Единственный в нашей семье, кто не умеет читать, это, как ни странно, книжный червь, который живет в восьмом томе энциклопедии Брокгауза. Нет-нет, повторяю, он при этом не умеет читать. Книги он рассматривает исключительно с точки зрения их съедобности. Поэтому его суждения о «хорошем» или «плохом» вкусе, по крайней мере в отношении книг, имеют весьма ограниченную ценность. Да, впрочем, мы и не считаем его равноправным членом нашей семьи.

Вероятно, теперь кто-нибудь полюбопытствует, а какие, собственно говоря, родственные узы связывают с прочими членами семьи лично меня. Должен признаться, мне и самому это не до конца ясно. Если быть точным, я вообще не знаю этих людей и, между нами говоря, совсем не уверен, что они действительно существуют. Вполне возможно, что история, только что рассказанная мною, получилась такой именно потому, что, записывая ее, я одновременно читал лежащую передо мной книгу.

И в заключение я могу предложить вам заняться тем же самым. Правда, это означает, что вы и так уже последовали моему совету, иначе ничего бы не знали о героях этой истории. Итак, если нам по пути, давайте читать вместе дальше.

В последующие три недели я был занят другими делами. Министр басен и сказок отправился с ежегодной проверкой по Стране желаний и пригласил меня с собой. Во время поездки мне довелось увидеть массу интересного. Впрочем, это уже совсем другая история, так что рассказывать ее сейчас мы не будем. Возвратившись, я, естественно, сразу же поспешил в школу волшебства, чтобы узнать, чему дети — и прежде всего мои друзья Муг и Мали — успели научиться, пока я отсутствовал.

Класс как раз старательно выполнял первое задание. Оно заключалось в том, чтобы заставить двигаться различные предметы, не касаясь их, а используя только силу желания. Муг положил перед собой спичку, а Мали — перышко; другие дети выбрали швейные иглы, карандаши и зубочистки.

Господин Зильбер вновь и вновь показывал ученикам, как это делается, заставляя, например, свой цилиндр долететь до вешалки и вернуться обратно или принуждая кусочек мела рисовать на доске.

Дети очень старались, лица их раскраснелись от напряжения, однако у них пока ничего не получалось.

— Наверное, вы не можете установить контакт с предметами, которые выбрали, — предположил учитель. — Возьмите что-нибудь другое.

Теперь дети пытались укротить ластики, шапки и перочинные ножики. Мали гипнотизировала взглядом теннисный мячик, а Муг мысленно заставлял маленькую лейку полить цветы на окне. Но, увы, безрезультатно.

— Вы должны отчетливо представить себе, — терпеливо объяснял господин Зильбер, — что эти вещи принадлежат вам так же, как, к примеру, руки или ноги. Вы двигаете ими, даже не задумываясь, — просто потому, что они являются частью вас. Вы должны вживаться в предмет до тех пор, пока не почувствуете его изнутри, как если бы он был вашим пальцем или носом. Ну а теперь действуйте, это ведь совсем просто!

И словно бы в подтверждение своих слов он отправил летать по комнате тетрадку, которая теперь напоминала крупную бабочку. Она сделала круг над головой Муга, страницами-крылышками пару раз легонько шлепнула его и затем упорхнула обратно к господину Зильберу. В этот момент лейка внезапно подпрыгнула вверх, но не полетела к цветочному горшку, а, зависнув над господином Зильбером, накренилась и выплеснула ему на голову всю воду, после чего с дребезжанием брякнулась на пол.

— Ой! — испуганно пробормотал Муг. — Извините, пожалуйста, господин учитель, я этого вовсе не хотел…

Класс дружно рассмеялся. Господин Зильбер вытер лицо большим носовым платком в крупную клетку и усмехнулся:

— Естественно, ты этого хотел, мой дорогой Муг, иначе ничего бы не произошло. Только ты не догадывался, что именно это было твоим сокровенным желанием. За меня не тревожься, я ведь не сахарный, не растаю, более того, я очень рад, что тебе наконец-то удался этот опыт. Теперь вы все видите, что сосредоточенность и внимательность никогда не бывают лишними, когда дело касается волшебства.

Не знаю, чем это объяснить, однако вслед за Мугом и остальные дети поняли, что им нужно делать. И в скором времени по классу кружили всевозможные предметы.

А спустя неделю я убедился, что уже все ученики могли легким мановением руки или просто взглядом перемещать в пространстве всякую мелочь вроде карандаша или мячика для пинг-понга, двигать столы и стулья и даже заставить шкаф висеть под потолком. Поскольку вес предмета, как они мне растолковали, не имеет абсолютно никакого значения.

Муг и Мали теперь часто пользовались своими способностями на радость родителям, упражняясь — так сказать, в качестве домашнего задания — в том, чтобы силой желания сервировать стол и после обеда убирать посуду. Ножи, вилки, ложки и тарелки как бы сами собой стройными шеренгами маршировали в столовую или удалялись обратно на кухню, чтобы тут же самостоятельно вымыться и вытереться досуха. Родители, естественно, очень гордились своими талантливыми близнецами.

Вторая тема была уже гораздо сложнее, и некоторым детям понадобился целый месяц, прежде чем у них начало что-то получаться. Задание состояло в том, чтобы заставить появиться предметы, которых нет перед глазами, то есть те, которые находятся где-то далеко.

Господин Зильбер принес с собой магнит и маленький пакетик железных опилок. Он осторожно высыпал их на лист бумаги.

— Сейчас вы видите просто горку опилок. Здесь нет никакого порядка. А теперь смотрите!

С этими словами учитель подвел магнит под бумагу, и опилки тотчас же образовали узор из расходящихся, словно по воде, кругов.

— До сих пор предмет, который вы учились перемещать, — объяснил он, — играл роль магнита, придававшего вашему желанию определенное направление. Но теперь, когда предмет находится далеко, вам придется действовать иначе.

В чем же заключался фокус? Требовалось представить себе нужную вещь так, словно вы видели ее собственными глазами. При этом нельзя было ни отвлекаться на что-то постороннее, ни думать о чем-нибудь еще. Любая мелочь была важна, иначе волшебство не удавалось. Или могла произойти история наподобие той, что вышла с Мали, когда во время урока у нее не на шутку разыгрался аппетит и вместо сандалий, которые девочка, собственно говоря, собиралась наколдовать, к ее подошвам прилипли бутерброды.

Сперва дети должны были поупражняться с хорошо знакомыми им предметами, например с гребешком, ремнем или шапкой. Для начала они оставляли эти вещи в соседней комнате, затем на школьном дворе, а потом стали уносить их все дальше и дальше. Вернувшись в класс, ученики изо всех сил желали, чтобы та или иная вещь появилась перед ними.

Когда каждый ребенок благополучно справился с заданием, господин Зильбер попросил всех в классе пожелать, чтобы появилось нечто такое, о чем они прежде не знали и о местонахождении чего даже не догадывались. На этот раз ученикам предлагалось воспользоваться картинкой или, что было еще труднее, только словесным описанием. Речь тут, к примеру, могла идти о каком-нибудь экзотическом цветке, который рос на одинокой горной вершине, или о камне, что лежал на дне океана, или, наконец, о драгоценном перстне, спрятанном на необитаемом острове, где ищут клады. Но самым сложным в этом задании было вернуть предмет туда, откуда он был взят, — при помощи того же желания. Этот момент господин Зильбер, обычно снисходительный и добродушный, строго подчеркнул. Небрежность, по его словам, здесь была абсолютно недопустима.

— Только бездарности и нечистые на руку людишки, — повторял он снова и снова, — берут то, в чем на самом деле не нуждаются, приводя тем самым мир в беспорядок.

Кто нарушает это правило, утверждал учитель, тому никогда не продвинуться в науке волшебства, и посему он подлежит отстранению от занятий. Этого, естественно, никто из детей не хотел, поэтому все они старались в точности соблюдать установленные правила.

Как уже говорилось, во время уроков ученики могли покидать школу, и частенько они уходили довольно далеко. Я иногда сопровождал их в этих вылазках, благодаря чему познакомился с прелестнейшими уголками Страны желаний. Однако у меня были и другие дела, поэтому я не могу с уверенностью подтвердить, что детям всегда удавалось возвращать вызванные предметы на место. Но поскольку господин Зильбер, похоже, был доволен ходом занятий, я полагаю, что именно так оно и было.

Между тем в Стране желаний наступила осень, подул ураганный ветер, и почти каждый день шли дожди. Склонный к простудам, я предпочитал оставаться дома. Кроме того, директор Королевской библиотеки попросил меня составить каталог, где были бы описаны сокровенные мечты обитателей Повседневного мира. И хотя эта унылая работа была мне не очень-то по сердцу, я, будучи гостем, отказаться не мог. Таким образом, все новости я узнавал из рассказов Муга и Мали — они каждый вечер заходили ко мне и сообщали о своих успехах в Школе волшебства.

Господин Зильбер приступил к следующей теме — превращение одного предмета в другой. Насколько я понял из объяснений своих юных друзей, суть задачи заключалась в том, чтобы построить между этими предметами так называемый «волшебный мост». Проще говоря, между ними необходимо было установить родство и силой желания осуществить превращение.

В случае с яблоком, которое, например, может стать мячом, вопрос решается сравнительно просто. Любой человек тотчас же видит, что оба предмета имеют форму шара, — их сходство лежит, так сказать, на поверхности. Гораздо сложнее превратить в яблоко вилку. Здесь следовало рассуждать так: вилка всегда остается вилкой, не важно, большая она или маленькая. Если вилка большая, то опять-таки все равно, изготовлена она из железа или из дерева. Деревянные вилки любого размера имеют прародительницей ветку дерева, можно даже сказать, что само дерево и есть не что иное, как огромная вилка с множеством зубцов. Разумеется, это умозаключение относится и к яблоне. Ее плод, одно какое-нибудь яблоко, лишь кажется частью дерева, но на самом деле в каждом его семечке содержится целая яблоня. Следовательно, можно смело утверждать, что яблоко — это вилка. А коль скоро это утверждение верно, то верно и обратное: вилка — это яблоко. И если придать нужное направление силе желания, выстроенный «мост» поможет превратить одно в другое.

Конечно, приведенный пример тоже довольно прост, ты быстро переходишь от одного предмета к другому. Однако существуют гораздо более сложные взаимосвязи, для которых требуется двадцать, пятьдесят, а иногда и больше сотни промежуточных элементов. Мугу и Мали нередко приходилось целый день ломать голову, прежде чем справиться с иными заданиями. Кто не верит, пусть как-нибудь сам попытается выстроить «волшебный мост» между швейной машинкой и аквариумом с золотыми рыбками, между кокосовым орехом и баяном или между домашними тапочками и солнцезащитными очками.

— И знаешь, что здесь самое поразительное? — с огромным воодушевлением сказала мне однажды вечером Мали. — То, что во всей Стране желаний, да, пожалуй, и на всем белом свете, не найдешь двух предметов, между которыми нельзя установить родство. Все таинственным образом связано между собой незримой нитью, и поэтому можно действительно превращать все во все. Если, конечно, умеешь, я имею в виду.

— Безусловно, — добавил Муг и при этом сделал умную физиономию. — Потому что все в мире едино. Так, во всяком случае, говорит господин Зильбер.

Я долго потом размышлял на эту тему, но, честно говоря, и по сей день не пришел к какому-то решению.

С четвертой темой все дети, по-видимому, справились довольно быстро — на этот раз они учились применять азы волшебства к самим себе. Когда приблизительно через неделю я мимоходом заглянул в школу, ученики занимались тем, что перемещали себя в пространстве со скоростью мысли. Правда, во время одного из таких путешествий мой приятель Муг попал в переплет.

Дело в том, что при выполнении этого упражнения необходимо точно, во всех деталях, представить то место, куда ты собираешься переместиться. Муг выбрал любимую опушку леса, однако забыл представить себе одно из стоявших там деревьев. И когда он, по своему желанию, перенесся туда, то с такой силой стукнулся о ствол, что у него искры из глаз посыпались и он без чувств рухнул на землю. Прошло немало времени, прежде чем юный волшебник смог вернуться обратно, и господин Зильбер уже начал серьезно беспокоиться из-за его долгого отсутствия. Когда же мы наконец снова увидели Муга, вид у него был плачевный: большущая шишка на лбу и синяк под глазом. Следы неудачного перемещения напоминали о себе в течение двух недель, хотя матушка тотчас же сделала ему компресс из целебных трав. Но, как говорится, нет худа без добра. Это происшествие послужило мальчугану хорошим уроком, да и остальные дети стали добросовестнее относиться к учебе.

Отработав перемещение в пространстве, класс приступил к освоению следующей премудрости. Так же, как раньше ребятишки учились поднимать в воздух предметы, теперь они учились подымать в воздух самих себя, то есть летать. Но летать — это вовсе не то же самое, что в мгновение ока оказаться где-нибудь в другом месте. Во время взлета нужно было дышать в определенном ритме, затем на секунду следовало задержать дыхание, приподнять локти и несколькими «взмахами крыльев» медленно оторваться от земли. Поднявшись достаточно высоко, можно было раскинуть руки в стороны и осторожными движениями ладоней управлять полетом. Это упражнение требовало известной сноровки, и поначалу дети беспорядочно кувыркались в воздухе, поскольку не приобрели еще необходимой плавности и взлетали слишком порывисто. Поэтому сначала они упражнялись в классной комнате, пока не научились уверенно парить под потолком, ни обо что не ударяясь и ни на что не натыкаясь. И лишь когда с этим заданием справились все, занятия переместились на улицу. Летать под открытым небом оказалось не в пример сложнее, поскольку, как уже говорилось, приближалась зима и погода стояла ненастная. Малейшего порыва ветра было достаточно, чтобы сбить ученика с курса и отнести бог знает куда, ведь ухватиться ему было не за что. Но детям, похоже, это как раз и нравилось больше всего. Они визжали от восторга, когда их начинало кружить вверх и вниз, точно на невидимых аттракционах. Господин Зильбер, естественно, летавший вместе со всеми, тщетно призывал учеников к спокойствию и порядку. И только когда несколько сорванцов что есть силы столкнулись лбами, а другие, зацепившись, повисли на верхушке дерева, все взяли себя в руки и впредь упражнялись серьезно.

Мое пребывание в Стране желаний мало-помалу приближалось к концу. Однажды вечером ко мне в гости пожаловал господин Зильбер, собственной персоной. Такого прежде не случалось, и я предположил, что у него возникли веские основания для визита. По его просьбе мы прошли в мою комнату, чтобы переговорить с глазу на глаз.

— Скоро вы возвращаетесь в Повседневный мир, — начал он, — и я полагаю, сделаете там сообщение о нашей школе…

— Разумеется, — ответил я. — Кое-какие заметки я уже набросал.

— Ну да, конечно, — кивнул господин Зильбер, — ведь именно с этой целью вы и приехали в Страну желаний. И пока вы здесь, мы будем рады видеть вас у себя, мой друг. Однако мне хотелось бы попросить вас об одном одолжении.

— В чем оно заключается? — полюбопытствовал я.

— Посещая нашу школу, вы можете описывать все, что ученики постигают, однако избегайте, пожалуйста, любого намека на то, как они это делают.

— И почему же, позвольте? — удивился я. — Ведь именно это моих читателей наверняка и заинтересует.

— Видите ли, почтеннейший, — задумчиво произнес господин Зильбер, — никогда нельзя знать наперед, в чьи руки попадут ваши заметки. Дело в том, что я всегда лично присутствую на занятиях и внимательно слежу за тем, чтобы с детьми ненароком не случилось какого-нибудь несчастья. Но не исключено, что среди ваших читателей окажутся безответственные, легкомысленные или, если угодно, слабохарактерные люди, которые не устоят перед искушением самостоятельно исполнить тот или иной трюк. А это чревато самыми печальными последствиями — как для самих смельчаков, так и для окружающих.

Я не удержался от улыбки:

— Можете не волноваться, уважаемый маэстро, у нас, в Повседневном мире, ваше волшебство не имеет никакой силы. Более того, львиная доля моих читателей просто не поверит тому, что я здесь увидел.

— И все же, — продолжал настаивать господин Зильбер, — вы не можете отвечать за всех. Поэтому я и прошу вас выполнить мою маленькую просьбу.

— Ну, если это вас успокоит… — ответил я нерешительно.

— Итак, вы даете мне слово? — переспросил он.

— Хорошо, я обещаю.

Взятое на себя обязательство нужно выполнять, даже если я считаю, что господин Зильбер напрасно беспокоится. Что ж, отныне я буду рассказывать только о том, что изучали дети, но уже ни слова не скажу, как они это делали.

Следующей, пятой, ступенью было умение превращаться в невидимку. В таком состоянии человек мог незаметно ходить повсюду, перемещаться в пространстве и даже летать. Более того, можно было проникать за закрытые двери и проходить сквозь толстые каменные стены, словно те сотканы из тумана. Когда Муг и Мали наконец овладели этим искусством, они рассказали мне, что у состояния невидимости есть и свои минусы. Например, окружающий мир выглядит так, будто ты смотришь на него сквозь дождевую завесу. Так что, скажем, письмо или книгу почитать уже не удастся — для этого придется вновь стать видимым. К тому же это состояние вызывало довольно неприятные ощущения во всем теле. А в довершение всего, оно было связано с серьезной опасностью: если ты, находясь внутри толстой стены или скалы, вдруг случайно делался видимым, то навсегда застревал там.

Слава богу, ни с кем из детей ничего подобного не случилось — об этом позаботился господин Зильбер. Так что обещание, взятое, с меня учителем, не было исключительно его прихотью.

И хотя я по-прежнему был уверен в том, что все эти вещи у нас, в Повседневном мире, невозможны, мороз пробегал у меня по коже от одной только мысли, что дело могло принять дурной оборот. Полностью же я уверился в разумности требований господина Зильбера в последнюю неделю своего пребывания в Стране желаний, когда произошел случай, поставивший под угрозу перевод Муга и Мали в следующий класс. Но лучше рассказать обо всем по порядку.

Шестая и седьмая темы плавно перетекали одна в другую, хотя по сложности они сильно отличались. В обоих случаях речь шла о создании, точнее говоря, о воплощении: в шестой лекции — предметов, а в седьмой, и последней в этом учебном году, — живых существ. Правда-правда, в Стране желаний ребятишки уже в начальной школе учатся придумывать то, чего никогда и нигде прежде не существовало.

В Повседневном мире дети рисуют карандашами и красками, лепят из глины и пластилина, а Муг и Мали учились силой желания вызывать к жизни образы, которые рождала их фантазия. Как и раньше, нужно было очень точно представлять себе каждую, даже самую маленькую, деталь, словно предмет стоял у тебя перед глазами. Только на сей раз все создавалось с нуля, без всякого образца.

Большинство детей далеко не сразу справились с этим упражнением — час или два уходили только на то, чтобы сосредоточиться и уплотнить до зримости простейшие образы. Поначалу выдуманным предметам чего-то не хватало: кукле — руки или ноги, курительной трубке — чубука, велосипеду — колес… Однако за несколько дней Мали так наловчилась, что буквально за четверть часа создала большой бокал, до краев наполненный вкуснейшим малиновым соком. После этого дела пошли намного быстрее. Через неделю Мугу удалось выколдовать настоящий паровоз — всего за одиннадцать минут! Паровоз въехал в класс, непрерывно гудя, выпуская пар и обволакивая все и вся дымом, так что ребятишки раскашлялись и чуть не задохнулись, пока мальчик пытался «обратить вспять» свое творение. Если не считать этого недоразумения, было истинным наслаждением наблюдать за фантазиями детей: тут были часы с музыкой и люстры, коньки и изразцовые печи, рыцарские доспехи и подзорные трубы, ковбойские шляпы и петарды для фейерверков — словом, все, что душе угодно, и еще бог знает что!

Седьмая, и последняя, тема, посвященная созданию живых существ, была намного труднее, и для ее освоения требовалось гораздо больше времени. Так, Мали понадобилось целых два дня, чтобы создать чудесную золотую рыбку, которая плавала в большом аквариуме, переливаясь всеми цветами радуги. Девочка была так горда собой, она так полюбила свою рыбку, что ей ужасно не хотелось с ней расставаться. Но господин Зильбер объяснил детям, что все ими созданное нужно непременно расколдовывать обратно — особенно когда дело касалось живых существ. Ведь стоит только такому существу обрести самостоятельность, как оно тут же начинает вмешиваться в жизнь своего создателя. Сохранить творение можно лишь в том случае, если в этом имеется настоятельная необходимость и все последствия просчитаны заранее. И Мали скрепя сердце заставила рыбку исчезнуть.

— Запомните, каждое создание меняет своего создателя, — не уставал повторять учитель.

Впрочем, дети, похоже, не придавали этим словам большого значения, однако вслух свое мнение не высказывали и послушно подчинялись указаниям господина Зильбера.

Муг и Мали устроили своеобразное состязание, норовя превзойти друг друга в выдумках. В течение последующих дней девочка выколдовала райскую птицу неземной красоты, которая умела насвистывать государственный гимн Страны желаний, а мальчик — маленького зверька, похожего на пони с шелковистой светло-фиолетовой гривой, который отбивал время ударами переднего копытца. Вслед за этим Мали изобрела гриб, который играл на трубе, прыгая с места на место, а Муг — двухголового человечка, который беспрестанно бранился с самим собой и протестовал против собственного существования, пока не был опять отколдован туда, откуда явился. В завершение Мали сотворила марионетку почти с себя ростом, которая умела выделывать всякие балетные па. Узнав, что ей предстоит исчезнуть, кукла начала душераздирающе рыдать. Муг в это же самое время придумал механического кобольда, который упорно настаивал на том, что он-де и есть настоящий Муг, и даже грозился расколдовать самого Муга, если тот и далее будет ему перечить. Муг, естественно, поспешил избавиться от наглеца.

А потом настал тот злополучный день перед моим отъездом из Страны желаний. К тому времени зима уже полностью вступила в свои права, укутав волшебный край толстым снежным покрывалом. Чтобы на прощание полюбоваться красотами здешней природы, я отправился прокатиться на лыжах. Пройдя вдоль берега скованной льдом реки, я направился к лесу, но, спускаясь с холма, неудачно упал и вывихнул щиколотку. Нога страшно заныла, и с каждой попыткой опереться на нее боль только усиливалась. Мне стало ясно, что без посторонней помощи мне отсюда не выбраться. Я начал громко звать на помощь, кричал изо всех сил, но вокруг простирались только уснувшие поля и леса, и услышать меня было некому.

День уже начал клониться к вечеру, опустились сумерки, и крепчающий мороз пробирал меня до костей. Усталость глухой тяжестью навалилась на меня, но я старался изо всех сил превозмочь ее, поскольку знал: уснуть означало погибнуть.

Я посмотрел на небо, которое уже затягивалось стремительно темнеющей розово-красной пеленой, и вдруг увидел две крошечные фигурки, которые кругами летали высоко над лесом, словно выискивая кого-то. Я замахал руками и закричал что было мочи; наконец те, наверху, заметили меня, быстро подлетели поближе и приземлились рядом со мной. Это оказались мои друзья Муг и Мали. Охотно признаю, что редко когда в жизни я столь бурно радовался обществу детей, как в ту минуту.

Я в двух словах обрисовал ситуацию, а близнецы сообщили, что именно так и подумали, поэтому и кинулись меня искать.

— Если хочешь, — предложили они, — мы тотчас же перенесем тебя домой.

— А как? — поинтересовался я.

— Да по воздуху, так же, как мы появились. Вдвоем мы с этим легко справимся.

Я часто испытываю головокружение, и от одной мысли, что придется лететь высоко над землей, доверившись слабым детским рукам, меня, несмотря на лютую стужу, прошиб пот.

— А нет ли, случаем, какой-нибудь другой возможности? — слабым голосом осведомился я.

— Разумеется, есть, — промолвила Мали после короткого размышления. — Я выколдую для тебя какое-нибудь животное, на котором можно ехать верхом.

— Предоставь это мне, — сказал Муг, — у меня выйдет лучше.

— Почему это? — возмутилась Мали. — И что значит лучше?

— Тебе потребуется целая вечность, — ответил Муг, — вот что это значит.

— Не хочешь ли ты сказать, что справишься с этим быстрее?

— Конечно, дорогая сестренка.

— Да ты и сам в это не веришь!

— Очень даже верю!

— Ты просто хвастаешься!

— Сама нос задираешь!

Близнецы принялись обмениваться колкостями, и, насколько я знал их, продолжаться это могло довольно долго. Между тем нога у меня нестерпимо болела.

— Послушайте, — простонал я, — а не могли бы вы наколдовать что-нибудь вместе? — (Ох, лучше бы я этого не говорил!).

Они прекратили спорить и с изумлением уставились на меня.

— А ведь действительно неплохая идея, — согласился Муг.

— Только вот получится ли у нас? — усомнилась Мали. — Ведь раньше мы ничего вместе не выдумывали…

— Может быть, вдвоем у вас получится быстрее…

— Ладно, попробуем.

Дети закрыли глаза, чтобы сосредоточиться.

— Пусть это будет лошадь, — пробормотала Мали.

— Да, но очень большая и сильная, — вставил Муг, — чтобы мы могли уместиться втроем.

— Может, приделаем ей крылья или что-нибудь в этом роде? — предложила Мали. — Тогда скорость была бы больше.

— Хорошо, а какой масти?

— Темной!

— Нет, светлой!

— Не важно, главное, чтобы летела как ветер!

— Ну что, готова? — спросил Муг.

— Не совсем…

— Поторопись же, копуша!

— Вот теперь готова.

— Тогда начали!

На несколько минут воцарилась полная тишина, дети сидели на снегу рядом со мной, зажмурившись и сжав кулаки. Было видно, что они сильно сосредоточены. Внезапно раздался ужасный грохот, а затем такой пронзительный и в то же время грозный вопль, что мы все вздрогнули. Муг и Мали вытаращили глаза, а я с трудом обернулся в сторону звука. Буквально в нескольких метрах от нас стояло некое существо — отродясь я не видел ничего более странного.

Чудище и вправду имело исполинские размеры, напоминая разом слона и бегемота. А из-за шерсти в черно-белую клетку оно походило на объемную шахматную доску. Гриву и хвост мои друзья в спешке позабыли приделать. Зрачков в глазах тоже не было видно, и казалось, что на четырехугольной морде как будто горели два прожектора, два огненных шара. Одно ухо торчало вверх, на месте другого зияла огромная дыра. К спине этого горе-творения прилепилась пара смехотворно малюсеньких крылышек, да и те были перепончатыми, как у мухи или стрекозы. Монстр перебирал толстыми, словно колонны, ногами и вставал на дыбы. И тогда было видно, что шкура, словно тесное пальто, застегнута у него на животе на пуговицы. Время от времени «слонопотам» дико фыркал, при этом из его ноздрей размером с хорошее ведро вырывался сноп коричнево-красного пламени. Затем он издал вопль — ржанием это никак назвать было нельзя — и широко разинул пасть. В ней не оказалось ни зубов, ни языка.

— Это твоя вина, — прошептала Мали.

— Или твоя, — сердито парировал Муг. — Но сейчас уже все равно. Важно, что мы доберемся на нем до дому.

— Каким образом? — спросил я, стуча зубами. — Вы думаете, что я сяду на это страшилище?!

— К сожалению, придется, — сказала Мали. — У нас нет выбора, и это, в конце концов, лучше, чем совсем ничего.

— Соберитесь с духом, — подбадривал меня Муг. — Будьте мужественным, дружище.

Однако дело приняло иной оборот. Едва Муг приблизился к монстру, собираясь на него взобраться, как тот резко отпрянул в сторону и стукнул оземь передними ногами. И хотя копыт у него не было, показалось, что по земле со свистом ахнули два паровых молота.

Муг перепугался, однако нашел в себе силы не подать виду.

— Ах ты каналья разэтакая, прекрати немедленно! — строго прикрикнул он на животное, однако голос у него дрожал. — Если не будешь делать то, ради чего мы тебя придумали, ты у нас мигом испаришься!

Услыхав такое, чудище замычало, одновременно жутко и жалобно, и бросилось наутек, так что снег за ним взвился столбом. На бегу оно вновь и вновь отчаянно пыталось взлететь при помощи своих маленьких крылышек, однако все попытки кончались бесполезными и комичными прыжками. Еще какое-то время из леса, через который монстр прокладывал себе путь, доносился хруст валежника и треск ломаемых веток, потом все стихло.

— Вернись! — в один голос закричали Муг и Мали. — Немедленно вернись обратно!

Но все было тщетно. Неудачное порождение их фантазии, похоже, послушанием не отличалось. Они сотворили чудовище и утратили над ним власть.

Муг и Мали обменялись долгим, полным тревоги взглядом.

— Что теперь скажет господин Зильбер? — пробормотал мальчик.

А девочка только тяжело вздохнула.

Честно признаться, сейчас я точно и не припомню, как в тот вечер добрался до своего пристанища. Я сильно замерз и почти ничего не понимал. Думаю, что, несмотря на мои возражения, близнецы все-таки полетели со мной по воздуху — память сохранила несколько отрывочных картин, например, как я на головокружительной высоте болтаюсь над заснеженными полями, вокруг ярко сияют звезды и кто-то цепко держит меня за воротник.

После этого у меня, помнится, несколько дней держалась высокая температура, а нога была как деревянная. Когда опасность миновала, я очнулся в своей постели уже в Повседневном мире. Очевидно, меня каким-то образом переправили домой из Страны желаний.

Первым делом я уселся за стол и написал письмо господину Зильберу, в котором, не жалея красок, рассказал, как все произошло. Меня мучили угрызения совести — я чувствовал ответственность за случившееся, ведь мои друзья натворили бед из-за меня. Поэтому я вздохнул с облегчением, когда две недели спустя получил от учителя ответ. В нем сообщалось, что недоразумение за время моей болезни благополучно улажено. Правда, перевод Муга и Мали в следующий класс некоторое время стоял под вопросом. Однако, принимая во внимание особые обстоятельства этой истории и учитывая незаурядные способности детей, было решено их не наказывать. Неудачный же продукт их совместного колдовства учитель самолично разыскал и при активном содействии обоих учеников навсегда удалил из мира. Это ведь и для достойной сожаления твари было лучше. Благодаря этому испытанию Муг и Мали заметно повзрослели. Теперь же они передавали мне сердечный привет.

На сей приятной ноте я и хочу завершить свое повествование. Все события, как я говорил вначале, произошли много лет тому назад, и оба моих юных друга уже постигают науку волшебства в университете. А во избежание каких-либо недоразумений добавлю, что сам я во время путешествия колдовать не научился — даже чуть-чуть, клянусь авторучкой! Но я ведь и не родился в Стране желаний.

— Апчхи! — каркнул один из воронов, прежде чем она успела открыть рот.

— Будьте здоровы! — приветливо крикнула Транквилла.

— Я не чихнул, — пояснил ворон, — а только представился. Перед вами мудрец Апчхи Халеф Хабакук.

— Прошу прощения! А меня зовут Транквилла Неуклюжевна, и я всего лишь обыкновенная черепаха. Не могли бы вы, мудрый Хабакук, подсказать мне, как пройти к пещере нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого? Я, знаете ли, приглашена к нему на свадьбу.

Вороны обменялись многозначительными взглядами и откашлялись.

— Конечно, я мог бы подсказать тебе дорогу, — проговорил Хабакук и в раздумье почесал когтем голову, — однако проку от этого не будет. Ибо туда, где находится сейчас наш великий султан, не под силу проникнуть даже нам, мудрецам. А уж тебе, бедной невежественной клуше, и подавно не одолеть этот путь…

— И все же, шаг за шагом… — промолвила Транквилла. Вороны опять глубокомысленно переглянулись между собой и откашлялись.

— О неразумное создание! — с важным видом прокаркал Хабакук. — Ты заблуждаешься. То, о чем ты говоришь, относится к делам давно минувших дней. А прошлое никто не догонит.

— И все же я буду у пещеры вовремя, — твердо сказала Транквилла.

— Это невозможно! — ответил Хабакук замогильным голосом. — Разве ты не видишь, что на нас траурные одежды? Несколько дней назад мы похоронили нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого. В схватке с тигром Себулоном Саблезубовичем он получил тяжелую рану, от которой скончался.

— Ах, — горестно вздохнула Транквилла Неуклюжевна, — я искренне сожалею.

— Поэтому возвращайся домой, — продолжал Хабакук, — или оставайся здесь и раздели нашу скорбь.

— Не могу, — дружелюбно ответила Транквилла, — ведь я приняла решение!

И с этими словами она снова пустилась в путь. Вороны неодобрительно посмотрели ей вслед и, пошушукавшись между собой, прокаркали:

— Что за несговорчивая особа! Неужели она хочет попасть на свадьбу того, кто уже умер?!

Опять несколько дней брела черепаха по камням и корягам, песками и перелесками, ночью и при свете солнца.

И в конце концов она добралась до леса, посреди которого расстилался усеянный цветами луг. И на этом лугу собралось множество зверей и птиц, больших и маленьких, старых и молодых, толстых и худых, мокрых и сухих. Всех переполняла радость, все будто чего-то ожидали.

— Ах, скажите, пожалуйста, — обратилась Транквилла Неуклюжевна к малюсенькой обезьянке, которая весело скакала вокруг нее и хлопала в ладоши, — как мне пройти к пещере нашего великого султана?

— Да ты прямо перед ней и стоишь, — заметила обезьянка. — Видишь вход на той стороне лужайки?

— Тогда, — осторожно поинтересовалась Транквилла Неуклюжевна, — это, наверное, и есть свадьба нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого?

— Да нет же! — воскликнула обезьянка. — Ты, видно, прибыла из дальних краев! Сегодня справляет свадьбу наш новый великий султан, Лев Двадцать Девятый.

Тут из пещеры появился величественный молодой лев с роскошной, сверкающей точно само солнце гривой. А рядом с ним выступала сказочно красивая львица. И все звери дружно закричали, приветствуя их, а потом начался пир, и гостей угощали всякими лакомствами. Песни и пляски продолжались до глубокой ночи. Светлячки озаряли лужайку, на все лады заливались соловьи, и сверчки им аккомпанировали. Одним словом, это был действительно самый замечательный из праздников, которые когда-либо устраивались в лесу. И на самом почетном месте среди гостей сидела Транквилла Неуклюжевна, несколько, правда, утомленная, но очень счастливая, и повторяла:

— Я всегда говорила, что поспею вовремя.

Леночка поднялась наверх и остановилась перед входной дверью, на которой виднелась латунная табличка со следующей надписью:

«Откуда же, — спросила себя Леночка, — фея знает, что я разыскиваю ее? А впрочем, феи знают все на свете, на то они и феи».

И она, не постучавшись, вошла.

И чуть было не свалилась в воду, так как прямо у порога раскинулось вдаль и вширь огромное небесно-голубого цвета озеро. На горизонте девочка увидела остров. К счастью, совсем рядом у берега покачивалась на волнах лодочка.

Леночка забралась в нее, и лодочка отчалила, хотя ни весел, ни гребцов в ней не было. Лодочка плыла все быстрее и быстрее, и встречные волны с пенистыми брызгами разлетались надвое, будто по водной глади скользил катер с мотором. Однако мотора здесь тоже не было. Волосы девочки так и развевались на ветру.

Уже через несколько минут волшебная лодочка причалила к острову, и Леночка выпрыгнула на песчаный берег. Тут отмель внезапно превратилась в пол, застеленный ковром, появились стены, потолок… За круглым столиком о трех ножках сидела женщина с чашечкой кофе в руках.

Впрочем, в комнате было довольно темно, поскольку она освещалась лишь несколькими свечами, вставленными в канделябры, и полной луной, которая, казалось, заглядывала в окно. Часы с кукушкой пробили двенадцать раз, вот только птица, выскакивавшая из домика, оказалась вовсе не кукушкой, а филином, который вместо «ку-ку!» двенадцать раз про-ухал «у-ху!.. у-ху!..».

— Присаживайся, дитя, — сказала фея, — и рассказывай, что тебя привело ко мне.

— А почему уже так поздно? — спросила Леночка.

— Наступила полночь, — ответила фея. — А впрочем, здесь всегда полночь. Другого времени просто не существует.

И действительно, на циферблате двенадцать раз повторялась цифра «12».

— Это весьма практично, — объяснила фея, — поскольку по-настоящему колдовать можно лишь в полночь. Ты меня понимаешь?

Леночка нерешительно кивнула, поскольку не совсем понимала, что имеет в виду фея.

— Итак, что же стряслось? — осведомилась Франциска Фрагецайхен.

Леночка тем временем уселась за столик напротив феи и принялась с любопытством разглядывать ее.

Женщина, собственно говоря, выглядела совершенно нормально — как любая другая женщина, которую встречаешь на улице. Тем не менее в ней было что-то необычное, только Леночка не сразу догадалась, что именно. Но чуть позднее она поняла: на каждой руке у феи было по шесть пальцев.

— Не придавай этому значения, — сказала Франциска Фрагецайхен, перехватив взгляд Леночки. — У нас, у фей, всегда что-нибудь не так, как у обыкновенных людей. Иначе мы не были бы феями. Ты меня понимаешь?

Леночка снова кивнула и заговорила.

— Речь идет о моих родителях, — объяснила она причину своего посещения и глубоко вздохнула. — Прямо не знаю, что с ними делать. Они просто ни в какую не хотят меня слушаться…

— Ну надо же, — сочувственно произнесла фея. — Чем же я могу тебе помочь?

— …потому что они находятся в большинстве, — продолжала Леночка, — всегда вдвоем против меня одной.

— Тут, похоже, ничего не поделать, — задумчиво пробормотала фея.

— А кроме того, они ведь гораздо больше меня, — добавила Леночка.

— С родителями чаще всего так и бывает, — заверила фея.

— Если бы они были меньше меня, — размышляла вслух Леночка, — то численное превосходство, вероятно, не играло бы уже такой роли.

— Без сомнения, — согласилась фея.

— Хотя бы вполовину меньше, чем сейчас, — предложила Леночка.

Франциска Фрагецайхен сложила вместе двенадцать пальцев и, прикрыв глаза, несколько минут обдумывала сказанное. Леночка терпеливо ждала.

— Придумала! — наконец воскликнула фея. — Я дам тебе два кусочка сахара. Они, естественно, заколдованы. Ты тайком положишь их родителям в чашку с чаем или кофе. Это не причинит им никакого вреда. Только, проглотив этот сахар, они каждый раз, как тебя не послушают, будут становиться в два раза меньше. Каждый раз вполовину меньше прежнего. Ты меня понимаешь?

И с этими словами она протянула девочке пару кусочков сахара, которые вынула из особой коробочки. Внешне они выглядели совершенно обычно.

— Большое спасибо, — сказала Леночка. — Сколько они стоят?

— Нисколько, — ответила фея. — Первая консультация всегда проводится бесплатно. Правда, вторая обойдется ужасно дорого.

— Меня это не пугает, — заверила Леночка, — потому что вторая консультация мне не понадобится. Стало быть, преогромное вам спасибо.

— Тогда до свидания, — сказала Франциска Фрагецайхен и загадочно улыбнулась.

Затем раздался хлопок, как будто из бутылки вынули пробку, и Леночка неожиданно очутилась в гостиной у себя дома. Родители были дома и, похоже, даже не заметили, что их дочь какое-то время отсутствовала. Однако Леночка сжимала в руке два кусочка сахара. И они служили подтверждением тому, что все случившееся ей не приснилось.

Мама только что внесла в гостиную чайник и вернулась на кухню, чтобы забрать тарелку с печеньем. Отец тем временем надевал в спальне домашнюю куртку.

Леночка улучила подходящий момент и подложила оба кусочка сахара в чашки родителей. В какой-то миг она почувствовала угрызения совести, но быстренько с ними справилась.

«Сами виноваты, — подумала она. — К тому же волшебное средство не причинит им никакого вреда, если они не станут перечить мне. А если все-таки станут, пусть пеняют на себя».

Затем все сели пить чай, но Леночка сказала, что ей хочется не чаю, а лимонаду.

— Ну, хорошо, — согласилась мать, — возьми себе бутылку из холодильника.

Пока все шло гладко. Но потом отец собрался посмотреть по телевизору новости, а Леночка, наоборот, мультик по другому каналу.

— Мне бы очень хотелось узнать, что произошло в мире, — сказал отец и включил «Новости».

Тут же раздалось странное «пф-фф!», как будто из велосипедной шины выпустили воздух, и отец весь как-то сморщился, внезапно став очень маленьким. Когда он вернулся и сел в кресло, то выглядел как лилипут. Причем одежда не уменьшилась вместе с ним, так что теперь удобная домашняя куртка, брюки, рубашка и галстук висели на нем мешком. До этого рост отца равнялся метру восьмидесяти четырем сантиметрам, а сейчас в нем осталась всего половина, то есть девяносто два сантиметра. Можно вообразить, какое недоумение было написано у него на лице.

— Боже мой, Курт, — испуганно воскликнула мама, — что случилось?

— Понятия не имею, — ответил отец, — чувствую себя не в своей тарелке.

— Ты вдруг стал таким маленьким, Курт, — жалобно сказала мать.

— Правда? — недоверчиво спросил отец. — Что значит маленьким?

— Раза в два меньше, — прикинула мать.

Отец встал и поспешил в прихожую к зеркалу, чтобы убедиться в этом собственными глазами. Одежда волочилась за ним по полу. Но зеркало теперь висело слишком высоко, так что матери пришлось подойти и приподнять отца.

— Действительно, — пробормотал он, увидев свое отражение. — Но это ужасно некстати! Мне как раз предложили должность начальника отдела. Что скажут коллеги?

До сих пор Леночка еще сдерживалась, но тут прыснула. Она так и каталась по дивану от хохота.

— Абсолютно ничего смешного, — строго произнесла мать, вернувшись в гостиную и усадив отца в кресло. — Дела очень плохи. Не исключено, что это какой-то вирус. Нам нужно срочно позвонить врачу и попросить его прийти.

— Нет, — ответила Леночка, которая от смеха едва могла говорить, — это не вирус.

— Много ты понимаешь в этом, всезнайка, — возразила мать и схватилась за телефон.

— Не надо! — крикнула Леночка. — Нет, нет и еще раз нет! Я не хочу, чтобы приходил врач.

— Мне сейчас совершенно безразлично, чего ты хочешь или не хочешь, — сердито отрезала мать, — сейчас речь идет о твоем бедном отце.

С этими словами она собралась было поднять трубку, как вдруг раздалось знакомое «пф-фф!», и мать вслед за отцом уменьшилась настолько, что платье повисло на ней, как на маленькой вешалке. Прежде в ней было росту метр шестьдесят восемь сантиметров, а теперь можно было насчитать лишь восемьдесят четыре сантиметра.

— Да что же это за напасть такая!.. — вот и все, что она успела еще произнести, прежде чем упасть в обморок.

Отец вскочил с кресла и в последний момент успел подхватить ее, иначе она со всего маху рухнула бы на пол и, вероятно, больно ушиблась.

— Хильда! — испуганно крикнул отец и похлопал жену по щекам. — Приди же в себя, мое сокровище!

Мать открыла глаза — они были полны слез.

— Ах, дорогой, — вздохнула она, — ну скажи на милость, как мне теперь ходить за покупками? Что люди подумают?

— По крайней мере, мы подходим друг другу по росту, — сказал отец, пытаясь хоть чем-то ее утешить. — А это уже немало.

— Вот только что я буду носить? — сокрушалась мать. — Даже Леночкины вещи мне теперь велики.

— Надеюсь, все как-нибудь образуется, дорогая, я даже уверен, что все очень скоро образуется, — заверил ее отец и поцеловал, желая приободрить. — Для начала нам следует проанализировать ситуацию. Наверняка мы что-нибудь придумаем.

Мать утерла слезы и с восхищением взглянула на своего маленького мужа, который даже в такую критическую минуту не потерял присутствия духа.

— И откуда только эта беда вдруг свалилась на нашу голову, Курт?

— Справедливый вопрос, — задумчиво произнес отец, потирая подбородок.

— Это случилось, — решила признаться Леночка, — потому что вы меня не послушались.

Родители недоуменно уставились на нее.

— Что ты сказала, детка? — спросила мать.

— Все дело в колдовстве, — объяснила Леночка. — Но если вы будете выполнять все, что я вам скажу, и никогда не станете мне перечить, с вами больше ничего не произойдет.

— Что за вздор! — воскликнул отец. — Этого просто быть не может. Мы, слава богу, живем в век науки. Итак, Леночка, если это твоих рук дело, сию же минуту верни нам прежний облик.

— Вы сами виноваты, — безжалостно отрезала Леночка. — Почему вы никогда не делаете то, что я хочу?

Родители молча посмотрели на нее.

— Похоже, — печально промолвил отец, — это и в самом деле натворила она.

— Как тебе не стыдно! — возмутилась мать. — Такое поведение не к лицу благовоспитанной девочке!

Леночка снова рассмеялась.

— Я непременно должна вас сфотографировать, — сказала она. — На память, для семейного альбома.

— Об этом и речи быть не может! — строго крикнул отец. — Только не моим фотоаппаратом!

— Не делай этого, слышишь! — поддержала отца мать. — Ты выставишь нас на посмешище.

Снова раздалось странное шипение — «пф-фф!», — и родители опять стали меньше. Рост отца теперь составлял лишь сорок шесть сантиметров, а матери — сорок два.

— Вот видите! — сказала Леночка. — Получили что хотели. Советую вам впредь мне не перечить.

Родители буквально потеряли дар речи — вид у них был довольно обескураженный. Леночка же принесла фотоаппарат и «щелкнула» их.

— А сейчас, — объявила она затем, — вам придется посмотреть вместе со мной мультик, хотя вы и маловаты для этого.

Родители терпеливо выдержали новое испытание. Отец, правда, попытался что-то возразить, однако мать ткнула его локтем в бок и выразительно приложила к губам указательный палец.

На ужин сегодня были только кексы и молоко, которое Леночка принесла из кухни. Родителям теперь требовалась самая малость, поэтому Леночка сполна могла утолить голод.

Остаток вечера прошел более-менее спокойно, поскольку родители беспрекословно подчинялись всему, что приказывала Леночка, — даже когда речь зашла о том, чтобы сыграть в лото; только вот карточки для отца с матерью были, естественно, слишком большими.

Наконец Леночка решила, что настало время укладываться спать.

— Теперь нам всем пора в постель, — объявила она, — однако на вашей кровати отныне буду спать я.

— А где же будем спать мы? — спросила мать.

— В коляске для кукол, — придумала Леночка.

— Да что же в самом деле творится! — в сердцах воскликнул отец и покраснел как рак. — Этого никто не может от меня требовать! Я как-никак взрослый мужчина и не потерплю такого унижения!

— Это уже ни в какие ворота не лезет! — поддержала его мать. — Ты не можешь поступать с нами так, детка. Это переходит всякие границы.

Снова послышался знакомый шипящий звук «пф-фф!», и отец стал теперь ростом всего лишь двадцать три сантиметра, а мать — двадцать один.

Леночка принесла из детской плюшевого медвежонка, слона, тигра, петрушку, кукол и уложила их в родительской кровати, а затем уложила в игрушечную коляску отца с матерью.

— Спокойной ночи! — сказала она и поплотнее укутала обоих. — А теперь баиньки, понятно?

После чего сама отправилась в постель — не умываясь и не почистив зубы, поскольку отныне решала эти вопросы самостоятельно. Удобно устроившись среди своих игрушек, она безмятежно заснула. А из коляски для кукол еще долго доносился горячий шепот.

Среди ночи Леночка проснулась, потому что за окном разразилась страшная гроза. Сверкали молнии, ужасно гремел гром. Девочка с удовольствием перебралась бы в постель к родителям, чтобы почувствовать себя в безопасности. Однако она и так уже лежала в их кровати, а в кукольную коляску Леночка бы не поместилась при всем своем желании. Кроме того, возле крохотных родителей ей вряд ли стало бы спокойнее. Она почувствовала себе в эту минуту чудовищно одинокой и немного всплакнула в подушку. Но на следующее утро опять засияло солнце, и все горести были напрочь забыты.

Первым делом она заглянула в коляску, но родителей там уже не было. Они связали вместе все кукольные простынки, которые оказались у них под рукой, спустились по этой самодельной лестнице на пол и сбежали.

Леночка обыскала всю комнату, окликая их:

— Эй, папа, мама, куда же вы запропастились?

Вскоре она уловила едва слышное шушуканье. Раздавалось оно из угла, где стоял диван. Девочка подошла к нему и перебрала все подушки, одну за другой, но под ними никого не обнаружила. Нагнувшись, она заглянула под диван и увидела беглецов, забившихся в самый дальний и темный закуток.

— А ну-ка немедленно выбирайтесь отсюда! — строго приказала она родителям и потом, уже приветливее, добавила: — Я вам ничего дурного не сделаю.

— Нет, — выкрикнули два голоса одновременно, — мы тебя боимся. И ни за какие коврижки отсюда не выйдем.

Тут снова раздалось — только на сей раз уже гораздо тише — то самое странное «пф-фф!», возвещавшее о том, что родители опять уменьшились вполовину.

Леночка принесла из кухни веник и принялась водить им под диваном, пытаясь выдворить из-под него родителей. Что ей в конце концов и удалось. Она увидела, как те со всех ног бросились через всю гостиную и нашли убежище под комодом.

Рост отца к этому времени равнялся лишь одиннадцати с половиной сантиметрам, а матери — десяти с половиной.

В качестве одежды они использовали носовые платки, закутавшись в них словно в тоги.

— Ну ладно, — вдогонку им крикнула Леночка, — как хотите. Значит, сегодня я завтракаю одна.

Она отправилась на кухню, достала мюсли и залила их остатками молока. Потом села за стол, не позабыв, впрочем, поставить на пол маленькое блюдечко, чтобы и родители могли подкрепиться. Ведь она была очень заботливой маленькой девочкой.

Покончив с завтраком, она оделась и — снова не умываясь — отправилась в школу. Дверь в квартиру она, как всегда, оставила открытой. О том, что произошло дома, Леночка, естественно, ни словом не обмолвилась ни учителям, ни другим детям.

Когда в полдень она вернулась из школы, тарелочка на полу в кухне была уже пуста. Родителей нигде не было видно.

На обед Леночка решила открыть банку сардин, но это оказалось совсем не просто — острым краем жестяной крышки девочка до крови порезала себе палец. Она сильно испугалась, расплакалась и бросилась искать маму с папой, умоляя их о помощи.

Наконец из-за стеллажа с книгами нерешительно показалась мать. Через какое-то время за ней вышел отец. Они просто не могли спокойно слышать, как плачет их бедная маленькая девочка.

— Ты сделала себе больно? — участливо спросила мать.

Всхлипывая, Леночка показала ей пораненный палец.

— Быстренько пойди в ванну, — сказал отец, — и промой ранку проточной водой.

— А потом возьми из белого шкафчика аптечку и принеси сюда, — добавила мать.

Леночка поспешила выполнить все, что ей велели.

Из-за крошечных размеров родителям пришлось напрячь все силы, чтобы отрезать кусочек пластыря и залепить им палец дочери. При этом они чуть было не приклеились к нему сами.

— А теперь, — сказал вконец запыхавшийся отец, — ты, может быть, будешь так любезна — покончишь с этой бессмыслицей и вернешь нам наш прежний вид? Я не лишен чувства юмора, однако считаю, что шутка слишком затянулась.

— Ничего не выйдет, — вздохнула Леночка, — я бы с радостью это сделала, да не знаю как.

И она поведала родителям о том, как ходила к Франциске Фрагецайхен, как подложила им в чай сахар и что за этим последовало.

— Хороша фея! — воскликнула мать. — Должна сказать, что эта особа мне не нравится. Никогда к ней больше не ходи, слышишь?

— Но тогда вам никогда-никогда-никогда не следует возражать мне, — объяснила Леночка, — иначе вы будете становиться все меньше и меньше, пока совсем не исчезнете.

— Не беспокойся, — заверил ее отец. — Даже если мы всякий раз будем уменьшаться вдвое, то все равно никогда не исчезнем. Это научный факт. Мы, правда, можем стать размером с атом, но жить будем.

— Может, оно и так, — вмешалась мать, — но что тогда будет с Леночкой? Кто о ней позаботится?

— Справедливый вопрос, — согласился отец, как обычно, когда не знал ответа.

В этот момент в дверь позвонили.

— Это наверняка Макс, он пришел поиграть, — сказала Леночка.

— О боже, только этого еще не хватало! — воскликнул отец. — Ни одна душа не должна застать нас в таком виде! Никому не рассказывай о том, что случилось, поняла, детка?

— Ясное дело! — ответила Леночка. — Вы пока спрячьтесь. Она пошла в прихожую и открыла дверь.

На пороге действительно стоял ее приятель Макс. Он был приблизительно одного возраста с Леночкой и носил во рту специальную пластинку для выравнивания зубов.

— Гляди, что мне подарили. — Макс прижимал к груди чудесного черного котенка. — Его зовут Зорро, и мы можем с ним поиграть.

— Это кошка или кот? — спросила Леночка.

— Разумеется, кот, — ответил Макс, — иначе его не звали бы Зорро!

Они прошли в гостиную.

— Ты одна? — поинтересовался Макс. — Родители дома?

— Да… то есть нет… — запинаясь, пролепетала Леночка. — Они… они ушли в гости к друзьям.

— Но здесь повсюду разбросана их одежда!

— Они очень торопились, когда собирались, не обращай внимания.

Макс опустил Зорро на пол, и котенок принялся с интересом обнюхивать все вокруг.

— Ну, что скажешь? — гордо спросил Макс. — У тебя ведь нет ничего подобного.

— Подумаешь, — с деланным безразличием отозвалась Леночка.

— Это замечательный кот, — продолжал Макс.

— Ну да? — усомнилась Леночка. — А мне он кажется самым что ни на есть обыкновенным.

— Нет, он редкой породы. Поэтому-то его и зовут Зорро, — объяснил Макс. — Да ты только погляди на его усы. Вторых таких на всем свете не сыщешь!

Леночка не могла больше сносить подобного бахвальства.

— У меня есть кое-что получше, — заявила она.

— Вряд ли. Я тебе не верю. — Макс улегся на пол возле котенка и стал с ним играть. — Но ты можешь погладить Зорро, — когда я рядом, он тебе ничего не сделает.

— Кое-что потрясающее, — продолжала Леночка, не обращая внимания на слова своего друга.

— И что же это такое? — сдался наконец Макс.

— Не скажу. — Леночка вдруг вспомнила о своем обещании молчать.

— Тогда, значит, ничего особенного, — снисходительно проговорил Макс, перевернулся на спину и посадил Зорро себе на живот.

— Нет, особенное, особенное! — гневно возразила Леночка и топнула ножкой. — Это гораздо лучше, чем обыкновенный котенок.

— Тогда скажи!

— Не скажу.

— Ты все выдумала, потому что у тебя ничего нет.

— Нет, есть!

— Так что же это?

— Карлики, — не удержалась Леночка.

Тайна открылась, хотя она в самом деле этого не хотела. Макс с недоумением уставился на нее.

— Чепуха, — сказал он, помолчав, — ничего такого в жизни не бывает.

— Нет, бывает, — возразила Леночка.

— Ну и какие же они? — полюбопытствовал Макс. Леночка показала размеры большим и указательным пальцами.

— Взаправду живые? — все еще отказывался верить Макс.

— Разумеется, — кивнула Леночка. Макс огляделся:

— И где же они?

— Они спрятались, — объяснила Леночка, — но еще недавно они были здесь и мы немного поболтали.

Макс ухмыльнулся:

— Понимаю. А потом они подарили тебе золотую корону и хрустальные башмачки — все, естественно, невидимое.

В это мгновение Зорро неожиданно подпрыгнул и молнией метнулся под диван. Сначала оттуда донеслось шипение, затем послышалось какое-то «чик-чик», котенок испустил жалобное «мяу!» и пулей вылетел назад, отчаянно мотая головой.

Усов у него больше не было.

Макс взял котенка на руки.

— Кто это сделал? — возмутился он. — Ах, бедный Зорро!

— Мои карлики, конечно, — торжествуя, ответила Леночка. — Теперь ты сам видишь, что с ними шутки плохи.

Макс побледнел, пробормотал что-то об уроках и поспешно ретировался.

Когда дверь квартиры захлопнулась за ним, Леночка похвалила родителей:

— Ну вы ему и показали! Воображала! Подумаешь, какой-то усатый котенок!

Родители медленно выбрались из-под дивана. На их лицах еще лежала печать пережитого ужаса.

— Как ты только додумалась пустить сюда кошку! — в сердцах воскликнула мать. — Она же нас едва не проглотила!

— Зорро никогда бы не сделал этого, — возразила Леночка.

— Только потому, — довольно сердито сказал отец, — что я, к счастью, прихватил с собой ножницы из аптечки. У меня было предчувствие, что они нам понадобятся. Без этого оружия мы бы пропали.

— Но ведь кошки не едят людей, — резонно заметила Леночка.

— Вероятно, она приняла нас за мышей, — предположила мать.

Тут Леночка все же чуточку испугалась:

— Вы думаете, что Зорро мог по ошибке съесть вас?

— По ошибке или нет, значения не имеет, — заметил отец, — но он точно погубил бы нас, если бы я не защищался.

Леночка живо представила себе, что говорили бы ей в школе, если бы разнесся слух, что кошка проглотила ее родителей. Над ней все стали бы смеяться!

— А тебя бы после этого, — сказала мать, — естественно, отправили в сиротский приют. Надеюсь, тебе это ясно?

Леночка заплакала:

— Но я не хочу в приют!

— Есть только один способ избежать этого, — твердо сказал отец. — Мы с матерью должны стать такими же, как раньше.

Однако этого Леночка тоже не хотела.

— У меня есть план получше, — заявила она.

В гостиной стоял застекленный шкаф, в котором хранились сувениры и статуэтки. Тут был толстый Будда, который качал головой, когда к ней прикасались; стеклянный шар с видом Венеции, в котором шел снег, если его встряхнуть; садовница с корзиной цветов и первый отцовский приз от шахматного клуба «Королевский конь» в форме золотой лошадки. В этот шкаф Леночка и посадила родителей.

— Здесь вы будете в безопасности, — сказала она, — только ведите себя осторожно, чтобы ничего не опрокинуть и не разбить. А если кто придет, притворитесь, что вы фигурки из фарфора.

С этими словами она затворила стеклянную дверцу. Родители отчаянно жестикулировали, однако расслышать, что они говорили, было уже нельзя. Леночка же отправилась на кухню и принялась вилкой выковыривать сардины из полуоткрытой банки, потому что проголодалась. Чтобы не скучать, она включила радио.

— Привет, Леночка, — произнес приятный женский голос, — это Франциска, помнишь меня? Франциска Фрагецайхен, фея. На тот случай, если ты захочешь меня разыскать, сообщаю: я переехала и теперь живу в подвале дома номер семь по Ветровому переулку. Если тебе потребуется вторая консультация, то за нее, как я уже говорила, придется заплатить, и довольно дорого. Но решать нужно поскорее, иначе будет слишком поздно.

Передача закончилась, и зазвучала какая-то скучная музыка. Леночка выключила радио и принялась задумчиво ковырять пальчиком в носу.

Дело постепенно принимало неприятный для нее оборот. Но одно оставалось бесспорным: вторая консультация была абсолютно ни к чему. Она никогда бы снова не пошла к фее. В этом вопросе она, в виде исключения, соглашалась с мамой. А кроме того, Леночка понятия не имела, где искать этот Ветровой переулок.

На улице меж тем опять сияло солнце. Леночка выбежала из квартиры, захлопнув за собой дверь, и поспешила во двор, чтобы поиграть с другими детьми. Вскоре она уже и думать забыла о свалившихся на нее проблемах.

Она вспомнила о них только тогда, когда в семь часов вечера вернулась домой и позвонила в дверь. Открыть ей, конечно же, никто не мог, поскольку родители были заперты в стеклянной «тюрьме», а взять с собой ключ Леночка и не подумала, потому что до сих пор в этом не было необходимости.

Теперь ее охватил страх. Она уселась на ступеньки лестницы и тихонько заплакала, хотя это вряд ли могло ей чем-то помочь.

Леночка представила, как одна-одинешенька, никому не нужная, всеми забытая, сидит она здесь всю ночь напролет, и ей стало очень-очень себя жалко. У нее не было с собой даже носового платка, чтобы высморкаться. К тому же она изрядно проголодалась, а поесть в любом случае было нечего, потому что мама, естественно, приготовить ничего не могла, а запасов дома больше не осталось. Денег же, чтобы купить себе какой-нибудь еды, у Леночки тоже не было, да и магазины уже все закрылись.

Так что жизнь в эту минуту рисовалась ей в самых мрачных, можно сказать, беспросветных тонах…

А виноваты во всех этих злоключениях, целиком и полностью, были, конечно, папа с мамой, потому что если бы они всегда делали то, чего требовала от них Леночка, дело никогда бы не зашло так далеко.

В это мгновение через распахнутое окно порывом ветра на лестницу забросило клочок бумаги, который, недолго покружив в воздухе, упал прямо к ногам девочки. Она заметила, что на нем что-то написано, подняла его и по слогам прочитала:

Давай уже закончим это дело. Придумывать тебе не надоело? Зачем своих родителей винить? Я жду тебя. Пора поговорить.

Кто это написал? Леночка перевернула листок и на обратной его стороне увидела:

Из этой бумаги (давай, поскорей,) Сначала сложить самолетик сумей, Потом запусти его в небо — и вот Ко мне самолетик тебя приведет Ф. Ф. Ф.

«Ф. Ф. Ф.», собственно говоря, могло означать только одно: фея Франциска Фрагецайхен. Да и фраза «Зачем своих родителей винить?» свидетельствовала о том, что эту весточку послала именно она.

Леночка вмиг утешилась. Она перестала всхлипывать, сложила, как умела, самолетик (хвост вышел кривоват, потому что девочка вдруг очень разволновалась и начала спешить), затем вышла на улицу и запустила его.

Ветер подхватил самолетик и погнал его перед собой, то унося высоко в небо, то обрушивая в пике, но самолет снова вставал на крыло и продолжал парить в воздухе, не касаясь земли.

Леночка со всех ног кинулась за ним.

К счастью (или то было таинственное стечение обстоятельств?), бумажный самолетик кружил себе над головами прохожих, выбирая тротуары и пешеходные переходы, иначе, перебегая улицу, маленькая девочка могла бы угодить под машину. А так с ней, слава богу, ничего не случилось, только пару раз она ступила в лужу да столкнулась с пешеходами, которые погрозили ей вслед пальцем да что-то недовольно проворчали.

Мало-помалу наступила ночь, а Леночка все еще следовала за своим проводником. Тот сворачивал то направо, то налево, и если девочка не поспевала за ним, поджидал ее, кружа в воздухе до тех пор, пока она снова не настигала его. У Леночки уже кололо в боку от усталости, она пыхтела, как маленький паровоз, но не сдавалась.

Улицы становились все темнее и тише. В конце концов, вокруг уже не было ни души. Ветер дул все напористей, он свистел, фыркал и буквально подталкивал маленькую девочку в спину.

Наконец Леночка чуть было не уткнулась носом в дверь, которая, насколько она смогла разглядеть в темноте, вообще никуда не вела.

Дверь просто стояла, сама по себе, и на ней была нарисована жирная семерка. Ниже помещалась табличка с надписью:

Дверь сама собой распахнулась, и порыв ветра неласково втолкнул Леночку внутрь. Спотыкаясь, она на несколько ступенек спустилась вниз и едва не поскользнулась, шагнув на зеркально гладкий лед.

Перед ней снова лежало озеро, уже знакомое ей по первому посещению, но сейчас оно было сковано морозом. Лодочка тоже стояла на прежнем месте, только теперь она прочно вросла в лед. Здесь царила зима, и вокруг, насколько хватало глаз, было белым-бело.

На сей раз неблизкий путь до острова Леночке пришлось проделать пешком, и притом с крайней осторожностью, шаг за шагом, — ведь было очень скользко, да к тому же она побаивалась, что лед ее не выдержит. Во всяком случае, несколько раз под ногами подозрительно хрустнуло и предательски затрещало.

Когда же, продрогнув до костей, она наконец ступила ногой на остров, то чудесным образом снова очутилась на ковре в комнате феи. Франциска Фрагецайхен так же сидела за круглым столиком о трех ножках, но теперь в окно, совершенно сбивая Леночку с толку, светило полуденное солнце. Кукушка, выскочившая из стенных часов, сейчас была настоящей кукушкой, которая двенадцать раз прокричала «ку-ку!». Однако на циферблате по-прежнему двенадцать раз было написано «12».

— Вторая консультация, — без предисловий начала Франциска Фрагецайхен, — всегда проводится в полдень, ровно в двенадцать часов. Таковы правила.

Леночка не стала спрашивать, отчего да почему.

— Сейчас ты должна решить, — продолжала фея, — что будет дальше со всеми участниками этой истории. Время, когда еще можно повернуть назад, нынче истекает. Ты меня понимаешь?

— Не совсем, — призналась Леночка.

— Ты хорошо позабавилась, дитя мое? — спросила фея.

— Ну, неплохо, — помявшись, ответила Леночка, — во всяком случае, вначале.

— Стало быть, — если, конечно, ты захочешь, — уточнила фея, — жизнь и впредь будет подчиняться тем же правилам. Твои родители будут становиться все меньше и меньше. И ты могла бы поселить их, например, в спичечном коробке. Правда, со временем потребуется увеличительное стекло или даже микроскоп, чтобы разглядеть их. Полагаю, это очень смешно, не так ли?

Леночка, пожав плечами, растерянно промолчала.

— Разумеется, — прибавила фея, — ты должна принять решение незамедлительно, потому что с известного тебе момента прошло уже слишком много времени, чтобы можно было начать все сначала. Кто зашел слишком далеко, вынужден идти дальше. В жизни часто так бывает. Ты меня понимаешь? Но возможно, ты как раз и хотела бы идти прежней дорогой? Тебе достаточно только сказать об этом, дитя мое.

Леночка вопросительно посмотрела на фею, не зная, что выбрать.

— О, я не собираюсь решать за тебя, моя милая, — заверила ее Франциска Фрагецайхен. — Ты должна поступить так, как считаешь нужным. Я лишь хотела честно предупредить тебя о последствиях. Понимаешь меня?

— Да, — ответила Леночка и шумно сглотнула. — А другой выход есть?

— Другой, — протянула фея, загадочно взглянув на девочку, — тебе, боюсь, не понравится. Более того, ты можешь сильно расстроиться. Не думаю, что это вообще тебя заинтересует.

— И все же, пожалуйста, расскажите, — попросила Леночка.

— Итак, — начала фея, — я могла бы прямо сейчас перевести стрелки часов назад и вернуться к нашей первой встрече, то есть, строго говоря, к той самой минуте, когда ты еще не положила сахар в чашки своих родителей. Для них все выглядело бы так, словно вообще ничего не случилось. Фотографию ты, разумеется, тоже не сделала бы. И об этой истории, таким образом, даже воспоминания бы не осталось. Только ты одна знала бы, что произошло, или, вернее, могло произойти, поскольку в это мгновение и для тебя самой все опять стало бы будущим. Понимаешь? И ты могла бы принять другое решение и не бросать сахар в чай.

— Правда? — спросила Леночка. — Это возможно?

— Несомненно, — ответила фея, — но тут есть одна небольшая загвоздка, без которой при всем желании не обойтись в подобного рода историях. Я ведь с самого начала предупреждала тебя, что вторая консультация будет стоить дорого.

Франциска Фрагецайхен задумчиво барабанила двенадцатью пальцами по столу.

— И в чем же заключается загвоздка? — поинтересовалась Леночка.

— В том, — фея многозначительно подняла брови, — что тебе самой пришлось бы съесть оба кусочка сахара, причем немедленно. Это единственный выход из создавшегося положения.

— А не могла бы я их просто выбросить?

— Нет, к сожалению, дитя мое. Бесполезно. Они в любом случае попадут к тому, кому были предназначены. Даже если зашвырнуть их за сто тысяч километров в море, они в тот же миг, как от них избавишься, снова окажутся в чашках твоих родителей. Это ведь не обычные кусочки сахара. Понимаешь?

— Да, но… — запинаясь пролепетала Леночка, — если я их проглочу, со мной произойдет то же самое, что случилось с папой и мамой. Тогда я сама буду становиться все меньше и меньше!..

— Безусловно, — ответила фея, — если только…

— Что «если только»?

— Если только, — повторила Франциска Фрагецайхен, — ты не станешь никому прекословить. Тогда с тобой, естественно, ничего не случится. Таковы правила.

— Вот как… — задумчиво протянула Леночка.

Она погрузилась в молчание, и фея тоже не проронила больше ни слова.

Наконец Леночка отрицательно покачала головой:

— Это мне не подходит. Я просто не справлюсь с собой!

— Я уже подумала об этом, — сказала фея. — Следовательно, мы оставляем все как есть. Впрочем, меня это не касается. Я не собираюсь тебя уговаривать. — Она взглянула на часы: — Осталось ровно десять секунд. Потом уже ничего нельзя будет изменить. Итак, время истекает…

В душе у Леночки происходила чудовищная борьба.

— Подождите! — внезапно закричала она. — Прошу вас, переведите часы назад! Тотчас же, немедленно!

Франциска Фрагецайхен вскочила со стула и указательным пальцем принялась крутить стрелку часов в обратную сторону. И это было последнее, что Леночка успела увидеть.

Она снова услышала этот странный звук — «хлоп!», — как будто из бутылки вынули пробку, и обнаружила себя дома, в гостиной, ровно в ту самую минуту, когда мама пошла на кухню, чтобы принести печенье, а папа отправился в спальню за домашней курткой.

В руке она держала два кусочка сахара, которые доказывали ей, что она не спала и все произошло на самом деле. Девочка быстро сунула сахар в рот, разжевала и проглотила.

— Леночка, — сказала мать, входя в гостиную, — тебе не следует есть столько сахара. Это вредно для твоих зубов.

— Да, мама, — ответила Леночка.

Отец расположился в своем кресле.

— Я с удовольствием посмотрел бы сейчас «Новости». Никто не возражает?

— Нет, папа, — сказала Леночка.

Родители удивленно переглянулись.

— Что с тобой, девочка? — спросил отец. — Ты, часом, не захворала?

Леночка отрицательно покачала головой.

— Иди, выпей с нами чашечку чая, — предложила мать, — тебе это будет полезно.

— Спасибо, — согласилась Леночка.

Так отныне и повелось. Жизнь для родителей превратилась в сказку.

— Ребенок мало-помалу берется за ум, — говорили они.

Однако подлинной причины произошедшей с дочерью перемены они так и не узнали — это осталось Леночкиной тайной навеки. Ну, во всяком случае, надолго, точнее, до следующей пятницы.

В тот день отец, помнится, сказал:

— Дочка, так дальше продолжаться не может.

— Да, папа, — послушно ответила Леночка.

— Что-то с тобой не в порядке, — вступила в разговор мать. — Ты стала как чужая. Вообще, у меня такое чувство, будто нашу Леночку подменили.

— Любой нормальный ребенок время от времени вступает в пререкания, — продолжал отец. — У тебя больше нет собственного мнения?

— Нет, папа.

— Нас это очень тревожит, — обеспокоено проговорила мать. — Ты могла бы, по крайней мере, хоть изредка, немного нам противоречить? Только чтобы мы порадовались, что у нас растет нормальный ребенок…

Тут Леночка растерялась и уже не знала, как ей быть. Скажи она «нет», это было бы возражением, и возмездие за него последовало бы незамедлительно; но и скажи она «да», пообещай возражать, результат был бы столь же плачевным. Вместо ответа она тихонько заплакала.

— Ради всего святого, — в один голос воскликнули родители, — неужели все настолько плохо? Если тебя что-нибудь беспокоит, поделись с нами, девочка. Ты же можешь обо всем нам рассказать!

И тогда Леночка, всхлипывая, поведала родителям историю о фее и о волшебных кусочках сахара.

— Это ни в какие ворота не лезет! — всплеснула руками мама, выслушав дочь. — Какая коварная особа эта фея.

— Точно, — поддержал ее отец, — ее деятельность должна быть запрещена законом.

— Ах, моя несчастная девочка, — обняв Леночку, принялась утешать ее мать, — успокойся. Твой умный отец наверняка найдет выход из положения. Не правда ли, Курт, мой дорогой, ты сумеешь распутать этот клубок?

— Само собой, — ответил отец и откашлялся. — Дайте только немного подумать.

Он принялся расхаживать взад и вперед по комнате, а жена с дочерью следили за ним взглядом.

— Готово, — сказал он после пятого разворота. — В сущности, все очень просто. Сахар для тела — то же самое, что бензин для автомобиля. Поэтому волшебство будет действовать на тебя лишь до тех пор, пока сахар, который дала тебе фея, находится в твоем теле. А организм, как известно, перекатывает его довольно быстро. Значит, от этих кусочков жара остались одни воспоминания.

Леночка перестала плакать и высморкалась:

— Ты действительно так думаешь?

— Конечно, — заверил ее отец. — Ну-ка, возрази мне разок. Так, ради эксперимента.

— Да, папа, — послушно сказала Леночка. — А если не поучится?

— Нет, — заявила мать, — ты должна возразить нам по-настоящему. А не абы как, вполсилы.

— Но тогда вы должны мне что-нибудь строго приказать, — тяжело дыша от волнения, выговорила Леночка.

Отец выпрямился и сделал строгое лицо.

— Ну хорошо, я велю тебе немедленно сделать кувырок.

— Нет, — тихо проговорила Леночка, — я не хочу. У меня сейчас совершенно не кувырковое настроение.

Все трое замерли в напряженном ожидании, однако ничего страшного не случилось. И, с облегчением рассмеявшись, все обнялись. Отец оказался прав. Он действительно был умным человеком.

Теперь они, собственно говоря, могли бы и забыть эту фантастическую историю. Но кое-какую пользу она все-таки принесла: отныне Леночка возражала родителям и родители возражали Леночке только в случае крайней необходимости, когда в этом действительно была нужда, а не просто так, из прихоти.

И поэтому впредь они жили в полном согласии друг с другом и порой с благодарностью вспоминали фею Франциску Фрагецайхен.

Ах да, не забудем напоследок сказать: Леночка куцыркалась потом с большим удовольствием — и по команде, и без нее.

Норберт зло скосил на него глаза и хрюкнул:

— Убирайся вон! Я требую относиться ко мне с почтением! Исчезни, и как можно быстрее!

— Не кипятись, остынь, — миролюбиво прощебетал Карлхен. — Теперь ты, стало быть, сам себе царь и бог, Норбертошенька. Ты действительно одержал грандиозную победу. Но может быть, тебе нужно кое-что еще?

— У меня и так все есть, — проворчал Норберт.

— И тем не менее, — сказал Карлхен, — кое-чего тебе, как всякому победителю и властелину, все-таки не хватает. А именно — памятника.

— Чего-чего? — переспросил Норберт.

— Знаешь ли ты, — продолжал Карлхен, — что тот, кому не поставлен памятник, не может считаться настоящим победителем и властелином? Поэтому повсюду на белом свете таким выдающимся личностям, как ты, воздвигают памятники. Тебе он тоже не помешает.

Норберт тупо уставился в одну точку — как всегда, когда напряженно думал. Эта пичуга несомненно права. Он, Норберт Накендик, — настоящий победитель и властелин, но прежде всего — выдающаяся личность. И теперь он тоже хочет иметь памятник.

— Как же изготовить такую штуку? — спросил он. Карлхен Кламмерце взъерошил перышки.

— Н-да, в твоем случае это действительно проблема, поскольку в саванне, к сожалению, уже не осталось никого, кто мог бы воздвигнуть тебе памятник. Придется тебе сооружать его самому.

— А как? — заинтересовался Норберт.

— Во-первых, он должен походить на тебя, — объяснил Карлхен, — чтобы все сразу видели, кому этот памятник поставлен. Ты сумеешь вырезать себя из дерева или высечь в камне?

— Нет, — признался Норберт, — не сумею.

— Жаль, — покачал головой Карлхен, — тогда тебе придется обойтись без памятника.

— Но я хочу памятник! — зло рыкнул Норберт. — Пораскинь-ка хорошенько мозгами!

Карлхен сделал вид, что глубоко задумался, скрестил за спиной крылья и принялся деловито расхаживать взад и вперед по голове носорога.

— Пожалуй, существует еще одна возможность, — наконец проговорил он, — но боюсь, это будет для тебя слишком обременительно.

— Для меня, — нетерпеливо просопел Норберт, — нет ничего слишком обременительного. Говори!

— Ты должен сам стать своим собственным памятником, — заявил Карлхен.

— Ага, — пробурчал Норберт и опять уставился в одну точку. Ему потребовалось довольно много времени, чтобы понять, к чему клонит Карлхен. Наконец он пришел в прекрасное расположение духа.

— Итак, что мне нужно делать? — спросил он.

— Ты должен, — объяснил Карлхен, — взойти на высокий пьедестал, чтобы тебя отовсюду было хорошо видно. И потом замереть, как будто ты вылит из бронзы. Понимаешь?

— Что тут особенно понимать, — буркнул Норберт и припустил рысью. Неподалеку в степи лежала огромная каменная глыба. Норберт вскарабкался на нее и принял величественную позу.

Карлхен издали придирчиво осмотрел его.

— Чуть-чуть приподними левую заднюю ногу, — крикнул он. — Вот так, очень хорошо! Теперь голову чуточку выше! Ты должен гордо и победоносно смотреть вдаль.

— Но я близорук, — проворчал Норберт.

— Тогда смотри в будущее, — посоветовал Карлхен. — Впрочем, это не имеет значения, потому что памятник должен не глядеть, а выглядеть. Вот так, замечательно. Ты производишь неизгладимое впечатление. Стоп! С этого момента больше не шевелись!

Он подлетел к Норберту и снова уселся на его большой рог.

— Теперь у тебя есть все, что должен иметь настоящий властелин, — сказал он, — даже памятник. Да еще какой! Такому можно только позавидовать. Все грядущие поколения будут с восхищением взирать на тебя и благоговейным шепотом повторять твое имя: Норберт Накендик! Разве что тебя или твой памятник свергнут. Впрочем, это одно и то же.

Носорог, боясь шевельнуться, озабоченно скосил глаза на Карлхена Кламмерце и, не размыкая губ, промычал:

— Что ты имеешь в виду?

— Случается, — радостно прочирикал Карлхен, — что властелина свергают. Например, во время революции. А когда властелин свергнут, тогда, естественно, сносят и его памятник. Потому что если кто-нибудь покусится на памятник властелина, который еще не свергнут, то его, разумеется, немедленно посадят в тюрьму или казнят. Разве что он успеет убежать.

— Минуточку, — остановил его Норберт, — объясни.

— Ах, — небрежно промолвил Карлхен, — не беспокойся об этом, толстячок. Кому нынче свергать тебя? Или твой памятник, что, как я уже говорил, одно и то же. Разве что ты сам себя свергнешь.

— Каким образом? — растерялся Норберт. — Что значит «сам себя свергнешь»?

— Если ты, к примеру, спустишься с постамента, — ответил Карлхен, — то тем самым свергнешь свой памятник. Далее одно из двух: либо ты еще властелин, либо уже нет. Если ты свергнешь себя как властелина, тебе придется себя казнить, потому что во время революций действуют именно так. Но если ты свергнешь свой памятник, то, будучи властелином, ты тоже должен будешь себя казнить, разве что успеешь сбежать до того, как сам себя арестуешь. Это же ясно, как апельсин!

— Проклятие, — пробормотал Норберт, — я и не представлял, насколько это обременительно.

— Н-да, — подтвердил Карлхен, — поэтому-то лишь выдающиеся личности и удостаиваются памятников. Однако у тебя теперь уйма времени, чтобы как следует все обдумать. Прощай, толстячок! А я поищу себе другое пристанище, где смогу спокойно заниматься своим ремеслом. Ведь одним тобой сыт не будешь.

С этими словами волоклюй улетел, и его щебет звучал подобно звонкому смеху.

А Норберт Накендик остался стоять памятником самому себе, не осмеливаясь пошевелиться.

Норберт стоял и стоял, точно вылитый из бронзы, устремив в будущее победоносный взгляд, хотя был близорук. Он был очень доволен тем, что обладал памятником.

И так он простоял несколько дней и ночей, погрузившись в дремоту. Он многое бы отдал за то, чтобы хоть одним глазком взглянуть на себя со стороны, если уж не осталось никого, кто мог бы им восхищаться. Несомненно, он представлял собой грандиозное зрелище!

Однако мало-помалу он начал испытывать голод, весьма, надо заметить, сильный голод, можно даже сказать, невыносимый голод.

«А что, если я быстренько спущусь вниз, — подумал он, — и набью полный рот травы? Никто ведь этого не увидит».

Но в ту же секунду он ужасно испугался самого себя. Ведь подобный шаг означал бы, что он собирается свергнуть собственный памятник или, скорее, себя как властелина. Или кого там еще? Он принялся мучительно думать.

Норберт стоял на каменной глыбе и старался привести свои мысли в порядок. Итак, если он сойдет вниз, то сам себя свергнет. Если он свергнет себя как памятник, тогда, как властелин, он должен арестовать самого себя и казнить. Разве что он даст деру прежде, чем как властелин это заметит. Но так дело не пойдет. Если же он свергнет себя как властелина, то ему придется удирать от самого себя как мятежнику, в противном случае он схватит самого себя и казнит. Но может ли он сбежать, сам того не заметив? Так тоже ничего не получается. Стало быть, ему не остается ничего другого, как неподвижно стоять здесь, иначе случится беда.

Но поскольку отчаянное чувство голода от этого решения ничуть не уменьшилось, в Норберте Накендике начало медленно нарастать недоверие, недоверие к самому себе. Неужели он стал своим злейшим врагом? Может, он до сих пор просто не замечал этого? Он решил на всякий случай зорко присматривать за собой и ни на секунду не выпускать себя из виду, даже во время сна. Ах, он готов был с собою разделаться!

Норберта Накендика действительно можно было обвинить в чем угодно, только не в том, что слово у него расходилось с делом.

Однако его бдительность в отношении самого себя не мешала ему худеть все сильнее и сильнее. И постепенно носорог съежился внутри своего мощного панциря до жалкого комочка. Наконец Норберт Накендик усох и ослаб так, что ноги его уже не держали. И он шлепнулся наземь, но смотри-ка — панцирь продолжал стоять!

Норберт, или то, что от него еще осталось, вывалился из своих могучих доспехов и кубарем скатился с каменной глыбы, которая служила ему постаментом. Низвержение прошло довольно болезненно, так как кожа у Норберта была нежной, словно у молочного поросенка. Тем не менее он обрадовался такому повороту событий, потому что памятник его не был свергнут, а он все-таки получил возможность поесть.

— Жаль только, — сокрушался он, — что вокруг такая темень. — (Действительно, в эту ночь было темно хоть глаз выколи: небо затянули черные тучи, и надвигалась гроза.) — Я с удовольствием взглянул бы на себя на постаменте.

В эту минуту ударила молния, и на мгновение в степи стало светло как днем. И тут Норберт увидел на каменной глыбе нечто такое, чего никогда в жизни не видел, потому что в саванне нет зеркал. Он увидел своего злейшего врага!

— На помощь! — пронзительно завопил он, позабыв от охватившего его ужаса, что он голоден, что он безумно устал, и пустился наутек так быстро, как только позволяли его ослабевшие ножки. Он мчался — нагой, не разбирая дороги, по степи, по пустыне, по джунглям — и не мог остановиться, ибо он, как и другие звери, теперь тоже хотел найти уголок, где бы он мог спрятаться от самого себя.

Что с ним стало? Кто знает… Может быть, он и по сей день бегает по белу свету, но не исключено, что ему удалось найти где-нибудь пристанище и начать новую жизнь. Уже без панциря. Если вам однажды повстречается нагой носорог, спросите у него сами.

Нам же остается только добавить, что звери, сбежавшие от Накендика, вернулись в родные края — после того как разнеслась весть о том, что панцирь пуст.

Они не стали свергать памятник, а оставили его для грядущих поколений — в назидание.

— Боже правый! — перепугался я, увидев, что лицо большого ребенка сморщилось и он готов разрыдаться. — Ты не ушибся?

От волнения я позабыл обратиться к ребенку на «вы». Но он не обиделся на меня за подобную фамильярность и, мужественно сдержав слезы, улыбнулся:

— Ничего страшного.

Начиная с этого момента мои воспоминания несколько путаются, потому что события начали развиваться с катастрофической скоростью. Помню, я выбежал на кухню, чтобы принести ведро с водой, поскольку хотел спасти рыбок. Вернувшись в комнату с полным ведром, я увидел, что большой ребенок тем временем распахнул платяной шкаф, вытащил из него все мои костюмы с рубашками и теперь вытирал дми пол. Я тотчас же сообразил, что делает он это, само собой разумеется, не со зла, а лишь желая помочь мне.

Подбирая рыбок и выпуская их в воду, я деликатно объяснил ребенку, что для уборки не стоит использовать костюмы и рубашки, поскольку они придут в негодность.

— Ничего страшного, — с воодушевлением ответил он, желая показать, что не нужно принимать так близко к сердцу столь незначительное происшествие.

Я побежал на кухню с ведром, в котором теперь плавали мои рыбки, чтобы найти там подходящую посуду, куда мог бы на время поместить своих маленьких любимиц (ведро требовалось мне для уборки). Перебирая кастрюли и миски, я услышал странный шум в гостиной. Но поскольку на сей раз за ним не последовал крик, я не придал этому значения. Ведь я же знаю, как болезненно реагируют дети, когда им по каждому поводу твердят, что они-де не должны делать того или этого.

Когда я наконец вернулся в комнату, мой юный гость натянул через нее веревку, уронив при этом на пол две картины и разбив вдребезги антикварное зеркало, и повесил сушиться мокрые костюмы и рубашки. Я был тронут его заботой. Только, к сожалению, ребенок — вероятно, для того, чтобы вещи сохли быстрее, — разжег прямо на ковре в гостиной большой костер из бумаги, которую он обнаружил на моем письменном столе.

Ребенок, естественно, действовал из самых лучших побуждений. Ему ведь и в голову не могло прийти, что толстенная стопка мелко исписанных листов была моей новой книгой, которую я только что завершил. Я подскочил к костру и стал выхватывать из пламени обгорелые страницы, чтобы спасти хоть что-нибудь.

Юный гость последовал моему примеру, однако, видимо, принял мои действия за веселую игру, потому что принялся разбрасывать горящие обрывки по всей комнате.

— Остановись! — крикнул я. — Не делай этого! Ты же весь дом спалишь!

— Ничего страшного, — заметил большой ребенок. Дальше события сменяли друг друга как в калейдоскопе.

Я только успел вызвать по телефону пожарных, а затем потащил ребенка, который радостно смеялся и явно не сознавал, в какой опасности мы находимся, вверх по лестнице, потому что путь к выходу был отрезан разбушевавшимся пламенем. Кончилось тем, что мы через окно на чердаке выбрались на крышу.

— Послушай, — задыхаясь от густого дыма, проговорил я. — Сейчас ты должен проявить благоразумие и слушать меня внимательно, чтобы все сделать правильно. Нам придется прыгать отсюда вниз.

— Ничего страшного, — пожал плечами ребенок.

И тут мы прыгнули. С ним, к счастью, ничего не случилось, поскольку он упал на меня, следовательно, приземлился относительно мягко, тогда как я сломал себе руку и ногу.

Последнее, что я запомнил, прежде чем меня унесли на носилках, это был большой ребенок. Он стоял в зареве горящего дома и приветливо махал мне рукой. Нет сомнений, что действовал он без всякого злого умысла.

Вот уже две недели, как я лежу на больничной койке, рука и нога в гипсе. Пройдет еще немало времени, прежде чем меня выпишут. Затем мне нужно будет найти себе новый дом. Новую одежду мне тоже, естественно, придется покупать, а свою книгу я должен буду написать заново, с самого начала. Большого ребенка я с тех пор ни разу не видел. Говоря откровенно, я бы не очень расстроился, если бы мы так никогда и не встретились.

— Ага! — воскликнул он, увидев путешественника. — Да тут, без сомнения, гость пожаловал. Хотя никакого проку мне от этого не будет, я все же хотел бы знать, с кем имею честь познакомиться.

— Ступе, — с легким поклоном отрекомендовался ученый. — Станислаус Ступе, шутковед и чепухолог, занимаюсь важными научными исследованиями.

— Какая жалость! — ответил странный малый и подпрыгнул, отчего все его бубенчики дружно зазвенели. — Меня зовут Низельприм, однако не стоит труда, сударь, пытаться это запомнить.

— А что же, простите, достойно жалости? — поинтересовался Ступе. — И почему не стоит труда?

— Ох, бессмысленно объяснять вам это, любезный, потому что вы все равно не удержите всех объяснений в голове.

— Уверяю вас, — возразил Ступе, — память у меня довольно хорошая.

— Однако здесь она вам не поможет. — Низельприм уныло покачал головой. — Дело не в вашей памяти — дело во мне.

У Ступса возникло ощущение, что он явился сюда совершенно некстати, и поэтому со свойственной ему учтивостью он произнес:

— Нижайше прошу прощения, если я вас побеспокоил, господин Низельприм. Может быть, я загляну к вам в другой раз, когда вам позволит время…

— Нет-нет, ради всего святого! — смущенно пробормотал Низельприм. — Входите, пожалуйста… даже если это совершенно бесполезно.

Ступе проследовал за хозяином в убогую хижину. В ней была одна-единственная комната; скудную мебель, видно, сколотили из трухлявых досок — из обломков кораблей, прибитых волнами к берегу; а вместо посуды в ход пошли ржавые жестянки. Как ни странно, стол был накрыт на две персоны.

Низельприм предложил Ступсу занять место за столом. Непрестанно вздыхая, он из маленького бочонка наполнил до краев два самодельных бокала.

— Это ром, что остался после кораблекрушения, — пояснил он. — Пейте, пожалуйста, он все равно долго не протянет.

— Так вы ждали меня? — спросил Ступе. Отчаяние хозяина дома так и бросалось в глаза, вызывая у гостя искреннее сочувствие.

— Увы, нет, — жалобно ответил тот. — Вторая жестянка предназначалась моему брату Назелькюсу. Но я хлопочу напрасно, поскольку Назелькюс вообще ничего обо мне не знает.

Он позабыл меня, как забывает каждый. Такова моя участь. — Казалось, у Низельприма вот-вот потекут слезы.

— Искренне сожалею, — пробормотал Ступе и отхлебнул немного рома. — Я едва могу представить себе, что вас можно забыть, ведь у вас поистине незабываемый вид.

Низельприм горестно кивнул:

— Да, я действительно изо всех сил стараюсь произвести впечатление. Это платье с колокольчиками я ношу вовсе не потому, что оно мне нравится, а чтобы остаться хоть у кого-нибудь в памяти. Но я знаю, что это пустые надежды, что все напрасно. Эта способность — способность запоминаться, — которой обладает всякий человек и ничуть ей не удивляется, у меня, знаете ли, отсутствует. И так было всегда. И вы, сударь, тоже будете помнить обо мне лишь до тех пор, пока видите перед глазами. В тот самый миг, когда мы с вами расстанемся, вы забудете меня раз и навсегда. Вы забудете меня так, словно мы с вами никогда и не встречались. Можете ли вы представить себе, каково мне жить с таким грузом? Вы видите перед собой несчастнейшее существо!

Он громко всхлипнул и залпом осушил свою жестянку.

— Речь, вероятно, идет о какой-то болезни? — полюбопытствовал Ступе и осторожно отхлебнул из своей.

Низельприм заново наполнил свой бокал.

— Однажды в молодости я побывал у врача, потому что сказал себе: «Низельприм, тебе явно чего-то недостает! Тебе не хватает того, чем могут похвастаться все остальные, а именно умения оставаться в памяти других людей». Я подробно описал доктору свой недуг. Он внимательно выслушал меня и сказал, что ему-де нужно поразмышлять над этой проблемой.

Низельприм опять залпом выпил ром.

— Ну и?… — осторожно спросил Ступе.

— Продолжения не последовало, — ответил Низельприм и утер навернувшиеся на глаза слезы. — Едва я вышел из кабинета, как врач, естественно, тут же меня позабыл, и ему не над чем уже было размышлять. Спустя некоторое время я даже написал ему письмо, но от этого, разумеется, ничего не изменилось, потому что врач не мог вспомнить того человека, который побывал у него на приеме и звался Низельпримом.

— Действительно, дело запутанное, — согласился Ступе. — Стало быть, если вы, к примеру, выйдете сейчас из комнаты, то я подумаю, что все время находился здесь один?

— Совершенно верно, — вздохнул Низельприм. Он отжал в бокал кончики усов, намокшие от слез. — Однако не поймите меня, сударь, превратно. Плачу я не по этой причине. Я плачу из-за своего любимого брата, которого мне не суждено прижать к груди и расцеловать — никогда-никогда-никогда. Это злой рок.

— Ах, ну да, правильно, — спохватился Ступе. — Вы ведь, собственно, поджидали своего брата. Почему же он не пришел?

— Он никогда не приходит, — снова принялся сетовать Низельприм. — То есть он, возможно, все же когда-нибудь придет, возможно, он даже уже здесь, но мне от этого не легче. Это ужасно, просто ужасно!

— Вы меня окончательно запутали, — признался Ступе. — Если это не слишком затруднит вас, объясните мне, в чем, собственно, дело.

— Зовут его Назелькюс, — начал свой рассказ Низельприм, — это я помню абсолютно точно.

— И правда, — вставил Ступе, — я видел это имя на указателе внизу, у подножия горы.

Совершенно верно продолжал Низельприм Вот только, чтобы попасть к нему, надо двигаться в противоположном направлении, хотя он точно так же живет на вершине этой горы, в этой же самой хижине. И тем не менее… тем не менее…

Он опять начал громко всхлипывать и должен был осушить еще одну жестяночку рома, прежде чем смог взять себя в руки. Ступе терпеливо ждал.

— Итак, дело обстоит следующим образом, — наконец возобновил Низельприм свой рассказ. — Мы с братом близнецы и похожи друг на друга как две капли воды. И все же мы совершенно разные. Я хочу сказать, что его история совершенно отличается от моей… — Он прервался и пристально посмотрел гостю в глаза: — Скажите, пожалуйста, почтеннейший, а вы, часом, уже не побывали у него?

— Нет, насколько я знаю, — ответил Ступе. — Во всяком лучае, я этого не помню.

Низельприм меланхолично кивнул:

— Это свидетельствует о том, что вы действительно не были у него, потому что его вы бы точно запомнили.

— Должен ли я заключить из ваших слов, что ваш брат не традает таким же, если позволено так выразиться, недугом, как вы?

— Ох, у него тоже есть изъян! — воскликнул Низельприм. — Но при всем желании нельзя сказать, что он от этого страдает. Я ведь говорил, что с ним все обстоит ровным счетом наоборот. Назелькюса никогда нельзя заметить, пока он находится рядом с вами. И только когда он уходит, ты вспоминаешь, что он здесь был. К примеру, он мог бы сейчас находиться здесь, с нами и мы оба тем не менее ничего бы об этом не знали. Но стоило бы ему покинуть нас, как мы совершенно отчетливо вспомнили бы, что он был у нас, что говорил и что делал.

Ступсу показалось, что в голове у него все закружилось. И чтобы хоть как-то помочь себе, он пробормотал:

— Ну, я обещаю передать вашему брату привет от вас, если мне доведется случайно столкнуться с ним.

— Это невозможно! — закричал Низельприм, мало помалу начавший терять терпение. — Вы совершенно ничего не поняли из моего рассказа. И вы еще называете себя ученым! Вы не сможете передать привет моему любимому брату-близнецу, это абсолютно исключено. Во-первых, потому, что только расставшись с ним, вы поймете, что видели его; и, во вторых потому, что как только мы с вами расстанемся, вы уж не сможете вспомнить обо мне. В этом противоречии — ответ на вопрос, почему он не знает и никогда не узнает о моем существовании. Хоть теперь-то вы разобрались, что к чему, сударь?

Ступе утвердительно кивнул — скорее, из вежливости.

— Ну хорошо, — продолжал Низельприм, — я верю вам поскольку пока дело выглядит сравнительно просто. Усложняет его, собственно, лишь то обстоятельство, что мои любимый брат как две капли воды похож на меня. Он даже носит такой же наряд с бубенчиками — вероятно, чтобы досадить мне. Ведь по характеру мы совершенно разные Он например, в пику мне всегда весел и готов к всевозможным проделкам, но подчас ведет себя крайне безответственно. О, я мог бы порассказать вам о безобразиях, которые он учинял!.. Ведь Назелькюс, ничем не рискуя, мог позволить себе что угодно, поскольку его присутствия никто не замечает. А все шишки сыпались на мою голову: меня привлекали к ответу за его бесцеремонные выходки, ведь все думали, что я — это он. А как я мог доказать обратное?

— Однако, — вставил Ступе, — насколько я успел заметить, этот остров необитаем, если, разумеется, не считать вас… и, вероятно, вашего брата. С кем же он в таком случае разыгрывает свои злые шутки?

— Именно из-за него, — объяснил Низельприм, — мы и живем теперь здесь, в этой глуши. Я, признаться, довольно плохо переношу одиночество, поскольку по своей природе человек компанейский. Но раньше, когда мы жили в других краях, среди разных людей, выходки брата нередко доставляли мне невыносимые страдания. Пару раз меня даже бросали в тюрьму за поступки, которые совершал не я, а Назелькюс. Впрочем, на него нельзя обижаться, поскольку он ведь даже не догадывался о моем существовании, когда случайно оказывался у меня, чего я, в свою очередь, тоже не в состоянии заметить.

— А расстаться с ним вы не могли бы? Ну, чтобы облегчить свою тяжелую участь?

— Да как? — воскликнул Низельприм. — Скажите мне на милость, как? А кроме того, я же люблю его, он мой единственный брат. Другой родни у меня нет.

— Н-да… — промолвил Ступе, — я даже не знаю, что вам и посоветовать.

— Вот видите, — всхлипнул Низельприм, — советовать-то и нечего. Я вынужден в одиночку бороться со злодейкой судьбой, потому что моему брату от рождения досталась лучшая доля. Впрочем, если вы все же встретите Назелькюса, не верьте ни единому его слову. Он, в отличие от меня, обходится с истиной как хочет. Точнее, он лжет всякий раз, как открывает рот. Однако зачем это я тут распинаюсь? Совершенно бессмысленно давать вам советы, поскольку, едва мы расстанемся, вы тотчас же позабудете и меня, и наш разговор.

— Послушайте, — прервал его Ступе, которому нескончаемые причитания хозяина дома мало-помалу надоели. — Я предлагаю вам отправиться со мной на корабль и сопровождать меня в научной экспедиции.

Низельприм в крайнем изумлении уставился на него.

— А своего бедного брата я, значит, должен буду оставить здесь? Совершенно одного? И рядом с ним не будет никого, кто мог бы позаботиться о нем? Как вы себе это представляете, сударь?!

— Он мог бы отправиться вместе с нами, — предложил Ступе.

— Вы можете мне гарантировать, что он на самом деле сделает это?

Ступе на некоторое время задумался и затем отрицательно покачал головой:

— Нет, если положение вещей действительно таково, как вы его описали, то в этом никогда нельзя быть уверенным.

— Ну вот, пожалуйста, — развел руками Низельприм, — вы сами все понимаете.

— В любом случае, — сказал Ступе и поднялся из-за стола, — я, к сожалению, должен вас покинуть. Меня ждут на корабле. Большое спасибо за гостеприимство.

— Куда же вы дальше направитесь? — спросил Низельприм, очевидно стараясь немного оттянуть минуту прощания.

— Наша экспедиция, — объяснил Ступе, — разыскивает окутанную тайнами страну Бредландию. Согласно имеющимся у нас сведениям, она находится где-то неподалеку.

Низельприм кивнул:

— Очень может быть, что и совсем рядом, однако вам до нее ни за что не добраться.

— Это почему же?

— Об этом вам следовало бы порасспросить моего любимого брата. Ну а я желаю вам счастливого плавания, сударь.

Они обменялись рукопожатием, и Ступе поспешил покинуть хижину.

Поскольку дорога, которая вела бы вниз, отсутствовала, ему волей-неволей пришлось, рискуя жизнью, карабкаться с уступа на уступ. Он спускался к морю, огибая гору по спирали, потому что прямой путь к побережью был слишком крутым и опасным.

Вскоре ученый едва переводил дух, со лба у него ручьями струился пот. Он опустился на ближайший камень, оглянулся назад и заметил, что там, где он только что прошел, образовалась дорога. Она сбегала себе вниз по склону и заканчивалась там, где сейчас сидел Ступе. Здесь она обрывалась, а впереди не было ничего, кроме расщелин и беспорядочно нагроможденных валунов.

Достигнув наконец подножья горы, Ступе оказался в той самой точке, где стоял дорожный указатель с двумя стрелками-направлениями, только на сей раз дорога шла от него налево, то есть туда, куда, согласно надписи, следовало бы идти к Назелькюсу.

Ступе нисколько этому не удивился, потому что был уверен, что шел именно от Назелькюса. Это была чрезвычайно веселая встреча, при воспоминании о которой он не смог сдержать улыбки. Лишь на короткое мгновение что-то показалось ему странным, но он так и не разобрался, что именно. Он только пожал плечами, сел в лодку и, ритмично работая веслами, поплыл к кораблю.

Капитан был по-прежнему занят тем, над чем трудился с самого начала путешествия: он сидел в своей каюте и писал бог его знает который уже том своего бесконечного романа, в котором речь шла о капитане, который писал книгу, в которой речь шла о капитане, который писал книгу… Судовой трюм более чем наполовину был забит папками с черновиками и набело переписанными главами, однако до конца этой истории, похоже, было еще ой как далеко.

Когда Ступе вошел в каюту, капитан на минуту оторвался от своего внушительного труда, рассеянно поздоровался и спросил:

— Ну, каковы впечатления?

— Очень занимательно, — ответил Ступе. — Сперва я поднялся к хижине на вершине горы. На двери ее было написано: «Назелькюс. Но я не здесь. Найди меня!» Я вошел внутрь, и в доме действительно никого не оказалось. Я немного подождал, затем вышел на задний двор. Там я повстречал человека с огромными усами под носом, в кумачовом костюме и в кумачовом же цилиндре. Все тело его было увешано колокольчиками. Он, с прыжками и ужимками, сделал вокруг меня круг, затем рассмеялся и спросил: «Сударь, вы, по всей видимости, хотели попасть к Низельприму, не так ли?» Я кивнул. Тогда он — видимо, от удовольствия — захлопал в ладоши и воскликнул: «Ну и здорово же вы попались на мою шутку. На нее попадаются все, кто читает внизу дорожный указатель.

Ибо никакого Низельприма в природе не существует. Уж я бы, по крайней мере, знал, если бы кто-нибудь обитал здесь, кроме меня. Я живу в этой хижине один-одинешенек, а историю с Низельпримом просто выдумал — так, для забавы. Или вы его где-то видели? Нет, не видели…»

— Так-так, — покачал головой капитан. — Очень интересно. — И продолжил писать свой роман.

А Ступе потер подбородок и ненадолго задумался.

— Но ведь этот Назелькюс говорил что-то еще… Только вот что именно?… Ну конечно же, теперь я вспомнил. Он сказал: «Когда я потешаюсь над простаками, то могу не волноваться, что попаду на человека, который не понимает шуток. Вероятно, вы, глядя на меня, думаете, что не такой уж я силач, чтобы позволять себе подобные выходки. Но видите ли, сударь, в том-то и дело, что мне не нужно быть сильным, потому что меня никто не замечает, пока я рядом. Вы, сударь, тоже сейчас не замечаете меня. Вы лишь позднее обо мне вспомните. Я мог бы, к примеру, стащить у вас все деньги, а вы ничего бы и не заподозрили. Потому что когда вы меня вспомните, я буду уже далеко от вас. Разве это не восхитительно?»

— Что за бредни? — рассеянно пробормотал капитан.

— Вот именно! — сказал Ступе, порылся в карманах, но ничего в них не обнаружил. А ведь, отправляясь на берег, он прихватил с собой кошелек.

— Так вы привели этого шутника с собой на корабль? — спросил капитан.

Ступе задумчиво уставился в пространство перед собой, потом сказал:

— Я тоже очень хотел бы это знать.

— Что ж, а сейчас позвольте мне поработать, — проворчал капитан. — Я почти закончил главу.

Ступе вышел на палубу. У штурвала дежурил Матьяс Гали, большой, как великан.

— Поднять якорь! — крикнул ему Ступе. — Путешествие продолжается.

— На какой курс ложимся? — спросил рулевой.

— Два румба на юго-северо-востоко-запад, — приказал Ступе.

— Слушаюсь, командир! — с готовностью ответил Большой Галиматьяс.

Обо всем об этом узнал парикмахер и очень расстроился. Он никак не мог выговорить название болезни своего нежданного гостя, и у него самого от этого начался настоящий приступ страха. Это был ПРИСТУП СТРАХА ОТ ГРИППА НЕБРИТОГО ШКИПЕРА С ТРУБКОЙ В ПОДСОБКЕ ДЛЯ ПАПКИ С КОПНОЙ ИЗ-ПОД КЕПКИ СТЕПКИ-РАСТРЕПКИ С КОРОБКОЙ КРУПКИ ДЛЯ ТРЯПКИ С ТРОПКИ НА ТОПКИЙ ПРУД.

Собрав волю в кулак, парикмахер позвал на помощь — и вот к нему явились соседи, бравые братья-близнецы, которые тут же организовали ГРУППУ ЗАХВАТА ПРИСТУПА СТРАХА ОТ ГРИППА НЕБРИТОГО ШКИПЕРА С ТРУБКОЙ В ПОДСОБКЕ ДЛЯ ПАПКИ С КОПНОЙ ИЗ-ПОД КЕПКИ СТЕПКИ-РАСТРЕПКИ С КОРОБКОЙ КРУПКИ ДЛЯ ТРЯПКИ С ТРОПКИ НА ТОПКИЙ ПРУД.

Соседи парикмахера были заядлыми драчунами — они ворвались в подсобку и хотели заставить шкипера убраться восвояси. Но не тут-то было! Шкипер уже пришел в себя и устроил братьям крепкую трепку. Вот это было зрелище — КРЕПКАЯ ТРЕПКА ГРУППЫ ЗАХВАТА ПРИСТУПА СТРАХА ОТ ГРИППА НЕБРИТОГО ШКИПЕРА С ТРУБКОЙ В ПОДСОБКЕ ДЛЯ ПАПКИ С КОПНОЙ ИЗ-ПОД КЕПКИ СТЕПКИ-РАСТРЕПКИ С КОРОБКОЙ КРУПКИ ДЛЯ ТРЯПКИ С ТРОПКИ НА ТОПКИЙ ПРУД!

Под хохот прохожих братья пустились наутек и спаслись в соседней таверне. Хозяин усадил их за стол и налил по стаканчику граппы — особой ГРАППЫ ОТ КРЕПКОЙ ТРЕПКИ ГРУППЫ ЗАХВАТА ПРИСТУПА СТРАХА ОТ ГРИППА НЕБРИТОГО ШКИПЕРА С ТРУБКОЙ В ПОДСОБКЕ ДЛЯ ПАПКИ С КОПНОЙ ИЗ-ПОД КЕПКИ СТЕПКИ-РАСТРЕПКИ С КОРОБКОЙ КРУПКИ ДЛЯ ТРЯПКИ С ТРОПКИ НА ТОПКИЙ ПРУД.

Выпив граппы, братья снова расхрабрились и отправились на тропку, где лежала старенькая тряпка.

— Это ты во всем виновата! — закричали они. — Если бы ты не клевала свою крупку…

— Э-э! — прервала их тряпка. — Что это вы так раскричались? Видно, выпили лишнего! Хорошо бы заткнуть вас какой-нибудь пробкой…

Братья и глазом не успели моргнуть, как во рту каждого из них оказалось по пробке. Это были ПРОБКИ ДЛЯ ГРАППЫ ОТ КРЕПКОЙ ТРЕПКИ ГРУППЫ ЗАХВАТА ПРИСТУПА СТРАХА ОТ ГРИППА НЕБРИТОГО ШКИПЕРА С ТРУБКОЙ В ПОДСОБКЕ ДЛЯ ПАПКИ С КОПНОЙ ИЗ-ПОД КЕПКИ СТЕПКИ-РАСТРЕПКИ С КОРОБКОЙ КРУПКИ ДЛЯ ТРЯПКИ С ТРОПКИ НА ТОПКИЙ ПРУД.

А старенькая тряпка как ни в чем не бывало придвинула к себе коробку с крупкой и принялась с удовольствием уплетать приношение Степки-Растрепки.

— Если тебе здесь что-то не нравится, — великодушно предложила Мони, — можешь сказать откровенно.

— Вообще-то мне нравится все, — заверил я ее. — Да и как я смею? Но если ты позволишь, то рискну признаться, что испытываю некоторое беспокойство по поводу того, что ты на картине как-то странно паришь в воздухе. Как тебе кажется, может, следует пририсовать внизу кровать, на которой ты будешь лежать, чтобы тебе было удобнее? Впрочем, я только высказываю свое мнение…

Ни слова не говоря, она развернула картину к себе, снова взялась за кисточку и коричневой краской вывела по периметру автопортрета огромное деревянное ложе. На каждом из четырех углов его поднимались колонны, а сверху его венчал балдахин — так что получилась кровать с пологом, прекрасней которой не могли бы пожелать себе даже коронованные особы. И была она такой большой, что заполнила собой весь рисунок.

— Разрази меня гром! — похвалил я. — Ну, скажу я тебе, и шикарная мебель.

Однако фигурка, лежавшая на кровати, как-то затерялась на ее бескрайних просторах. Она выглядела такой маленькой и тоненькой, что производила почти жалкое впечатление. Я не сказал этого вслух, но поскольку ход наших мыслей часто принимал одинаковое направление, в голову Мони пришло то же самое.

— Не кажется ли тебе, — в ее голосе сквозило сомнение, — что теперь меня следовало бы одеть во что-нибудь попышнее, чтобы это соответствовало окружающей обстановке?

— Честно говоря, следовало бы, — ответил я. — Королевское ложе требует и королевской ночной сорочки.

И Мони нарисовала поверх фигуры очень длинную и просторную ночную рубашку, которая, если мне удалось правильно распознать суть дела, была усеяна золотыми звездами. Теперь от фигурки осталась лишь голова с косицами.

— Как ты находишь картину сейчас? — спросила она.

— Великолепно! — не мог не признать я. — Исполнено действительно с большим размахом. Но меня не покидает тревога о твоем здоровье.

— Почему?

— Только ты, конечно, пойми меня правильно: сейчас, летом, еще довольно тепло, чтобы спать в таком виде, однако что ты будешь делать зимой? Без одеяла ты, боюсь, ужасно простудишься. Тебе нужно позаботиться об этом заранее.

Больше всего на свете Мони ненавидела болеть и пить лекарства. Поэтому она тотчас же взяла изрядную порцию белой краски и поверх фигурки вместе с роскошной ночной сорочкой изобразила огромное и толстое пуховое одеяло. Так что сейчас наружу выглядывали только кончики ее косичек.

— Выглядит действительно очень тепло, — признал я. — Полагаю, что отныне мы можем быть спокойны.

Однако Мони этим не удовлетворилась — ее осенила новая идея. Темно-синей краской она пририсовала тяжелые, ниспадавшие с балдахина бархатные шторы, закрывающие королевское ложе. Сама она вместе с ночной сорочкой и одеялом исчезла за ними.

— Вот так да! — озадаченно воскликнул я. — Что случилось?

— Я всего лишь задернула шторы, — объяснила она, — ведь их для того и вешают.

— И правда, — согласился я, — зачем вообще нужны шторы, если они открыты? Тогда и кровать с пологом была бы совсем ни к чему.

— А сейчас, — с искренним воодушевлением продолжила Мони, — я выключу свет.

И с этими словами она покрыла всю картину черной краской.

— Спокойной ночи! — непроизвольно пробормотал я. Она придвинула ко мне живописное полотно, на котором отныне царила кромешная тьма.

— Надеюсь, сейчас ты наконец доволен? — спросила она. Некоторое время я оцепенело всматривался в черноту, потом утвердительно кивнул.

— Это настоящий шедевр, — сказал я, — и прежде всего для того, кто знает, какая история за ним скрывается.

Обе королевские четы тем временем решили отказаться от утомительных размышлений. Миску с ложкой на ней и, соответственно, ложку с миской на ней поместили под стекло в гостиной среди прочих драгоценных безделушек. Здесь подарки феи медленно покрывались пылью, и никто больше не воспоминал о них. Так прошли годы.

Между тем принц Сафьян и принцесса Каролина подросли, превратившись в очень симпатичных и смышленых ребят. И поскольку дома им чаще всего было скучновато, однажды они вскарабкались — каждый по своему склону — на неприступную гору и на вершине ее впервые встретились. Они тут же нашли общий язык и чрезвычайно друг другу понравились. Отныне принц и принцесса условились встречаться там, под облаками, и в уединении играть среди скалистых утесов, поскольку знали, что наверх за ними никто не последует. И рано или поздно речь между ними, естественно, зашла о ложке с миской, которые, как мы помним, были подарены им на крестины.

— У нас дома хранится миска, на которой нарисована ложка, на ней опять миска, и так снова и снова, — сообщила принцесса Каролина.

— А у нас дома хранится ложка, на которой изображена миска, на которой можно увидеть ложку, и так снова и снова, — ответил принц Сафьян.

— Тогда, значит, все совершенно просто, — обрадовалась Каролина. — Мы соединим их вместе, и все наконец будут довольны!

— Конечно, — согласился Сафьян. — Давай расскажем об этом нашим родителям.

Они поцеловались на прощанье и спустились каждый в свое королевство.

Родители выслушали новость, которую принесли им дети, только вот дело, по мнению королевских особ, было куда сложнее.

— Тебе ничего не следовало говорить о нашей ложке, — сокрушенно вздохнул король Пантофель и с огорчением посмотрел на сына. — К сожалению, ты напрочь лишен дипломатических способностей. И что только из тебя выйдет, дорогой Сафьян?

— Почему? — не понял Сафьян.

— Да потому, что, прознав про нашу ложку, они ни за что не отдадут нам свою миску, — сказала королева Пантина. — Скверно ты поступил, глупый мальчишка, хуже не придумаешь!

— Но ведь мы могли бы просто соединить их вместе, — предложил принц Сафьян.

— Просто соединить их вместе! — в сердцах воскликнул король Пантофель. — Слыханное ли дело! В нашем мире нет ничего простого, пора бы тебе уже это заметить.

А в другом королевстве король Камуфель назидательно выговаривал своей дочери:

— Не следовало тебе ничего рассказывать о нашей миске! Когда ты только научишься вершить дела государственной важности? Так из тебя никогда не получится настоящая принцесса, дорогая Каролина.

— Отчего же? — удивилась девушка.

— Совершенно ясно, — пояснила королева Камилла, — что, прознав про нашу миску, они никогда не отдадут нам свою ложку. Ты все испортила, безрассудное дитя.

— Но мы могли бы просто соединить их вместе, — предложила принцесса Каролина.

— Просто соединить их вместе! — с болью в голосе воскликнул король Камуфель. — Ничего, к сожалению, из этого не выйдет. В государственных вопросах нет ничего простого, и тебе следовало бы об этом помнить.

Принц и принцесса опечалились.

А король Пантофель созвал строго секретное заседание государственного совета, участие в котором приняли только он сам и королева Пантина. Одновременно то же самое сделали король Камуфель и королева Камилла.

— Одно установлено точно, — заявил король Пантофель, — ложка с миской на ней нам вообще ни к чему без миски с ложкой на ней.

— Одно несомненно, — вторил ему король Камуфель, — миска с ложкой на ней ничего не стоит без ложки с миской на ней.

— Если бы у нас была миска с ложкой на ней, — добавила королева Пантина, — нам не нужно было бы думать о хлебе насущном для себя и для наших подданных.

— Если бы мы владели ложкой с миской на ней, — размышляла королева Камилла, — проблема продовольствия в нашем королевстве была бы решена раз и навсегда.

Дело было совершенно ясным. Вопрос заключался лишь в том, как заполучить то, чем владели другие. Ни одна из двух королевских пар не придумала, как разрешить его ко всеобщему удовольствию. Они предпочли бы вообще предать всю эту головоломку забвению, однако сделать этого уже не могли, поскольку теперь знали, что у соседей есть именно то, чего им недоставало. Отныне зависть как червь точила их сердца. Так прошел целый год.

Дети, как и прежде, продолжали тайком встречаться на вершине горы. Для них вся эта история с миской и ложкой не стоила и выеденного яйца, но, к сожалению, их мнением никто не интересовался.

Как-то раз, когда Пантофель и Пантина прогуливались по своему саду, королеву осенила одна идея. И чтобы никто из посторонних ее не подслушал, она прошептала супругу на ухо:

— Если ложка с миской на ней не представляет для нас никакой ценности без миски с ложкой на ней, то ведь и для другой стороны миска с ложкой на ней без ложки с миской на ней ничего не значит.

— Что верно, то верно, мое сокровище, — согласился Пантофель.

— В таком случае миску с ложкой на ней, — продолжала королева, — можно было бы просто выкупить, ведь сама по себе она не представляет никакой ценности.

— Отличный план! — обрадовался король Пантофель. — Считай, что миска с ложкой на ней уже у нас в кармане. Ты бесподобна, мое сокровище!

Надо сказать, что в Левом королевстве имелся министр внутренних дел, который из соображений экономии одновременно исполнял обязанности министра внешних связей. Звали его Балдуин Подобострастный, и обращались к нему «ваше превосходительство». Он носил куртку, которую мог выворачивать по мере надобности: для исполнения обязанностей министра внешних сношений куртка была красной в черную полоску, а для министра внутренних дел — черной в полоску красную.

Когда король Пантофель вызвал его к себе, он сначала появился как министр внутренних дел, то есть в черной куртке с красными Полосами.

— Нет, ваше превосходительство господин Балдуин, — сказал король, — на сей раз речь пойдет о внешней политике.

— Ох! — воскликнул министр внутренних дел и поспешил вывернуть куртку наизнанку. Теперь она стала красной в черную полоску, а он, соответственно, министром внешних связей. — В чем же суть дела, ваше величество? — спросил он, согнувшись в глубоком поклоне.

— Нет, ваше превосходительство господин Балдуин, — опять поправил его король, — вы не поняли. Вам придется совсем снять куртку, потому что речь идет о поручении, требующем соблюдения инкогнито.

— Ах вот оно что! — воскликнул министр внутренних дел и внешних связей, скидывая с плеч куртку. Затем ему было велено приклеить седую бороду, надеть солнцезащитные очки и обернуться в старый залатанный плащ. Теперь он стал «инкогнито».

После этого король Пантофель подробно объяснил ему, что от него требуется.

Балдуин Подобострастный получил ручную тележку, доверху нагруженную всякой всячиной. С ней, обогнув левый склон горы, он добрался до Правого королевства. Остановившись перед замком короля Камуфеля, он принялся зычным голосом нахваливать свой товар:

— Покупаю старое, а продаю новое! Хорошо плачу и мало прошу! Не зевайте — налетайте!

Подданные Правого королевства рекой потекли к нему и понесли всякие старые вещи, а министр за хорошие деньги скупал их или обменивал на новые. Люди про себя решили, что добряк, очевидно, немного не в себе. Однако каждый спешил воспользоваться удобным случаем.

Королева Камилла выглянула в окно, чтобы узнать, что же там такое происходит. Она, разумеется, не захотела остаться в стороне, быстро спустилась вниз и обменяла несколько старых кухонных горшков на новые.

Тогда старьевщик обратился к ней с такими словами:

— Хочу сделать вам предложение, госпожа королева. У вас, как мне известно, есть смешная суповая миска, на которой нарисована ложка, на которой, в свою очередь, можно увидеть миску. Вам от нее все равно никакого проку. Продайте ее мне, я хорошо за нее заплачу или обменяю на все, что вам приглянется.

— Нет, добрый человек, — ответила королева Камилла, — эта миска не продается. Но я делаю тебе встречное предложение. Доставь мне из Левого королевства фарфоровую ложку, на которой изображена суповая миска, на которой можно увидеть ложку, и я заплачу тебе за нее кругленькую сумму или обменяю на все, что ты пожелаешь.

— Безнадежная затея! — воскликнул старьевщик. — Я там уже побывал, но король с королевой ни за какие коврижки не желают расставаться с ложкой. А миска без ложки абсолютно бесполезна. Но если вы мне ее продадите, то, по крайней мере, получите кучу денег. Не кажется ли вам мое предложение разумным и чрезвычайно заманчивым?

— Разумно и заманчиво только то, — возразила королева, — что предлагаю вам я. Поскольку мы ни за что на свете не отдадим свою миску, то для других ложка теряет всякую ценность. Следовательно, Левому королевству не остается ничего другого, как рано или поздно принять наше предложение. Так и передайте!

Тут министр внутренних дел и внешних связей понял, что его инкогнито раскрыто, и несолоно хлебавши воротился в свое королевство, обогнув левый склон горы.

В общем и целом, он провалил операцию. Король Пантофель и королева Пантина остались им крайне недовольны, но еще больше рассердились они на короля Камуфеля и королеву Камиллу, заявив, что есть-де люди, с которыми просто невозможно говорить с позиции разума.

Между тем король Камуфель и королева Камилла предались размышлениям. Они тоже созвали заседание совета, настолько секретное, что участие в нем приняли только они вдвоем.

— Собственно говоря, — начала Камилла, — этот переодетый старьевщик был не так уж неправ. Если мы действительно никогда не сможем получить ложку с миской на ней, то нам эта миска с ложкой на ней тоже совершенно ни к чему.

— Ты абсолютно права, моя милая, — ответил Камуфель.

— А что, если нам, — продолжала Камилла, — обменять нашу не имеющую ценности миску на весьма ценную ложку? Разве не выгодная это будет сделка?

— Отличный план! — обрадовано воскликнул король Камуфель. — Ты, моя милая, просто гений!

В Правом королевстве тоже был министр внутренних дел, который по совместительству исполнял обязанности министра внешних связей. Звали его Куниберт Угодливый, и к нему также обращались «ваше превосходительство». С костюмом же дело обстояло наоборот: для должности министра внутренних дел куртка была красной в черную полоску, а для исполнения обязанностей министра внешних связей ее выворачивали, и она становилась черной в красную полоску.

Впрочем, когда его нынче вызвали к королю Камуфелю, он был вовсе без куртки, поскольку не знал, должен ли он предстать как министр внутренних дел или как министр внешних связей. Поэтому он просто повесил ее на руку.

— Нет, ваше превосходительство господин Куниберт, — встречая его, сказал король, — вы должны немедленно надеть куртку. Речь идет о деле государственной важности.

— Ах вот как! — воскликнул Куниберт Угодливый и быстро накинул куртку на плечи. Она была красной с черными полосами, таким образом, он стал сейчас министром внутренних дел.

— О чем же идет речь, ваше величество? — спросил он, шаркнув ножкой.

— Нет, ваше превосходительство господин Куниберт, — остановил его король, — вам следует надеть ее по-другому, поскольку на вас возлагается важная дипломатическая миссия.

— Сию секунду! — воскликнул министр внутренних дел и внешних связей и сбросил куртку. Вывернув ее наизнанку, он торопливо облачился в нее. Теперь он стал министром внешних связей.

Король Камуфель подробно изложил ему суть дела, а королева Камилла принесла фарфоровую миску с нарисованной на ней ложкой, завернула ее в ворох газетной бумаги и упаковала в рюкзак. После чего Куниберт Угодливый был отправлен выполнять важную государственную миссию.

Он объехал правый склон горы и прибыл в замок короля Пантофеля и королевы Пантины.

Выслушав предложение об обмене, Левая королевская чета удалилась в секретный кабинет на совещание.

— Ясно одно, — сказал король Пантофель, — от ложки с миской на ней действительно нет никакого проку, пока у нас не будет миски с ложкой на ней.

— Тут ты абсолютно прав, дорогой супруг, — ответила Пантина. — Я восхищена твоей прозорливостью!

— Если мыслить логически, — продолжал Пантофель, — то нельзя не признать, что миска с ложкой на ней имеет для нас больше ценности, нежели ложка с миской на ней.

— Правильно, — согласилась Пантина, — стало быть, если мы обменяем нашу ложку, которая не имеет никакой ценности, на весьма ценную миску, можно считать, что мы провернули выгодную торговую операцию.

— Что ж, это наилучший выход из положения, — согласился Пантофель. — Ты действительно чудо, мое сокровище.

Королевская чета вышла из секретного кабинета, и сделка была заключена.

Министр внешних связей Куниберт Угодливый передал им в собственность миску с ложкой на ней, а они официально вручили министру ложку с миской на ней.

Окрыленный успехом, министр внутренних дел и внешних связей отправился в обратный путь, естественно, огибая склон горы справа.

И хотя обе королевские пары были убеждены в том, что отныне владеют более ценной, чем до сих пор, вещью, пользоваться этой драгоценностью они по-прежнему не могли. Поэтому обе четы почувствовали себя коварно обманутыми соседом и не на шутку рассердились друг на друга.

— Подобного сорта люди, — говорилось в обеих странах, — бесчестны и абсолютно безнравственны. Поддерживать отношения с ними дальше нельзя.

И они написали своим обидчикам недружественные письма, в которых говорилось, что они впредь больше не желают иметь друг с другом ничего общего.

Таким образом, дипломатические отношения между двумя государствами были разорваны.

Однажды ночью Камуфель и Камилла лежали в своей монаршей супружеской постели. У обоих от бесконечных раздумий и непреходящей горькой обиды болела голова.

— Камилла, — спросил Камуфель, — ты спишь?

— Нет, — ответила Камилла, — не могу заснуть.

— Я тоже не могу, — продолжал Камуфель, — уж больно я рассержен. С таким положением дел мириться нельзя.

— Ты прав, — поддержала его Камилла. — Это стыд и позор для всей нашей державы.

— Если эти люди не соблюдают даже элементарных правил приличия, — горячился Камуфель, — то я не понимаю, почему это должны делать мы.

— В таком случае мы были бы просто глупцами, — согласилась Камилла. — Эта разрисованная ложка, которую они нам всучили, никому здесь не нужна. Мы должны вернуть себе нашу миску.

Камуфель задумался.

— А если они не отдадут ее добровольно? — возразил он.

— Тогда, — решительно заявила Камилла, — мы просто-напросто заберем ее без спросу.

— Прекрасный план! — воскликнул Камуфель. — Ты гений, моя милая.

В Правом королевстве жил искусный вор по имени Лебе-рехт Тащи-что-плохо-лежит. Тем же утром его вызвали в замок и назначили королевским секретным агентом по особым поручениям. Особое же поручение на сей раз заключалось в том, чтобы выкрасть миску из замка Левого королевства. Разумеется, при выполнении этого деликатного поручения его ни в коем случае не должны были поймать.

— Не беспокойтесь, ваши величества, — заверил королевскую чету Леберехт Тащи-что-плохо-лежит. — Считайте, что миска уже здесь.

Он поднял воротник плаща, натянул на глаза черную маску, на лоб шляпу и отправился в путь.

Случаю было угодно, чтобы в то же самое время король Пантофель и королева Пантина загорелись такой же идеей. Только в Левом королевстве искусного вора звали Клаус Укради-все-на-свете. В качестве королевского секретного агента по особым поручениям ему надлежало вернуть на родину законную собственность коронованных особ, а именно фарфоровую ложку. Само собой разумеется, операцию нужно было провернуть так, чтобы в Правом королевстве никто ничего не заподозрил.

После того как оба секретных агента приступили к выполнению задания, королевские пары облегченно вздохнули. Впервые за много дней они могли спать спокойно. И именно потому, что они так крепко спали, Леберехту Тащи-что-плохо-лежит и Клаусу Укради-все-на-свете не составило никакого труда стянуть миску или, соответственно, ложку и благополучно доставить их домой.

Поначалу оба замка охватила радость по поводу удачного похищения, и оба королевских секретных агента были осыпаны почестями и награждены орденами «За заслуги перед отечеством». Однако ликование продолжалось недолго, поскольку вскоре выяснилось, что, несмотря на все старания, ничего, в сущности, не изменилось. Все вернулось на круги своя.

Ситуация обострилась. Теперь возмущение по обе стороны горы уже не знало никаких границ.

— Да это же настоящие бандиты! — негодовали Пантофель с Пантиной. — Вы видите, они не останавливаются даже перед кражей!

— Это настоящие преступники! — гневались Камуфель с Камиллой. — Они идут даже на грабеж!

— Долой Правое королевство! — кричали слева от горы.

— Долой Левое королевство! — кричали от горы справа.

И оба короля немедленно привели свои армии в полную боевую готовность. Войско Камуфеля состояло из четырех солдат, пяти капитанов и трех генералов. Военную мощь Пантофеля, в свою очередь, составляли три солдата, четыре капитана, четыре генерала и один адмирал б. ф. (без флота).

Стояла темная ненастная ночь, когда оба короля выступили в поход со своими армиями, чтобы покорить враждебную державу. Обе королевы остались дома и махали вслед удаляющимся воинам носовыми платочками.

Поскольку войско Камуфеля продвигалось в обход правого склона горы, а войско Пантофеля — в обход левого, их пути не пересеклись. И на вражеской территории им не оказали никакого сопротивления. Обе королевы встретили непрошеных гостей не слишком ласково, но их взяли под стражу, и им волей-неволей пришлось покориться победителю. После этого оба войска — в наказание за совершенные злодеяния — предали замки противника огню и с удовлетворением наблюдали, как те весело полыхают. Когда от построек остались лишь дымящиеся руины, они под звуки победного марша зашагали домой вокруг левого и правого склонов горы, так и не столкнувшись друг с другом.

А что же сталось с фарфоровой миской и фарфоровой ложкой?

К счастью, принц Сафьян Мягкое Сердце и принцесса Каролина Сахарные Щечки вовремя успели их спрятать, когда узнали, что задумали их родители. Им было категорически запрещено принимать участие в военных действиях. Война, так было сказано им, не детское занятие, ее имеют право вести только взрослые. Впрочем, у них и желания-то сражаться никакого не было, поскольку между ними существовал уговор именно этой ночью опять встретиться на вершине горы. И оба принесли с собой вещицы, из-за которых там, внизу, взрослые натворили столько бед: Каролина — миску, а Сафьян — ложку.

Они бережно опустили ложку в миску и помешали — и гляди-ка, миска тотчас же наполнилась вкуснейшим супом. И дети ели его, пока не насытились. Все оказалось так просто!

Тем временем король Камуфель со своей армией и плененной королевой Пантиной и король Пантофель со своим воинством и плененной королевой Камиллой воротились домой. И там их ожидал пренеприятнейший сюрприз. Они пришли в ужас, сетованиям и воплям не было конца. Оба короля сидели на развалинах своих сожженных замков и лили горючие слезы, а озадаченное войско переминалось с ноги на ногу.

Поначалу каждый из них хотел вернуть взятых в плен королев только в обмен на ложку или, соответственно, миску (что опять бы ни к чему не привело), но теперь ситуация изменилась. Ни ложки, ни миски больше не было, здесь вообще больше ничего не было, даже кладовые с припасами сгорели вместе с замками, так что есть теперь тоже было нечего.

Поскольку в сложившихся обстоятельствах королевы в качестве пленниц не представляли никакого интереса, их без лишних слов отослали по домам, прямо посреди ночи. Это, конечно, было не особенно вежливо, но на войне, как известно, не до хороших манер. Таким образом, Пантина вернулась к своему Пантофелю, а Камилла воссоединилась со своим Камуфелем. Однако восстановление родственных уз послужило весьма слабым утешением для всех участников событий.

Короли — сначала в пылу сражения, а затем от охватившей их державной скорби — до сей поры не замечали отсутствия детей. Первыми спохватились королевы.

— Где принц Сафьян? — заломила в отчаянии руки Пантина.

— Где принцесса Каролина? — принялась рвать на себе волосы Камилла.

Тотчас же в неприятельские станы были отправлены гонцы, и тогда выяснилось, что детей нет и там.

Вот тут-то несчастье приняло вселенский размах!

— И все это, — прерывающимся от рыданий голосом проговорил король Камуфель, — из-за какой-то разрисованной ложки!

— И все это, — всхлипывал король Пантофель, — из-за какой-то разукрашенной миски!

— Если бы мы предполагали, куда это нас заведет, — глотая слезы, добавила королева Камилла, — то подарили бы им эту миску.

— Если бы мы только знали, что из этого выйдет, — жалобно стенала королева Пантина, — лучше бы отдали им эту ложку.

Столь великодушные речи звучали по обе стороны горы — правда, их не слышали те, к кому они были обращены.

Но общее горе объединяет людей, даже в том случае, если они причинили друг другу зло. Кроме того, все проголодались, а вокруг не было никакой еды. Ну а голод образумит кого угодно.

Снова туда и сюда были посланы гонцы, и вскоре в обоих королевствах пришли к единодушному мнению, что необходимо встретиться и решить, что делать дальше. Хотели встретиться на полпути, так сказать, на государственной границе, только вот никак не могли договориться о том, где именно, ибо король Пантофель непременно хотел обогнуть гору с левой стороны, а король Камуфель объехать ее с правой. Это привело бы к тому, что они вечно двигались бы друг за другом по кругу. Но ни один из королей не желал идти позади.

В конце концов компромисс, позволявший сохранить монаршее достоинство, был найден, хотя и был связан с некоторыми неудобствами: короли согласились устроить переговоры на вершине горы. Правда, это было что-то совершенно новое, абсолютно неслыханное, однако великая трагедия и острый голод не оставляли им выбора.

Таким образом, обе венценосные пары вместе с министрами, армиями, секретными агентами и подданными с двух сторон вскарабкались на гору. Они вконец выбились из сил и едва переводили дыхание, когда достигли вершины, поэтому первым делом уселись на землю передохнуть.

Тут к ним вышли принц Сафьян и принцесса Каролина. Они несли фарфоровую ложку и суповую миску. Добрый наваристый суп горячо дымился, распространяя вокруг на редкость аппетитный запах.

— Замечательно, что вы здесь, ваши величества, — поприветствовал их принц Сафьян. — Позвольте предложить вам немного подкрепиться.

— Угощайтесь, пожалуйста, ваши величества, — потчевала их принцесса Каролина, — здесь на всех хватит.

Все, естественно, вытаращили глаза от изумления. Оба королевских двора были счастливы видеть детей в добром здравии, а ложку с миской — в целости и сохранности. Все бросились есть суп и не могли не признать, что отродясь ничего вкуснее не едали.

— Мы могли бы устроить такой пир давным-давно, — укоризненно заметила королева Камилла, обращаясь к другой королевской чете, — если бы вы с самого начала отдали нам ложку.

— Но послушайте! — воскликнула королева Пантина в ответ. — Вам достаточно было отдать нам миску, и тогда не пришлось бы пережить весь этот кошмар.

— Во всяком случае, — вмешался король Камуфель, — мы должны тотчас же раз и навсегда выяснить, кому распоряжаться ложкой и миской, потому что в этом деле необходим порядок.

Тут король Пантофель не выдержал:

— Только, ради бога, не заводите эту шарманку снова!

И это была, вероятно, самая мудрая фраза, какую он когда-либо произносил.

Она произвела на присутствующих весьма сильное впечатление; все замолчали и продолжили в тишине есть суп. Когда люди сыты, с ними всегда легче договориться. Поэтому принц и принцесса терпеливо дождались этого момента, а затем объявили:

— Мы уже выросли и теперь хотим пожениться, потому что души друг в друге не чаем. А ложку с миской мы хотели бы получить в подарок на свадьбу.

Чтобы не вдаваться в подробности, скажу только, что после некоторых колебаний обе королевские четы дали свое согласие. А поскольку королевские замки были уничтожены огнем, на вершине горы, прямо посередине, возвели новый замок, в котором могли жить все желающие. Ложка же с миской достались молодой семье, где о них никогда не спорили, поскольку хорошо знали, что одно приобретает ценность только благодаря другому.

Старые короли и королевы ушли на покой и передали бразды правления детям. Правда, Пантофель Сапоги Всмятку и Пантина Острый Каблучок настояли на том, чтобы проживать в левом крыле нового замка, а Камуфель Садовая Голова и Камилла Острый Язычок поселились в правом. Вот так-то. Однако они навещали друг друга: короли — чтобы сыграть партию в «Не пори горячку», а королевы — чтобы обсудить последние новости. И таким образом все наконец-то были довольны.

На свадьбу принца Сафьяна и принцессы Каролины съехались гости со всех концов земли; среди огромного числа родственников была и Серпентина Себе-на-уме. На сей раз ее пригласить не забыли. Гости за обе щеки уплетали чудесный суп, и каждый его нахваливал. Злая фея тоже его попробовала, а потом сказала:

— Да-а, честно говоря, никогда не думала, что затея с ложкой и миской и в самом деле может сработать! Иначе я ни за что бы вам их не подарила. Выходит, я ненароком совершила доброе дело. Какой ужас!

Ее лицо позеленело от досады, она в ярости вскочила на мотоцикл и с ревом умчалась прочь. С тех пор ее больше никто не видел.

Но миска, на которой была нарисована ложка, и так снова и снова, всегда оставалась полной, сколько бы из нее ни черпали ложкой, на которой была нарисована миска, и так снова и снова. Ее никто не может вычерпать до дна, и так будет до скончания веков, поэтому каждый, кто голоден, кому нечего есть, может подняться на вершину горы и насытиться.

Нужно только отыскать замок…

Когда однажды Вашабль, как обычно, сидел в углу дивана, в комнату с жужжанием влетела муха и уселась ему на нос.

— Привет! — сказала она.

— Привет! — И Вашабль скосил на муху глаза.

— Что поделываешь? — поинтересовалась муха.

— Да вот, сижу здесь, — ответил он.

— Это я и сама виж-жу, — прожужжала муха. — А з-зачем?

— Просто так, — пожал плечами Вашабль. Муха задумалась.

— Но ты ж-же з-зачем-то долж-жен сидеть з-здесь, — предположила она.

— Не знаю, — покачал головой Вашабль. — Разве это важно?

— Еще как важ-жно! — прожужжала муха. — Это самое важ-жное на свете. Я, например, нахож-жусь з-здесь з-затем, чтобы летать по комнате и пробовать все на вкус. Ты мож-жешь летать по комнате и пробовать все на вкус?

— Не-е, — пробормотал Вашабль.

— Ну вот, полюбуйтесь на него! — насмешливо прозудела муха. — Он даж-же не з-знает, з-зачем на свете ж-живет. Ты глуп! Уж-жасно глуп!

Она закружилась вокруг его головы, монотонно жужжа: «З-зачем он з-здесь?… Уж-жасно глуп… ж-жутко глуп!» А потом улетела.

Старый плюшевый мишка задумался.

— Ну да, — сказал он самому себе, — видно, я действительно слишком глуп. Если все знают, для чего живут на белом свете, то я тоже хочу это выяснить. Порасспрошу-ка я зверей и птиц, может, и узнаю ответ на этот вопрос.

Он слез с дивана и вперевалку пустился в дорогу. Проходя мимо лестницы в погреб, он повстречал тмышку.

— Привет! — дружелюбно поприветствовал ее медвежонок. — Меня зовут Вашабль, и я охотно узнал бы, для чего, собственно говоря, я существую.

Мышь привстала на задние лапки и посмотрела на него снизу вверх.

— Единственное достойное объяснение, — чопорно проговорила она, — состоит в том, чтобы быть ловким, не позволять себя поймать и добывать сыр и сало для прокорма семьи. Ты можешь прокормить семью?

— Не-е, — сказал Вашабль.

— Бедняжка, — вздохнула мышь, — тогда я даже не знаю, для чего ты живешь на белом свете. — И с этими словами она юркнула в свою норку.

Вашабль пожал плечами и вышел из дома. Прямо за порогом начинался сад. По нему суетливо бегала курица, скребла лапкой песок и самозабвенно квохтала.

— Доброе утро, сударь, — прокудахтала курица, завидев Вашабля, — Я сегодня уже два яйца снесла, два чудесных яйца, исключительно яйцеобразной формы, два прямо-таки классических яйца. Вы, наверное, пожаловали, чтобы полюбоваться на них, не так ли?

— Вообще-то, нет, — ответил Вашабль.

— Разве вы совсем не интересуетесь яйцами? — склонив голову набок, спросила курица.

— Не-е, — признался Вашабль.

— Но что может быть важнее яиц? Единственный смысл бытия в том и заключается, чтобы нести яйца. Для чего вы живете на белом свете?

— Это мне и самому хотелось бы знать, — ответил Вашабль.

— В таком случае, сударь, послушайте меня, — сказала курица, — и последуйте моему совету: откладывайте яйца, откладывайте яйца. Откладывайте…

— Но я не умею… — растерялся Вашабль.

— Бездельник! — рассерженно прокудахтала курица и убежала прочь.

— Глупое создание, — проворчал себе под нос Вашабль и вышел на проселочную дорогу.

Первым, кого он повстречал, был вьюрок, плескавшийся в навозной луже.

— Эй, — зачирикал вьюрок, — ты чего уставился? Или ты никогда не видел, как кто-то купается?

— Видел, — ответил Вашабль, — меня и самого часто купали. Но я при этом никогда не брызгался, как ты.

— Чего же ты от меня хочешь? — спросил вьюрок.

— Я хотел бы знать, для чего существую на свете.

— Вот до этого мне нет никакого дела. Но я дам тебе хороший совет, приятель. Делай, как я, и просто не забивай себе голову лишними вопросами. Не давай себя в обиду и будь понастырнее, тогда ты всего добьешься. Важно только это.

Вашабль немного подумал и вздохнул:

— Я все же должен узнать, для чего вообще существуют старые плюшевые мишки.

В ответ вьюрок рассмеялся и улетел.

Погрузившись в думы, Вашабль потопал по дорожке и вышел на широкий луг, усыпанный прекрасными цветами. Он уселся в траву и принялся смотреть на пчелу, деловито перелетавшую с лепестка на лепесток.

— Послушай-ка… — обратился к ней Вашабль, — я хотел бы задать вопрос…

— Нет времени, нет времени! — прожужжала пчела и торопливо полетела к следующему бутону.

— Ты, верно, знаешь, для чего существуешь? — спросил Вашабль.

— Само собой разумеется! — сказала пчела. — Это заучиваешь еще с пеленок. Существуешь для того, чтобы быть прилежным, собирать мед и строить соты.

— Быть прилежным? — удивился Вашабль. — А как это?

— Быть прилежным значит все время быть при деле, то есть постоянно трудиться и никогда не лодырничать, понимаешь?

— Не-е, — ответил Вашабль. Тут пчела пришла в негодование:

— У меня нет времени на пустую болтовню! Не мешай мне работать, а лучше топай отсюда поскорее, пока я тебя не ужалила.

Мишка не стал искушать судьбу и поспешил уйти подобру-поздорову.

Посреди луга расстилалось небесно-голубое озеро. По его искрящейся на солнце поверхности величаво плыл лебедь с великолепным белоснежным оперением.

— Какой ты, право, красивый, — восхищенно промолвил Вашабль.

— Я знаю, — небрежно обронил в ответ лебедь и расправил крылья, которые теперь стали похожи на наполненные ветром паруса.

— А для чего ты существуешь? — поинтересовался Вашабль.

— Что за нелепый вопрос! — протянул лебедь. — Смыслом бытия является красота. Что же еще? — И он с удовлетворением поглядел на собственное отражение в воде. — Я воплощаю этот идеал. А ты?

Вашабль бросил взгляд на свое отражение и честно признался:

— Не-е.

— Ну вот видишь, — заключил лебедь, — в таком случае ты и в самом деле лишний на белом свете.

И с этими словами он снова принялся описывать круги по озерной глади и больше не удостоил старого плюшевого мишку даже взгляда.

На противоположном берегу озера начинался лес, и Вашабль направился туда. Через некоторое время он встретил птицу, которая сидела на ветке и кричала «ку-ку», «ку-ку».

— Что ты тут делаешь? — спросил ее Вашабль.

— Я считаю, — ответила кукушка. — Шестьдесят пять… шестьдесят шесть… шестьдесят семь…

— А что ты считаешь?

— Я считаю все, что существует: деревья, листья, еловые иголки, дни, часы и так далее. Шестьдесят восемь… шестьдесят девять… семьдесят…

— В этом есть какой-то смысл? — поинтересовался Вашабль.

— Еще бы! — воскликнула кукушка. — Мир — это число.

Реально только то, что поддается счету. То же, что нельзя посчитать, не существует.

— Ах, — с надеждой произнес Вашабль, — может, ты и меня посчитаешь?

— С удовольствием, — согласилась кукушка. — Постройся, пожалуйста, в шеренгу.

— Я не могу, — признался Вашабль. — Я это только я.

— Значит, ты не считаешься. — Кукушка вспорхнула с ветки и улетела.

Издалека донеслось, как она снова принялась считать, бог его знает что.

Старый плюшевый мишка забрался в самую глубину леса, который становился все гуще, все темнее. Лианы и другие вьющиеся растения, названий которых он не знал, свисали с деревьев до земли, преграждая ему путь. Вокруг простирались исполинские джунгли.

Высоко над головой Вашабля с ветки на ветку с пронзительным визгом скакала, горланя и кувыркаясь, стая обезьян.

Завидев игрушечного медведя, обезьяны тотчас же смолкли. Вожак стаи спустился с дерева и встал перед ним в боевую стойку.

— Ты что здесь ищешь? — спросил он, оскалив зубы.

— Простите за беспокойство, — вежливо ответил Вашабль, — я только ищу кого-нибудь, кто может сказать мне, для чего такие, как я, существуют.

Обезьяны принялись галдеть, перебивая друг друга:

— Он хочет знать, для чего существует, он хочет знать, для чего существует!..

— Цыц! — гаркнул вожак стаи, оскалив зубы. И когда снова воцарилась тишина, произнес: — Единственная цель бытия состоит в том, чтобы что-нибудь основать: союз, клуб, комитет или партию, то есть какое-нибудь сообщество. Мы, во всяком случае, только этим и заняты.

— Почему? — спросил Вашабль.

— Потому что важно, — объяснил вожак, — чтобы кто-то командовал, а остальные подчинялись. В противном случае все пойдет кувырком. Каждый должен занимать в обществе свое, определенное место, иначе грош ему цена. Ты умеешь командовать или подчиняться?

— Не-е, — покачал головой Вашабль.

— Тогда ты не можешь к нам присоединиться! — воскликнул вожак стаи, и все обезьяны бурно поддержали его, принявшись швырять в старого плюшевого мишку всем, что подвернулось им под руку.

И медвежонок торопливо потопал дальше.

Сразу за джунглями начиналась широкая степь, посреди которой стояли несколько слонов, увлеченных серьезным разговором. Лица их были мудры, а движения исполнены величайшего достоинства.

— Прошу прощения, — робко, но настойчиво обратился к ним Вашабль. — Не могли бы вы объяснить мне, для чего мы все существуем?

Слоны обступили плюшевого мишку со всех сторон и, наморщив лбы, посмотрели на него сверху вниз.

— Это, — произнес один из них, — очень глубокий вопрос. Мы уже довольно долго над ним размышляем.

— Ну и?… — нетерпеливо спросил Вашабль. — Удалось вам найти на него ответ?

— Глубокие вопросы надлежит продумывать основательно, — заметил второй. — Не следует делать скоропалительных выводов. Смысл бытия заключается в том, чтобы размышлять о смысле бытия.

— Но ведь это, — озадаченно протянул Вашабль, — может продолжаться целую вечность. Не знаю, протяну ли я столько…

— В конце концов, — подал голос третий слон, — подобно всем живым существам, ты обладаешь вечной душой, не так ли? Или внутри тебя что-то другое?

— Я еще ни разу туда не заглядывал, — признался Вашабль, — но полагаю, что там опилки, пенопласт или что-то в этом роде.

— В таком случае ты не настоящий, — строго сказал первый слон. — Ты всего лишь бездушный искусственный предмет. Когда ты придешь в негодность, тебя просто-напросто выбросят.

Тут бедный старый плюшевый мишка впервые по-настоящему огорчился, хотя внутри него были только опилки или пенопласт. Пусть у него и не было каких-то особых требований к жизни, но оказаться «просто выброшенным» ему бы тоже не хотелось. Он понуро побрел прочь, не желая больше никого спрашивать о смысле жизни.

Степь постепенно перешла в каменистую пустыню. Притомившись, Вашабль уселся передохнуть в тени огромного валуна. И тут заметил черепаху, которая старательно делала гимнастику. Закончив упражнения, черепаха, тяжело дыша, обратилась к плюшевому мишке:

— Ну что ты расселся? Тебе бы тоже не повредило немного заняться физкультурой — при твоей-то фигуре!

— Ах, — ответил Вашабль, — она у меня от рождения такая. Я не собираюсь меняться, я только хочу узнать, для чего существую таким, каков я есть.

— Все очень просто, — промолвила черепаха. — Существуют для того, чтобы как можно дольше прожить. Мне вот уже за сто перевалило, и я ежедневно делаю гимнастику, чтобы стать еще старше.

— А для чего ты хочешь стать еще старше? — поинтересовался Вашабль.

— Все очень просто, — пояснила черепаха. — Чтобы иметь возможность и дальше заниматься гимнастикой. Ты разве не хочешь того же?

— Не-е, — признался плюшевый мишка и зашагал дальше.

Некоторое время спустя он встретил в пустыне ящерицу, которая лежала на теплом камне и дремала, греясь в лучах полуденного солнца.

Ящерица приоткрыла один глаз и лениво протянула:

— Ты мог бы не загораживать мне свет? Вашабль отступил в сторону и спросил:

— Может, ты мне скажешь, для чего существуют на свете старые плюшевые мишки?

Тогда ящерица открыла второй глаз и смерила его взглядом.

— О господи! — зевнула она. — То, что ты ищешь, вообще не существует. Ничто не имеет смысла, все бренно, один сплошной мираж. Поэтому забудь свой вопрос, приятель. Делай, как я, лежи на солнышке и ни о чем не думай, абсолютно… ни о чем.

Вашабль улегся на камень, подставив солнцу свой залатанный живот, и изо всех сил постарался ни о чем не думать. Через какое-то время это занятие ему изрядно наскучило. Впрочем, в конце концов он бы свыкся, если бы у него вдруг не зачесалось в ухе. Он потряс ухо лапой, и из него вывалилась уховертка и беспокойно заметалась у его ног.

— Тысяча извинений! Тысяча извинений! — пролепетала она. — Я малость ошиблась, я думала, что у тебя настоящие уши, с дырочками, как у других животных.

— Ничего страшного, — успокоил ее Вашабль, — любой может ошибиться. А что ты ищешь в ушах других животных?

— Я в них поселяюсь, — объяснила уховертка, — располагаясь как у себя дома. Я забираюсь все глубже и глубже, и меня оттуда уже ни за что не выгнать. В этом и состоит цель моей жизни. Ты тоже хочешь обосноваться где-нибудь по-домашнему?

— Конечно, — ответил старый плюшевый мишка, — но только не так.

И потопал дальше.

В одиночестве, с трудом шагая по пустыне, Вашабль вдруг услышал за спиной странное шипение:

— Эй, толстячок, куда это ты так торопишься? Обернувшись, он увидел огромную гремучую змею, пристально глядевшую на него блестящими глазами. Медвежонок собрался было продолжить путь, однако почувствовал, что его словно парализовало и он не может сдвинуться с места.

— Лучше не дергайся, малыш, — шевеля раздвоенным языком, предупредила змея, — иначе я начну нервничать. — И она медленно, очень медленно поползла к нему. — Ну что, мой сладкий? — просвистела она, вплотную приблизившись к Ва-шаблю. — Ты пришел как раз вовремя. Ты мне нравишься.

— С… с… спасибо, — запинаясь, выговорил Вашабль, — но мне, к сожалению, нужно идти дальше.

— Неужели? И куда же ты так торопишься?

— Я должен узнать, для чего появился на свет.

Змея расплылась в улыбке, не предвещавшей ничего хорошего.

— А разве это проблема? Существа вроде тебя живут для того, чтобы стать моим завтраком, обедом или ужином. Ты будишь во мне чудовищный аппетит, толстячок. Ты ведь съедобный, не так ли?

— Надеюсь, что нет, — ответил Вашабль. — У меня внутри одни опилки да пенопласт.

— Неужели? — разочарованно протянула змея. — Ну, тогда мне придется, пожалуй, поискать кого-нибудь еще.

И она беззвучно скрылась в песках.

Вашабль облегченно вздохнул и поспешил прочь от этого жуткого места, со всей прытью, на какую только были способны его короткие ножки. Он оставил позади пустыню и снова вышел на какой-то луг. Ощутив в боку покалывание, он остановился и увидел перед собой куст. На одной из ветвей висел малюсенький чехольчик из переливающихся шелковых нитей. И пока медвежонок его разглядывал, чехольчик вдруг лопнул, и показалась бабочка, в лучах солнца расправившая свои чудесные разноцветные крылышки.

— Знаешь, — с восхищением промолвил Вашабль, — у тебя действительно здорово получилось! Как ты все это проделала?

— Очень просто, — прошелестела бабочка. — Сперва я была личинкой, потом превратилась в гусеницу, затем в куколку и вот теперь стала бабочкой. Для того ведь на белом свете и живешь, чтобы развиваться и совершенствоваться. А ты стараешься развиваться и совершенствоваться?

— Не-е, — ответил плюшевый мишка.

— Для чего ж ты тогда существуешь? — спросила бабочка и, взмахнув крылышками, упорхнула.

— Именно это, — пробормотал Вашабль, — я и хотел бы когда-нибудь выяснить.

В этот час мимо проходила маленькая девочка. Она шла босиком и была одета в залатанное платьице, потому что ее родители были слишком бедны, чтобы купить ей новое.

Девочка посмотрела на старого плюшевого мишку большими глазами и спросила:

— Как тебя зовут?

— Вашабль, — ответил медвежонок.

— У меня никогда не было плюшевого мишки, — сказала девочка. — Ты очень симпатичный и очень мне нравишься. Хочешь быть моим?

— С радостью, — кивнул Вашабль, и на душе у медвежонка стало тепло, несмотря на то что внутри у него были только опилки и пенопласт.

А маленькая девочка взяла его на руки и поцеловала в нос.

С той поры у Вашабля опять появился кто-то, кому он принадлежал. И оба они были счастливы.

Но это еще не конец нашей истории. Спустя несколько дней в дом маленькой девочки залетела знакомая нам надоедливая муха. Едва обнаружив старого плюшевого мишку, она снова принялась с жужжанием виться вокруг его головы:

— 3-зачем ты вообще ж-живешь? Ты уж-жасно глуп, уж-жасно глуп, уж-жасно глуп…

Но на сей раз Вашабль знал правильный ответ.

Хлоп! — и муха затихла.

Бледный, изнуренный неимоверным напряжением сил, он сдержанно принял бы безграничную благодарность родителей ребенка и затем с таинственной улыбкой на лице растворился бы в толпе зевак, — загадочный незнакомец, о котором никто ничего толком не знал.

Вдруг мужчина с рекламным щитом остановился, обернулся и вопросительно уставился на своего преследователя.

— Извините, — запинаясь, пробормотал смутившийся Герман, — гигантская змея… я думаю, я только хотел… Где же она?

Мужчина жевал потухший окурок и, похоже, не понимал, о чем идет речь.

— А? — переспросил он.

— И грудной ребенок? — осведомился Герман. — Я только хотел узнать, Фатима… то есть эта гигантская змея…

— Нет гигантская змея, — коверкая слова, произнес небритый мужчина, — у нас воопще болше нет гигантская змея. Толко на плакате, потому что он оставался с прошлый год. Тогда у нас был болшой номер со змея. Но мы бедные, понимаешь? Нет много деньги, понимаешь? Поэтому нет напечатать новый плакат. Так что этот у меня старый, из прошлый год, понимаешь?

— Да-а, — разочарованно протянул Герман, — я понимаю. Жаль. Извините.

С этими словами он развернулся и побежал прочь.

— Очень пажалуста, — ответил мужчина, с удивлением поглядев ему вслед.

Герман не сразу понял, где находится. В азарте погони за гигантской змеей он не смотрел толком на дорогу, которой вел его мужчина с плакатом.

Когда он наконец вернулся к перекрестку, для пешеходов горел красный свет. Герман ждал.

Почему, собственно говоря, он хотя бы не спросил мужчину из цирка, не нужен ли им в данный момент маленький мальчик? На роль, например, лилипута. Или на роль клоуна. Нет, лучше выступать акробатом. Оркестр ударил бы барабанную дробь; на глазах затаившей дыхание тысячеголовой публики Герман — под именем Эрманио — с подкидной доски вылетел бы в тройном сальто-мортале под купол шапито и приземлился бы на пирамиду из шести человек. Зрительный зал взорвался бы оглушительными аплодисментами. А репортерам, прибывшим со всего света, он бы сказал: «Господа, все началось когда-то с простого кувырка через стойку на руках, который я маленьким мальчиком продемонстрировал директору цирка, и тот сразу разглядел во мне исключительные способности к акробатике…»

Светофор продолжал показывать «красный».

Или в роли иллюзиониста. Конечно, это еще лучше. Окутанный ореолом таинственности мистер Икс во фраке, цилиндре и черной накидке. Фокусов с пробками и монетами было бы уже, понятное дело, недостаточно, однако они послужили бы неплохим началом.

Он мог бы, например, стать профессиональным ясновидящим. Передача мыслей на расстоянии была бы для него сущим пустяком. Одним усилием воли он заставлял бы появляться или исчезать самые невероятные вещи: автомобили, слонов и даже себя самого.

На светофоре, как и прежде, горел красный кружок.

Теперь Герману показалось, что еще до его прихода тот все время полыхал красным. Вероятно, там что-то заело. Такое случается. Иногда светофоры часами горят одним и тем же цветом, что заканчивается пробками, полнейшей неразберихой на дорогах и длится до тех пор, пока наконец не вызовут специалиста по светофорам. Но кто знает, может быть, именно сегодня этот человек чинил какие-нибудь другие устройства в каком-нибудь другом месте, например высоко в горах, и в настоящий момент его пытаются разыскать — разумеется, с помощью вертолета. А тем временем светофоры во всем городе или даже по всей стране вышли из строя из-за диверсии вражеских агентов. Потому что у них на вооружении имелись особые излучатели, с помощью которых можно парализовать что угодно. И до тех пор пока их секретная база не будет обнаружена, дело так и не сдвинется с мертвой точки.

Никто и не ждал от Германа, что он будет стоять здесь, под дождем, размышляя, чем закончится эта история. Но просто перейти улицу на красный свет — ну уж дудки, об этом и речи быть не могло. Даже учителя не вправе требовать ничего подобного. Ведь, в конце концов, они сами с завидным постоянством внушали ученикам, что ни в коем случае нельзя переходить улицу на красный свет. Так пусть пеняют на себя. Не могут же они, в самом деле, менять свои убеждения как перчатки только потому, что дело касается уроков. С Германом этот номер не пройдет! Нет, лучше уж он развернется и пойдет домой или еще куда-нибудь, но только не на красный свет.

Однако великий маг, которым пока оставался Герман, решил предпринять еще одну — последнюю — попытку. Он хотел использовать всю свою мыслительную энергию, чтобы расстроить коварные планы вражеских агентов.

Пристальным взглядом он впился в светофор, и смотри-ка — в тот же миг тот переключился на зеленый.

Таинственный мистер Икс перешел через улицу, но теперь его раздирали сомнения, не разумнее ли направить свою неуемную энергию на что-нибудь более существенное.

Впереди он заметил бедно одетую старушку. Она шла медленно, то и дело останавливаясь передохнуть. В одной руке она несла зонтик, а в другой — тяжелую сумку.

Герман осторожно двигался следом, с сочувствием наблюдая за ней. Как легко пожилая дама может выронить из сумки что-нибудь такое, в чем она крайне нуждается, например купюру в тысячу марок. Она бы этого даже не заметила, никто другой тоже, и банкноту смыло бы дождем в ближайший водосток, где она навеки бы и сгинула. Единственное достояние бедной женщины! Этого нельзя было допустить. Нужно было бы незамедлительно выловить купюру из канавы и возвратить владелице.

Потом, вероятно, выяснилось бы, что она только переоделась старушкой. В действительности она оказалась бы графиней, которой принадлежал замок, полный сокровищ, карет и слуг. Этим, естественно, и объяснялось бы наличие у нее банкноты в тысячу марок, ведь трудно представить себе, что в кошельке бедной женщины найдутся такие деньги.

Во всяком случае, после того как он вернет пропажу, между ними завяжется разговор и пожилая дама пригласит Германа на чашку какао с пирожными, чтобы познакомиться с ним поближе. А потом она усыновит его в благодарность за такую честность, поскольку собственных наследников у нее нет. Учителям пришлось бы низко кланяться ему и величать «ваша светлость» или как-то там еще, а родители бы страшно жалели, что не так себя с ним вели, однако он проявил бы великодушие и простил их. Он, вероятно, даже позволил бы им поселиться в замке. В сторожке у садовых ворот. По крайней мере, на период отпуска. Или жить там время от времени. Ведь у них, в конце концов, оставалась Клара, в которой они души не чаяли. Они сами так захотели, им не на что жаловаться. Так что все справедливо.

Герман ни на секунду не выпускал из виду старушку, но из сумки так ничего и не выпало. В конце концов женщина исчезла в подъезде одного из домов. Она все-таки не была переодетой графиней.

Герман вздохнул и остановился. Он опять перестал понимать, где находится, — во всяком случае, он здорово отклонился от дороги в школу.

Башенные часы где-то поблизости пробили восемь раз, и Герман ощутил легкое покалывание под ложечкой. Теперь так и так было слишком поздно: в этот момент в классах начинались занятия, он все равно опоздал. Значит, оставались только две возможности: или он придумает убедительное оправдание ~~ такое, против которого никто на свете не смог бы ничего возразить, или ему вообще в школе лучше не показываться.

Второй вариант Герман сначала отверг: им всегда можно воспользоваться. Правда, он получал свободное от уроков утро, но в то же время это было связано с массой неприятностей. Он предпочел бы вовсе не думать об этом. Выходит, нужно было искать вескую причину для опоздания.

В доме, перед которым он стоял, располагалась небольшая лавка, где торговали табачными изделиями и газетами. Герман быстро пробежал глазами названия. Рядом с каждым значилось «понедельник» и стояла дата.

Последнее обстоятельство натолкнуло Германа на одну мысль. Для чего, собственно говоря, люди хотят наверняка знать, что сегодня именно понедельник, а, скажем, не среда или пятница? Разве в понедельниках заключалось нечто особенное, что-то такое, что бывает иначе, чем в прочие дни недели? Про картошку, к примеру, можно с определенностью сказать, что это картошка, а не банан, а бананы, в свою очередь, выглядят совсем иначе, чем салат, — но вот понедельник… Можно подумать, на нем клеймо какое-то стоит, подтверждающее, что это понедельник.

Все, естественно, просто верили, что сегодня понедельник, но, строго говоря, научно это вообще-то не доказано. Ведь когда-то все люди точно так же верили, что Земля плоская, как тарелка, а не круглая, как шар. Если верить во что-то ошибочное, оно от этого правильнее не станет.

Предположим, рассуждал про себя Герман, что когда-то давным-давно — к примеру, восемьсот двадцать семь лет назад — просто ошиблись в счете. По невнимательности. Пропустили одну пятницу — исключительно по рассеянности. При невообразимом количестве дней, минувших с сотворения мира, никто бы даже не удивился, если б однажды и вправду произошел такой казус. И получается, что сегодня вообще никакой не понедельник, а воскресенье! А в воскресенье, как известно, ни при каких обстоятельствах не следует ходить в школу, даже если вам очень хочется.

Эта идея показалась Герману очень убедительной. В таком случае ему, само собой, не нужно было извиняться за опоздание, потому что он с полным на то основанием мог вообще не приходить на занятия. Более того, неправы оказались бы все остальные, это они должны были выдумывать убедительную причину, объясняющую, почему они в неурочный час явились в школу.

Честно говоря, Герман, конечно, не мог не признать, что, в общем-то, могло выйти и по-другому, а именно: как-то раз за много столетий один день по недосмотру могли посчитать дважды. Следовательно, сегодня был вторник, и, что касается школы, никакой такой разницы с понедельником не существовало.

Одно, во всяком случае, было точно: до тех пор пока на этот вопрос не будет дано научно обоснованного ответа, учителям придется обходиться без Германа. Прямо-таки ужасная безответственность, как легкомысленно и беспечно жили люди, не задумываясь о завтрашнем дне! Но он, Герман, не из их числа. Он изучал хронологию, был одним из выдающихся исследователей в мире, может быть, даже самым лучшим. Он основал календарологию, стал основоположником новехонькой научной дисциплины. Бестолковые современники будут, понятное дело, чинить ему всякие козни, это ясно как божий день. Впрочем, такое ведь переживали все великие ученые, во всяком случае, в начале творческого пути. Позднее же им вручали Нобелевскую премию, а имена их упоминались во всех учебниках и хрестоматиях.

Герман, наморщив в раздумьях лоб, брел, не обращая внимания на дорогу.

Исследовать суть дела строго научно — это звучало красиво. Но как именно? Спросить ему, естественно, было некого, потому что все кругом были убеждены, что сегодня понедельник. Проверить правильность расчетов тоже не удастся: с чем потом сравнивать эти результаты? Считать в обратном порядке от сегодняшнего дня бессмысленно, ведь пришлось бы исходить из того, что нынче понедельник, вторник или воскресенье, а ведь именно это-то и требовалось выяснить. Счет от сотворения мира до сегодняшнего дня тоже ничего не даст, поскольку никто точно не знал, когда это событие состоялось.

Герман вздохнул. Мысли его все больше и больше путались, а дождь холодными и сырыми щупальцами все глубже и глубже пробирался в рукава и за воротник.

Насколько труден этот вопрос, он себе, признаться, не представлял. Так и не придя ни к какому решению, он после некоторых размышлений отказался от идеи стать основоположником нового научного направления. Тут следовало действовать иначе. Например, призвать на помощь оракула или бросить жребий. Или посмотреть, что говорят приметы. Да, быть посему! Пусть выбор сделает судьба.

Он огляделся по сторонам и выяснил, что находится на площади, которой никогда прежде не видел. В центре ее возвышался красивый фонтан, а все вокруг было вымощено черными и белыми каменными плитами. Камни выстраивались в причудливые узоры — это было именно то, что ему требовалось для игры с судьбой.

Если он сумеет добраться до той стороны площади, наступая только на белые пятна, это будет означать, что сегодня действительно понедельник и ему все-таки следует пойти в школу. Не важно, насколько он опоздает. Но если ему не удастся пересечь площадь, значит, сегодня воскресенье — и прощай занятия! Он дал самому себе честное слово стараться изо всех сил и не жульничать.

Он долго скакал по площади: вперед, налево, направо, назад — если прямого пути не было. Иногда он замирал, качаясь на одной ноге, потому что ему требовалось время подумать, а места для двух ног не хватало. Он представил себе, что каждая черная плита была глубокой, мрачной бездной, в которую он неминуемо сорвется, едва лишь дотронется до камня. Там, на дне, обитали ядовитые змеи, скорпионы и гигантские пауки-птицеловы, которые норовили схватить его своими длинными лапами. От этой картины ему стало по-настоящему жутко. Так жутко, что он предпочел бы сейчас отказаться от своей затеи и просто-напросто убежать. Однако он не осмеливался. Он бросил вызов судьбе и во что бы то ни стало должен был выстоять до конца. Он постарался отогнать от себя воображаемых пауков, но вместо этого в голову ему пришла мысль, еще больше смутившая его.

Узоры, сложенные из черных и белых плит, не повторялись, а составляли каждый раз новую фигуру. А что, если за ними скрывались какие-то тайные знаки, может, даже буквы неведомого алфавита? И кто знает, чем закончится его игра? Он почувствовал себя человеком, который нашел огромную загадочную машину с множеством кнопок и клавишей и беспорядочно нажимает на них, не осознавая последствий. А ведь могло произойти все, что угодно! Быть может, перепрыгивая с камня на камень, он ненароком составлял волшебную формулу, которая разбудит дремлющее в чреве земли исполинское чудовище, и оно поднимется наружу. Или он сам внезапно перенесется на другую планету, или в четвертое измерение, или куда-нибудь еще. Ему было страшно пошевелиться.

А вдруг эта площадь была создана специально для передачи секретных сведений? Может быть, где-то за пределами Земли, в космосе, вращался спутник, улавливающий каждое движение Германа и передающий результаты на центральную шпионскую базу. И там его послание уже вызвало настоящий переполох.

— Тревога! — закричали бы шпионы, перебивая друг друга. — Кто этот мальчик? Откуда ему известен наш секрет?

— Одно, во всяком случае, несомненно, — мрачно сверкнув глазами, процедил бы шеф разведки. — Он представляет для нас смертельную угрозу. Он слишком много знает. Доставьте его ко мне живым или мертвым!

Против Германа выступило бы целое войско, и в мгновение ока он был бы окружен.

— Ну, мой мальчик, — спросил бы его первый шпион, — чем это ты тут развлекаешься?

— О, я играю в игру, — ответил бы Герман, — с помощью которой хочу выяснить, действительно ли сегодня понедельник и нужно ли мне идти в школу…

— Любопытно, — криво усмехнулся бы второй, — кому же ты играючи передал формулу нашего секретного оружия?

— Понятия не имею, — пожал бы плечами Герман. — Это чистая случайность, клянусь пустым карманом!

Шпионы обменялись бы многозначительными взглядами.

— Похоже, это крепкий орешек, — пробормотал бы первый шпион. — Однако наш шеф знает, как развязать язык молодчику вроде тебя. Поверь, ты нам все выложишь. Взять его!

И тогда они усыпили бы Германа хлороформом, связали бы его по рукам и ногам и упрятали бы в багажник своего шпионского автомобиля.

И никто бы о нем никогда не услышал.

По площади шли люди, почти все под зонтами, и Герман спросил себя, как же они могут так беспечно ходить туда-сюда, совершенно не задумываясь о грозящей им опасности. И тут его буквально бросило в жар, несмотря на дождь, мокрой холодной лапой заползавший ему в рукава и за воротник плаща. В этот самый момент он заметил трех хмурого вида мужчин в черных шляпах и черных непромокаемых плащах. Они медленно надвигались прямо на мальчика, не спуская с него глаз.

Так, значит, шпионы все-таки за ним явились!

Герман сорвался с места и припустил что есть мочи. Он перебежал через площадь, юркнул в ближайшую подворотню и оказался в каком-то переулке. На бегу он оглянулся назад. Похоже, за ним никто не гнался, хотя это мог быть отвлекающий маневр. Шпионы наверняка взяли его в кольцо, значит, рано или поздно он все равно попадется, если, конечно же, не перестанет метаться как загнанный зверь.

Он остановился и принялся размышлять. Теперь ему вдруг стало холодно, у него промокли ноги, а куртка отяжелела от сырости. Германа начал бить озноб.

Ему надо выбраться отсюда незамеченным, это ясно.

Недолго думая, он забрался в машину для доставки товара — ее задняя дверь была приоткрыта. В кузове рядами висели пальто, костюмы и платья. Фургон, вероятно, принадлежал химчистке или магазину готовой одежды. Герман спрятался за вещами. Едва он уселся, как дверь захлопнулась и наступила кромешная тьма. Затем Герман почувствовал, как автомобиль тронулся с места.

Мало-помалу, сидя в углу позади развешанной одежды, он начал понимать, что его воображение, пожалуй, сыграло с ним злую шутку. Зачем он вообще бросился как угорелый от тех мужчин в черном? Вероятно, они просто прошли бы мимо, не обратив на него никакого внимания. В крайнем случае, они бы поинтересовались у него, почему он мокнет здесь под дождем, и посоветовали бы ему поскорее идти домой. Возможно, они вообще были обыкновенными людьми, а никакими не шпионами.

Только для подобных умозаключений было уже слишком поздно. Теперь он сидел, скорчившись, в темном фургоне, который, подпрыгивая на ухабах, вез его бог знает куда. И эту кашу заварил он сам. Он попал в переплет — все происходило на самом деле, а не в его воображении. Вполне может статься, что этот автомобиль направляется очень далеко, в другой город, возможно даже, в чужую страну. Когда он отсюда выберется? А что, если машина заедет на какой-нибудь склад и простоит там несколько дней? Он погибнет от жажды и голода. Может, ему стоит покричать и постучать кулаками в стенки, чтобы его заметили? Но если его никто не услышит? А если услышат, то как с ним в таком случае обойдутся?

Герман заплакал, тихо-тихо. В эту минуту он был бы рад оказаться рядом с папой и мамой, и даже общество маленькой Клары не казалось ему сейчас таким уж унылым. Ах, если бы ему только удалось отсюда выбраться, он немедленно пошел бы домой. Или поехал бы на метро, смотря по тому, насколько далеко он забрался. В кармане у него была кое-какая мелочь. И тогда он бы во всем сознался родителям, честное слово.

Автомобиль внезапно остановился, задняя дверь открылась, и из кузова начали выгружать товар. Как нарочно, Герман в этот момент не удержался и громко чихнул.

На секунду воцарилась тишина, потом чья-то длинная рука раздвинула платья и костюмы, и Герман увидел изумленную физиономию пожилого толстяка.

— Вот так дела… — произнес он, — Ты как здесь оказался, парень?

Мгновенно приняв решение, Герман, ни слова не говоря, выскочил из своего укрытия, отпихнул мужчину в сторону, спрыгнул на землю и припустил наутек. На бегу он оглянулся и увидел, что мужчина уронил на дорогу, прямо в лужу, всю одежду, которую держал в руках. Лицо у него стало пунцовым, он погрозил улепетывающему Герману кулаком и что-то прокричал ему вслед.

«Мне очень жаль, — подумал Герман, — но таков закон Дикого Запада. Или он, или я. И я оказался проворней. Я вообще самый быстрый, поэтому навожу трепет и ужас на все штаты от Аляски до Мексики».

Между тем он перешел на галоп. Цоканье копыт его вороного жеребца Вихря гулким эхом отдавалось в прериях. Герман чувствовал себя свободным, радость захлестывала его, и он выразил свое отношение к миру ликующим «Йохо-хо-о!». Он опять ускользнул от своих преследователей!

Вскоре он достиг подножия Голубых гор. Именно там был проход в тайный каньон, о котором знал только он. Ни один охотник за преступниками теперь не нашел бы его, ни один не заработал бы за его поимку сто тысяч долларов. Эту позорную награду сулили за голову Германа, защитника униженных и оскорбленных по прозвищу Герми, бесчисленные объявления, расклеенные по всему Дикому Западу. Ничто не могло помешать ему расквитаться с богатыми и могущественными негодяями, будь то хоть бургомистр, шериф или судья. Никто не уйдет от справедливой кары за то зло, которое они причинили ему. Вопиющая несправедливость будет отомщена.

Герман, защитник бесправных, резко натянул поводья — от неожиданности лошадь встала на дыбы. Герман хотел спокойно обдумать, в чем же заключалась вопиющая несправедливость. Но когда он орлиным взором окинул окрестности, улыбка гордого презрения, игравшая на его губах, медленно погасла, уступив место растерянности.

Он, очевидно, находился на одном из верхних этажей дома, предназначенного для сноса, и никак не мог взять в толк, как он здесь оказался.

Герман стоял в пустой комнате, стекла в окнах были выбиты, со стен свисали лохмотья обоев и обрывки электрических проводов, в потолке зияли дыры, а пол был усыпан обломками. Двери вовсе отсутствовали.

Герман заглянул в другие комнаты. В одной недоставало наружной стены, так что можно было выглянуть во двор, где среди гор строительного мусора и луж неподвижно стоял большой экскаватор — наверное, рабочие решили сделать перерыв из-за дождя, который лил не переставая.

Герман подошел к дыре в стене и посмотрел вниз. Комната * находилась на третьем этаже. Когда пол под его ногами предательски заскрипел, а на втором этаже с грохотом обвалился кусок штукатурки, он быстро отступил вглубь помещения.

Перила на лестничной клетке не уцелели, но Герман все же поднялся наверх. Правда, не нашел там ничего интересного: все квартиры были пусты. Лишь осмотрев, наконец, кладовки на чердаке, он обнаружил там два старых, наполовину покрытых плесенью чемодана.

Ледяной ветер дул в распахнутые слуховые окна, и Герман начал чуть слышно стучать зубами. Несмотря на это, уходить ему не хотелось. Таинственные находки притягивали его.

Внутренний голос подсказывал ему, что в чемоданах спрятаны сокровища. Да иначе ведь и быть не могло. От волнения сердце у мальчика заколотилось как бешеное.

Когда-то давным-давно в этом доме инкогнито, под совершенно обычным именем, вроде Ганс или Йоган, жил индийский магараджа, который хранил все свои сокровища здесь, на чердаке. Почему-то он не смог забрать их. Или, еще лучше, это был пират. Да, речь шла о всемирно известном морском разбойнике. Он был схвачен и повешен еще сто лет назад, однако отыскать его сокровища так никому и не удалось. Все были уверены, что они спрятаны в укромном месте на диком скалистом побережье или на богом забытом острове — только не здесь, на чердаке обычного многоквартирного дома. Для этого нужно было иметь безошибочное чутье, каким мог похвастаться только Герман.

Если он сейчас откроет чемоданы, то на сверкающей груде золотых монет, среди нитей жемчуга и россыпи драгоценных камней увидит старинный пергамент, на котором будет написано приблизительно следующее:

И внизу была бы пририсована мертвая голова с двумя костями крест-накрест.

Герман несколько раз подряд отчаянно чихнул. Он извлек было из кармана носовой платок, но тот был насквозь мокрым. Сунув его обратно, он вытер нос рукавом куртки. Затем нагнулся, чтобы открыть чемодан.

— Внутри пусто, — вдруг громко и отчетливо произнес ворох газетной бумаги в углу чердака, — я туда уже заглядывал.

Герман настолько оторопел от неожиданности, что в первое мгновение не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он ощутил, как кожа у него на голове начала зудеть, словно от уколов тысяч иголок. Он пережил чувство, которое обычно испытывают герои иных жутких историй, когда говорится, что у человека волосы встали дыбом.

Ворох газетной бумаги зашевелился, и из-под него выбрался пожилой мужчина, одетый в рваное пальто, засаленную шляпу и меховые наушники, и церемонно надел очки. У него был красный нос картошкой, а подбородок украшала седая колючая бородка. Он посмотрел на гостя лукавыми, чуть воспаленными глазками.

— Привет, коллега, — хрипло произнес он и помахал Герману рукой в знак приветствия. — Доброе утро или добрый вечер, в зависимости от того, что сейчас за окном.

Герман чуть успокоился: старик выглядел не слишком опасно. Мальчик тоже поднял руку и почти беззвучно сказал:

— Привет!

— Что в мире новенького? — поинтересовался старик. — Он еще существует или уже провалился в тартарары?

Герман не знал, что ответить, и только пожал плечами.

— Ибо я проспал приблизительно лет сто, — продолжал старик, поднимаясь на ноги. — Не веришь? Тогда оставим это, еще будет возможность проверить. Время, знаешь ли, вещь относительная. Для одного оно течет быстро, а для другого ползет улиткой. Это очень затрудняет общение. Как можно разговаривать друг с другом, если тебя прямо на ходу обгоняют. Что за день был вчера, коллега?

— Воскресенье, — ответил Герман. — Так, во всяком случае, все утверждают.

Старик бросил на него быстрый взгляд, затем согласно кивнул:

— Вот видишь. Что я тебе говорил. — Он потянулся и широко зевнул. — Пойдем поглядим, коллега, не найдем ли мы чего-нибудь на завтрак.

Герман прошел за мужчиной в другую комнату. Он был польщен обращением «коллега», хотя оно показалось ему не совсем точным. Да, конечно, он был в каком-то смысле бродягой, но разве таким, как этот старик?

В углу лежали и стояли бутылки разной формы; на донышке некоторых из них еще оставалась капля-другая вина, в других плескались остатки пива. Старик опорожнял все по очереди. Герман молча наблюдал за ним.

— Как тебя, собственно, зовут? — утолив жажду, спросил старик.

— Герман.

— А мое имя Альберт, но тебе нет нужды его запоминать. Все кличут меня Эйнштейн, даже в полиции. Если я кому понадоблюсь, нужно только спросить Эйнштейна. Не желаешь глоточек?

Герман покачал головой.

Эйнштейн смерил его сквозь очки оценивающим взглядом.

— Верно, полагаешь, что ты еще слишком молод для порядочного глотка, а? Позволь сказать тебе одну вещь, Герман. Я не намного старше тебя, спорим? Сколько тебе лет?

— Девять, — ответил Герман, что не совсем соответствовало истине.

— Ну вот, что я тебе говорил. — Эйнштейн глубокомысленно кивнул. — А мне в действительности только восемнадцать, я еще молодой парень. По мне этого не скажешь, потому что… Просто я жил быстрее, понимаешь, коллега? Гораздо быстрее. Время ведь относительно.

— Правда? — спросил Герман, которого эта мысль захватывала все больше и больше. — Как же такое возможно?

Эйнштейн обстоятельно откашлялся.

— Не найдется ли у тебя сигаретки для меня, коллега? — прохрипел он.

Герман отрицательно помотал головой.

— Не куришь, так? — спросил Эйнштейн. — Ну, конечно, я тоже не курю… во всяком случае, когда сплю. Во сне я не курю. Разве не относительно все, что существует? У тебя есть деньги?

— Только на карманные расходы.

— Сколько?

— Шесть марок, — пробормотал Герман.

— Этого хватит, — решил Эйнштейн.

— На что хватит?

Эйнштейн несколько секунд размышлял, затем пояснил:

— Мне кажется, ты богатый. Я тоже мог бы быть богатым. Мы оба могли бы быть богатыми — если бы ты захотел, конечно.

— С шестью-то марками? — В голосе Германа сквозило сомнение. — И это вы называете богатством?

— Все относительно, — повторил Эйнштейн. — На шесть марок, Герман, можно купить много денег. Сотни, а возможно, и тысячи. Не хотелось бы тебе, коллега, получить тысячу или пару тысяч марок?

Разумеется, Герман этого хотел, однако не слишком-то верил, что это возможно.

— Нельзя же за гроши купить сотни и тысячи, — усомнился он, — тогда зарабатывать деньги было бы проще простого. Тогда бы никто не работал.

— Разве я работаю? — возразил Эйнштейн. — Нет, Герман, я уже давным-давно забросил это дело. Ни один разумный человек этим не занимается. Тебе доводилось когда-нибудь слышать о процентах, коллега?

Герман неуверенно кивнул. Слышать-то это слово он слышал, причем не один раз, однако что оно точно значит, не знал.

Эйнштейн продолжал:

— Я объясню тебе, Герман. Проценты означают, что тому, у кого есть деньги, не нужно ничего делать. Деньги размножаются совершенно самостоятельно. Их становится все больше и больше. Они возникают буквально из ничего. Это похоже на фокус, не правда ли? Но этот фокус непременно срабатывает. Я бы продемонстрировал тебе это, Герман, если бы случайно не растратил вчера весь свой капитал. А на пустом месте дело не начнешь.

— А каким же образом они размножаются? — спросил Герман. — Разве такое бывает?

Эйнштейн сдвинул очки на лоб.

— Профану понять это очень трудно. Но тебе повезло, я как раз крупный специалист в этой области. Так что я попытаюсь как можно доходчивее разъяснить тебе суть дела, однако ты должен внимательно следить за ходом моих рассуждений. Итак, предположим, что я банк, а ты это ты. Теперь ты даешь мне, скажем, сто марок. Ты их оставляешь на один год в банке, стало быть, у меня. По прошествии года я возвращаю тебе сто марок и даю еще десять марок в придачу. В следующий раз ты вручаешь мне уже сто десять марок. Спустя год ты получаешь от меня, то есть от банка, уже одиннадцать марок сверх вложенной суммы, поскольку на сей раз дал мне больше, нежели в первый раз. Через два года, таким образом, у тебя на руках уже сто двадцать одна марка. И так может продолжаться бесконечно, а главное, само по себе. И называется это процент и процент с процента. Классное изобретение, ты не находишь?

— Пожалуй, — согласился Герман, — только вот тянется вся эта история уж больно долго.

Эйнштейн опять глубокомысленно кивнул:

— Ты, коллега, разумеется, прав. Суть именно в этом. Вот почему я стал путешественником во времени, как я тебе уже говорил.

— Кем стал? — изумленно спросил Герман.

— Путешественником во времени, — повторил Эйнштейн. — Никогда об этом не слышал? Очень современная профессия. Берет начало с той поры, когда жил мой однофамилец, профессор. Одни люди путешествуют с места на место, туда и обратно. Они перемещаются в пространстве. Путешественник же во времени перемещается в прошлое или в будущее. Например, в минувший год, на сто лет назад или в следующее тысячелетие.

Герман, разинув рот, уставился на старика.

— Вам действительно уже случалось бывать в будущем?

— Конечно, — кивнул старик, — не одну дюжину раз.

— Ну и каково там? — полюбопытствовал Герман. Эйнштейн скривил губы:

— Ничего особенного. Можно даже сказать, скучно.

— А не могли бы вы… — Герман запнулся. — Не могли бы вы разочек взять меня с собой?

Старик почесал голову, на лице его появилось озабоченное выражение.

— Ну конечно, только знаешь ли… боюсь, ничего не выйдет. Ты наверняка слышал, как долго приходится тренироваться астронавтам, прежде чем они полетят в космос. У нас, путешественников во времени, подготовка еще сложнее. Я потратил на специальные занятия несколько лет. Боюсь, ты просто свалишься замертво, если я возьму тебя с собой. Я не хочу брать на себя такую ответственность. Мне тебя жаль, потому что ты, Герман, на самом деле отличный парень.

— Ах так… — разочарованно протянул Герман. — Да вы просто меня разыгрываете.

Эйнштейн снова опустил очки на нос и с обидой взглянул на мальчика:

— Ты, может быть, думаешь, что я лгу? Тогда извини, Герман. В таком случае нам не о чем больше разговаривать.

Он встал и собрался было уйти.

— А вы все-таки докажите! — упрямо крикнул Герман. Эйнштейн остановился и медленно повернулся.

— Я ведь тебя уже спрашивал, не хочешь ли ты стать богатым. Но ты, похоже, не хочешь. Весьма сожалею.

— Но где же тут доказательство? — спросил Герман.

— Уж его бы ты разглядел, — заверил старик. — Разве десять или сто тысяч марок не убедительное доказательство?

— Сто тысяч? — прошептал Герман. — Правда?

— А может быть, и еще больше, — небрежным тоном продолжал Эйнштейн. — Столько, сколько захочешь. Как насчет миллиона?

У Германа аж дух захватило.

— Но мне, естественно, — добавил старик, — необходим начальный капитал, поскольку из ничего, как известно, ничего не получится. Твоих шести марок вполне бы хватило.

— И как же вы собираетесь все это провернуть?

— Ты так ничего и не уразумел, коллега? Все проще простого. Я отправлюсь на сто лет назад и там с твоими деньгами открою банковский счет. Затем вернусь обратно и пойду в тот же самый банк. За сто лет деньги чудесным образом умножатся, понимаешь? Мне выплатят всю сумму, с процентами, и я снова отправлюсь в прошлое. Там я снова внесу все деньги на счет, возвращусь в день сегодняшний и опять все заберу. И это я проделаю столько раз, сколько понадобится, чтобы собрать искомую сумму. Да, это не детская забава. Итак, сколько ты хочешь иметь? Тебе достаточно только сказать.

— И вы на самом деле принесли бы мне миллион?

— Без проблем, коллега.

— А сколько все это заняло бы времени? Эйнштейн с некоторой досадой покачал головой:

— Ты опять ничего не понял, Герман. Операция вообще не займет времени, потому что я в любой момент могу вернуться обратно. — Он на секунду задумался. — Ну, скажем, я постараюсь обернуться за полчаса. Это время мне понадобится только для страховки, так, на всякий случай. Договорились?

Герман был смущен и страшно взволнован. Он извлек из кармана маленький кошелек и отдал старику шесть марок.

— Но вы ведь вернетесь, господин Эйнштейн?

— Ты что обо мне думаешь?! — возмутился тот. — Я не бросал еще ни одного коллегу. Итак, я буду здесь через полчаса. И не убегай никуда, слышишь!

— Не беспокойтесь. Большое спасибо.

Эйнштейн, казалось, внезапно заторопился. Не оборачиваясь, он пробормотал на ходу:

— Не за что, коллега! — и исчез.

Снаружи шелестел дождь; Герман присел на один из старых, заплесневелых чемоданов и стал ожидать возвращения путешественника во времени.

Он попытался мысленно прикинуть, какую гору, собственно, представляет собой миллион марок, но так и не смог. Он только знал, что это очень-очень много денег. Вероятно, все они даже не поместятся в его школьный ранец. В таком случае он воспользуется одним из этих старых чемоданов. Уж как-нибудь дотащит его до дому.

Затем он вообразил, как вытянулись бы лица у родителей при виде миллиона. О том, что он сегодня прогулял школу, наверняка не было бы и речи. Наоборот, они бы даже похвалили его и долго бы им восхищались. Они ужасно гордились бы им и ставили в пример сестренке, хотя Клара, ясное дело, еще слишком мала, чтобы что-то в этом понимать.

Потом он принялся размышлять, что можно было бы приобрести на миллион. Новую машину отцу, платье или там шубу для мамы. Себе лично электрическую железную дорогу, аквариум с тропическими рыбками, о котором он давным-давно мечтал, еще, может, хоккейные коньки, духовое ружье и, если останутся деньги, гоночную трассу на двенадцать дорожек.

Герман чихнул несколько раз подряд. Он замерзал все сильнее и чувствовал себя жалким и одиноким. Куда же запропастился Эйнштейн? Полчаса давным-давно истекли.

Герман попытался представить себе, как проходит путешествие во времени и что ощущаешь, когда мимо тебя вихрем проносятся дни, недели и месяцы. Возможно, при этом возникает боль в висках, колики в животе или головокружение. Наверное, можно даже потерять сознание… Ведь Эйнштейн говорил, что нужно очень долго тренироваться, прежде чем научишься перемещаться в прошлое и будущее. Вероятно, то, что он выглядел таким старым, связано со сверхчеловеческими нагрузками, ведь ему всего восемнадцать лет.

Кто знает, с какими опасностями он как раз сейчас столкнулся. Но ведь он, конечно, уже привык к ним. Может быть, все это время он пытался и не мог вернуться, потому что неточно запомнил, какой сегодня день. Это и немудрено, поскольку он даже не знал, что вчера было воскресенье. Наконец, он мог вернуться в какой-нибудь другой день, например, в послезавтра или в позавчера. И теперь сидел там и удивлялся, почему же мальчика нет на месте.

Спустя почти два часа бесплодных ожиданий Герману стало ясно, что при возвращении с Эйнштейном произошло что-то непредвиденное. Помочь ему он был не в силах, томиться в неизвестности тоже не имело никакого смысла. А кроме того, он так продрог и чувствовал себя таким несчастным, что решил отправиться в школу, где, по крайней мере, было тепло и сухо.

Он достал из ранца цветной карандаш и написал на стене аршинными буквами:

После этого он спустился по полуобвалившейся лестнице во двор. Дождь все еще продолжался.

Некоторое время Герман блуждал по незнакомым улицам. Затем он обнаружил вход в метро и спустился вниз. Он помнил, какая линия идет в район школы, но не знал, проходит ли она здесь или ему придется делать пересадку. Он принялся искать какой-нибудь указатель или схему метро и вдруг вспомнил, что позабыл приписать к посланию свой домашний адрес. А без адреса путешественник во времени не сможет его разыскать. Он решил было вернуться в заброшенный дом, поскольку речь, в конце концов, шла о целом миллионе, но вдруг остолбенел, словно его пронзила молния.

В грязном углу, прямо на полу, спал Эйнштейн. Рядом с ним стояла пустая бутылка из-под вина.

Герман тут же все понял. Этот человек попросту его обманул. Он выманил у него деньги, чтобы напиться. В этом, стало быть, все его путешествие во времени и заключалось.

Герман задумался, что же ему делать. Разбудить обманщика? Но зачем? Свои деньги назад он не получит — старик давно их истратил. Обратиться в полицию? Там Германа наверняка бы спросили, как он сюда попал и почему он не в школе, и тогда все выплыло бы наружу. И как с ним в таком случае поступят? Запрут в камеру за то, что он прогулял уроки? Герман был в полной растерянности.

Погруженный в свои мысли, он вдруг увидел полицейских в черных кожаных куртках, которые следили за порядком в метро. Герман быстро спрятался за колонну и стал наблюдать, как они склонились над Эйнштейном и потрясли его за плечо, пытаясь разбудить. Тот в ответ только лепетал что-то невразумительное и, казалось, совершенно не собирался вставать. Они подняли его с пола, подхватили под руки и, поддерживая с двух сторон, увели прочь. Когда все трое проходили мимо Германа, бродяга посмотрел мальчику в лицо, но, похоже, так ничего и не вспомнил.

— Извините, господа, — услышал Герман его голос, обращенный к служителям порядка, — в каком столетии мы, собственно говоря, в данный момент находимся?

Однако те не удостоили его ответа.

Герман еще долго глядел им вслед.

Нет, таким, как Эйнштейн, он стать не хотел. Хотя был уже на полпути к этому — теперь он это ясно видел. Разница была лишь в том, что он только начал прогуливать, а вот Альберт прогуливал уже всю жизнь.

Герман решил немедленно стать другим человеком. С этого момента он хотел быть честным, прилежным учеником, примером для подражания, отрадой для родителей и учителей. Он сейчас же отправится в школу и откровенно признается в своем проступке, какое бы наказание ему за это ни грозило. Оно все равно будет последним, поскольку подобная история никогда больше не повторится.

Правда, уже в следующую секунду выяснилось, что это благое намерение крайне трудно осуществить. В кармане у него не осталось ни гроша, без денег он не мог купить билет, а без билета, получается, не мог сесть в метро, то есть, конечно, мог, но тогда пришлось бы ехать «зайцем». А это означало, что он, прежде чем начать честную жизнь, должен совершить еще один неприглядный поступок. И если его при этом поймают, ему придется заплатить штраф в пятьдесят марок, которых у него тоже не было, поэтому его упекут за решетку, потом сообщат об этом родителям, те от него отрекутся и никогда больше не пожелают иметь с ним ничего общего…

Герман начал тихонько всхлипывать и шмыгать носом.

И все-таки он вынужден был на это пойти, у него просто не было выхода. Во всяком случае, ему стоило хотя бы попробовать, даже если он был почти уверен, что попадется.

Продолжая шмыгать носом, он принялся изучать схему метро и разобрался, что сперва ему нужно доехать до центра по восьмой линии и там сделать пересадку на пятую, которая и ведет в район школы. Всхлипывая, он спустился на эскалаторе вниз. Всхлипывая, доехал до центра и, всхлипывая, пересел на пятую линию. И всю дорогу его не покидало ощущение, что люди вокруг смотрят только на него. Но почему-то он никогда еще не чувствовал себя таким одиноким.

Когда он наконец доехал до нужной станции и поднялся наверх, то испытал чувство безграничного облегчения. Контролер его не поймал, все еще раз сошло ему с рук. Он был так благодарен Богу, что просто сгорал от нетерпения доказать на деле свое желание исправиться.

Он свернул за угол и увидел перед собой здание школы. Ворота во двор были открыты, и как раз в эту минуту на улицу вылетела пестрая шумная ватага. Занятия закончились, он безнадежно опоздал и уже при всем желании ничего не мог изменить.

Герман спрятался в ближайшую подворотню, чтобы его не заметили одноклассники и уж тем более учителя. Когда все, наконец, разошлись, он, продолжая чихать, тоже поплелся домой.

Он был уязвлен в самое сердце. Выходит, его благие намерения никого не интересовали, даже Господа Бога, иначе тот мог бы устроить все чуточку не так. Уж какого-то — хотя бы самого крошечного — внимания он все-таки заслужил.

И когда он теперь явится домой, жизнь потечет по-прежнему, с этими бесконечными «Герман, сделай то!», «Герман, сделай это!», с Кларой и со всем остальным. И он опять превратится в пустое место. Как в таких условиях человек может стать лучше? Теперь у него вообще пропало желание хоть что-то менять. Он мог лишь надеяться на то, что схватит воспаление легких и скоро умрет.

Когда он тихо затворил за собой дверь, мама окликнула его из кухни:

— Герман, это ты?

Не получив никакого ответа, она вышла в прихожую и испуганно всплеснула руками:

— Ах ты, господи, что с тобой стряслось? Ты что, в воду упал, Герман? Ты же насквозь промок! И почему ты такой чумазый?

Герман по-прежнему ничего не отвечал. Сейчас он и в самом деле чувствовал себя очень несчастным. Он дрожал всем телом и тихо стучал зубами. Молча понурив голову, он ждал, что мать устроит ему форменную трепку. Пусть делает что хочет, ему было все равно.

— Давай-ка быстренько снимай мокрые вещи! — сказала мама и стала ему помогать. — Сдается мне, ты заболел, Герочка. Похоже, ты здорово простудился.

Давно уже она не называла его Герочкой.

Она отвела его в гостиную и приложила ладонь ко лбу.

— Да у тебя, сынок, температура, — встревожилась она.

В спальне заплакала сестренка.

— Клара зовет, — заметил Герман.

— Да-да, — ответила мама, — но сейчас в первую очередь надо позаботиться о тебе, Герочка. Пойдем, я сделаю тебе горячую ванну, а потом ты ляжешь в постель, и я поставлю тебе компресс.

И все это время мама не спрашивала его о том, что он натворил, не повторяла, как обычно: «Вот погоди, отец вернется с работы, он с тобой поговорит!», даже не хмурилась. Она занималась только им и никем другим, точно так же, как в последнее время занималась Кларой, а может быть, даже чуточку больше.

Уже лежа в постели, Герман выпил какао и съел булку с маслом, которая ему особенно нравилась. И получил компресс на шею, который нравился ему гораздо меньше.

— В школу, — заявила мама, — тебе, пожалуй, придется пока не ходить.

— Ну конечно, — прокряхтел Герман и чихнул.

— Пойдешь туда, только когда поправишься, — продолжала мама. — Утром я позвоню в школу и извинюсь.

Герман поежился, а затем прохрипел:

— Я сегодня тоже не был в школе. Мама кивнула:

— Я примерно так и подумала.

И все. Больше она ничего не сказала. Она только убрала у него со лба прядь волос и поплотнее его укутала.

Вечером, когда с работы пришел отец, Герман услышал, как родители что-то вполголоса обсуждали в гостиной. Затем отец подошел к его кровати и спросил, как он себя чувствует. Он тоже его не бранил. Напротив, после ужина он сделал нечто такое, чего давненько уже не делал. Он принес с собой книгу и прочитал Герману вслух увлекательную историю.

Она называлась «Долгая дорога в Санта-Крус», и в ней рассказывалось об одном мужественном человеке, который должен был доставить в город под названием Санта-Крус очень важное послание. Но чем ближе была цель, тем непреодолимее казались препятствия, встававшие на его пути. В конце концов стало казаться, что это совершенно безнадежное дело, однако храбрец все-таки справился со всеми трудностями и выполнил поручение. Но когда он, в полном изнеможении, добрался до места, выяснилось, что во всем городе не было ни души. Те, кому он должен был вручить секретное послание, давно уже ушли. Все его усилия оказались напрасными.

Когда отец закончил чтение, оба они некоторое время молчали, чтобы справиться с охватившим их волнением.

Потом Герман еле слышно прошептал:

— В точности то же самое произошло сегодня со мной, папа.

Отец в ответ серьезно кивнул:

— Я понимаю, мой мальчик.

— Правда? — изумился Герман.

— Да, — сказал отец. — Мне тоже, знаешь ли, однажды пришлось скакать верхом в Санта-Крус.

Герман приподнялся на постели, и отец нежно уложил его обратно.

— Лежи, пожалуйста, Герочка. Каждый человек когда-нибудь отправляется в Санта-Крус.

И, помолчав немного, добавил:

— А некоторые даже и не один раз.

Герман с благодарностью посмотрел на отца. И нашел, что отец у него просто чудесный. И такая же чудесная мама. И с Кларой он тоже теперь найдет общий язык. Может быть, это даже здорово — иметь младшую сестру, если со временем с ней можно будет потолковать о том о сем.

— Только вот еще что я хотел бы узнать… — продолжил отец. — Удалось ли тебе передать тайное послание?

Герман задумался, а потом прошептал:

— Не знаю… мне кажется, что да… однако…

— Тс-с! — произнес папа и приложил палец к губам. — Ничего не говори! Ведь это, в конце концов, секрет, не так ли?

Как раз в этот момент в спальню вошла мама, до этого хлопотавшая возле Клары. По очереди взглянув на обоих, она сказала:

— Ну что, дорогие мои? У вас вид настоящих заговорщиков.

Отец с сыном обменялись взглядами и многозначительно улыбнулись.

— Вы откроете мне свой секрет? — спросила мама. Отец подмигнул Герману:

— Откроем?

— Ясное дело! — сказал Герман.

Уведомить слона об этом решении отправилась специальная делегация. Но поскольку Филимон Фальтенрайх обладал не только очень большой, но и очень толстой шкурой, да вдобавок был в этот момент занят своими мыслями, то попросту не заметил прибытия чрезвычайно важной делегации, которая расположилась по всему его телу и передала ему послание.

Он мигал маленькими ласковыми глазами, шуршал ушами и, как обычно, кивал головой в такт своим мыслям. Однако парламентеры приняли эти скупые движения за выражение согласия и, удовлетворенные, вернулись обратно на кучу водорослей.

Тем временем остальные члены оргкомитета поручили навозному жуку изготовить особо прочный футбольный мяч.

Навозный жук слепил из навоза красивый крепкий шар, какие делал всегда и везде, подкатил его к подножию кучи и пошел своей дорогой. Изготовление шаров было его ремеслом, а уж скатать одним больше, одним меньше не имело для него ровным счетом никакого значения. Остальное его вообще не интересовало.

Затем комитет отобрал одиннадцать молодых статных слепней, которые умели особенно быстро и особенно юрко передвигаться зигзагами. Из них была составлена национальная сборная Кучи гнилых водорослей.

Затем многочисленное сообщество направилось к Филимону Фальтенрайху, чтобы у его могучих передних ног, обозначавших ворота, построить футбольное поле. Поле получилось довольно маленьким, во всяком случае для слона. Возможно, он улыбнулся бы этому, если бы вообще обратил внимание на происходящее. Но он был погружен в свои мысли и ничего не заметил.

Игроки мушиной сборной заняли свои позиции, болельщики расселись по местам — частью на земле вокруг поля, частью на Филимоне Фальтенрайхе, что, собственно, противоречило правилам, потому что слону предстояло играть. Но поскольку протест никто не заявил, они так и остались сидеть где сидели.

Матч начался.

Болельщики с неимоверным напряжением следили за игрой. Ведь речь, в конце концов, шла о доказательстве их превосходства, а некоторые из них совсем не были уверены в своей победе.

Центральный нападающий покатил навозный шар перед собой, затем отпасовал его правому крайнему, тот моментально отпасовал его через все поле левому крайнему, который прорвался к воротам, расположенным между могучих ног слона. Болельщики затаили дыхание. Левый крайний после изящного дриблинга вышел на атакующую позицию, удар и — го-о-ол! Несколько минут спустя был забит второй гол, затем последовали третий и четвертый. Болельщики впали в экстаз и напрочь утратили контроль над собой.

Однако Филимон Фальтенрайх все еще не замечал, что близок к поражению в матче за звание чемпиона мира по футболу. Он по-прежнему был занят своими мыслями. Один раз, правда, он задумчиво набрал хоботом немного песка и высыпал себе на голову. За что получил серьезное предупреждение от председателя оргкомитета, который по совместительству выполнял обязанности арбитра. Песок, оказывается, был взят с футбольного поля, и считалось нечестным пользоваться подобными методами в спортивной борьбе. Но на предупреждение Филимон Фальтенрайх тоже не обратил никакого внимания. Игра продолжалась.

Вероятно, нет нужды описывать все острые моменты встречи. Достаточно сказать, что игра завершилась со счетом 100:0 в пользу национальной сборной. Поистине сенсационная победа! Она превзошла самые смелые ожидания оргкомитета.

Триумфальное шествие возвратилось на кучу водорослей. Игроков национальной сборной чествовали как главных героев дня.

К вечеру, правда, празднество было прервано самым досадным образом. Небо затянулось тяжелыми грозовыми тучами, и припустил дождь, да такой сильный, какой только в индийских джунглях и случается. Барон Ганнибал фон Громмель верно его предсказал.

Со всей округи сбежались звери и укрылись от ненастья под ногами-колоннами Филимона Фальтенрайха. Уровень воды в священной реке резко поднялся, и поток смыл кучу гнилых водорослей вместе с оргкомитетом и сборной командой, унеся ее прочь. Куда? Этим, признаться, никто особенно не интересовался, да оно, пожалуй, и не столь важно.

Дождь вскоре прекратился, и в спокойных водах священной реки отразилось бархатисто-синее небо Индии.

Филимон Фальтенрайх, который так и не заметил, что был побежден с таким разгромным счетом, моргал маленькими приветливыми глазами, покачивал могучей головой и растроганно думал: «Луна!»

Больше он ни о чем не думал, просто: «Луна!»

Но это была очень важная мысль.

А почему же она боялась? Да потому, что ей часто снились страшные сны. Кошмары доставляют неприятности даже взрослым, на малышей же они действуют не в пример хуже, ну а для маленькой принцессы, которую зовут Сонечка и которая живет в Дремании, это просто катастрофа.

— Какой позор! — говорили люди, сокрушенно качая головой.

Король и королева день ото дня становились все печальнее и сами уже не могли спать так хорошо, как предписывал им дворцовый этикет. А маленькая принцесса день ото дня становилась все бледнее и таяла словно свечка.

— Что же делать? — вздыхала королева. — Остается только надеяться, что страшные сны не повторятся.

Но сны повторялись, повторялись с достойной сожаления регулярностью. Тогда король созвал во дворец самых лучших докторов. Светила медицины обступили большую кровать маленькой принцессы, важно что-то обсудили на латыни и выписали уйму всяких рецептов. Однако снадобья не помогли. Тогда король разослал гонцов с наказом порасспросить о недуге старых пастухов и собирательниц трав, крестьян и рыбаков. Но никто так и не посоветовал ничего дельного.

Наконец король велел расклеить повсюду листовки и напечатать во всех газетах объявления, что он вознаградит всякого, кто избавит его дочь от плохих снов. Однако никто не откликнулся.

— В таком случае я сам отправлюсь на поиски, — заявил однажды король.

— Отправляйся! — с надеждой в голосе ответила королева. Она выгладила ему дорожный костюм, который он давно уже не надевал, и положила в рюкзак бутерброды. И король пустился в странствие по белу свету.

Он расспрашивал каждого, кого встречал на своем пути, — железнодорожных кондукторов и пожарных, школьных учителей и торговцев овощами; он расспрашивал ковбоев и эскимосов, негритят и умудренных жизнью китайцев, петербуржцев и парижан, но так и не нашел ни одного человека, который бы знал средство от плохих снов.

Король совершенно выбился из сил и пал духом. Он уже не знал, куда податься, но и вернуться домой с пустыми руками тоже не хотел. Поэтому он просто брел вперед, не разбирая дороги. Между тем стемнело, и на землю опустилась ночь. Подул ледяной ветер, а с неба повалил снег. Король даже не заметил, как наступила зима.

В конце концов он вышел на большую-пребольшую пустошь и понял, что заблудился. Запорошенные снегом кусты дрока в темноте казались диковинными привидениями. Однако король был слишком утомлен, чтобы испугаться.

Через некоторое время он заметил какой-то отблеск среди ветвей — словно осколок лунного света перемещался с места на место, да так проворно, что взгляд едва поспевал за ним.

Подойдя поближе, король увидел, что у этого серебристого лучика были ручки, ножки и головка, вся в иголках, точно чертополох или ежик. Лунное созданьице посмотрело на путника сверкающими, словно две далекие звездочки, глазами, и личико его заиграло тысячами смеющихся морщинок. Однако самым удивительным на лице был необычайно большой рот, приоткрытый, будто клюв у голодной птицы.

— Ах, кто же меня позовет? Ах, кто же меня пригласит? — безостановочно восклицал человечек тонким скрипучим голоском. — Я ужасно проголодался! Если меня в ближайшее время никто не накормит, мне придется проглотить самого себя!

При этом он так широко раскрыл рот, что тот заслонил не только голову, но и всю вертлявую фигурку.

— Я заблудился, — обратился к странному существу король, — расскажи, пожалуйста, как мне отсюда выбраться.

— В одиночку отсюда никому не выбраться, — ответил человечек, — только вместе со мной. А я могу покинуть это место лишь в том случае, если меня кто-нибудь пригласит на ужин.

Король порылся в своем рюкзаке, но тот был пуст.

— У меня, к сожалению, ничего не осталось, — извинился король, — иначе я с удовольствием угостил бы тебя бутербродом.

— Фу, какая гадость! — грубо оборвал его человечек. — Меня подобные вещи совершенно не интересуют! Ты что, не узнаешь меня, а? Не помнишь, чем я питаюсь? Что ты вообще тогда здесь делаешь?

— Я ищу того, — пояснил король, — кто избавит мою маленькую дочку Сонечку от злых снов.

Человечек-лунный свет высоко подпрыгнул от радости и тотчас же преобразился.

— Ух, ну надо же! — воскликнул он. — Значит, я все-таки успею сегодня проглотить что-то стоящее! Пригласи меня! Пригласи меня! Давай-ка сюда твою накидку, быстро! И твои сапоги мне тоже понадобятся! Так, а теперь еще посох, чтобы я мог отправиться туда, куда ты меня пригласишь.

Король был так озадачен, что беспрекословно отдал ему весь свой скарб.

— Ты, верно, думаешь, что я просто отнимаю у тебя вещи, а? — хихикнул малыш. — Ты прав, именно это я и делаю. Однако я не разбойник. Сейчас ты увидишь, что поступил правильно, не отказав мне. Теперь можно помочь всем троим: тебе, твоей дочке, но прежде всего мне, Сноежке!

Затем он присвистнул, щелкнул языком, и, прежде чем король успел спросить: «Каким образом?», мантия превратилась в большой лист прекрасной белой бумаги, посох — в громадную перьевую ручку, а сапоги — в гигантскую чернильницу. Малыш обмакнул перо в чернила и в мгновение ока начертал:

Затем он скатал лист в трубочку и вручил его королю.

— А теперь, — воскликнул он, — беги скорее к Сонечке и попроси ее выучить заклинание наизусть. Надеюсь, что скоро в моем желудке окажутся сочные злые сны. У меня уже слюнки текут. Ну чего ты стоишь как столб? Давай, беги же наконец!

— Да-да, конечно, только знаешь ли, — смущенно проговорил король, — я проделал очень длинный путь, прежде чем добрался сюда. Мой замок расположен на другом конце земли. Мне потребуется, вероятно, немало времени, чтобы вернуться к Сонечке.

— Вот ведь беда какая! — проворчал человечек. — Какие вы, люди, однако, скучные создания. А я не могу выбраться отсюда, если меня не вызовут заклинанием.

— Что же нам делать? — растерялся король.

— Знаешь что? — вдруг хихикнул малыш. — Ты ведь, пожалуй, и сам мог бы вызвать меня для дочери.

— Думаешь, у меня получится?

— А мы попробуем, — заявил человечек. — Попытка не пытка. Давай, читай заклинание!

С этими словами он извлек из правого кармана маленький ножик с роговой ручкой, а из левого — стеклянную вилочку и принял позу бегуна, готового к старту.

Король развернул свиток и собрался было читать, как тут в голову ему пришла одна мысль, и он снова опустил лист.

— Послушай, Сноежка, — озабоченно сказал он, — а что же, собственно, будет со мной, когда ты исчезнешь? В одиночку я отсюда никогда не выберусь. Накидки и сапог у меня теперь нет. Мне что, замерзать здесь прикажешь?

— Ну вот тебе на! — недовольно проворчал малыш. — Какие вы, люди, все-таки зануды. Ладно, так и быть, садись мне на плечи, я тебя повезу.

Король был человеком довольно увесистым, поэтому засомневался, что такая кроха сможет его утащить. Однако ему ничего другого не оставалось, как рискнуть. Он осторожно взгромоздился на колючие плечи человечка, опять развернул свиток и прочитал заклинание вслух.

И едва он успел произнести последнее слово, как сноежка сорвался с места с такой скоростью, что земля буквально замелькала под его маленькими ножками.

— Получилось! — пронзительно закричал он. — Ты видишь, все получилось!

— С-ска-жи-и, п-пож-жалуй-ста, — заикаясь от испуга, еле выговорил король; он придерживал рукой корону, чтобы та не слетела, — ты с удовольствием пожираешь — о, прости, ради бога, я хотел сказать, поедаешь — только злые и страшные сны?

Вжик! В этот момент они как раз пролетели над Северным полюсом.

— До последней крошки! — прокричал в ответ человечек. — И чем сны злее, тем они вкуснее, и чем их больше, тем для меня лучше!

Чи-ик! И мимо просвистела Америка с Аргентиной.

— А добрые и красивые сны, — продолжал король, с трудом преодолевая встречный ветер, — их ты не любишь? Мне это кажется несколько странным.

— Здесь нет абсолютно ничего странного! — тяжело отдуваясь, выговорил человечек, явно уже подуставший. — Разве для тебя новость, что ежи предпочитают питаться змеями и улитками? А я, если можно так выразиться, сонный ежик, поэтому мне по вкусу злые, колючие сны. Таким уж я уродился и для того существую на свете. Ну, хватит об этом! Го-оп! И они уже миновали Африку с Австрией.

— Но почему, — пробормотал король, почти утративший способность слышать и видеть, — почему ты не приходишь по собственному желанию?

— Я ведь тебе уже объяснял, — огрызнулся человечек, — что могу пойти лишь туда, куда меня позовут! И ем только то, чем меня угощают.

Бултых! Мир внезапно остановился. И, оглядевшись по сторонам, король увидел, что сидит на полу посреди детской. Королева стояла у постели Сонечки, и обе от изумления открыли рты.

— Я разыскал Сноежку! — воскликнул король и показал жене и дочери свиток с заклинанием.

И все трое радостно обнялись.

С тех пор всякий раз, когда принцесса Сонечка боялась, что ей приснится что-нибудь страшное, она произносила вслух заклинание и приглашала в гости Сноежку. Правда, она ни разу его не видела, но иногда, засыпая, слышала, как тоненький голосок приговаривал: «Спи, детка, засыпай и ни о чем не тревожься. Я буду рядом и присмотрю за твоими снами. И спасибо за приглашение!»

С той поры у фрейлейн Офелии стало две тени. Немногие обратили на эту странность внимание, но те, кто заметил, все же немало удивились. Фрейлейн Офелии не хотелось быть предметом толков и пересудов, поэтому она всякий раз просила одну из теней днем делаться поменьше и прятаться в ее дамскую сумочку. Ведь теням повсюду хватает места.

Однажды фрейлейн Офелия сидела в церкви и вела неторопливый разговор с Господом Богом в надежде, что тот ее услышит, несмотря на очень тихий голос (полной уверенности в этом у нее, разумеется, не было). Вдруг она увидела на белой стене храма тень, которая казалась крайне истощенной и которая, хотя и не имела каких-то четких очертаний, протягивала руку, словно за подаянием.

— Ты, верно, тоже тень, которая никому не принадлежит? — поинтересовалась она.

— Да, — сказала тень, — но среди нас ходят слухи, будто есть человек, который нас принимает. Это, случайно, не ты?

— У меня и так уже две, — ответила фрейлейн Офелия.

— Тогда, думаю, мало что изменится, если станет на одну больше, — с мольбой произнесла тень. — Не могла бы ты забрать к себе и меня? Так печально и одиноко, когда у тебя никого нет.

— Как же тебя зовут? — ласково спросила пожилая женщина.

— Боязнь Темноты, — прошептала тень.

— Ну хорошо, пойдем, — согласилась фрейлейн Офелия. И теперь у нее было уже три тени.

С того дня к ней чуть ли не каждый день стали приходить все новые беспризорные тени, поскольку таковых, как оказалось, на свете существует довольно много.

Четвертую звали Одинокая Старость.

Пятую — Душевная Боль.

Шестую — Прощай Навсегда.

Седьмую — Тяжелый Недуг.

И так продолжалось и продолжалось. Старенькая фрейлейн Офелия была бедной, но теням, сколько бы их ни было, к счастью, не требуется пища, чтобы насытиться, и одежда, чтобы согреться.

Только в маленькой комнатке пожилой дамы поррй становилось очень темно от заполнивших ее теней, которые у нее прижились, потому что никто больше не хотел их иметь. У фрейлейн Офелии не хватало духу отказывать им в приюте. И день ото дня их становилось все больше и больше.

Серьезные проблемы возникли тогда, когда тени начали ссориться. Они спорили из-за места, частенько толкали друг дружку, а иной раз дело доходило до настоящих потасовок. В такие ночи маленькая фрейлейн Офелия не могла уснуть. Тогда она лежала в постели с открытыми глазами и своим тихим голосом пыталась урезонить не в меру расшалившихся жильцов. Толку, правда, от этих увещеваний было немного.

Фрейлейн Офелия не любила раздоров, кроме тех, что были описаны языком великих поэтов и ставились на театральных подмостках. И вот однажды ей в голову пришла превосходная идея.

— Послушайте, — обратилась она к теням, — если вы хотите и впредь у меня оставаться, вам придется кое-чему научиться.

Тени прекратили ссориться и из всех углов маленькой комнаты уставились на свою хозяйку.

Тогда она стала декламировать им великих поэтов, все, что знала наизусть. Она медленно, по нескольку раз проговаривала один и тот же текст и затем требовала, чтобы тени повторяли фразы на память. Ученики старались изо всех сил и проявили исключительную понятливость.

Таким образом, тени мало-помалу выучили со слуха все великие комедии и трагедии мирового театрального репертуара.

Отныне жизнь потекла совершенно иначе, чем прежде, ведь тени могут представить все, что хочешь: они могут принять образ карлика или великана, человека или птицы, дерева или стула.

И часто они целую ночь напролет разыгрывали перед фрейлейн Офелией удивительные спектакли. А она шепотом подсказывала им слова, чтобы они не сбивались.

Днем же, однако, все они — за исключением, разумеется, ее собственной тени — обитали в дамской сумочке своей наставницы и покровительницы. Да, тени, когда захотят, могут делаться невероятно маленькими.

Следовательно, люди никогда не видели, что у госпожи Офелии много теней, и все же они чувствовали, что с ней творится что-то неладное. А необычное, как известно, людям не слишком нравится.

— Эта пожилая дама явно со странностями, — шушукались одни за ее спиной. — Ее следовало бы отправить в приют для престарелых, где о ней позаботятся.

А другие добавляли:

— Она, вероятно, сошла с ума. Кто знает, что она может натворить в один прекрасный день.

И все начали ее сторониться.

В довершение всех бед к фрейлейн Офелии явился домовладелец, у которого она снимала комнату, и заявил:

— Я очень сожалею, однако с сегодняшнего дня вам придется платить за жилье вдвое больше.

Такие расходы оказались фрейлейн Офелии не по карману.

— В таком случае, — сказал домовладелец, — вам, пожалуй, придется отсюда съехать, как это ни печально.

Тогда фрейлейн Офелия сложила все свои нехитрые пожитки в чемодан — вещей оказалось совсем немного — и покинула дом. Она купила билет, села на поезд и отправилась странствовать по белу свету.

Заехав довольно далеко, она вышла из вагона и пошла куда глаза глядят. В одной руке у нее был чемодан с ее немудреным скарбом, а в другой она держала дамскую сумочку со всеми своими тенями.

Дорога оказалась очень длинной.

В конце концов Офелия вышла к морю — больше идти было некуда. Она присела передохнуть и заснула.

Тут тени выбрались из сумочки, столпились вокруг нее и принялись советоваться, что же им делать дальше.

— Ведь это, собственно, из-за нас, — говорили они, — фрейлейн Офелия лишилась крыши над головой и оказалась в столь бедственном положении. Она протянула нам руку помощи, и теперь настал наш черед ей помочь. Все мы кое-чему от нее научились, и, может быть, нам удастся поддержать ее в трудную минуту.

И когда фрейлейн Офелия проснулась, они рассказали ей о своем плане.

— Ах, — воскликнула госпожа Офелия, — как это мило с вашей стороны.

Придя в небольшую деревеньку, она извлекла из чемодана белую простыню и повесила ее на веревку для белья. И тени тотчас же принялись разыгрывать на полотне спектакли, которые поставила с ними фрейлейн Офелия. А сама она при этом сидела сзади и подсказывала им слова великих поэтов, чтобы тени не сбивались.

Сперва к импровизированной сцене подбежала стайка ребятишек и принялась глазеть на происходящее, ну а к вечеру подтянулись взрослые, каждый из которых немного заплатил за представление.

Отныне фрейлейн Офелия переходила из деревни в деревню, из села в село, а ее тени преображались в королей и шутов, в благородных дев и горячих скакунов, в волшебников и в цветы — в зависимости от разыгрываемой пьесы.

И люди приходили и не могли удержаться от слез и смеха. Скоро фрейлейн Офелия стала знаменитой, и когда она появлялась в каком-нибудь новом месте, ее уже с нетерпением поджидали, потому что ничего подобного никогда прежде не видели. Публика награждала ее бурными аплодисментами, и каждый зритель что-то платил, кто больше, кто меньше.

Через некоторое время фрейлейн Офелия скопила достаточно денег, чтобы купить себе маленький автомобиль. Она попросила знакомого художника раскрасить машину поярче и на бортах с обеих сторон вывести крупными буквами:

Офелия и театр теней

Она разъезжала на ней по белу свету вместе со своими тенями.

Здесь, казалось бы, в нашей истории можно было бы поставить точку, однако это еще не конец. Потому что однажды, когда фрейлейн Офелия попала на своем автомобиле в снежную бурю и крепко застряла в сугробе, перед ней внезапно выросла гигантская тень, которая была заметно темнее всех остальных.

— Ты, верно, тоже из тех, — спросила пожилая дама, — что никому не принадлежат?

— Да… — медленно протянула тень. — Полагаю, что так можно сказать.

— Ты тоже хочешь ко мне? — снова спросила фрейлейн Офелия.

— Ты приняла бы и меня? — поинтересовалась большая тень и подступила ближе.

— У меня вас, правда, уже более чем достаточно, — заметила маленькая женщина, — но где-нибудь тебе ведь надо приютиться.

— А не хочешь ли сначала узнать мое имя? — остановила ее тень.

— И как же тебя зовут?

— Меня называют Смерть.

После этого надолго воцарилась тишина.

— Ты по-прежнему хочешь меня принять? — наконец мягко спросила тень.

— Да, — сказала фрейлейн Офелия, — ну иди же.

И тогда огромная холодная тень укутала ее, и свет вокруг померк. Но потом ей вдруг показалось, будто глаза у нее вновь открылись и теперь смотрят совершенно по-новому: взгляд стал молодым и ясным, а не старческим и близоруким. И ей не нужны были больше очки, чтобы увидеть, где она находится: она стояла перед небесными вратами, и ее окружали прекрасные существа в роскошных одеждах; глядя на нее, они радостно смеялись.

— Кто вы? — спросила фрейлейн Офелия.

— Разве ты не узнаешь нас? — ответили они. — Мы те бесчисленные тени, которые ты у себя приютила. Теперь мы спасены и не должны больше блуждать неприкаянно.

Небесные врата распахнулись, и светлые существа, сопровождая маленькую пожилую фрейлейн Офелию, торжественно прошествовали внутрь. Они препроводили ее к изумительной красоты дворцу, который, впрочем, оказался самым прекрасным театром, какой только можно себе представить.

Над входом его было выведено крупными золотыми буквами:

Офелия и театр света

И с той поры там, перед ангелами, они разыгрывают драмы и комедии, написанные великими поэтами. А ангелы постигают, что значит быть человеком — одновременно жалким и величественным, печальным и смешным — и жить на земле.

А фрейлейн Офелия шепотом подсказывает исполнителям реплики, чтобы они не сбивались. Иногда поговаривают, что сам Господь Бог наведывается в театр, чтобы насладиться игрой необычных актеров. Однако утверждать это, разумеется, никто не возьмется.