежал: минуту, три, может, и больше, а потом краем глаза уловил приближающееся желтое пятно. Кто-то суетливо, маленькими шажочками трусил по катку, размахивая желтым пакетом, выкрикивая несущимся на него парочкам: «Но-но!» – настоятельно советуя фигуристам-любителям: «Желтый свет, проезда нет! Пропустите пешехода, люди дорогие!»

Я отер лицо от снега, обнаружив на ладони кровь. Шарил по карманам, не находил носовой платок и размазывал кровь рукавом куртки. Тем временем маленький суетливый старикан с растрепанными седыми патлами настойчиво кукарекал на весь каток: «Дорогу! В объезд едьте фигурное катание!» Узорчатый седой пар, пропитанный чесноком, поплыл над взмыленными хоккеистами, над носящимися туда-сюда беретами и помпонами. Подбежав, старикан ухватил меня за предплечье, вцепился в пуховик, встряхнул, радостно пробормотав: «Жив парень! Зашибся маленько, но это ничего! Синяки до свадьбы заживут, знаем, проходили». Размахивая пакетом, отгоняя несущихся на нас детей и разрумяненных на морозце девушек, он кое-как оторвал меня ото льда, взвалил на себя, словно тряпичную куклу. И потащил к берегу, на ходу ворча: «Проснись, пропащий! И пой… Хватит биться об лед. Задумал присутствовать в мире не вороной, решил обернуться кем-нибудь дельным, дак сначала надо было все хорошенько обдумать… Прежде чем что-нибудь затевать, заруби себе на носу, запомни на всю жизнь, надо сначала об этом мечту заиметь, мысль сконцентрировать и погромче ее обмозговать! Это называется “мысль запустить”. Тогда все получится, воплотится, ибо мысль материальна. Тем более если твоя задумка будет живее других, если она крикнет себя во всю мочь. Если твоя мечта будет стройная и свежая, как та дамочка, из-за которой ты сейчас убиваешься, все у тебя пойдет на лад… Горе луковое! Раз уж дошел до отчаяния, решил обернуться дальновидным человеком, надо не об лед биться, мешая досугу и физкультуре детей. Пугая ворон и пенсионеров… Был бы ты молодцом, вышел бы на перекресток в красивом месте Москвы. К примеру, на площади Европы. Ухнул бы погромче, скинул бы шапку, ударился хорошенечко оземь, во всю мощь мысля и веря в себя. Вот это я понимаю. Вот было бы дело. Тогда бы ты стал человеком… А ты что делаешь, нерадивый? На кого ты похож? На платок – оботрись. Нос разбил, лицо раскровенил… Иди легонечко сам, не могу я тебя всю дорогу тащить».

Мы шли в обнимку. Я кое-как ковылял, запинаясь о выщерблины льда. При каждом шажке и резком движении, поскальзываясь и шатаясь на коньках, я заново знакомился с собственным телом, распознавая на нем новые и новые ушибы. Старикашка бодро расчищал нам дорогу взмахами рук и басистыми возгласами: «Куда прешь со своей клюшкой! Глаза разуй, дай раненым пройти!» Он без труда согнал со скамейки лежащих на ней бродяг, сообщив, что парень убился и теперь нам надо передохнуть. Бродяги, огрызаясь и утирая слюни потрепанными рукавами балахонов, нехотя разбрелись и исчезли в сумраке бульвара. А старикан, хмуро глядя им вослед, пояснил, что на самом деле это чьи-то дурные предчувствия, нетрезвые мечты, страхи и хвори ежедневно собираются возле Чистых прудов под видом бесприютных и беспокойных людей.

Мы упали на скамейку и некоторое время сидели, переводя дух. Я, Митя Ниточкин, чье ушибленное тело болело в семи местах и там наверняка расплывались громадные фиолетовые синяки, приходил в себя рядом с нечесаным беспокойным человечком, касался его плечом, видел крошку в его бороде, чувствовал запах сена и чеснока, старался ни о чем не думать. Мы попеременно выпускали в синее, исчерченное ветками небо над прудом сизый узорчатый пар. Мой пар отдавал эвкалиптом и синтетикой жевательной резинки. Его пар был беззубым, шамкающим и ворчливым. Величественно приглаживая длинные седые пряди, старикан наблюдал, как легко и беспечно носятся по сиреневому катку те две девчушки в шапках с помпонами. Любовался на хоккей. Следил, как чинно скользят по катку тетушки, затянутые в пестрые шерстяные рейтузы. И посмеивался, когда у них под ногами резво мелькали разрумяненные пигалицы с растрепавшимися косичками.

Немного отдышавшись, я начал разглядывать парочки и одинокие, высвеченные фонарями фигуры прохожих, что сновали по берегу пруда. Вдруг там, за желтым особняком-рестораном, почудилась знакомая фигурка. В сером пальто-шинели с высоким воротником. Ножки, затянутые в черные колготы, в блестящие лаковые сапоги на шпильках. Кольца золотисто-рыжих волос, как лисий хвост, как пламя. Точно, Алена. Она спешила в сумрак бульвара, окутанный скупым сиреневым светом фонарей. Она ускользала туда, где липы склоняли к тропинке ветки, усыпанные снегом, а ясени роняли хлопья на рукава и шапки прохожих. Тоненькая и гибкая, Алена терялась среди оживленных, гогочущих фигур. Мое сердце сорвалось со всех ниточек, на которых оно было подвешено, и заколотило как нетерпеливый гость, как нагрянувший в квартиру хулиганов участковый. Я забыл, что на ногах все еще надеты коньки. Я рванулся вдогонку, но старикан поймал меня за рукав и силой усадил обратно. Прошипев «т-ш-ш-ш» в ответ на негодование, он заглянул узенькими водянистыми глазенками мне в глаза, что-то заледенил внутри, лишил способности сопротивляться и тихо спросил: «А ты, вообще, кто такой? И что тебе надо?»

В первое мгновение я онемел, прилип к скамейке. Потом понял вопрос, высвободился из сковавшего меня мрамора и возмутился. Захотелось возразить этому наглому человечку, что, конечно, спасибо за помощь, но я уже взрослый и не обязан оправдываться. Кто я и что мне надо – дело сугубо личное и больше никого не касается. И потом, мне уже лет десять никто не задает подобных вопросов. Я помолчал полминуты, раздувая ноздри, тяжело дыша, внутренне протестуя, чертя лезвиями коньков на заснеженной тропинке беспорядочные и бездумные линии. Потом вспомнилось, что сегодняшний вечер сложился совершенно не так, как я ожидал. Что завтрашний день, будущий год и вся последующая жизнь, видимо, сложатся сами собой, независимо от моих пожеланий, чаяний и надежд. Это остудило, обезоружило и унизило меня, лишив остатка сил. Что-то треснуло, надломилось, обрушилось. Что поделать, видимо, на этот вечер мое истинное, заслуженное место именно здесь, на изукрашенной царапинами, пропахшей пивом и бродягами скамейке. Я оторвал глаза от утоптанного снега тропинки, заглянул в узенькие глазенки старика и честно признался: «Беда в том, что я точно знаю только то, кем не являюсь. И хорошо представляю то, чего не хочу…» Он кивнул, давая понять, что этого мало и надо бы уточнить. В небо над прудом вырвалось его зловещее и звонкое: «Подними, положь в урну! Ты-ты, не крути головой. Подними то, что ты бросил, бессовестный! Мусор свой положь вон туда, в урну», – кричал старикашка. А потом, будто переключив режим, скрипучий шамкающий шепоток пробурчал мне на ухо: «Не обращай внимания, рассказывай. Видел, как я хулиганье бессовестное шугаю? Сразу подобрали! А то ходят, окурки разбрасывают, а я этого очень не люблю. Я расстраиваюсь. И погода моментально портится».

Тогда, отчаянно вдохнув сырой, перченый от выхлопов воздух, я почувствовал, что во мне неожиданно распрямилась давняя, проржавевшая пружина. Ничего подобного я никогда не рассказывал ни одному человеку: «Бестолковое имя Митя и фамилия Ниточкин достались мне от отца. Однажды в ноябре, в субботу он собрал свои вещи в большую спортивную сумку, с какими теперь ходят курьеры. С какой я сам бегал по городу, работая курьером, лет через десять после того дня, когда отец сказал, что снова едет в командировку на Север. Когда он увернулся от материного поцелуя, вышел, тихонько прикрыв за собой дверь. И больше никогда не возвращался. Забыл, вычеркнул наш телефон из записной книжки и никогда не звонил. Даже просто спросить, как я, чем занимаюсь. Даже когда я сломал три ребра, упав с баскетбольной вышки. И в одиннадцатом классе, когда я три недели лежал с бронхитом. А между прочим, у меня его волосы: видите, непослушные и жесткие. Ни одна прическа не держится дольше недели, потом они снова принимают беспорядочное положение. Что бы я ни планировал, как бы ни намечал выходной или отпуск, всегда втайне надеюсь встретить отца в переходе, разминуться на едущих вверх-вниз эскалаторах, но потом догнать. Ищу его здесь, на бульваре, среди прохожих. А в Феодосии – среди гуляющих по набережной. Мечтаю, что каким-то чудом удастся узнать друг друга. Сесть вот так, как сейчас с вами, и немного поговорить. Вы хотели знать, кто я такой сам по себе? Я слышал, что каждый из нас постепенно обтесывается жизнью до человека-обиды, человека-удачи, человека-поражения, человека-боли, человека-ожидания. А еще до человека-пепла, человека-пожара, человека-пороха. До сотен других оформленных и окончательных людей. Происходит два-три случая, которые обрубают ненужные ветки. И ты упрощаешься до чего-то понятного, сводимого к одному слову. Смешному, печальному или вселяющему надежду. Но меня пока ничто не обтесало. Снаружи малознакомые люди могут принять меня за прохожего в кедах. За обычного парня в растянутой кофте с капюшоном. Который любит, когда перед глазами мелькают фотографии. Цветные иллюстрации. Чьи-нибудь лица. Со стороны меня можно принять за пассажира, который едет, прислонившись виском к стеклу. На заднем сиденье старенькой “Вольво” своего одноклассника Костяна, “Жигулей” материного второго мужа или электрички. Сидит, провожает глазами проносящиеся мимо привокзальные станции, депо, шлагбаумы, заборы, завивающиеся эстакады, удаляющиеся ленты автотрасс. Едет, смотрит в окно на дождь и чего-то ждет. Некоторые знакомые, бывшие друзья, сокурсники и коллеги подозревают, что я неусидчивый, неаккуратный, рассеянный. Бывают дни, когда у меня все валится из рук. Я нерешительный. Доверчивый. Меня легко обмануть и обломать. Сначала загораюсь, воодушевленно берусь за новое дело, будь то ремонт на кухне, работа курьером, разведение аксолотлей и аквариумных рыб. Но быстро разочаровываюсь, теряю интерес, догадываюсь, что к чему. Руки опускаются, я угасаю. Знаете, это на самом деле из-за того, что я всегда замечаю, когда кто-нибудь хитро щурит глаз. Или прячет свернутую взятку в карман. Когда я догадываюсь, как обстоят дела на самом деле, то не хочу ничего до конца понимать. Я боюсь признаться себе в том, что происходит вокруг. Из-за этого никак не могу обтесаться, я до сих пор расплывчатый и слегка никакой. Мать объясняет, что это отцовские гены. Они работают, даже когда я отшучиваюсь или грублю. Послушать ее – выходит, мы сплошь состоим из черт характера, заблуждений и придурей наших далеких предков. Получается, я сам еще не проявился, никем толком не стал. Как-то выходит, что постоянно поддаюсь, плыву по течению. Сначала меня направляла мать, настаивала, что надо окончить вуз. Потом советовали, как жить, что делать, начальник на работе, сокурсники, приятели. Появилась Алена, бывшая одноклассница, и тоже пыталась меня обтесать. Говорила, нужно всплывать, завоевывать имя и вес… Но самое главное – другое. Сидя за компьютером, обедая, поглядывая в телевизор и даже куда-то спеша, я постоянно выдумываю, как все сложится в моей жизни. Каждый раз в моих сказках о будущем происходит такая штука: “и-тут-откуда-ни-возьмись”, после которой следует цепь неожиданных событий, до неузнаваемости меняющих все вокруг. Что-то произойдет: скатерть резким движением сорвут со стола, ключ выбросят в море, где-то замкнет электропроводку, огромная сумма денег ляжет не на тот счет, неожиданно позвонят в дверь, в ящике электронной почты обнаружится новое письмо. Все резко изменится. Тогда я, наконец, смогу зачесать непослушные волосы назад, стянуть их в хвост, накинуть на плечи старую кожаную куртку отца, надеть на голову шлем с оранжевыми и алыми языками пламени. Тогда я, наконец, заведу мотоцикл и отправлюсь в настоящий и долгожданный жизненный путь. Пока я никто, но мне бы хотелось быть незаменимым, бороться за справедливость. Изредка начинаю подозревать, что жизнь не сводится только к зарплате, к пластиковой карточке, содержимое которой бодро растрачиваешь в магазинах обуви, мебели и одежды. Иногда догадываюсь, что надо хоть иногда, хоть немного менять мир к лучшему. И я мечтаю делать что-то для других в этом, видите, таком тревожном и ветреном городе. Где люди не замечают друг друга и больно толкаются в переходах. Я хотел бы выполнять по-настоящему важное дело, которое изменит меня и навсегда превратит, как вы это правильно сказали, из вороны в самурая. Не в прямом, а в переносном смысле. Или все же в прямом».

По ходу моего безостановочного монолога старикан пару раз высморкался в необъятную клетчатую тряпицу, отыскал в кармане и надвинул до глаз черную вязаную шапку, укутался в тулуп-пуховик и тихо пробормотал что-то в бороду.

«А?», – переспросил я, удивленный собственной безудержной откровенностью.

«Кто тебе мешает? – шепнул он. – Кто не дает сделать все это прямо сегодня? Задумал и воплощай тихонечко. Мысль концентрируй, формируй требование, запускай мечту в космос. И у тебя все получится, вот увидишь».

«Я бы так и сделал. Начал бы прямо с сегодняшнего дня жить в сказке, придуманной мной самим. Или даже со вчерашнего. Или год назад. Но все происходит не так, как я намечаю. Понимаете, действительность складывается по другой задумке. Как будто кто-то богаче и сильнее знает специальную кассу, где можно заранее купить билет, чтобы все сложилось так, как именно он мечтает. А я остаюсь в стороне. Вынужден смиряться и принимать. Дело в том… есть еще кое-что. Странное и непонятное, что происходит со мной. И оно с каждым днем только усиливается. Из-за этого Алена месяц назад уехала. Из-за этого люди на улицах налетают на меня, задевают сумками, наступают на новые замшевые ботинки. Сейчас я, кажется, понял, как именно это началось. Если вы не против, если никуда не торопитесь, можно я обо всем расскажу?»

Старикан хитро прищурился и тихо ответил: «Дай двадцать рублей… Не жадничай, я нарзанчика куплю. А то изжога замучила. Нет, – он указал подбородком в сторону цыганки, которая брела по заснеженной тропинке вдоль берега, согнувшись под тяжестью огромного короба на плече, – купи мне, друг дорогой, три пирожка. А еще лучше – четыре. Только выясни, свежие ли они. Если вчерашние, не надо брать, я такие есть не стану. Четыре, значит, пирожка. С мясом, грибами и парочку с яблоками. А после расскажешь, что тебя гнетет».

Воспользовавшись секундами растерянности, он помахал торговке клетчатой тряпицей. Цыганка подбежала, шурша ворохом грязных юбок, обдав запахом солянки, вокзала, сала и ментола. После заверений, что пирожки сегодняшние, даже еще теплые, она поставила короб на скамейку и сняла деревянную крышку. Старикан сглотнул, заглянул внутрь, придирчиво обнюхал содержимое, ухватил уголком серой оберточной бумаги один пирожок. Потом второй. Третий. Четвертый. Я протянул цыганке 160 рублей, такова была на сегодня плата, чтобы меня выслушали. Мой будущий слушатель поспешно откусил полпирожка, пробормотав торговке с набитым ртом: «Отравлюсь – пеняй на себя! Мясо хоть не собачье? Не крысятина? Ладно, шутку понимай! Ночью будет снегопад. И судя по моему настроению, ближе к утру будет метель. Так что допоздна не шатайся. В телепрограмме обещали концерт, сиди дома и смотри, – тут он ткнул меня локтем в бок и ухмыльнулся: – чего умолк? Рассказывай свою беду. А пирожки хорошие, спасибо! Теперь, когда я голод слегка утолю, изжога моя пройдет, небо прояснится. Видишь, над крышами? Вон, левее, глаза разуй – две звездочки показались из ручки ковша. Яркие, спелые, мои красавицы! Так что ты не стесняйся, рассказывай-рассказывай, а я по ходу дела немного поработаю с небом».

Старикан стремительно расправлялся с пирожками. От каждого он жадно откусывал половину, заглядывал внутрь, обнюхивал начинку. И уж после отправлял в беззубый рот все остальное. Не переставая жевать, он сурово окликал всех, кто бросает окурки и фантики мимо урн. Потом неспешно вытер руки клетчатой тряпицей, утер рот и принялся разглядывать что-то в ветвях над прудом. А мне ничего не оставалось, как признать, что все началось с термометра:

«Их украдкой продают дядечки возле метро, спрятавшись за кустами от порывов ветра и милиционеров. На землю они стелют кусок клеенки, на ней раскладывают веер бактерицидных пластырей, ситечки для заварочных чайников, розетки-тройники, крючки для полотенец, сетки для раковин. И термометры – рядком, поверх коробок, чтобы было видно: прибор новый, показывает правильную температуру».

Старикан понимающе кивал, ковырялся в зубах, спрашивал у прохожих, не найдется ли спички. Глухо ворчал: «Мясо-то у нее жилистое. Жалеет хорошую говядину!» Трудно было сказать – слушает он или нет, еще сложнее было предположить, пытается ли что-нибудь понять, впрочем, этим он мало отличался от любого близкого или незнакомого человека, с которым решишь поделиться чем-то важным. Но в отличие от других старикан не убегал, ссылаясь на неотложные дела, не отмахивался, намекая, что все это ерунда, не перебивал и подставлял ухо, чтобы было удобнее шептать. И я продолжал:

«Для большинства жителей спального района торговцы термометрами невидимы. Люди бегут от метро по асфальтированной тропинке, что-то сосредоточенно бормоча в телефоны. Некоторые движутся компанией, провожая гостей, хором смеясь на ходу. Другие витают далеко от асфальта, вообще далеко от Земли. К примеру, девчонка из соседнего подъезда, впервые надевшая новые замшевые туфли, ликует от высоченного каблука-шпильки, гадает, скоро ли наметится мозоль, всматривается в глаза спешащих навстречу мужчин. И летит к метро, ничего не замечая вокруг. Мамаши проплывают, согнувшись над колясками, поправляя там одеялки. Старушки рассматривают из-под бровей ближайший хлебный ларек. Мальчишки в широченных бермудах с ветерком проносятся на роликах, вглядываясь в даль. Парни курят на ходу, сутулятся в воротники курток, жадно глазея на припаркованные вдоль домов машины. Маленькие дети, растопырив пальчики, с визгом бегут крошечными шажками к луже. От лужи, будто возникнув из брызг, разлетаются в разные стороны голуби, озвучивая шелестом крыльев небо. Девочка на трехколесном велосипеде норовит пересечь газон, а молодой папаша держит ее за капюшон и смотрит по карманному компьютеру кино. Сросшаяся парочка летит, никуда особенно не глядя, ни о чем особенно не думая, только чувствуя сцепленные в замок пальцы друг друга. За дамой в черной вязаной шали, будто из передвижной парикмахерской, тянется шлейф парфюмерии. У двух-трех прохожих разной степени облысения на некоторое время сбивается дыхание. Их взгляды прикованы к фигурке, которая тикает и пульсирует на ходу бедрами, икрами, плечами.

И подковки плетеных босоножек будто целуют асфальт: мцок-мцок. Совершенно не удивительно, что продавцы, затаившиеся за кустами со своими термометрами и ситечками, отчаиваются выловить из потока людей хоть одного покупателя. В выгоревших льняных фуражках, они тоскливо отмахиваются газетой от мух. А в другой день – скрываются под зонтом с обломанной спицей. Но чаще, смирившись с печальной участью московских невидимок, решают кроссворды, со скукой глазеют по сторонам, изредка поглядывают на часы».

Мой слушатель нахохлился и изучал исподлобья небо над сиреневым прожектором, освещавшим каток. Я умолк, чтобы проверить, слышит он хотя бы мой голос. Помнит ли, что я по-прежнему сижу рядом с ним на скамейке. Или ему, как и многим другим, безразлично, говорю я, молчу или уже ушел. Некоторое время мы молчали, вокруг скрипел снег, на катке стучали клюшки, сталкиваясь, визжали фигуристки. Взвыла сирена «скорой помощи». Тут и там нетерпеливо гудели машины. На бульваре истошно крикнули: «Юля!» Старикан вздрогнул, потряс меня за рукав и нетерпеливо кукарекнул: «У тебя все? А чего молчишь? Проснись и пой, пропащий! Поехали дальше!»

Тогда, за то, что он хотя бы сделал вид, что слушает, я признался:

«Обычно и я, ничего не замечая вокруг, несся от метро домой. Сначала из института, с пустой или забитой новыми знаниями головой, – спешил выгулять беспородного пса по кличке Боб. Потом бежал из небольшого интернет-магазина, где трудился курьером. Частенько я летел и со второй работы, из магазинчика по продаже аксолотлей и аквариумных рыб, – хотелось поскорей оказаться дома, включить компьютер, утонуть в Интернете. Потом каждый день я возвращался с окончательной и постоянной работы, из подвальчика на шоссе Энтузиастов, где несколько лет вывешивал новости на сайт “Красота волос”, вдыхая отдушки соседней прачечной и ванильные ароматы маленькой пекарни. По дороге домой я занимался тем, что умею делать лучше всего на свете. В чем являюсь несомненным профессионалом: сочинял сказки, главный герой которых – я сам. Музыкальная заставка. Сказочные фанфары. И в освещенном кругу собственной персоной Митя Ниточкин, убежденный пешеход, невнимательный радиослушатель, рассеянный телезритель, почитатель талантов, без пяти минут самурай и просто хороший парень, которому когда-нибудь повезет. Сочиняя свою будущую жизнь, я шагал к дому в джинсовых кедах Converse, год спустя обходил лужи в замшевых казаках, через полгода шлепал по пыли во вьетнамках, одну из которых потом унесло в море, осенью брел в строгих кожаных туфлях, маршировал, сминая чужие окурки, в представительных нубуковых ботинках. В любое время года смотрел поверх голов, не замечал моросящий дождь и торопился заварить чай и разогреть ужин к возвращению Алены с радио».

«С какого такого радио? – встрепенулся старикашка. – Кто эта Алена, кем она там работает? Я ведь многих на радио знаю. Я и сам в их кругах широко знаменит. Давай, друг дорогой, с этого места подробнее». – Его мутноватый взгляд сконцентрировался, уперся в меня, почти превратив в мраморную статую человека со скамейки. Но на этот раз я сопротивлялся:

«Подождите! Про Алену расскажу, когда придет время. Давайте по порядку. А то запутаюсь и упущу что-нибудь важное. Так вот. Возвращаясь домой, помимо сказок я еще слушал музыку, лавировал среди несущихся навстречу роллеров, велосипедистов, молодых мамаш и прохожих. Мечтал, чего куплю из одежды и дисков, хмыкал в мобильный, вылавливал из сумки зонт. А еще гадал, удосужится ли Алена перед выходом с работы мне позвонить. Или опять пришлет смс-ку, что задерживается на час, на три, до позднего вечера. Иногда по пути я забегал в зоомагазин купить корм псу. Заворачивал в “Продукты” – за ряженкой для соседки. В стекляшку “Музыка. Фильмы. Игры” – за батарейками или диском. А пару лет спустя носился как угорелый, покупая носочки 20 den, пенку для укладки волос, жидкость для снятия лака, корзиночки с фруктами и йогуртовым кремом – по списку Алены. Я был так увлечен всем этим, что ни о каких дядечках с термометрами не могло идти речи – хорошо, если я замечал ярко-бирюзовую сумку под мышкой у несущейся навстречу девушки. Или хромую старуху с толстой и тоже хромой собакой, мою любимую парочку чудаков нашего района. Правда, когда на полпути домой я поворачивал голову влево, мне все же бросалось в глаза вечернее небо в розоватых пушинках облачков позади голубятни, что стоит хитрой избушкой в низине, среди тополей и берез. Но бывало, я не замечал, что начинается дождь. И мог дойти до дома, не придав значения, есть ли ветер.

Вы спрашивали, кто я такой. Итак, я – Митя Ниточкин, всю жизнь проживший в блочных домах грязно-серого цвета, на окраине огромного перенаселенного города. Часто по вечерам, забившись в компьютер, я чувствовал позвоночником где-то вдали шумы, хрипы и стуки. Это в нескольких километрах севернее шумело, гудело, выдувало ароматы пота, гари и мыльных мужских духов, отрыгивало ресторанные пары и отдушки шампуней неугомонное, разгоряченное нутро мегаполиса. Оно разбрасывало в разные стороны по шоссе-артериям, по веткам метро дикие импульсы, вынуждая следовать своей скорости, обращая постоянных и случайных жителей в кровяные тельца, несущиеся в общем потоке автомашин и прохожих. Оно обязывало подчиниться ритму, одаривало послушных, обкрадывало медлительных, осмеивало замечтавшихся. Оно было сильнее моих сказок и представлений о том, как все сложится. Теперь я понимаю, что бессмысленно было вступать в борьбу, выяснять, кто кого. Надо было умолкнуть, сжаться и подчиниться, превратившись в тихого, взрослого человека, в кровяное тельце мегаполиса, следующее по дорожке-артерии выполнять свою функцию, свою работу. Сегодня, завтра, через десять лет. Теперь-то понимаю, а раньше продолжал упрямо делать вид, что это несущественно, вполне преодолимо. Совершив над собой небольшое усилие, я глох, слеп, отдалялся от всего, что меня окружало. И сочинял бесконечные небылицы о том, как все будет в итоге.

Рано утром, в мелком дожде, осыпающем пиджаки крошечными хрустальными каплями, жители Царицына бегут к метро, шелестя наглаженными юбками, вжикая брюками, шурша плащами. Обнимая себя за оголенные плечи, высокие худые девицы завороженно движутся по асфальтированной тропинке к букве “М”. Кутаясь в приподнятые воротники, их обгоняют служащие с сумрачными лицами. Насупленные и озадаченные, они несутся, не смея сопротивляться, не придумав себе защиты. В охлажденное с ночи, ненасытное нутро города, манящее солнечными бликами витрин, дразнящее плетеными креслами открытых кафе, окрыляющее зеркальными небоскребами, над крышами которых ползут облака. Бегут туда, не чувствуя порывистый ветер, что треплет волосы и вырывает из рук зонты. Одержимые, настороженные взгляды устремлены вперед. А дядечки с термометрами, даже если они и выбрались поторговать в этот ранний час, сидят возле тропинки тоскующими невидимками, кутаясь в темно-зеленые и синие куртки».

Старикану не терпелось разведать про работу Алены. Он отвлекся от неба над катком, придвинул ухо поближе, чтобы ни одно слово не пролетело мимо, не упало на заснеженную тропинку, под ноги прохожим. Этим он мало отличался от любого слушателя, близкого или почти незнакомого. Всем ведь хочется знать подробности жизни радиоведущих. Хлебом не корми, дай только узнать сплетни про происшествия в радиостудиях: кто там с кем воюет, кто с кем спит, как дозвониться в эфир, чтобы выиграть билеты в кино. А еще – сколько они получают. Всегда ли прямой эфир на самом деле прямой или его заранее записывают, а потом слегка чистят. И стало ли сейчас строже со звонками радиослушателей по сравнению с тем, что было десять лет назад. Многим кажется, что в закутках радиостудий происходит настоящая жизнь. Что именно по этим пыльным и сумрачным помещениям бегают дальновидные люди, каждый день которых по-настоящему интересен и важен. Мало кому этой зимой и в любое другое время года интересна тайна, обнаруженная парнем на окраине города, связанная с непримечательными продавцами термометров. Поэтому я, возмутившись, говорил очень быстро, склеивая слова в неразрывную новогоднюю гирлянду, в которую было невозможно встрять с нетерпеливым вопросом. А старикан покорно внимал, боясь упустить интересующие его подробности:

«Обычно по утрам и я, убежденный пешеход, покупатель новых альбомов Moby, сказочник самому себе, просто хороший парень, верящий, что мне однажды повезет, спешил в подвальчик сайта “Красота волос”, выделяясь из толпы оранжевой футболкой или красной кофтой с капюшоном. Чувствовал на щеках октябрьский ветер, видел низкие облака, наколотые на трубы завода, неохотно припоминал список насущных обязанностей. Прислушивался, не пиликает ли телефон Алениным звонком. Частенько в последнее время я шел в наушниках, ничего не замечая вокруг, слушая утреннюю радиопрограмму. Короткая музыкальная заставка энергично ввинчивалась в ухо, пробуждая окончательно. Знакомый, но далекий голос снисходительно произносил: “Московское время восемь часов тридцать минут. Всем привет. В эфире программа “Столичные новости”. Я – Алена Алехина, и у нас первый звонок”».

«Погоди, не тараторь! С этого места подробнее. Это твоя дамочка Алена? Она у тебя на радио работает? Рассказывай в деталях. Быстренько, пропащий, проснись и пой!» – Старикан оживленно тряс меня за рукав и ревниво приближал ухо, чтобы никто, кроме него, не смог расслышать подробности этой истории. А мне ничего не оставалось, как объяснить, что в такие минуты я старался идти осторожно, отчего-то боясь, что мое резкое движение, взмах руки или поворот головы может что-нибудь нечаянно сорвать в ее передаче.

«И незаметно для себя уже перебирал ногами ступеньки, как серые клавиши пыльного инструмента. Спускался в метро, проскальзывал в мутную стеклянную дверь, миновал турникет. Спешил, вслушиваясь в утопающий в радиопомехах Аленин голос, вопреки усталому маминому предсказанию, которое само собой всхлипывало: “Тебе за ней не угнаться. Алене нужен мужчина с возможностями, который умеет подкинуть до небес. Ей нужен человек из другого круга: журналист с именем, редактор телепрограммы, пресс-секретарь крупной компании. Она тебя рано или поздно бросит. Вы слишком разные, вам не по пути. К тому же ты никогда не научишься зарабатывать деньги. Ты – сын своего отца и вряд ли сделаешь приличную карьеру”. Каждый раз этот несказочный, совершенно отрезвляющий почвенный сэмпл, возникая в сознании с утра пораньше, заставлял ощутить отравляющую горечь растворимого кофе, что заполняла темно-бурой тоской кровеносные сосуды, бурлила в висках и прожигала огромную сквозную дыру в груди. Пока я панически перебирал в уме, что бы возразить, чем бы заслониться от жестокого предсказания, серо-сизые подземные сквозняки метро дули сквозь меня, а потом ветер улочек возле шоссе Энтузиастов, пыльный, пропитанный пластиком и бензином, врывался в затягивающуюся рану-брешь. Тогда я начинал выдумывать сказку о себе, в которой все будет неожиданно, вразрез с логикой невзрачных жителей столицы, начинающих медленно уставать и сдаваться. Судорожно сочинял историю, в которой все произойдет неожиданно и дерзко, вопреки сложившемуся набору будничных предчувствий, дружеских предостережений и маминых советов. Часто моя сказка начиналась так. Однажды это тревожное, таящее в себе неожиданность и неизвестность “вдруг” обернется не врагом, а другом. Что-то дрогнет, съедет с одной из опор, чуточку накренится и необратимо изменится к лучшему… От каждой такой сказки я успокаивался и терпеливо двигался сквозь свое бессчетное серое утро.

В тот день мне объявили выговор за опоздание и пригрозили, что лишат новогодней премии, на которую я наметил купить Алене духи. Возвращаясь с работы, я заподозрил, что долгожданного “и-тут-откуда-ни-возьмись” или неожиданного и прекрасного “вдруг” по каким-то непостижимым стечениям обстоятельств в моей жизни может не произойти. Да потому, что их не случалось столько лет, пока я усыплял себя небылицами о будущем. Потому что этого так и не произошло с тысячей людей, которые ходят изо дня в день по этой самой тропинке к метро. Ведь все заветные “и-тут… ” могут случиться на соседней улице, с более старательным и аккуратным парнем. А я пройду мимо, незначительным и невидимым прохожим, мелькнувшим на заднем фоне. Который в нужный момент приоткроет дверь, сведет двух людей, вытрет со стола, продаст кошачий корм, доставит диски и электробритву в подарок. Я заподозрил. Запнулся. Стал осматриваться по сторонам в поисках опровержения, чего-нибудь необычного, из ряда вон выходящего. Превратился в утопающего, который идет ко дну в толпе озадаченных, утомленных людей, напротив чужих подъездов, возле иномарок и стареньких, забрызганных грязью “Лад”. Я так судорожно высматривал что-нибудь неожиданное, вселяющее надежду, словно от этого зависела вся моя жизнь. Но взгляд, ищущий сказочные улики, соскальзывал с намытых до блеска черных джипов. Натыкался на самодеятельно застекленные лоджии, похожие на салоны рейсовых автобусов, заваленные досками, лыжами и коробками с тряпьем. В этот момент, совершенно неожиданно, я и заметил продавца термометров. Точнее, он возник или же проявился, невзрачный, землисто-бледный, в выгоревшей фуражке, за кустами, возле асфальтированной тропинки, по которой сновали люди с поджатыми губами. Он понуро сидел на раскладном рыбацком стульчике перед своими незамысловатыми товарами. На его лице застыли смирение и скорбь, характерные для человека, сказки которого не воплотились. У которого так и не произошло ни одного значительного “и-вдруг-откуда-ни-возьмись”. Я разглядел его под сентябрьским моросящим небом, скучающего и усталого, совсем седого. Подошел. Засыпал дурацкими вопросами насчет пластырей и изоляционных лент. Это немного приободрило меня. Обрадовало его. В итоге я зачем-то купил термометр, а продавец, оживившись, старательно объяснил, какими шурупами его лучше прикручивать с наружной стороны балкона.

За спиной протрубила сирена. На все лады взвизгнули сигнализации припаркованных машин. Вдоль чугунной ограды бульвара, в потоке несущихся иномарок и суетливых «копеек» чинно лавировал грузовик. Вместо кузова он вез подсвеченный неоном экран, на котором мерцали большие лиловые буквы: «Сатирический журнал “Индюк”. Издается с 1928 года. Чистейший юмор, не содержит ГМО, красителей и Е-добавок. Требуйте в киосках города».

Старикан тоже обернулся, по слогам разобрал:

– Стар-че-ский-жур-нал… Надо же, только что о нем думал. Вот тебе еще доказательство, что мысль материальна. О чем подумаешь – то немедленно и появится. А что это они меленько приписали там внизу? – засуетился он. – Не телефончик? Запиши-ка контактную информацию мне вот сюда. Карандаш у тебя есть? Мой возьми, только не забудь вернуть… «Индюк…» Помню-помню, лет пятнадцать назад был такой журнал. Я его в «Союзпечати» брал вместе с газетой, где программа телевидения на будущую неделю. Но тогда он еще не назывался старческим, там публиковали карикатуры на пьяниц и осмеивали любителей красивой жизни.

Пока я послушно записывал огрызком чернильного карандаша на выцветшем клочке газеты адрес и телефон сатирического журнала, старикан вскочил со скамейки, театрально сдернул шапку, распушил седые патлы, глянул из-под бровей и сурово изрек: «Надеюсь, представляться не надо. Я в Москве и далеко за ее приделами хорошо известен. А ты, сказочник, признайся, сразу меня узнал?»

Пришлось прикусить огрызок карандаша и приглядеться внимательнее. Показалось, я и вправду где-то его раньше видел. Беззубого, в пуховике-тулупе, с распушенными по плечам волосами и клокастым совочком бороды. Не этот ли старикан однажды гордо прошел по вагону загородной электрички с маленькой гнусавой гармошкой? А в другой раз, перекрикивая стук колес и шепотки пассажиров, предлагал мешочки с лавандой, антикомариный спрей и мочалки, пропитанные моющим средством для чистки сковородок. Припомнив еще кое-что, я понял, что старикан давно и упорно преследует меня. Однажды мы с ним оказались вдвоем на пустынной платформе. Я заглядывал в урну, потому что, выбравшись из переполненной, раскаленной электрички, сочиняя на ходу свою будущую жизнь, по рассеянности выбросил туда проездной на метро. От этого меня захлестнули разочарование и предчувствие неудач. А этот дед маячил в сторонке с большущим рюкзаком на плечах и следил за мной с осуждающим любопытством. Как-то я видел его, медленно шаркающего вниз по Тверской, под дождем, с пластмассовым синим ведерком в руке и спиннингом на плече. За пару недель до круиза Алены, он-он, хитро прищурившись, сидел напротив меня в метро, вгрызался в большущее антоновское яблоко, прижимая к груди старый портфель, откуда торчал витой шнур телефонной трубки.

– Привет, Митяй! Куда пропал-то? Женился? Ну и ладно, все к лучшему, чел. Узнал? Костян Терняк. Богатым буду. Тут такие дела… Я за зиму отложил, завтра лечу в Лондон, на курсы 3D-аниматоров. Еще в школе мечтал. И, наконец, сбылось. Визу взял на год. Все мегакруто. Попробую по ходу обучения поискать работу… Нет, навсегда не собираюсь, хочу попутешествовать. Со мной едет парень, ты его не знаешь, админ с бывшей работы. Все зашибись. Но обязательно какая-нибудь фигня испортит нам праздник. Есть проблема, Митяй: Фросю не выпускают. Завтра улетать, а на днях оказалось, что у нее не тот паспорт. Нет медицинской страховки и важной прививки-шпрививки. Дело даже не в этом. Девочка нежная, привыкла к комфорту. К тому же она гипертоник. Даже если бы дали чертов паспорт, не представляю, как бы она перенесла перелет. На мопеде, правда, мы с ней гоняем по городу, но самолет и Фрося несовместимы. Ты пойми, она впечатлительная. У нее слабое сердце. В общем, по-любому Фрося остается в Москве. Родители наотрез отказались за ней присматривать. Мать час визжала, что я эгоист, никого не люблю и не уважаю. Беда, чел. Что делать, не знаю. Соседка по лестничной клетке слушать не хочет. Раз в неделю покататься на мопеде ей в лом. Сказку на ночь прочесть не может, коза. Как до дела дойдет, обнаруживаешь, что за дрянь эти люди вокруг. Причем практически все. Я соседке сверху, старой дуре, денег предлагал – она перед носом дверь захлопнула, палец мне чуть не прищемила. Кому из знакомых ни позвоню, все отшучиваются. Или заняты. Или едут в отпуск. Поездка моя на глазах срывается. 3D-аниматором я не стану. Все накрывается медным тазом. Сам посуди, не могу же оставить Фроську одну. Если через кого-нибудь вот так перешагнешь – потом обязательно точно так же перешагнут через тебя. Митяй! Выручи! Я оставлю ключи от квартиры – можешь пожить у меня. Или приходи, когда тебе удобно, как хочешь. Только присмотри за Фросей, будь другом! Я же тебя тогда выручил. Ты мне, кстати, двести долларов не отдал. Ну и ладно, фиг с ними. Я оставлю денег, чтобы она полноценно питалась. Главное, не покупай консервы и жевательный мармелад. Позже подкину на книги и музыку, чтобы Фрося была в курсе последних новинок. Я все тебе расскажу. Только помоги, чел!

Замок клацает, дверь распахивается, на пороге – взъерошенный Костян Терняк в растянутой оранжевой майке и широченных зеленых бермудах с беспорядочным рисунком вишенок и черепушек. На его щеке – отпечаток подушки. Он висит в воздухе, едва касаясь пола, как и полагается человеку, отъезжающему вечером в Лондон в школу 3D-аниматоров. В его глазах безумие и восторг всякого, кто несется с ледяной горки величиной с пятиэтажный дом. Стараясь не выдавать нетерпения, а еще ужаса и торжества, Костян придает лицу сосредоточенное выражение. Почесываясь, позевывая и улыбаясь, он удовлетворенно изрекает: «Спасибо, чел! Заходи скорей!» Моя ладонь с размаху хлопает об его распахнутую ладонь. Коробка с микроволновкой вплывает внутрь. Костян крутится в прихожей с видом человека, у которого все наконец срослось. Посреди коридора, по которому можно бегать стометровки, возлежит необъятный чемодан с откинутой крышкой. Повсюду валяются, словно застывшие посреди безумного ночного танца, кофты с капюшонами, кеды, вельветовый пиджак, футболки, темные очки, носки, плавки, iPhone, некогда белый макбук. «Митяй, осваивайся сам. Через два часа выходить, а у меня еще конь не валялся. Ничего не соображаю: что брать? В чем ехать! Вешалка вон. Брось сумку в комнате. Только не разбирай пока, а то все перепутается. И свершится отцова давняя мечта: я опоздаю на самолет».

Скинув кроссовки, повесив куртку на вешалку, первым делом подпрыгиваю с вытянутыми руками, подпрыгиваю еще раз, но снова не касаюсь высоченного потолка с лепниной вокруг плафона. В это время Костян мечется по коридору, хватает с пола ветровки, джинсы, футболки, разбрасывает казаки, встряхивает и раздраженно расшвыривает рубашки и пиджаки. «Давай, чел, сделаем так: я постараюсь собраться и тогда мы немного поговорим. Может быть, даже, если я включусь и начну немного соображать, мы успеем выпить перед моим выходом. Но если не успеем, не обижайся. Я все расскажу по мобиле, из такси. Стоп, что я еще должен сделать? Ой, балда! Надо же вас познакомить. Ефросинья, сюда! Живее, кисуля, времени совсем нет!»

Колени подгибаются, я приваливаюсь плечом к стене прихожей. От нетерпения и ужаса кажется, что температура резко понизилась, воздух квартиры дребезжит, а все предметы от пола до потолка электризуются и вибрируют. Где-то вдали недовольно бормочут. Бормотание становится громче. Уже можно различить цокающие, неторопливые шажки. Она понуро появляется из-за угла, безжалостно отправляя мое сердце в мусорную корзину и нажимая Delete. Она возникает, беспрерывно чавкая на ходу. Со всей силы швыряя меня на заледенелый тротуар. Фрося – сопливая и ворчливая собака-боксер, представительница именно тех существ, которых я не выношу до физической боли, до выверта всех суставов и ломоты в позвоночнике. А она, эта самая Фрося, разрушив мечты, обманув ожидания, вальяжно виляя боками, движется по длинному полутемному коридору. Теперь, немного придя в себя и сумев через силу вдохнуть, различаю, что у псины очень редкая шерсть, сквозь которую просвечивает отвратительная бледно-розовая кожа. Старая, плешивая собака боксер, за которой мне предстоит приглядывать ближайший год, – что может быть драматичнее такого поворота событий. Привалившись к стене, под пристальным изучающим взглядом Костяна я натягиваю улыбку и всеми силами пытаюсь изобразить на лице любовь к престарелым и плешивым животным. «Фрося, привет», – бескровно бормочу, не ощущая под ногами прабабушкиного паркета, понимая, что предчувствия в очередной раз сыграли со мной злую шутку. От горечи и обиды я готов прямо сейчас найти какое-нибудь красивое место в Москве, скинуть шапку, со всей силы удариться оземь. И обернуться, кем уж повезет, кем уж получится, к примеру, сигаретным окурком, ржавой гайкой, одиноким носком, ничейным перекати-пакетом или пригоршней рассыпающихся в пыль кленовых листьев. Тем временем, не чувствуя моего отчаяния и смятения, Фрося надвигается. На пару секунд ее внимание привлекает чемодан. Она обнюхивает сложенные внутри пакеты, пробует на зуб капюшон кофты. Старая, невоспитанная, выжившая из ума и, возможно, слепая собака делает еще пару шагов. И тогда я понимаю, что ошибся, что это не боксер. Сползаю вдоль стены на корточки, примирительно протягиваю руку, чтобы погладить, но она уже все почуяла, разгадала мое настроение. Поэтому, игнорируя знаки внимания, деловито пробует на зуб: штанину, кроссовок, уголок коробки с микроволновкой. Легонько прикусывает сквозь носок большой палец моей ноги. У нее жесткая и упругая щетина: на голове – черная, на остальном теле – белая. От приземистой фигурки исходит непередаваемое равновесие, спокойствие и тепло. Маленькие внимательные глазенки без восторга поглядывают сквозь меня. В них мерцает тайное снисхождение, сдержанное безразличие. При этом крошечная завитушка хвоста постоянно виляет. Не в знак дружбы или привязанности, а просто так, отмахиваясь от невидимых человеческому глазу мух, бабочек, стрекоз или же отбивая ритм известной лишь ей музыки. «Вижу, ты уже без ума от нее, Митяй! Чувствую, вы подружитесь!» Снова обретя способность двигаться и говорить, поскорей пряча опробованные на зуб кроссовки в тумбочку для обуви, я представляюсь: «Привет, Фрося. Я – Митя Ниточкин, твой свинопас!» «…и друг! – добавляет Костян. – Только не покупай ей жевательный мармелад. Четко корми: завтрак, обед, можно еще полдник – по выходным. И никаких консервов. Мы должны быть в форме. Помни: это хитрющая зверюга с интеллектом человека. Особенно когда дело касается еды. Не разрешай выклянчивать, не давай кусать обувь. Вот, на гвоздике поводок. Шлейку все же снимай, чтобы кожа дышала. Копыта после прогулок вытирать этой тряпочкой. Свинья обучена, громко командуешь: „Фрося, копыта!“ – ляжет на бок или, смотря по настроению, сядет, даст вытереть. На кровати и кресла забираться не разрешай. У нее есть собственный диван, идем, покажу. Приставляй к окну лесенку, чтобы кабаньера могла посидеть на подоконнике. Включай классическую музыку: диски возле окна, на стойке. Это нормализует ей давление. Еще она внимательный радиослушатель, так что включай иногда новости. Но всякую шушеру ресторанную, отечественную эстраду, пожалуйста, слушать не давай. Пришел откуда-нибудь – поделись ощущениями, не молчи. Видишь, мы очень приветливые. Она постоянно чего-то рассказывает, делится своими впечатлениями, мыслями и чувствами на каждом шагу. Спать укладывай не позже одиннадцати, а часиков в восемь-девять – подъем. Чтоб высыпалась, но не залеживалась. Уверен, чел, вы притретесь и станете большими друзьями. Уже совсем скоро ты познаешь простую истину: Фрося лучше, добрее и чистоплотнее многих людей. И если по одну сторону моста будет тонуть она, а по другую – некоторые из твоих знакомых, еще неизвестно, кого ты кинешься спасать в первую очередь».

Два часа спустя, выкатив бронированный чемодан из квартиры, взъерошенный и запыхавшийся Костян отбывает в аэропорт, выкрикивая с каждого из лестничных пролетов какую-нибудь ценную инструкцию или совет. Новоиспеченный гувернер карликовой годовалой свиньи, наконец, падает на диван и обнаруживает в мобильном несколько свежих сообщений. Автор пяти из них – потенциальный неплатежеспособный работодатель, целитель московских птиц. Одно сообщение прислала Алена. Четыре уже успел настрочить Костян из такси, по дороге в аэропорт.

09.01.2009 16:15 Дыдылдин: «сказочник, обрати внимание, какая погодка, повсюду ни облачка! это я постарался на день рождения дочки. а вечером еще лучше сделаю»

09.01. 2009 17:28 Дыдылдин: «пропащий, я знаю, ты дома. сними трубку. есть разговор»

09.01.2009 17:45 Дыдылдин: «положи мне 50 рублей на телефон. что за дуня там у тебя выступает! с кем ты живешь, сказочник? гони таких в шею! привидением обозвала пожилого человека!»

09.01.2009 17:52 Дыдылдин: «грубиянка бессовестная! не нужна тебе такая! сейчас смерч нагоню, пожалуюсь по радио, опозорю ее на всю страну»

09.01.2009 17:55 Алена: «попроси своего приятеля-колдуна, чтобы он больше сюда не звонил. не ожидала от тебя такого сюрприза на прощание»

09.01.2009 18:13 Дыдылдин: «злая, горластая баба. напомнишь, где она работает. мы ее накажем. мы эту дуню приструним. где ты? перезвони доброму волшебнику. очень жду»

09.01.2009 18:42 Костян: «забыл сказать: никаких стразиков, оборочек на Фроську не нацепляй. соседка снизу советует кошачьих модельеров. не поддавайся»

09.01.2009 18:49 Костян: «у Фроськи в комнате шкаф-купе, там кожаный комбинезон с капюшоном – если задумаете кататься на мопеде. и три разноцветные куртки на случай морозов. ключ от гаража медный, в общей связке»

09.01.2009 19:01 Костян: «гараж третий, если считать от подъезда. на нем косая царапина и вмятина. не забудьте сегодня прогуляться перед сном. будь как дома. и без фанатизма. живите каждый своей жизнью»

09.01.2009 19:12 Костян: «проверяй почаще почтовый ящик. не забывай платить за свет и телефон. с завтрашнего дня я в скайпе. береги себя, чел!»

Весь следующий час, тихонько переругиваясь, мы с Фросей бегаем в догонялки по просторной квартире с высоченными потолками. Свинья с достоинством цокает по паркету, флегматично похрюкивая, что в конечном счете именно благодаря ей решились мои проблемы и в кои-то веки возникла завидная определенность в жизни. Что она тут главная, а я – без труда заменяемое лицо, случайный прохожий, обязанный угождать и подчиняться. Потеряв терпение, подустав и перенервничав, она взбрыкивает и с визгом носится по комнатам. Стараясь оставаться спокойным, я неторопливо следую за ней. Изо всех сил излучаю дружелюбие. Терпеливо упрашиваю одуматься, прекратить истерику, нацепить шлейку, чтобы мы отправились на прогулку по темным дворикам с заснеженными клумбами и заледенелыми снеговиками.

«Это же хорошо, – приговариваю я, – пройтись под мелким снегом, сыплющим из неба в виде крохотных стружек перламутра и серебра». Я, Митя Ниточкин, сумевший обрести место под солнцем и крышу над головой благодаря карликовой годовалой свинье, шлепаю ветхими кожаными тапками по истертому паркету, сжимаю в кулаке расшитый орнаментами поводок и тихо рассказываю о необходимости дышать свежим воздухом перед сном. Я добродушно настаиваю, что Фрося даже не представляет, какую пользу для ума и обретения жизненной мудрости, для понимания научных фактов, запоминания телефонов, имен и памятных дат оказывает вечерняя прогулка. Она еще молодая, неоперившаяся десятикилограммовая свинья, поэтому не догадывается, что короткая пробежка на свежем воздухе способствует появлению аппетита. Щеки розовеют, гемоглобин повышается, возникает хорошее настроение. И вообще хочется жить.

Происходящее кажется окончательным обманом ожиданий, беспощадной былью, которая зло шутит над всяким, кто окутан беспочвенными иллюзиями, нетерпеливыми мечтами и поисками запасного выхода, ведущего в сказку. Не находя понимания и сочувствия, я дохожу до ручки, срываюсь и швыряю в свинью сначала левую тапку, потом правую. Я близок к отчаянию, ведь знаю: в предстоящем году выбора у меня нет, как миленький буду выполнять обязанности гувернера в просторном помещении бывшей коммуналки, по которому снуют незнакомые запахи, без дела слоняются снотворные сквозняки. Где в шкафах таятся чужие вещи. А еще незримо присутствует чужое, растворившееся от пола до потолка прошлое с его незнакомыми всхлипами, неожиданным смехом, ночными телефонными звонками, хлопаньем дверей, запахами кофе, борща и увядших хризантем. На ближайший год моя быль ясна и безвозвратна. Проверка почтового ящика. Уборка квартиры. Прогулки во дворе. Подробные ночные отчеты по скайпу. Утренняя радиопередача, в которой столичные новости читает слегка насмешливый, знакомый и теперь совершенно чужой голос Алены. Об этом я рассказываю свинье, преследуя ее по коридору с разбросанными кедами и другими признаками предотъездного беспорядка. Еще я зачем-то выкрикиваю, что недавно, дожидаясь парикмахера, вычитал в журнале: оказывается, каждый из нас является центром целой вселенной, способен управлять окружающим космосом, привносить в него смысл, преображать и одухотворять. Я признаюсь убегающему от меня упрямому существу, что утомлен от своей бессмысленной и никчемной вселенной. Что у меня нет сил быть центром. Не говоря уже о том, чтобы что-нибудь преображать и одухотворять. Поэтому все, что мне остается, – жить в чужой модели космоса, центром которого является посторонний человек. Смириться и на каждом шагу принимать вселенные, преображенные по усмотрению кого-то другого.

В итоге безразличная и безжалостная Фрося исчезает под взбитым после сборов диваном. И сидит, не подавая признаков жизни, отказываясь вылезать на ласковый и настойчивый зов. Она не обращает внимания на шелест упаковки салата латук, на хруст и постукивание по паркету капустного листа, на позвякивание поводка и музыкальную заставку вечерних радионовостей. Нагнувшись, приподняв мятое икеевское покрывало, узнаю, что запыхавшаяся свинья отвернулась к стене, затихла, полностью игнорирует происходящее. И, возможно, уже спит. Тогда, устав от взлетов и падений этого нескончаемого дня, поддавшись молчаливому сигналу хитроумной зверюги с интеллектом человека, я нахожу в огромном морозильнике пиццу. Подогреваю в своей древней микроволновке, которая смотрится нищенкой на просторной, хромированной кухне Костяна. Ничего больше не обдумывая, ни во что не вдаваясь, ставлю раскаленную тарелку с расплывшейся тремя сырами пиццей на широченный подоконник. Закидываю ноги на компьютерный стол с твердым намерением сбежать от необходимости выносить брешь между желаемой сказкой и завоеванной в итоге действительностью. Поскорей унестись во вселенную, центром которой является кто-нибудь другой. Более дальновидный и выдающийся. Умеющий воплощать фантазии, исполнять мечты. К счастью, у всякого, кто доведен до ручки несовершенством модели собственного космоса, есть множество способов отключиться и улизнуть в более стройный мир, каждая пылинка которого отредактирована в фотошопе, каждый шорох которого раздается в просчитанный момент. Туда, где у всего имеется этикетка с названием торговой марки, бирка со сроком годности, инструкция по уходу и конечно же ценник. Именно для этого создают многочисленные блокбастеры, квесты, сайты и журналы. Для этого извлекают из небытия окраин и ставят перед объективами эшелоны начесанных одноразовых звезд, прыщики на подбородках которых тщательно замазаны пудрой, морщинки подтянуты, брови выщипаны, жировые складки устранены. Но сегодня меня совершенно не тянет переноситься в прекрасные, выстроенные и идеальные модели вселенных. Я устал от порядка и гармонии, от аляповатой витринной красоты. Меня утомили холеные чучела, разодетые в тряпье последних коллекций. И вселенные, центрами которых они являются. Ни секунды не раздумывая, я набиваю didildin.ru. И попадаю, как гласит синяя бегущая через экран строка, на персональную страницу «Лесного колдуна Василия Дыдылдина». Мерцающие лиловые буковки предлагают всем желающим узнать о творческом пути, ознакомиться с фотографиями и статьями о жизни выдающегося чародея современности. Ниже сообщается, что дипломированный целитель птиц, официально признанный колдуном за влияние на окружающую среду и животный мир, всем без исключения дает ценные советы для безоблачной жизни и ясного мышления. «Вы сами можете убедиться в силе магического дарования доброго волшебника. Заказывайте погоду! Присылайте неотложные просьбы и смелые заявки по адресу: 111222, Москва, колдуну Дыдылдину, до востребования. И увидите, в назначенный час, в указанном месте необходимая погода будет вам предоставлена».

Самодельный сайт лесного колдуна умиляет и обезоруживает. Как кормушка для синиц, вырезанная маникюрными ножничками из молочного пакета. Или аппликация из бархатной бумаги с каплями размазанного канцелярского клея, сделанная маме к Новому году на уроке труда. Из экрана струится запах старых диванов, тесной квартирки на окраине города, где, кроме людей, живут три кота, две вороны и еще голубь. Интересно, кто такой на самом деле этот старикан, с чего он решил назваться колдуном погоды, из-за каких потрясений сделался знаменитым на всю страну радиослушателем, грозой прямых эфиров и головной болью радиоведущих. Московское время, если верить цифрам в углу монитора, 21:17. Уплетая обжигающий треугольник пиццы, прихлебывая из пакета обогащенный красителями и консервантами томатный сок, возле черного окна, за которым косо сыплет при свете фонарей сиреневый снег, я решительно навожу курсор на раздел, озаглавленный «Биография доброго волшебника». Под пение крана этажом выше, под грохот мусоровоза, под тихое шарканье кого-то по лестнице приступаю к изучению творческого пути шестидесятилетнего контролера железной дороги.

Выбранный наугад видеоролик в подразделе «Моя погода» снят дрожащей камерой мобильного телефона. На пустынной площадке перед заколоченным продуктовым рынком топчется неутомимый старикан Дыдылдин в бежевой ветровке. С развевающимися серебристыми патлами, залихватски прищурившись, он озирается в кругу серых панельных многоэтажек. Над его головой провода расчерчивают нотными строчками высокие облака московской окраины. Перекрикивая свист десятка сквозняков, Василь Василич сообщает: «На выходных вернулся из Вологодской области, где много лет назад рос и воспитывался в детском доме, за тремя мостами. В те далекие времена меня звали “солнечным мальчиком”, и не просто так, а за дело. Я с ранних лет умел разгонять облака и в пасмурную погоду упрашивал солнце выглянуть из-за туч. Так получилось потому, что ни отца, ни мать своих я не помнил. И решил, что должна же за это полагаться компенсация, должна же природа дать что-то взамен. Я ожидал, что мне выпадет красивый голос, думал, со временем стану исполнителем народных песен. Но вышло иначе. Классе во втором я тогда учился – детдомовский хулиган отнял у меня булку в школьной столовой. Отвесил подзатыльник. Обозвал малявкой. Я расплакался, раскис и убежал к реке. Небо тоже нахмурилось из жалости ко мне-сироте. И, откуда ни возьмись, из-за сочувствия к моей обиде налетел ураган, оборвал многие провода и безжалостно выкорчевал несколько вековых дубов. А потом городок накрыло невиданным доселе ливнем. Тот день до сих пор помнят некоторые мои земляки. У кого в сарае крышу сорвало. У кого вырвало и унесло целый балкон. Но к счастью, я отходчивый, долго злиться и унывать не умею. Слезы и сопли утер, вижу: что-то страшное происходит в природе. Поскорей направил в небо примиряющую мысль, всех простил. И свою первую грозу сам же утихомирил. С того самого дня всякие хулиганы стали обходить меня стороной… В этот раз в родных краях я, как всегда, навестил учительницу младших классов Антонину Николаевну. Она совсем старенькая, еле ходит. Жаловалась, что пенсии хватает только на хлеб и сахар. По ее просьбе я установил над родным городком теплую, но не слишком жаркую погоду… Вчера вернулся в Москву, отпуск мой кончается, много забот, надо мыслить о них. Но, несмотря на неотложные дела, от меня не укрылось, что в столице прохладно. Так уж и быть, постараюсь, чтобы лето продолжилось. Но предупреждаю: вода в московских реках и прудах за последние пару недель сильно охладилась. Купаться теперь нельзя, особенно в нетрезвом виде. Все мои многочисленные поклонники знают, как я осуждаю пьянство. Поэтому, если хотите, чтобы лето продолжилось до сентября включительно, призываю всех срочно завязывать с этим делом. Люди! – горячо и отчаянно выкрикивает Василь Василич. – Я к вам обращаюсь, пожалуйста, завязывайте с алкоголем. Приучайтесь к саморегуляции, она только поначалу тяжело дается. С непривычки. Раз-другой помучаешься, а потом привыкаешь.

Не забывайте подкармливать дворовых кошек, бездомных собак и голубей. Не расстраивайте доброго волшебника своим поведением. И тогда о погоде вокруг вас я позабочусь».

Следующий самодельный репортаж, судя по подписи, снят прошлым летом на берегу Чистых прудов. За кадром, на фоне шума, гула и гудков старикан Дыдылдин шепеляво восклицает: «Взгляните внимательно, люди дорогие, что делается сегодня. Вот оно, лето, красота природы!» Тем временем камера плывет по берегу, выхватывая воркующие на скамейках парочки, тонкие нити солнца, просвечивающие темно-зеленую листву прибрежных ясеней и лип. Посреди пруда в ресторане на плоту проходит презентация турфирмы, в дверях застыли, картинно улыбаясь, две девушки в открытых алых платьях. Голос за кадром бормочет: «Я просто шокирован, что же такие красавицы, жар-птицы стоят в дверях!» Утка скользит по отражению высокого облака, похожего на выдавленную из баллончика пену для укладки. За ней, боясь отстать, изо всех сил барахтаются четыре утенка. Подбадривая их, старикан скандирует, как спортивный комментатор: «Давайте быстрей, маленькие мои. Вот молодцы!» Ничто из происходящего у пруда не способно укрыться от зоркого ока Василь Василича. На правом берегу, возле клумбы, джаз-банд старичков высекает пронзительные вихри из тромбона, трубы и губной гармошки. Серая рука с прожилками вен скачет по струнам банджо. На гравии перед ними стоит жестянка для денег, в которую кто-то заботливо засунул бутылку «Столичной». Поодаль, на бульваре, в голубоватой тени раскидистых ясеней гнусавят две волынки. И глухой голос Дыдылдина бормочет за кадром: «Посмотрите, какая праздничная погодка сегодня. Солнце в любимой столице. Лето в разгаре. Жара! Музыка! Жизнь без границ! Прямо сейчас на моих глазах рыболов плотвицу вытащил из пруда. И ни одного ветерка повсюду вокруг…»

В разделе «Достижения мага и чародея» зеленая бегущая строка с готовностью сообщает, что Василь Василич – обладатель множества почетных дипломов и удостоверений, подтверждающих высокую квалификацию колдуна погоды и заслуженный статус главного волшебника Москвы. На всеобщее обозрение представлены отсканированные древние документы:

а) пожелтевшая почетная грамота фестиваля «Тайга-1990», по итогам которого московскому колдуну Дыдылдину присуждено звание «лесной»;

б) сертификат с золотым тиснением и множеством заломов, сообщающий, что колдун-погодник В.В. Дыдылдин принимал активное участие в работе тайного съезда международного общества магов;

в) гербовый диплом почетного гостя всемирного конгресса целителей природы;

г) удостоверение с масляным пятном о присвоении В.В. Дыдылдину титула бакалавра международного общества магов.

В разделе «Пресса о добром волшебнике» вывешены пожелтевшие статьи из газет начала 90-х, доказывающие, что в эти годы Василь Василич был на пике популярности и в расцвете магических сил. С особенной любовью о нем рассказывала газета «Ялтинские новости». Заметка за июнь 1991 года сопровождалась фотографией скуластого шатена с нагловатыми внимательными глазами, выполняющего перед простодушным читателем энергичный магический пасс:

«Этим летом в Ялту на отдых и лечение приехал знаменитый московский колдун. На днях он посетил нашу редакцию, чтобы сообщить: в июне в курортном городе будет солнечно. Василий Васильевич обязуется приложить усилия, чтобы было не слишком жарко, дабы погода способствовала полноценному труду жителей здравницы и отдыху ее многочисленных гостей. Грозовые тучи и смерчи, угрожающие настроению отдыхающих, будут перекинуты магом на время его отпуска в отдаленные регионы страны. Поэтому в июне на территориях, пограничных с Крымом, увеличится риск ураганов и ливневых дождей.

Нам стало известно, что расписание июньских гроз в Ялте будет полностью зависеть от распорядка дня знаменитого чародея. Вероятность выпадения осадков резко увеличится к вечеру, когда разморенный солнцем отдыхающий Дыдылдин возвращается с пляжа на ужин. Риск промокнуть под проливным дождем еще более возрастет с десяти вечера до полуночи. В это время внимание доблестного волшебника переключится на общение с радиостанцией города. А после полуночи риск разгула стихий максимально высок, потому что в это время колдун спит. Но каким бы ни был ночной ливень и сопровождающие его порывы ветра, все прекратится и сойдет на нет около семи утра, когда бодрый целитель птиц и физкультурник выйдет из пансионата на свою обычную утреннюю пробежку по городу.

Дыдылдин поделился с нами секретной информацией: в этом году в Ялту на отдых и лечение вместе с ним прибыла ученая ворона по кличке Карлуша Седьмая. В июне птица будет регулярно облетать наш город, наблюдая за чистотой на его улицах, в парках, на набережных и на пляжах. По возвращении ворона доложит волшебнику о санитарно-эпидемиологической ситуации курорта. И если ею будут замечены окурки на тротуарах, обертки от сигарет, пустые бутылки и прочий мусор, не донесенный отдыхающими до урн, город накажут непогодой. У вороны отличное зрение, ничто не укроется от ее зорких глаз. Проследит ученая птица и за количеством пьяных, которые бродят по улицам с утра пораньше, а еще за поведением людей на пляжах и в курортных кафе. Вся эта информация будет незамедлительно доставлена колдуну Дыдылдину, и если отчет его опечалит, позагорать не придется – город утонет в дожде.

Дорогие читатели! На случай если вас в июне замучает жара, а вы живете или отдыхаете вдали от Крыма, колдун Дыдылдин, борец за равные права черных котов с котами других расцветок, любезно поделился наговором, которым можно вызвать дождь. Процедура отнимет не более пяти минут. Все, что потребуется, – изо всех сил захотеть, чтобы дождь пошел, подумать о страдании трав, поразмыслить о том, как жара утомляет зверей и птиц. Это очень важно: вызывать дождь надо не в эгоистических целях помочь самому себе, а стремясь поделиться прохладой с другими людьми, животными и растениями. Смотрите на небо и повторяйте: «Дождик-дождик, лей-лей-лей. На меня и на людей». Если вы произнесете волшебные слова с открытым сердцем, маг и чародей обещает: жара спадет и прохладный, вселяющий бодрость и оптимизм ливень прольется на землю.

Напоследок Дыдылдин любезно зарядил газету «Ялтинские новости» своей неукротимой энергией. Эту лечебную страницу можно положить на подоконник, а еще лучше – прикрепить изолентой к оконному стеклу для моментального и необратимого разгона облаков, спада жары или прекращения ливня. О результатах пишите в редакцию. Хорошей вам погоды, дорогие ялтинцы и курортники! Берегите природу!»

На проходной я долго препирался с сиплыми вахтершами в мятых синих халатах. Ожидая кого-то с минуты на минуту, они насупленно следили сквозь меня за входной дверью и были глухи. Свинью пришлось оставить в пропахшей сургучом подсобке, похожей на одноместное купе. Я привязал поводок к торчащему из стены штырю. Оглядел тусклого мужичка, притаившегося в углу с кроссвордом. Строго скомандовал: «Евфросинья, сидеть! Не давай себя в обиду. Я скоро». Вырвал из пасти хитрой зверюги с интеллектом человека чей-то дерматиновый сапог, пенопластовую упаковку из-под кураги, обрывок шнура. Вместо ответа на вопрос: «А свинкой-то мы не заразимся?», – украдкой сунул низенькой вахтерше сто рублей, протянул ее высокой прокуренной напарнице развернутый паспорт, нарисовал закорючку в огромной амбарной книге. И ринулся сквозь скрипучую вертушку, оставляя позади ворчливое сипенье: «Пятый этаж. Лифт чинют. Не задерживайся, мы тут не нанимались за свиньями следить».

В сумрачном коридоре с низким потолком сновали сквозняки, пропитанные мелом, гуталином и мышами. Немного отдышавшись перед дверью с медной табличкой «Главный редактор», я постучал и вошел, стараясь казаться намного нахальнее и наглее, чем когда-либо был. Ничего не замечая от волнения, выкрикнул «здрасьте», споткнулся о ящик с отвертками и гвоздями, рванулся вперед. И наконец упал на краешек скрипучего стула перед огромным письменным столом, заваленным разноцветными бумажками, пепельницами и лоскутами. Закинул ногу на ногу. Постарался перевести дух и почувствовать себя уютно. Словно за полчаса до этого вышел в какое-нибудь красивое место Москвы, скажем, на площадь между Пречистенкой и Остоженкой, скинул шапку, ударился оземь и обернулся эдаким везучим и беспечным парнем из журнальной рекламы. С той лишь незначительной разницей, что на мне оказались:

а) студенческие джинсы Костяна, выжженная дыра на бедре которых грозила расползтись в самый неподходящий момент;

б) забрызганные грязью казаки с латунными бряцающими пряжками;

в) синий свитер, обнаруженный на балконе в изрядно загаженной голубями коробке барахла;

г) кожаная куртка, давным-давно привезенная отцом из Монголии;

д) изувеченный царапинами шлем от старенького, кашляющего на всю округу мопеда.

Все это дарило запретное ощущение чужого прошлого, давало возможность поглядывать из-под бровей, напуская на себя невозмутимый и независимый вид. Неожиданно из вороха фантиков и бумажек письменного стола вынырнул взъерошенный человечек в серой футболке. Откашлявшись, он пригладил волосы, рассеянно пробормотал «А, привет! Жди», – и скрылся за экраном необъятного серебряного ноутбука.

Значит, главный редактор вышел. Или еще не объявился. Тогда, съехав со стула и почувствовав себя почти как дома, я огляделся по сторонам и заметил еще один, черный овальный стол, заставленный стройными рядами пластмассовых индюков с ключиками, торчащими из затылков, и лиловыми ленточками, привязанными к ногам. В детстве у меня была похожая курица. Когда родители заводили ее, скрипя и скрежеща ключом в заржавелом механизме, нептица принималась воодушевленно скакать, и я становился почти счастливым. Поэтому сейчас так и подмывало схватить индюка, завести его до предела, выпустить на пол, на стол или на подоконник. И снова пережить забытый, безграничный и беспричинный детский восторг. Или хотя бы жалкий его отголосок. Я схватил самого крайнего, ярко-фиолетового индюка, расправил лиловую ленточку с надписью «сатирический журнал», потряс возле уха, ничего особенного не услышав. А потом все же поставил на место, так и не решившись завести. Зачем-то начал пересчитывать индюков большого партизанского отряда, сгорая от стыда, чувствуя себя, как всегда в подобных случаях, никчемным и нерешительным идиотом. И пока главный редактор пропадал неизвестно где, попытался распутать в памяти неподдающуюся разумному истолкованию последовательность событий, которая привела меня в этот кабинет.

Два дня назад, проснувшись рано утром, не выгуляв свинью и даже не позавтракав, я принялся названивать дипломированному колдуну погоды. У меня вдруг возникло несколько глубоких внутренних убеждений. Что раз сказка моя никак не начинается, раз вокруг простирается унылая действительность, почему бы не подшутить. Почему не подыграть сказке, ворвавшись в нее с разбега, как в отъезжающий трамвай, силой разжав двери и потеснив пассажиров на ступеньках. В необыкновенном азарте я нетерпеливо прослушивал долгие гудки в трубке. Сквозь зубы торопил: «Где же вы, волшебник?» С жадностью ожидал шепелявого «Алло!». Был готов торжественно сообщить о своем решении. Прокручивал в уме, как я скажу. О том, что, кажется, верю в него. Что согласен год совершенно бесплатно делать все, что он прикажет. При условии, что в качестве премии он снимет с меня бобину невидимых ниток, наколдует мне место под солнцем, вернет Алену и вложит ума. Все это я намеревался сказать, будучи в трезвом, бодром расположении духа, уже прилично взбудораженный и укрепленный в намерении действовать. Поэтому вслушивался в треск и помехи линии так, словно ждал последний шанс. Но каждый раз происходило следующее. Раздавался царапающий ухо щелчок. А после, перебивая друг друга, гнусаво ныли бессмысленные и безнадежные «нет-нет-нет-нет».

В перерыве между звонками я озадаченно ерошил волосы, поглощал бутерброды, включал и выключал радио, умывался ледяной водой, крутил на пальце брелок с гербом Риги, листал старые журналы, высокая стопка которых возвышалась в коридоре, возле уборной. Потом разговаривал со свиньей, сжимал в кулаке ржавый эспандер, швырял в форточку огрызок, выглядывал во двор, пробовал курить найденную в серванте сигару. Бродил туда-сюда по коридору, треща костяшками пальцев. Посчитав, что прошло достаточно времени, снова названивал целителю московских птиц. Около полудня ввинчивающиеся в ухо гудки надломились. Заспанный, сумрачный голос глухо пробормотал: «Чего надо?». Казалось, со мной говорят из лесного оврага, из чащи, из склепа или вообще с того света. Через силу сглотнув, я смело попросил позвать Василь Василича. За это мне грубо и резко вонзили в ухо: «Он отсутствует. Позвони через девять минут». А когда я позвонил через девять минут, тот же самый, темно-серый голос глухо буркнул: «Я уже здесь. Что надо?»

«Василь Василич, – радостно выкрикнул я, – это, помните, Митя, который бился об лед». – «Ну…» – «Василь Василич, я заходил на ваш сайт, смотрел фотографии, читал статьи. Вот, хочу сказать, что согласен работать. Помните, у прудов. У пруда. У Чистого пруда, на скамейке. Вы махали ракеткой, и пошел снег. А потом вы предложили мне поработать. Велели подумать. Я подумал. Звоню сообщить, что согласен. Я готов приступить хоть сегодня. У меня появился энтузиазм. Я хочу узнать, что нужно делать. Я все выполню. Я верю. Знаете, на вашем сайте, на фотографиях. Я заметил. И меня это удивило…» – «Ерунда. Все отменяется, – огрызнулся целитель московских птиц, – ты опоздал, пропащий, поезд ушел в Нижние Котлы. – В трубке раздался вызывающий зевок, шуршание и пыхтение. – Я ничего не хочу. Всем на все наплевать, а почему Дыдылдину должно быть больше всех надо? Меня забыли. Никто не интересуется, что я делаю, как живу, здоров ли. У меня третью неделю зубы болят, а в поликлинике запись, не могу попасть к врачу, жую анальгин. Новый начальник станции, на которой я работаю, молодой сопляк, утверждает, что никакой я не колдун, а болтун, подсмеивается и требует в доказательство то приворожить одну секретаршу, то отворожить другую. Вчера в эфире радио “Тристан” произошло недопустимое. Пожилого человека, заслуженного железнодорожника, меня, обозвали козлом. Орлицкий, ведущий рубрики “Не спи, замерзнешь”, так и сказал: “Здравствуй, колдунина! Давно тебя не слышал. Значит, ты все еще жив, козел!” Это он с прославленным магом Дыдылдиным удумал так разговаривать. Бабенка твоя, дура бесполезная, тоже меня обругала. Одни оскорбления и слышу отовсюду. А я, по-вашему, что? У меня, в конце концов, своя жизнь. В 90-х годах прошлого столетия, когда отважный волшебник был нужен, чтобы отвлекать людей от политики, отсутствия товаров народного потребления и роста цен, меня сразу находили, приглашали на радио, в телевизор. В Ялту звонили, где я отдыхал, спрашивали мнение о предстоящих референдумах. Выясняли, как отношусь к двуглавым орлам. Когда над Белым домом надо было устранить дождь или на день города удерживать погоду в столице ясной – объявлялись, умоляли помочь. А теперь, видите ли, время другое. Теперь всеми управляют деньги и все измеряют нефтью. Вот и забыли старика Дыдылдина. И списали доброго волшебника за ненадобностью. Накупили пушек, взбаламучивают природу, разгоняют облака во вред окружающей среде. Короче говоря, раз так, то и я буду делать погоду для самого себя».

В трубке зачастили суетливые, срывающиеся гудки. Полчаса спустя, устроившись на диване с тремя дымящимися мини-пиццами, я названивал ему на мобильный уже из упрямства. В ответ глухо бормотали: «Не беспокоить, я занят». В трубке раздавался стук колес проносящегося поезда, переругивались сотни людей. Я звонил снова, слышал пыхтение, позвякивала ложечка о стакан, шумели помехи радио. Кто-то сурово кричал: «Предъяви билет, нахалюга!» Когда я решил, что набираю последний раз, Василь Василич неожиданно бодро выпалил: «Привет, опутанный! Перезвони через семь минут двадцать восемь секунд. Будет перерыв между электричками, народ схлынет, и поговорим!»

Обрадованный и обнадеженный, я выдохнул с облегчением, доел пиццу, крикнул свинье Yes и перезвонил через десять минут. Недовольный Дыдылдин, перекрикивая стук поезда, гудок электровоза, шум и смех, кукарекнул: «Расстраиваешь с первого же дня, сказочник. С первого простого задания. Тут теперь самый час пик, зайцы атакуют турникеты. Куда прешь без билета, бессовестный? Ты-ты! Слышишь, что делается? Некогда, звони вечером домой».

Вечером, снисходительно выслушав меня в третий раз, он буркнул:

– Не клади трубку. Сейчас я выпью примиряющего с жизнью кефирчика, съем положенную мне по заслугам грушу, перейду в другую аудиторию, по пути следования сконцентрирую мысль. И тогда мы все обсудим.

Минут пять в трубке шуршало, шипело, вдали пела Алла Пугачева, текла вода, гремели тарелки. Наконец выдающийся маг современности радостно выкрикнул:

– Итак, поздравляю, ты принят на работу и тут же зачислен в штат! Я теперь твой начальник, слухай меня во всем. Прежде чем что-то предпринимать, так и говори: дайте, я позвоню шефу. В любое время суток советуйся. Продержишься год у меня в подчиненных, будешь прилежно помогать и перенимать мудрость – сделаю тебя счастливым. А если будешь безразличным, как все, окружающие нас, создам над твоей головой затяжной снегопад, замету все тропинки, перепутаю жизненные пути. И забуду, как тебя зовут. Шутить со мной не надо. Да будет тебе известно, что на днях я закрыл телепередачу шарлатанов под названием «Магия с нами». Они спекулировали магией, всенародно обесценивали и приземляли чудеса. Когда же я ценным советом хотел установить съемочную группу на правильную лыжню, меня грубо выпроводили из студии, не дали авторитетно высказаться. И вот результат: передачи больше нет. Можешь начинать работу с сегодняшнего дня. Включайся, пропащий, пора тебе в чем-нибудь поучаствовать. Главное, всегда и везде верь в своего начальника. И думай о лучшем.

– А что надо делать, Василь Василич? Видите ли, я мало в чем разбираюсь. Птиц лечить не умею. Насчет дождя и снега я – полный ноль. Сайты оформлять – тоже никогда не пробовал.

– Бестолочь! Какие сайты, какие птицы? Я думал, ты догадаешься. Ты же сказал тогда на скамейке у пруда, что единственное, на что способен, – сочинять сказки. Дак и сочиняй. О том, что в Москве, в многолюдном и сумрачном Выхине, во втором доме, если считать от продуктового рынка и розы ветров, проживает отважный человек, главный колдун погоды Дыдылдин.

Рассказывай, чтобы люди узнали, как я живу. Обязательно упомяни, что я выхаживаю больных ворон, голубей и хроменьких дворовых собак. Что зубы у меня болят, а врачиха в поликлинике никак не удосужится принять. Правдиво и с теплотой сообщай мою биографию. Ты же сказочник. Вот и работай. Надо, чтобы каждый узнал о похождениях и подвигах неутомимого волшебника. Чтобы люди обязательно верили в чудеса. И учились разгонять тучи на моем примере.

– Ну, вы даете, – только и сумел пробормотать я, опустившись на табуретку в коридоре.

– Не ворчи, имей привычку сначала обмозговать, что тебе говорят. Хватит сочинять сказки о себе самом. Чего ты добился? А я отвечу: ничего хорошего. Стал невзрачным. Сидишь без работы. Живешь у друзей. Откуда-откуда знаю, а я все знаю. Вместо сказок о своей будущей жизни тебе надо срочно переключиться и рассказывать о пройденном пути и нынешней жизни неутомимого Мастера Погодника, твоего начальника, меня.

– Кому рассказывать-то? Соседкам? Или в очереди? – растерянно уточнил я.

– И соседкам рассказывай! Или они, по-твоему, не люди? А лучше написал бы ты обо мне обзорную сказку в глянцевый журнал «МелсХелс» с тремя большими фотокарточками в полный рост. Я давно о такой мечтаю. Надо, чтобы все вспомнили о добром волшебнике. Чтобы всякие шуты гороховые не говорили по радио: «Мы думали, Дыдылдин давно умер». Чтобы начальник нашей железной дороги убедился, что имеет дело не с болтуном бесполезным, а с колдуном международного уровня. Хорошо бы еще несколько сказочных статеек пустить в журнал «Итоги дня». В «Дух Москвы» и в газету «Старый наблюдатель». Вот ты этим всем и займись. Гонорары, какие наклюнутся, можешь оставить себе. Но можешь и подкинуть начальнику на лечение зубов… Ладно, пойду вздремну, а то ночью предстоит схватка с тучей снеговой. А ты приступай. Испытаем тебя. Вот и посмотрим, на что ты способен. Всего-то год. Действуй, опутанный. И не забывай докладывать по ходу процеца, какие успехи…

После разговора я некоторое время разглядывал карту мира, висевшую на стене над диваном. На ее терракотовых и желтых материках красовались разноцветные кнопки, обозначающие места отдыха и служебных командировок моего одноклассника и друга, будущего 3D-аниматора. Пока глаза выискивали немногочисленные населенные пункты, которые мне удалось посетить, две противоположные мысли сталкивались и боролись в голове. С одной стороны, можно было махнуть рукой на целителя московских птиц, не предавать этой истории значения и жить как ни в чем не бывало. Гулять со свиньей. Отчитываться Костяну по скайпу. Пользуясь опутавшей меня бобиной невидимых ниток, незаметно бродить по вечерам до Красной площади. Гонять по центру ночного города на мопеде. Покупать теплый хлеб в пекарне на Новокузнецкой. Шататься по магазинам, воровать шарфы и перчатки, приобретать на распродажах с 30–50 %-ной скидкой полосатые носки, синтетические свитера и футболки с роботами. А еще – изредка названивать Алене, молчать в трубку, вслушиваясь в ее тихое, усталое: «Добрый вечер! Говорите. Алло. Вас не слышно…»

С другой стороны, никто меня не заставлял названивать волшебнику. Я сам зачем-то напросился на испытание. И теперь отступать было отчего-то стыдно. Так и не решив, как правильнее поступить, я в рекордные сроки – примерно за пятнадцать минут – загнал свинью в угол, нацепил на нее шлейку и потащил на вечернюю прогулку под медленный и задумчивый вальс спелых пушистых снежинок, голубых и золотистых в свете тусклых фонарей, освещавших окрестные дворы. Казалось, небо линяет. Все вокруг превратилось в снежные часы, отмеряющие замерзшее белое время. Можно было подумать, что кто-то наверху стрижет белых цирковых пуделей, а еще пушистых карликовых шпицев. Или осыпает необъятный пирог сверкающей кокосовой стружкой. Наверняка там, над городом, троечник Витя, прогуляв урок геометрии, снова украдкой потрошит в школьной раздевалке пуховики девчонок. Томная дама перебирает старые чемоданы, перетряхивает белые боа и пудрится перед огромным овальным зеркалом. Или парашютист ощипывает пролетающих мимо белых чаек и лебедей. Игра в «найди еще тысячу сравнений, на что похож этот снег» на этот раз не позволила мне отвлечься, ведь на каждом шагу ее прерывали суетливые прохожие с кейсами, гуляющие во дворах старушки, визгливые дети, сиплые водители пикапов, собачники из ближайших домов. Выронив из кармана носовой платок, выпустив из кулака снежок, уронив пластмассовую лопатку, рекламный буклетик или салфетку из-под пирожка, они завороженно двигались навстречу. Подойдя к Фросе, приседали на корточки, издавали приветливое сюсюканье, умиленно цокали языками, доверчиво протягивали руку, радовались отпечатку зуба свиньи на мысе лаковых сапог. Иногда, окружив нас, любопытствующие люди, впервые в жизни увидевшие карликовую свинью в расшитой орнаментами шлейке, задавали сотню бесполезных вопросов, на некоторое время забывали, что надо спешить, благодушно теряли из памяти, куда и зачем они направлялись. Благодаря свинье некоторые из них, глядя сквозь меня вдаль, внимательно вслушивались в сбивчивые объяснения, улыбались, махали рукой на прощанье. В какой-то момент я почувствовал себя полезным человеком, приобщенным к тайнам бытия. Между тем пушистые, чуть звенящие снежинки медленно и задумчиво осыпали плечи и рукава куртки. Я не успевал придумать, на что еще они похожи. Но независимо от меня, независимо от чего бы то ни было они мельтешили перед глазами, празднично обряжая жесткую щетину Фроси и посеревшую подтаявшую одежку двух дворовых снеговиков.

Уже перед дверью квартиры, на лестнице, я хорошенько встряхнул куртку. Сотня мелких сиреневых капель осыпалась на ступеньки. Из внутреннего кармана выпала бумажка и, подхваченная сквозняком, закружила перед дверями соседей, затрепетала поблекшей бабочкой над уходящей вниз лестницей. Я кинулся вдогонку. Подпрыгивал на ступеньках, протягивал руки, пытаясь ухватить. Спотыкаясь, бежал за ней вниз. И когда наконец поймал, то обнаружил на пожелтевшем клочке старой газеты расплывчатую надпись чернильным карандашом: «Сатирический журнал “Индюк”, тел. 8(499)888-88-88, Чистопрудный бульвар, 14, этаж 5». Тогда, недолго думая, я вернулся в квартиру, отыскал трубку радиотелефона, набрал номер и заявил хриплому заспанному мужчине, что могу сделать интервью с Василием Васильевичем Дыдылдиным, знаменитым в прошлом, настоящем и будущем колдуном погоды. Что я готов побеседовать с грозным магом и суровым чародеем на тему глобального потепления в Московском регионе и подробно расспросить его о грядущих изменениях климата планеты.

В коридоре редакции послышались далекие, гулкие, приближающиеся шаги. За ними взволнованно семенили суетливые каблучки. Запыхавшийся голосок что-то выкрикивал на бегу. Ему в ответ нетерпеливо хрипели. Тяжеленная дверь распахнулась, влетел встревоженный человек неопределенного возраста. На его черной футболке красовался череп индюка, ниже готические буквы гласили: «Индюки живы». Следом в кабинет ворвалась тетушка в шерстяном костюме, похожая на учительницу младших классов. Ее квадратные черные очки съехали от бега на кончик носа. Оказавшись в кабинете, она упала на шаткий раскладной стул и принялась скидывать туфли.

– Леша, ты тут? – рыкнул ворвавшийся. – Молдавия срывается! Наш корреспондент запил. Мы не успеваем собрать номер про миллионера, нужно срочно придумать что-то другое. С тебя новая тема и новый гвоздь программы!

– Леш, – взвизгнула из-за плеча встревоженного человека запыхавшаяся тетушка в очках, – я уже ноги в мясо сбила от бега! Найди сам, кого в Молдавию отправлять. У тебя, – она вскинула руку с часиками, – четыре минуты двадцать восемь секунд.

В ответ на крики за экраном серебряного ноутбука зашуршали. Невзрачный человечек в заштопанной на плече футболке, будто включая программу голосового управления, неохотно прошептал: «Главный редактор здесь», схватил со стола пачку сигарет, разыскал среди игрушек, бумажек и брелоков зажигалку с головой индюка. Чиркнул, неторопливо закурил, чинно выдохнул дым в потолок. За его спиной на стене таблица угрожающе сообщала, что:

0 х 0 = 0

0 х 1 = 0

0 х 2 = 0

0 х 3 = 0

0 х 4 = 0

0 х 5 = 0

0 х 6 = 0

0 х 7 = 0

0 х 8 = 0

0 х 9 = 0

Из таблицы в кабинет и вообще в окружающую среду сочились торжество, суровая истина и быль, с которыми спорить бессмысленно. Я поежился. И похолодел. Были у меня на то и другие веские основания. Ведь главный редактор сатирического журнала «Индюк», легендарный журналист Алексей Груздев сидел передо мной в необъятном кожаном кресле, невозмутимо курил, что-то обдумывал и без доверия сверлил меня взором сытого хищника.

Накануне, стараясь как-то подготовиться, наводя при помощи поисковой системы Google справки, я выяснил, что Алексей Груздев работает журналистом с пеленок. Не было в столице газеты, к которой бы он не имел отношения. Не было в стране знаменитого журналиста, которого бы он не выдрессировал, хоть раз не обозвал пнем и не благословил. За это его негласно считали акулой журналистики, упырем и гранитной глыбой. Некоторые недоброжелатели утверждали, будто бы на четверть Алексей Груздев – волк. Завистники поговаривали, что все, к чему ни прикоснулся Алексей Груздев, моментально теряло смысл, утрачивало человеческий облик, частично умирало, сильно искажалось. А чаще всего превращалось в пыль, быль, боль, моль, проще говоря – в полный ноль. Но очевидцы свидетельствовали, что те люди, вещи, события и факты, которые выстояли и не потеряли смысл при столкновении с главным редактором Груздевым, впоследствии всегда и всюду были признаны настоящими, ценными и живыми. Доброжелатели и ученики в благодарственных статьях подтверждали: все, что было хоть мельком замечено и зафиксировано в уме главного редактора, автоматически начинало существовать в этом мире. И напротив: то, что не было замечено утомленным, недоверчивым взором Алексея Груздева, подлежало немедленному забвению и последующему окончательному небытию.

Рассказывали, что главный редактор, многие годы работая в центральных газетах и журналах, мастерски навешивал ярлыки на события и людей. С годами он так наловчился, что его ярлыки накрепко прирастали и потом десятилетиями никто не мог их отодрать. К примеру, в какой-нибудь статье или новогодней реплике главный редактор называл зеленое белым и совсем скоро зеленое начинало всем казаться белым. А потом зеленое и вправду белело под воздействием времени, химикатов или солнца. Таким образом, главный редактор всегда оказывался прав. И он настолько привык к этому, что больше не подвергал сомнению свои мысли и ощущения.

И вот я замер на краешке стула, а гранитная глыба и упырь без интереса, а скорей по привычке, выработанной годами, изучал, кто перед ним такой. У него был маленький и недовольный голубой глаз, а другой глаз скрывался за джинсовым кружком. Но и одного глаза Алексею Груздеву вполне хватало. Его внимательный, безжалостный взгляд прорезал насквозь. Нельзя сказать, что от этого делалось уютнее, становилось легче дышать. По-видимому, пристальный изучающий взгляд обычно и вынуждал наблюдаемых сжаться, принять оборонительную позицию. И тут-то в сжатом, сгруппированном состоянии о человеке можно было сразу сказать, кто он такой. Навесить ярлык или, посчитав пустым местом, больше не принимать всерьез. И Алексей Груздев, которого с уважением и страхом именовали Груз, выдыхая в потолок узорчатый сизый дым, выжидал, когда я растеряюсь, насторожусь, чтобы меня можно было определить единственным словом, напечатать это слово крупными буквами и навеки налепить ярлык мне на лоб. Или, посчитав пустым местом, окончательно смешать с небытием. Но беда состояла в том, что определить меня единственным словом главному редактору не удалось.

Я давно не был студентом. Места работы, зарплаты и редкие премии не успели отразиться на моем лице. На мне не было опознавательных знаков: всех этих сережек и гаек в ушах, выстриженных висков, кожаных фенек с Кипра, этнических бус или толстых золотых браслетов. Непослушные волосы, доставшиеся мне от отца, отливали золотисто-русым на солнце, пепельным – в тени и требовали для описания нескольких прилагательных. Предметы моей одежды могли оказаться барахлом, что валяется внавалку на распродаже в окраинном торговом центре. Но при желании их можно было принять и за искусственно состаренные вещи из бутика для состоятельной молодежи и молодящихся седых москвичей. Я, Митя Ниточкин, парень двадцати девяти лет отроду, был бледноват, расплывчат, неопределим. Если верить магу и чародею, меня оплетала бобина ниток, невидимых глазу обычного человека. Но главный редактор не был обычным. Его глаз был наметан. И все же он ничего не мог понять. От этого легендарный журналист Алексей Груздев начал раздражаться. Я это почувствовал, но не смутился. Я и сам задумался, кто передо мной. Захотелось определить его одним словом, написать слово крупными буквами и прилепить ярлык ему на лоб. Это оказалось тоже нелегко. Сначала я подумал, что слово главного редактора – «надменность». Потом мне подумалось, что его слово все же «пресыщение». Или «пустота». А может быть, «тоска». Хотя, возможно, в кожаном кресле передо мной прикуривал вторую сигарету человек-пепел. Или принявшая человеческий облик усталость. Не обращая внимания на парочку, нетерпеливо ждущую ответа, он со вздохом обратился ко мне:

– Я представлял вас старше. Думал, придет кто-нибудь с опытом, с вызревшими идеями, а вы что?

Это означало, что с первого же взгляда я обманул ожидания, разочаровал всем своим обликом. Поэтому, помня сведения, почерпнутые из поисковой системы Google, я приготовился прямо сейчас превратиться в пустое место и смешаться с небытием. В принципе можно было застегивать куртку и уходить. Поэтому терять было нечего, я немного съехал со стула, закинул ногу на ногу. И разглядывал погремушки, которыми завален редакторский стол.

Судя по выражению лица, главный редактор действительно очень устал от всего вокруг. Его ничего не радовало. Разбросанные по кабинету индюки в виде брелоков, точилок, запонок и настенных магнитов ему надоели. Отряд новеньких заводных индюков с лиловыми этикетками на ногах его бесил. От ноутбука главный редактор окосел, хоть и был одноглаз. От чтения присланных в редакцию фельетонов он осовел. И был он очень зол. И увесистая цыганская серьга в его ухе не сверкала.

Причину расстройства Алексей Груздев тут же поспешил сообщить мне. Он, видимо, считал своим долгом донесение разнообразных сведений о своей жизни до окружающих. Чтобы все вокруг были в курсе, что с ним происходит. Я узнал, что дела редакции из рук вон плохи. «Индюк», легендарный сатирический журнал, выходивший в былые годы тиражом более 5 миллионов экземпляров, печатное издание, некогда имевшее особый вес, ныне всеми забыто, незначительно, непопулярно. Последний, кто приходил в журнал насчет рекламы, запутавшись в проводах сканера, упал и сломал ребро. С тех пор по поводу рекламы никто не приходит. В редакции два раза в неделю заведены специальные летучки, цель которых – совместно призадумавшись, понять, что стряслось с журналом, кто сглазил и сбил его с пути. За три месяца летучек высказывались самые разные предположения. Старейший карикатурист, заставший «Индюка» еще в расцвете, утверждал, что во всем виноваты кондиционеры, которых в редакции никогда не было. И не будет. И обогревателей – тоже. «Потому что, – бубнил карикатурист, – это, видите ли, идет в разрез с концепцией журнала. Сатира и кондиционеры, сатира и обогреватели, – все сильнее заводился карикатурист, – по мнению руководства, противоречат друг другу и являются заклятыми врагами. А на самом деле надо бы их поставить, а то зимой будет собачий холод». После летучки главный редактор посчитал своим долгом отправить карикатуриста в неограниченный по времени отпуск, сказав: «А катись-ка ты, Степаныч, к своим кондиционерам. Вали-ка ты к обогревателям своим». Тем не менее в июле, когда была страшная жара, всей редакции хотелось удавиться. Именно в то время Алексей Груздев завел у себя в кабинете семикилограммовое стеклянное око от сглаза и стал носить на руке браслет из череды стеклянных глазков. Но око и глазки мало помогали. Сейчас, замерзая, заместитель главного редактора и специальный корреспондент журнала начали регулярно отогреваться коньяком. Потому что заместитель главного редактора, тот самый встревоженный пятидесятилетний человек, ворвавшийся в кабинет и ждущий ответа насчет Молдавии, был поэтом. Как всем пятидесятилетним людям и поэтам, ему не хотелось работать в холоде. Напротив, его тянуло в Индию, на берег океана, в хижину к горячим разноцветным женщинам. Из-за этого с лета легендарный журнал стал плавно идти ко дну. Тем не менее Алексей Груздев не собирался сдаваться. Он был уверен, что дело спасет какая-нибудь сенсация. Или серьезный информационный повод.

Быстро войдя в обязанности Начальника Погоды журнала «Индюк», Дыдылдин каждые полчаса названивает узнать, готовлю ли я первый материал рубрики и много ли уже написал. Поначалу я бодро докладывал:

– Не беспокойтесь, шеф. Наш прогноз погоды в работе, не подведу!

Но вскоре, сломавшись, честно признался:

– Василь Василич, какой из меня пресс-секретарь? В школе за сочинения тройке радовался. Позже строчил в основном смс-ки. Третий час сижу перед монитором, мучаюсь, а ни черта не выходит. – Тут я притих, ожидая, что добрый волшебник начнет ворчать. Но в трубке раздалось лишь тихое сопение. Тогда я продолжил: – Свинья некормленая мечется по квартире. Судя по звуку, пробует на зуб гостевые тапки. Помрет животное с голоду – как расплачусь с Костяном? Что ему скажу? В припаркованной у подъезда машине играет музыка – невозможно сосредоточиться… Соседки, одна из которых очень даже ничего, болтают под окном на скамейке. Нам со свиньей тоже пора гулять, а то соседки уйдут. По тротуару снуют празднично одетые люди. Под окнами проносятся свадебные лимузины и грузовики, набитые свежими шоколадками. Из ресторанчиков Пятницкой в форточку влетают запахи сладкого томатного соуса, маринованного имбиря. В городе в эту минуту разлучаются и сходятся люди, замышляются ограбления, намечаются театральные постановки, осуществляются изнасилования, происходят корпоративные торжества, раздаются пощечины, оплачиваются покупки, справляются юбилеи, поминки, дети возвращаются из группы продленного дня домой. Со всеми что-то происходит. Вселенная каждого целеустремленно движется, все четче проступая из небытия. Один я по-прежнему опутан невидимыми нитками. Сижу в духоте, пребываю без изменений, смотрю в снежную пустоту листа Word, на мигающую стрелку курсора и ничего не могу сообразить. Сдаюсь, Василь Василич! Признаю: все, на что я способен, – бездумно развозить электробритвы. Продавать рыбий корм. Вывешивать новости на сайт. Пусть главный редактор подыщет вам другого пресс-секретаря, настоящего журналиста. А у меня ничего не получается, голова уже превратилась в попкорн…

– Не трещи! – наконец, прорычал Дыдылдин. Терпение его улетучилось, из трубки повеяло арктическим ветром. – Не подавай в отставку, пропащий! Хватит биться об лед. Я журналюгами за свою карьеру сыт по горло. Брехуны бесполезные, больше они никто. Высмеют все, облают, и получится вместо радуги анекдот. Мне нужен ты, сказочник. Видел вырезку из газеты со статьей про клад? Запомнил хоть, о чем в ней черным по белому говорилось? Из-за свиньи твоей мы толком и не узнали точные координаты. Ладно, живность не тронь, она не виновата, что ее на проходной без еды и пищи три часа держали. А мне теперь кровь из носу необходимо под каким-нибудь предлогом заявляться в дорогую редакцию, стены ихние как следует простучать и выяснить, где ниша с сокровищами находится. Мне теперь позарез нужна эта рубрика. Так что никуда ты от меня не денешься, а будешь как миленький празднично и парадно рассказывать о погоде, которую я дарю людям. И сочинять сказки о добром волшебнике, целителе птиц. Тебе такое дело поручили. Сам колдун Дыдылдин в тебя верит! Сам Груздев задание дал! Возьми себя в руки, пропащий, а то накажу непогодой и оставлю невидимым на всю жизнь… Давай не будем ссориться, сынок. Выйди на балкон, проветрись. Прими исцеляющий душ, смой пакость городскую, ототри мочалкой сомнения. Покорми свинью, зачем животное мучить голодом? Выкинь из головы этих соседок, дур смазливых. И думай о погоде. Вечером, около восьми, со свежей умной головой снова засядешь за рубрику. К этому часу я подгоню тебе в затылок оптимизм и веру в себя. Я тебе помогу. И ты все напишешь, сказочно, парадно, обещаю… Кстати, а когда у тебя день рождения?

Узнав, что я родился в ноябре, маг и чародей пообещал в подарок наладить над моей головой, а заодно и на всей остальной Земле солнечный день, безбрежное и безоблачное голубое небо, словно его по случаю моего торжества тщательно выстирают в стиральном порошке с отбеливателем и запахом альпийской свежести. Конечно, при условии, что я возьму себя в руки и напишу наш февральский прогноз. Но я решил поторговаться:

– Василь Василич, раз вы – колдун погоды, значит, обязаны знать, что больше всего на свете я, ваш пресс-секретарь, люблю, когда в день моего рождения начинается настоящая зима. Не дождливая и слякотная муть, наводящая тоску. Не какое-нибудь кратковременное похолодание и случайные заморозки. Не легкий снежок, который полежит-полежит под окнами два часа, а потом без следа истает. Нет! Окончательная зима и обстоятельный снег. На мой взгляд, приход зимы – самый таинственный и трогательный момент в году. Вы только припомните: тихое, молчаливое вторжение зимы в город, кроткое шествие по улицам. Зима всегда объявляется в наши края из таежных лесов как бедная падчерица или служанка.

Невидимкой приезжает в плацкартном вагоне. Спешит по московскому тротуару мимо гудящих в пробке машин в стареньких полусапожках на рыбьем меху, в ношеном пальтеце. И ее приезд сразу же ощущается. Что-то происходит вокруг. Неба становится больше, оно повсюду: прохладное, звенящее струной, насыщенное ментолом, натертое до блеска стеклоочистителем. Свет обретает пронзительную яркость, заставляя очнуться. Наступление зимы – тот самый момент фильма, когда домохозяйки, бабушки, студентки и даже некоторые мужчины пускают слезу. Поэтому на день рождения я и хочу, чтоб под вечер пошел снег, оповещающий, что Зима с минуты на минуту прибудет в город. Но тут необходимо уточнить. Снег никогда не повторяется, он всегда немного другой. Очень важно, чтобы вы знали: с некоторых пор большие и правильные кружевные снежинки меня настораживают. В них есть что-то всеобщее, как в песнях, которые крутят в сигаретных ларьках и обувных магазинах. Эти правильные снежинки – холодные фракталы, каждый из которых неповторим и одинок. Втайне намекая на наше одиночество в этом мире, тихонько шурша, звеня ксилофоном, они сыплют на землю, поблескивая сиреневым, фиолетовым и голубым. На деле же все идеальные снежинки обманчивы. Упорядоченность их лучей настраивает на порядок, которого на самом деле нет. Потому что весь так называемый порядок – фикция и вранье, ведь в мире вокруг прямые линии начисто отсутствуют, а есть только зигзаги, потайные ходы, запасные выходы, обходные пути, мельтешение и шум. На мой взгляд, правильные снежинки созданы для того, чтобы медленно и печально осыпать могилы. Их аналоги, вырезанные из листа бумаги, наклеивают на стекла детских поликлиник под Новый год. В такие снежинки наряжаются девочки на утренниках. Алена рассказывала, что у нее тоже был костюм снежинки из легкого прозрачного шифона. Бабушка шила его Алене ночью, при тусклом свете старенького торшера украшала невесомое платье оборками и серебряным дождем. Но утренник почему-то сорвался. Алена никуда не пошла. И костюм снежинки с тех пор пылится без дела где-то в кладовке… Эти правильные снежинки умиляют детей. Каждая из них кажется чудом. Их наблюдаешь, затаив дыхание, и ловишь языком в пять лет. В пятнадцать в них отчего-то угадываешь примету приближения той самой, единственной любви на все времена. А в двадцать один они осыпают рукава пуховика, причиняя невероятную боль и тоску. Потому что ты начинаешь подозревать, что за этими кружевными снежинками ровным счетом ничего нет. Что за ними пустота. А после двадцати между тобой и такой снежинкой все время увеличивается расстояние, будто далекая звезда удаляется вместе с целой галактикой. Именно поэтому, Василь Василич, правильного и грустного снега в свой день рождения я не хочу.

– Хорошо, возьму на карандашик, что ты не любишь кружевные снежинки, – прошептал маг и чародей, – рассказывай-рассказывай, а я чайку выпью: продул меня в редакции злобный Зубняк, ухо стреляет, зуб дергает…

Тогда я признался Василь Василичу, что не особенно тянет получить на свой день рождения снег, который косо и поспешно осыпает улицы и дворы крупной колотой солью. И безжалостно колет лица укутанных в шарфы прохожих. Мне кажется, такая разновидность снега больше подходит к печальным дням. Потому что, когда человек утомлен и разочарован тем, что его сказка до сих пор не началась, – это всегда усугубляется. Люди толкают в метро. Мобильный заблокирован. На ящике электронной почты высвечивается «сервер недоступен». Магазин дисков перенесли в другое место. Голоса отдалившихся друзей в трубке выцвели и поблекли. И конечно, в печальные дни, когда бредешь усталый и выключенный домой, колючий снег очень помогает окончательно все испортить. Острые кусочки льда обстреливают лицо, сыплются за воротник. Но в тот момент, когда отчаяние утыкается тупым ножом в кадык, иногда все меняется к лучшему. Безжалостные крупинки, соль неба, что щиплет и царапает щеки, неожиданно заставляет очнуться и обрести полнейшее и спасительное безразличие ко всему. Так что колючий снег – на самом деле не худший. Иногда и он очень даже кстати. Но в какой-нибудь другой день.

– Ничего ты не понимаешь, сказочник, молодой еще. Подставить лицо под хрустальный колючий снег – ах, как же хорошо. Как это лечит от заблуждений и несчастной любви!

– Что лечит?

– То, о чем ты сейчас рассказывал, – хрустальный снег, – пробурчал Дыдылдин, громко прихлебывая, – он отрезвляет, поучает, устанавливает на нужную лыжню. Ладно, проехали. Не будет тебе хрустального снега, раз ты к нему пока не готов.

– Что касается мягких и пушистых хлопьев, – продолжил я, – которые плавно и торжественно плывут с неба… нет, Василь Василич! Не в день рождения. Дело в том, что обычно в день такого снегопада возле подъезда, в отделенном от остального мира шаре неожиданно замечаешь парня и девушку. Они стоят, обнявшись, запыхавшиеся и смущенные. На их распущенных длинных волосах белеют перья снега. Пушинки медленно и волшебно летят из дымного неба мимо приближенных друг к другу лиц, тают от разгоряченных выдохов. А ты замедляешь шаг, прирастаешь к земле. И замираешь. Внутри воспламеняется то зависть, то восторг, то грусть, то боязнь это спугнуть. А еще ты злишься, ведь в твоей-то жизни такой кадр давно позади. Ведь твой организм миновал отметку, называемую молодостью. От этого открытия по уже прилично потрепанным и усталым проводам нервов фиолетовая искорка грусти летит медленно и невозмутимо. А в остальных клетках тела, возможно, уже запущен механизм возраста и распада. Это делает тебя красивым, хрупким и печальным. Но такая красота мимолетна, жить ей осталось совсем немного. И совсем скоро она надломится, огрубеет, сменится равнодушием. Хлопья снега будут опускаться на землю, ты будешь стоять в стороне, завидуя и злясь. Конечно, ничего плохого в этом нет. Возможно, маленькое происшествие возле подъезда пойдет на пользу, но лучше пережить его как-нибудь потом, в конце февраля.

– Ничего такого со мной никогда не происходило, – возмутился маг и чародей, – и не произойдет. Я молодость свою не прерывал. Она у меня и по сей день продолжается. Поэтому горевать мне не о чем. А когда целуется у подъезда распущенная молодежь – не обращаю внимания, думаю о своем. Эх, надо тебе, сказочник, брать пример с меня. Скучный ты и недальновидный, раз перья снега не любишь. Да под таким снегопадом на санках катаются! Обхватил румяную даму в шубе до пят, сбил с ног и с горки! Этот снег тебя расстраивает. Тот снег тебе не по душе. А что же насчет дня рождения? Как я тебе зиму-то нагоню?

– Мне нравится, когда снегопад осыпает лицо тоненькими скорлупками перламутра. И тает, едва коснувшись щеки. Я люблю, когда снег то прекращается, то возобновляется снова. Беспорядочный, беспечный, затаивший что-то, увиваемый в легкую вьюжку, которая змеится по пустому шоссе. Снежинки бесформенные, светятся и поблескивают, как в начале сказки. Пробуждая предчувствие, что все сбудется. И уверенность, что многое еще впереди. Вот такой снег устройте мне на день рождения! Пусть он медленно и таинственно сыплет в ноябрьских сумерках, при свете фонарей.

– А я бы предложил совсем другой подарок, который обычно устраиваю для близких и родных людей. Если будешь работать на меня, если напишешь сказочные статьи, я презентую тебе на день рождения тополиный, горячий снег. Он налетит на тебя, сказочник, мягкой теплой метелью. Собьет с толку, окутает запахом клейкой листвы, смолы и неба. Он принесет тебе в ноябре лето, тепло, песни лесных птиц. Ты загадай свое. Я загадаю свое. Вот и посмотрим, чья задумка сильнее. Вот и поглядим, какой снег выпадет в итоге на твой день рождения. Знай, побеждает всегда тот, у кого мечта настырнее, у кого воображение богаче и хитрее… А как ты ловко плел про погоду! Давай-ка не дури, сынок. Ты все можешь. Я сделаю тебя сказочным журналистом, волшебным пресс-секретарем. Проветрись, перешагни через всякие эти «не могу» и быстро садись за нашу рубрику, за нашу первую статью.

Неделю спустя, ругая радикулит, Василь Василич с ореховой палкой в руке бодро хромает по заснеженной аллее в глубь Измайловского парка. На ветках берез и развесистых елей поблескивает иней, на черную, натянутую до бровей шапку осыпаются белые перья и щедрые кружевные пушинки. Снег громко и вкусно скрипит под заплатанными валенками. Сиреневый пар вырывается в пасмурное небо, когда волшебник недовольно покрикивает: «Живее, ты на работе. Шевелись: левой-левой-ать-два-три…» Я бегу следом, прижимая к груди большую клетку, в которой трясутся три перепуганные синицы, два воробья и два полусонных голубя. Под мышкой Дыдылдина – старая картонная коробка из-под люстры, в которой, по его утверждению, сидят две исцеленные за последний месяц сороки.

– Нам с тобой в сторону пруда, там большая поляна, это недалеко. Не спи, пропащий, замерзнешь! – запрокинув голову, выкрикивает целитель птиц. И когда я нагоняю его, бормочет мне на ухо: – Бери пример с начальника! Я вот времени зря не теряю. Ежедневно бываю бодрый и заводной, несмотря на зубы и столетний радикулит. На днях наведался в дорогую редакцию. Снова безо всякого пропуска, силой мечты и убеждения проник внутрь, доказав себе и другим высокую квалификацию колдуна и неукротимое присутствие духа. Минут десять махал в кабинете главного редактора ракеткой, не опозорился, все намеченное совершил: выгнал злосчастный Зубняк, еще три приблудных сквозняка выпроводил вон из журнала, освободил помещение от табачного дыма, черного юмора, матерщины и застоявшихся негодных мыслей. Используя обаяние, дарованное мне природой, убедил всех на пять минут накинуть куртки и пойти прогуляться, а сам основательно простукал стены в двух кабинетах. Пока безрезультатно, ниша с кладом не нашлась, но это не повод для отчаяния. Верю: все еще впереди, значит, так и будет. Планирую в следующий раз простучать их коридор, сколько уж успею. Кстати, перед уходом хорошенечко промыл Груздеву мозги одной назидательной историей, которая стряслась со мной в 90-х годах прошлого столетия. Нам еще минут пять тут идти, так что слухай и ты. Только клетку не тряси, а то птиц укачает, не улетят никуда, придется обратно их домой тащить. Так вот: незаметно помутилось в воздухе столицы и всей остальной нашей родины. Пошла-поехала такая канитель, с которой даже я, колдун международного уровня, был бессилен справиться. Ведь возможности каждого из нас имеют пределы. А я всегда признаю: когда дело касается политики, Василь Василич бессилен. Выстроились очереди, исчезли продукты, деньги одним махом превратились в стопку закладок для книг. Тут же все стали чтить и уважать Дыдылдина. Сделался добрый волшебник нужным человеком. Каждую неделю приглашали на ток-шоу и «круглые столы», в новогодние огоньки и телепередачи про здоровый образ жизни. Тогда поверил я в себя окончательно. Поддался негодной мечте и решил, что отныне буду зарабатывать деньги магическим путем. Подал заявление об уходе с железной дороги. Стал распускать слухи, что приеду куда угодно и за вознаграждение разгоню облака. На свадьбе налажу прохладу. В брачную ночь устрою полнолуние с соловьями. Радугу ко дню рожденья поставлю перед окном под ключ. Хочешь – над костром, где люди устраивают шашлыки, заблаговременно создам ясную звездную ночь. Гребень антициклона и ураган на именины недруга подгоню. А могу и над целой площадью в день митинга сотворить всем на радость солнечный, теплый день без единого ветерка. Мне было не важно, что за событие, по какому поводу. Главное, чтобы деньги платили. Деньги, конечно, зло, но без них – никуда. Ты согласен со мной, пропащий?

– Целиком и полностью, Василь Василич! – с готовностью отвечаю я, пробираясь за ним по заснеженной тропинке, а потом уж и по сугробам, по колено в снегу. Мимо нас медленно елозят две старушки-лыжницы в дутых куртках и вязаных гетрах. Где-то вдали визжит сирена, напоминая, что мы все еще в городе. Вокруг царит лесное безветрие. Меж стволов изредка мелькает силуэт лыжника или неторопливая ссутуленная фигура гуляющего с собакой. С веток там и тут беззвучно опадают ватины снега. Воздух пропитан небом и льдом. А еще кажется, что совершенно обособленно от далеких гудков, выкриков и гула, между стволами трепещущих на холоде берез по сугробам бродит морозная звенящая тишина.

– Вот и умник. Слухай дальше. И дыши глубже – мы в глушь парка зашли, воздух тут вкусный, без единого выхлопа. Итак, около года я благополучно гастролировал. Все складывалось потрясающе. Повсеместно шокировал своими навыками людей. Налаживал ясную теплую погоду, стирал облака по вызову всех, кто в этом нуждался. Мановением руки устраивал молнию. Ударив три раза мокрой рубашкой по памятнику Ленина, при большом стечении народа неоднократно вызывал бури и тут же собственноручно их устранял. Иногда хулиганы бес совестные обводили меня вокруг пальца. Денег не платили, получив погоду в свое распоряжение, выталкивали взашей. А бывало и собак спускали вдогонку. Ну, я их грозой наказывал, нагонял над их крышами метель. Иногда жадные люди в награду дарили мне что не жалко. Ношеный, но крепкий пиджак я заработал за пятнадцать минут, устранив грозовую тучу над дачей известной актрисы. Кофейный сервиз дали за радугу в день рождения дочки начальника металлопрокатного завода. Иной раз люди откупались ужином. С жареной картошкой на сале, которую я очень люблю и всегда ем с благодарностью. Но некоторые платили хорошо. А подчас год спустя присылали посылки с вареньями. Или письма, а между страницами вкладывали денежку. Побывал я тогда в Саратове и Нижнем Новгороде. Потом еще в Воронеже, в деревне Малые Щепы, в селе Тютицы Ленинградской области, в Ростове-на-Дону, Боровске и три раза в Залесском Переславле. Популярность моя возросла. Еженедельно объявлялись ко мне с телевидения. Японцы как-то нагрянули, я по их просьбе помахал немножечко вениками, прямо перед камерой устранил дождь, стер пару грозовых туч. Все это задокументировано на пленку. Немцы наведывались. И турки. Всех интересовали таланты доброго волшебника, повелителя погоды. Стал я еще увереннее строить планы на будущее, опираясь на заработок колдуна. Наметил завести выходной вельветовый костюм с галстуком. И подлечить зубы: они у меня уже в то время никуда не годились. Потом еще первой жене к Новому году, дай, думаю, подарю старой карге обогреватель. Она в деревне живет, у них холодно, дров не хватает. В общем, задумал и запустил в небо мысль хорошенько подзаработать. А мысль, как известно, материальна. Тем более принадлежащая Василь Василичу Дыдылдину. Поэтому я был уверен, что все получится. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через два дня. И вот, наконец, мысль моя превратилась в утренний междугородный звонок. Беспокоили, как оказалось, из Тверской области. Сказали, хотят, чтобы я разбил пасмурность, прекратил холодрыгу и наладил хорошую погоду над дачей по случаю коллективной бани семерых бизнесменов. Обещали доставить на место на легковой машине. Клялись, что в награду будет баня, ужин, ночевка в комфортабельной комнате. И немного наличности. Во, думаю, жизнь улыбнулась! Ну, говорю себе, Василь Василич – молодец! Крепко задумал и добился, чего хотел. На следующий день, ближе к вечеру, спустился с сеточкой: у подъезда на зависть всем соседям ждал меня зеленый автомобиль «Москвич». Не новый и почему-то без номеров. Насторожило, но внимания придавать не стал. В машине поджидали два здоровых мужика в спортивных костюмах. Молчаливые и все время курили. Ехали мы долго, окружными дорогами мимо заводских заборов и невзрачных деревень. Неожиданно эти двое оборачиваются и говорят: «Папаша-волшебник, место засекреченное», – и завязали мне пыльной косынкой глаза. Подозрительным показалось, но решил, ладно, бизнесмены из фирмы. Надо так надо. Сквозь ткань видел отблески фонарей. Потом и они оборвались – ехали в кромешной тьме по колдобинам и кочкам. Все на свете отшиб на их жестком сиденье, аж в спину вступило. Потом вывели они меня наружу, в ночь. Повязку скинули, схватили под руки, повели по дорожке, выложенной кафелем. Честно говоря, начал возмущаться такому обращению. И в ответ на мое расстройство небо вдали громыхнуло грозой. Долго ли, коротко ли, привели меня в тесный сарайчик. Справа доски навалены, на ящиках пылятся пустые кастрюли, корзины и чугуны. Под потолком осиное гнездо здоровенное. И развешаны веники зверобоя. «Садись, – говорят, – папаша-волшебник. Рюмочку тебе налить для бодрости?» – «Не папаша я вам, – отвечаю, – и для бодрости в рюмке не нуждаюсь». – «Не груби, – говорят, – а то приструним». Из соображений безопасности я помалкивал и ждал, что будет дальше. Выдвигают бизнесмены эти на середину помещения ободранную кухонную тумбочку. Один из них, здоровенный мордоворот, объявляет: «Сейчас мы тебя на чистую воду выведем. Испытаем, какой ты колдун!» И выкладывает потихоньку на тумбочку фотокарточки. Ничего особенного, на каждой – человек. Кто на курорте. Кто на фоне фонтана. Люди как люди. Мужчины и женщины. Кто-то постарше, в платочке. Кто-то помоложе, с бантами или в румянах. Одни снимки черно-белые, самодельные. Другие хорошего качества, из ателье. И раскладывает их передо мной бритый бизнесмен в напульснике, очень похожий на живодера, но я молчу, наблюдаю, волнение сбрасываю в небо. И начинает накрапывать по крыше сарайчика сочувственный к моему положению дождь. Тем временем бритый бандит одна к одной заполняет фотокарточками всю тумбочку. «Смотри сюда, – говорит, – папаша-волшебник. Перед тобой сто фотографий. На девяноста девяти из них люди живые, существуют и по сей день. А на одном снимке – мертвый и поныне человек. Найдешь мертвого – отпустим домой. Не найдешь – пеняй на себя». – «А погода, – спрашиваю, – как же?» – «Погода подождет, не хитри. На раздумья даем пять минут. Время пошло». Хлопнули дверью, заперли одного. Полминуты колотило и трясло от волнения. Никак не мог сообразить, что к чему. Ну да потихоньку собрался. Догадался, что дела хуже некуда: нахожусь в незнакомом месте. Километрах в трехстах от столицы. Никто не знает, где меня разыскивать. Бандитов семеро, и все – здоровенные мужики. А выпустят, не выпустят – шут знает.

Помещение освещала тусклая лампочка. Темновато, пакостно, нехорошо. Да еще смотрели на меня с фотокарточек девяносто девять живых и один мертвый человек, если верить бритому мордовороту и его дружкам с золотыми цепями. Жуткое дело, я тебе скажу, пресс-секретарь. Любой на моем месте в штаны бы наложил. А я нет. Я ж колдун, обязан всегда быть в форме и контролировать процец. Взял себя в руки, волнение пресек, страх сбросил в небо. Раз надо, начал рассматривать портреты людей. Не подсмеивайся, сказочник, это не шуточки. Думаешь, так просто отличить живое от мертвого? В таком деле, сынок, требуется звериное чутье и крепкий магический ум. Ты хоть раз задумывался, сколько вокруг нас мертвого из того, что считают живым? И сколько живого среди того, что зарыто в землю или объявлено мертвым? В таком случае вот тебе следующее журналистское задание: как-нибудь с утреца, на свежую голову, отправляйся погулять по городу. Выйди в красивое место столицы, остановись на перекрестке дорог, на перепутье улиц и переулков, оглядись вокруг и задайся вопросами: где тут мертвое, что тут живое. Поезжай в переполненном вагоне метро по кольцевой линии, но не прячься за книжкой, а приглядись внимательней к людям. И постарайся понять: кто из них на самом деле живой, кто здесь мертвый, и как такое стало возможно. Почему то или сё считается живым? А пятого и десятого сторонятся как мертвого? Где между ними контрольно-пропускной пункт? Сразу ли умирают, в один трагический момент? Или все-таки постепенно, день за днем отходят, многие годы. Есть ли возможность полумертвое вернуть к жизни, остановить посреди турникета. Вот какие проблемы требуют от тебя разрешения в ближайшем же будущем. Но самое главное, в чем ты обязан разобраться, сказочник, – жив ли ты сам, по живым тротуарам ходишь или по мертвым шоссе скитаешься, живы ли твои дни, мысли и дела? К живому ты стремишься, живое задумал или метишь в покойники, тянешься к мертвечине? Не остекленел ли твой взгляд, не остановилось ли сердце, чувствуешь ли ты, куда дует ветер, замечаешь, как движутся облака? Будь живым, сынок. Не надо по собственному желанию выбирать мертвые дни и мертвые дела. Это говорит твой начальник, главный метеорологический чародей России и всего мира.

– Хорошо, волшебник, сделаю, как вы сказали! – кричу я, ковыляя следом за ним по колено в снегу, – завтра же выберусь в город, задамся вопросами, постараюсь во всем разобраться. Хотя бы попробую…

– Вот-вот. Но на этой торжественной ноте рассказ не кончается, – перебивает Василь Василич, утирая нос рукавом пуховика. Поправляя съехавшую на глаза шапку, втыкая ореховую палку в сугробы, он кое-как пробирается мимо заснеженных берез и низкорослых елочек. – Как ты помнишь, заперли бандиты бессовестные меня в сарае, наедине с хламом, обшарпанной тумбочкой и сотней бестолковых фотокарточек. Пошла третья минута отпущенного на раздумья времени. Изучаю портреты незнакомых людей. Запала в память первоклассница с белыми бантами, у которой в тот год бабка-ткачиха умерла. И еще рябой, прыщавый парень в тельняшке, который все время зайцем ездит на электричках. Женщина в самом цвету запомнилась, незамужняя, похожая на Мордюкову и еще на одну памятную для меня вагоновожатую. Мужик с папироской, щербатый, неискренний. Мордатый продавец дынь, пьющий, тот еще прощелыга. От внимательного взгляда Василь Василича ничто не укроется. Мне только вскользь человека увидеть – сразу о нем все чувствую. Без труда узнаю: вот пьяница. Эта со школы гуляет из рук в руки. С лету догадываюсь, когда мужик проврался. Или сидел в тюрьме за взятки, а теперь старается слыть порядочным. Издали чую картежника. Бабника и лицемера распознаю за версту. Я, честно говоря, крепко разочаровался в людях, за годы работы на железной дороге насмотрелся, как они пихаются возле турникетов, проходят по чужому удостоверению или по двое, зайцами. С человечеством я суров и стараюсь не связываться. А душу вкладываю в добрые дела: лечу голубей, выхаживаю сорок, собак дворовых подкармливаю. Так вот: не успел сосредоточиться, врываются в сарай бандиты, всей гурьбой. У одного в руке здоровенный топор. У другого – чурбан сосновый. Подсмеиваются, подшучивают, мол, обознаешься, папаша-волшебник, мы тебе голову как курице отрубим. На пороге сарайчика бабенки выстроились. Худенькие, щупленькие, как синички. Стоят с рюмками, поблескивают стекляшками в ушах, перемигиваются, ждут представления. Бритый мордоворот в напульснике следит за секундной стрелкой часов, отсчитывая последнюю минуту. Один из бандитов идет по кругу с картонной коробкой – чтобы ставки делали: угадаю или нет. На всем ведь без исключения стремились заработать в 90-е. Но как ты догадываешься, раз сегодня я птиц выпускать собрался, значит, не обезглавлен уголовниками, как всегда со мной все обошлось. Закончилась последняя минута. Шикнул главный бандит бабенкам, чтоб не шушукались. От его шика замолкла даже птица ночная. Наступила во всей округе гробовая тишина. И только сто человек с фотокарточек, живые и мертвые, на меня смотрели, не моргая, затаив дыхание, будто тоже ждали, что скажу. Опозорюсь или нет. Естественно, я не опозорился. Указал на мертвого, как можно его спутать с живыми. Оказалось, это пропавший без вести брат главаря бизнесменов. Все насупились. Замолчали уважительно. И главарь молчал. Опечалился, забулдыга, но виду не подал. Последующее происходило сумбурно. Сунули мне зачем-то бутылку водки в карман, острый красный перец и бумажку в пять долларов положили в кулак. Впервые тогда увидел и держал в руках такие деньги. А потом вытолкнули меня с бандитской дачи в темноту. Не знаю, как к утру оказался дома. Усталый, встревоженный, но довольный собой. Что конечно же отразилось на погоде и повлекло заморозки, град, а потом уж грибные дожди… Все это я рассказал тебе, сказочник, и Груздеву нашему одноглазому неспроста. Учитесь распознавать мертвое. Безжалостно изгоняйте его из своей жизни. Можешь себе представить: после такой истории главный редактор стал расспрашивать насчет журнала. Мол, жив ли его «Индюк», сумею ли я, целитель птиц, поставить эту трудную птицу на ноги. Я сначала ответил расплывчато, что всему есть предел. Но намекнул, что всегда имеется и турникет, в котором можно остановить и вернуть к жизни все что угодно. И в конце концов убедил главного редактора, что журнал со всех сторон будет оберегать ореол нашего сотрудничества. Пообещал ему, что нервная система редакции будет укрепляться, негодные сквозняки и грозовые тучи навсегда покинут помещение. И в журнале наладится благоприятствующая юмору и сатире, крепкая мужская погода. Короче говоря, задурил Груздева окончательно, что помогло без труда выпросить у него двадцать журнальчиков с нашим первым прогнозом. Дам их Сергеичу, лоточнику одному, пускай толкнет в электричках рублей по пятьдесят. Вот и будет на корм птицам моим и котам…

Тропинка затерялась под снегом. Извивавшаяся возле нее лыжня свернула далеко позади. Мы пробираемся по сугробам, вглядываясь меж стволами в белую дрожащую тишь. Не подавая вида, что заблудился, волшебник пыхтит впереди, то и дело утирая нос рукавом, поправляя съехавшую на глаза шапку. Изредка он останавливается, недовольно озирается по сторонам, постукивает посохом по кленам, прикладывает ухо к стволам лип, надеясь услышать хоть от них подсказку, куда идти дальше. Но замерзшие деревья погружены в зимнюю спячку, безразлично молчат или поскрипывают на ветру. На снегу узором рассыпаны шишки, ржавые сосновые шпильки и сухие листки. Тут и там попадается наполовину утопшая в сугробе банка из-под пива, мятая обертка от шоколадки или уголок пачки сигарет, свидетельствующие, что хоть кто-то однажды бродил в этой глуши. Короткий февральский день надламывается и на глазах начинает медленно катиться к сумеркам. Воздух сразу становится тревожнее и холоднее. Повсюду сквозь белизну просвечивает едва уловимая синь. Почуяв приближение вечера, Дыдылдин настороженно прислушивается к далеким выкрикам и гудкам. Отчаявшись куда-нибудь прийти, я покорно следую за ним, готовый до скончания времен пробираться по хрустящему, покрытому корочкой хрусталя снегу, не чувствуя задеревеневших от холода пальцев. Джинсы отсырели по колено. Оголившиеся между рукавом и перчаткой запястья гложет колючий ветер. Шапка съехала набок, но поправить ее я не могу, потому что тащу клетку с птицами, которую ни в коем случае нельзя трясти. При любом неловком движении или неверном, оступившемся шаге испуганная синица, отчаявшийся голубь или потерявший терпение воробей начинают биться, теряя перья и пух, пугая всех остальных. И только суровый окрик волшебника: «Угомонитесь, пернатые», – как рукой, снимает панику, заставляя пленников притихнуть и замереть.

Наконец сквозь редеющие стволы начинает мерещиться слабый просвет. Клены и березы неохотно расступаются, низенькие синие елки пятятся в стороны, выпуская нас из молчаливой, задумчивой чащи на заснеженную поляну, похожую на фарфоровое блюдце, оброненное среди дрожащих на морозце деревьев. Где-то поблизости грохочет электричка. Слышится визгливый гудок товарняка. Совсем рядом, за рощей молодых осин зазывалы гнусят в громкоговорители. Ветер приносит из города волнами запахи заводской кислятины, ржавчины и гари. Налетая порывами, он гнет деревца, срывает с них белые погоны, осыпает лицо колючими ледяными осколками. Насупленное небо, дрогнув, начинает моргать. И вот уже на плечи волшебнику, на старую коробку из-под люстры, покачиваясь из стороны в сторону, плывут огромные снежные хлопья. Возмущенно воткнув палку в сугроб, целитель московских птиц приставляет руку козырьком ко лбу, оглядывает низкие дымные облака, командует: «Отставить снегопад, не до него сейчас! Вечер близится, нагоняют нас сумерки. Шевелись, пропащий, не успеваем. А мы должны все проделать засветло, торжественно и чинно».

Хорошенько зачерпнув валенками, Василь Василич в три прыжка пересекает поляну, локтем отпихивает снег, на глазах превращая сугроб в черный от сырости деревянный стол. Запыхавшийся волшебник опускает на него подмокшую по краям коробку, рядом командует поставить клетку. Вокруг ни души, но где-то совсем близко лают собаки. Нетерпеливо отшвырнув палку и начисто забыв про скрутивший его радикулит, неутомимый мастер-Погодник, приплясывая, утаптывает снег вокруг стола. Отдышавшись и утерев лоб большущей клетчатой тряпицей, он извлекает из кармана горсть пшена, бросает в клетку нахохленным синицам. Хитровато прищурившись, жестом заставляет наклониться и бормочет на ухо:

– Сейчас научу тебя, сказочник, редкой и необходимой для каждого вещи – отпускать на волю возвращенных к активной жизни и здоровью птиц. Будь внимательным, подмечай тонкости процеца. Точно так же и ты впоследствии будешь самостоятельно распознавать в себе всякие бесполезные блажи, больные и никудышные мечты, хворые мысли. Пресекать их беспорядочное трепыхание, ловить в никчемном полете и выпускать на волю, в небо. Гляди. – Он бережно достает из коробки встревоженную сороку, которая вертится, вырывается и норовит клюнуть своего благодетеля в палец. – Красавица, правда? Моя любимая птица-известие. Сороки всегда приносят что-нибудь на хвосте, надо только угадать, что именно нам сообщается. Эти полезные птицы бесплатно оповещают всех желающих о будущем и настоящем. Полюбуйся на ее пальто – такое сочетание цветов никогда не выйдет из моды. Эта модница-белобока встречена мной в плачевном состоянии две недели назад. Лежала с вывихнутым крылом в небольшом леске возле платформ. Хорошо, что я ее раньше собак заметил, пожалел и упрятал за пазуху. Дома за две недели поставил птицу-известие на ноги ласковыми словами и теплом рук. Бери в коробке вторую, только лови ее уважительно. И держи крепко. Вот! Молодец! Теперь гляди: подкидываешь в небо, разжимаешь руки. Чтобы красавица адаптировалась на свободе и взмыла ввысь – обязательно проговори ей вослед волшебные слова: «Лети, моя маленькая, на все четыре стороны. Будь счастливой, белобока! Неси людям добрые вести, приметы о большом денежном вознаграждении, намеки на скорое продвижение по службе и грибные дожди!» Глянь, как летят обе! И ни одна не упала в снег. Вот их и след простыл. Однажды надо решиться и распознать в себе негодную мечту, злую блажь, ненужную надежду. Пресечь ее, изловить. И бережно отпустить, как этих сорок, в облака. Чтобы они навсегда скрылись из поля зрения. Вовремя забылись и никого не сбили с пути.

Синицы бились в ладонях, безжалостно щипали за пальцы, а потом легко и жадно взмывали в темнеющее небо. Воробьи изо всех сил трепыхались в руках, а потом тоже улетали без оглядки. Сама собой, как обычно, в голове зазвучала знакомая музыкальная заставка, торжественные сказочные фанфары, и на сцену для вручения ежегодной премии за заслуги в области экологии приглашался Митя Ниточкин, отважный защитник природы, внесший огромный вклад в здоровье и процветание московских ворон и синиц. Вручение статуэтки серебряного воробья транслировали в вечернем выпуске «Новостей». Лауреат так же награждался символическим ключом от московских голубятен и на пятилетний срок назначается всенародно избранным Голубятником столицы. Застыв перед экраном телевизора с низкокалорийным эклером в руке, Алена наблюдала церемонию, с каждым ее аккордом становясь все грустнее, все сумрачнее. И наконец, не сдержавшись, роняла на ковер стыдливые слезинки сожаления… Потом один голубь все же упал на середину поляны, в сугроб. Замер и некоторое время сидел, оглушенно пошатываясь, не слыша ободряющих выкриков волшебника, который, будто болельщик с трибун, громко подбадривал: «Смелее! Не дури!» Тогда, опомнившись и встряхнувшись, задумчивый голубь все же взлетел, описал круг над поляной и скрылся в небе над парком.

– Повторяю еще раз, – бормотал маг и чародей, вылавливая из клетки последнюю синицу, – подкидываешь, разжимаешь руки, сам чуть отклоняешься назад, чтобы крылом тебя не хлестнула по лицу. Только жмуриться не надо. Наоборот, во все глаза наблюдай, как птица стремительно рвется в небо. И исчезает в стихии, для которой она предназначена. Эта вот пигалица сидела возле подъезда на дорожке и замерзала окончательно. Я ее подобрал, а соседка-бухгалтерша раскричалась на весь двор: «Зачем же ты птиц больных подбираешь, Василич? Так ведь можно птичий грипп подцепить. И многие другие заразные заболевания. А у нас тут дети, пенсионеры и собаки». Разошлась, раскраснелась. Я уже дома чай пил, а она все шумела у подъезда, супруге моей жаловалась. Смотри, какая пичуга попалась, как отчаянно хулиганит в борьбе за жизнь. Раз так, лети, милая. Видишь, как удирает. Живая и здоровая, взаправдашняя, полная бодрости духа и неукротимой веры в себя.

– А твои-то как дела, птица-секретарь? – кряхтит Дыдылдин на обратном пути, придерживая себя за поясницу, кое-как выбираясь с заснеженной тропинки на главную аллею парка.

– Фигово, Василь Василич, – докладываю я, ковыляя за ним с опустевшей клеткой, притопывая ногами, чтобы сбить снег с отсыревших джинсов и раскисших ботинок, – настроение на нуле. Ничего меня не касается. Ничего не вдохновляет. Свет в квартире три дня назад отключили. Говорят, два пьяных электрика меняли в подъезде проводку, что-то не так соединили, случилось замыкание. Сидим теперь со свиньей в темноте. Ужинаем консервами при свечах.

– В этом я не виноват, – с готовностью оправдывается Дыдылдин. – В мои обязанности входит разгон облаков, установление ясных и безветренных дней, чтоб человечеству лучше работалось и веселее жилось. А в чужие дела я не лезу. Повторяю еще раз: на политику никак не влияю, за происходящее в стране я не в ответе… А чего тебе надо-то, свинопас, помимо электричества и домашнего наваристого борща? Чего тебе недостает? – этот сказочный вопрос задается интонацией всемогущего, который прямо сейчас стукнет ореховой палкой об асфальт, взмахнет клетчатой тряпицей, наладив свет во всем подъезде и организовав обед из семи блюд. Не говоря уж о многом другом. Тогда меня пробивает:

– У меня уже есть старенький мопед Костяна и мятый шлем, украшенный языками пламени. Не хватает новых казаков из грубой ароматной кожи. И чтобы в голенище был вложен нож. Я хочу нестись и чувствовать ветер по широкому полупустому шоссе. Куда глаза глядят, мимо тайги с ее высокими черными елями, кедрами и соснами. Настолько долго, насколько получится, до конца. Чтоб мрачные водители-дальнобойщики бибикали мне вослед умопомрачительными сигналами и отдавали под козырек из высоких кабин фур и рефрижераторов. Тетеньки на остановках, выложенных поколотой советской мозаикой, будут стоять с корзинами в руках, провожая меня тусклыми недоумевающими взглядами из-под нависших бровей. Из глубины тайги за мной будут наблюдать зеленые глаза рысей и небесно-голубые глазищи волчиц. А где-то в чаще, в бревенчатых черных избушках, бабки-шаманки будут толочь кости и сыпать сероватую муку в чугуны с кипящим приворотным зельем, – все это я выдаю со скоростью пулемета и Тарантино. Мой спонтанный рэп приводит лесного колдуна в ужас:

– Постой, ты куда намылился-то, пропащий? Ты что задумал, неразумный? А как же наша рубрика? А как же знаменитый клад, покоящийся в одной из стен дорогой редакции? Как же, в конце концов, сказка обо мне в «МелсХелс», после которой я сделаю тебя счастливым? Не надо ехать в тайгу! Сейчас же отпусти в небо эту негодную блажь, как я тебя только что научил. Там на шоссе колдобины и грязь. Кто-нибудь позвонит по мобильному, ты ответишь, не справишься с управлением, врежешься в столб… В тайге в будущем месяце я устрою метель, – хмуро угрожает он. – Будут снежные заносы. Я нагоню туда тучи, случится повсеместная холодрыга и беспрерывный снегопад, а на дорогах – гололед. Завоет холодный ветер. С крыш посыплются сосульки. Ни один грузовик туда не доедет, а твой мопед и подавно.

– Кто бы сомневался, Василь Василич…

– Не груби, не перебивай старших, – добродушно продолжает Дыдылдин. – Вообще, ты мне друг или кто? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, канючит: – Тогда не езди, пожалуйста, в тайгу. Потом, я не понимаю, зачем тебе вся эта ахинея. Сапоги какие-то, ножи. Зачем ты себя так придумал? Слухай мои директивы и запоминай: тебе срочно надо выдумать себя совершенно по-другому. Я считаю, что самый удачный образ – тот, который однажды придумал себе и успешно воплощает в жизнь колдун Дыдылдин. Это оригинальный, неповторимый образ не дает мне соскучиться, за это меня уважают и очень боятся. А однажды даже сравнили с самим Распутиным, – последнюю фамилию он произносит, понизив голос, с трепетом и теплотой. – Возьми на вооружение все, что я тебе сегодня сказал. Про мертвечину, птиц, блажи и оригинальный образ. Обмозгуй. И ты очень скоро себя придумаешь взаправдашним, деятельным, бодрым. И воплотишь в жизнь. Тогда все сразу резко изменится. Ты фантазер, сказочник. У тебя все получится, я это чувствую, – заключает он, стряхивая с шапки снег.

– Ладно, Василь Василич, так уж и быть, – вздыхаю я, отдавая ему пустую клетку на выходе из парка. – Нож и сапоги отменяются, мопед пылится в гараже, тайга подождет. Я остаюсь, придумываю свой сказочный, неповторимый образ. И пишу прогноз в мартовский номер «Индюка».

А в тайге, как передали по радио, через два дня действительно разразился затяжной снегопад. И бабушки-шаманки, оторвавшись от котлов с приворотным зельем, задумчиво следили за хлопьями снега из низких окон избушек. Тетушки на остановках, выложенных советской мозаикой, кутались в пушистые шали и приплясывали на ветру, ожидая автобус. Дальнобойщики мерзли в высоких кабинах фур и рефрижераторов. А волчицы с небесно-голубыми глазищами завывали по ночам, разглядывая звезды и кружевные снежинки, что плавно опускались с облаков на землю. Изредка и мы со свиньей, застыв у подоконника, завороженно наблюдали крыши соседних домов и далекий дым. Свинья тихонько пыхтела, пробуя на зуб салфетку и оранжевую бумажку-напоминалку. А я пытался себя как-нибудь похитрее придумать. Чтобы сказка моя все-таки началась. Чтобы на том конце пути кто-нибудь прислушивался сквозь метель к звукам с широкого полупустого шоссе. Ждал и заваривал чай к моему приезду.

Дело близится к полуночи. Небо ясное. Атмосферное давление терпимое. Судя по веткам деревьев, что темнеют по ту сторону окна, – на улице безветрие. Это означает, что ветер устал, спрятался где-то на чердаке или, прикинувшись птицей, отсиживается в голубятне, что хитровато синеет недалеко от метро «Царицыно», в низине среди тополей и берез. Столбик термометра замер напротив отметки -8. Некоторая влажность в воздухе имеется, так как недавно прекратился снегопад. В этот поздний час акула журналистики Алексей Груздев позвонил торжественно сообщить, что мартовский прогноз никуда не годится. Все в нем туманно, сыро и требует жесточайшей доработки.

Сегодня с самого утра, выполняя давнее задание, я брожу по улицам, пытаясь выяснить: кто здесь живой, что здесь мертвое, жив ли я сам. На днях бакалавр международного общества магов все же дал небольшую подсказку, пробормотав, что каждый жив, пока чувствует ветер щекой, пока замечает, как насмешливый дворовый сквозняк ерошит волосы, а неожиданно налетевший вихрь кружит фантики и березовые листочки, треплет подолы юбок и гонит облака над крышами новостроек. Значит, успокаиваю я себя, живым вполне может считаться и тот, кто ночью во время дождя прислушивался к настойчивому и тревожному стуку веток в стекло. Или ближе к обеду спешит по Пятницкой с развевающимся шарфом, мечтая о домашнем борще, подставив лицо сырым сквознякам столицы, напоенным синтетическими и натуральными ароматами. И готов однажды позволить урагану подхватить себя и легко унести наудачу, куда повезет.

Сегодня я целый день скитаюсь по городу, прилежно разыскивая, где притаился ветер, в каких переулках и подвалах он отлеживается, набирая силы, во что превращается, просвистев свои песни на перекрестках. Всматриваясь в лица прохожих, стараюсь угадать, кто из них помнит о ветре, кто ведет свою тайную игру с ним. Но большинство встречаемых на моем пути лиц источают непоколебимое спокойствие, безветрие и самодовольство сытых, холеных животных. Ничего не замечая вокруг, думая о своем, люди пробегают, изредка задевая друг друга. Трудно сказать, кто из них на самом деле жив, а кто – давным-давно заблаговременно мертв. Очевидно одно: в большинстве лиц, как в тусклых зеркалах, отражается усталость бетона, безразличие асфальта, сто двадцать дней в году проведенных под пасмурным небом. А у тех, кто пытается как-нибудь это перебороть или скрыть, все поддельно и одноразово, – от кейсов и саквояжей из кожзаменителя, купленных в пустынных торговых центрах, до макияжа и причесок, подсмотренных в телепрограммах у певичек, парней из рекламы и дешевых актрис. Это какие-то несовершенные копии, нацеленные на позитив, отдых «все включено» в комфортабельных турецких отелях и приобретение бытовых электроприборов, облегчающих домашний труд. Почему-то хочется, чтобы на спокойные и невозмутимые головы, на аккуратно уложенные прически налетел ураган. Чтобы напускное, кажущееся спокойствие нарушилось и толпа бросилась врассыпную, прикрываясь руками, хныча и визжа. Тогда, забыв о задании волшебника, я с прискорбием признаю: ничто вокруг и внутри меня близко не похоже на сказку, а больше напоминает повседневную быль, в которой я однажды проснулся и к которой совершенно не готов. Я снова начинаю подозревать, что вряд ли когда-нибудь выкарабкаюсь из своей неуправляемой вселенной. Что с годами буду лишь сильнее теряться среди московских невидимок, торговцев термометрами и старушек в тусклых заношенных плащах, все глубже утопать в рутинной и бессмысленной жизни. Из-за этого вид холеных особнячков центра столицы, запах пластиковой еды, которую разогревают где-то на офисный обед, собственное отражение в витрине приводят меня в уныние. Я забываю о ветре, не чувствую его щекой, не замечаю, куда движутся облака, и очень сожалею, что появился на свет. В этот самый момент мобильный громко и хрипло кричит «вуду пипал!», заставляя вздрогнуть торопливых очкариков, пугая дворняжек, приводя в восторг пестрых подростков в капюшонах. «Вуду пипал!» – кричит телефон повторно. Это означает, что лесной колдун намерен сообщить мне нечто важное. И он заговорщически бурчит из трубки краткую сводку последних новостей: «Стену в кабинете бухгалтера нашей дорогой редакции пока простучать не удалось. Заперто там. Сейчас я на Волгоградском. Иду по делу. Небо крепко обложено тучами. Но надо мной как всегда светит солнце. Вон девушка навстречу идет, она может подтвердить. Девушка, будьте свидетелем, подтвердите!» Но девушка, видимо, убегает. И это приводит Дыдылдина в восторг – «Испугалась, – радостно комментирует он. – Меня многие очень боятся и уважают! И вбей на всю жизнь в свою бестолковую голову, сказочник: солнце и попутный ветер создаем для себя мы сами».

Прояснив, что вечером состоится знакомство с необычным мужчиной за пятьдесят, Вероника прикусывает губу и, оставив перед продавщицей внушительную пачку купюр, спешит на второй этаж бутика, прижимая распахнутую сумочку к груди. Видимо, сейчас ей как воздух необходимо приблизиться к идеалу, подстегнуть уверенность в себе, повысить самооценку. Хозяйка жизни громко выстукивает по ступенькам каблучками босоножек. И как пламя мечется среди вешалок с вещами из коллекций прошлых сезонов, цокая, шурша и позвякивая то тут то там. Совсем скоро в розовом пакете с логотипом модного дома тонет еще и тонкая водолазка стального цвета, скрипучий поясок из крокодиловой кожи, летний шарфик с бахромой. И я подозреваю, что семьдесят третий шарфик Вероники, шелковый, бежевый, с крошечными вишенками и черепушками, куплен на счастье, с затаенной и искренней надеждой завязать глаза, броситься в водоворот судьбы и встретить мечту.

Пять минут спустя мы пропускаем мимо ушей последние новости в пробке на Лубянке. По тротуарам бегут люди с зонтами, мелкий дождь осыпает лобовое стекло. Обрадованный тем, что целитель московских птиц объявился, вновь обретя точку опоры в своей бестолковой вселенной, я наслаждаюсь ирисками с синтетическим вкусом малины. В предвкушении интригующего знакомства и презентации бытовой техники хозяйка жизни по-праздничному оживлена. Но тем не менее работа на первом месте. Она выхватывает из сумочки два одинаковых мобильных, прямо за рулем разворачивает кипучую деятельность по урегулированию ситуации с каким-то многострадальным объектом. Засматриваясь вдаль, Вероника жонглирует телефонами, с видом упрямой отличницы заправляет волосы за ушко, покрикивает на заместителя, требует немедленно позвать Олю, шумит, шипит, вонзает накладной ноготь в щиток и возмущенно стучит по баранке руля ребром ладони. От ее энергичных движений и участившегося дыхания сквозь блузку все отчетливей просвечивает зеленый кружевной лифчик. Не так давно в журнале «МелсХелс» опубликовали подробную классификацию, связавшую форму груди с характером обладательницы. Распознав в содержимом лифчика Вероники вздымающийся от возмущения подвид «инжир», я проясняю, что имею дело с женщиной милой и утонченной, склонной доводить все и всех до совершенства, с любительницей кальвадоса, Венеции и скачек. Пока она кокетничает с клиентом, слегка съехав с кресла, я слушаю сказочные фанфары и намечаю через пару недель наведаться к ней в гости, в двухэтажную квартиру, одно из просторных помещений которой наверняка превращено в солярий и тренажерный зал. По комнатам мечутся свежие, пропитанные дождями и небом сквозняки. На кухне царит викторианский дубовый буфет и два огромных бронированных рефрижератора, до отказа набитых королевскими креветками, утиной печенью и рукколой. Огромные, от пола до потолка, окна гостиной выходят в сторону раскинувшегося до горизонта парка. Значит, совсем скоро, ожидая ужина, усевшись по-турецки, можно будет часами рассматривать с высоты девятого этажа аллеи, клумбы и боковые тропинки, по которым неторопливо прогуливаются отдыхающие санатория. Потом, потягивая носом пряные и перченые ароматы из кухни, можно будет следить за медленным превращением далеких облаков. Из шахматных фигур – в толпу знаменитостей, ожидающих открытия ночного клуба. Из ношенных, выброшенных за дверь ботинок – в рядок выставленных на благотворительный аукцион старинных автомобилей. Из сумок последней коллекции – в щербатых старух, продающих зелень возле метро. Из глухонемых, которые знаками предлагают пассажирам электрички благотворительные брелоки, – в малюсеньких визгливых собачек с прическами от модных парикмахеров. Можно будет выбирать себе две тучи по цене одной. И причислять то или иное облако к разным видам. К облакам из нейлона, марли и хлопка. К ворчливым тучам, в которые собираются старые половые тряпки, серые байковые рубашки, сиротливые темно-синие дождевики умерших людей. К облачкам, извлеченным ночью из подушки. Или возникшим, когда в зоопарке не доели сахарную вату, оставив сладкий розоватый клубок на скамейке. Небольшое сиренево-сизое облачко на некоторое время наплывет на солнце. Лучи будут окружать холодноватую пену золотистой каймой, наполняя сердце радостью и надеждой, намекая, что любые невзгоды и неприятности скоротечны. Высоко в небе будут сновать еле различимые ласточки. Крохотные, трепетные, панически и вдохновенно стригущие крыльями свежесть и прохладу, они будут соскальзывать, отдаваясь течению воздушных потоков высоко над городом. Потом все слегка посерьезнеет, остудится, застынет. И начнется плавное изменение цвета неба из голубого – в розовый, из сизого – в сгущающийся синий. И так далее, до ужина, темноты и проявления звезд.

Однако в ближайший час моя вселенная считает своим долгом напомнить, что ее центр – никчемный, невидимый и незначительный человек, у которого по-прежнему все валится из рук. Мы с Вероникой поднимаемся по лестнице подъезда, устланной вытертой ковровой дорожкой. На площадке второго этажа, возле почтовых ящиков, многие из которых превратились в жилье пауков, моли и тараканов, я нечаянно касаюсь тыльной стороной ладони бедра Вероники. На третьем мы уже легонько держимся за руки, за следующий пролет я знакомлюсь с каждым из ее пальцев. Маленькая упрямая ручка оказывается теплой и мягкой, а кожа – шелковистой, как из рекламы очередного крема с экстрактом зеленого чая. На площадке четвертого приоткрыто окно. В щель врывается прохладный, пропитанный влажной листвой кленов, мокрыми бархатцами, карамелью и горечью папирос, многообещающий и взволнованный ветер столицы. Он пробивает что-то в груди, бесцеремонно вторгается внутрь. Поглаживая растрепанные сквозняком волосы Вероники, я восхищаюсь тихому совершенству этого дня, боюсь что-нибудь нарушить, как-то нечаянно это спугнуть и гадаю, где в необъятной квартире Костяна спрятаны приличные по такому случаю бокалы. Мысленно оценивая беспорядок в комнатах по десятибалльной шкале, сравнивая его с последствиями ураганов, землетрясений и цунами, прихожу к выводу, что помещение содержит следы смерча средней силы, выдает холостяцкое жилье занятого человека с широкими взглядами на жизнь. Беспорядок шести баллов явен, но не гнетущ и не безнадежен. Веря в беспредельное обаяние свиньи, я ожидаю, что она задержит гостью в коридоре, предоставив мне около трех минут на устранение последствий собственной жизни в квартире. Этого хватит, чтобы застелить постель, убрать разбросанные повсюду носки и футболки, эвакуировать строй пустых бутылок в ведро, отыскать бокалы, отворить форточки. Я выстраиваю в уме план спасательной операции. Тем временем этажом выше, сам удивляясь, случайно целую Веронику в шею. От нее пахнет пряными духами и теплым кокосовым телом. Видимо, именно в этот момент на окраине вселенной рождается сверхновая. Взрывная волна невероятной силы толчками растекается повсюду, напоминая сдерживаемые смешки, летящие сквозь галактики и световые века к таинственным темным окраинам. Мироздание содрогается, задумав подшутить. Или кто-то более сильный и мудрый вновь берет пульт управления моим миром в свои руки. Ни о чем не подозревая, ладонь скользит по талии Вероники, другая извлекает из кармана джинсов ключи. Обнявшись, склеившись, стремительно прорастая друг в друга, мы делаем несколько быстрых шагов. Необходимость в бокалах отпадает. Дыхание сбивается, мы бежим по лестнице. Но посреди площадки шестого этажа, терпеливо оглядывая бежевые стены с закрашенными желтой краской рисуночками, у нас на пути возникают двое в расстегнутых плащах, неброских черных костюмах и белых рубашках. К входной двери квартиры Костяна прислонена огромная коробка. На ней – туго набитый пакет с надписью Dirby. В одном из аккуратно стриженных, тактично улыбающихся мужчин медленно проступают знакомые черты: шрам в уголке рта, горбинка переломанного в драке носа, чуть косящий глаз. Бывший сосед, спортсмен Игорек с готовностью демонстрирует здоровые зубы улыбки. Он жмет и трясет мою руку, всем своим видом давая понять, что сегодня на целый день включена зеленая кнопка дилера уникальной бытовой техники, воспроизводящая презентацию продукции и отработанные манеры энергичного человека, заинтересованного продолжать работу и добиться успеха. Обнажив запястье с часами неизвестной марки, Игорек сообщает, что график сбился, пришлось подъехать раньше. Его ассистент Геннадий, нестареющий парень за сорок, многозначительно кивает. По-американски позитивный, готовый в любой момент исполнить указание, он недавно прошел курсы, превращающие любого невзрачного и невидимого прохожего в героя сказки про завоевание места под солнцем. В его глазах сверкают задорные искорки. Он с нетерпением ждет возможности применить приобретенные знания. Ни Вероника с ее безупречным каре, грудями подвида «инжир» и внимательными лучистыми глазами, ни Фрося с тихим ворчанием и радушно виляющей закорючкой хвоста, ни необъятная квартира Костяна, заставленная антикварной мебелью и современными безделицами, не в силах пошатнуть деловое равновесие, непробиваемое спокойствие дилеров чудо-пылесосов. Торжественно и элегантно они вносят коробку с драгоценным агрегатом внутрь. Невозмутимо спасают сияющие носатые штиблеты от посягательств свиньи. Тихо осведомляются, куда повесить плащи. Отказываются от чая. Заглядывают в одну комнату, затем в другую. Не обращая внимания на сюсюканье Вероники, вежливо просят устранить домашнего любимца, чтобы мы не отвлекались и ничего не прослушали.

Растерянные и притихшие, мы с Вероникой послушно присаживаемся на низкий диванчик Костяна. На ковре перед нами молчаливый Геннадий рядком выкладывает из прорезиненного чемоданчика алюминиевые трубочки, блестящие кольца, гибкие шланги и целый арсенал новеньких щеток, щеточек и ершиков. Вероника рвется к зеркалу – поправить прическу и оглядеть себя со всех сторон, но строгие дилеры преграждают ей путь и возвращают на место. Демонстрация – серьезное и важное событие, после которого жизнь кардинально меняется к лучшему, очищается от множества стереотипов и заблуждений, что уже в скором будущем позволит шагнуть далеко вперед, стать более современными, здоровыми и жизнерадостными. Именно поэтому зеркало подождет, а домашнего любимца можно покормить минут через сорок.

Улыбчивый Геннадий извлекает из коробки славящееся своей бесперебойной работой серебряное сердце пылесоса. Пока он уверенно и грациозно, отработанными движениями фокусника крепит к нему шланги и трубки, собирая чудо техники из коленец и проводков, неутомимый дилер Игорек сообщает, что, помимо пустоты, вселенная состоит еще и из пыли. Пыль – основа всего, первичная материя и суть всех вещей. Некоторые ультрасовременные исследования доказали, что именно пыль является источником жизни на Земле, на поверхности ее частиц на нашу планету проникли доисторические бактерии, переходные формы между живой и неживой природой. Все мы произошли из пыли и в ней рано или поздно исчезнем. Но пока мы живы, энергичны, заинтересованы в продвижении по службе и активном участии в современности, пыль – враг номер один, в борьбе с которым мы обязаны победить. Игорек строго напоминает нам с Вероникой, что все без исключения предметы покрыты видимым или невидимым слоем пыли. Тут он понижает голос и доверительно шепчет, что на улицах города, в парках и скверах, на берегах прудов и озер и здесь, дома, в воздухе летает пылевая взвесь. В этом можно убедиться, если войти в помещение, освещенное через окно яркими косыми лучами. В их золотистом сиянии будет отчетливо различимо хаотичное роение пыли по комнате. Исследования Массачусетского университета показали, что в состав домашней пыли входят умершие клетки кожи, мертвые частички растений, безжизненная пыльца и чешуйки насекомых, а также шерсть животных, мелкие ворсинки бумаги и тканей. Рано или поздно они оседают на поверхности мебели, превращая новую тумбочку в подержанный, утративший блеск, перестающий радовать, а потом и вовсе невзрачный и скучный предмет домашней обстановки. Таким образом, пыль – мертвая материя, которая отнимает новизну, молодость, усугубляя ощущение быта, скуки и будней. Притягиваемые статическим электричеством мертвые частички оседают на экранах телевизора и компьютера, накапливаются внутри бытовых приборов, являясь причинами поломок. Агрессивные компоненты пыли устилают оконные стекла, попадают в глаза, изменяя видимость, искажая окружающий мир. Но основным местом накопления пыли являются матрацы и диваны. Проникая внутрь перин, подушек и кресел, забиваясь в ворс ковров, пыль многие годы слеживается, сбивается в комки, усиливая усталость, тоску и уныние, создавая ощущение безысходности, были и будней, мешая удаче, препятствуя воплощению мечты. При этом самая кропотливая уборка и обычный пылесос не в состоянии ее оттуда выбить, вытянуть или извлечь. Именно для этого фирмой Dirby и был разработан сверхмощный прибор. Рисуя апокалиптические картины повсеместного торжества мертвых частиц пыли, Игорек хлопает в ладоши. Прямо из воздуха в его руках возникает листок бумаги с изображением волосатого чудища. «Это не персонаж новой серии фильма “Чужой как никогда близко”», – шутит подключившийся к лекции ассистент Геннадий. Затаив дыхание, будто студенты во время встречи со знаменитым профессором, мы с Вероникой разглядываем портрет злостного аллергена по имени клещ пылевой, который обвиняется во множестве тяжких преступлений и является источником большинства заболеваний. Пользуясь замешательством, улыбчивый и позитивный Геннадий командует предъявить наш обычный, используемый в повседневной уборке пылесос. Оглушенный суровой правдой о мире, растерянный от обилия недружелюбной информации, я извлекаю из стенного шкафа маленький бордовый пылесос Костяна. Чтобы мы могли сравнить чудо-пылесос с его разрекламированными аналогами низкого класса, в руках Игорька уже возник квадрат белой байковой ткани. Ассистент Геннадий осведомляется, где в комнате ближайшая розетка. Кольцо сужается. Мы с Вероникой готовимся к новым испытаниям, грустным истинам и удручающим открытиям. Присмотревшись к чудо-пылесосу внимательнее, я начинаю подозревать, что все мои сказки так и не воплотились в жизнь именно по вине мертвых частиц пыли, сеющих повсюду усталость, разочарование, будни и быль. С нарастающей симпатией осматривая арсенал вспомогательных щеточек, трубочек и шлангов, предназначенных для уборки, я готов поверить, что, возможно, это и есть тот самый, долгожданный шанс для меня, редкая возможность проявиться, обтесаться, стать самим собой и никем другим. Кто знает, может быть, из меня мог бы получиться неплохой или даже выдающийся дилер чудо-пылесосов, вносящий посильный вклад в очистку вселенной от пыли, изгоняющий из умов многочисленные заблуждения. В голове уже звучат знакомые сказочные фанфары. Но, не дав толком помечтать, прервав вихрь восторженных догадок, квартиру оглашает пронзительно лающий звонок в дверь.

В коридор врывается холодноватый сквозняк подъезда, насыщенный запахами скорого ужина, кошек и музея. Целитель московских птиц, облаченный в синий форменный пиджак с облезлым меховым воротником, с порога сурово осведомляется:

– Что с тобой, пропащий? Кто тебя обидел? Глянь, – он тычет пальцем в тусклое зеркало прихожей, – на тебе лица нет. Куда ты его дел? А все потому, что от работы отлынивал. Статью до сих пор не сдал. Груздев уже думает, чем заполнять нашу тринадцатую страницу. Грозится отнять рубрику. Шепелявит, что мы с тобой не справляемся. Орет, что мы бездарные и никуда не годимся. Как это называется? Меня нет, и руки опустились? А жилое помещение кто за тебя проветривать будет? Бестолочь, сидишь в суховее, прозябаешь в одуряющем бытовом безветрии и еще надеешься стать человеком. А ну, форточки настежь, впусти ветер перемен, а то мысль буксует, туман непроглядный устилает голову, ничего не соображаю тут у тебя.

Не слушая оправданий, Василь Василич решительно извлекает из желтого пакета скрипучий, пахнущий сеном веник, «магический сувенир из города Череповца для установления и регуляции хорошей погоды в доме». В свете тусклой лампы коридорчика оказывается, что на форменном пиджаке волшебника никакой не воротник, а мелкий рыжий кот, похожий на конопатого мальчишку-беспризорника и еще на юркого воришку из электричек.

– Знакомься, тот самый Пушкин, который за всех отдувается. Он еще котенок. Есть простые коты, есть – целебные, есть коты-воры, а этот у меня редкой разновидности, ученый. Предупреждаю: гладить нельзя. Обижали его жестокие дети во дворе. Банку из-под тунца к хвосту привязывали. Кусается теперь и шипит на посторонних, – бормочет волшебник, скидывая стоптанные ботинки. И, пригладив перед зеркалом волосы, затянутые в аккуратный хвост, устремляется на осмотр достопримечательностей необъятной квартиры, оглашая помещение рекламным выкриком:

– А где наша дорогоценная свинья? Иди скорей, поросенок, одуванчиков тебе привез, экологически чистых, с периферии нашей страны… Вот что скажу, сказочник: ты даже не представляешь, где носило начальника, чем занимался твой друг Дыдылдин за месяц своего незапланированного отпуска. Столько всего стряслось! Жаль, тебя не было рядом, не имел ты возможности это конспектировать. Во-первых, встречались на позапрошлой неделе с давними приятелями, там среди прочих был один старик-генерал…

Но, заставляя целителя птиц умолкнуть, посреди коридора вырастает насупленный Игорек со сложенными на груди руками. Разглядывая нас исподлобья, раскачиваясь на мысах, он бесцеремонно встревает в отчет мага и чародея, напомнив, что демонстрацию уникальных бытовых приборов прерывать ни в коем случае нельзя. Начиная потихоньку раздражаться, бывший спортсмен намекает, что бесплатная лекция и последующее знакомство потенциальных клиентов с эксклюзивной техникой ограничены во времени. Через полтора часа у них назначена следующая встреча – на другом конце города. В случае промедления мы лишимся ценного подарка от фирмы – бесплатной чистки ковра. Поэтому дружеское общение и обмен впечатлениями придется отложить. Мы с волшебником оказываемся на низком диванчике Костяна. Слегка озадаченный присутствием двух мужчин в черных костюмах, одурманенный духами, сережками и внимательными взглядами Вероники, ослепленный блеском чудо-пылесоса, маг и чародей ненадолго теряет дар речи, стараясь вникнуть, куда он попал и что, собственно, здесь происходит. Насколько я знаю, в его личной магической терминологии это называется «заиметь мысль» и «прояснить ситуацию». Прижимая желтый пакет к груди, дружелюбно кивая, он выслушивает заявление ассистента Геннадия, что обычные пылесосы собирают пыль всего на 12 %, размазывая по поверхности ковров и распыляя по воздуху все остальное. Чуть прищурившись, добрый волшебник наблюдает фокусы неутомимого Игорька с квадратной тряпочкой и ковром, цель которых – доказать, как неумело осуществляет сбор пыли обычный пылесос по сравнению с дорогостоящим чудом техники. При подключении к розетке уникальный агрегат оглашает округу В-ского переулка ревом ста мотоциклов. Перепуганный Пушкин срывается с плеча волшебника и, поджав хвост, в три прыжка шмыгает в коридор. Воздух в комнате дребезжит. От карты мира, что висит на стене над диваном, отрывается синий флажок, обозначавший место отдыха или командировки хозяина дома. Мерцая, флажок танцует в струях воздуха, выдуваемых из сетчатого отверстия на боку чуда техники. Вероника панически хватается за ухо, проверяя, не вылетела ли сережка. Волшебник оскаливается, зажимает ладонями уши. Неожиданно заклеенная скотчем розетка в дальнем углу комнаты изрыгает сноп фиолетовых молний. Чудо-пылесос взбрыкивает, издает побежденный хрип и умолкает, выбросив к потолку клуб черного дыма. Все превращаются в ледяные скульптуры. Откашлявшись, отмахнувшись от дыма, маг и чародей примирительно бормочет:

– Ну вот… – громко хлопает себя ладонями по коленям, продолжая —…и сказочке конец. Пушкина до смерти напугали. Будет у кота нервный тик, скажите на милость, кто за это ответит?

Немного осмелев, Василь Василич отрывается от дивана и пихает ошалелому Игорьку клочок пожелтевшей газетки:

– Пиши, милый, мне сюда координаты вашего начальства. Сделается у кота заикание на нервной почве – буду хоть знать, с кого требовать на лечение… Присаживайтесь, мальчики. Не стесняйтесь, отдохните немножко. Вы и так своей ахинеей про пылесосы нам головы заморочили. Этой негодной информации предостаточно повсюду… А тебя я сразу узнал, – бормочет он, грозя пальцем перед носом удивленного Геннадия. – Ты в сарае среди бандитов был, которые мне сто фотокарточек подложили. Ты с коробкой ставки принимал и посмеивался, распознаю я мертвого среди живых или нет. Ладно, дело прошлое, я всех простил. Садись сюда, – он указывает Геннадию на освободившееся рядом со мной место, – а ты – тут, остынь и не трещи. – Надавив на плечо, маг и чародей силой усаживает Игорька рядом с Вероникой. – Только не стесняй красавицу. Уважай женственность, колени не раздвигай, а то будут тебя бугаем неотесанным считать… Теперь мы все в сборе, шум устранили, гарь рассеяли. Но что-то еще мешает сосредоточиться, какая-то заноза меня гнетет. – Недовольно оглядевшись, волшебник упирается ногой в серебряное сердце чудо-пылесоса и что есть силы отправляет уникальный агрегат в дальний угол комнаты.

– Тихо-тихо, сиди на месте, – останавливает он повелительным жестом взбешенного Геннадия, готового ринуться на спасение дорогостоящего чуда техники. – Ему ничего не грозит. Пускай отдохнет в уголке.

Запыхавшийся волшебник расстегивает верхнюю пуговку рубашки. Дергает за ниточку, растрепывая седые волосы по плечам. Упирает кулаки в бока. Косится, какое впечатление произвел на Веронику. Остается собой доволен. И, приободрившись, заявляет:

– Лучше дайте я вам кое-что расскажу. Сказочник, не зевай. Я сегодня у тебя в гостях, иди на кухню. Тащи сюда две трехлитровые банки. Молоток. Два литра кипяченой воды. И еще несколько номеров старческого журнальчика «Индюк», там бумага плотная, оберточная. Как раз то, что потребуется. Действуй.

Я сную по кухне, стараясь сообразить, где спрятаны трехлитровые банки, кипяченая вода и молоток. Оказывается, лекция о пыли начисто лишила меня способности самостоятельно принимать решения, обдумывать и соображать. Тем временем из комнаты доносится отчет о том, как, взяв три недели незапланированного отпуска, отважный волшебник отправился в Череповец.

– …всемирная ассоциация защиты природы пригласила меня прочесть лекцию об исцелении птиц… в день регистрации мне вручили пропуск почетного гостя. В подарок организаторам я искусно стер над конференц-залом плотные, предвещавшие затяжные дожди облака. И во время моего пребывания повсюду в Череповце было солнечно.

Прокравшись на цыпочках по коридору и украдкой заглянув в комнату, я убеждаюсь, что Вероника с восхищением внимает магу и чародею. Судя по выражению лица, именно слова «международный», «конгресс», «почетный гость» и «лекция» глубоко западают ей в душу, как тени в форме птиц, отбрасываемые пальцами на стене. В ее голове начал создаваться идеальный образ эксцентричного деятеля культуры. А все остальное пролетает мимо ушей как незначительное и неважное. Сияющая Вероника оглушена, ослеплена, обескуражена, но все равно не сдается. Она плавно и медленно закидывает ногу на ногу, демонстрирует ониксовый каблук босоножек и белую, сверкающую лайкрой пятку. Стараясь взять ситуацию в свои руки, вспомнив, что обитает в двухэтажной квартире с солярием и викторианским буфетом, Вероника уверенно заправляет волосы за ушко, обстреливает волшебника обоймой одобряющих и ласкающих взглядов. В ее глазах водят хороводы малинки. Плавают розовые уточки для ванной. Вспыхивают и осыпаются разноцветные звездочки и снопы огненных цветов. Вся эта пиротехника заставляет меня оскалиться и поскорей удалиться вон. Через некоторое время на нижней полке бронированного холодильника обнаруживается двухлитровая банка из-под маринованных перцев, в которой с доисторических времен плавают рассол и укроп. А из комнаты волнами доносятся выкрики и пики фраз, по которым можно догадаться, что приободренный вниманием волшебник без зазрения совести хвастает:

– …естественно, на конгрессе я был гвоздем программы… на итоговом заседании решением президиума наконец-то принят во всемирную экологическую элиту… вручили значок и памятный диплом… в день торжественного закрытия в Череповце обещали ливневые дожди, но я тучи заблаговременно заблокировал, гром и молнии зашифровал, выслал непогоду в область… на праздничном вечере в честь закрытия конгресса я произнес незабываемую речь, в которой подчеркнул необходимость для всех следить за экологией и чистотой собственных мыслей. Я намекнул, как важно в любом возрасте учиться отпускать блажи, изгонять негодные мечты, притормаживать раздражение, блокировать злобу, глушить тоску и безжалостно вытряхивать из головы ненужную ахинею, мусор и пыль…

Еще две пустые банки из-под лечо обнаруживаются в угловом кухонном шкафу. Взамен молотка я предлагаю волшебнику кокетливый аксессуар из нержавеющей стали, предназначенный для отбивки мяса. Колдун погоды Дыдылдин недовольно оглядывает предоставленный ему инвентарь, велит откинуть ковер и расстелить на полу раскрытые посредине сатирические журналы. Прикрыв одним из них две мелкие банки, он колотит аксессуаром для отбивки мяса до тех пор, пока стеклотара не превращается в груду осколков. По-деловому насупленный и важный, маг и чародей распределяет осколки по страницам журнала. Не смущаясь ошарашенных зрителей, кряхтя и жалуясь на радикулит, Василь Василич стаскивает синтетические носки в мелкий бордовый ромбик. Потом, тяжело вздохнув, откашлявшись и внимательно осмотрев потолок, он делает осторожный шаг на битое стекло. Кадык неутомимого дилера Игорька, словно затвор, несколько раз дергается вверх-вниз. У ассистента Геннадия начинают поигрывать желваки, а на щеках проступают пунцовые пятна. Вероника прикрывает ладонью глаза, но продолжает наблюдать происходящее через щелочку между пальцами. Другая ее рука вцепляется мертвой хваткой мне в предплечье. Тем временем маг и чародей топчется по осколкам, как стих, декламируя:

– Итак, дорогие мои, примите от меня в дар практический совет по управлению погодой в доме. И прежде всего, запишите в мобильные, зарубите на носах, что основа погоды в доме – никакие не пылесосы. Не холодильники. Не встроенные в стены сейфы. Не мясорубки, обогреватели и ковры. А саморегуляция. В отличие от пылесосов, холодильников, ковров и сейфов саморегуляцию за деньги не купишь. Потому что она либо есть, либо нет. Но погодите отчаиваться. К счастью, саморегуляцию можно день ото дня вырабатывать и укреплять. И придется, потому что без нее ничего путного не выйдет. Пасмурность сплошная будет в доме. Триста шестьдесят пять дней в году будут серость и скука. Быль возникнет повсюду в жизни и будни в семье. Ни сказки, ни праздника, ни радости не получится. А это намного хуже, чем пыль, правда, красавица?

Крадучись, из коридора появляется пугливый зеленоглазый Пушкин. Легонечко подхваченный под пузо, он водворяется на место и снова становится рыжим воротником вокруг шеи Дыдылдина. В таком роскошном облачении волшебник некоторое время стоит на осколках, давая послушать лай, гудки и хлюпанье разрезаемой колесом лужи во дворе за окном.

– А теперь, друзья дорогие, внимание-внимание, – шепчет он. – Сейчас я познакомлю вас с тем, кто на самом деле многие десятилетия помогает нам делать хорошую погоду в доме. Сейчас я вас представлю тому, кто учит терпению, саморегуляции и даже иногда исполняет желания.

Немного помолчав, встретившись с каждым из нас глазами, убедившись, что мы внимательно слушаем и с нетерпением ждем, волшебник роется в бездонном желтом пакете, извлекает оттуда мятый и мокрый газетный сверток, в котором оказывается отсыревший, пахнущий кислятиной, свернутый пополам блин. Бережно развернув его, очистив от клочков размокшей бумаги и разложив на ладони, Василь Василич с гордостью демонстрирует его на вытянутой руке каждому из нас. Потом насупленно хмыкает ассистенту Геннадию, что морщиться не надо, ведь это великое и загадочное существо по имени чайная медуза производит из чая магический эликсир, дарящий долголетие, здоровье и веру в себя.

– Поговаривают, – хитровато прищурившись, бормочет волшебник, – что биография этого не то зверя, не то птицы началась из ниоткуда. В стародавние времена одна негодная хозяйка забыла на подоконнике заварочный чайник. Закрутилась баба, заболталась, а потом уехала далеко и надолго. А чайник так и остался на подоконнике. И через некоторое время на поверхности застарелого, застоявшегося чая сам собой появился на свет загадочный зверь. Есть научно подтвержденные сведения, что это существо – преданный и благодарный слушатель своего хозяина. После душевного разговора, отчета о прожитом дне, интересного рассказа об отпуске или пересказа кинофильма оно может в знак благодарности исполнить любое желание. Но даю ценный совет: имейте совесть и скромность, не требуйте от чуда природы невозможного. В остальном же процедура проста: перед сном прижимаете банку с чайной медузой к груди, ласково с ней разговариваете, а она за это исполнит все, чего вы ни попросите. Ну, по крайней мере хотя бы поможет разобраться, чего вы хотите от жизни, чего вам недостает. А это уже не так мало.

Вероника перестала поигрывать босоножкой, нахмурила брови и сосредоточенно слушает, теребя на запястье усыпанный сапфирами браслет. Неутомимый дилер И горек притих и замер, зеленая кнопка, запускавшая презентацию, перестала действовать, он превратился обратно в себя – растерянного и робкого парня под тридцать, совершенно не представляющего, как реагировать на происходящее и вообще как жить дальше. Подперев ладонью подбородок, будто пойманный на шпаргалке, недоуменно помалкивает и ассистент Геннадий. Потоптавшись по осколкам минуту-другую, призвав нас употреблять в домашних условиях только напитки, изготовленные чайной медузой, маг и чародей осторожно перешагивает с осколков на пол. Успокоив проснувшегося Пушкина, он опускается на табурет, отряхивает стопы от мелких стекол, натягивает носки. Потом неторопливо и бережно складывает чайную медузу пополам, заворачивает в газетку, прячет ее в пакет и строго командует мне унести с глаз долой больше ненужный мусор.

– На этом уникальное представление, посвященное установлению хорошей погоды в доме, можно считать оконченным. Надеюсь, вы примите к сведению все, что я сообщил. И сделаете необходимые выводы. А теперь, пока не совсем стемнело, пошлите-ка, милые мои, мы с вами на пруд кормить лебедей.

Сияющая Вероника с готовностью отрывается от дивана, догоняет волшебника и уже в коридоре, забыв заглянуть в зеркало, хватает целителя голубей под руку. Они вдвоем выплывают из квартиры, тихонько о чем-то переговариваясь, ничего не замечая вокруг и никого особенно не дожидаясь. А я остаюсь один на один с разъяренными от потери времени дилерами пылесосов: участвовать в демонстрации не имеющей аналогов в мире бытовой техники, и получать в подарок от фирмы бесплатную чистку ковра и еще синего дивана за привлечение потенциальных покупателей.

Главный вопрос этой осени задают, нечаянно столкнувшись со мной на улице, отдалившиеся знакомые, позабывшие друзья. Вот, спеша по Тверскому бульвару, замечаю вдалеке одного из них. В мягких вельветовых брюках горчичного цвета, с кожаным портфелем на длинном ремне бывший друг приближается с отстраненным видом человека, в кои-то веки решившего провести день без машины. Успев порядком отвыкнуть от пеших передвижений по городу, он наблюдает современность и делает цепким умом язвительные замечания относительно лиц, рекламных растяжек и музыки, доносящейся из полупустых пиццерий. Не замечая меня в потоке спешащих по бульвару прохожих, бывший друг заворожен новым ощущением столицы. Изучает поверх очков черно-розовую стайку подростков, облепивших скамейку. Наблюдает старичков, играющих в шахматы возле памятника Есенину. И рыжую девушку, выгуливающую на поводке хорька. Старается казаться доброжелательным и отстраненным. Чуть-чуть британцем и капельку – австрийцем. Он позитивно включен во все вокруг, уверенно ступает по столичной земле. При этом к коже его дорогих и мягких ботинок не пристает ни одна песчинка, ни один мелкий камешек гравия.

Поравнявшись, я окликаю его. Трещу приветственные слова, стараясь не замечать, что бывший друг оглушен и растерян, ведь его одинокая прогулка-вылазка по городу бесцеремонно нарушена. На его лице застывает выражение человека, который надкусил антоновское яблоко и обнаружил языком червяка. Теперь надо что-то говорить, интересоваться чужой жизнью, до которой ему нет никакого дела. На лице бывшего друга проступает горестное утомленное выражение, а уши наполняются спасительной глиной, необходимой, чтобы защитить мозг от бесполезной информации. Не испытывая желания во что-либо вникать, он натягивает вялую улыбку и изрекает скороговоркой «привет-рад-тебя-видеть».

Дело в том, что однажды в дождливый вторник обдуваемый порывистым западным ветром отдалившийся друг решил, что наконец настала та самая, долгожданная и основательная Жизнь. Отныне все вправду и набело. «Хватит!» – пронзительно подумал он, и этот девиз, напечатанный крупными алыми буквами на белой растяжке, повис в его сознании от виска до виска. Возможно, последней каплей стало получение полной зарплаты, а не урезанной суммы испытательного срока на окончательном месте работы. Или на прошлой неделе бывший друг сделал своей девушке долгожданное с ее стороны предложение. Или его годовалой дочке нашли няню, жена вернулась на работу, несносная теща стала заезжать реже и жизнь снова вошла в колею. Но бывает, это не имеет внешних причин. Отдалившийся друг, напоминая себе героя видеоклипа, выскальзывает из бутика с бумажными сумочками, в которых катаются приятные мелочи, вроде запонок или брелока. Обдуваемый вечерним столичным ветром, ароматизированным натуральными запахами резины, ржавчины и выхлопов, он прокручивает в уме список дел на завтра. Его взгляд минует слякоть, бродячих собак, парочку суетливых бомжей, проскальзывает вдоль здания, закутанного в зеленую сетку. И устремляется в будущее. Глаза мечтательно распахиваются, впереди угадывается захватывающее путешествие, в ходе которого можно проявиться, раскрыть затаенные способности, взять свое. Отдалившийся друг кажется себе целеустремленным, взрослым и сильным. Прошлая жизнь отчеркивается толстой чертой маркера. И прямо сейчас начинается то, о чем его не раз предупреждали отец и мать, знакомые, педагоги. Каждый, понизив голос, бормотал: «У тебя все впереди» или «Тогда в будущем ты добьешься успеха». И вот, долгожданное, к чему бывший друг столько готовился, ради чего конспектировал учебники и допоздна ошивался в конторе за символическую зарплату, наконец, наступает. Это значит, что обновленный, уже немного другой человек обрел окончательные очертания, готов двигаться дальше. И осталась сущая безделица: навести порядок, чтоб ничто не создавало помех, не препятствовало достижению успеха. Выкинуть растрепанные учебники и изгрызенные над ними ручки. Сложить в коробку и спрятать подальше на антресоли конспекты. Забыть сокурсницу и сослуживицу с первого места работы. Вытряхнуть из головы мусор вроде мечты стать диджеем. Прополоть записную книжку от сорняков, вьюнков и мха, которые отвлекают внимание, занимают место, ни к чему не ведут. Подобная расчистка прояснит важные контакты, связи с персонами, которые помогут замостить жизненный путь брусчаткой или добротным асфальтом. Еще никому в Москве и других населенных пунктах не мешала прополка собственной биографии от ненужных людей, случайных знакомых, персонажей, заговаривать и обмениваться телефонами с которыми вообще не следовало. Поэтому как-нибудь вечером бывший друг, ныне дальновидный человек, увлеченный своей основательной жизнью, берется переписать номера из старой телефонной книжки в карманный компьютер или в новенький кожаный органайзер. Бодрый и деятельный, он располагается за стеклянным столиком в гостиной или размещается за широким подоконником перед стеклопакетом. Без доверия листает пожелтевшие странички с рисуночками, завитушками, неразборчивыми пометками, выведенными во время долгих и бесцельных телефонных разговоров непонятно с кем. Как редактор, намеренный срочно подсократить, внести безжалостные правки в свою прошлую и будущую жизнь. Редактирование – излюбленное занятие всех и каждого в Москве. Прополка событий, людей и целых микрорайонов, изменение до неузнаваемости облика улиц, смена пола, цвета глаз и волос, не говоря уж о прическе и автомобиле, выскабливание стареньких особняков и возведение за их фасадами картонных офисов – давно стали привычным делом и никого не удивляют. А удивляет и кажется подозрительным как раз обратное: дружба со школы, натуральный цвет волос, магазин «Молоко», который остается на Большой Дмитровке уже лет пятнадцать. Почему бы и дальновидному человеку не отредактировать какую-то старую записную книжку. И синяя гелевая ручка с логотипом фирмы, где он теперь возглавляет подотдел, переписывает нужные телефоны на новенькие страницы.

Поначалу слегка мучает совесть. Как же можно нажать Delete, стерев из памяти половину сокурсников, попутчиков из поезда Москва – Анапа, хороших собутыльников, компанейских парней, которые отлично играют на гитаре, угощают коньяком и травой? Как забыть смазливых девчонок, с которыми познакомился, кажется, на пляже в Таиланде, на остановке маршрутки, во время джаз-фестиваля? Дальновидный человек на пару секунд замирает у подоконника, наблюдая пасмурное вечернее небо. Редкие машины передвигаются по двору. Женщина в черной нелепой шляпке семенит по тропинке парка. По веткам деревьев ясно, что на улице ветер. Над женщиной в нелепой шляпке вспыхивает зонт в желтую и синюю полоску. Рука бывшего друга обретает решительность. С большинством людей из старой записной книжки у него больше нет ничего общего, и в ближайшие полвека вряд ли представится повод им позвонить. Под влиянием подобных соображений в потоке репрессированных телефонов не раз и не два оказывался мой номер. И это было вполне справедливым наказанием за то, что я малополезен, за то, что я много болтаю и ничем не могу помочь.

Над Киевским вокзалом пасмурно. Сизые облака нависают над поездами, увозящими людей в Киев и Анапу, привозящими людей из Кишинева и Львова. Я прогуливаюсь туда-сюда по оживленной и пыльной площади перед торговым комплексом «Европейский». Лет пятнадцать назад на этом месте были серые, сколоченные из досок торговые ряды, окутанные запахами маринованного чеснока и мокрой шерсти. Бойкие торговки в тулупах и цветастых платках продавали домашний сыр, носки, чебуреки и пушистые шали. Каждую среду, вынырнув из метро «Киевская», стараясь не озираться по сторонам, не сочинять будущее и ни с кем не заговаривать, я направлялся к репетитору по математике, чтобы поступить в институт и избежать армии. Однажды среди шума и болотистой толчеи торговых рядов три цыганки, заглядывая в мою ладонь, предсказывали наперебой: «Будет, касатик, в твоей жизни женщина. Статная, с русой косой», – болтала одна. «Ой, будет красавица! Но ей нужен сильный мужчина, который подкинет до небес», – перебивала другая. «Ей нужен незабываемый и необычный мужчина, на которого можно опереться. Становись скорее таким!» – советовала третья. Денег я им не дал. А потом обнаружил, что из потайного кармашка рюкзака пропали сто рублей, – как раз столько тогда стоили четыре занятия с репетитором.

Теперь тут площадь, по которой снуют деловитые и задумчивые прохожие. С утра накрапывает дождь. Я жду уже пятнадцать минут. Главный волшебник Москвы обещал сегодня рассказать о том, что меня давно интересует: где он берет энергию и силы, чтобы ежедневно разгонять облака, менять направление ветра и отсылать вон из столицы снежные бури. Раньше он бормотал общие слова: что получил таланты от природы после того, как в него ударила молния. Или цитировал небылицы из старых интервью, мол, пятилетним детдомовцем заблудился в лесу, встретил медведя, испугался, но взял себя в руки, угостил дикого зверя малиной и за бесстрашие был удостоен высокого звания колдуна, управляющего атмосферными явлениями на всей Земле. Что с тех пор многие годы корректирует погоду силой мысли. А откуда брать силу мысли, как ее укреплять, умалчивал или отшучивался. И вот сегодня Дыдылдин обещал раскрыть секреты при условии, что взамен я пройдусь с ним по магазинам. Гуляя мимо пыльных иномарок, я гадаю, что и кому намерен купить в торговом комплексе маг и чародей. И тут дождь резко обрывается. Главный волшебник Москвы бежит через площадь, производя дирижерские движения в направлении неба. На нем синий форменный костюм железнодорожника, к груди прижат ярко-желтый пакет, как всегда набитый столетними вырезками из газет и журналов с многочисленными статьями. Он утверждает, что в этих статьях вся его жизнь. И носит их всегда при себе, чтобы помнить, кто он такой. А то в большом городе, в толпе людей, среди гудящих в пробке машин легко забыть, кто ты, куда идешь, что хотел. Поэтому Дыдылдин советует мне и любому жителю мегаполиса всегда иметь при себе особую вещь, манок для памяти, который позволит независимо от гула, шума и гудков припомнить, кто ты на самом деле. И это поможет не сбиться с пути.

– Привет, пасмурный! – кричит волшебник, подбегая. – Смотри, что это? – он указывает пакетом в сторону стеклянных дверей.

– Это, Василь Василич, «Европейский», торгово-развлекательный комплекс. Любимое место отдыха москвичей и гостей столицы. Цель и средство, придающее нашему существованию смысл. Вы же хотели пройтись по магазинам. Вот магазин, – отвечаю я.

– Нет, ерунда, ты приглядись. Что это? Ты угадай… Не знаешь… Тогда я тебе объясню. Слухай внимательно, – говорит он. Мы медленно входим в сверкающие стеклянные двери. И я узнаю, что ветер должен продувать город насквозь. Вольный ветер независимо от места рождения, имени и семейного положения врывается в город с окрестных полей, приносит издалека запахи реки и хвои, ароматы грибов, орешника, глины и полыни. Он гонит по проспектам крики ночных птиц, стрекот кузнечиков, скрипы сосен, шум трав. Ветер странствует по улицам, раздает свои богатства, а взамен собирает, чтобы унести из города, дым, гарь, выхлопы. Отнимает горечь, злобу и обиду. Пропитывается всхлипами, сдавленным рыком, визгом сирен, угрозами и стонами. Ветер тащит свою ношу вон из города. Сваливает в глубокие лесные овраги, роняет в вязкие болота среди чащоб. Так было всегда. Но потом возникли ветроломы – торговые центры на всех площадях. Теперь ветер на пути встречает препятствия, натыкается на стены из алюминия, стекла и пластика. Обиженный и сломленный, он снует по переулкам, хлопает дверями и форточками, гудит в проводах, обрывает ветки, врывается в дома, лишает людей покоя. Из-за этого, по мнению Дыдылдина, в Москве стало жить труднее и тревожнее. Город не продувается. Все замкнуто. Нет свежего сквозняка, пахнущего полем. Некому унести боль, горечь и злобу прочь из столицы. Поэтому обиды не проходят, злоба накапливается, боль не утихает. И нет облегчения.

– А виноваты во всем ветроломы. Кстати, имей в виду, – сурово бормочет колдун, – ветром, который встретил на пути препятствие и сломался, трудно управлять. Нужно много сил, чтобы подчинить его и заставить хоть иногда продуть город насквозь. Не перебивай, я не забыл. Откуда брать силы – по ходу дела разъясню.

Оказавшись внутри торгового комплекса, маг и чародей без восторга осматривается по сторонам. И шепотом объясняет, что давно собирался узнать, как устроен ветролом изнутри. Немного освоившись, Дыдылдин развязывает веревочку, затягивающую его волосы в хвост, из робкого дедушки-железнодорожника превращается в бойкого бакалавра международного общества магов. Его походка становится неспешной, растрепанные седые патлы поблескивают серебром. Он оглядывает людей хитровато. В глубь сияющих отделов всматривается насмешливо. Прижимает заветный пакет к груди. Со стороны он похож на цыганского барона или стареющую рок-звезду. Высокий парень трясет друга за рукав ветровки и шепчет: «Смотри, Егор Летов! Живой!»

– Вам очень подойдет этот перстень с ониксом, – щебечет продавщица из отдела Silver Sky.

– Нет, маленькая, перстни – для тех, кто хочет произвести впечатление. А я и так кумир многих и произвожу впечатление безо всяких побрякушек, – снисходительно бросает Дыдылдин, сияние серебра не заставляет его зажмуриться и забыться. – Зачем мне перстни? Когда я пеку блины – дороги заметает снегом. Когда врачиха в поликлинике делает мне укол в десну, повсюду начинаются заморозки. Когда я углубляюсь в любимый телесериал – идет дождь. Зато когда я в настроении – погода под контролем. А почему, Зиночка?

– Понятия не имею… – всхлипывает продавщица. В руководстве для персонала элитных магазинов не сказано, как вести себя с клиентом-колдуном. Она забыла, что «Зинаида» написано у нее на бейдже. Поэтому не моргает и на всякий случай почти не дышит.

– А все потому, что гражданину Дыдылдину есть дело до погоды в Москве. Понимаешь, мне не безразлично, что творится в небе над городом. Я люблю солнечные деньки. Чтобы было прохладно, а дышалось – легко. Чтобы погода была летной. Я этим целиком и полностью увлечен. За деньгами не гоняюсь. Это придает мне сил. А всем им, – он указывает пакетом на людей, снующих туда-сюда по ярко освещенному, шумящему торговому комплексу, – плевать на то, что творится вокруг. Поэтому, гляди: они унылые, еле ползают. И нет в них ни бодрости, ни огонька.

Тут Дыдылдин решительно указывает пакетом в сторону эскалатора. И мы уже движемся на второй этаж. Масштабы торгового комплекса, его шум, ритм и чистота завораживают. Я любуюсь сверху на уходящий вдаль ряд сменяющих друг друга вывесок, каждая из которых выкрикивает название модного магазина. Перед нами на ступеньке застыла девушка. В ее глазах тоже вспыхивают заставляющие забыться волшебные слова, от которых делаешься мельче и незначительнее. Benetton, Mango, Mexx, Motivi. Не можешь выбрать, что тебе нужно. Теряешься в толпе зевак. Потом покупаешь что-нибудь совершенно случайное, чтобы уйти не с пустыми руками. И девушка, не моргая, смотрит в даль сияющих магазинчиков, уменьшаясь и становясь прозрачной на глазах.

– Ты здесь, красавица? Отомри! – грубо командует ей через плечо Дыдылдин и мягко добавляет: – Когда попадаешь в ситуацию, превращающую тебя в ничто, надо поскорей обернуться птичкой-невеличкой. Осмотреться и лететь к выходу. Лети, маленькая, к выходу, пока не поздно.

Девушка, вздрогнув, озирается по сторонам, но нас уже нет поблизости. Мы бредем в толпе, ослепленной ярким светом второго этажа. Здесь главный волшебник Москвы, применяя хитрость, грубость и ласку, категорически отговаривает меня покупать:

а) темные очки Sun fashion, которые бы прекрасно скрыли все, что таится в моих глазах;

б) коричневый кожаный портфель Zara, необходимый успешному пресс-секретарю колдуна погоды для хранения и перевозки блокнотов с записями;

в) гель для душа, способный вернуть коже даже самого древнего сказочника гладкость и сияние;

г) джинсы Guess за 7904 руб., будто специально сшитые под куртку-пилот, которую отец когда-то привез из Монголии;

д) белую косметичку с обезьянками, прощальный подарок, всего за 980 руб., который напомнил бы Алене, что возраст и место работы на самом деле мало что значат;

е) желтую мини-юбку с аппликациями-малинками, так необходимую моей нынешней соседке, хозяйке шпица, чтобы она гуляла во дворике, напевая: Like a virgin. Touched for the very first time, – разве ради такого можно пожалеть несчастные 2900?

Мы пререкаемся на виду у тихих услужливых продавщиц, на глазах у людей, вдумчиво и самозабвенно выбиравших будущие джинсы, кофточки и кроссовки. Мы спорим, мешая посетителям комплекса в обмен на деньги приобрести немного тепла, культуры, красоты и заботы. Дыдылдин размахивает желтым пакетом, вырывает у меня из рук очередную кожаную куртку, вешает ее на место, говорит, что у меня все и так есть, что никаких лишних побрякушек нацеплять не надо. Потом оранжевые трусы с вишенками и черепушками окончательно выводят волшебника из себя. Не дав поинтересоваться их ценой, он свирепеет, обзывает меня бестолочью, хватает за шкирку и вытаскивает вон из отдела.

– Видишь, как я обогатил тебя! – отдышавшись, самодовольно заявляет он.

– Еще бы, – выдавливаю я сквозь зубы, – благодаря вам, волшебник, я только что не совершил покупок, сейчас подсчитаю… на общую сумму 18 433 рубля. Мне по-прежнему нечем себя порадовать. Нечего послать Алене, чтобы как-то напомнить о своем существовании…

– Ты спрашивал, откуда брать силы, – хитровато перебивает маг и чародей, – вот и ответ. Не надо накупать барахла. Тогда не придется работать на износ. И появится лишняя энергия для любви и чудес. Ладно, так и быть, сынок, пойди, поищи чего-нибудь. А я пока отдохну и согреюсь чайком.

И мы вторгаемся в магазинчик Mantisa. Пригладив бороду, Дыдылдин чинно опускается на изящный диванчик, обтянутый атласом с изображениями скачущих белых лошадей. На сверкающем стеклянном столике он аккуратно расстилает газетку столетней давности с пожелтевшей статьей о себе. Потом неторопливо выставляет на нее раскладной походный стакан, небольшой термос, завернутые в фольгу бутерброды. И, разложив на коленях другую старую газету, приступает к обеду. Онемевшие продавщицы дружно срываются с мест, но Дыдылдин останавливает их повелительным жестом. И, запивая бутерброд горячим чаем, бормочет:

– Работайте, маленькие. Дайте немного передохнуть. А то не поест Дыдылдин – и атмосфера выйдет из-под контроля. Наступят в Москве заморозки. В Минске начнется метель раньше времени. Станет холодно в Киеве, Анапе и Воркуте. А заморозки же нам ни к чему, правильно? Тогда угощайтесь, деточки. Тут у меня бутерброды с сыром. Очень вкусные. Попробуй! – Он протягивает бутерброд молоденькой зеленоглазой продавщице. – Не стесняйся. Грушку скушай, а то ты вся измученная. Вот платочек, оботри от пыли и ешь.

Две зачарованные продавщицы опускаются рядом с ним на атласный диванчик. Одна из них обреченно впивается в грушу. Две другие замирают перед прилавком и, переглядываясь, недоверчиво слушают историю про присуждение диплома колдуна с почетным званием «лесной». В дверях возникает коренастый охранник в голубой рубашке. Наблюдая обедающего из-под бровей, он нетерпеливо постукивает рацией о ладонь. От бутерброда с брынзой наотрез отказывается. И многозначительно молчит. Тогда главный волшебник Москвы просит его:

– Милый, не стой над душой, а? Лучше сбегай за зубочисткой – колбаса такая некачественная попалась, одни жилы. Сейчас чайку выпью, отдышусь маленечко и тут же покину аудиторию.

Я поскорей скрываюсь в примерочной с ворохом рубашек и потрепанных джинсов. Через полчаса выхожу оттуда усталый и вымотанный, а колдуна уже окружает небольшая толпа. Пожелтевшие вырезки из газет перелетают из рук в руки.

– Видите, – громко объявляет Дыдылдин, указывая на меня, – у людей все силы уходят на то, чтобы нравиться. Себе, окружающим и в особенности кому-то особенному. Зачастую именно тому, кто в грош нас не ставит. А ты вот двум сразу хочешь нравиться, – уточняет он, глядя на зеленоглазую продавщицу. – Бедненькая. От этого и выжата как лимон. Ведь чтобы нравиться, надо вечно куда-то бежать, покупать, выгадывать, выдумывать. А чтобы нравиться тому, кто тебя в грош не ставит, надо бегать и выдумывать еще сильнее. Целый день на это уходит. А сколько мыслей даром тратится. Вот если бы люди махнули на все рукой, расхотели нравиться друг другу по пустякам и занялись стоящим делом, вот тогда бы появились силы. Ну, разгонять облака научился бы не каждый. Это только колдуну дано. Но стереть с неба маленькую тучку некоторые бы смогли.

Смахнув крошки с бороды, пропев: «ох-хо-хонюшки-хо-хо, ноги мои болят», – Василь Василич неохотно отрывается от диванчика:

– Хорошо у вас обедалось, деточки! Уютно, как дома, тепло, мебель добротная. Красота, куда ни погляжу. Спасибо, маленькие! Душевно посидели, многое обсудили, теперь надо нам с пресс-секретарем идти, дел у нас непочатый край. – Раскланиваясь, он прячет в пакет термос и стаканчик. Смахнув с фольги крошки, бережно складывает и запихивает ее в карман форменной куртки. А потом собирает пожелтевшие газеты и тоже прячет в пакет.

– Что загрустил, сказочник? Ничего не подошло? – примирительно бормочет главный волшебник Москвы. – Выше нос! Ты не птичка-невеличка, не продавец шампуней, а пресс-секретарь Дыдылдина! У тебя ответственная работа, ты погоду делаешь. Поэтому смотри гордо. Плечи расправь. Улыбочку прилепи натуральную, без консервантов и примесей. А шмотки тебе не нужны. Ты и без них проживешь. Ну-ка, ну-ка… застынь… это что еще такое?

Прищурившись, он снимает с моего плеча волос. Рассматривает его на свету галогеновых ламп, щедро освещающих магазин. Начинает аккуратно сматывать в клубок, бормоча и качая головой:

– Ты глянь! Отыскал за что ухватиться. Ой, мы ее сейчас снимем. И тебе, птица-секретарь, сразу полегчает. Главное, стой спокойно. Слухай во всем начальника. И думай о лучшем, чтобы на душе прояснялось.

Посреди магазинчика Mantisa на глазах у ошарашенных продавщиц, на обозрении у застывших в дверях охранников, один из которых держит в руке стаканчик с зубочистками, Дыдылдин бродит вокруг меня, аккуратно сматывая невидимую нитку в невидимый клубок, пыхтя и завязывая надорвавшиеся кончики в узлы:

– Люди, посмотрите, что делается. Я шокирован! А ты терпи, не вертись и глаза не закатывай. Для твоей пользы стараюсь, и как всегда, никакой благодарности не дождешься.

Обращаясь к зрителям голосом человека из рекламы, волшебник вскрикивает:

– Обождите, дорогие продавцы и покупатели! Сейчас пресс-секретаря подлечу, и мы тут же направимся на выход. А торговля у вас сегодня, вот увидите, как пойдет после меня. Небо над торговым комплексом три дня будет голубое, хотя вокруг над городом будут, как старые телогрейки, сплошь настелены тяжелые облака и неразбериха с ветром. А у вас тут всем на радость разразится фирменная дыдылдинская осень. Дайте только пару минут спокойно поработать.

Изумленная горстка поклонников приостанавливается в дверях. Высокий парень в дредах хватается за бок, сдерживая смех. Девчонка в бирюзовой курточке и с бриллиантиком в ноздре фотографирует нас мобильным. Ее сосед воодушевленно строчит смс-ку, с кривой ухмылкой оглядывая нас. Остальные, не моргая, наблюдают, как Дыдылдин в синей форме железнодорожника сурово командует мне не двигаться, прикрыть глаза, разгуливает кругами мимо вешалок с черными сарафанами, лиловыми платьями, кокетливыми желтыми шляпками. И торжественно наматывает нитку на невидимый клубок.

– Ух, накручено! Я говорил: ты, пропащий, сам старался. Много лет. Да тут две или три бобины в общей сложности. Как же ты жил? Тяжесть какую на себе таскал. Это сколько сил вхолостую тратилось, сколько энергии зазря уходило, чтобы со всем этим бегать. Ничего, сейчас тебя распакую и выпущу на волю.

Изредка волнами доносятся перекрикивающие друг друга песни из соседних отделов. Главный волшебник Москвы продолжает ходить кругами, понукая меня:

– Постой секунду, заканчиваю. Я обещал тебя от бобины избавить. И вот час настал. Спасибо, люди дорогие! Пойдем, – и он решительно указывает пакетом на выход.

В дверях повелитель ветров выхватывает у опешившего охранника стаканчик с зубочистками и прячет в свой бездонный желтый пакет. Отыскав сощуренным глазом камеру под потолком, послав ей воздушный поцелуй, маг и чародей выплывает из магазинчика. А толпа поклонников, четыре продавщицы и охранник на некоторое время прирастают к мраморному полу, соображая, как жить дальше. И вскоре тоже начинают потихоньку расходиться. Кто – улыбаясь. Кто – раздумывая. А иные, мгновенно обо всем позабыв, завороженно и жадно вглядываются внутрь отделов, ища шерсти и пестроты, яркого света, стеклянных бус и едва уловимых синтетических ароматов: розовой жвачки, лавандового мыла и персикового скраба.

– Смотри и слухай, – шепчет колдун, подкидывая на ладони невидимый волейбольный мяч. – Вот твоя бабина. Я обещал: будешь рассказывать обо мне сказки, правдивые, без прикрас – во всем тебе помогу. И вот помог…

– …только что-то ничего не чувствуется…

– …и очень жаль, неблагодарный. Смотри: на моей ладони лежит большущий клубок. Ты его не видишь, потому что это особая нить, ее разглядит только опытный колдун вроде меня. Ты весь был ею опутан. Поэтому никто тебя не замечал. Никто не мог тебя хорошенько разглядеть и оценить. Из-за этой бобины ты и сам был пасмурным, безучастным и не хотел ни к чему примкнуть. Если б не я, выдающийся колдун современности, так бы и ходить тебе, невидимому и неприкаянному, до самой старости. – И он прикрыл глаза, взвешивая клубок на ладони.

– Это еще полдела. Я тебя из бобины выпустил, теперь ты станешь видимым и заметным. Не думай, что от этого полегчает. Сейчас самая кутерьма начнется. Станешь привлекать внимание. Заметят тебя люди разные. Это тоже не просто – быть заметным, сказочник. Тут нужно иметь благоразумие. Посмотрим, как ты справишься, сможешь ли быть видимым для всех. Ох, будь осторожнее. Думай сто раз. – Мрачно причитая, Дыдылдин швырнул невидимый клубок в урну рядом с отделом товаров для спорта и туризма. А я внимательно осмотрелся по сторонам: правда ли, что люди теперь меня замечают. Но посетители торгового комплекса, оглушенные музыкой, плеском фонтанов, мягким убаюкивающим шумом кондиционеров, дружно впали в забытье. Завороженные, рассеянные, слегка утомленные, на некоторое время они сделались невидимками друг для друга и пожирали глазами сумочки, ремешки и пестрые платки, выложенные в витринах как приманки, чтобы отвлекать от мыслей и затягивать посетителей внутрь.

Мы еще немного побродили по пустынным отделам, вдыхая запахи искусственной хвои, полыни и мяты. Опасаясь какого-нибудь подвоха, волшебник старался не трогать руками мыло, галстуки, портфели, рубашки и свитера. Правда, он все же пощупал листочки лавра из кадки у фонтана, с грустью отметив, что здесь все подделка и синтетика. Но потом его очень порадовали: черноглазая продавщица из магазина Body Shop, похожая на одну знакомую цыганку, и синица, что порхала под потолком на втором этаже.

– Смотри, что будет. Записывай или запоминай, – торжественно объявил Василь Василич, задрав голову к потолку, – сейчас я птичке-невеличке помогу. Не зря мне присужден почетный титул «лесной». Не зря меня окрестили целителем московских птиц. Один момент, сконцентрируюсь, а то устал я от барахла. – Он деловито зачесал волосы назад и одернул форменный пиджак. – Самое главное в нашем деле – чтобы мысль была сильнее шума, гама и гудков. Чтобы она была громкой, напористой и перекрикивала город. Такая упрямая, сильная, заостренная мысль обязательно победит, все получится и воплотится. Поэтому, пресс-секретарь, о чем бы ты ни думал, о чем бы ни мечтал, не мямли, мысли громко и упрямо. Остро задумывай и решительно воплощай в жизнь.

Синица у нас на глазах облетела огромную хрустальную люстру с множеством подвесок-слезок, метнулась в сторону и полетела, то опускаясь к головам посетителей «Европейского», то снова взмывая под потолок.

– Умница. Доверяет и слухает волшебника. Давай, милая, сейчас я тебе укажу верную дорогу к выходу.

Мы направились за ней, сначала шагом, потом бегом. Оба – с задранными головами, натыкаясь на людей, двери и кадки с искусственными лаврами. Смахивая волосы за плечи, Дыдылдин бормотал, указывая пальцем под потолок:

– Вон она. Летит, куда я велю. Чувствует, что для ее блага стараюсь. Учись у нее. Умей распознавать, когда тебе добра желают, когда тебя направляют на верный путь.

В самом конце коридора отделы обрываются. Мы оказываемся на полукруглой площадке будущего ресторана. Пахнет побелкой и хлоркой. Возле серебристой двери в служебный туалет стоит пластмассовое ведро с мыльной водой. Женщина в зеленом костюме персонала как раз открывает окно, выбрасывает окурок на улицу и задумчиво втягивает воздух ноздрями. Видимо, ей на мгновение кажется, что осенний ветер пахнет сиренью, в гроздьях которой часто встречаются цветочки с пятью лепестками, исполняющие желания. Видимо, на долю секунды эта женщина забывает, кто она, где находится. И уносится в далекое прошлое.

– Давай, маленькая! На выход, – шепчет Дыдылдин, наблюдая метание синицы под потолком, – сейчас мы тебя подтолкнем.

Он приглаживает бороду, строго наблюдает птичку из-под бровей. Синица, будто по невидимой ледяной горке, легко выскальзывает в распахнутое окно. И ныряет в бескрайнее, пропитанное сиренью и свежим ветром небо. Форточка через секунду уже захлопнута. Очнувшаяся служащая возвращается в шум и сутолоку торгового комплекса. А мы направляемся искать выход. Я – с уважением поглядывая на волшебника. Он – гордо расправив плечи, важно осматриваясь по сторонам усталыми глазами человека, выполнившего свой долг. Спускаясь на эскалаторе, я интересуюсь, не подарок ли Веронике ко дню рождения собирался здесь купить целитель московских птиц.

– Не, – уклончиво бурчит Дыдылдин, думая о своем, – я побывал внутри ветролома. Теперь знаю, как они устроены… Что могу сказать: я не потерялся, не испугался, ничуть не изменился. Ветролом мне не страшен. Теперь постараюсь уговорить, чтобы ветер продувал город с севера на юг, с запада на восток, как-нибудь в обход. Почувствуешь: скоро станет легче дышать. Снова захочется петь, прогуливаясь по улицам. А петь надо что? – резко спрашивает он.

– Даже не знаю…

– Бестолочь! А еще пресс-секретарем называешься.

«Осень, не люблю тебя, но все же, осень, – поет главный волшебник Москвы тоненьким женским голоском, – вместе будем до зимы», – запомни. И всегда в октябре, в золотую дыдылдинскую осень пой именно эту песню.

За три недели до Нового года пресс-секретарь, сказочник и по совместительству гувернер карликовой свиньи, без энтузиазма начал гадать, где и с кем окажется при двенадцатом ударе курантов. Раньше я всегда выдумывал сказки про Новый год, которые никогда не воплощались, лишь подчеркивая огромную пропасть между желаемым и тем, что происходит в итоге. На этот раз для разнообразия я решил не фантазировать, честно признав, что правдоподобных вариантов новогодней ночи у меня катастрофически мало. Точнее, один. Я буду сидеть на низком диване в гостях у мамы и дяди Славы. Моя рука будет лежать на утратившем мягкость подлокотнике с проплешиной. Подбородок с трудом дотянется до праздничного стола. Рот окажется между тарелкой, наполненной оливье, сервелатом, кусочками семги и бокалом на тонкой высокой ножке, набор которых куплен маме в подарок после утомительного скитания по магазинчикам возле метро. Честное прозрение внушило спокойное безразличие по поводу приближения Нового года. Я предчувствовал до мелочей, как насупленные и суровые, опасаясь случайно слетевшего слова, старательно сохраняя зыбкий мир, мы будем накрывать на стол. Заранее слышал тихие реплики и вздохи. В точности представлял, как мы втроем будем жевать, уставившись в экран, в комнате слишком теплой и сухой, где царит безветрие, где нет и не предвидится ни одного веселого сквозняка.

В углу будет мерцать синими и оранжевыми лампочками знакомая с детства искусственная елка. Куранты пробьют последний удар. Я опрокину в рот содержимое бокала. Выпитое покажется кислым и теплым, но я все же проглочу его, воспроизведя на лице новогоднюю улыбку, одну из сотен фальшивых улыбок, находящихся в активном обороте на все времена. В грудь тупым ножом уткнется желание чуда. Я начну мечтать, торжественно и неторопливо, как это делают все в новогоднюю ночь. Самые приятные, неожиданные и невыполнимые ожидания распустятся в моей голове, будто цветы с ароматом синтетического освежителя воздуха под звуки разрывающихся во дворе петард, под вопли праздничного концерта, безнадежно попугайского шоу, во время которого так легко поперхнуться, напиться до беспамятства или крепко уснуть.

Новый год приближался как дорожный знак, обозначающий въезд в неизвестный населенный пункт. В начале финишной недели начальник метеобюро сатирического журнала «Индюк» решительно крикнул автоответчику, что приготовил новогоднее обращение к жителям любимых стран: Белоруссии, Украины, России, Великобритании, Норвегии и Чили.

– За год у меня накопилось множество согревающих слов и ценных советов, но я не намерен передавать их в телефон. Мне нужно видеть лица и глаза людей, – бубнил главный волшебник Москвы, – я не привык обращаться в пустоту. Вот тебе новое журналистское задание: найди красивое место в столице, чтобы там присутствовало много людей, я передам им и их согражданам свое новогоднее послание. Не по бумажке буду читать, а прямо из сердца в умы пошлю целительную, вселяющую оптимизм мысль. Действуй, подбирай аудиторию. У тебя два дня на подготовку, отнесись серьезно. – Последнее он прошептал так хитро и зловеще, что радиотелефон разрядился, компьютер завис, с хлопком перегорела лампочка в коридоре, давая понять, что это не шуточки и в случае чего мне влетит.

Два дня спустя я, Митя Ниточкин, простуженный и замотанный в полосатый шарф, стою на серой брусчатке. Со стороны Москвы-реки сыплет косой мелкий дождь, порывами налетает колючий, пронизывающий ветер. Он вырывает у прохожих из рук рекламки, целлофановые пакеты, обертки от сигарет, развязывает платки, нагоняет слезы, пропитывается духами, выхлопами, вздохами и уносится в сторону Александровского сада.

Главный волшебник Москвы, запахнутый в серый пуховый плащ, движется по Красной площади. Его седые вспушенные волосы треплются на ветру. Первое, на что он обращает внимание, подойдя ко мне, это небо. И небо его беспокоит.

– Сейчас я эту чехарду сверну, установлю приемлемый для выступления климат, и начнем. – Он указывает пальцем на густое тяжелое облако, что нависло над Центробанком и окутывает серо-сизой дымкой гостиницу «Балчуг». – Хочу обратить твое внимание. Это никуда не годится. Секундочку, сконцентрируюсь, все обдумаю. Освободим солнце, устраним дождь, успокоим ветер. А снега пока не будет, как я и обещал.

Он по-хозяйски закатывает рукава плаща, машет руками, будто подавая знаки крановщику: «Вижу, процец пошел, еще немножко. Не дури, а слухай меня. Во, молодец», – бормочет, обращаясь к упрямой туче, что устилает небо над площадью и набережными будто намокшее верблюжье одеяло.

– Так, – резко и недовольно заявляет Дыдылдин, осматриваясь вокруг. – Что за безобразие, сказочник? Я же предупредил: для произнесения речи необходимо присутствие людей! Отвечай, где присутствующие все?

– Да вон же они. – Я обвожу рукой площадь. – Тут наверняка есть граждане Белоруссии, подданные Великобритании, жители Чили, туристы из Норвегии, выходцы с Украины и наши многочисленные соотечественники. Как вы и просили.

Несколько дней назад, ближе к вечеру, безмятежный сон свиньи нарушил настырный телефонный звонок. Бесцеремонно ввинтившись в наушник, он сумел перекричать сигнализацию припаркованной во дворе машины и включенный на полную катушку клип с youtub’a. Легендарный журналист, гранитная глыба и упырь утомленно изрек из трубки, что в ближайшие дни я могу явиться за честно заработанными на погоде деньгами. Кроме того, надменно предупредил он, в редакции мне предстоит узнать пару шокирующих новостей. Тут выдающийся мастер интервью умолк, ожидая нетерпеливого вопроса, чтобы отрезать: придешь и все узнаешь. И вот, стараясь не поскользнуться на упрятанных под снег зеркальцах льда, я спешу по берегу Чистых прудов на встречу с новостями и гонораром, кутаясь в приподнятый воротник надетой не по сезону кожаной куртки. После недавней оттепели каток скрывается под ковролином хрустального снега. Меня обгоняет шаркающий трусцой пенсионер в шапке-петушке. На облепленной льдом и мелкими сосульками прибрежной скамейке две девочки в дутых комбинезонах, придающих сходство с космонавтами, разложили кукол, фантики и лоскутки, играя в универмаг. Я подошел к ним, рассмотрел «товары», убедился, что меня замечают, что бобина невидимых ниток действительно исчезла. И на радостях купил за десять рублей старый оранжевый шнурок.

А помните, мы договаривались в самом начале. Что, пока я буду рассказывать, вы тоже подумаете и выберете погоду. Для себя или кому-нибудь в подарок. В особенном и важном месте. В значительный и памятный день. Или просто так, где попало, над крышей невзрачной на вид шестнадцатиэтажки, в обыкновенный, ничем не примечательный вторник.

Согласитесь, у вас задача проще – можно выбрать все что угодно, никаких ограничений нет. Волшебник как-то хвастался, что люди ежедневно пишут ему на сайт и присылают по почте свои пожелания, немыслимые просьбы и настоятельные требования насчет погоды. Одним сию же минуту хочется грибной дождь с бесплатной радугой-приложением. Другим подавай лётную погоду для путешествия на Кубу. Кто-то мечтает о ливне, эффективно моющем машины. О дожде, под которым можно гулять без зонта и ловить лицом капли. Шутки ради, на спор или на полном серьезе просят установить подходящую погоду для клёва. Требуют завтра же наладить безветренный и ясный вечер, благоприятствующий шашлыкам. Заказывают ветер, подходящий для запуска воздушных змеев. В тайне надеясь посадить доброго волшебника в лужу, просят «мороз и солнце» для катания с горки. Требуют в течение месяца устанавливать на юго-востоке Воронежа ясное и безоблачное утро для пробежки или неторопливой прогулки с собакой. Умоляют подарить безветренный полдень для дачного бадминтона. Или прохладный осенний ветер, создающий подходящее настроение для сбора антоновских яблок.

Но вы-то человек с фантазией, не страдающий метеозависимостью, не стесненный условностями, поэтому я бы посоветовал заказать что-нибудь особенное, раскрыться и проявить себя через атмосферное явление. Зачем противиться, если в глубине души вы мечтаете, чтобы гроза и ураган оборвали провода, отключив свет, телевизор и Интернет в дачном поселке. Тогда можно будет на некоторое время стать снова свободным, ни к чему не привязанным, живым и настоящим, как в детстве, на летних каникулах у бабушки. Просто посидеть у окна, попить чай и подумать о будущем, слушая дождь. Или, возможно, втайне вы хотели бы заказать единственный в своем роде ливень с запахом земляники, чтобы разделить его на двоих где-нибудь в ближайшем Подмосковье. Можно потребовать сизый осенний ветер, кружащий над крышами крылатки кленов, отмеряющие особое время, пока вы стоите на балконе перед важным решением, первым объяснением или последним разговором. Или все-таки наилучшим сейчас был бы уносящий боль и обиды сквозняк с ароматом корицы, что беспечно носится мимо старинных особняков в узких и тихих переулках. Или перламутровый снег, окутывающий белым вальсом парня и девушку, впервые обнявшихся возле подъезда. Или двойная сказочная радуга, пробежав под которой, тут же получаешь билет в большую и безграничную любовь на все времена. Но вполне возможно, в предстоящую неделю вам больше всего на свете необходим громкий град, выстукивающий по карнизу новый хит Моби, чтобы заглушить несколько нежелательных телефонных звонков. А может быть, предвещающий большие перемены дождь, пропитанный ноябрьской свежестью и хлопаньем крыльев. Насыщенный ожиданиями ветер. Лишающий заблуждений хрустальный, колючий снег, которому надо подставить лицо в одном из волшебных, превращающих нас в самих себя мест Москвы. Перечень предложений бесконечен. Северо-западный вихрь Биржевой площади, подбадривающий на срочное продвижение по службе. Крошечные шаровые молнии в форме сердечек, стайкой пролетающие мимо заветного окна на севере Питера. Лишающая злобы, усыпляющая тревоги и опасения жара, которая околдует город на несколько медлительных недель. Винтажное погодное явление поземка, которая стелется по шоссе наперегонки с машиной всю дорогу из гостей. Акульи зубья голубых сосулек над подъездами всех, кто не сумел вовремя понять и как следует разглядеть вас. Внезапная январская оттепель с подснежниками под строго определенным, единственным на все времена окном. Три предзакатных облачка, просто так, без всякого повода, прямо вон там, над парком. Пахнущий солнцем, клейкой листвой и разгоряченной скамейкой фирменный дыдылдинский горячий снег в ноябре, декабре, феврале или в апреле на годовщину свадьбы. Или же туман, окутывающий один особенный дом сиреневой дымкой, чтобы решительно шагнуть к подъезду, заблудиться и надолго забыть дорогу назад…

Не откладывайте, попытайтесь разобраться, какую вы закажете погоду. Кто знает, вполне возможно, это прояснит и многое другое, позволит понять, чего вы на самом деле хотите, о чем втайне мечтаете, к чему стремитесь и рядом с кем были бы счастливы в эту самую минуту.

Видите, над крышами и ветвями прибрежных ясеней небо чуть шевельнулось, дрогнуло, будто от легкой щекотки. Значит, совсем скоро город заметет вселяющий надежды, исцеляющий от тоски, исполняющий самые заветные желания февральский снегопад. Не пропустите его. Думайте о погоде. Пишите письма с вашими пожеланиями волшебнику Дыдылдину. Верьте в себя. И смело воплощайте свою заветную, многообещающую и долгожданную погоду в жизнь.