Тебе известно уже достаточно. И мне тоже. Нам не хватает не знаний. Нам не хватает смелости понять то, что мы знаем, и сделать выводы.

Тадемаит, «пустыня пустынь», самый страшный район Сахары. Ни признака растительности. Жизнь почти вымерла. Земля покрыта чёрным блестящим лаком, который жара выдавливает из камня. Поездка на ночном автобусе, единственном между Эль-Голеа и Ин-Салах занимает, если повезёт, шесть часов. Пробираясь к пустому сиденью, сталкиваешься примерно с полудюжиной солдат в грубых армейских ботинках, учившихся стоять строем на курсах по рукопашному бою алжирской армии в Сиди-бель-Аббе. Здесь тот, кто тащит у себя на плече квинтэссенцию европейской мысли, вогнанную в старенький компьютер, явно обречён на поражение.

На повороте к Тимимуну через дырку в стене нам подают горячий картофельный суп и хлеб. Затем разбитая асфальтовая дорога заканчивается, и автобус продолжает ехать по бездорожью пустыни.

Начинается настоящее родео. Автобус ведёт себя как полудикая лошадь. Окна дребезжат, рессоры скрипят, автобус спотыкается, бьётся о землю, скачет вперёд, и каждый такой толчок отдаётся в жёстком диске моего персонального компьютера, что я держу у себя на коленях, а также в межпозвоночных дисках моей собственной спины. Когда сидеть больше невозможно, я встаю и держусь за багажную полку или сажусь вниз на корточки.

Этого я и боялся. Этого я и жаждал.

Ночь под луною невероятна. Час за часом, мимо перекатов белой пустыни: камень и песок, камень и гравий, гравий и песок — всё мерцает как снег. Час за часом ничего не происходит, пока внезапно во тьме не вспыхивает сигнальная лампочка — знак того, что одному из пассажиров нужно остановить автобус, слезть и идти туда, прямо в пустыню.

Звук его шагов исчезает в песках. Он сам исчезает. Мы тоже исчезаем в белой тьме.

Квинтэссенция европейской мысли? Да, есть одно такое предложение, простая короткая фраза, лишь несколько слов, суммирующих всю историю нашего континента, нашего человечества, нашей биосферы — от холоцена[1] до холокоста.

Эта фраза ничего не говорит о Европе как об истинном доме гуманизма, демократии и благосостояния на Земле. Она ничего не говорит обо всём том, чем весьма справедливо гордимся. Это просто та правда, которую мы предпочли бы забыть.

Я изучал эту разу несколько лет. Я собрал кучу материала, проработать который никогда не хватало времени. И поэтому я захотел исчезнуть в этой пустыне, где никто не мог бы меня достать, где мне принадлежало бы всё время мира — исчезнуть и не возвращаться до тех пор, пока я не пойму то, что уже мне известно.

Я выхожу в Ин-Салах.

Луна больше не блестит. Автобус забирает с собою весь свет и пропадает. Вокруг меня плотная тьма.

Именно здесь, неподалёку от Ин-Салах, был захвачен и ограблен шотландский исследователь Александр Гордон Лэнг. Пять сабельных ран на макушке и три на виске. Скуловая кость прорезала челюсть и раскроила ухо. Страшная рана на шее прорвала гортань, другая задела позвоночник, пять сабельных ударов на левом предплечье и руке, три пальца сломаны, кости на запястье перебиты и так далее.[2]

Где-то далеко во тьме виднеется огонь. Я волоку свой тяжёлый компьютер и ещё более тяжёлый чемодан по направлению к огню.

Иду через гряды красного, рыхлого, переносимого ветром песка, собирающегося в кучи на откосе. Я делаю десять шагов, затем ещё десять. Огонь не становится ближе.

На Лэнга напали в январе 1825 года. Но у страха нет времени. В семнадцатом веке Томас Гоббс был напуган одиночеством, ночью и смертью не меньше, чем я сейчас. «Некоторые люди столь жестоки по природе, — сказал он свому другу Обри, — что находят такое наслаждение в убийстве человека, какое непозволительно даже при убийстве птицы».[3]

Огонь кажется таким же далёким. Не бросить ли мне компьютер и чемодан, чтобы легче было идти? Нет, я сажусь в пыль и принимаюсь ждать рассвета.

Там, внизу, у земли, лёгкий ветерок доносит запах горящего дерева.

Или запахи в пустыне столь сильны, что встречаются так редко? Или так усыхает здесь древесина, что горит более пахуче? Огонь, который казался столь далёким моим глазам, подобрался неожиданно близко к моему носу.

Я встаю и бреду дальше.

Наконец добираюсь до людей, сгрудившихся у костра, делаю это с чувством одержанной победы.

Здороваюсь. Спрашиваю. И в ответ узнаю, что иду совершенно не в ту сторону. Делать нечего, говорят они, надо повернуть обратно.

По своим же следам дохожу до места, где слез с автобуса, и ухожу на юг в ту же тьму.

«Страх остаётся всегда, — говорит Конрад, — Человек может уничтожить в себе всё — любовь и ненависть, веру и даже сомнение, но пока он держится за жизнь, он не может уничтожить в себе страх».

Гоббс бы с ним согласился. В этом смысле они пожимают друг другу руки, протянутые через века.

Почему я так много путешествую, если так ужасно боюсь путешествий?

Возможно, в страхе и опасности мы ищем более мощного восприятия жизни, более сильной, глубокой формы существования? Я боюсь, следовательно, я существую. И чем сильнее страх, тем весомее ощущается моё «я существую».

В Ин-Салах только один отель. Большой дорогой государственный отель «Тидикельт». Когда наконец я до него добираюсь, он может предложить мне лишь маленькую тёмную ледяную комнату, где уже давно не работает отопление.

Здесь всё, как и повсюду в отелях Сахары: запах сильной дезинфекции, скрип несмазанных дверных петель, полусорванные жалюзи. Такой же шаткий стол с его слишком короткой четвёртой ножкой, и тонкий слой песка на столе, на подушке и на умывальнике. Такой же кран, который медленно капает водой только тогда, когда вывернешь вентиль до отказа, и сдаётся с усталым вздохом, нацедив стакан едва до половины. Кровать застлана в той военной манере, которая вообще не учитывает у человека наличие ступней, по крайней мере, если они не лежат в одной плоскости с телом; дабы не нарушить девственную несмятость постели, постельное бельё большей частью заправлено под матрас, так что одеяло едва доходит до пупка.

Ладно, человек имеет право путешествовать. Но зачем ему ехать именно сюда?

…Звук тяжёлых ударов дубинкой по горлу. Хруст, как у раздавливаемой скорлупы, а затем бульканье, когда жертва отчаянно пытается глотнуть немного воздуха…

Утро…

Я посыпаюсь всё ещё в уличной одежде. Постель красная от песка, который я принёс с собою из автобуса.

…Дубинка всё так же ломает шеи… Последний удар сокрушит мою.

Отель врыт в зыбучие пески, он стоит у дороги, что тянется через пустынную равнину. Я с трудом бреду по глубокому песку. Солнце безжалостно печёт. От его света глаза слепнут, как во тьме. Воздух трётся о моё лицо, потрескивая, как тонкий лёд.

До почты около полчаса ходу, а оттуда столько же до рынка и банка. Старый город сбился в кучу, защищая себя от солнца и песчаных бурь. Новый же тонко размазан по поверхности, усугубляя своей современной планировкой пустынность Сахары.

Красновато-коричневые глиняные фасады городского центра оживляются белыми портиками и колоннами, шпицами и карнизами. Этот стиль называют суданским или чёрным, в честь Bled es sudan, страны чёрных.[4] На самом деле это полностью выдуманный стиль, он был создан французами для Всемироной выставки в Париже в 1900 году и затем завезён сюда, в Сахару. Современная часть города — международный стиль в сером бетоне.

Ветер дует с востока. Моё лицо всё ещё горит, когда я возвращаюсь в отель. Отель занят преимущественно водителями-дальнобойщиками и иностранцами… Их путь ведёт или «вверх», или «вниз», как по лестнице. Все расспрашивают друг друга о дороге, топливе, оборудовании, и каждый мысленно озабочен тем, чтобы скорее двинуться дальше.

Я прилепил на стену карту скотчем и принялся разглядывать расстояния. До ближайшего оазиса на западе, Реггана, — 290 км. До оазиса на севере, Эль-Голеа, откуда я приехал, — 400 км дороги по пустыне. 400 км по прямой до Бордж Омар Дрисс, ближайшего оазиса на востоке. До Таманрассет, ближайшего оазиса на юге, — 660 км. 1000 км по прямой до Средиземного моря (самого близкого). 1500 км до моря на западе. А к востоку море так далеко, что вопрос о расстоянии уже неважен.

Всякий раз, когда я вижу эти расстояния, всякий раз, когда я понимаю, что нахожусь именно здесь, в нулевой точке пустыни, волна радости проходит по моему телу. И именно поэтому я здесь.

Только бы у меня получилось включить компьютер! Вопрос в том, пережил ли он тряску и пыль. У меня почти сотня дискет. Маленькие, не больше открытки. Целая библиотека в воздухонепроницаемых пакетиках. Вся она весит не больше книжки.

В любой момент я могу отправиться в любую точку истории уничтожения: от зари палеонтологии, когда Томас Джефферсон всё ещё считал непостижимым, чтобы хоть один вид мог попасть из экономики природы, до сегодняшнего понимания того, что 99,99 процентов видов вымерло, и большинство — в ходе нескольких массовых катастроф, стёрших почти всю жизнь с лица земли.[5]

Вставляю пятидюймовую дискету в щель и включаю компьютер. Экран зажигается, и фраза, так долго изучаемая мною, светится во тьме комнаты.

Слово «Европа» происходит от семитского слова и означает оно просто «тьму».[6] Та фраза, что сияет на экране — воистину европейская. Эта мысль прошла длинный путь, прежде чем на рубеже веков (1898–1899) её наконец сформулировал польский писатель, который часто думал по-французски, но писал по-английски: Джозеф Конрад.

Куртц, главный герой конрадовского «Сердца тьмы» завершает своё эссе о цивилизаторских задачах белого человека среди африканских дикарей постскриптумом, в котором кратко резюмируется всё содержание его высокопарной риторики.

И эта фраза светится на меня с экрана:

«Exterminate all the brutes» — «Уничтожьте всех дикарей».

Латинское extermino означает «выводить за пределы», terminus, «изгонять, погонять, исключать».

В шведском этому слову нет прямого эквивалента. На его месте шведы вынуждены употреблять utrota, хотя на самом деле это совсем другое слово, «искоренить», которое в английском передаётся как extirpate, от латинского stirps — «корень, племя, семья».

И в английском, и в шведском объектами такого действия редко становятся отдельные индивиды, скорее целые группы, такие, как сорняки, крысы или люди. Выражение all the brutes переводилось бы на старошведский как «всех диких зверей». Действительно, слово brute вполне может означать «дикий зверь». Оно означает животное и подчёркивает в нём самое звериное.

Африканцев называли «животными» с самых первых встреч с ними, когда европейцы описывали их как «грубых и скотоподобных», «похожих на диких зверей», «более звероподобных, чем те звери, на которых они охотятся».[7]

В соответствии с современным переводом слово brute имеет также смысл ругательства — «скотина». Я хочу сохранить первоначальный «брутальный» смысл этой фразы и переведу её так: «Уничтожить всех скотов».

Несколько лет назад я было решил, что обнаружил источник конрадовской фразы у великого либерального философа Герберта Спенсера.

В своей «Социальной статистике» (1850) он пишет, что заслугой империализма перед цивилизацией является то, что тот стёр низшие расы с лица земли. «Силы, трудящиеся над осуществлением великой схемы совершенного счастья, не принимают во внимание отдельные случаи страдания и уничтожают ту часть человечества, которая стоит на их пути… Будь оно человеком или зверем-дикарём — препятствие должно быть устранено[8]».

Здесь мы находим и цивилизаторскую риторику Куртца, и два ключевых слова «уничтожить» и «дикарь» (exterminate и brute); человеческое же существо недвусмысленно ставится на один уровень с животным в качестве объекта уничтожения.

Мне казалось, я сделал скромное, но изящное академическое открытие, достойное того, чтобы всплыть однажды короткой сноской в истории литературы: «объяснение» фразы Куртца спенсеровскими фантазиями об уничтожении. Последние же, в свою очередь, как я думал, являлись частными причудами, вероятно, объяснимыми тем фактом, что все братья и сёстры Спенсера умерли, когда он был ещё ребёнком. Безмятежное и успокаивающее заключение.

Если бы я на этом остановился, полагая, что знаю уже достаточно, я бы допустил ошибку. Но я продолжал.

Вскоре выяснилось, что Спенсер был вовсе не одинок в этой своей интерпретации. Она была довольно расхожей, а во второй половине XIX века стала вполне обычной, так что немецкий философ Эдуард фон Гартман во втором томе своей «Философии бессознательного», который Конрад читал в английском переводе, мог написать следующее: «Искусственно продлевая предсмертные конвульсии дикарей, находящихся на грани вымирания, мы оказываем их человеческой природе не большую услугу, чем собаке, желая удружить которой, мы, вместо того чтобы отрубить ей хвост разом, отрезаем его постепенно, дюйм за дюймом. Настоящий гуманист не может не желать ускорить вымирание диких народов и не содействовать этой цели».[9]

В то время выраженная здесь словами Гартмана точка зрения была едва ли не общим местом. Причём ни ему, ни Спенсеру лично не было присуще никакого человеконенавистничества. А вот Европе, в которой они жили, — да.

Фраза «уничтожить всех скотов» находится не дальше от центра гуманизма, чем Бухенвальд от дома Гёте в Веймаре. Эта теория оказалась полностью вытесненной, в том числе самими немцами, которых сделали единственно ответственными за идеи уничтожения, которые на самом деле являются общеевропейским наследием.

От немецких путешественников по пустыне до меня время от времени доносятся отголоски споров о живом прошлом, которые и сегодня продолжаются в Германии. Этот так называемый Historikerstreit, «спор историков», разворачивается вокруг вопроса, «следует ли считать нацистское уничтожение евреев уникальным, единственным в своём роде, или нет?»

Немецкий историк Эрнст Нольте представил «так называемое уничтожение евреев Третьим Рейхом» «ответным действием или искажённой копией, но не оригиналом». Согласно Нольте, оригиналом было уничтожение кулаков в Советском Союзе и сталинские чистки 1930-х гг. Именно их и копировал Гитлер.

Сегодня идея о том, что уничтожение кулаков послужило причиной уничтожения евреев, насколько можно судить, не находит поддержки; многие исследователи подчёркивают то обстоятельство, что все исторические события являются уникальными и не выступают копиями друг друга. Но сравнение между ними возможно. Так высвечиваются общие черты и различия между уничтожением евреев и другими случаяи массового убийства, начиная с геноцида армян в начале 1900-х гг. вплоть до более недавних зверств Пол Пота.

Однако в этих дебатах никто почему-то не упоминает об уничтожении народа хереро на юго-западе Африки, совершённом немцами в то время, когда Гитлер был ещё ребёнком. Никто не указывает на такие же случаи геноцида, совершённые французами, британцами или американцами. Никто не обращает внимания на то, что в то время, когда Гитлер был ребёнком, основной составляющей европейского взгляда на человечество было убеждение в том, что «низшие расы» самой природой обречены на вымирание, так что истинное сострадание со стороны высших рас по отношению к ним должно было бы состоять в ускорении этого конца.

Никто и не взглянет на Запад. В отличие от Гитлера. Ведь когда Гитлер искал своё Lebensraum на Востоке, он хотел создать не что иное, как континентальный эквивалент Британской империи. И именно у британцев и у других западноевропейских наций он обнаружил те оригиналы, чьей «искажённой копией», словами Нольте, стало уничтожение евреев.[10]

22 июня 1897 года, года рождения в Германии идеи «жизненного пространства» (Lebensraum), экспансионистская политика Британии достигла зенита.[12] Величайшая империя в мировой истории с беспримерным высокомерием славила саму себя.

Представители всех народов с территорий, покоренных британцами (почти четверти планеты) собрались в Лондоне, чтобы высказать своё почтение королеве Виктории по случаю шестидесятой годовщины её восхождения на трон.[13]

В то время издавался журнал под названием «Космополис», ориентированный на круг образованных читателей по всей Европе и публиковавший материалы на немецком, французском и английском языках без перевода.

Этому кругу образованных европейских читателей королева Виктория преподносилась как соравная Дарию. Александру Великому и Августу, хотя ни один из этих императоров древности не мог похвастаться столь же обширными владениями.

Её империя выросла на 3,5 миллиона квадратных миль и сто пятьдесят миллионов человек. Она догнала и перегнала Китай, который с его четырьмястами миллионами доселе считался наиболее населённой страной в мире.

Представляется, сетовал журнал, что другие европейские сверхдержавы не вполне осознают военную мощь Британской империи. Боевой дух и воинский инстинкт британцев беспрецедентны по сравнению с представителями других наций. Что же касается военно-морского флота, то империя не просто сильнее — она стала полной владычицей морей.

При всём этом британцы не поддаются головокружению от успехов и помнят, что эти достижения — исторически, наверное, несопоставимые ни с какими другими — стали возможны исключительно благодаря благоволению и высшему покровительству Всемогущего Бога.

И, конечно же, нужно воздать должное личности самой Королевы. Вряд ли можно с научной точностью измерить моральную мощь Её характера, но очевидно, что влияние Её было огромно.

«Сегодняшняя церемония — высказывается комментатор, — знаменует собой, по мнению британцев, много большее, чем любой триумф, который праздновался доселе: большую жизнеспособность нации, большее развитие торговли, большее преодоление дикости, большее подавление варварства, больший мир, большую свободу. И это не риторика, это — статистика…»

«Британская нация, кажется, со всей серьёзностью желает осознать всю свою мощь, весь свой колонизаторский успех, всё своё витальное единство и территориальное всеприсутствие, дабы прославить в этом саму себя».

«Раздаются возгласы: никогда ещё мы не были такими сильными! Так дадим же понять всему миру, что и в будущем мы не станем слабее».

Голоса франкоязычных и немецкоязычных авторов «Космополиса» присоединяются к общему хору ликования. И поэтому рассказ, открывавший номер журнала, посвящённый юбилею, вызвал беспрецедентный шоковый эффект.

То была история о двух европейцах, Кэйертсе и Карлье, брошенных циничным управляющим компании на небольшом торговом посту у берега великой реки.

Их единственное чтение — пожелтевшая газета, на страницах которой высокопарным языком прославляется «наша колониальная экспансия». Как и в самом юбилейном номере «Космополиса», колонии представляются местом священного долга на службе у Цивилизации. В газетной статье восхваляются заслуги тех, кто несёт свет, веру и торговлю в «тёмные уголки» Земли.

Поначалу два компаньона верят в эти прекрасные слова. Но постепенно они обнаруживают, что слова — это не больше, чем звуки. И эти звуки утрачивают своё содержание вне общества, создавшего их. Покуда полисмен дежурит на перекрёстке, покуда едё можно купить в магазине, покуда за тобой наблюдает широкая публика — эти звуки складываются в моральность. Сознательность предполагает общественность.

Уже вскоре Кэйертс и Карлье оказываются готовы участвовать в работорговле и массовом убийстве. Когда припасы истощаются, они готовы подраться из-за куска сахару. Кэйертс спасается бегством, будучи уверенным, что Карлье гонится за ним с ружьём. Затем они внезапно сталкиваются, и Кэйертс из самообороны стреляет, и лишь потом понимает, что, запаниковав, прикончил безоружного человека.

Но что с того? Ведь такие понятия, как «добродетель» и «преступление» — это просто звуки. «Ежедневно люди умирают тысячами, — думал Кэйертс, сидя возле трупа своего компаньона, — возможно, даже сотнями тысяч — кто знает? Одним больше, одним меньше — какая разница, по крайней мере, для мыслящего существа».

А он, Кэйертс, — мыслящее существо. До сих пор он, как и всё человечество, жил с верой в кучу белиберды. Теперь же он знает и делает выводы из того, что он знает.

Когда приходит утро, пелену тумана пронзает нечеловеческий, вибрирующий свист. Прибывает пароход компании, которого долгие месяцы ждали наши торговые агенты.

Директор Великой Цивилизаторской компании сходит на берег и обнаруживает Кэйертса, повесившегося на могильном кресте своего предшественника. Кажется, что он висит в положении «смирно», но даже и в смерти указывает вывалившимся языком в сторону управляющего.

И не только в сторону управляющего. Кэйертса вывалился на все праздничные материалы юбилейного номера, публикуемые в колонках, обрамляющих рассказ; на всю победоносную имперскую идеологию.

Естественно, «Форпост цивилизации» Джозефа Конрада, будучи впервые опубликован в «Космополисе», не мог не восприниматься как своего рода комментарий к викторианским торжествам. Однако сам рассказ был написан годом раньше, в июле 1896 года, во время медового месяца, проведённого Конрадом в Бретани. Это был один из самых первых его коротких рассказов.

Материал для него он почерпнул в период пребывания в Конго. Сам он тогда плавал вверх по реке на одном из пароходов компании, повидал немало прибрежных торговых постов и услышал от пассажиров немало историй. Среди этих пассажиров был один по имени Кэйертс.[14]

Этот материал был в руках Конрада уже не меньше шести лет. Почему же именно теперь он решается написать свой рассказ? Ведь полемика по Конго начнётся позже, лишь через шесть лет, в 1903 году. Что же случилось в июле 1896 года, что заставило Конрада прервать медовый месяц, оторваться от написания романа, которым он был полностью захвачен, и вместо этого приняться за рассказ о Конго?

Я переехал. Теперь я снимаю дешёвую комнату в уже закрывшемся отеле «Баджуда», что напротив рынка, и обедаю в ресторане «Друзья Бен Хачема Мулея». В сумерках я усаживаюсь под деревьями на главной улице, пью кофе с молоком и наблюдаю за прохожими.

Около ста лет назад рынок в Ин-Салах был самым оживлённым местом во всей Сахаре. Рабов с юга здесь обменивали на зерно, финики и промышленные товары с юга. Рабов даже не нужно было держать под надзором: побег из Ин-Салах означал верную гибель в пустыне. А тех немногих, кто всё же отваживался на подобное, легко отлавливали и наказывали. Им давили яички, подрезали ахилловы сухожилия и потом бросали умирать.

Сегодня на этом некогда знаменитом рынке можно найти лишь немного завозных овощей, увядших ещё до прибытия, и ткани шодди, выкрашенные в кричаще яркие, диссонирующие цвета. Что касается литературного предложения, то оно состоит из первых частей таких шедевров классической литературы, как «Дон Кихот» и книжки мадам де Сталь о Германии. Вероятно, первые части были отвезены в какой-нибудь другой оазис, ибо несправедливо отдавать одному оазису сразу обе части столь нужных книг.

Единственная интересная вещь, которую и вправду можно найти на рынке, это древесные окаменелости, останки гигантских деревьев, что умерли миллионы лет назад и были погребены под песком. Силиконовая кислота превратила древесину в камень; затем песок отступил, эти камни были обнаружены и привезены на рынок.

По закону запрещается собирать куски окаменелой древесины крупнее сжатого кулака. Но и в кулаке с избытком хватает места для былых зелёных лесов Сахары. Мой кусочек стоит прямо на столе, обманчиво напоминая живое дерево, наполненное ароматом мокрых от дождя листьев и шелестом пышной кроны.

Когда я был маленьким, отец, приходя домой с работы, первым делом шёл навестить бабушку.

Матери это не нравилось, каждый раз она чувствовала, что её предали.

Эта любовь между сыном и матерью, была ли она реальнее и сильнее, чем а, что соединяла жену и мужа? Отец был бабушкиным любимцем, сыном, которого она носила, когда умер муж, сыном, которого она родила одна. И отец, никогда не видевший своего отца, отдал ей всю свою любовь.

Мать это чувствовала. И я тоже. Я и сам больше всего любил бабушку. В её бессилии старой женщины я узнавал своё бессилие ребёнка.

Бабушка пахла. Сильный кисло-сладкий запах шёл от её комнаты и от её тела. Мать ненавидела этот запах, в особенности за столом, и бабушка это знала. Она ела на кухне.

Время от времени мать совершала набеги на бабушкину комнату, стараясь уничтожить первоисточник запаха. Однако все попытки были заранее обречены: запах шёл от самой бабушки. И тем не менее каждый раз мать вычищала весь мусор, что бабушка там у себя собрала», и выбрасывала его, чтобы избавиться от запаха.

Отец не мог защитить бабушку. В конце концов, она и вправду пахла. Он не мог отрицать ни что запах есть, ни что запах означает грязь, ни что грязь надо удалять. Логика была бесспорной. Отец мог только отсрочить и смягчить меры, когда бабушка со слезами молила о пощаде. Всё остальное должен был делать я.

Бабушка была единственной швеёй в нашей семье, и в куле под постелью она хранила целую библиотеку материалов: лоскутки и обрезки ткани, которые она называла «остаточками». Когда я был маленький, то обожал играть с этими тряпками. Из отцовской ночной рубашки в полоску я смастерил мужчину, а из материнской розовой рубашки — женщину. Бабушка мне помогала. Вместе мы мастерили и людей, и животных.

Так что я отлично понимал, в какое отчаяние приходила бабушка, когда весь этот «мусор» надо было выкинуть. Старанья моей матери содержать дом в чистоте казались мне бессердечной дикостью и были в точности похожи на те, что и мне самому приходилось от неё терпеть. Так что я тщательно обследовал мусорный бак в поисках бабушкиного добра и прятал его у себя, пока опасность не минует.

Таким образом, я спас и пожелтевшую книгу под названием «В тени пальм».

В доме моего детства полки были устроены так, что книги без переплёта ставились на левую сторону книжного шкафа, книги с матерчатой обложкой — в центре, а книги в полукожаном переплёте — справа.

Книги расставлялись так из-за посторонних. Посторонними назывались все, кто не был членами семьи. Если посторонний стоял в дверях, то ему было видно лишь малую часть книжного шкафа, и тогда он мог решить, что и все остальные книжки в шкафу — полукожаные с золотыми буквами на спинах. Если общество проходило чуть дальше, оно могло бы подумать, что все книги были хотя бы с переплётом. И только если гости входили в комнату полностью, они могли разглядеть непереплетённые книги далеко налево.

Среди полукожаных книг была одна, которая называлась «Три года в Конго». В ней шведские офицеры рассказывали о случаях, происходивших с ними на службе короля Леопольда.

Опытный путешественник по Африке советовал лейтенанту Пагелю выбрать себе в друзья chicotte, кнут из сырой кожи гиппопотама, «который каждым ударом вырезает на теле кровавые руны».

Для слуха европейца это может прозвучать жестоко, но он, Пагель, знает по собственному опыту, что это необходимо. В особенности важно казаться холодно безучастным, когда осуществляешь порку: «если надо назначить телесное наказание дикарю, отправляйте это наказание так, чтобы ни единым мускулом лица не выдать ваших чувств».

Лейтенант Глееруп рассказывает в своём докладе, как он порол своих носильщиков, пока не упал в обморок в приступе лихорадки, и как нежно только что избитые им люди несли его, прикрывая своими белыми одеждами, и ухаживали за ним, как за ребёнком. О том, как он лежал головой на коленях одного из мужчин, а другой бежал вниз по откосу в долину, чтобы принести воды, и как он вскоре выздоровел и снова смог орудовать кнутом.

Но только отдельные чёрные вели себя подобным образом. Полной противоположностью тому был «дикарь вообще».

Пагель тщетно пытался найти хоть одну хорошую черту в дикаре. «Будь я на пороге смерти, и одного стакана воды хватило бы, чтобы спасти мне жизнь, ни один дикарь не принёс бы его мне, если бы я не смог отплатить ему за труды».

Мораль, любовь, дружба — всех этих вещей не существует для дикаря, говорит Пагель. Дикарь не уважает ничего, кроме грубой силы. Он считает дружелюбность глупостью. Так что дикарям нельзя выказывать никакого дружелюбия.

Чтобы великая цивилизаторская миссия могла увенчаться успехом, молодому Государству Конго предстоит сделать колоссально много, говорит Пагель, призывающий благословение Божье на благородного, жертвенного друга человечества, великодушного принца, правителя Конго, Его Величество Леопольда II, вдохновителя всех начинаний.

30 сентября 1886 года доклады этих трёх офицеров были зачитаны парад шведским антропологическим и географическим обществом в банкетном зале Гранд-отеля, в присутствии Его Величества Короля, Его Высочества Кронпринца, и Их Высочеств великих герцогов Готландского, Вестерётландского и Нерикского.

Никто не высказал никаких возражений. Наоборот. Председатель общества профессор барон фон Дюбен заявил: «С гордостью мы слышим, что господа путешественники по Конго в тяжких трудах, сражениях и лишениях этой негостеприимной страны смогли не уронить высокое имя шведа».

Такова была правда кожаных книг, занимавших видную часть шкафа. Но среди непереплетённых книг в углу была другая правда, та, которая пахла бабушкой.

До 1966 года шведские родители имели законное право пороть своих детей. Во многих европейских странах это право ещё сохраняется. Даже сегодня во Франции можно купить специальный кожаный хлыст для наказания жён и детей, называемый французами martinet — стриж. Он состоит из девяти прочных кожаных ремешков и поэтому по-шведски называется «девятихвостым котом».

В доме моих родителей применялись берёзовые розги. В исключительных случаях мать срезала ивовые побеги. Она брала меня с собою в лес. Её лицо тогда было именно таким, как советовал Пагель: ни единым мускулом лица оно не выдавало её чувств.

Я избегал её взгляда и смотрел вниз, на свои чёрные резиновые сапоги. Мы отправлялись на старую спортивную площадку, где на краю леса росли ивы. Мать срезала один побег за другим и проверяла их, делая в воздухе несколько свистящих взмахов. Затем она отдавала их мне. Я нёс их всю дорогу домой, преисполненный одной лишь мыслью: только бы нас никто не увидел!

Стыд был худшим наказанием.

И ожидание.

Целый день проходил в ожидании, когда вернётся отец. Когда отец возвращался, он ещё ничего не знал. Я видел это по его лицу, которое было таким же как обычно. Он собирался идти к бабушке, когда мать останавливала его и рассказывала о том ужасном, что произошло.

В тот вечер меня отправили в постель. Я лежал там и ждал, пока они говорили между собою. Я знал, что они говорят обо мне.

Затем они вошли в комнату, лица у обоих были холодными, пустыми и враждебными. Мать держала розги, отец спросил — правда ли то, что ему рассказали. Правда ли, что я так плохо вёл себя на рождественском празднике? Ругался дурными словами? Богохульствовал и упоминал имя Божье всуе?

«Да», — выдохнул я.

Перед глазами ещё стоял испуганный восторг девочек, я всё ещё чувствовал тёплое сияние превосходства, исходившее от меня, когда, сидя на вечеринке, окружённый восхищёнными друзьями, я произносил запретные слова — они отдавались во мне и теперь, когда отец взял розгу и начал меня пороть. «Херов зассанец, херов засранец, чёртова херова ссыкунья… чертов, чёртов, чёртов…»

В отличие от матери, отец не копил в себе раздражение весь день, поэтому он начинал холодно, и сначала могло показаться, что он выполняет это «телесное наказание», как выражается Пагель, с огромной неохотой.

Я не видел его лица, пока он меня бил, и он не видел моего. Но по тому, как он дышал, я слышал, что с ним что-то случается в тот момент, когда он переходит порог насилия.

Мне казалось, ему было стыдно причинять мне такую боль, и стыд переходил в ярость, которая заставляла его ударять сильнее, чем он хотел. Но возможно, то был мой собственный стыд, который я ошибочно читал в его действиях.

Но я точно знал одно — что людей охватывает своего рода безумие, когда они переходят к насилию. Насилие захватывает, трансформирует, делает их — даже после того, как всё закончено — неузнаваемыми.

Спасённая мною книга, «В тени пальм» (1907), была написана миссионером Эдвардом Вилхелмом Шёблумом. Он прибыл в Конго 31 июля 1892 года. 20 августа он впервые увидел там труп.

На страницах его дневника мы читаем, как он путешествует на пароходе вверх по реке Конго в поисках подходящего места для миссии. В первый же день своего пребывания на борту он становится свидетелем порки с применением кнута из гиппопотамовой кожи, (того самого, который столь настоятельно рекомендует лейтенант Пагель). В этом вопросе среди белых мужчин на борту царит полное единодушие: «Чёрного может цивилизовать только кнут».

В католической миссии содержится три сотни подростков, захваченных в плен во время войны между туземцами и государством. Теперь их передадут государству и будут воспитывать из них солдат.

Отплытие парохода откладывается до поимки одного из них. Подростка находят и привязывают к паровой машине, к самому раскалённому её месту. Шёблум пишет:

«Капитан часто показывал пареньку chicotte, но выжидал целый день, прежде чем дать её отведать.

И вот наступает момент страдания. Я пытался сосчитать удары и думаю, что их было около шестидесяти, вдобавок к тому наказуемый получал пинки в голову и в спину. Капитан удовлетворённо улыбался, увидев, что скудная одежда парня полностью пропиталась кровью. Брошенный на деке несчастный извивался в мучениях, как червь, и каждый раз, когда капитан или кто-нибудь из торговых агентов проходили мимо, жертва получала очередной пинок или сразу несколько… Я же должен был наблюдать за всем этим в молчании.

За ужином они хвалились своими подвигами в обращении с чёрными. Они вспоминали о человеке, который однажды до смерти запорол троих. Говорили об этом как о героическом поступке. Один из них сказал: «И лучшие из них недостаточно хороши, чтобы умереть как свиньи».

Бабушка так никогда и не получила свою книгу. Я сохранил её там, где и полагалось, хорошенько запрятав в угол для непереплетённых книг.

Как бы отреагировал Пагель, если бы он вернулся и смог увидеть то, что видел Шёблум?

Возможно, ответ мы найдём в дневнике И. Дж. Глэйва.[15] Здесь мы не услышим мягких интонаций голоса миссионера. С самого начала Глэйв убеждён, что к туземцам следует относиться «с предельной жёсткостью» и что следует нападать на их деревни, «если они не хотят работать на благо страны».

«Заставлять их работать — не преступление, но проявление доброты… Применяемые меры суровы, но с туземцем не справишься путём одних уговоров; им необходимо управлять посредством силы».

Это была исходная позиция Глэйва. Он был старый ветеран Конго, один из первых, кто служил у Стэнли. Но когда он возвращается в Конго в январе 1895 года, он сталкивается с такой жестокостью, которая возмущает даже его. Последний удар его лояльности наносят сцены пыток, очень схожие с теми, свидетелем которых пришлось быть Шёблуму.

«Chicotte из сырой гиппопотамовой кожи, скрученной на манер штопора, с острыми, как лезвие ножа, краями, — ужасное оружие, несколько ударов такой плетью разрывают кожу до крови. Не следует наказывать более чем 25 ударами chicotte, если только провинность не является очень серьёзной.

Хотя мы и убедили себя в том, что кожа африканцев очень толстая, наказуемый должен обладать чрезвычайными физическими данными, чтобы выдержать ужасное наказание в сто ударов; обычно жертва впадает в бесчувствие после 25 или 30. После первого удара наказуемый истошно кричит; затем затихает и лишь стенает, трепеща всем телом до тех пор, пока экзекуция не кончается…

Порка мужчин достаточно ужасна, но гораздо хуже, когда наказанию подвергаются женщины и дети. Вспыльчивые и раздражительные хозяева зачастую наиболее жестоко третируют маленьких мальчиков 10–12 лет… Я глубоко убеждён, что сто ударов плетью если не убьют человека, то сокрушат его дух навсегда».

Для Глэйва, как и для Шёблума, это было поворотным пунктом. После этой записи в дневнике он становится всё более и более критичным по отношению к режиму.

В начале марта 1895 года Глэйв приезжает в Экватор, станцию, на которой Шёблум служит миссионером, и которую сам Глэйв некогда помог основать.

Раньше с туземцами обращались хорошо, — пишет он, — но теперь экспедиции отправляются повсюду, а туземцев заставляют добывать каучук и доставлять его на станции. Государство проводит эту зловещую политику, чтобы обеспечить прибыль.

Война ведётся по всей округе Экватора, тысячи людей убиты, а дома разрушены. В старые времена, когда у белых вовсе не было сил, это было необходимо. Теперь же посредством такой насильственной «торговли» просто истребляется население страны.

Так же, как и Шёблум, Глэйв отправляется в путь на пароходе, загружённом маленькими мальчиками, предназначенными для солдатской муштры:

Отплыли из Экватора сегодня утром около одиннадцати по принятии на борт груза из сотни маленьких рабов, главным образом 7–8-летних мальчиков и для полного счёта нескольких девочек, похищенных у туземцев.

И они говорят о филантропии и цивилизации! Куда же это всё пропало?

Покуда мы спускаемся вниз по реке, многие из рабов, так называемые liberes, умирают из-за нехватки одежды, сна и медицинской помощи. Большая часть этих детей совершенно голые и не защищены от ночного холода. Провинность же их состоит в том, что их отцы и братья посмели бороться за малую толику независимости.

Но по завершении своего путешествия, когда Глэйв оказывается среди бельгийцев и соотечественников, он поддаётся групповому давлению и умеряет свой критицизм. Его конечное суждение мягко: «Не следует слишком поспешно и слишком жёстко осуждать молодое Государство Конго. Оно сделало страну открытой, создало какую-то администрацию и оттеснило арабов. Но верно и то, что его методы по ведению коммерческих дел необходимо исправить».

Тот же самый вывод делает управляющий в отношении Куртца в «Сердце тьмы»: его методы торговли нехороши и не должны применяться.

Во время своей миссионерской работы Шеблум вступает в гораздо более тесные контакты с туземцами, чем Глэйв. День за днём он записывает всё новые случаи необоснованных убийств.

1 февраля 1895 года его проповедь прерывает солдат, который хватает одного старика, обвиняя его в том, что тот не собрал достаточно каучука. Шёблум просит солдата подождать до окончания службы. Но солдат просто оттаскивает старика немного в сторону, приставляет дуло ружья к виску и стреляет. Шеблум пишет:

Солдат приказывает маленькому мальчику, лет десяти, отрезать у старика руку, которая вместе с другими руками, добытыми ранее таким же образом, на следующий день будет вручена спецуполномоченному в качестве знака победы цивилизации.

О, если бы цивилизованный мир только узнал о том, как убивают сотни и даже тысячи, как уничтожаются деревни и как ещё живые туземцы вынуждены влачить свою жизнь в ужасающем рабстве…

В 1887 году шотландскому хирургу Дж. Б. Данлопу приходит в голову оборудовать велосипед своего младшего сына надувной каучуковой камерой. Велосипедная шина патентуется в 1888 году. За несколько последующих лет спрос на каучук увеличивается в несколько раз, таково объяснение ужесточения режима в Конго, о котором размышляют в своих дневниках Шёблум и Глэйв.

29 сентября 1891 года бельгийский король Леопольд II издал указ, наделявший его представителей в Конго монополией на «торговлю» каучуком и слоновой костью. Согласно тому же указу туземцы были обязаны поставлять и каучук, и рабочую силу для его сбора, что на деле означало: в торговле с ними необходимости больше нет.[16]

Представители Леопольда просто реквизировали у туземцев плоды их труда, каучук и слоновую кость, без какой бы то ни было оплаты. Деревни тех, кто отказывался подчиниться, сжигали, их детей убивали, а руки — отрезали.

Первоначально использование подобных методов привело к резкому скачку в прибыльности. Поступления, среди прочего, направлялись на постройку ряда отвратительных монументов, до сих пор обезображивающих Брюссель: Arcades du Cinquatenaire, Palais de Laeken, Chateau d’Ardennes. И лишь немногие сегодня помнят, во сколько отрезанных рук обошлись эти сооружения.

В середине 1890-х мрачные подробности добычи каучука всё ещё оставались тайной. О ней мог бы поведать Глэйв, но он умер в 18 995 году в Матади. Лишь Шёблум и некоторые из его коллег знали о том, что происходит, и поднимали свой голос против террора. Но их попытки донести своё возмущение до высоких инстанций оказались напрасными. Используя последнее средство, они решили обратиться к мировому сообществу.

Шеблум писал гневные, фактографически обоснованные статьи в шведскую баптистскую газету «Weckoposten». Он писал также доклады на английском и отсылал их в Лондон из миссии Балоло в Конго.[17]

Результатом стал небольшой, едва заметный комментарий на страницах ежемесячного журнала общества миссии «Дальние края» (Regions Beyond): «Очень серьёзные волнения среди туземцев из-за насильственной торговли каучуком привели к кровопролитию в нескольких районах. Но просто расследования не достаточно — мы требуем, чтобы ситуация была исправлена. Вопрос здесь заключается в том, как достичь этого, не делая публичного разоблачения?[18]»

Эта заметка была предназначена для тех, кто умел читать между строк. Чарльз Дилк умел. Он был бывшим правительственным чиновником и членом Комитета по делам защиты аборигенов. Недвусмысленно ссылаясь на это короткое сообщение в «Regions Beyond», он поднимает вопрос о положении в Конго и пишет острую статью под названием «Цивилизация в Африке».[19]

Эта статья была первым знаком того, что ответственные круги Великобритании приняли к сведению сообщения миссионеров. Чтобы донести её до европейской читательской аудитории, она была напечатана в только что основанном журнале «Космополис», в июле 1896 года, в тот самый месяц, когда Конрад написал «Форпост цивилизации» и отдал его на рассмотрение в редакцию того же «Космополиса».

Прошло десять лет после ратификации Берлинского договора, создавшего Государство Конго, пишет Дилк. Декларации, звучавшие в Брюсселе и Берлине, обернулись «грабительской добычей слоновой кости, поджогами деревень, массовыми телесными наказаниями и расстрелами, происходящими сегодня в самом сердце Африки».

В рассказе Конрада именно эти торжественные декларации из пожелтевшей газеты принимают зримую форму грабежа слоновой кости, работорговли и убийств.

«Старые формы правления сокрушены, новых на их месте так и не создано, — пишет Дилк. — Просторы Африки столь необъятны, климат же и одиночество столь непереносимы, что от европейского правления там не стоит ждать ничего путного».

В повествовании Конрада именно удалённость, климат и одиночество сокрушают двух европейцев. Прежде всего одиночество, говорит Конрад, поскольку оно также питает чувство внутренней оставленности: они утрачивают «нечто, что ранее препятствовало проникновению дикости в их сердца».

Но что это? Не что иное, как «образы дома, воспоминания о людях, подобных им, о людях, кто думает и чувствует так же, как некогда думали и чувствовали они, людях, теряющихся вдали, утрачивающих свои черты под ослепительным сиянием солнца, не ведающего облаков».

Одиночество вытравило из них общество и оставило наедине со страхом, подозрением, насилием.

«За счёт налогов на землю в Африке невозможно одержать администрацию такого же качественного уровня, как в Индии, — пишет Дилк. — Даже демократические правительства иногда обманываются, доверяя ответственность чистым авантюристам. Однако ситуация намного хуже, когда Компания Нигера и Государство Конго управляют многочисленным населением на огромных территориях совершенно без контроля со стороны общественного мнения».

Два конрадовских изгоя добывают слоновую кость посредством работорговли. «Кто узнает об этом, если мы будем держать язык за зубами? Ведь здесь никого нет». И как раз в этом коренится проблема, говорит рассказчик. Когда вокруг никого нет и ты «оставлен наедине со своей собственной слабостью», можно дойти до чего угодно.

Статья Дилка напоминает читателям о том, на что может пойти человек в ситуациях такого рода. Она указывает на уничтожение американских индейцев в США, готтентотов в Южной Африке, обитателей островов Южного моря и австралийских аборигенов. Подобное уничтожение происходит и в Конго.

Эту же тем можно найти и в рассказе Конрада. В нём Карлье говорит, что необходимо «уничтожить всех ниггеров» («Exterminating all the niggers»), чтобы наконец сделать страну годной для проживания.

Статья Дилка выступает наброском рассказа Конрада, который, в свою очередь оказывается наброском к публикуемому двумя годами позднее «Сердцу тьмы». Слова Карлье об «уничтожении всех ниггеров» являются первым вариантом фразы Куртца: «Уничтожьте всех дикарей».

В мае 1897 года Шёблум самолично отправляется в Лондон и, несмотря на тяжёлую болезнь, участвует в заседании Общества защиты аборигенов. Дилк председательствует на этом собрании.

Напряжённая серьёзность Шёблума, его сухая, не пренебрегающая ни одной деталью и довольно педантичная манера выражаться оказывает большое воздействие на слушателей, и его свидетельство о массовых убийствах в Конго получает широкую огласку.

Развернувшаяся в прессе полемика принудила короля Леопольда II вмешаться лично. В июне и июле 1897 года он посещает Лондон и Стокгольм, чтобы лично убедить королеву Викторию и короля Оскара II в безосновательности обвинений Шёблума.

В ответ на визит короля Леопольда в Стокгольм ведущие шведские газеты опубликовали объёмные критические статьи о Конго. Больший успех возымел визит Леопольда в Лондон, где во всю мощь шли приготовления к празднованиям имперского юбилея; королева Виктория же была слишком занята своими делами, чтобы думать о нескольких корзинах отрезанных рук где-то в Конго.

Великие державы не имели особого желания заниматься проблемой Леопольдова геноцида, поскольку все они сами хранили такие же скелеты у себя в шкафу. Великобритания оказалась принуждена вмешаться лишь десятью годами позже, когда деятельность общественного движения, названного Движением за реформы в Конго, сделала политически невозможным для правительства далее оставаться пассивным.

В сентябре же 1897 года, когда в журнале «Сенчери Мэгэзин» (The Century Magazine) со всеми описываемыми там ужасами был опубликован дневник Глэйва — он не вызвал к себе никакого интереса. Никакого резонанса не получили и новые статьи Шёблума по проблеме. Полемика 1897 года о Конго была предана забвению. Юбилейные торжества стёрли память о ней.

В 1898 году все новости о Конго имели исключительно положительную тональность, прежде всего в связи с открытием железной дороги между Матади и Леопольдвилем, освещавшимся в пространных публикациях различных иллюстрированных журналов. О том, сколько жизней стоила эта железная дорога, не было сказано ни слова.

Так оставалось до тех пор, пока Королевское статистическое общество не собралось 13 декабря 1898 года на своё очередное ежегодное заседание, на котором Леонард Кортни, председатель общества, сделал доклад по теме «эксперимента в торговой экспансии».[20]

Как частное лицо король Леопольд II волею великих держав был сделан правителем над территорией, превышающей по площади всю Европу, с населением, по приблизительным оценкам, от 11 до 28 миллионов людей. В этом и был эксперимент. Опираясь на ряд бельгийских источников, Кортни описывает, насколько переплетены оказались административное управление и коммерческая эксплуатация в Конго. С помощью дневниковых записей Глэйва он свидетельствует о насилии, порождённом этой системой.

Вот дневниковая запись Глэйва, сделанная им в Стэнли Фоллс («Внутренняя Станция» в «Сердце Тьмы»):

Арабы на службе у Государства обязаны добывать слоновую кость и каучук и наделены правом использовать любые необходимые средства для обеспечения результата. А используют они те же самые средства, что были в ходу во времена оны, когда здесь заправлял Типу Тип. Они устраивают набеги на деревни, захватывают рабов и возвращают их назад в обмен на слоновую кость. То есть Государство не пресекло рабства, но монополизировало его, вытеснив конкурентов из числа арабов.

Государственные солдаты постоянно воруют, а гонения на местных жителей иногда становятся настолько невыносимыми, что те мстят своим мучителям, убивая и поедая их. Недавно государственная застава на Ломани потеряла двух человек, которых туземцы убили и съели. Чтобы наказать туземцев, был послан отряд арабов; они захватили в плен много женщин и детей и доставили в Фоллс двадцать одну отрубленную голову, причём капитан Ром затем использовал эти головы для украшения клумб перед домом!

Согласно отчёту, опубликованному в «Сэтадей Ревью» (Saturday Review), Кортни передаёт слова Глэйва следующим образом:

Бельгийцы заменили существовавшее до них рабство по меньшей мере столь же порочной системой принудительных работ. О том, как далеко некоторые бельгийцы могут зайти на пути варварства, англичанам, к сожалению, хорошо известно. М-р Кортни указал в этой связи на пример капитана Рома, украсившего свои клумбы отрубленными головами двадцати одного туземца, что были убиты в ходе карательной экспедиции. Такова бельгийская идея наиболее эффективного способа продвижения цивилизации в Конго.

Возможно, Конрад уже читал дневник Глейва, когда тот был опубликован в сентябре 1897 года. В таком случае ему ещё раз об этом напомнили. Возможно, он уже почерпнул эти сведения из дневника. Мы не знаем наверняка. Но определённо 17 декабря 1898 года в своей любимой газете, «Сэтадей Ревью», Конрад вполне мог прочитать о том, чем капитан Ром украшал свой сад.

18 декабря 1898 года Конрад начинает писать «Сердце Тьмы»», историю, в которой Марлоу, рассматривая в бинокль дом Куртца, вдруг видит эти головы — чёрные, иссохшие, с запавшими щеками и закрытыми глазами, — результат осуществлённого девиза своего хозяина: «Уничтожьте всех дикарей».

Ин-Салах в действительности называется Аин-Салах, что значит «солёный источник» или буквально «солёный глаз» (поскольку источник — это глаз пустыни).

Вода, которую сегодня берут с большой глубины, всё равно солоновата на вкус и содержит 2,5 грамма сухого вещества на каждый литр, причём некоторые из этих литров оказываются совершенно мутными.

Годовой уровень осадков — 14 мм, но в действительности дождь идёт раз в пять или десять лет. Зато обычным делом являются песчаные бури, особенно весной. В среднем на год приходится порядка 55 дней с песчаными бурями.

Лето очень жаркое. Температура достигает 56 градусов в тени. Зимы прежде всего отличаются разницей температур на солнце и в тени. Если камень лежит в тени — он слишком холоден, чтобы сидеть, если на солнце — слишком раскалён.

Солнечный свет — как острый нож. Я задерживаю дыхание и прикрываю лицо ладонью, когда перехожу с одного островка тени на другой.

Лучшее время здесь — предзакатный час и час после захода солнца. Солнце наконец прекращает резать глаза, а приятное тепло остаётся — в теле, в вещах, в воздухе.

Ин-Салах — один из редких африканских примеров культуры фоггара.[21] Считают, что слово foggara происходит от двух арабских слов «копать» и «бедный». Им обозначаются такого же рода подземные акведуки, что на персидском называются kanats, канат. Согласно арабским хроникам, некто Малик Эль Мансур в XI веке ввёл фоггара в Северной Африке. Его сегодняшние наследники живут в Эль Мансур в Туате и называют себя бармака. Они являются специалистами в проведении фоггара.

Фоггара бывают длиной от 3 до 10 км. Их общая протяженность по всей Сахаре достигает 3000 километров. В этих галереях можно было ходить не нагибаясь, иногда их высота достигала 8–10 метров. Глубина колодцев доходила до 40 метров, их всегда выкапывали рабы. Когда рабство отменили, оно сохранялось в этих тоннелях, правда, под другим названием.

Это своего рода шахтёрский труд, хотя жила здесь не рудная, а водная. Работают небольшой шахтёрской киркомотыгой с короткой ручкой. Ствол шахты на поверхности земли имеет площадь около одного квадратного метра, а достигая пласта песчаника, сужается до 60 квадратных сантиметров — как раз столько, чтобы можно было хоть как-нибудь орудовать киркой.

Отработанная почва вытаскивается помощниками наверх и высыпается вокруг скважины, так что на поверхности входы в фоггара выглядят как цепочки кротовин.

Когда колодец достигает водоносного слоя песчаника, начинается рытьё тоннеля. Во мраке этих тоннелей копателю легко потерять ориентацию. Именно здесь проверяется его искусство.

На поверхности кажется, что фоггара идут совершенно прямо, но под землёй они извилисты. Копать тоннель надо так, чтобы он соединился с тоннелем из другой шахты. Необходимо обеспечивать ему достаточный уклон для течения воды, точно рассчитывая при этом перепад высот на всю его протяжённость.

Когда французы завоевали Ин-Салах — в канун Нового года на рубеже XIX и XX столетий, — фоггара уже начали иссыхать. Постепенно их заменили глубокими колодцами, но до сих пор, чтобы избежать выпаривания воды, ирригацию проводят только по ночам. Каждый, кто пользуется колодцем, имеет свою звезду: когда эта звезда восходит, это служит ему знаком, что настал его черёд пользоваться водой. Ожидающие своей звезды проводят ночи у колодца. Их зовут «детьми звёзд».

Один из четырёх кварталов в Ин-Салах называется Ксар Марабтин. Здесь мало интересного: земля, дома, небо — все одного пыльного цвета. Только могилы с их таинственными, побелёнными марабутами многозначительно сияют в монохромно-пыльном цвете. Смерть — единственная праздничная вещь в жизни.

Толпы детей сидят на камнях с табличками на коленях и поют Коран. Проходящий мимо человек пинает ногой пустую плошку. Другой человек заснул в пыли, он спит с выброшенными вперёд, как для объятий, руками и даже не слышит гремящей плошки, когда та катится мимо.

Гимнастический зал — одно огромное помещение с очень высокой крышей. В дальнем углу тёмная раздевалка и винтовая лестница, ведущая на балкон, где ты разогреваешься упражнениями со скалкой или гимнастикой и смотришь вниз на зал.

Зал вполне соответствует своему предназначению, хотя несколько примитивен. Зеркал мало, и они небольшие. Скамьи деревянные, не переносные. В оборудовании для поднятия тяжестей вместо стальной поволоки используются верёвки, но, чтобы выдерживать тяжесть, верёвки должны быть такими толстыми, что при опускании сила трения забирает работу мускулов. Во всём же остальном — всё как обычно, запах потных тел, звяканье металла, крики и стоны.

Я спускаюсь вниз, и мне везёт: мне сразу передают штангу, узкую чёрную штангу с дисками.

Три раза по десять подъёмов из-за головы, три раза по десять от подбородка и три раза по десять на бицепсах. Потом я оставляю штангу и беру только что освободившиеся гантели. Я с минуту стою с гантелями в руках и озираюсь по сторонам в поисках скамьи. Какой-то человек приглашает меня «присесть» на свою скамью, и мы делаем три раза по десять взмахов бабочкой, хотя его гантели вдвое тяжелее моих.

Трубы каркаса из чёрной стали образуют что-то вроде небольшой корзинки над моим лицом, пока я лежу на скамье и отжимаю вес. Мальчик десяти лет добавляет груз на штангу. Я помогаю ему, и мы чередуемся: он три раза по десять, я три раза по двадцать. После этого он выдыхается.

Высокий араб с белым шрамом на левой щеке предлагает мне удвоить груз. Теперь я отжимаю три раза по десять, а он три раза по двадцать. Он снова удваивает вес, и после этого уже выдыхаюсь я.

Иду дальше. У одного силового тренажёра верёвки несколько тоньше, что и вправду сокращает сопротивление — не только при движении вверх, но и вниз. Я делаю три подхода, отжимая вес по пятнадцать раз из-за головы. Здесь нет гребных тренажёров. Тренажёры для ног выглядят слишком шаткими и опасными, так что к ним я не подхожу. Тут ещё многое требует доработки.

Видения и грёзы, посещавшие меня, когда я только начинал тренироваться, стали теперь редкими. Видения приходят в постели, не в гимнастическом зале. Но мысли мои проясняются. Может, это и не даёт ничего нового. Но то, что я знаю, проступает отчётливей.

«Севен!»

Усталый и довольный, я сижу на одной из низких скамей в «Ше Брахим», прихлёбывая из стакана чай, заваренный свежей мятой.

Тренировка разминает застоявшиеся мозги, открывает поры, и после этого особенно приятно посидеть здесь, наблюдая прохожих.

«Севен! Севен!»

В Ин-Салах проживает двадцать пять тысяч обитателей, в основном чёрные. Некоторых из них я встречаю так часто, что мы начинаем кивать друг другу в знак приветствия. Тем не менее, я точно очнулся, когда с удивлением понял, что «Севен!», наверное, означает Свен.

Имя извлекает меня из моей анонимности, как будто из сна. Я недоверчиво озираюсь и замечаю радостного туринца, которого знаю по Алжиру. Он ездит из Турина в Камерун по нескольку раз в год, и для него Сахара — лишь досадное дорожное недоразумение.

Он только что начистил вазелином переднюю часть своего «мерседеса» и теперь хочет, чтобы я помог ему закапать глаза специальной жидкостью. Обе эти меры должны защитить чувствительные поверхности от разрушающего действия песка. Он умчится следующим же утром, будет ехать весь день, пока светло, а ночевать будет в машине.

«А можно с тобою?»

«Нет, — говорит он. — У тебя компьютер и чемодан слишком тяжёлые. Если едешь в Там на машине, надо быть налегке».

Его ответ меня вполне устраивает. Сейчас работа с компьютерными данными, мои собственные фоггара, привлекает меня больше, чем продолжение географических странствий.

Пока что я сумел доказать, что фраза «Уничтожьте всех дикарей» связана с прерванными дебатами по Конго в 1896–1897 годах, с тем особым вкладом, что внесли в них Дилк и Глейв.

Но у этой фразы есть и другая предыстория. Когда в 1898 году Джозеф Конрад писал о безработном капитане Марлоу, пытающемся устроиться шкипером в Африке, он основывался на воспоминаниях об осени 1889 года, когда он сам, безработный капитан Йозеф Конрад Корженёвский, тридцати одного года, хотел устроиться шкипером для работы на реке Конго.

Моя гипотеза состоит в том, что если вы хотите понять «Сердце тьмы», вам надо увидеть связь между декабрём 1889 года и декабрём 1898-го.

Так что следующим утром я опять засаживаюсь за компьютер. С полотенцем на стуле, одетый лишь в тонкую китайскую майку и пару коротких китайских кальсон, я готов двигаться дальше.

Великим мировым событием 1889 года стало возвращение Стенли из трёхлетней экспедиции вглубь Африки. Стенли спас от дервишей Эмин Пашу.[23]

Дервишами называли сторонников исламского движения, успешно противостоявшего англичанам в Судане. Так, в январе 1885 года «махдисты»,[24] как их ещё называли, захватили Хартум. Подкрепление, посланное для спасения осаждённого генерала Гордона, опоздало на два дня. Это было самое унизительное поражение, которое Британская Империя потерпела в Африке.

Но в конце 1886 года до Занзибара добрался курьер, доставивший сообщение о том, что один из губернаторов Гордона, Эмин Паша, всё ещё держит оборону в отдалённой провинции Судана и просит о помощи.

Правительство медлило в нерешительности, но ряд крупных компаний воспользовались ситуацией с Эмин Пашой как поводом для снаряжения экспедиции, главное задачей которой было превращение провинции Эмина в управляемую этими компаниями британскую колонию.

Стенли попросили принять на себя командование. Человек, спасший Ливингстона, должен был увенчать свою карьеру повторением былого подвига. «Доктор Эмин, я полагаю».

Но, как и Гекльберри Финну, когда он спасал из заключения Джима, Стенли показалось слишком простым отправиться к Эмину напрямую и всего лишь доставить оружие и боеприпасы, о которых тот просил.

Вместо этого он повёл экспедицию из Занзибара кружным путём через всю Африку к устью реки Конго, преодолел бурлящие водопады, достигнув судоходного участка реки в её верховьях. Оттуда он надеялся суметь при помощи кораблей короля Леопольда и носильщиков охотника за рабами Типу Типа доставить сотни тонн военного снаряжения из Конго в Судан через Итури, страшный «лес смерти», где ещё не ступала нога белого человека.

Естественно, никаких кораблей он не нашёл. Не было там и носильщиков. Стенли пришлось оставить большую часть экспедиционных сил в Конго и поспешить на помощь с передовым отрядом.

Стенли был выходцем из низов, коренастым, как мусорщик, мускулистым, с испещрённым морщинами лицом и покрытым шрамами телом. Своим заместителем он назначил элегантного молодого аристократа, майора Бартелота, мягкого как шёлк и красивого, как душка-тенор, — но без какого бы то ни было африканского опыта. Почему?

Стенли презирал английский высший класс и оценивал себя в сравнении с ним. Возможно, он хотел увидеть, как джунгли сломают белоручку из высшего общества, как тот утратит свои прекрасные манеры, свою непоколебимую самоуверенность, своё самообладание. Это бы выставило в лучшем свете дарования самого Стенли как человека и вождя.

И Бартелот действительно был сломлен. Оставленный в тылу руководить основными силами, он безуспешно пытался сохранить дисциплину, устраивая ужасные ежедневные порки. Его расизм расцвёл пышным цветом, он оказался в изоляции. Его всё больше ненавидели и в конце концов убили.

Тем временем Стенли продолжал с трудом продвигаться вперёд, борясь с удушающей жарой, стекающей с деревьев влагой, потом, насквозь пропитавшим одежду, муками голода, диареей, гниющими ранами и крысами, обгладывающими ступни спящих людей.

Обитатели джунглей были напуганы. Они отказывались торговать и наниматься как проводники. У Стенли не было времени на переговоры, так что оставалось одно — насилие. Чтобы добыть еды для своей экспедиции, он убивает безоружных людей, подстерегая их на пути на рынок, стреляет в детей, чтобы заполучить их каноэ.

Возможно, это было необходимо, чтобы добраться до места. Но было ли необходимо вообще добираться туда? Буквально все отговаривали Стенли от избранного им маршрута. Лишь его собственные амбиции толкали его на совершение невозможного, что в свою очередь сделало необходимым убийство — ради нескольких крокодиловых яиц или связки бананов.

Шэклтон, исследователь Южного полюса, не был столь тщеславным. Он не стал жертвовать жизнями и, подавив собственную гордыню, повернул назад. Стенли же продолжает продвигаться вперёд, оставляя на своём пути горы трупов.

Одна из наиболее ужасающих сцен: за «дезертирство» Стенли приказывает повесить совсем юного носильщика. Носильщиков нанимали на отрезок пути, походящий по сухой восточноафриканской саванне. Однако Стенли заставил их идти и дальше, вглубь этого девственного, пропитанного влажностью леса. Половина из них уже умерла. «Это всего лишь мальчик, голодный и тоскующий по далёкому дому», — молят пощадить его остальные. Но Стенли непреклонен: «Если мы сейчас проявим хоть один признак слабости, эти черти моментально потеряют голову и набросятся на нас».

Возможно, в этом он был прав. Однако сам он сознательно загнал себя в такую ситуацию, выбраться из которой можно было только убивая.

Изнурённые и оголодавшие, измученные лихорадкой и гнойными инфекциями, спотыкающиеся на каждом шагу выжившие участники спасательной экспедиции наконец достигают берегов озера Альберт.

Сам Эмин приплывает на пароходе, чтобы встретить их. Он одет в сияющую белую форму. Здоровье у него превосходное, он спокоен и полон сил. Он доставляет своим спасителям одежду, одеяла, мыло, табак и провизию. Непонятно только, кто кого здесь спасает?

Махдисты не беспокоили удалённую провинцию Эмина в течение пяти лет. Но слухи об экспедиции Стенли вызывают их нападение. Стенли спешит обратно в Конго, чтобы подтянуть арьергард своей экспедиции. Махдисты сразу же захватывают всю провинцию, за исключением её столицы, где ещё сопротивляются люди Эмина.

Единственное, на что теперь остаётся надеяться, это что Стенли вернётся-таки и предотвратит катастрофу, которую он же и спровоцировал. День за днём все ждут, когда прибудет Стенли со своими пулемётами, пушками и ружьями.

Вместо этого Стенли в очередной раз появляется, едва держась на ногах и ведя за собой кучку дрожащих от лихорадки скелетообразных существ. Всё оружие и амуницию они растеряли и едва ли способны защитить самих себя, не говоря уже о том, чтобы одолеть десять тысяч визжащих от ярости дервишей.

Тем не менее Эмин хочет остаться. Он просит Стенли позволить ему вернуться в свою провинцию и попытаться защитить её, однако Стенли не может пойти на это. В этом случае его собственный провал станет более чем очевидным. Он не сумел доставить Эмину ничего из того, о чём тот просил и только ухудшил его положение.

Но, прихватывая Эмина с собой и доставляя его к морю, пусть даже и против его воли, Стенли надеялся определить, какую именно новость станут телеграфировать агентства по всему миру: «Эмин спасён!» Эмин должен стать тем трофеем, который обернёт поражение Стенли в его медийную победу.

Этот план сработал. И это стало единственным успехом во всей экспедиции — широкой публике был обеспечен повод для ликования.

Заниматься же проверкой частностей в момент общего триумфа никому не интересно. Стенли в очередной раз удалось сделать то, что никому не было по плечу. Этот факт отпечатался в сознании общественности. По крайней мере, на короткий промежуток времени победа стала реальностью — не важно, чего она стоила и что на деле скрывала за собой.

Когда безработный морской капитан Корженёвский, более нам известный как Джозеф Конрад, в ноябре 1889 года прибыл в Брюссель на беседу с Альбером Тисом, директором Societe Belge du Haut-Congo,[25] город был охвачен приступом стенлимании. Было известно, что Стенли находится на пути к побережью, но ещё не достиг его.

4 декабря, когда Стенли победоносно доставил Эмина в Багамойо, Конрад уже вернулся в Лондон. В течение нескольких недель пресса только и знала, что петь осанну великому герою цивилизации.

В январе 1890 года Стенли прибывает в Каир, где пишет собственную версию истории экспедиции. Конрад же впервые за шестнадцать лет возвращается в Польшу и проводит два месяца в родной Казимировке.

Тем временем Стенли завершает «В дебрях Африки» (In the Darkest Africa) и возвращается в Европу.

20 апреля он прибывает в Брюссель, где его встречают овациями. На банкете, устроенном в его честь королём Леопольдом, все четыре угла приёмной залы украшены цветочными пирамидами, из которых торчат сотни слоновьих бивней. Празднества длятся пять дней.

Конрад в это время возвращается из Польши. 29 апреля он появляется в Брюсселе, где все ещё только и говорят, что о чествованиях Стенли. После встречи с Альбером Тисом Конрад получает искомое место, и ему сразу же предписывается отбыть в Конго. Чтобы подготовиться к своему путешествию, Конрад едет в Лондон, где застаёт празднования в честь Стенли в самом разгаре.

Стенли прибыл в Дувр 26 апреля. Оттуда специальным поездом он отправляется в Лондон, где на вокзале его ожидает огромная толпа. 3 мая он выступает в присутствии членов королевской семьи в Сент-Джеймс Холле перед аудиторией в несколько тысяч человек. Он удостаивается почётных степеней Оксфорда и Кембриджа. Затем наступает черёд многочисленных торжеств.

Конрад не присутствовал на всех них. 6 мая, когда Стенли принимала у себя королева Виктория, Конрад уже вернулся в Брюссель, а 10 мая он уже садится на корабль, отправляющийся в Африку.

В какую Африку? Сама ситуация даёт ответ — Конрад едет в Африку Стенли.

Стенли был на шестнадцать лет старше Конрада. Как и Конрад, он вырос без матери. Как и для Конрада, фигура благожелательного отца стала для него определяющей. Конраду было четырнадцать, когда Стенли нашёл Ливингстона и стал всемирно известен. В пятнадцать Конрад, как и Стенли до него, сбежал на флот. Как и Стенли, Конрад изменил своё имя, родину и национальность.

Теперь же под аккомпанемент всех этих чествований, что до сих пор звучат в его ушах, он направляется в «Конго Стенли», не зная ничего о той тёмной реальности, что сказывается за легендой Стенли.

«В дебрях Африки» Стенли вышла в свет.

Книга имела огромный успех, было продано 150 тысяч экземпляров. Но она привлекла не только благожелательный интерес. Чтобы защитить память сына от наговоров Стенли, отец Бартелота опубликовал его дневники. В течение осени все европейцы — участники экспедиции публикуют свои собственные версии того, что случилось. В ноябре-декабре 1890 года, когда тяжелобольной Конрад отлёживался в африканской деревне, английские газеты практически ежедневно печатали статьи за или против Стенли.

За время своего восьмимесячного пребывания в Африке Конрад обнаруживает, что реальность вопиющим образом разнится с той картиной, что живописалась в пафосных речах, услышанных им накануне своего отъезда. Когда он, больной и разочарованный, возвращается в Лондон в канун Нового, 1891-го года, даже английское общественное мнение начинает меняться.

Дискуссия продолжается на протяжении всего 1891 года. Наиболее тщательное, детализированное и критическое представление проблемы было сделано Фоксом Бурном в его исследовании «Другая сторона экспедиции по спасению Эмина Паши» (1891). Когда всё было сказано, то на историю Стенли и его экспедиции опустилось смущённое молчание.

Уже в Африке, к своему смятению, Стенли обнаруживает, что человек, ради которого он пожертвовал столь многими жизнями, является вовсе не благородным пашой, но упрямым силезским евреем.

И если Стенли мог заставить Эмина присоединиться к возвращающейся экспедиции, то принудить его предстать перед публикой он был не в силах. В течение всего путешествия обратно к побережью Эмин в знак протеста хранил молчание. Во время приветственного анкета в Багамойо он незаметно для всех скрылся из-за стола и позднее был найден лежащим на мостовой под балконом со сломанным черепом. Его доставили в госпиталь, где он и оставался, пока Стенли переезжал с места на место со своей триумфальной процессией.

В апреле 1890 года Стенли чествовали в Брюсселе и Лондоне как спасителя Эмина, тогда как Эмин валялся, всеми забытый, в госпитале в Багамойо. Однажды ночью он выскользнул оттуда и, наполовину глухой и наполовину слепой, отправился назад в свою провинцию.

В октябре 1892 года европейская стенлимания окончательно сошла на нет. К тому времени и Эмину удалось добраться к себе домой. Дервиши обнаружили его и перерезали ему горло.

Несколько лет подряд вся Европа была истерически поглощена операцией по его спасению.

На его же смерть даже не обратили внимания.

Шестью годами позже, в октябре 1898 года, в Лондоне была опубликована книга Джорджа Швайцера «Эмин Паша. Его жизнь и труды, представленные на основании его дневников, писем, учёных записок и официальных документов». В ней история Эмин Паши была впервые рассказана, исходя из его собственной точки зрения.

В октябре-ноябре книга обильно рекламировалась и обсуждалась. В декабре Конрад садится за написание «Сердца тьмы».

Подобно тому как Стенли путешествует по Конго, чтобы спасти Эмина, Марлоу в повести Конрада путешествует вверх по реке, чтобы спасти Куртца. Однако Куртц не желает, чтобы его спасали. Он исчезает во тьме и пытается уползти назад к «своему» народу. То же самое сделал и Эмин.

Но Куртц не является портретом Эмина. Напротив, всё, что есть симпатичного в Эмине, можно найти в Марлоу, выступающем в конрадовской истории спасителем Куртца. Монстром же предстаёт спасаемый, Куртц, напоминающий как раз Стенли.

У Стенли тоже была «наречённая» Долли, которой сообщили столь желанную для неё ложь. Весь белый мир получил ту ложь, которую хотел услышать. И получает до сих пор. Когда Марлоу в конце конрадовской истории лжёт «невесте» Куртца, он делает не только то же самое, что делал сам Стенли, но также и то, что делала вся британская общественность, пока Конрад писал свою повесть. Они лгали.

История любит повторяться. Осенью 1898 года «Стенли» возвращается во второй раз, теперь под именем Китченер.[26]

Генерал Горацио Герберт Китченер, прозванный «Сирдар», совершил то, что не удалось сделать Стенли. Он нанёс поражение дервишам и «спас» Судан.

27 октября 1898 года он прибыл в Дувр. Так же, как то было и в дни возвращения Стенли, собралась огромная толпа, чтобы приветствовать его. Так же, как и Стенли, он был доставлен в Лондон специальным поездом и удостоен аудиенции королевы Виктории. На обеде в его честь он выразил уверенность, что победа, одержанная над дервишами открыла всё протяжённость долины Нила «цивилизующему влиянию коммерческого предпринимательства».

Именно эти слова звучали в устах Стенли относительно реки Конго.

Следующие пять недель превратились в круговерть празднеств. В Кембридже, где ранее почётную степень получал Стенли, 24 ноября Китченер получил свою. В тот момент, когда в честь Сирдара был запущен фейерверк, некоторых учёных, выступивших против его награждения, в полном облачении сбросили в реку. Далее он едет в Эдинбург, где получает почётную степень 28 ноября. Затем наступает черёд общенациональных празднований.

Едва ли возможна более точная копия возвращения Стенли. В том же номере газеты, где были опубликованы реклама и рецензия на книгу о дневниках Эмин Паши, на книгу, показывающую, насколько безосновательным был прошлый экстаз, — в том же самом номере снова звучит людское ликование, раздаются здравицы, эхом повторяются пустые фразы.

Мало кто ставил под сомнение победу при Омдурмане. Мало кто задавался вопросом, как это могло произойти, что на одиннадцать тысяч убитых суданцев потери англичан составили только сорок восемь человек. Никто не спрашивал, почему из шестнадцати тысяч раненых суданцев выжили в лучшем случае лишь единицы.[27]

Тем временем на кентской ферме Пент польский писатель в изгнании прервал работу над романом, которым он был занят, и вместо этого начал писать историю о Куртце.

Я выхожу на солнце, и, когда делаю глубокий вдох, горячий воздух обжигает меня, как горячая пища в те времена, когда я был маленьким и не мог ждать, пока еда остынет, а вместо этого гасил нестерпимый жар глотком холодного молока. Где теперь тот стакан холодного молока, который так нужен для каждого вдоха?

В битве при Омдурмане вся суданская армия была уничтожена, даже не сумев подойти к своему неприятелю на расстояние выстрела.

Искусство убийства на расстоянии стало европейской специализацией уже давно. Соревнование в вооружении между морскими державами Европы в семнадцатом веке привело к созданию флотов, способных решать стратегические задачи вдали от родных берегов. Их пушки могли разрушать доселе неприступные крепости, не говоря уже об уничтожении беззащитных деревень.

Доиндустриальная Европа мало что могла предложить остальному миру. Нашим основным предметом экспорта была сила. По всему остальному миру к нам в то время относились как к воинам-кочевникам, своего орда татаро-монголам. Те правили из седла, мы — с палуб кораблей.[28]

Народы более высокой культуры, чем мы, оказывались бессильны перед нашими пушками. Моголы в Индии не имели кораблей, способных выстоять под артиллерийским огнём или принять на борт тяжёлые пушки. Вместо создания флота моголы предпочли оплачивать военные услуги европейских держав, которые вскоре оказались в состоянии захватить и сами престолы правителей Индии.

Китайцы открыли порох в X веке и отлили первую пушку в середине XIII века. Но они чувствовали себя в такой безопасности на своей части света, что, начиная с середины XVI века, вовсе отказались от участия в гонке по военно-морскому вооружению.

Таким образом, отсталая и обладавшая скудными ресурсами Европа XVI века получила монополию на океанские корабли с тяжёлыми орудиями, способные сеять смерть и разрушение на огромных расстояниях. Европейцы стали богами пушек, которые убивали задолго до того, как их противники успевали применить своё оружие.

Через триста лет эти боги уже владели третьей частью всего мира. И в конечном счёте их владычество покоилось на мощи их корабельных орудий.

Однако большая часть обитаемого мира в начале XIX века находилась вне досягаемости для пушек военно-морской артиллерии.

Поэтому, когда Роберт Фултон пустили первый корабль с паровой машиной по Гудзону, это оказалось чрезвычайно значимым в военном отношении открытием. Вскоре уже сотни пароходных кораблей бороздили реки Европы. В середине XIX века пароходы начали использовать для транспортировки европейских пушек вглубь азиатского и африканского континентов. Таким образом, в истории империализма началась новая эпоха.[29]

Это стало и новой эпохой в истории расизма. Слишком много европейцев было склонно истолковывать военное первенство как интеллектуальное и даже биологическое превосходство.

Немезида — имя греческой богини мести, наказывающей за гордость и высокомерие. Есть большая доля исторической иронии в том, что именно это название носил первый пароход, отбуксировавший британский военный корабль вверх по Жёлтой реке и Великому каналу по направлению к Пекину.

Уже вскоре пароходы перестали использовать только как флотские буксиры; их оснастили собственной артиллерией. Канонерка стала символом империализма на всех крупных реках Африки — Ниле, Нигере, Конго — и обеспечила европейцам контроль над огромной территорией, ранее недоступной для применения военной силы.

Пароход описывали как носитель света и справедливости. Если бы создатель паровой машины смог взглянуть с небес вниз на землю, чтобы оценить успех своего изобретения, — писал Макгрегор Лэрд в своём «Повествовании об экспедиции вглубь Африки по реке Нигер» (1837), — вряд ли какое иное его употребление принесло бы ему большее удовлетворение, нежели созерцание картины сотен пароходов, «несущих радостные вести «о мире и доброй воле для всех людей» в самый мрачные уголки земли, ныне полные жестокости».

Такой была официальная риторика. В битве при Омдурмане было продемонстрировано, что канонерки также, подобно богам, обладают способностью уничтожать с расстояния, недосягаемого для противника.

Вплоть до середины XIX века характеристики лёгкого оружия, используемого в Третьем мире, были сопоставимы с аналогичным европейским вооружением. Стандартным оружием был заряжаемый с дула мушкет с кремневым замком, изготовить который были способны и африканские деревенские кузнецы. Мушкет был устрашающим оружием для тех, кто впервые слышал звук его выстрела. Однако его дальнобойность не превышала сотни ярдов. Для его перезарядки требовалась как минимум минута. Даже при сухой погоде на десять выстрелов приходилось три осечки, если же шёл дождь, то он и вообще оказывался негоден.

Умелый лучник всё ещё превосходил стрелка из мушкета в быстроте, дальности и точности выстрела. Единственным преимуществом мушкета была его способность простреливать доспехи.

Поэтому колониальные войны первой половины XX века носили затяжной характер и были довольно затратными. Хотя французы имели в Алжире целую армию в сто тысяч человек их продвижение было чрезвычайно медленным, поскольку пехотное вооружение противников особо не отличалось от их собственного.

Но с изобретением ударного капсюля мушкет стал давать лишь пять осечек на тысячу выстрелов, а нарезные стволы повысили точность стрельбы.

В 1853 году британцы начали заменять старые мушкеты новыми энфилдовскими ружьями, дальнобойность которых достигала пятисот ярдов, а скорострельность увеличивалась в силу применения картонных гильз для пуль. Французы также приняли на вооружение аналогичные ружья. В обоих случаях первым местом их применения стали колонии.

Но это оружие всё ещё было медленным и сложным в использовании. Выстрел из него сопровождался дымом, по клубам которого можно было вычислить местонахождение стрелка, а непрочные картонные гильзы впитывали влагу. Кроме того, чтобы перезарядить ружьё, солдат по-прежнему должен был подниматься с колена.

Пруссия первая заменила свои мушкеты, заряжаемые с дула, заряжающимися с казённой части винтовками Драйзе. Впервые новое вооружение было опробовано в 1866 году во время прусско-австрийской войны за пангерманское первенство. В битве при Садова лежащие на земле пруссаки успевали сделать из своих винтовок Драйзе семь выстрелов за то время, как австрийцам удавалось стоя зарядить свои ружья и сделать лишь один залп. Исход сражения был предрешён.

Между европейскими государствами началось соревнование по замене мушкетов на винтовки. Британцы переменили картонные гильзы на медные, защищавшие порох во время перевозки, лучше направлявшие при выстреле пороховые газы и посылавшие пулю втрое дальше, чем винтовки Драйзе.

В 1869 году британцы перешли от энфилдовских ружей к винтовке Мартини-Генри, первому по-настоящему хорошему оружию нового поколения: скорострельному, высокоточному, стойкому к влаге и тряске. За ними последовали французы с их винтовками Гра и пруссаки с маузером.

Так европейцы достигли превосходства над любым возможным противником с других континентов. И боги оружия захватили ещё одну треть мира.

Новое вооружение позволило даже одинокому европейскому путешественнику по Африке безнаказанно проявлять практически беспредельную жестокость.

Карл Петерс, основатель Немецкой восточноафриканской колонии, в своей книге «Тёмная Африка в новом свете» (1891) описывает, как он покорил народ вагого.

Сын вождя пришёл в лагерь Петерса и «довольно бесцеремонно» уселся у входа в его палатку. «В ответ на мой приказ отойти в сторону он лишь широко оскалился и преспокойно остался на месте».

Тогда Петерс приказывает выпороть его кнутом из гиппопотамовой кожи. На вопли наказуемого сбегаются воины вагого и пытаются освободить его. Петерс стреляет в «кучу» и убивает одного из них.

Получасом позже султан шлёт к Петерсу гонца с просьбой о мире. Ответ Петерса: «Султан получит мир — он упокоится с миром. Я покажу вагого, что такое немцы! Разорите деревни, подожгите дома и разрушьте всё, что не горит».

Поджечь дома оказалось трудно, поэтому их порубили топорами. Тем временем вагого собираются с силами, чтобы защитить свои жилища. Петерс говорит своим людям:

«Я покажу вам, с каким сбродом мы здесь имеем дело. Оставайтесь здесь, а я в одиночку обращу вагого в бегство.

Сказав это, я с криками «ура!» пошёл им навстречу, и сотни вагого бежали от меня подобно стаду овец.

Я это рассказываю не для того, чтобы в выгодном, героическом свете представить наши действия в данных обстоятельствах, а просто чтобы показать, какого пошиба людишки — все эти африканцы и насколько преувеличенными зачастую являются представления европейцев об их боеспособности и о средствах, необходимых для их усмирения.

Около трёх я отправился дальше на юг, к другим деревням. То же самое зрелище повсюду! После короткого противостояния вагого обращались в бегство, факелы поджигали дома, а топоры уничтожали то, что не брал огонь. Таким образом, в полпятого двенадцать деревень были обращены в пепел… Моё ружьё от частой стрельбы стало настолько горячим, что я с трудом держал его».

Покидая деревни, Петерс говорит вагого, что теперь они узнали его немного лучше. И что он собирается оставаться до тех пор, покуда хоть кто-нибудь из них ещё жив и покуда хоть один топор находится у них в руках.

Тогда султан запросил его об условиях мира.

Скажите султану, что я не желаю мира с ним. Вагого — лжецы, которые должны быть сметены с лица земли. Но если султан пожелает стать рабом немцев, тогда ему и его людям, возможно, позволят жить.

На рассвете султан присылает ему дары, в том числе 36 голов скота. «Тогда я убедил себя даровать ему договор, согласно которому он подчинялся немецкому господству».

С помощью этого нового вооружения колониальные захваты стали обходиться беспрецедентно дёшево. Затраты в основном ограничиваются патронами, необходимыми для убийства.

Немецкое правительство назначило Карла Петерса управляющим всех захваченных им территорий. Однако весной 1897 года он был доставлен на суд в Берлин. Процесс по делу Петерса вызвал скандал и получил широкое освещение даже в британской прессе. Его признали виновным в убийстве чернокожей любовницы. Но что действительно было подвергнуто осуждению — это не её убийство, а сами сексуальные отношения с ней. Бесчисленные убийства, совершённые Петерсом во время его завоевания немецкой колонии в Восточной Африке, воспринимались как нечто должное и остались безнаказанными.[30]

Новое поколение оружия — многозарядное — не заставило себя долго ждать. В 1885 году француз Поль Виль изобретает нитроглицерин, который при взрыве не дымит и не оставляет пепла, что означало для солдат возможность остаться незамеченными после выстрела. Большая взрывная сила и нечувствительность к влаге были другими его преимуществами. Возможное теперь уменьшение калибра с мушкетных 19 мм до 8 мм значительно увеличивало точность стрельбы.

Наконец, вместе с бездымным нитроглицерином приходит и пулемёт. Хайрам С. Максим запускает производство лёгкого в транспортировке и стреляющего со скоростью 11 выстрелов в секунду автоматического оружия. Но британцы обеспечивают свои колониальные войска автоматическим оружием ещё раньше. Оно применялось уже против ашанти в 1874 году и в Египте в 1884 году.

Примерно в то же время, с применением в металлургии бессемеровского метода и других новых технологий, сталь становится столь дешёвой, что оказывается возможным её использование в широкомасштабном производстве оружия. В Африке и Азии, с другой стороны, местные кузнецы более не могут копировать новое оружие, поскольку не располагают необходимым для этого материалом: промышленно произведённой сталью.

В конце 1890-х годов винтовочная революция была завершена. Пехотинец любой европейской армии мог теперь вести стрельбу из положения лёжа и незаметно для противника, в любую погоду, со скоростью 15 выстрелов за 15 же секунд по целям на расстоянии до километра.

Новые гильзы были особенно хороши для использования в тропическом климате. Но на «дикарей» пули не всегда воздействовали желаемым образом, поскольку нередко они продолжали атаковать даже после 4–5 попаданий. Разрешением проблемы оказалась пуля «дум-дум», названная так в честь местечка Дум-Дум под Калькуттой, где находился завод по их производству, и запатентованная в 1897 году. При попадании свинцовое ядро пули «дум-дум» взрывало свою оболочку и наносило жертве обширные болезненные и долго не заживающие раны.

Использование пули «дум-дум» в конфликтах между «цивилизованными» странами было запрещено. Они были зарезервированы для охоты на крупного зверя и для колониальных войн.

Весь этот новый европейский арсенал — канонерки, автоматическое оружие, многозарядные винтовки, пули «дум-дум», — прошёл проверку в 1898 году битве при Омдурмане против численно превосходящего и очень решительного противника.

Одним из самых больших энтузиастов-живописателей войны, Уинстон Черчилль, позднее лауреат Нобелевской премии по литературе, служил тогда военным корреспондентом газеты The Morning Post. Он описал битву в «Моих ранних годах» (My Early Life, 1930), первом томе своей автобиографии.

«Мы никогда не увидим больше ничего подобного битве при Омдурмане, — пишет Черчилль. — Это было последнее звено в длинной цепи тех волнующих конфликтов, чьё яркое и величественное великолепие придавало войне так много блеска».

Благодаря пароходам и только что проложенной железной дороге, даже забираясь в глубь пустыни, европейцы не испытывали недостатка в обеспечении любым снаряжением и припасами. Черчилль описывает:

… множество заманчиво поблёскивающих бутылок с вином и большие блюда с консервированным мясом и разносолами. Это великолепное зрелище, как по волшебству возникшее посреди пустыни в преддверии битвы, наполнило моё сердце такой полнотой благодарности, которую редко испытываешь, благодаря Господа за насущный наш хлеб.

Я атаковал мясо и холодные напитки с предельной сосредоточенностью. Состояние духа у всех было превосходным, настроение отличным. Всё напоминало праздничный обед перед скачками в Дерби.

«Неужели сражение действительно состоится?» — спросил я.

«Через час или два», — ответил генерал.

Черчилль подумал, что это «подходящий момент для полной жизни» и решительно приступил к еде. «Конечно, мы победим. Безусловно, мы сокрушим их».

Но в тот день столкновения так и не произошло. Вместо этого все сосредоточились на приготовлениях к ужину. К берегу причалила канонерка, и офицеры, «облачённые в безукоризненно белую форму», спустили с борта большую бутылку шампанского. Чтобы принять драгоценный дар, Черчилль зашёл в воду по колено и, завладев им, торжественно доставил бутылку к общему столу.

«Такого рода война была полна захватывающего возбуждения. На Мировой войне всё обстояло иначе. А в те времена никто и не думал, что его могут убить.

В ту навсегда ушедшую беззаботную пору для немалого числа участников малых войн, что вела Британия, опасность смерти была лишь азартной составляющей некой великолепной игры».

К несчастью, британцев нередко лишали возможности сыграть в эту великолепную игру. Их противники очень скоро уяснили себе, что биться против современного оружия бессмысленно. Они успевали сдаться до того, как британцы могли получить удовольствие от их истребления.

Лорд Гарнет Уолсли, командующий британскими войсками во время первой войны с ашанти в 1874–1876 годов, встретил сопротивление, чему был несказанно рад: «Лишь на своём опыте можно пережить всю пронзительность того чувства, и даже предчувствия, исступлённого восторга, что дарует тебе атака на врага… Все остальные ощущения так же невнятны, как звяканье дверного колокольчика в сравнении с боем Биг-Бена[31]».

Вторая война с ашанти 1896 года не предоставила возможности такого рода переживаний. В двух днях маршевого хода от столицы, Кумаси, Роберт Баден-Пауэлл, командующий войсками авангарда и будущий создатель движения бойскаутов, встречает парламентёра противника, предлагающего ему принять безусловную капитуляцию.

К своему разочарованию, Баден-Пауэлл так ни разу и не выстрелил по туземцам. Чтобы вызвать враждебные действия, британцы шли на крайние провокации. Король ашанти Премпех и вся его семья были арестованы. Коля и его мать заставили подползать на четвереньках к ногам британских офицеров, восседавших на постаменте из ящиков с банками бисквитного печенья, и выражать им свою покорность.

В «Сердце тьмы» Арлекин описывает обыкновение туземцев приближаться к своему идолу Куртцу не иначе, как подползая на четвереньках. Марлоу переполняется возмущением. Он отшатывается и начинает кричать, что не желает ничего знать о практике церемоний приближения к мистеру Куртцу. Сама мысль о подползающих вождях кажется ему ещё более невыносимой, чем вид мёртвых голов, сохнущих на колах вокруг дома Куртца.

Эту реакцию можно понять, если вам приходилось видеть зарисовки церемонии в Кумаси, имевшей место двумя годами ранее. Эти изображения, широко публиковавшиеся в иллюстрированных изданиях, были выражением расистского высокомерия, которое не останавливается даже перед предельным унижением своего противника.

Так, на этот раз британцам не выпало шанса использовать своё оружие. Погрустневшие, они вернулись к морю. «Прогулка вышла премилая, — писал тогда Баден-Пауэлл в письме своей матери, — за исключением того, что не состоялось ни одного сражения, что, как я опасаюсь, воспрепятствует награждению нас орденами или медалями[32]».

Впрочем, иногда провокации всё-таки удавались.[33]

Так, британские консулы в устье реки Бенин в течение многих лет неоднократно предлагали захватить королевство Бенин. Этого требовала коммерция, сама же экспедиция окупилась бы разграблением запасов слоновой кости короля Бенина. Но министерство иностранных дел тем не менее считало это предприятие слишком затратным.

В ноябре 1896 года то же самое предложение было подано тогдашним временным консулом — лейтенантом Филипсом. Для запланированного на февраль-март 1897 года нападения были уже заготовлены провиант и амуниция. 7 января 1897 года прибыл ответ министерства иностранных дел.

Однако, чтобы обеспечить успех своей затеи, уже 2 января лейтенант Филлипс в сопровождении ещё девятерых белых и с двумя сотнями африканских носильщиков отправился с визитом вежливости к королю Бенина.

На исходе первого дня путешествия он встретил посланного из Бенина гонца с просьбой отложить визит на месяц, поскольку в настоящее время король занят подготовительными церемониями перед ежегодным религиозным праздником.

Но Филлипс продолжил свой путь.

На следующий вечер к нему прибыли новые посланники из Бенина и умоляли белых людей повернуть назад. Филлипс передал им для короля свою трость, что означало сознательное оскорбление, и продолжил свой путь.

На следующий день, 4 января, экспедиция попала в засаду, и восемь белых, включая Филипса, а также их носильщики, были убиты. 11 января известия о «бенинской катастрофе» достигают Лондона. Пресса кипит возмущением и требует возмездия. Нападение на Бенин, которое лейтенант Филлипс планировал в ноябре, но отвергнутое в январе, теперь должно было свершиться в виде карательной экспедиции как возмездие за его смерть.

Несмотря на ожесточённое сопротивление, 18 февраля британцы захватили столицу Бенина. Город был разграблен и сожжён дотла.

Сколько жителей Бенина было убито британскими солдатами — никогда не пытались установить. Вместо этого в иллюстрированных изданиях сенсационно раздувалась тема человеческих жертвоприношений, практикуемых королём Бенина. Сияющие белизной, подобно древесным анемонам, черепа на земле служили исчерпывающим доказательством того, что ни один житель Бенина никогда не умирал естественной смертью. Картинка, изображающая человека со вспоротым животом, распятого на кресте, из книги капитана Р. Х. Бэкона «Бенин — город крови» (1897) представала достаточным основанием для цивилизаторского захвата Бенина.

Когда двумя годами позже первые читатели «Сердца Тьмы» Джозефа Конрада читали пор то, что Куртц позволял поклоняться себе как богу и участвовал в «чудовищных ритуалах», то им на ум, вне всякого сомнения, приходили именно эти картинки из Бенина. Им также вспоминались описания зловонных погребальных ям, где вперемешку лежали живые и мёртвые. Вспоминались и идолы, покрытые засохшей кровью.

Сегодня к этим «идолам» относятся как к выдающимся шедеврам мирового искусства. Но газетные описания Бенина как особого ада для чернокожих были столь впечатляющими, что британцы не смогли оценить художественной ценности этих скульптур. В Лондоне скульптуры были проданы в счёт затрат на карательную экспедицию. Немецким музеям они обошлись недорого.

Что чувствовал король Бенина, будучи загнанным, как дикий зверь, в непроходимые леса, в то время как его столица сгорала в огне? Что чувствовал король ашанти, когда он подползал, как дикий зверь к своим британским повелителям, чтобы поцеловать их сапоги?

Никто не спрашивал их об этом. Никто не выслушивал тех, кого покорили боги оружия. Лишь изредка до нас доносится их речь.

В конце 1880-х годов Британская Южно-Африканская Компания вторглась с юга в Матабелелэнд, сегодня часть Зимбабве. В 1894 году народ матабеле был завоёван. Компания раздала их пастбища белым агентам и авантюристам, в силу чего поголовье скота матабеле сократилось с двухсот тысяч до четырнадцати тысяч. Также матабеле было запрещено иметь какое бы то ни было оружие.

Белые патрули смерти творили самосуд на местах, была введена насильственная трудовая повинность, любого, кто смел протестовать, сразу же пристреливали.

Бунт разражается в 1896 году. Компания вызывает войска из Британии. Вместе с ними прибывает Баден-Пауэлл, получивший, наконец, удовольствие «провести акцию» против врага, «не способного нанести ущерб обученным солдатам». В первой же битве он и его войска убивают двести «туземцев», потеряв убитыми одного европейца.[34]

Хотя убивать стало легко и забавно, это всё ещё было слишком дорого. Армия прибыла по запросу Компании и получала плату за оказание боевых услуг. После нескольких месяцев ведения боевых действий Компания оказалась на грани разорения. Чтобы заключить мир, Сесил Родс и другие белые руководители были вынуждены 21 августа 18 906 года впервые выслушать чёрных африканцев.

«Однажды я посетил Булавайо, — сказал Сомабулано.

Я прибыл, чтобы оказать уважение главе города. Я привез с собой моих indunas[35] и моих слуг. Ведь я вождь. Я не могу путешествовать без свиты и советников. Я прибыл в Булавайо, рано утром, ещё до того, как солнце осушило росу, и сел перед зданием суда, посылая сообщения главе города, что я готов выказать своё уважение к нему. И так я сидел до тех пор, пока вечерние тени не стали длинными. А потом… я вновь отправил посланца к главе города и сказал, что я не желаю каким бы то ни было неподобающим образом торопить его, что я буду ожидать, сколь ему будет угодно; но мои люди голодны; и когда белые люди наносят мне визит, в моих обычаях — резать животное, чтобы они смогли поесть. Ответ, пришедший мне, гласил… что город кишит бродячими собаками, собака к собаке; и что мы можем сколько угодно убивать их и есть, если только поймаем[36]».

Чёрного можно было застрелить так же без риска и безнаказанно, как застрелить собаку. Значит, чёрные — собаки, такова логика…

Исповедник лорда Грея, отец Билер, был убеждён в том, что чёрные должны быть уничтожены. 23 января 1897 года Грей пишет своей жене: «Он заявляет, что единственный шанс для будущего всей расы — это уничтожить всех мужчин и женщин старше четырнадцати лет».

Сам лорд не был согласен с таким пессимистическим выводом. Но идея уничтожения была повсеместной и без конца воспроизводилась в прессе белого мира.

Африканские вожди вполне ясно осознавали эту угрозу уничтожения, которой подвергались их люди. Сам Сомабулано поднимает эту тему на мирных переговорах: «Вы пришли, вы победили. Сильнейший забирает землю. Мы согласились с вашим владычеством. Мы живём под вами. Но не как собаки! Вы никогда не сделаете из амандабеле собак. Вы можете истребить их. Но Дети Звёзд никогда не станут собаками».

При Омдурмане было сокрушено сильнейшее африканское военное сопротивление. Лучшее представление о битве даётся в книге Черчилля, написанной непосредственно по следам события («Речная война» (1899)). Утром 2 сентября 1898 года происходит следующее:

«Белые флаги практически уже достигли вершины. Через минуту они уже будут видны батареям. Представляют ли они, что их ожидает? Они продвигаются плотной массой к рубежу в 2800 ярдов от 32-й полевой батареи и канонерок. Местность пристреляна. Всё остальное — дело техники.

Разум трепещет в ожидании неминуемой бойни. Я уже вижу, как это будет. Через несколько секунд смертоносный огонь обрушится на этих смелых людей. Вот они достигли вершины и стали во фронт всей армией. Их белые знамёна выдают их более всего. Увидев лагерь противника, они разряжают свои винтовки с оглушительным грохотом и ускоряют шаг… Какое-то время белые полотнища приближаются в строгом порядке, всё их войско перевалило через вершину и предстало как на ладони.

В первую же минуту на них обрушивается порядка двадцати снарядов. Некоторые взрываются высоко в воздухе, другие — прямо перед ними. Третьи врезаются в песок и взрываются в их рядах облаками красной пыли, осколками и пулями. Белые флаги беспорядочно падают. Однако новые руки сразу же поднимают их ввысь, и новые бойцы рвутся вперёд, чтобы умереть за святое дело Махди, защищая наследника Истинного Пророка Единственного Бога. Зрелище было ужасным — ведь до сих пор они не смогли нанести нам никакого вреда, и то, что мы безответно могли наносить им такие жестокие удары, казалось несправедливым преимуществом».

Старомодность тона этого описания особенно проявляется в последнем предложении. Устаревшее представление о чести и игре по правилам, восхищение перед такого рода бессмысленной отвагой ещё не вытеснено здесь современной установкой, согласно которой техническое превосходство обеспечивает естественное право на уничтожение даже беззащитного врага.

Черчилль продолжает:

В восьмистах ярдах от нас рваная линия бойцов продолжала свой безнадёжный марш навстречу безжалостному огню. Белые знамёна — летящие вверх и падающие вниз; фигуры в белом, редеющие десятками.

Пехотинцы стреляли монотонно и бесстрастно, без спешки или возбуждения, поскольку враг был далеко… Кроме того, солдаты делали свою работу с охотой и усердием. Хотя вскоре само это физическое действие уже стало утомительным. Винтовки нагрелись настолько, что их пришлось менять на оружие резерва. Пустые гильзы, со звяканьем падая на землю, скапливались в небольшие, но постоянно растущие горки около каждого из стрелков.

А на другой стороне поля боя каждая пуля вонзалась в живую плоть, крушила и дробила кости; кровь лилась струями из ужасных ран; храбрецы продолжали пробиваться сквозь этот ад свистящего металла, взрывающихся снарядов и фонтанирующего песка — страдая, отчаиваясь, погибая.

Сочувствие Черчилля к положению противника не относится к какому-то врагу на другом конце земли. Оно относится ко всё ещё атакующему врагу, который, если его не удалось бы остановить, очень скоро одержал бы верх. Халиф бросил в эту лобовую атаку пятнадцать тысяч человек. Черчилль находит план атаки мудрым и хорошо продуманным, за исключением одной ключевой детали: он основывается на роковой недооценке эффективности современного оружия.

Тем временем великая армия дервишей, которая шла в атаку на заре, полная надежд и отваги, теперь, оставив на поле брани более 9000 погибших воинов и ещё большее число раненых, обратилась в беспорядочное бегство, спасаясь от преследования 21-го уланского полка.

Так завершилась битва при Омдурмане — наиболее показательный триумф воинской науки и её оружия над варварами. В течение пяти часов самая сильная и хорошо вооружённая армия изо всех «дикарских» армий которые когда-либо противостояли европейской державе — была уничтожена и рассеяна, причём без особого труда, при малом риске и незначительных потерях со стороны победителей.

На протяжении нескольких недель в октябре 1898 года казалось, что победа при Омдурмане приведёт к большой европейской войне.[37] Французы окопались на небольшой заставе в местечке Фашода, к югу от Омдурмана, и требовали своей доли от добытого Китченером. День за днём патриотическая пресса обеих стран упражнялась в бряцании оружием, тогда как Европа всё ближе и ближе скатывалась к краю пропасти.

Но в конце концов, 4 ноября во время большого праздничного обеда в Лондоне, на котором Китченеру в знак победы была вручена золотая сабля ужасающе дурного вкуса, прибыли новости о том, что Франция уступила. Фашодский кризис миновал. Статус Великобритании как сверхдержавы остался незыблемым, а великий поэт империализма, Редьярд Киплинг, написал:

Пока Киплинг писал «Бремя белого человека», Джозеф Конрад был занят «Сердцем тьмы». Киплинговский манифест империалистической идеологии был опубликован в то же время, что и совершенно противоположное ему по духу произведение. Но обе работы были созданы под влиянием битвы при Омдурмане.

Уже в «Изгнаннике островов» (1896) Конрад описал, каково это — оказаться под обстрелом корабельных пушек. Земля вокруг Бабалачи — скользкая от крови, дома в огне, женщины кричат, дети плачут, умирающие хватают ртом воздух. Они умирают беззащитные, «смертельно раненные прежде, чем даже увидели врага». Их отвага бессильна против невидимого и недостижимого неприятеля.

Эту невидимость нападавших много позже вспоминала в своём романе оставшаяся в живых дочь вождя: «И они пришли, невидимые белые, сея смерть издалека…»

Мало кому из западных писателей удавалось с большим сочувствием описать эту беспомощную ярость перед лицом нескольких высших сил, которым даже не нужно сходить на берег, чтобы убивать — победоносным в самом своём отсутствии.

Этот роман ещё лежал на полках книготорговцев в момент битвы при Омдурмане. В «Сердце тьмы», написанном во время патриотического экстаза, вызванного возвращением Китченера, Конрад открывает дверь в империалистическую мастерскую и поэтапно исследует то, что историк Даниэль Р. Хэдрик назвал «инструментарием империализма»: корабельные пушки, обстреливающие континентальные цели; железную дорогу, облегчающую разграбление континента; речной пароход, доставляющий европейцев и их оружие вглубь континента; «молнии Юпитера», что тащат вслед за носилками Куртца, — два дробовика, крупнокалиберное ружьё и лёгкий карабин; винчестер и винтовки Мартини-Генри, поливающие металлом африканцев на берегу.

«Ну как? Мы, верно, устроили этим в кустах хорошую бойню! А? Что ты думаешь? Ну?» — слышит Марлоу разговоры белых.

«Мы являемся к ним с мощью божества», — пишет Куртц в своём докладе к «Международному обществу по искоренению туземных обычаев». Он имеет в виду оружие. Оружие наделяет божественной мощью.

В стихотворении Киплинга имперская задача представляет собой этический императив. Так же она описывается и Куртцем, окружающим себя облаком киплингианской риторики. И лишь из сноски к этому потоку мы понимаем, какова на деле эта задача — как для Куртца, так и для Китченера, как на Внутренней станции, так и при Омдурмане: «Уничтожьте всех дикарей».

Автобусы, что покрывают четыреста миль между Ин-Салах и Таманрассет, — это переоборудованные грузовики «мерседес», выкрашенные в оранжевое, чтоб их можно было разглядеть в клубах пыли. Пассажирское отделение сзади напоминает водолазный колокол с небольшими дырочками вместо окон. Внутри безобразно жарко и тесно, рессор нет и в помине — амортизируешь собственным телом.

Я, как всегда, боюсь. Но, когда отъезд больше нельзя откладывать, и ранним утром я снова стою со своим тяжёлым снаряжением, сжимаясь перед прыжком в неизвестность, то вновь испытываю душевный подъём от мысли, что я здесь.

Сахара расстилается передо мною, подобно холсту, который держат внизу пожарные. Мне осталось только прыгнуть.

День начинается среди конусов белых дюн, изящных, похожих на взбитые сливки. Дорожные знаки ободраны песком, символы с них почти стёрлись. По мере того, как направление дороги меняется, меняется и цвет песка — белые дюны становятся пепельно-серыми, жёлтыми, красными, коричневыми, даже чёрными, когда свет падает с другой стороны.

Затем появляются первые горы, угольно-чёрные, лиловые, выжженные солнцем. Они сильно вылущены ветром и окружены огромным количеством упавших кусков, напоминающих окалины, которые выгребли из мусорной кучи. Случайные тамариски, выветренные и мёртвые. Водитель выходит, чтобы собирать их для ночного костра.

Автобус останавливается на ночь в Араке, где есть маленькое кафе, называемое рестораном, и отель. Мы спим по двое в соломенных хижинах на матрасах прямо на песке. При свете карманного фонарика я читаю «Машину времени» Герберта Уэллса.

То же самое читал и Конрад. Я вижу, что он многому научился у Уэллса.

По карте кажется, что дорога после Арака становится лучше, но вместо этого — всё то же напряжённое скрежетание колёс на первой и второй передаче. Едем прямо в пустыню, по дорожному участку около километра шириной, всё время выискивая в пучке дорог наиболее проходимые.

Время от времени на горизонте появляются огромные хвосты дыма от других грузовиков. Ближе к полудню дым мешается с облаками пыли, которые доносит вечерний ветер. Облака окружают закатное солнце густым туманом, сквозь который можно иногда видеть силуэты случайных гор и тамарисков.

Останки древних горных пород формой напоминают позвонки, словно бы они выпали из горного хребта. Около Тама, внутри горного массива Ахаггар, горы выше, в них больше сопротивления — но даже там ландшафт свидетельствует об ужасной мощи сил разрушения.

Едешь целые мили по пустыне, полной «осколков», в поисках реальности, которая безвозвратно утрачена.

Отшатнёшься, когда увидишь своё отражение в зеркале. Ведь и сам ты поддаёшься действию сил разрушения, солнцу и ветру, жаре и холоду, всему тому, что заставляет горы рассыпаться на куски.

Там — главный город всего южного Алжира, интернациональный город, имеющий тесные связи с соседними Нигером и Мали благодаря транзитным перевозкам, потокам беженцев и контрабанде.

Европейские экспедиции в пустыню и туристы — все они рано или поздно приходят в Там; и все растворяются в коридорах отеля «Тахат».

Его архитектору было свойственно преувеличенное чувство симметрии. В отеле шестнадцать совершенно одинаковых номеров, от которых совершенно одинаковые коридоры расходятся лучами к четырём сторонам света.

Когда с гостиничной стойки кричат, что у них Швеция на проводе, я несусь по лабиринту, точно сверхстимулированная лабораторная крыса, пока, почти задыхаясь, не выныриваю в нужном месте. В телефонной трубке я слышу собственное тяжёлое дыхание, усиленное ретрансляцией между станциями Уарглы, Алжира и Парижа. Стёртый столь мощной отдачей, голос моей дочери исчезает и становится тише шёпота. В конце концов, я сдаюсь, побежденный собственным эхом.

Одна из уборщиц берёт с собою своего маленького ребёнка и сажает его на каменный пол в кладовке для инвентаря, а сама идёт работать. Ребёнок кричит безостановочно с восьми утра до полудня, пока не устаёт настолько, что издаёт лишь редкие жалобные всхлипы.

Если бы взрослого человека оставили лежать в таких мучениях, сколько бы времени он ждал, пока к нему не подойдут? А дети — что дети? Дети плачут, это всем известно. И все думают, что это совершенно естественно.

Утрату чувствуешь спиной.

Спереди ещё можно поддерживать внешний вид. Лицо, если нет никого другого, может встретиться с собою в зеркале. А вот загривок твой одинок.

Живот можно обнять руками. Но спина твоя останется одинокой.

Вот почему сирен и джиннов рисуют с полыми спинами — никто и никогда не прижимает к ним сзади свой тёплый живот. Вместо этого их долбит стамеска одиночества. С одиночеством не встречаешься. Оно подходит сзади и наваливается на тебя.

В семь лет Конрад потерял мать, в одиннадцать — отца. Из Польши он эмигрировал во Францию, из Франции — в Англию. Он служил на шестнадцати различных кораблях. Каждый раз, когда он менял страну или судно, он должен был находить новых друзей или оставаться одиноким.

Затем он поменял одиночество моряка на одиночество писателя. Его жена была его экономкой. Симпатию и поддержку он искал у друзей.

Одного из давнишних английских друзей Конрада звали Хоуп, и он жил в деревушке под названием Стэнфорд-ле-Хоуп После своей свадьбы Конрад вместе с женой переезжает в Стэнфорд-ле-Хоуп, чтобы быть поближе к другу.

Марлоу рассказывает историю о Куртце небольшому собранию из четырёх друзей. Конарду всегда хотелось такого дружеского общества. Казалось, в 1898 году он наконец обретает его.

Он перебирается из Стэнфорд-ле-Хоуп на ферму Пент в Кенте и принимается за написание «Сердца тьмы». Рядом с ним — друзья, живущие неподалёку. Все они вокруг него, подобно незримым слушателям истории Марлоу.

Я оборудовал стол, чтобы начать работу, но пыль, оседающая на дискетах — всё ещё проблема. Таманрассет сух, как ранний весенний день в Пекине. Головокружительно сухой и ветреный, этот город постоянно окутан облаком собственной пыли.

Подобно тому, как пекинский ветер приносит с собою Гоби, этот ветер приносит с собою Сахару — ту самую пустыню, что проходит сквозь Ливию и Египет, Ближний Восток, Иран, Белуджистан и Афганистан вплоть до Шанхая и дальше до Гоби. Все эти миллионы квадратных километров пыли выказывают явное намерение добраться до Таманрассет и собраться прямо у меня на дискетах.

Группы людей и животных непрестанно переходят через высохшее речное русло, некий эквивалент Гайд-Парка в Таме. Усталые верблюды опускают головы и сдувают пыль, ища, не скрывает ли она что-либо съедобное, а смиренные козы кормятся кусочками бумаги. Женщины переносят грузы не на бёдрах, как в Ин-Салах, а на головах. Рядом носятся ватаги мальчишек, и каждый их шаг вздымает облачко пыли.

Но в Таме есть и одна особенность. В нём есть дорога — настоящая автострада, по которой, если необходимо, можно пересечь русло и в начищенных ботинках. Дорога предназначена для военных.

Появляется офицер, он идёт к почте через мост, с ним — четверо человек в высоко зашнурованных ботинках и белых шлемах, ремешки которых затянуты прямо под носом. У почты они продолжают маршировать на месте, пока офицер проходит мимо очереди, спрашивает марку и приклеивает её. Затем ещё шесть шагов вперёд, пока он опускает письмо, ещё одно заклинание, произносимое бесцветным голосом, — и вся группа марширует дальше с тем же торжественно-удовлетворённым выражением на лицах, что можно подметить у собаки, сделавшей своё дело и засыпающей всё это землёй.

Свои редкие письма в почтовый ящик я бросаю с большей простотой.

У цирюльника в Таме на окне вывешен плакат с Элвисом и ещё один — с алжирской футбольной командой. Читаю Уэллса и слушаю алжирское радио: жду своей очереди. Передо мной — негр, которого стригут, как овцу, разом снимая с его головы целый пучок свалявшейся растительности. Следующий — элегантный офицер, которому на голове делают короткий ёжик.

Когда наступает очередь пересесть на стул парикмахера, я пытаюсь жестами показать, сколько я хочу, чтобы он срезал. Но именно столько он в результате оставляет на моей голове.

Потом медленно возвращаюсь в отель, передвигаясь зигзагами от тени к тени. Думаю, я знаю, как продолжать.

Когда Конрад писал «Сердце тьмы», на него оказали влияние не только дебаты по Конго, возвращение Китченера и другие события тех дней. На него также оказал влияние литературный мир, мир миров, в котором Киплинг был и соперником, и противоположным полюсом, но другие писатели значили куда больше: Генри Джеймс, Стивен Крейн, Форд Мэдокс Форд, и больше всего Г. Г. Уэллс и Р. Б. Каннингем Грэм.[39]

Вместе с путешественником во времени в «Машине времени» (1895) Герберта Уэллса мы переносимся в мир будущего, в котором всё человечество разделено на два вида: слабые «дети цветов» верхнего мира и морлоки, тёмные создания подземного мира.

Это как если бы доктор Джекил и мистер Хайд породили два различных человеческих вида, со временем заселившие землю. Как если бы Супер-эго и Альтер-эго, разделившись, создали бы по своему народу. Как если бы рабочий класс «Англии тёмных времён» загнали под землю, и он развился там в новую расу. Как если бы обитатели «дебрей Африки» жили подземной жизнью в самом сердце настоящей империи.

Из этих возможных интерпретаций повествованием развивается последняя: морлоки оказываются каннибалами, и власть принадлежит им. Прекрасные люди верхнего мира — лишь откармливаемый скот, отлавливаемый, убиваемый и поедаемый каннибалами.

Ненависть и страх охватывают путешественника. Он жаждет убить морлоков. Он хочет погрузиться в глубокую тьму и «убивать дикарей».

Убийство в книге Уэллса одновременно наводит ужас и будит сладострастие. Сидя в засаде во мраке, путешественник во времени засыпает, пробуждаясь от касаний подступивших к нему морлоков, мягких и отвратительных. Он сбрасывает с себя «человекообразных крыс» и начинает драться. Ощущение того, как железный рычаг, со свистом рассекая воздух, вонзается в желеобразную плоть и крушит кости, вызывает у него наслаждение…

Ведущим философом того времени был Герберт Спенсер. Ребёнком его воспитывали очень строго. Принципы этой мрачной педагогики стали для Спенсера самой глубокой тайной жизни. Все живые существа принуждаются к развитию посредством наказания. Природа предстаёт огромным исправительным учреждением, где невежество и неумение караются нищетой, болезнями и смертью.

Машина времени — это эксперимент со спенсеровой теорией эволюции. В повести показано, как человечество, по словам путешественника во времени, «совершает самоубийство», уменьшая боль — эту прародительницу разумности и эволюции.

Следующая книга Уэллса, которую, как мы знаем, Конрад тоже читал, называлась «Остров доктора Моро». В ней исследовалась противоположная возможность: ускорение эволюции посредством максимизации боли.

Доктор Моро использует свои хирургические умения, чтобы создать своего рода человеческое существо из животных. Он пытает животных, чтобы боль ускорила их эволюционное развитие: «Каждый раз, когда я погружаю живое существо в купель жгучего страдания, я говорю себе: на этот раз я выжгу из него всё звериное, на этот раз я сделаю из него разумное существо. В конце концов, что такое десять лет? Творение человека растянулось на тысячелетия».

Доктор Моро создал сто двадцать таких существ, их которых половина умерла, но так и не преуспел в творении действительно человеческого существа. Как только доктор выпускает свои создания из рук, они снова впадают в дикость. В ночи, во тьме животное берёт верх. Однажды ночью пума вырывается на свободу и убивает своего создателя. Монстры восстают и захватывают власть на острове. Рассказчик наблюдает, как с каждым днём они всё больше обрастают волосами, их лбы опускаются и они начинают рычать, а не говорить.

Когда ему удаётся спастись и вернуться назад, в цивилизованный мир, он видит там ту же картину. Человеческие существа представляются ему мучимыми животными, которые, ещё немного, и опустятся на все четыре конечности. Он замыкается в одиночестве под звёздами. «Только в звёздном небе то в нас, что является большим, чем животное, сможет обрести утешение и надежду. И на этом, на надежде и утешении, заканчивается моя история».

«Остров доктора Моро» может быть прочитан как история колониализма. Подобно тому, как колонизаторы цивилизуют низшие, более животные расы кнутом, доктор Моро цивилизует животных пыткой. Подобно тому, как колонизаторы пытаются создать существо нового рода, цивилизованного дикаря, доктор Моро пробует создать очеловеченное животное. И подобно Куртцу, он приучает созданные им существа обожествлять его.

В «Изгнаннике островов», отрецензированном Уэллсом в мае 1896 года, Конрад обобщает всю свою критику колониализма в образе «невидимых белых», которые убивают, никогда при этом не присутствуя. Возможно, именно этим образом Конрад вдохновил Уэллса на написание ещё одной истории колониализма, «Человека-невидимки» (1897).

Это история некого Кемпа, человека, который в результате слишком удачного научного эксперимента стал невидимым и теперь не знает, как ему вернуть свою видимость. Поначалу его новое состояние повергает его в отчаяние, но вскоре он начинает осознавать и его выгоды. Поскольку никто его не видит, он может пойти на любое преступление и остаться безнаказанным. Он может убить любого, кто противится власти его террора, и никто не остановит его. Невидимость сделала его бесчеловечным.

«Он безумен, — говорит сам Кемп. — Бесчеловечен. Он являет собой воплощённое себялюбие».

«Воплощённое себялюбие» — слова, которые Конрад выбрал для того, чтобы описать издателю главную тему своего «Сердца тьмы».

Люди, несшие цивилизацию в колонии, были «невидимы» не только в том смысле, что их ружья убивали издалека, но и в том, что дома тоже никто, собственно, не знал, чем они занимаются. Отрезанные от своей родины огромными расстояниями, скудостью средств связи и непроходимыми джунглями, они пользовались неограниченной властью, не знавшей контроля из метрополии. Как использовали они эту власть без посторонних глаз? Как они сами менялись, когда их никто не видел?

Чарльз Дилк поднял эти вопросы в своей статье «Цивилизация в Африке», вышедшей в свет в 1896 году. Именно они стали темой обсуждения в 1897 году в связи с публикацией в «Таймс» ряда статей Бенджамина Кидда, а затем, в 1898 году, когда эти статьи вышли книгой под названием «Власть над тропиками». Уэллс, как всегда, писал на злобу дня.

Конрад уже использовал этот сюжет, обнаружив его у Дилка и написав «Форпост цивилизации»: рассказ о двух изгоях, становящихся всё более и более бесчеловечными в силу своей полной безнадзорности. 17 ноября 1898 года он просит Уэллса по возможности послать ему экземпляр «Человека-невидимки», поскольку его собственная копия куда-то запропастилась. 4 декабря он с восторгом отзывается о повести в своём письме Уэллсу, а на Рождество в письме к своей юной родственнице Аниеле Загорской настоятельно рекомендует прочитать её. «Человек-невидимка» был одной из книг, которую Конрад читал прямо перед тем, как сесть за историю о Куртце.

В письме к Загорской также рекомендовалась к прочтению последняя из опубликованных книг Уэллса, «Война миров» (1898). Критика колониализма в этой книге звучит ещё более явственно, возможно, потому что писалась она в течение юбилейного 1897 года, во время той оргии самодовольства, которой предавалась Британская империя.

В повести Уэллса на Лондон нападает внеземная раса господ. Поскольку марсиане жили на планете вечного холода, это обострило их разум, и они сумели изобрести космические корабли и смертоносные лучи. Постепенно они погружают Лондон в облако чёрного газа, в непроницаемую, необоримую смертоносную тьму.

Повествование буквально напитано словами, которые также исполняют сигнальную функцию в «Сердце тьмы»: «тьма», «чернота», «изничтожение», «дикари», «ужас».

Марсианское оружие убивает подобно «невидимой руке». Оно столь же несопоставимо с оружием британцев, как британское — с оружием цветных. И так же как британцы считали себя вправе захватывать земли народов низших рас, так и марсиане считают себя вправе захватить Землю, отобрав её у людей, которых они рассматривают как низший животный вид. Как сказано у Уэллса:

Прежде чем осуждать их слишком строго, мы должны вспомнить, что и нашему собственном виду случалось беспощадно нести разрушение и смерть, причём не только по отношению к животным, например, вымершим бизону и дронту, но и по отношению к людям низших рас.

Так тасманийцы, несмотря на своё человекоподобие, за какие-то пятьдесят лет были полностью истреблены в результате войны, развязанной европейскими иммигрантами. Мы сами что — апостолы милосердия, чтобы жаловаться на марсиан, воюющих с нами в той же манере?

В районе Лондона люди вскоре оказываются изничтожены, за исключением лишь нескольких ускользнувших. Рассказчик встречает одного из них на Патни Хилл. Он полагает, что будущая жизнь и сопротивление возможны в канализации. Однако здесь имеется риск, что сами люди «одичают» и дегенерируют в некую разновидность больших диких крыс. Радикальность ситуации диктует крайние решения: «Мы не можем брать с собой слабаков и идиотов. Они должны умереть. Они должны захотеть умереть. В конце концов, продолжать жить и порочить расу было бы своего рода нелояльностью с их стороны».

Когда это было написано, Адольфу Гитлеру было лишь восемь лет от роду.

Загадка малярии была решена в 1897 году, когда Уэллс писал свою повесть. Подобно тому, как на протяжении долгого времени малярия служила для туземцев лучшей защитой от белых завоевателей, защитой человека от марсиан в повести становятся бактерии. Именно они спасают человечество. Марсиане захватили почти всю Землю лишь для того, чтобы стать жертвой мельчайших и ничтожнейших её обитателей.

Лишь потому, что некогда нам сопутствовал успех, мы не должны считать, что и будущее принадлежит нам, предупреждает Уэллс. «Как и в случае всех прочих некогда господствовавших в мире животных, повторю я, час их окончательного возвышения всегда оказывался кануном их полного низвержения».

Уэллс изучал биологию и палеонтологию у Томаса Гексли, а в своих научно-популярных статьях проявлял особый интерес к вымиранию. Так, например, его «О вымирании» (1893) разбирает «печальнейшую главу» в биологической науке, описывая медленный и непреклонный процесс вымирания борющейся жизни.[40]

Длинные галереи геологических музеев хранят целый архив приговоров, выгравированный на каменных глыбах. Пример — атлантозавр. Было ли тому причиной какое-то изменение климата, внутренняя болезнь или коварный враг, но поголовье этих гигантских рептилий стало уменьшаться в численности, а затем и вовсе сошло на нет. За исключением загадки их разбросанных по свету костей ничто не свидетельствует о том, что они когда-либо существовали.

Длинный реестр палеонтологической науки заполнен записями об уничтожении: целые отряды, семьи, группы и классы уходили в ничто, не оставив ни следов, ни наследников в фауне современного мира.

Многие окаменелости в музеях помечены так: «принадлежность не ясна». Они ни похожи ни на что, ныне существующее. Они — указующие персты, нацеленные в невообразимую тьму, в которой ясно видно лишь одно — факт уничтожения.

Даже в нынешнем мире силы вымирания не остаются без работы. За последнее столетие человеческие существа проникли в самые отдалённые уголки планеты и постепенно оттеснили к границе исчезновения множество животных видов. Не только дронта, но сотни семейств и видов.

Истребление бизона было скорым и окончательным. Тюленям, гренландским китам грозит тот же жестокий исход. Едва ли мы можем понять их положение, пишет Уэллс. Наша планета всё ещё тепла от человеческого присутствия, наше будущее, очевидно, полно человеческой жизнью. Самая ужасная вещь, которую мы можем себе представить, это опустошённая земля, на которой последний человек, абсолютно одинокий, смотрит вымиранию в лицо.

Воздух в большом универсальном магазине сух, и мне становится всё труднее и труднее дышать. Меня ведут в ингаляционную комнату, где воздух влажен, как в оранжерее, мягок и приятен для лёгких. Но как только я выхожу на сухой воздух универмага, у меня вновь перехватывает дыхание, и я спешу обратно в ингаляционную комнату. За несколько мгновений в ней всё полностью изменилось. Она пуста. Там нет ни одного человеческого существа, никакого оборудования, ничего.

«Я хочу в ингаляционную комнату», — говорю я.

«Вы ошиблись, — отвечает невидимый громкоговоритель. — Это аннигиляционная комната».

«Я не понимаю».

«Есть большая разница, — отвечает без тени эмоции голос. — Здесь вас аннигилируют».

«И это значит?»

«Что это комната по уничтожению. Здесь прекращается жизнь. Она кончается».

Слова взрываются во мне медленно, их значение открывается как парашют и медленно погружается внутрь сознания, пока не достигает внезапной ясности: меня больше не существует. Конец настал.

В апреле 1897 года, в то время, когда Уэллс писал «Войну миров», английская газета «Социал-демократ» опубликовала статью, отмеченную той же едкой иронией, тем же бунтарским пессимизмом. Памфлет назвался «Чёртовы ниггеры».

Почему Бог создал человека? Из халатности или из злого умысла? Мы не знаем этого. Но во всём, что ни происходит, человек присутствует, чёрный или белый, красный или жёлтый.

В истории Древнего мира ассирийцы, вавилоняне и египтяне жили и воевали, но Бог всегда имел в виду нечто иное и лучшее. Из мрака варварства Он дал возвыситься грекам и римлянам, дабы приготовить дорогу для той расы, что изначально была предназначена для господства над человечеством, а именно для британской расы — «немногочисленных островитян, крещённых туманом, узколобых по островной замкнутости, надутых от везенья и богатства».

Низшие расы живут в Африке, Австралии и Америке, как и на бесчисленных островах Южных морей. Возможно, они откликаются на разные имена и имеют между собой ничтожные различия, но по сути дела все они «ниггеры», «чёртовы ниггеры». Также не имеет смысла считаться с разными финнами или басками, или как там они себя кличут. Ведь они — не более чем особая разновидность европейских ниггеров, «чья судьба — исчезнуть».

Ниггеры остаются ниггерами, кого бы цвета они ни были, но их архетип обнаружен в Африке. Ох уж эта Африка! Должно быть, Господь пребывал в дурном настроении, когда создавал этот континент. Иначе зачем было заселять его народом, обречённым на вытеснение другими расами, приходящими извне? Не было ли лучше сразу сделать ниггеров белыми, так, чтобы в один прекрасный день они смогли бы стать англичанами, избавив ьтем самым всех нас от заботы по своему изничтожению?

У ниггеров нет ружей, а значит, нет и прав. Их земля принадлежит нам. Их скот и пастбища, их жалкая домашняя утварь и всё прочее, чем они владеют, принадлежат нам, — так же, как их женщины являются нашими, если мы пожелаем сожительствовать с ними, выпороть или обменять их на что-либо, если пожелаем заразить их сифилисом, бросить с ребёнком, подвергнуть их насилию или пытке и сделать их «худшими из худших, худшими, чем даже звери».

Наши архиереи взывают к небесам, когда турки тиранят армян, но не говорят ни слова о тех много худших преступлениях, что совершают их собственные соотечественники. Ханжеские британские сердца сострадают всем, кроме тех, кого их собственная империя топит в крови.

Этот бог, который создал таких, как мы — был ли он в своём уме?

Автором этой возмущённой инвективы был шотландский аристократ и социалист Р. Б. Каннингем Грэм. После богатой приключениями жизни в Южной Америке он вернулся на родину, где начал новую карьеру политика и писателя. Через несколько месяцев после того, как были опубликованы «Чёртовы ниггеры», Грэм прочёл «Форпост цивилизации» и опознал в её авторе единомышленника по критике империализма и ненависти к ханжеству. Он написал Конраду, и это положило начало переписке, замечательной по своей серьёзности, задушевности и интенсивности. Грэм стал ближайшим другом Конрада.

Они всегда взаимно лояльно хвалили рассказы и статьи друг друга, однако в одном случае реакция Конрада оказалась много более сильной, чем обычно. А именно в июне 1898 года, когда он прочёл «Чёртовых ниггеров», к тому времени уже более года как опубликованных.

Это хорошо, пишет он. Очень хорошо, но… (здесь он переходит на французский) но, мой дорогой друг, ты слишком разбрасываешься, твои мысли кочуют, как странствующие рыцари, тогда как они должны быть собраны вместе в неколебимом и всерассекающем боевом порядке.

«И к чему проповедовать уже обращённым?» — продолжает Конрад. «Впрочем, я — глупец. Честь, справедливость, сострадание и свобода — идеи, ещё никого не обратившие. Есть только те, кто, не зная, не понимая, не чувствуя, лишь опьяняет себя словами, повторяет слова, орёт их, мне себя в них верующим, хотя сам не верит ни во что, кроме прибыли, личной выгоды и собственных удовольствий».

Конрад повторяет здесь свою критику языка от лета 1896 года — большие слова суть только звуки — но обостряет её до предела отчаяния: «Слова улетучиваются, и ничего не остаётся — разве ты не видишь? Не остаётся абсолютно ничего, ты, человек доброй воли! Вовсе ничего. Секунда — и нет ничего, кроме комка грязи, холодного, мёртвого комка грязи, выброшенного в чёрную пустоту пространства, заверченного вокруг потухшего солнца. Ничего. Ни мысли, ни звука, ни души. Ничего».

Конрад называет Грэма «homme de foi», человеком доброй воли.

Конрад не хотел и не был способен иметь дело с социализмом Грэма (или с политикой вообще). Он был сыном своего отца и знал, куда заводит политика. Политика убила его мать, сломила отца, а его самого сделала сиротой и отправила в изгнание.

Грэм с его твёрдой национальной идентичностью, возможно, ещё мог позволить себе политику. Конрад, писатель в изгнании, — нет. Он мог любить политические идеи своего отца, воплощённые в Грэме, восхищаться ими, но он также и ненавидел их и никогда не мог простить им того, что они сделали с его отцом.

Кого сегодня можно было бы назвать «homme de foi»? Кажется, сам вид этот вымер. При том, что проблемы, поднимаемые Грэмом, остаются более чем насущными, как и его отчаяние. Только его вера и его надежда покинули нас.

1 декабря 1898 года Конрад прочитывает только что опубликованный трэвелог Грэма «Могреб-эль-Акса». 4 декабря он пишет матери Грэма: «Это лучшая книга о путешествии в этом веке. Ничего похожего не появлялось со времён «Мекки» Бартона».

9 декабря Конрад пишет самому Грэму: «С самого начала индивидуальность этого произведения захватывает читателя. Затем проявляются и другие вещи: писательское мастерство, пафос, юмор, остроумность, негодование… В плане материального успеха книги это должно сработать. Однако — кто знает! Без сомнения, она слишком хороша».

Эта книга Грэма была одной из последних, прочтённых Конрадом, перед тем как 18 декабря он начал писать «Сердце тьмы».

Рассказчик в «Могреб-эль-Акса» обращается к небольшому кругу людей, лежащих вокруг вечернего огня с зажжёнными трубками и жестяными кружками, которые они время от времени отставляют в сторону, прислушиваясь к встревоженным лошадям. Это сухопутный эквивалент морскому рассказу Марлоу с его небольшим кругом слушателей-моряков.

Его рассказ, как он говорит, будет касаться лишь тех вещей, что он сам видел, не вздымая никаких знамён и не притязая на исполнение каких-либо великих моральных миссий. У него нет теорий империи, судьбы англосаксонской расы, распространения христианской веры или развёртывания торговли. В этом отношении его подход столь же осторожен и отстранён, как и у Марлоу.

Он направляется в Тароудант. Сначала, подобно Марлоу, он плывёт на корабле вдоль побережья Африки. Он размышляет о «восточных землях», о том «Востоке», понятие которого охватывало чуть ли не весь неевропейский мир.

«Насколько я могу судить, европейцы оказываются проклятием для всего Востока. Что ценного они, по своему обыкновению, приносят с собой? Ружья, джин, пудру, дрянную одежонку и, слишком часто, бесчестные сделки да фабричную бумазейку, которая вытесняет вытканные женщинами ткани, да новые потребности, новые моды и недовольство тем, что у тебя есть… вот те дары, которыми европейцы благословляют восточные страны».

Правящие классы в Марокко «вполне понимают истинный смысл воззваний к лучшему способу правления, прогрессу, моральности и всей той дежурной «болтовне», которую христианские державы адресуют более слабым нациям, имея в виду возможность аннексии их территорий». Некоторые районы страны уже находятся в руках иностранцев, и «марокканцам этот факт нравится не больше, чем нас обрадовало бы присутствие русских на острове Уайт», пишет Грэм.[41]

Даже эти скромные попытки посмотреть на Европу с точки зрения тех, кому она угрожает, 1890-е годы были столь робки и смотрелись столь вызывающе, что за Грэмом закрепилась репутация некоего своеобычного писателя-одиночки. Но именно эту повествовательную установку Конрад использует в «Форпосте цивилизации», а затем наделяет ею Марлоу в начале «Сердца тьмы».

Когда Конрад читал историю Грэма о европейце, путешествующем всё дальше вглубь неизвестной и опасной Африки, он не только прочитывал написанное в книге. Наряду с событиями, пережитыми его другом, или в качестве их фона он видел то, что некогда происходило с ним самим. За словами своего друга он видел свои собственные слова, историю, которую он сам мог бы написать по той же теме и в том же духе, и тайным адресатом которой был бы тоже его друг. Когда он восторгается довольно простым рассказом Грэма, он предчувствует тот восторг, который надеется увидеть со стороны Грэма по поводу своего собственного рассказа, который ещё не написан, но который он начинает угадывать между строк книги Грэма.

Несколько ранее, осенью того же года, Грэм сформулировал свою критику европейского влияния в «восточных странах», даже ещё более остро — в рассказе «Мечта Хиггинсона», гранки которой Конраду довелось прочесть по просьбе друга в сентябре 1898 года.

«Более, чем превосходно, — писал Конрад матери Грэма 16 октября. — Это слишком хорошо, чтобы напоминать мне что-либо из моих произведений, но я глубоко польщён услышать, что Вам удалось обнаружить некоторые моменты сходства. Безусловно, я совершенно разделяю точку зрения, выраженную здесь».

Какую точку зрения?

В период последних сражений за Тенерифе, говорится в «Мечте Хиггинсона», гуанчи были поражены странной болезнью, унесшеё больше жизней, чем любые битвы. Вся страна была усеяна трупами, а Альфонсо де Луго встретил женщину, сказавшую ему: «Куда идёшь, христианин? Почему медлишь взять землю? Все гуанчи мертвы».

Болезнь называлась модорра. Но на самом деле достаточно было только и присутствия белого человека — с его винтовкой и Библией, с его джином, и хлопком, и сердцем, исполненным милости, — чтобы изничтожить всех людей, которых он хотел спасти от варварства.

Что бы мы ни делали, само наше присутствие, похоже, является проклятием для народов, сохранивших свою первобытность. Совершенно неизбежно наши обычаи несут гибель всем так называемым низшим расам, которых мы заставляем одним скачком преодолеть целую эпоху, занявшую у нас самих полтысячелетия, — пишет Грэм.[42]

Следует отметить, что Грэм, в отличие от большинства интеллектуалов того времени, говорит о «так называемых низших расах». Для него факт вымирания цветных народов имел место не в силу их биологической отсталости, но по причине того, что мы сегодня назвали бы культурным шоком — потребностью немедленной адаптации к странному варианту западной культуры (джин, Библия и огнестрельное оружие).

Вот эту точку зрения как раз и разделяет Конрад.

Осенью Конрад работал над романом «Спасение», рассказывающим о благородном и рыцарственном империалисте, пошедшем на смертельный риск для спасения своего малайского друга, однажды спасшего его жизнь. Тема, противоположная «Сердцу тьмы».

Написание этого романа стало для Конрада настоящей мукой и несколько раз доводило его до грани самоубийства.

Результат вышел очень посредственным и единственное основание для нас обратиться к этому роману — тот отрывок, в котором мистер Трэверс «не без некоторого усилия» произносит следующее: «И если низшие расы должны погибнуть, то это — достижение, шаг на пути совершенствования общества, в чём и заключается цель прогресса».

Эти слова находятся в третьей части книги, что значит, что Конрад написал их примерно в то время, когда он был занят вычитыванием гранок «Мечты Хиггинсона». В обоих текстах содержится упоминание о той широко в те времена распространённой теории, что «низшие» расы должны быть принесены в жертву во имя «прогресса».

Достойно упоминания, что персонажем романа, произносящим эти слова, является мистер Трэверс и что эта фраза непосредственно соседствует с его утверждением о «пришествии абсолютной тьмы».

Дела Хиггинсона обстояли хорошо. С течением времени он неплохо обогатился и проживал в Нумее, группа островов, которые «спас от варварства».

Хиггинсон провёл свою юность на островах — любил женщин-островитянок, охотился с юношами-островитянами, выучил местный язык, жил их жизнью и считал её лучшей на свете. Утомлённый своим богатством теперь он нередко мечтал о возвращении в ту небольшую бухту неподалёку от Нумеи, где в дни его молодости у него был друг по имени Тин.

И в один день, когда шампанское показалось выдохшимся, а полусвет особенно вульгарным, он действительно вернулся. Место странно изменилось. Оно казалось покинутым и запустевшим. Он прорубил себе путь через заросли кустарника и вышел к хижине, радом с которой какой-то человек мотыжил ямс. Он спросил его:

— Где чёрные люди?

Человек оперся на мотыгу и ответил: — Все мёртвые.

— Где вождь?

— Вождь, он мёртвый.

Конрад читает — и не просто читает, но вычитывает корректуру этих фраз в рассказе своего лучшего друга лишь за месяц или два до того, как сам напишет те слова, что однажды станут эпиграфом к «Полым людям» (1925) Т. С. Элиота.

Миста Куртц, он мёртвый.

Зайдя в хижину, Хиггинсон обнаруживает умирающего Тина, друга своей юности. Следует странный разговор, в ходе которого Тин пытается при помощи метафор — птица, мышь, дождь, — объяснить то, что творится у него внутри. Хиггинсон же отвечает на его описание так, будто эти метафоры принадлежат внешней реальности, в которой птицу можно пристрелить, а на мышь натравить кошку.

«Нет пользы, — отвечает Тин. — Я умираю, Джон, чёрный человек все умирают, чёрная женщин не иметь ребенка, племя только пятьдесят, а был — пятьсот. Мы все уходить, все один дым, мы исчезать, уходить в облака. Чёрный люди с белый люди нельзя жить».

Дойдя до этого момента своего рассказа, Хиггинсон начинает проклинать богов, поносить прогресс и поливать цивилизацию (так же, как и сам Грэм в «Чёртовых ниггерах») потоком брани на смеси французского и английского (подобно Конраду, когда тот читал «Чёртовых ниггеров»). Но затем в смущении вспоминает, что он сам и проложил здесь дороги, запустил в работу шахту, выстроил пирс, что это он, и никто другой, открыл остров цивилизации.

Как и Куртц, Хиггинсон — космополит, «полуфранцуз-полуангличанин». Короче, он европеец. И так же, как и Куртц, он олицетворяет Прогресс, который предполагает геноцид. Цивилизацию, лозунг которой — «Exterminate all the brutes» — «Уничтожить всех дикарей».

Как мне быть дальше? Автобус, направляющийся на юг от Таманрассет, останавливается на алжирской границе. Автобусы нигерских линий не едут дальше Арли, что в 280 километрах от границы. Эти 280 километров надо проехать автостопом, и если не хочешь застрять на границе, надо начинать ловить машины прямо в Таме.

Я оплачиваю место в грузовике, набитом молодыми австралийцами, отправляющимися в Найроби. Мы выезжаем на заре. Полиция пропускает нас, но таможенники останавливают. Поговаривают о том, что все таможенные формальности будут перенесены в Ин-Геззам, но этого никто не хочет. А пока, чтобы оправдать своё существование в Таме, таможня создаёт очереди и проблемы.

27 января 1796 года амбициозный и молодой, тогда ему было двадцать шесть, Жорж Кювье непосредственно по своем прибытии в Париж прочёл свою первую лекцию в недавно открытом Французском национальном институте.

Кювье обладал даром яркой и увлекательной речи. Здесь и теперь ему предоставлялся уникальный шанс сделать себе имя в научном мире и, что немаловажно, в парижском обществе, питавшем слабость к научным лекциям — если те обещали стать достаточно сенсационными.

Кювье и был сенсационен. Он говорил о мамонте и мастодонте. Останки этих огромных слоноподобных животных были недавно найдены в Сибири и Северной Америке. Кювье доказывал, что они не принадлежат к одному виду, как индийский и африканский слоны, но образуют собственные виды, ныне вымершие.[45]

Ныне вымершие — вот что ужасало слушателей. В XVIII веке люди всё ещё верили во вселенную, созданную готовой, такой, к которой ничего нельзя прибавить. Возможно, даже ещё более важным для душевного спокойствия человечества было то, что ничто нельзя из неё изъять. Все создания Божьи, единожды сотворённые, навсегда остаются в мире Его творений и не могут из него исчезнуть.

Каково же тогда происхождение тех гигантских костей и странных окаменелостей, имеющих форму животных, что озадачивали человека со времён античности? В течение долгого периода учёные избегали той пугающей догадки, что это могли быть останки вымерших животных. «Если хотя бы одно звено в цепи природы окажется утраченным, — писал вице-президент Соединённых Штатов Америки Томас Джефферсон в 1799 году, — может исчезнуть и другое, и третье, покуда постепенно не распадётся вся система вещей».[46]

Именно этот страх пробудил Кювье и бросил ему вызов.

Идея о том, что некогда могли существовать затем вымершие виды, встретила такое сопротивление, что потребовалась сотня лет, чтобы её признали.

Первым был Фонтенель, в 1700 году осторожно указавший на то, что, возможно, некогда существовали такие виды, которые затем оказались «утрачены». Как если бы мать-природа походя выронила их. Пятьюдесятью годами позднее Бюффон в свей «Теории Земли» высказался об «исчезнувшем» виде. Возможно, он заблудился, так и не найдя дороги назад.[47]

Кювье же не говорил о небрежности природы. Он заявлял о преступлении, о массовом убийстве. Его вымирающие виды не были утрачены и не исчезли; они были созданиями, которые оказались уничтожены, умерщвлены, были убиты, причём не поодиночке, но массовым образом, обширными повторявшимися катастрофами, которые к тому же Кювье назвал «земными революциями». Это не могло не оказать впечатления на французскую аудиторию, незадолго до этого пережившую свою революцию.

В тот день гражданин Кювье на деле показал, что царство террора периода Французской революции, которого слушателям лекции удалось избежать, но которое не пощадило многие знатные семейства, — это царство террора имело геологический эквивалент в далёком-далёком прошлом, когда крупнейшие на то время животные виды оказались навсегда искоренёнными.

И не только это. Кювье закончил своё выступление предсказанием о том, что новые твари, некогда занявшие место вымерших видом, в своё время будут сами уничтожены и заменены другими.

Продвижение Кювье было стремительным. Он был наполеоном французской науки, но для человека его мощи он был необычно скептичен в отношении иерархий. Вера в «лестницу» творения была для него одним из крупнейших научных заблуждений. В своих лекциях по сравнительной анатомии он пишет:

То обстоятельство, что мы располагаем один вид или семейство над другим, не означает того, что мы считаем его более совершенным или превосходящим другие в системе природы. Лишь тот, кто полагает, что он в состоянии разместить все организмы в одну долгую последовательность, может развлекаться такими утверждениями. Чем далее я подвигаюсь в своём исследовании природы, тем более убеждаюсь, что в этом случае мы имеем дело с одной из наименее правдоподобных теорий, когда-либо привнесённых в естественную историю. Каждый организм и каждую группу организмов необходимо рассматривать по отдельности…

Выделив тот или иной организм, мы действительно можем конструировать длинные цепи развития от более простого к более сложному, к более совершенным формам. Но в зависимости от того, какой организм мы выбираем, мы будем получать различные иерархии. Вместо одной-единственной «лестницы» Кювье обнаруживает целую «сеть» взаимосвязей между тварями, равно имеющими одну или несколько общих черт. И лишь посредством произвольного отбора учёный может установить внутри этой сети некий видимый иерархический порядок.

Кювье знал это. Однако видимые иерархические порядки такого рода имели некую невидимую власть над его разумом. И когда в своём объёмном шестнадцатитомном труде «Животное царство» (1827–1835) он подразделил человеческие существа на три расы, он забыл о том, что иерархий не существует.

Так, о негроидной расе он писал, что по своим выдающимся вперёд челюстям и толстым губам она близка к приматам. «Стада такого рода человекообразных существ всегда оставались в состоянии полного варварства».[48]

В средневековой иерархии человеческое существо было единым и неделимым, созданным Господом по своему образу и помещённым Им на верхнюю ступеньку лестницы Творения.[49]

Первым кто разделил абстрактное человеческое существо средневековой теологии на несколько видов, определив некоторые из них как более близкие к животным, был Уильям Петти. «Представляется, что существует несколько видов человеческих существ, — писал он в своей «Лестнице творений» (1676). — Я утверждаю, что европейцы отличаются от вышеупомянутых африканцев не только по цвету… но также… и по естественным манерам, и по внутренним качествам своего ума». То есть человеческие существа подразделяются не только на нации или народы, но также и на биологически отдельные виды. Это различение делается попутно и не привлекает особого внимания.

В начале 1700-х годов анатом Уильям Тайсон задался вопросом разыскания отсутствующего звена в иерархии творения. В своей книге «Орангутан, или Анатомия пигмея» (1708) Тайсон полагает, что по своему внешнему виду этот примат из всех животных наиболее близок к человеку, тогда как пигмей из всех людей наиболее схож с приматом. Таксон классифицировал пигмея как животное, как «совершенного дикаря», но настолько близкого к людям, что «в качестве промежуточного звена между обезьяной и человеком в этой цепи творения следовало бы поместить именно нашего пигмея».

Заключения Тайсона также не вызвали никакого шума. Только в конце XVIII века, когда европейцы уже довольно продвинулись на своём пути завоевания мира, идея иерархии рас смогла некоторым образом укорениться.

В том же самом 1799 году, когда была опубликована первая лекция Кювье, Чарльз Уайт, врач из Манчестера, в своей книге под названием «Обоснование порядка ступеней в человеке» предложил первую многообразно обоснованную и проиллюстрированную иерархию рас. В этом произведении он «доказывает», что европейская раса возвышается над всеми остальными: «У кого, как не у Европейца, мы найдём этот благородный куполовидный череп, вмещающий такое количество мозга?.. У кого ещё вы обнаружите это вытянутое лицо, выдающийся нос и круглый выступающий вперёд подбородок? Это многоразличие деталей и выразительное богатство… эти розовые щёки и коралловые губы?[50]»

Предлагаемая Уайтом в качестве иллюстрации к своему тезису серия профилей — в которой приматы и туземцы занимают промежуточное место между страусом и европейцем — производила неизгладимое впечатление и во времена моего детства всё ещё была популярна. На момент публикации его книги тезис Уайта имел практически неоспоримый авторитет, который возрастал на протяжении всего XIX века, параллельно с развитием европейской военной техники.

Меня призывают на военную службу. Письменный приказ нарисован в мягких пастельных тонах, аппетитных на вид, и похож на иллюстрацию к рыбному рецепту ресторана «Ведхолмс» в Стокгольме. Фон мягкого песочного цвета, точно дюна в пустыне, украшен тёмными ракушками мидий. Само блюдо — голубоватое с оттенками сиреневого. Я присматриваюсь к нему внимательнее и вижу, что это — труп. Это я сам, умерший, страшно раздутый и обезображенный.

Согласно Кювье, существует лишь одно-единственное состояние, препятствующее постоянно действующему стремлению химических и физических сил разрушить человеческое тело. Это состояние называется «жизнь».

Для самого Кювье состояние, называемое жизнью, прервалось в 1832 году, во время первой большой эпидемии холеры, поразившей тогда Европу. Все его дети умерли ещё раньше. Вид «Кювье» оказался вымершим.

Бальзак отдал ему дань почтения в своей «Шагреневой коже» (1831). Доводилось ли вам когда-либо, опираясь на геологические работы Кювье, спроецировать себя на бесконечность пространства и времени? — спрашивает Бальзак. Разве не является Кювье величайшим поэтом нашего столетия? Он призывает разрушенное, оживляет смерть; в своего рода ретроспективном апокалипсисе мы переживаем ужасающее воскрешение мёртвых миров, «и крошечный кусочек жизни, которым мы осчастливлены внутри этой безымянной вечности времени, более не может вызывать ничего иного, кроме сочувствия».

Кювье захватил воображение своего времени. Он провёл вскрытие самой смерти и показал, что она имеет не только личный характер, но истребляет целые виды. Он поводил парижан до известнякового карьера, где они смогли увидеть, что их город представляет собой огромное массовое захоронение давным-давно уничтоженных созданий. Подобно тому, как они сошли в небытие, так и мы сами, их потомки, сойдём на нет. Сведения о нашей будущей судьбе можно почерпнуть из того самого грунта, который мы топчем.

Вклад Кювье в науку был чрезвычайно значимым. И его нельзя обвинять за то, что после его смерти все его достижения стали ассоциироваться с иерархическим мышлением, которое он видел насквозь и презирал, но которому тем не менее поддался. Тем самым создавалась новая, смертельная субстанция мысли, которую короче всего можно изложить словами «уничтожить всех дикарей».

23 февраля 1829 года Чарльз Лайель, молодой британский геолог, описывает в письме своё посещение Кювье. Он полон восхищения от того совершенного порядка, что царит в рабочем кабинете Кювье. На самом деле именно эта одержимость порядком, возможно, и была главной его слабостью.

Кювье получил очень строгое воспитание как дома, так и в школе. Хаос революционных лет утвердил взращённую в нём с детства уверенность в необходимости порядка.

В течение всей своей жизни он изучал по окаменелостям последствия гибельных катастроф. В течение всей своей жизни он стремился к покою и стабильности. Природа, как и общество, должна подчиняться неумолимым законам. Метаморфозы страшили его. По своему природному складу он предпочитал уничтожение трансформации.

Французская революция была определяющим опытом его юности, тогда как взросление Лайеля шло на фоне индустриальной революции в Англии. Лайелю довелось увидеть фундаментальное изменение общества не по причине одной-единственной насильственной катастрофы, но в силу тысячи небольших изменений, каждое из которых было едва заметным.

Лайель написал классическую для британской геологии XIX века работу «Основные начала геологии».[51] В ней он переносит своё видение общества на геологическую историю Земли. Никаких катастроф никогда не происходило. Все геологические феномены могут быть объяснены как результат тех же самых медленных процессов, которые мы можем наблюдать вокруг нас и сегодня: эрозия, разложение, стратификация, поднимающиеся и оседающие пласты земли.

А что тогда насчёт массового уничтожения?

Вымершие виды, по Лайелю, сошли на нет таким же образом, в силу медленных изменений в условиях жизни: наводнений и засух, затруднения доступа к пище, распространения соперничающих видов. Опустевшие места затем были заполнены иммигрировавшими видами, лучше приспособленными к изменившимся условиям.

Основной причиной вымирания являлось отсутствие гибкости и способности адаптироваться в случае неблагоприятных изменений. Во время индустриальной революции Лайель наблюдал это на рынках, теперь он видел это также и в природе.

В Арли, где, сидя в отеле, я и пишу всё это, я внезапно замечаю человека, несущего пустую картинную раму.

Обычно из своего окна я наблюдаю совершенно другое — женщину на углу, жарящую пирожки на зелёном масле в чёрном металлическом блюде с круглыми углублениями. Продавца чая, который размахивает своим железным кузовком с углями, чтобы вскипятить воду. Нескольких мальчишек, изображающих из себя музыкальную группу, используя для этого деревянные палочки и пустые жестянки. Ритм Арли явно отличается от Тама: он и более вялый, и более активный, и менее напряжённый.

Вот что я обычно вижу из своего окна. Но теперь неожиданно появился человек, облачённый в белое и несущий тяжёлую золотую раму.

Пока он её несёт, рама обрамляет и его самого, — не помещаются только голова и ноги. Странно, как рама выделяет его, подчёркивает и да, даже возвышает. Когда он на мгновение останавливается, чтобы переложить её с плеча на плечо, кажется, что он точно бы выступил из картины. И всё при этом так, будто нет на свете ничего проще.

Даже в самом подлинном документальном повествовании всегда присутствует вымышленный персонаж — тот, кто рассказывает историю. Ни разу не создавал я персонажа более вымышленного, чем исследовательское «я» моей диссертации, ту личность, что начинает как бы с притворного незнания, а затем медленно приходит к знанию, совсем не тем порывистым случайным образом, которым к нему пришёл я, но шаг за шагом, доказательство за доказательством, в согласии с правилами.

Кювье, Лайель, Дарвин, в своих работах все они — вымышленные персонажи. История того, как они сделали свои открытия, — не больше чем история, ибо она ничего не рассказывает о них самих. Опускание всего личного превращает научное «я» в фикцию, не имеющую никакого эквивалента в реальности.[52]

Та же реальность, которую «я» испытываю в пустыне, — подлинная, сколь бы сжатой она ни была. Я действительно есть здесь, в Арли. Я, правда, вижу негра с золотой рамой, но я никогда не смогу, в силу самой природы вещей, выступить из своей рамы.

Когда как читатель я вижу, что используется слово «я» (или избегается — потому что такое неиспользование на самом деле есть способ использования), я знаю, что передо мной вымышленный персонаж.

Дарвин взял с собой «Начала» Лайеля в своё путешествие на «Бигле».[53]

Весной 1834 года он побывал в Патагонии и обнаружил останки гигантских животных, живших там в поздние геологические периоды. В то время не происходило никаких великих геологических потрясений, поднятий или погружений суши. Что тогда уничтожило столь многие особи и даже целые семейства?

«Прежде всего думаешь о катастрофе, — пишет Дарвин, явно имея в виду теорию катастрофы Кювье, — но чтобы уничтожить животных от южной Патагонии до Берингова пролива, требуется потрясение самих основ всего земного шара[54]».

А геологические исследования ничего не говорят нам о подобных потрясениях.

Хорошо, а как насчёт температуры? Дарвин отвечает встречным вопросом: какое изменение температуры смогло бы уничтожить животный мир по обе стороны экватора, как в тропических, так и в умеренных, и в полярных широтах?

«Безусловно, — замечает Дарвин, — ни одно событие не поражает так в долгой истории мира, как повсеместное и не раз повторявшееся уничтожение его обитателей».

Но если взглянуть с другой стороны, это уничтожение не покажется столь поразительным, продолжает Дарвин. В тех случаях, когда человек уничтожает какой-то вид в каком-то районе, мы замечаем, что сначала этот вид встречается всё реже и реже и, наконец, исчезает. Итак, то, что определённый вид уже является редким в природе, не удивляет нас, как и то, что он становится всё более и более редким; почему же мы должны изумляться тому, что в конце концов он полностью вымирает?

Исследование окаменелостей, говорит Дарвин, проливает свет не только на уничтожение живых существ, но и на их происхождение.

Он знает уже достаточно. Теперь ему предстоит понять и сделать выводы из узнанного.

Истоком мира у Кювье служит акт творения, дающий начало жизни, его концом становится акт уничтожения, её истребляющий. Лайель поставил крест на этой счастливой симметрии, заменив тотальную катастрофу рядом небольших медленно работающих механизмов.

Но если признаётся, что старые виды могут вымирать медленными естественным образом, почему тогда таким же образом не могут возникнуть и новые виды, в силу действия тех же естественных причин, что уничтожили их предшественников? Если для вымирания не требуется катастрофы, то почему для возникновения должно быть необходимо творение?[55]

Такая логика шаг за шагом вела Дарвина к его «Происхождению видов» (1859).

На протяжении всей своей жизни Кювье боролся со своим коллегой Ламарком. Спор шёл вокруг вопроса, могут ли виды развиваться. Ламарк верил в эволюцию, но не открыл её механизм, естественный отбор. С другой стороны, Кювье, верный собственному природному складу, утверждал неизменность видов.

Для обоснования своей позиции Кювье привлёк мощную научную аргументацию: если животные виды развились один из другого, то где-то должны были бы быть обнаружены некоторые переходные формы, промежуточные между уже вымершими и ныне существующими животными видами. Поскольку таких переходных форм не представлено, говорит Кювье, то эволюционная гипотеза ошибочна.[56]

Дарвин отнёсся к возражению Кювье очень серьёзно. Если его не опровергнуть, писал он, то вся теория эволюции должна быть отброшена.[57]

Однако Дарвин был уверен, что необходимое объяснение у него имеется. Переходные формы существовали, но они так быстро оказались вытесненными новыми, лучше приспособленными видами, что даже не успели оставить никаких геологически отложившихся следов перед тем, как погибнуть в ходе борьбы за существование.

Дарвин считал, что эта борьба была наиболее жёсткой между формами, наиболее близкими друг к другу. «Поэтому более развитые и лучше приспособленные видовые формы потомков, как правило, вызывали вымирание видовых форм предков».

Таким образом, согласно Дарвину, объяснением отсутствия переходных форм является своего рода биологическое отцеубийство. Эволюция, в отличие от революции, не пожирает своих детей — она истребляет отцов.

В своём письме к Лайелю Дарвин высказывает идею, что тот же процесс, возможно имеет место и среди человеческих рас, так что «менее разумные расы оказываются изничтоженными».[58]

В «Происхождении человека» (1871) Дарвин оглашает это своё убеждение. В шестой главе книги он пишет, что сегодня можно указать на гориллу и дикарей, как на переходные формы между приматами и цивилизованным человеком. Но обе эти промежуточные формы находятся на стадии вымирания. «В некотором, не столь отдалённом, если считать на столетия, будущем цивилизованные человеческие расы почти наверняка уничтожат дикие расы и повсюду в мире займут их место».

Подобным же образом вымрут и гориллы. Промежуток даже больший, чем сегодня наблюдается между гориллой и австралийским аборигеном, будет отделять низшие виды обезьян от грядущего, ещё более цивилизованного человека.

Это именно тот промежуток, который возникнет на месте тех, кто подвергся уничтожению.

На автобусной станции в Арли я обращаюсь к замотанному в покрывало человеку, стоящему у входа: «Офис работает?»

«Давайте сначала поприветствуем друг друга», — отвечает местный, мягко поправляя меня. Он явно ни на секунду задумывается о том, что ему подобные находятся на грани вымирания.

Несколько мгновений мы посвящаем взаимно повторяющимся: «Ca va? Ca va bien. Ca va?[60]» Затем он говорит мне, что, к сожалению, офис закрыт, и желает удачи в следующий раз.

В следующий раз мне всё-таки удаётся купить билет. Затем я вынужден поставить багаж на землю, пойти в полицейский участок на другом конце города и, предъявив билет там, получить паспорт. Затем я возвращаюсь на станцию, где мой багаж укладывают на крышу микроавтобуса вместе с маслянистыми бочонками, несколькими мешками зерна, целым набором узлов и свёртков и разборной рыночной палаткой, включая станины, что поддерживают крышу, и стойку, на которой раскладывают товары. Туда же запихивают высушенную верблюжью голову с пустыми глазницами.

Дальше упаковывают пассажиров. В машине три скамьи: одна для женщин, вторая для чёрных мужчин и третья для туарегов. Меня сажают к туарегам. Внутрь втиснулось тридцать два человека. Считается, что в помещении не тесно до тех пор, пока ты ещё можешь облизнуть губы. Два кондуктора для начала толкают автобус, чтобы завести, затемсами заскакивают внутрь и с грохотом захлопывают дверь.

До Агадес добрых 150 миль. Пустыня покрыта чешуёй огромных окаменевших пластов. Она шелушится, подобно сухой коже… Наконец появляется первая тонкая бледная степная трава, солёная на вкус, растущая во впадинах, светлая, соломенная, сияющая, как пушок на руке.

Я знаю такую траву по известняковым пустырям Эланда и заброшенным известняковым карьерам на Готланде. В этой низенькой белесой траве есть свет, который делает меня как-то особенно счастливым.

Посреди всего этого запустения мы сидим, тесно прижатые друг к другу: тело к телу, дыханье к дыханью.

Стройные юные туареги в медно-красных покрывалах, с длинными, тёмными ресницами, погружённые в глубокое молчание; со всех сторон их окружают громко смеющиеся мужчины с сияющими улыбками и широкими задами и шумные красочные женщины.

И это те самые дикари, которых, как считал Дарвин, цивилизованный белый человек должен уничтожить? Трудно себе это представить, когда сидишь рядом с ними в одном микроавтобусе.

Отель «Л’Эр» в Агадес когда-то был султанским дворцом. Он знаменит своим обеденным залом с четырьмя толстыми колоннами, которые едва могут обхватить два человека, и комнатами, вечно тёмными, в каждой и которых есть отдельный выход на террасу на крыше — к вечерней прохладе.

Оттуда, сверху, я оглядываю рыночную площадь, где только что остановился новый «Пежо-504». Двое молодых людей в блестящих костюмах выпрыгивают из машины и подходят к старику возле небольшой, покрытой металлом конторки, украшенной двумя перекрещёнными конвертами. Они садятся на корточки в пыли и ждут, пока старик напишет им письмо.

Кто же тогда обречён на гибель? Эти ли два сияющих безграмотных юнца или грамотный старик?

Он опирается на стену минарета высотой в семнадцать этажей с торчащими наружу балками, как у какого-нибудь колючего фрукта. Внутри — винтовая лестница, которая становится к концу такой узкой, что уже нельзя повернуться. Все должны подняться наверх, прежде чем кто-нибудь сможет спуститься вниз.

Солнце искрится в маленьких круглых зеркальцах, украшающих квадратные столбики в лавке торговца мебелью. Несколько изъеденных солью тамарисков отбрасывают на песок жидкие тени.

Первый вечерний ветер доносит глухое потрескивание древесного угля и шум мельницы, которая принимается молоть зерно к вечернему ужину. «Родной край» уже открыл свои двери; «Уютный уголок» и «Здравствуй, Африка» скоро откроются.

Я продолжу завтра утром. Передо мной проблема: показав, что биологические виды могут исчезать, Кювье привёл своих современников в ужас. Семьюдесятью пятью годами позже никто почти и бровью не повёл, когда Дарвин утверждал, что на уничтожение обречены целые человеческие расы.

Что же произошло? Кто такие эти тасманийцы, о которых говорил Уэллс? Кем были гуанчи?

Гуанчи были развитыми племенами, которые жили как в каменном веке и говорили на берберском наречии. Они были первыми, кого уничтожила европейская экспансия.[61] Выходцы из Африки, гуанчи долгое время жили на «счастливых островах», сегодня именуемых Канарскими, потеряв всякое общение с континентом. По всем оценкам, численность их достигала восьмидесяти тысяч — это до того, как прибыли европейцы.

В 1478 году Фердинанд и Изабелла отправили экспедицию с лошадьми и оружием на Большие Канарские острова. Равнины были с лёгкостью захвачены испанцами, но в горах гуанчи упрямо продолжали вести партизанскую войну. Наконец в 1483 году шестьсот воинов и тысяча пятьсот женщин, детей и стариков — всё, что осталось от некогда многочисленного народа, — капитулировали.

Лас-Пальмас сдался в 1494 году. Тенерифе продержался до 1496-го. И вот навстречу испанцам вышла последняя женщина гуанчи и дала знак подойти поближе: «Больше некому воевать, некого бояться, — все мертвы».

Эта история стала легендой. О ней помнили и четыреста лет спустя, когда Каннингем Грэм писал «Мечту Хиггинсона».

Не лошади и не ружья решили исход войны. Победили микробы. Местные называли неизвестную болезнь модорра. Из пятнадцати тысяч обитателей Тенерифе удалось выжить лишь горстке.

Леса были очищены, флора и фауна европеизированы, гуанчи потеряли свою землю и таким образом — и свою жизнь. Модорра возвращалась несколько раз, бушевали дизентерия, пневмония и венерические заболевания.

Те, кто пережил болезни, умерли от унижения — утраты близких, друзей, языка, образа жизни. Когда Джироламо Бенцони посетил Лас-Пальмас в 1541 году, там оставался лишь один гуанчи, восьмидесяти одного года от роду и неизменно пьяный. Гуанчи вымерли.

Этот архипелаг в восточной Атлантике стал яслями европейского империализма. Именно там его первопроходцы выяснили, что европейские народы, растения и животные прекрасно приспосабливаются даже в тех местах, где не их существовало в природе. Европейцы также узнали, что даже если коренные обитатели превосходят их численностью и оказывают ожесточённое сопротивление, — они будут побеждены, да попросту уничтожены — хотя никто по-настоящему и не понимает, как это происходит.

Когда в XII и XIII веках европейцы отправились на Восток в крестовые походы, они встретили людей, превосходивших их по уровню культуры, искусства дипломатии, технических познаний и не в меньшей степени по опыту встречи с эпидемиями. Тысячи крестоносцев умерли из-за низкой сопротивляемости бактериям. Когда в XV веке европейцы отправились на Запад, они и сами стали носителями такого рода «превосходящих» бактерий. Целые народы вымирали там, куда приходили европейцы.

В 1492 году Колумб прибыл в Америку. Размеры последовавшей за этим так называемой «демографической катастрофы» разными учёными оценивалась по-разному. Без сомнения, она не знала себе равных в истории.[62]

Сегодня обычно считают, что в Америке и Европе численность населения была примерно одинаковой — более 70 миллионов человек. В течение последующих трёхсот лет народонаселение выросло на 250 %. Европа росла быстрее всех, где-то между 400 % и 500 %. Численность коренного населения Америки, наоборот, упала на 90–95 %.

Самая быстрая и полная демографическая катастрофа постигла те густонаселённые районы Латинской Америки, которые первыми вступили в контакт с европейцами: острова Вест-Индии, Мексика, Центральная Америка и Анды. В одной Мексике могло жить порядка 25 миллионов человек, когда туда прибыли европейцы. Пятьдесят лет спустя это число упало до 2,7 миллионов. Ещё пятьдесят лет — и их уже 1,5 миллиона. Более 90 % коренного населения было стёрто с лица земли за сто лет.

Подавляющее большинство этих людей умерло не в битвах. Они умерли вполне мирно от заболеваний, голода и нечеловеческих условий труда. Социальное устройство индейцев было разрушено белыми завоевателями, и в новом обществе оказалось востребованным лишь малое число индейцев, ибо ценность их как рабочей силы была невелика. К тому же индейцев было куда больше, чем при существующих методах могли эксплуатировать белые, уступающие им в численности.

С медицинской точки зрения причиной смерти обычно была болезнь, но настоящей причиной исчезновения индейцев была другая: их было слишком много, чтобы они могли представлять собой какую-то экономическую ценность для общества завоевателей.

Оправдано ли было продолжение завоеваний при столь катастрофических последствиях? Этот вопрос стал предметом большой дискуссии среди испанских интеллектуалов XVI века. Дискуссия приняла такой размах, что 16 апреля 1550 года Карл V наложил запрет на дальнейшие завоевания в ожидании исхода дебатов по их обоснованию — «мера, не знающая аналогов в истории западноевропейской экспансии» — пишет историк Магнус Мёрнер.

Дебаты состоялись в Вальядолиде в августе 1550 г. в присутствии высших судей, которые не смогли вынести никакого решения.

И чему такое решение могло бы послужить?

Ни одно решение в мире не могло бы убедить испанских завоевателей самим выполнять работу, которую они считали индейской. Никакое решение не помешало бы им относиться к индейцам как к низшим существам, которые должны подчиняться своим естественным господам. А тот факт, что индейцы по неизвестным причинам массово умирают, был, конечно, прискорбен, но очевидно неизбежен.

Адам Смит сформулировал закон, регулирующий предложение рабочей силы: «Спрос на людей, как и а любой другой товар, регулирует воспроизводство людей: ускоряет его, когда оно идёт слишком медленно, и сокращает, когда оно осуществляется слишком быстро».[63]

Этот закон так же применим и к индейцам. Они продолжали умирать, пока в Латинской Америке не выявился недостаток индейской производительной силы. Тогда индейцы стали цениться. Была проведена целая серия социальных мер, чтобы сохранить оставшихся индейцев, собрав их в экономические объединения, где они были бы востребованы, а их труд использовался бы рационально. В XVI веке индейское население начало медленно увеличиваться.

К середине XIX века на Латинскую Америку оказало сильное влияние экономическое и техническое обновление, происходившее в Западной Европе. Это повело за собою увеличение спроса на сырьё и продовольствие из Латинской Америки. Население увеличивалось даже ещё быстрее, и имевшаяся рабочая сила эксплуатировалась ещё больше.

Население продолжало расти быстрыми темпами. В то же время техническое и экономическое обновление Европы, которое на протяжении нескольких десятилетий всё увеличивало спрос на рабочую силу в Латинской Америке, теперь, напротив, начало снижать его. Нет никакого сомнения, что эта тенденция сохраняется — она неизбежно должна была сохраниться, поскольку латиноамериканская экономика продолжает развиваться в рамках той экономической системы, которая на сегодняшний день остаётся единственной.

Чтобы сохранять конкурентоспособность на международных рынках, промышленность автоматизируется. Огромные сельскохозяйственные холдинги механизируются или переориентируются на экстенсивное хозяйство. Всё большая часть быстро растущего населения становится ненужной или избыточной с точки зрения работодателей.

Но остаётся ли закон Адама Смита в силе и сегодня? В конце концов, сможет ли общество, которое не в силах поддерживать право на труд, сохранить право на жизнь?

Мне кажется, что главные черты демографической катастрофы XVI века снова проявляются в Латинской Америке, как и в других частях света.

Давление голодных и отчаявшихся миллиардов ещё не стало столь велико, чтобы мировые лидеры увидели в предложении Куртца единственно человечное, единственно гуманное, единственно возможное и единственно верное решение. Но этот день не за горами. Я вижу его приход. Поэтому я изучаю историю.

Я в туннеле или в подвале вместе со многими другими людьми. Мы продвигаемся мучительно медленными шагами во тьме. Говорят, что мы сможем выйти где-то далеко впереди, но только поодиночке, поднявшись вверх по винтовой лестнице. Нас впускают гораздо больше, чем выпускают, так что в туннеле становится нестерпимо тесно. Некоторые стоят там уже несколько дней и продвинулись лишь на несколько шагов. Сам Мальтус вскарабкался по трубам под крышу, чтобы избежать давки на полу. Раздражение перетекает в апатию и отчаяние. Под землёй уже начинается паника.

Около пяти миллионов коренного американского населения жило на земле, которая сегодня называется Соединёнными Штатами Америки. В начале XIX века оставалось ещё полмиллиона. В 1891 году, в год Вундед-Ни — последнего великого избиения индейцев в Соединённых Штатах — коренное население достигло самой низкой отметки: четверть миллиона, или пять процентов от первоначального числа.

Тот факт, что индейцы вымирали при испанской оккупации, объяснялся в англосаксонском мире хорошо известной жестокостью и кровожадностью испанцев. Когда тот же самый феномен проявился в результате англосаксонской оккупации Северной Америки, понадобились другие объяснения. Сначала это считали божественным вмешательством.

«Везде, куда англичане приходят на поселение, Божественная длань очищает им путь, устраняя или вырезая индейцев, то в ходе их войн друг с другом, то вследствие какой-нибудь неистовой, смертельной болезни», — писал Даниэль Дентон в 1670 году.

В течение XIX века религиозные объяснения заменились биологическими. Уничтоженные народы были цветными, уничтожившие — белыми. Казалось очевидным, что здесь действует какой-то естественный расовый закон, и уничтожение неевропейцев является просто стадией в естественном развитии мира.[64]

Тот факт, что аборигены умирают, доказывал, что они принадлежат к низшей расе. Пусть умирают, как того требует закон прогресса, говорили некоторые. Другие считали, что по гуманистическим причинам аборигенов надо защитить, переселяя их в удалённые места, — а затем, точно по чистому совпадению, можно занимать их плодородные земли и использовать для себя.

Таким образом, с 1830-х годов множество племён и народностей Северной Америки, Южной Америки, Африки и Австралии было перемещено, уничтожено, устранено. Когда Дарвин писал, что некоторые человеческие народности обречены на уничтожение, он строил это своё предсказание на общеизвестных исторических фактах, которым иногда и сам был свидетелем.

Европейские завоевания в отдалённых юго-западных частях Южной Америки ещё не были завершены, когда Дарвин прибыл туда в августе 1832 года. Аргентинское правительство только приняло решение уничтожить всех индейцев, всё ещё господствовавших в пампасах.

Выполнение задачи было доверено генералу Росасу. Дарвину довелось пересечься с ним и его войсками у реки Колорадо, и он говорил, что не встречал доселе более омерзительной банды головорезов.

В Баиа-Бланка он увидел их снова, — мертвецки пьяных, покрытых грязью и блевотиной. Он беседует с командовавшим ими испанским офицером, который рассказывает ему о том, как они выбивали сведения из пленных индейцев о месте сбора их сородичей. Благодаря этим сведениям они застали врасплох 110 индейцев, которые все были захвачены или убиты, «потому что солдаты рубят всех без разбора».

«Теперь на индейцев нагнали такого страха, что они уже не оказывают дружного сопротивления, а каждый спасается сам, не заботясь ни о жене, ни о детях; но если их догнать, они, как дикие звери, дерутся до последней крайности против врага любой численности. Один умирающий индеец ухватился зубами за палец противника и дал выдавить себе глаз, но пальца не выпустил. <…>.

Мрачная картина; но куда как ужаснее следующий несомненный факт: всех женщин на вид старше двадцати лет [испанцы] хладнокровно уничтожают. На моё восклицание, что это крайне бесчеловечно, он ответил: «Но что ж делать? Ведь они так плодятся!»

Здесь все твёрдо убеждены, что это справедливая война, потому что она ведётся против варваров. Кто бы мог подумать, что такие зверства могут совершаться в цивилизованной христианской стране? <…>.

План генерала Росаса состоял в том, чтобы уничтожить отставших индейцев, загнав всех в одно место, и летом, при содействии чилийцев, разом напасть на них. Эту операцию следовало повторять три года подряд[65]».

В 1871 году, когда Дарвин опубликовал «Происхождение человека», кампания травли индейцев в Аргентине всё ещё продолжалась, получая финансовое обеспечение через финансовые облигации. Когда землю очистили от индейцев, она была поделена среди держателей облигаций, так что на каждую облигацию её держатель получал 2500 гектаров земли.[66]

Всю ночь я ищу цветы в тёмном ландшафте города. Вокруг меня всё заброшено, испорчено, изгажено. В зловонном туннеле ко мне подходят два человека. Цветы? Они не понимают, о чём я. Я знаком изображаю «букет» — как бы зажимая в руке стебли. Они принимают этот знак за «нож» и показывают, что теперь точно понимают, о чём я говорю.

Дарвина возмутила жестокость аргентинской охоты на человека. Его учитель Чарльз Лайель помог ему увидеть пережитое в более широком контексте. Человек — это часть природы, а в природе даже уничтожение естественно.

Мы, человеческие существа, говорит Лайель в «Началах биологии» (глава под названием «истребление видов человеческих») не должны чувствовать вины за то, что наше развитие уничтожает животных и растения. В наше оправдание можно сказать, что когда мы завоёвываем землю и охраняем свои завоевания силой, мы делаем лишь то, что делают все природные виды. Всякий вид, распространившийся на большой площади, точно таки же образом сократил или полностью истребил другие виды и должен защищаться, сражаясь против проникновения на его территорию растений и животных. Если «даже самые незначительные и крохотные виды истребили уже тысячи других», почему же нам, хозяевам творения, не делать того же?

Добросердечный Лайель, точно так же как и добросердечный Дарвин, не имел ни малейшего желания причинять вред индейцам. Но право истреблять другие виды, которое Лайель столь легкомысленно приписал человеку, к тому времени уже довольно долго использовалось для истребления людей. На практике это означает — «уничтожить всех дикарей».

Тасманийцы были самым известным из истреблённых народов и не раз становились их символом.[67]

Тасмания — это остров размером с Ирландию, лежит он к Юго-востоку от Австралии. Первые колонисты — двадцать четыре арестанта, восемь солдат и дюжина волонтёров, шесть из которых были женщины, — прибыла на остров в 1803 году. На следующий год произошло первое крупное истребление туземцев. «Бушрейнджерам» — ссыльным преступникам — разрешалось охотиться на кенгуру и туземцев. Их женщин забирали, а их самих бросали собакам или живьём поджаривали на огне.

Человек по имени Карротс получил известность убийством одного тасманийца: он заставил его жену носить на шее голову убитого мужа. С туземцами не стоило обращаться как с людьми, они — «дикари» или «дикие звери».

В 1820-х поток белой иммиграции увеличился, и тем самым у туземцев стали сокращаться средства к существованию. Голодая, они стали красть у белых, а те в свою очередь расставляли на них ловушки и отстреливали их, прячась на деревьях. Тасманийцы ответили нападением на отдельных поселенцев. В 1825 году вождь туземцев был схвачен и казнён за убийство.

Земельная компания «Ван Дименс» истребила кенгуру и завезла овец, расселив их на полумиллионе акров. Белое население удваивалось каждые пять лет. Местная печать требовала всё громче, чтобы правительство «переместило» туземцев. Если нет, то их надо «загонять как диких зверей и уничтожать».

Так и случилось. В 1827 году «Таймс» (Лондон) сообщила, что шестьдесят тасманийцев было убито в отместку за смерть белого поселенца; в другой раз лишились жизни семьдесят тасманийцев. Насилие всё возрастало, пока наконец поселенцы не начали вытаскивать женщин и детей из их жилищ и «вышибать им мозги».

В 1829 году правительство решило сконцентрировать местное население в районе бесплодного западного берега. Вылавливать их отправили арестантов, давая по пять фунтов за каждого туземца, которого они приведут в пункт сбора. По всем оценкам, девять тасманийцев погибло на каждого доставленного живым. «Чёрная война» продолжалась.

Чтобы согнать всех местных на небольшой мыс на юго-востоке, в 1830 году было мобилизовано пять тысяч солдат. Операция стоила тридцать тысяч фунтов. В течение нескольких недель людская цепь с промежутками в сорок ярдов прочёсывала весь остров. Когда она прибыла к месту назначения, оказалось, что не было поймано ни одного туземца. Как выяснилось позже, их осталось всего триста человек.

Масон-методист по имени Г. А. Робинсон захотел спасти их. Он отправился безоружным в буш, был на волосок от гибели, но его спасла местная женщина по имени Труганина. Вместе с нею он убедил двести тасманийцев присоединиться к ним и отправиться в безопасное место на остров Флиндера, где их никто не будет преследовать.

Именно в эту пору Дарвин и посетил Тасманию. «Я опасаюсь, — заметил он в дневниковой записи от 2 февраля 1836 года, — что эта порочная цепь злодеяний исходит из бесславного поведения некоторых из наших соотечественников».

Робинсон пытался цивилизовать своих подопечных, принеся рыночную экономику и христианство на остров Флиндера. Вскоре он мог доложить о невероятном прогрессе. Тасманийцы начали работать, покупать одежду и пользоваться ножом и вилкой. Духовные гимны пришли на смену ночным оргиям. Освоение заповедей шло полным ходом. Была только одна загвоздка: они мёрли как мухи.

Через шесть месяцев половина из них умерла. Когда вторая половина, в свою очередь, ополовинилась, то оставшиеся сорок пять человек покинули остров и переехали в трущобы рядом со столицей, Хобарт-тауном, где они быстро спились и погибли.

Когда в 1859 году вышло дарвиновское «Происхождение видов», в живых оставалось только девять тасманийских женщин, слишком старых, чтобы иметь детей. Последний тасманиец, Уильям Ианни, умер в 1869 году. Его череп был украден ещё до похорон, а тело было вырыто из могилы позже, чтобы забрать скелет.

Последней из тасманиек была Труганина, некогда спасшая жизнь Робинсону. Она умерла в 1876 году, через несколько лет после выхода дарвиновского «Происхождения видов». Её скелет сейчас находится в тасманийском музее в Хобарте.

Учёные XIX века интерпретировали судьбу тасманийцев в свете уже общепризнанного открытия Кювье. Среди тысяч вымерших видов тасманийцы выжила благодаря своей географической изолированности, они были «живыми ископаемыми», остатками исчезнувших доисторических времён, и не смогли устоять, соприкоснувшись с другим полюсом временной шкалы. Тот факт, что при этом их убивали, означал лишь их возврат в давно вымерший мир, к которому, собственно, они и принадлежали с точки зрения эволюции.

Учёные XIX века интерпретировали судьбу тасманийцев в свете открытия Дарвина. Та «лестница Творения», в которую верили средние века, зоологическая иерархия, выдуманная Уильямом Петти, Уильямом Тайсоном и Чарльзом Уайтом, была превращена Дарвином в исторический процесс. «Нижние» формы в иерархии были предшественниками «высших». И не только это. «Низшие» и «высшие» были связаны друг с другом как причина и как следствие. Борьба между ними создавала всё более «высшие» формы.

Мы, европейцы, были модифицированными и улучшенными потомками тасманийцев. Так что, согласно логике дарвиновского самоубийства, мы оказались вынужденными уничтожать родительские виды. А значит — и все «дикие народы» мира. Все они были обречены разделить участь тасманийцев.

Критика империализма XVIII века была всё так же актуальна в начале XIX века: для многих было само собой разумеющимся, что выступать против геноцида необходимо.

В своей большой работе по истории колониализма «Европейские колонии в различных частях света, рассматриваемые в их социальных, моральных и физических условиях» (1834) Джон Хоуисон пишет:

«На Африканском континенте благодаря принесённым туда благам цивилизации уже почти не осталось туземцев. На архипелаге Вест-Индия по той же причине не живёт больше ни одной семьи его изначальных обитателей. Южная Африка скоро окажется в том же состоянии, а численность островитян Тихого океана быстро уменьшается благодаря бушующим европейским болезням и деспотизму фанатичных миссионеров. Давно пора прекратить это истребление; и, поскольку уже давно печальный опыт доказал, что мы совершенно не способны сделать счастливей, мудрее или лучше тех варваров, которых мы посетили или завоевали, то нам теперь следует оставить их в покое и обратить свои воспитательные усилия на самих себя… на нашу жадность, эгоизм или другие грехи».

Такой подход имел корни одновременно и в христианской вере, и в идеях Просвещения о равенстве. Но в ходе европейской экспансии XIX века возникло и другое отношение. Геноцид стал считаться неизбежным продуктом прогресса.

Для великого антрополога Дж. К. Причарда было очевидно, что «дикие народы» нельзя спасти. Вместо этого мы должны постараться, сказал он в своей лекции «Об уничтожении человеческих племён» (1838), собрать в интересах науки как можно больше информации об их физических и моральных особенностях.[69]

Угроза уничтожения обусловила новые антропологические исследования, которые, в свою очередь, обеспечили алиби уничтожающим, поскольку объявили уничтожение неизбежным.

В том же самом 1838 году Герман Мериваль прочитал в Оксфорде серию лекций о колонизации и колониях. Он отметил, что теория Причарда о том, что «белые призваны уничтожить дикарей» становится всё более привычной, что уничтожение происходит не только из-за войны или эпидемий, но имеет и куда более глубокие и тайные причины — ибо «самый контакт с европейцем каким-то непонятным образом фатален для дикаря».

Мериваль яростно обрушился на эту теорию. Не существует никакой необъяснимой смертности. «Потери человеческих жизней» огромны, мы все это знаем. Но у этого есть естественные причины. И заключаются они в том, что в этих краях цивилизацию представляют торговцы, переселенцы, пираты и ссыльные преступники; иными словами, те белые, которые могут делать, что хотят, не подвергаясь риску какой бы то ни было критики или контроля.

«История европейских поселений в Америке, Африке и Австралии имеет одни и те же общие черты — повсеместное и быстрое истребление местных рас путём бесконтрольного насилия со стороны отдельных индивидов или даже самих колониальных властей, за которыми следуют запоздалые попытки правительства искупить совершённые преступления».

Британская парламентская комиссия, основанная в 1870 году для исследования причин несчастий, обрушившихся на тасманийцев и другие туземные народы, пришла к тому же заключению. Комиссия установила, что европейцы незаконно отобрали туземные территории, сократили численность населения и подорвали привычный для него образ жизни. «Грубая жестокость и несправедливость были основной причиной вымирания местных племён».[70]

В качестве прямого следствия работы комиссии в 1838 году было создано Общество защиты аборигенов, чьей целью стало положить конец уничтожению туземных народов. В течение XIX столетия эта организация вела борьбу против геноцида, встречая всё большее сопротивление.

Где я? В концентрационном лагере? В Третьем мире? Вокруг меня голые изнурённые тела, покрытые струпьями. Приближается Рождество. Какие-то откормленные люди устанавливают сеть, с грубыми, плотными петлями. По другую сторону сети — скульптура обнажённой великанши, выкрашенной в золото и пурпур, с кандалами, дубинкой и в сапогах. Сеть не даёт нам подойти к этой толстой счастливой женщине.

Люди, устанавливающие сеть, много и грубо шутят. Скоро они натравят на нас собак. Они уже и без того смеются до одури, когда видят, как мы стараемся протиснуться сквозь сеть. Тщетно протягиваем мы руки к дубинке и к кандалам. Мы даже не касаемся сапог.

Предубеждение против других народов существовало всегда. Но в середине XIX века эти предубеждения были собраны в целое на основе якобы научной мотивации.

В англосаксонском мире первопроходцем в этом вопросе выступил Роберт Нокс. Его «Человеческие расы: фрагмент» (1850) показывает расизм в самый момент его зарождения, когда тот только-только совершает скачок из области распространённых предрассудков через ноксово «признаваемое незнание» прямо к «научному» убеждению.

Нокс изучал сравнительную анатомию вместе с Кювье в Париже. Величайшим подвигом Кювье было доказательство того, что бесчисленные животные виды перестали существовать. Но как они умерли и почему, он не объяснил, говорит Нокс.

Мы столь же мало знаем, почему вымирают тёмные расы (dark races).

«Если бы мы знали закон их происхождения, мы бы знали и закон их угасания; но мы этого не знаем. Всё, что мы имеем, — это лишь гипотезы, догадки».

Всё, что мы знаем, — это то, что с начала истории тёмные расы были рабами тех, у кого кожа светлее. Из-за чего так происходит? «Я склонен думать, что должна существовать физическая и, соответственно, умственная неполноценность чёрной расы в целом».

Это, вероятно, связано не с размером головного мозга, а скорее с его низким качеством. «Их мозговая ткань, я думаю, чаще всего темнее, а светлая часть более волокнистая; но я говорю, основываясь лишь на весьма ограниченном опыте».

Насколько этот опыт ограничен, становится ясно из другой части книги, где Нокс говорит о том, что он делал аутопсию только лишь одному цветному. Он утверждает, что нашёл в его теле на треть меньше нервов в руках и ногах, чем у белого человека соответствующего размера. Соответственно, душа, инстинкт или разум обеих рас, утверждает Нокс, будут в той же степени различны между собою.

От полного незнания, на основании этой одной-единственной аутопсии, Нокс делает гигантский переход прямо к следующим утверждениям: «Для меня раса, или наследственное происхождение, — это всё; она формирует человека» и «раса — это всё; литература, наука, искусство, вся цивилизация зависят от неё».

Есть что-то почти трогательное в той детской откровенности, с которой Нокс обнажает недостаток эмпирической основы своих утверждений. В шестой главе, повествующей о тёмных расах, он говорит следующее: «Но теперь, рассмотрев столь кратко физический склад некоторых из этих тёмных народов и показав вас, что мы знаем о них очень мало; что у нас нет данных, на которых мы могли бы основать физическую историю человечества; позвольте мне рассмотреть…»

Рассмотреть что?

И вот на основании этой установленной нехватки фактов Нокс без колебания делает категорические утверждения о неполноценности и неизбежности истребления dark races — темнокожих народов.

Дарвин говорил о «диких народах», не поясняя, кого, собственно, он имеет в виду. Уоллес и некоторые другие авторы писали «низшие» или даже «низшие и ущербные народы», оставлял читателя в глубокой неуверенности, говорят ли они о том, что мы в своё время называли «четвёртым миром»? Или это весь Третий мир? Или даже больше?

Многие считали, что всякая раса неполноценна и ущербна по сравнению с белой; а в белой расе все народы ниже, чем англосаксы. При таких условиях, какова будет доля человечества, обречённая уничтожению?

Нокс использует выражение dark races (тёмные расы). Кто это конкретно? На этот вопрос нелегко дать ответ, говорит Нокс. Являются ли евреи тёмным народом? Цыгане? Китайцы? Конечно, до какой-то степени они тёмные; а также монголы, американские индейцы и эскимосы, обитатели почти всей Африки, Дальнего Востока и Австралии. «Какое поле уничтожения (field of extermination) лежит перед саксами и другими европейскими народами!»

Страсть уничтожения, даже радость уничтожения просвечивает через эти фразы, когда Нокс одним взмахом пера уничтожает целые народы, один за другим.

Раздражает его только одно: лицемерие. Британцы в Новой Зеландии только что (1850) провели самую дерзкую аннексию территории за всю историю агрессии — «ради защиты аборигенов!» Спасибо большое! — отвечает Нокс. Им не стать британцами, ибо у них отобрана вся земля; но зато их надо «защищать»!

Саксы не защищают тёмные расы, говорит Нокс, не смешиваются с ними, не разрешают им охранить ни единого акра своей земли на оккупированных территориях; по крайней мере, такова ситуация в англосаксонской Америке, и саксонские завоеватели движутся к югу.

«Судьба мексиканцев, перуанцев, чилийцев в этом случае не вызывает сомнения. Истребление народов — неминуемое истребление — это даже не отрицается».

Могут ли тёмные расы стать цивилизованными? «Абсолютно нет, — отвечает Нокс. Саксонская раса никогда не потерпит ни их самих, ни мира с ними».

Самая жаркая из когда-либо начатых войн — самая кровавая из наполеоновских кампаний — не сравнится с той войной, которая разгорается теперь между нашими потомками в Америке и тёмными народами; это война на уничтожение, на знамени каждой стороны — мёртвая голова и клич «до победного конца»; и только одна сторона победит».

«Я не виню их, — пишет Нокс. У меня даже нет права осуждать их. Человек действует на основе своих животных импульсов, а если иногда использует свой разум, то лишь для того, чтобы затемнить или скрыть свои истинные мотивы».

В действительности американские индейцы уже были на пути к уничтожению, когда на их земли прибыли первые европейцы. «Такой же будет судьба всех этих народов; она проистекает из их природы, и ничто не может остановить её».

Посмотрите на Южную Африку. Саксонский дух прогресса привёл там к массовым убийствам туземцев. «Покончим ли мы с готтентотами и бушменами? Думаю, да: скоро они будут принадлежать к разряду природных курьёзов: в Англии уже есть одно набитое чучело; другое в Париже, если не ошибаюсь… Словом, они быстро исчезнут с лица земли…»

А китайцы, монголы, татары или как их там зовут, что будет с ними? Ну, известно что — то же, что и в Тасмании. Англосаксы выгнали туземцев из их же собственной страны. «И никаких угрызений совести по поводу «жестоких нападений», уничтоживших целую расу».

Китайцам надо ожидать того же. Китай, видимо застыл на мёртвой точке, не совершая больше ни открытий, ни изобретений. Знаменитое искусство Китая, вероятно, принадлежало другому народу, у которого китайцы заимствовали его, не понимая по-настоящему.

Нет, возможно, когда-то китайцы и знали расцвет, прошли своим отдельным путём и, отжив свой срок, теперь спешат к тому конечному пункту, где остаются только следы вымерших существ, подобно мамонтам и птицам мира Кювье.

Кто был этот человек, так красиво говоривший об истреблении людей? Он был шотландцем, служил военным врачом в Южной Африке и основал школу анатомии в Эдинбурге. Молодым студентом Дарвин слушал его противоречивые лекции.[71]

Все анатомы того времени покупали образцы для опытов у грабителей могил, но Нокса заподозрили в том, что он обращается к профессиональным убийцам, чтобы добыть подходящие трупы. Это стало концом его научной карьеры.

Он считал себя гласом вопиющего в пустыне. Он, один-единственный, открыл великую правду, правду расы, отрицать которую могут только олухи и лицемеры.

«Происхождение видов» стало поворотным пунктом для идей Нокса. Дарвин ни разу не подтвердил и не опроверг их, но его теория эволюции сыграла явно на руку расистам.

Ноксу возвратили прежнее уважение и незадолго до смерти сделали членом Этнографического общества, в котором тон задавала новая группа «расово сознательных» антропологов.

В 1863 году последователи Нокса откололись и основали Антропологическое общество, которое носило ещё более выраженный расистский характер. Первая лекция — «О месте негра в природе» — подчёркивала близкое родство негров с человекообразными обезьянами. Когда на Ямайке в деревнях было беспощадно подавлено восстание темнокожих, общество собралось на открытое заседание. Капитан Гордон Пим в своей речи заявил, что убивать туземцев является филантропическим принципом. То было убийство из милосердия (mercy in a massacre), сказал он.

Время начало догонять Роберта Нокса.

Раньше раса считалась лишь одним из факторов, влияющих на человеческую культуру. После Дарвина раса стала решающим признаком, и причём в куда более широкой сфере. Расизм был принят и стал центральным элементом британской имперской идеологии.[72]

Я в хорошей компании, я следую за теми, кто идёт впереди, и теми, кто знает, что за нами идут другие. Мы поднимаемся вверх по лестнице. Перила сделаны из толстой верёвки, она даёт чувство безопасности. Лестница идёт, кружит и кружит внутри церковной башни, — или, может быть, это минарет? Винтовая лестница ведёт по мозговым извилинам. Круги становятся всё уже, но поскольку сзади так много людей, нет никакой возможности повернуть назад или даже остановиться. Давление сзади толкает меня вперёд. Внезапно лестница кончается возле мусорного жёлоба в стене. Когда я открываю затворку и протискиваюсь в дыру, то обнаруживаю себя снаружи башни. Верёвка исчезла. Совершенно темно. Я прижимаюсь к скользкой, ледяной стене, ноги тщетно пытаются найти в пустоте опору.

После Дарвина стало принять пожимать плечами при упоминании геноцида. Если ты расстраиваешься, то выказываешь недостаток образования. Протестовали лишь старые чудаки, не поспевающие за прогрессом в естественной истории. Тасманийцы стали парадигмой, после которой целые части земного шара покорялись одна за другой.

У. Уинвуд Рид, член одновременно и Географического, и Антропологического Лондонских обществ, а также член-корреспондент Парижского Геологического общества, заканчивает свою книгу «Дикая Африка» (1864) предсказанием о будущем чёрной расы.

Африку поделят между собой Англия и Франция, пророчествует он. Под европейским владычеством африканцы выроют канавы и оросят пустыни. Это будет тяжкий труд, и африканцы, быть может, все вымрут. «Мы должны научиться смотреть хладнокровно на подобный исход. Он иллюстрирует благотворный закон природы, который гласит, что слабые должны уничтожаться сильными».

Благодарное потомство почтит память чёрных. Когда-нибудь молодые дамы будут печально сидеть под пальмовыми деревьями и читать «Последнего негра». А Нигер станет не менее романтичной рекой, чем Рейн.[73] The end.

19 января 1864 года Лондонское Антропологическое общество устроило дебаты по поводу вымирания низших рас.[74]

В своём вступительном слове «Вымирание народов» Ричард Ли напомнил своим слушателям о судьбе тасманийцев. Теперь наступила очередь народности маори в Новой Зеландии, численность которой за несколько десятилетий сократилась вдвое.

Причины этого ещё не вполне ясны. Болезни, пьянство, «антагонизм между белым и цветным населением» — это важные внутренние факторы. Но всё это не может объяснить, почему женское население сокращается быстрее, чем мужское, и почему так много бездетных браков.

Каковы бы ни были причины, повсюду вокруг себя мы видим, как один мир уступает место другому, более развитому. Уже через несколько лет поверхность земли весьма изменится. Мы, цивилизованные люди, лучше знаем, как использовать земли, которые долгое время служили непотревоженным домом «чёрного человека». Приходит новая эра, которая преумножает все человеческие усилия.

Волна европейской цивилизации поднимается над землёю.

Благодаря своему моральному и интеллектуальному превосходству англосаксонская раса сметает прежних обитателей с лица земли. Свет поглощает тьму, говорил Ричард Ли.

Его оппонент Т. Бандиш привёл филиппинцев в качестве одного из примеров того, как высшая и низшая расы всё-таки могут ужиться рядом без того, чтобы при этом уничтожать низшую. Так что это вовсе не вопрос естественного закона.

Туземцы умирают только там, где у них отнимают землю и таким образом лишают их средств к существованию. Хотя некоторые племена Северной Америки и были почти уничтожены, всё же там осталось достаточное количество людей, чтобы вновь заселить континент — если только им вернут обратно их земли. Ведь человек воспроизводится безотносительно своей расовой принадлежности, а согласно закону Мальтуса, закончил Бандиш.

А. Р. Уоллес, соавтор теории эволюции, в ответ заявил, что чем ниже развит народ, тем больше ему нужно земли для пропитания. Когда землёй завладели европейцы с их куда большей энергией, низшие расы можно было спасти лишь путём их быстрой цивилизации. Но цивилизации можно достичь лишь медленным продвижением. Так что исчезновение низших рас — вопрос времени.

Позднее тем же вечером в своей лекции «Происхождение человеческих рас» Уоллес разъяснил в подробностях, как он смотрит на вопрос об истреблении. Проще говоря, это лишь другое название естественного отбора. Контакт с европейцами приводит низшие, умственно недоразвитые народы других континентов к неизбежному вымиранию, говорит Уоллес. Превосходящие физические, моральные и интеллектуальные качества европейцев означают, что их становится больше за счёт дикарей, «точно так же как европейские сорняки наводняют Северную Америку и Австралию, уничтожая местные виды за счёт своей врождённой жизненной силы, способности к выживанию и размножению».

Когда Дарвин это прочёл, он жирно подчеркнул слово «сорняки» и на полях добавил собственный пример: «крыса». В «Происхождении человека» он позже написал: «Новозеландец… сравнивает свою судьбу с судьбой местной крысы, уничтоженной крысой европейской».[75]

Европейские животные и растения приспосабливались без всяких трудностей к климату и почве Америки и Австралии, но лишь немногие американские и австралийские растения, среди них картофель, получили распространение в Европе.

Эти параллели из мира флоры и фауны давали видимое подтверждение вере в биологическое превосходство европейцев и неизбежный закат других рас.

Но эти параллели также могли вызвать и некоторые сомнения. Почему именно сорняки распространялись в колониях более быстро и эффективно, чем любые другие европейские растения? И действительно ли посредством своего морального и интеллектуального превосходства европейская крыса смогла истребить всех остальных?

Мы пришли на рождественский ужин к Тиделиусам на соседней улице. Моя голова — вровень столу, накрытому в большой гостиной, где стоят чёрный застеклённый сервант и строгие дубовые стулья с подголовниками. Поблёскивает хрустальная люстра, а вместе с ней стекло, столовые приборы и фарфор. Скатерть — из толстой, жёсткой белой материи, так что она немного пузырится на сгибах, и госпожа Тиделиус протягивает руку, чтобы разгладить пузырь. Раздаётся тихий жалостный писк, как бывает, когда косилка натыкается в поле на мышиное гнездо. В те дни поля простирались почти до краёв нашей лужайки. Уффе и я часто болтались вокруг большого поместного амбара, где крысы считались такими же естественными обитателями, как и кошки. Что-то в таком роде мы подумали и теперь, когда запищала крыса, а госпожа Тиделиус с криком отпрянула от стола. Господин Тиделиус спешит ей на помощь. Он вдвое её старше, элегантный деятельный старик, каждый день в шесть утра бодрой походкой отправляющийся пешком на поезд, чтобы добраться до Мэстер Самуэльсгатан, где у него своё предприятие — мастерская по пошиву дамского платья. Великолепный портной, но совсем не специалист по крысам. Он поднимает скатерть, чтобы заглянуть под неё — но нет, крыса бежит вдоль сгиба, к центру стола, опрокидывая по пути бокалы. Поднимается ужасный шум, все начинают спасать свои бокалы и тарелки, поднимают скатерть, тянут за подложенную внизу клеёнку и пытаются поймать крысу, которая теперь пищит от ужаса и ярости и носится взад-вперёд под скатертью, как бы увеличиваясь в размере всякий раз, когда меняет направление.

Трудно представить моего отца делающим то, что он делает сейчас. Позже, в старости, он будет таким мягким и кротким. Но когда я был маленьким, он был совсем другим. Я всё ещё помню ту старую крысу с довольно серой шерстью, а размерами — с небольшую кошку, которая тихо скользила у нас по лужайке. И именно эта безмятежность манеры её движения и привела отца в ярость. Он распахнул дверь на террасу, сбежал по склону, прихватив по дороге кусок доски, настиг крысу, которая слишком поздно заметила опасность, и прибил её о низ забора, когда та уже почти спаслась. В такой же ярости он и теперь, когда выходит на кухню за большим топором (тогда у нас у всех на кухнях стояли дровяные печи), заносит его над головой и под общие женские крики «браво» со всей силой опускает его вниз, прямо на пузырь на скатерти. Лезвие проходит сквозь камчатую ткань, клеёнку и вонзается в тёмный столовый дуб. Без сомнения, крыса убита: больше она не бегает туда-сюда под скатертью, а, наоборот, внезапно сделалась совсем неподвижной. Крики замерли. Мы все замерли, смотря на древко топора, задранное к потолку и всё ещё дрожащее от силы удара. Мы не можем продолжать рождественский ужин с трупом крысы на столе. Четверо родителей убирают посуду. Вынимают топор. Затем каждый отправляется на один из углов стола и все вместе приподнимают сначала верхнюю скатерть, затем подкладочную. Никаких следов крысы там нет. Она исчезла. Но никто ничего не говорит. Никто не спрашивает, куда она делась. Все просто стоят и смотрят на глубокую белую зазубрину, оставленную топором. «Я вырежу кусок дуба, — говорит мой отец, он столяр, — и покрашу его в тот же цвет. Нельзя будет отличить». Хозяин с хозяйкой бурно благодарят. Но ужин проходит в атмосфере подавленности, и мы не задерживаемся долго.

Даже те, кто остался в Этнографическом обществе, понимали, что низшие расы обречены на уничтожение.

12 марта 1866 года Фредерик Фаррар прочёл лекцию «О пригодности рас». Он разделил расы на три группы: дикие, полуцивилизованные и цивилизованные. Только две расы — арийская и семитская — оказались цивилизованными китайцы принадлежали к полуцивилизованным, потому что когда-то были великолепны, а потом «остановились в развитии». Дикие же расы всегда жили в одном и том же невежестве и жалком состоянии. Фаррар доказывал, что:

«У них нет ни прошлого, ни будущего. Они обречены — так же, как до них другие, намного более благородные расы, — на быстрое, полное и, возможно, неизбежное уничтожение, что, возможно, является ступенью в продвижении к высокому предназначению человека.

…Все эти неисчислимые мириады не произвели ни одного человека, чьё имя имело бы хоть какое-нибудь значение для нашей расы. Если бы завтра они бы все погибли из-за какой-то великой катастрофы, они не оставили бы никаких других следов своего существования, кроме собственных органических остатков.

Я называю их необратимыми дикарями… потому что цивилизация не отразилась на них, а напротив, они исчезают с такой же неизбежностью, с какой снег исчезает под лучами солнца[76]».

Индейцы тому пример. Или возьмите какой-нибудь пример из ста миллионов африканцев — не таких отсталых, как готтентоты, а настоящих чистокровных негров. Какова надежда на то, что их можно цивилизовать? Большинство негров обречено на вырождение, спасти от которого удастся лишь немногих.

Многие народы уже исчезли. Эти народы — «самый низший тип человека, являющий в себе самые отвратительные черты моральной и интеллектуальной деградации», — были обречены на вымирание. «Ибо тьма, лень и жестокое невежество не могут сосуществовать с развитием знания, промышленности и света».

Что же в действительности случалось, когда знание, промышленность и свет уничтожали низшие народы?

Дарвин знал ответ. Он видел, как люди генерала Росаса, забивавшие насмерть индейцев, задыхались от крови и блевотины. Он знал, как выдавливают глаза, когда индеец вонзает зубы в большой палец и отказывается его выпустить, как убивают женщин и заставляют говорить узников. Он знал имя этому. Он назвал это «борьбой за существование».

Дарвин знал, на что похожа эта борьба за существование. Однако он верил, что она развивает и облагораживает человеческие виды. Уоллес разделял его веру. Уничтожение низших рас оправдано, потому что оно будет сокращать расовые различия, пока наконец весь мир не заселит одна-единственная почти гомогенная раса, в которой никто не уступит самым благородным образцам теперешнего человечества. Вот во что верил Уоллес.

Но самое странное, продолжает он, что небольшой прогресс, которого мы достигли в этом отношении, похоже, совсем не является следствием естественного отбора. Явно, что лучшими были вовсе не те, кто победил в «борьбе за существование». В жизни лучше всего преуспевали и особенно быстро воспроизводились интеллектуально и морально средние, если не сказать «ущербные», виды, короче, сорняки.

Уоллес затронул тут больное место. Уильям Грег рассмотрел эту проблему в статье, которая была опубликован в журнале «Фрэйзер» (сентябрь 1868 года) и которую почёл и прокомментировал Дарвин.[77]

Грега прежде всего беспокоило то, что средние классы, «которые формируют энергичный, надёжный, совершенствующийся элемент населения» имеют куда меньше детей, чем классы высшие и низшие, ибо и те, и другие, по противоположным причинам, не имеют повода для самоограничения.

«Праведный и благотворный закон естественного отбора» перестал действовать, и таким образом нашему обществу грозит стать избыточно цивилизованным, что некогда произошло с греками и римлянами.

Но, к счастью, законы природы все ещё действуют в отношениях между расами, продолжает Грег. Здесь наиболее успешные — это всё ещё самые сильные и более способные. Именно они побеждают в соревновании, «уничтожают, управляют, вытесняют, сражают, едят и истребляют низшие расы».

Грег видит в межрасовой борьбе единственный путь поддержания жизнеспособности и прогресса в цивилизованных странах. Лишь уничтожая других, мы можем избежать расового упадка, который станет прямым следствием того, что цивилизация остановила естественный отбор.

Я готовил пищу в компьютере. Я готовлю её на экране в дверце микроволновой печи — там, где подогревается пища.

Когда я иду домой с ужином на дискете, на меня в метро наскакивает человек в этнической одежде и яркой вязаной шапочке. Он вырывает у меня дискету. Я стараюсь задержать его и просыпаюсь оттого, что с огромной силой пинаю стул возле кровати. При ходьбе мне всё ещё больно.

Двоюродный брат Дарвина, Фрэнсис Гальтон, продолжил дискуссию в своей книге «Наследственный гений» (1869). История геологических изменений, согласно Гальтону, показывает, что животные виды постоянно были вынуждены адаптироваться к новым условиям жизни. Цивилизация — это такое же совершенно новое условие существования, с которым человеческому роду предстоит научиться жить. Многим не удалось. Большое число человеческих племён было уничтожено под давлением требований цивилизации. Далее Гальтон замечает, что, «возможно, ни в какой другой период мировой истории уничтожение каких бы то ни было животных видов не затрагивало столь огромной территории и не шло с такой поразительной скоростью, как уничтожение дикарей».

Это должно стать уроком для нас. Ибо даже мы, те, кто создал цивилизацию, уступаем ей. И государственные мужи, и философы, и ремесленники, и рабочие — сегодня равно сталкиваются с ситуацией, которой не в силах управлять, пишет Гальтон.

Вывод ясен, если мы не захотим отправиться тем же путём, что и вымершие животные и народы, мы должны постараться улучшить генофонд и увеличить нашу способность выживать в тех условиях, которые создала цивилизация.

Гальтон посвятил остаток столетия изучению и предложению различных методов по достижению подобного улучшения наследственности. У него было множество последователей — и не только в Германии. Государственный институт расовой биологии в Упсале существовал ещё и в 1950-е годы.

Этот отрывок из Гальтона обсуждается Бенджамином Киддом в его невероятно популярной книге «Социальная эволюция» (1894). Он отмечает там, что англосаксы уничтожали менее развитые народы даже более эффективно, чем это делали другие. Ведомый внутренними импульсами своей цивилизации, англосакс отправляется в чужую страну, чтобы разрабатывать её природные ресурсы. Всё остальное — лишь неизбежное следствие.

Борьба между расами, приводящая к тому, что низшие подчиняются высшим и даже уничтожаются ими — это не что-то прошлое или далёкое. Это то, что происходит у нас на глазах, под эгидой англосаксонской цивилизации, которой мы так гордимся и которую так любим связывать с самыми возвышенными идеалами.

Для расы, которая хочет удержать своё место в соревновании, уничтожение других рас является одним из суровых императивных условий. Мы можем стараться сделать эти условия более гуманными, но полностью их изменить мы не в силах — они слишком глубоко укоренены в тех физиологических основаниях, воздействия которых нам никогда не удастся избежать, пишет Кидд.

Общей для Уоллеса, Грега, Гальтона и Кидда была обеспокоенность тем, что социальный ландшафт не совпадает с начерченной ими картой. Воспроизводятся не те люди. Отбор происходит не в пользу тех, в чью пользу он должен происходить. И тогда единственное утешение — бросить взгляд в сторону расовой борьбы. Там наконец-то теория явно совпадает с реальностью. Потому именно эта реальность однажды породила эту теорию.

Общей для всех них была также и обеспокоенность изменениями в обществе. Оно очень сильно отличалось от того, что они помнили с детства. А что если мы породили общество, которое в один прекрасный день сломает нас так же, как оно сломало дикарей. Не угрожает ли нам оно изнутри тайно подступающим расовым упадком? Не слишком ли далеко отошли мы от природы?

Общим для всех них было желание извинить и оправдать геноцид. Истребление было неизбежным, очевидно, оно добавляло жизненных сил тем, кто истреблял, и имело глубокие тайные причины. К тому же, и не таким уж ужасным оно было для своих жертв.

Быть уничтоженным — это нельзя было назвать «несчастьем», утверждает Гальтон. Скорее это было вопросом безразличия и апатии. Два пола просто потеряли друг к другу интерес после столкновения с цивилизацией, и таким образом их потомство сократилось. Это прискорбно, но вряд ли это можно назвать «несчастьем»…

Но что стало причиной такой апатии? Каковы были те глубокие физиологические причины, о которых так много говорили? В начале 1880-х годов во времена Хоуисона и Мариваля ответы на этот вопрос казались ясными и чёткими.[78] В 1890-х годах они растворились в тумане расизма.

Встать, чтобы застрелили в затылок. Ожидая выстрела, боли, конца.

Нас много. Пока мы ждём, мы пишем. Мы стоим и пишем, прежде чем прозвучит выстрел.

Когда наши тела уже остыли, наконец прибывает денежный перевод на 25 крон. «Спасибо за сотрудничество», — говорится на корешке квитанции.

Полагаю, я сумел показать, что одним из фундаментальных представлений XIX столетия было, что есть расы, народы, нации, племена, которые находятся в процессе вымирания. Или, как выразил это премьер-министр Англии лорд Солсбери в своей знаменитой речи в Альберт-холле 4 мая 1898 года: «Мы можем приблизительно разделить все нации мира на живые и вымирающие».[79]

Этот образ пугающе близко соответствовал реальности.

Слабые народы становятся всё слабее, а сильные всё сильнее, продолжил лорд Солсбери. Такова сама природа вещей: «живые нации присваивают территории вымирающих».

Он говорил правду. В течение XIX столетия европейцы вторгались на огромные территории Северной Азии и Северной Америки, Южной Америки, Африки и Австралии. А «вымирающие нации» вымирали потому, что их земли были отобраны.

Слово «геноцид» ещё не было изобретено. Но само явление уже существовало. Куртц называл его «exterminate all the brutes».

Я не утверждаю, что Джозеф Конрад слушал речь лорда Солсбери. Ему это было и не нужно. Достаточно уже и того, что он читал у Дилка в «Космополисе», у Уэллса в «Войне миров», у Грэма в «Мечте Хиггинсона». Как и все его современники, Конрад не мог не слышать о том непрерывном геноциде, что наложил печать на всё его столетие.

Не он, а мы вытесняем это знание. Это мы не хотим помнить. Это мы хотим, чтобы геноцид начинался и кончался нацизмом. Так нам гораздо спокойнее.

Я вполне уверен, что девятилетний Адольф Гитлер не был в Альберт-холле, когда там выступал лорд Солсбери. Ему и не нужно было. Он уже это знал.

Самый воздух, которым в детстве дышали он и другие люди Запада, был пронизан убеждением, что империализм — это биологически необходимый процесс, который, согласно законам природы, приводит к неизбежному уничтожению низших рас. Это убеждение уже стоило миллионов человеческих жизней, прежде чем Гитлер нашёл ему своё глубоко личное применение.

К середине XIX столетия немцы ещё не уничтожили ни одного народа и потому были в состоянии более критично оценивать происходящее, чем остальные европейцы.

Самое подробное из исследований народов, находящихся под угрозой уничтожения, было проведено Теодором Вайцем в «Antropologie der Naturvolker» («Антропологии примитивных народов») (1859–1862), где были собраны и проанализированы введения многих исследователей-путешественников. Его ученик, Георг Герланд, обратился к проблеме уничтожения в «Uber das Aussterben der Naturvolker» («О вымирании примитивных народов»).

Герланд рассматривает все возможные причины уничтожения, приводившиеся во время дебатов: плохой уход за собственным телом и за детьми у примитивных народов, табу на определённые виды еды, черты характера — такие, как леность, жестокость, меланхолия, сексуальная распущенность, пристрастие к одурманивающим веществам, растущее женское бесплодие, аборты, межплеменные войны, каннибализм и человеческие жертвоприношения, частые смертные приговоры, недружелюбное окружение и, наконец, влияние более высоких культур и методы обращения белых с колонизированными народами.

Он заключает, что именно болезни белых зачастую становились решающим фактором в уничтожении. Даже здоровые белые могут быть заразны, ибо они переносят «миазмы», «болезненную пыль», как в те дни называлось то, что сегодня мы бы назвали бактериями или вирусами.

Миазмы действуют тем сильнее, чем в более удалённом и свободном от этой «пыли» месте живут люди. Европейцы постепенно приобрели сопротивляемость к миазмам, которой не хватает тем, кто живёт на лоне природы. И потому они умирают.

Но ещё более важным фактором является враждебное поведение белых, вписавшее одну из самых мрачных страниц в историю человечества. То, что можно назвать «культурным насилием», куда действенней, чем насилие физическое, говорит Герланд.

Образ жизни примитивных народов настолько совершенно приспособлен к климату и окружающей природе, что внезапные перемены, сколь бы невинными и даже полезными они ни казались, будут разрушительными. Радикальные перемены, например, приватизация земли, которая доселе была общинной собственностью, разрушают основы всего образа жизни. Европейцы из жадности или недопонимания уничтожают всё, на основе чего когда-то думали, чувствовали и верили туземцы. Когда жизнь для них теряет смысл, они умирают.

Физическое насилие — наиболее ясный и ощутимый способ уничтожения. Кровожадность белых особенно устрашает, поскольку её проявляют интеллектуально более развитые люди. Нельзя сказать, что насилие проявляется лишь в отдельных индивидах, которым можно было бы вменить индивидуальную ответственность, — «нет, жестокости творились всеми поселенцами в колониях или же, в любом случае, происходили с их одобрения; да, даже сегодня насилие не полностью осуждено».

Это никакой не закон природы, что примитивные народности должны вымирать. Пока что лишь несколько таких народностей подверглись полному уничтожению. Ни в чём не обнаружили мы у них ни физической, ни умственной неспособности к развитию, заключает Герланд. Если естественные права туземцев будут уважаться, они будут жить.

Дарвин читал эту работу и ссылается на неё в «Происхождении человека» (1871).[81] Но больше на него повлияли Лайель, Уоллес, Грег и Гальтон, которые уже вывели дарвинистские заключения относительно человека и общества из его же «Происхождения видов» (1859). Дарвина опередили те, кто копировал его, и, кажется, его соблазнили их более выгодные предложения.

На рубеже веков немецким авторитетом в этой области был Фридрих Ратцель. Он посвящает десятую главу своей «Antropogeographie»[82] (1891) «упадку народов низших культур при контакте с культурой (цивилизацией?)»

До сих пор, пишет он, было печальным правилом то, что народы низкого уровня развития погибали при контакте с народом высокой культуры. Это относится практически ко всем австралийским, полинезийским, североазиатским, североамериканским народам и многим народам Южной Африки и Южной Америки.

«Теория, в соответствии с которой это вымирание предопределено внутренней слабостью расы, ошибочна».

Это европейцы являются причиной уничтожения; поскольку «высшая раса» явно в меньшинстве, она должна ослабить туземцев, чтобы добиться господства. Туземцев убивают, доводят до обнищания, изгоняют, разрушают их общественные устои.

Основной чертой политики белых является нападение сильных на слабых с целью забрать у них земли. Самые грандиозные формы этот феномен принял в Северной Америке. Жадные до земли белые селятся между слабыми и частично пришедшими в упадок индейскими поселениями. Во времена Ратцеля всё возрастающая иммиграция на индейские земли, шедшая вопреки договорам, являлась одной из главных причин истребления индейцев.

Пока что Ратцель говорит то же, что и Герланд. Со времён Вайца это и было точкой зрения всей немецкой антропологии. Ведь колоний у немцев не было.

Однако в начале 1890-х годов колониальные амбиции появились и у Германии. В тот же года, когда Ратцель публикует свою «Antropogeographie», он становится членом Пангерманского союза, радикальной правой организации, одним из программных пунктов которой является создание немецкой колониальной империи.

Это породило и некоторые противоречия во взглядах Ратцеля по вопросу об истреблении низших рас.

Вопрос в том, не происходит ли этот «прискорбный процесс» по какой-то демонической необходимости, продолжает он. Насилие и присвоение земли — это в самом деле основные причины упадка туземных народов. Но было бы слишком просто считать, что они вымирают только поэтому.

Стоит нам посмотреть глубже, как мы увидим, что европейское наступление лишь усиливает уже существующее зло. В народах с малой культурой таятся внутренние силы разрушения, приходящие в действие при малейшем поводе. Поэтому их упадок нельзя рассматривать лишь как результат нашествия более развитых рас.

Нет, дело в том, что малокультурным народам свойственная фундаментальная пассивность характера. Они скорее предпочтут страдать от обстоятельств, сокращающих их численность, чем преодолевать их. Контакт с европейцами просто активизирует процесс и так уже происходящего вымирания. Многие народы на низких степенях культурного развития вымерли по внутренним причинам, без всяких нападений извне.

Так Ратцель проделал полный круг. Теперь он утверждает то, что отрицал в начале. Для будущего строителя империи новая точка зрения была, несомненно, более удобной.

Евреев вряд ли можно было считать «людьми более низкой культуры» в том смысле, как об этом говорит Ратцель. Стандартное обвинение против евреев было обратным: они занимают уж чересчур господствующее положение в культурной жизни Германии.

Однако в своей книге «Politische Geographie» (1897) Ратцель умудряется объединить евреев с народами, по его мнению, обреченными на уничтожение. Вместе с «низкорослыми охотниками Африки» и «подобными бесчисленными существами» евреи и цыгане помещаются Ратцелем в класс «бродячих людей, не имеющих своей земли».[83]

Земли без людей, с другой стороны, больше не существует. Даже пустыни сегодня не могут считаться пустыми, никому не принадлежащими пространствами. Поэтому растущий народ, которому нужно больше земли, должен завоёвывать себе землю, «которая превращается в необитаемую при помощи убийства и выселения её жителей».

Ещё Перикл опустошил остров Эгина, чтобы подготовить место для переселенцев с Аттики. Рим проводил точно такие же выселения. С тех пор необходимость в этом только возрастала, ибо необитаемой земли становилось всё меньше и меньше и наконец не стало вовсе. «Колонизация уже давно превратилась в выселение».

История американской колонизации даёт множество примеров подобного переселения и перемещения народов. «Чем выше стоит уровень культуры иммигрантов по сравнению с уровнем изначальных обитателей этих мест, тем легче идёт процесс…» Соединённые Штаты — это лучший пример быстрой пространственной экспансии: от 1,8 миллиона квадратных километров в 1783 году до 4,6 миллионов квадратных километров в 1803-ем и 9, 2 миллионов в 1867 году.

Европа — самый густонаселённый континент с самым быстрорастущим населением. Колонии для Европы — необходимость.

Но ошибочно думать, что колонии должны быть исключительно по другую сторону океанов. Пограничная колонизация — тоже колонизация. Те оккупированные территории, что находятся под рукой, куда легче защищать и ассимилировать, чем удалённые. Распространение России в Сибирь и Центральную Азию — самый важный пример подобного типа колонизации, утверждает Ратцель.

Так же явно, как статуя Карла XII в стокгольмском Кунгстредгордене с её указующим перстом, Ратцель дал понять, где, по его мнению, находится будущее политической географии Германии.

Гитлеру подарили книгу Ратцеля в 1924 году, когда он находился в тюрьме Ландсберг и писал «Майн Кампф».

На ужин жабы. Живые жабы. Просыпаюсь прямо перед тем, как откусить жабе голову. Она всё ещё пульсирует у меня в руке.

А как тогда насчёт международного права?

Британцы всегда считали собственную экспансию само собой разумеющимся правом. Французскую экспансию в Северной Африке и русскую экспансию в Центральной Азии, с другой стороны, они рассматривали как предосудительные акты агрессии. А что немецкая экспансия является в высшей степени аморальной — на этом сошлись и французы, и русские, и британцы.

Роберт Нокс вывел заключение, что правда — в силе:

«Теперь, когда я пишу эти строки, кельтская раса готовится захватить Северную Африку по тому же праву, что мы захватили Индостан; по праву мощи, физической силы, поскольку единственное реальное право — это физическая сила[84]».

Британцы теперь возмущаются французским вторжением и видят в нём беспощадную агрессию. Мы забываем, говорит Нокс, что «законы сделаны для того, чтобы связывать слабых и быть нарушаемыми сильными». Неужели мы и вправду ожидали, что могущественная Франция согласится оставаться «стиснутой, сжатой, заточенной» внутри своих границ, которые положили ей случай и венная фортуна? Конечно, нет.

И это уже притом, что Франция рассматривается просто как нация! Если же мы посмотрим на неё более широко и вспомним, что Франция представляет собою расу, то мы поймём, что французские притязания полностью обоснованны. «Люди кельтской расы требуют себе долю в мировом наследстве, которая соответствует энергии, численности, цивилизованности и мужеству».

Так написал Нокс в 1850 году. Тот же самый аргумент теперь зазвучал и по-немецки в качестве главного мотива немецкой экспансии на Восток.

Будучи преподавателем немецкого языка в Глазго (1890–1900), Александер Тилле хорошо ознакомился с британской имперской идеологией. Он германизировал её, связав Дарвина и Спенсера с теориями Ницше о сверхчеловеческой морали и новой «эволюционной этике».

В области международного права эта этика означала, что прав сильнейший. Вытесняя низшие расы, человек делает лишь то, что делают лучше организованные растения с хуже организованными, что более высокоразвитые животные делают с менее развитыми. «Все исторические права недействительны перед правами сильнейшего», — пишет Тилле в работе «Служение народу» (Volksdienst) (1893).

В природе высшие всюду торжествуют над низшими. Более слабые расы вымирают, даже если и не пролито ни капли крови. «Право сильной расы — уничтожить более слабую».

«Когда эта раса не сохраняет способности к сопротивлению, у неё нет права существовать. Тот, кто не может поддерживать себя, должен смириться с тем, что исчезнет».[85]

Эти железные «законы» были сформулированы Тилле столь общим образом, что их легко можно было применить не только к неевропейским примитивным народам, но и к экономически менее успешным народам Европы.

На следующий, 1894, год, газета Пангерманского союза Alldeutche Blatter заявила, что условия, для выживания германской расы могут быть обеспечены только на «высвобождаемом пространстве», простирающемся от Балтики до Босфора. «В ходе этого процесса нас не должен останавливать тот факт, что низшие народы, такие, как чехи, словенцы, словаки, прекратят своё бесполезное для цивилизации существование. Только «люди высшей культуры» имеют право на собственную нацию[86]».

Когда большие мальчики идут в атаку, я держу оборону на верхнем этаже дома моего детства. Я встречаю их на лестнице и защищаюсь, отламывая большие куски перил и балясин, используя их как оружие. Но они слишком лёгкие, хрупкие, как меренга, и мгновенно распадаются на куски. Меня в секунду одолевают.

Затем со стен моих родителей слезают обои и падают на пол. Не то, чтобы мне особенно нравились эти пёстрые обои с большими цветами, но всё же меня пугает, что они падают. Повторяющийся рисунок — это как бы скелет, даже если он расположен вовне. Вся архитектура жизни падает, оставляя после себя голые стены.

В Юго-Восточной Африке в 1904 году немцы продемонстрировали то, что и они владеют искусством, которое в течение всего XIX столетия практиковали американцы, британцы и другие европейцы, — искусством ускорять вымирание людей «низших культур».[87]

Следуя примеру североамериканцев, народность хереро согнали в резервации, и их пастбищные земли были переданы немецким эмигрантам и колонизаторским компаниям. Когда хереро стали сопротивляться, генерал Адольф Лебрехт фон Трота в октябре 1904 года отдал приказ об уничтожении народа хереро. Любой хереро, обнаруженный внутри германских границ с оружием или без, должен был быть застрелен.

Но большинство из них умерло без насилия. Немцы просто выгнали их в пустыни и закрыли границу.

«Закрытие границы на месяц, проведённое со стальной непреклонностью, — пишет генерал Штафф в официальном военном отчёте. — Предсмертные стоны умирающих и безумные крики ярости… звучали в возвышенной тишине бесконечности».

«Приговор был приведён в исполнение.

Хереро перестали быть независимым народом».

Генерал Штафф гордился подобным результатом. Армия заслужила, как говорится, благодарность своей отчизны.

Когда настал сезон дождей, германские патрули обнаружили скелеты, лежащие в сухих ямах глубиной 21–16 метров, вырытых хереро в тщетных попытках добраться до воды. Почти весь народ — около восьмидесяти тысяч человек — погиб в пустыне. В живых осталось лишь несколько тысяч, приговорённых к тяжёлым работам в немецких концентрационных лагерях.

Таким образом, слова «концентрационный лагерь», изобретённые испанцами на Кубе, англизированные американцами и вновь использованные британцами во времена бурской войны, вошли в немецкий язык и политику.[88]

Причиной восстания стала «воинственная и свободолюбивая натура хереро», заявил генерал Штафф.

Вообще-то хереро не были особо воинственными. Их лидер Самуэль Махереро в течение двух десятилетий подписывал с немцами договор за договором и отдавал большие территории, только чтобы избежать войны. Но точно так же, как американцы Гн считали себя связанными договором с индейцами, так и немцы не считали, что в качестве высшей расы они не обязаны соблюдать договоры, заключаемые с индейцами.

Как и в Северной Америке, немецкие планы на иммиграцию на рубеже веков предполагали, что туземцев нужно прогнать со всех сколько-нибудь ценных земель. Восстание поэтому представлялось вполне желательным как возможность «решить проблему хереро».

Тогда не говорили об «окончательном решении», но смысл был именно такой.

Те аргументы, которые давно уже использовались англичанами, французами и американцами в защиту геноцида, теперь зазвучали и на немецком:

«Народы, или отдельные индивиды, которые не производят ничего ценного, не могут заявлять о праве на существование», — написал Пауль Рорбах в своём бестселлере «Немецкая мысль в мире» (1912). Своей колониальной философии он обучился на посту главы немецкой иммиграции в Юго-Восточной Африке:

«Никакая ложная филантропия или расовая теория не могут убедить разумных людей в том, что сохранение какого-то племени среди кафров в Южной Африке …важней для будущего человечества, чем распространение великих европейских наций и белой расы в целом».

«Только тогда, когда туземец научится производить что-нибудь ценное на службе высшей расы, то есть на службе её и своего собственного прогресса, только тогда он получит моральное право на существование».

Со своего места на террасе на крыше отеля я смотрю на рынок в Агадес. Чёрный человек походит мимо, в отражающих солнечных очках и сером вельветовом костюме. Есть ли у него какое-либо право на существование?

А тот человек в чёрном плаще? Или тот — в красном тренировочном костюме с белыми лацканами? Говорят, красоте всё к лицу, но должно быть так: всё к лицу гордости. Эти люди ведут себя, как короли, прежде всего люди в белых рубахах и развевающихся накидках, с орлиными гнёздами тюрбанов на голове.

Они часто ходят под руку. С собой они не носят ничего, кроме, возможно, зубочистки во рту или меча на поясе.

Их образ жизни под угрозой. С одной стороны номадов-кочевников теснит пустыня, с другой — земледельческие поля, которые сегодня простираются вплоть до границ пустыни.

Когда случается засуха, когда пастбища исчезают и высыхают колодцы, кочевники приходят в Агадес. Некоторые уходят, когда засуха кончается, но большинство остаётся — они слишком бедны, чтобы вновь отправляться на борьбу с пустыней. Они живут вокруг Агадеса, набившись в маленькие круглые палатки, сделанные из волокон пальм, и уже утроили население города.

Они встречаются на верблюжьем рынке. Иногда я тоже отправляюсь туда, когда пыль не даёт мне больше работать. Сильный вечерний ветер окутывает людей и животных пыльным облаком. В этой дымке плотно закутанные люди стоят и рассматривают друг у друга верблюдов.

Верблюды протестуют против каждого обмена громкими обиженными голосами. Их рты пепельно-серы и отвратительно пахнут, их языки остры, как клинья. Они шипят как драконы, страшно кусаются и неохотно поднимаются на высокие, дрожащие ноги, чтобы стоять, словно борзые-переростки с раздутыми животами и осиными талиями у задов, надменно взирая сверху вниз на окружающий мир глазами, полными немого презрения.

То же самое высокомерие отличает и их хозяев. Часто они даже не могут себе представить, как можно отказаться от привычного образа жизни. Но они не могут прожить продажей верблюдов друг другу. Не могут они прожить, и доставляя караванами местную соль из Билмы в Туегиддам, когда один грузовик перевозит груза больше, чем сто верблюдов вместе.

На туарегов не охотятся, как на туземцев на Амазонке или в джунглях Борнео, но основа их жизни исчезает, как тающая льдинка. Многим удаётся перепрыгнуть на другие льдины. Старые верблюжьи дворики стали теперь автомастерскими и заправочными станциями. В качестве водителей туареги находят применение своему знанию пустыни.

Другие же презирают подобную перемену или не могут смириться с ней. Их жизнь напоминает замок от моей комнаты в отеле «Л’Эр», из которого выпали все винты, кроме одного, и все движения нужно выполнять в обратном порядке. Я закрываю, чтобы открыть, и открываю, чтобы закрыть…

Немецкий школьный учитель тоже сидит сегодня вечером с нами на крыше. Уже семь лет он проводит свой отпуск в Сахаре и развлекается тем, чтобы забираться как можно дальше на юг до тех пор, пока не придёт время возвращаться домой. Завтра он сядет на автобус до Ниамея и полетит домой в Германию, где, как сообщает нам его потрескивающий транзистор, неонацисты почти каждую ночь нападают на лагеря беженцев. В Швеции тоже подожгли кварталы беженцев. В Париже Ле Пен выступает с первомайской речью…

«Я слушал его, — говорит французский инженер, работающий на «Мишлене» в Нигерии. — Я считал, что когда фашизм вернётся, он вырядится в яркие, приветливые цвета, так что его будет трудно узнать. Я не думал, что он снова придёт в коричневой рубашке и чёрной коже.

Я не думал, что он будет бритым наголо, будет носить свастику на груди и одеваться в сапоги и офицерскую портупею. Я не думал, что он будет называть себя «национальным и социальным».

Но именно так узнаваемо фашизм и возвращается, с гордостью за своё нацистское прошлое. Всё тот же рёв после каждой фразы лидера. Всё та же ненависть к чужакам. Та же готовность к насилию. То же уязвлённое мужское достоинство.

«И та же почва, — говорит немец. — После войны все боялись безработицы. Это понимание продержалось двадцать лет. Все знали, к чему это привело и может привести снова. Потом всё было забыто».

Преимущества соблазнительны. Уровень безработицы в 5, 10, 15 или 20 % даёт нанимателям огромный перевес. Рабочая сила стоит на цыпочках и жаждет своей эксплуатации.

Конечно, можно ожидать некоторый экстремизм среди крайне правых — евреям и неграм может не поздоровиться, — но, чёрт возьми, во всяком случае, у людей не будет этого наглого чувства успокоенности, что в любой момент они могут найти другую работу!

И это только начало. Огромные массы безработных — на другой стороне европейской Рио-Гранде, в Азии и Африке. Увидите, что будет, когда они хлынут, говорит немец. Подождите, когда эта граница упадёт так же, как упала Стена, и всё станет одним огромным рынком труда. Кто тогда выиграет на выборах?

Высвобождаемое пространство Пангерманского союза обрело более широкое звучание, когда на рубеже веков Ратцель переименовал его в Lebensraum, «жизненное пространство».

Географ Ратцель изначально был зоологом. В понятии «жизненного пространства» он свёл воедино биологическую теорию жизни с географической теорией пространства в новой теории, начинённой политической взрывчаткой.

Между нескончаемым движением жизни и неизменностью земного пространства «Жизненном пространстве» (Lebensraum (1901; в книжной форме: 1904)).

С тех пор, как жизнь впервые достигла пределов пространства, жизнь всегда боролась за него с жизнью.

То, что называется борьбой за существование, на самом деле является борьбой за пространство. Настоящую «нехватку пространства» мы яснее всего видим у животных, живущих вместе колониями. Кто первый пришёл — всегда занимает лучшие места, кто опоздал — должен довольствоваться худшими. У потомства последних смертность выше, их земля усеяна сотнями трупов.

Тот же оборот события принимают и в человеческой жизни, утверждает Ратцель. Его читатели знали, на что он намекает. Германия была среди опоздавших европейских наций. В мире, который колониальные державы уже поделили между собой, Германии пришлось довольствоваться худшими местами. Вот почему дети безработных умирают в Берлине и Гамбурге — к такому заключению должен был прийти читатель.

Ещё молодым человеком Ратцель путешествовал по Северной Америке и видел, как боролись за земли белые и индейцы. Эта борьба стала для него парадигмой, к которой он постоянно возвращался.

Несколько сотен тысяч индейцев, деградирующих, перемещённых в неблагоприятные зоны, наблюдали за тем, как европеизируется их континент — люди, животные, растения. Испанцы возводили города и управляли индейцами, которые занимались сельским хозяйством. Немецкие и французские поселенцы в Северной Америке отобрали земли у туземцев и сами стали их обрабатывать. «Результатом этого стала истребительная война, наградой в которой была земля, пространство».

Борьба идёт не только за Lebensraum, о котором, например, заботится птица, когда строит гнездо. Борьба захватывает гораздо большее Lebensraum, необходимое для поиска пропитания. Чтобы одним завоевать и удержать своё Lebensraum, другие должны быть вытеснены из него, то есть потерять пространство, — что часто ведёт к ослаблению и вымиранию видов, попросту говоря к тому, что они полностью выходят из пространства.

Нехватка жизненного пространства на Земле делает неизбежным исчезновение старых видов, тем самым освобождая место для эволюции новых. Истребление есть предпосылка творения и прогресса. «История умирания примитивных народов при появлении людей высшей культуры даёт тому множество примеров».

Вопрос о том, насколько утрата пространства старыми видами связана с внутренними причинами, такими, как упадок жизненной силы, а насколько — с победоносным прогрессом новых видов, остаётся открытым. Но можно сказать с уверенностью, что упадок видов всегда выражается в том, что они группируются на всё меньшей территории.

Одной из самых больших загадок в истории эволюции является исчезновение самых старых и больших животных видов, вымерших на пороге третичного периода. Рептилии, господствовавшие на суше и в воде в триасовый, юрский и меловой периоды, вымерли в начале третичного периода и были замещены птицами и млекопитающими.

Мы не знаем, почему. Для нас, говорит Ратцель, достаточно констатировать: одни животные виды заместили в пространстве другие. Вымиранию часто предшествовало падение численности, что также предполагает сокращение их пространства.

Ратцелю не надо было делать выводы самому. Всё было ясно и так: народ, не желающий разделить участь динозавров, должен постоянно увеличивать своё жизненное пространство. Территориальная экспансия — это самый надёжный, по сути, единственный реальный признак жизненной силы нации и расы.

Теория Ратцеля хорошо подытоживала то, что происходило в течение XIX века. Распространение европейцев на четыре континента, рост Британской, Французской и Российской империй — все эти примеры, казалось, демонстрировали, что территориальная экспансия необходима и служит на благо завоевателей. Застой в приросте территорий считался столь же ненормальной и неблагоприятной приметой, как сегодня считается застой в динамике ВВП.

Но даже в 1900 году, когда родилась концепция Lebensraum, этот подход уже устаревал. Размер территорий был решающим фактором для сельскохозяйственных стран, но для стран индустриальных другие факторы были куда важнее. Географически незначительная Германия в конце 1800-х развивала свою экономику так же быстро, как и огромные Соединенные Штаты, и значительно быстрее, чем Британская империя. Технология и образование были уже более важными движущими факторами экономики, чем пространственные размеры.[89]

Теория Lebensraum была обращена назад. Быть может, именно поэтому она и возымела такой огромный успех. Она была очень привлекательна в глазах великой мировой державы, которая последней добилась права подражать предшественникам. «Побеждённые 1870 года» (так именовали Францию в Германии) с тех пор построили вторую по размерам колониальную империю. Почему же не Германия? Немцы отстают. Германия должна нагнать.

Те критерием, который имелся в виду, был не ВВП или экспорт или уровень жизни (все эти цифры в то время развивались для Германии очень положительно), а территория, недвижимость — real estate.

Теория «жизненного пространства» подталкивала Германию использовать ту мощь, что появилась у страны с развитием новых средств производства — промышленность, чтобы приобрести побольше старых средств производства — земли. Приблизительно так же, как новые промышленные бароны показывали свою силу, вытесняя старую аристократию из поместий и усадеб.

Почему? А почему бодибилдер хочет, чтобы мышцы играли? Экспансия была самоцелью, вещью в себе.

Растущий народ, как говорилось, нуждается в пространстве. Народ, который не может «прокормить себя сам», обречён на вымирание. Почему? Нет ответа.

Гитлер начал войну, чтобы получить больше сельскохозяйственных земель за несколько десятилетий до того, как все государства Европы стали платить своим фермерам, чтобы те сокращали обработку земель.

Когда Адольф Гитлер пришёл в политику, одна из возможностей для расширения Германии закрылась. Британский флот, контролировавший моря и океаны, останавливал любые попытки завоевания новых земель в колониях.

Оставался только континент. Кульминацией гитлеровской политики восточного расширения было вторжение в Советский Союз в июне 1941 года.[90]

Немецкая пропаганда представляла эту войну как антикоммунистический крестовый поход. Таким образом Гитлер надеялся завоевать симпатии тех в Западной Европе и Соединенных Штатах, кто ненавидел коммунизм. Но этот крестовый поход никогда бы не состоялся, если бы для этого не было экономических причин.

В ближайшей перспективе завоевание сельскохозяйственных районов на западе Советского Союза должно было улучшить снабжение продовольствием воюющей Германии. А то, что таким образом неизвестное число миллионов людей (zig Millionen Menschen) в Советском Союзе должно было умереть с голоду, являлось бы ещё одним долгосрочным преимуществом.

В перспективе Гитлер намеревался включить эти сельскохозяйственные районы в немецкое Lebensraum. Земля, «которая превращается в необитаемую при помощи убийства и выселения её жителей» (см. Ратцеля), перейдёт в немецкую собственность. Значительно сократившееся славянское население, так же как и хереро в Южной Африке, станет слугами и работниками своих немецких хозяев.

В ночь на 18 сентября 1941 года Гитлер в розовых тонах расписал для своих соратников будущее, в котором Украина и Волжский бассейн станут житницей Европы. Там немецкая промышленность будет получать зерно в обмен на дешёвые потребительские товары. «Мы пошлём Украине платки, стеклянные бусы и другие вещи, которые нравятся колониальным народам».[91]

Конечно, он шутил. Но чтобы понять гитлеровскую восточную кампанию, важно понимать, что в его глазах это была колониальная война. Для войн такого типа применяются особые правила. Об этом ясно заявил ещё в своей работе Politik (1898) излюбленный политолог немецких крайне правых Генрих фон Тришке:

«Международное право оборачивается пустыми фразами, если его положения применяются к варварским народам. Чтобы наказать негритянское племя, надо сжигать деревни, и без уроков подобного рода ничего не добиться. Если немецкий Рейх стал бы применять в этих случаях международное право, это было бы не гуманностью или справедливостью, а только постыдной слабостью».

Фон Тришке только выражал в словах ту практику, которая уже давно применялась европейскими державами и которую Гитлер теперь использовал против будущих «колониальных народов» на Востоке.

В войне с западными державами немцы соблюдали международное право. Только 3Б5 процента английских и американских военнопленных умерло в плену.

Доля погибших советских военнопленных составляла 57 процентов.

В общей сложности было уничтожено 3.3 миллиона русских военнопленных, 2 миллиона из них — в первый год войны, посредством комбинации голода, холода, болезней, расстрелов и газовых камер. Первыми, кого убивали в газовых камерах Аушвица, были русские.

Но есть решительная разница между этими убийствами и убийствами евреев. Из русских нееврейского происхождения только некоторые категории — прежде всего интеллектуалы и коммунисты — должны были быть истреблены полностью. Из других русских, согласно немецким планам, должно было быть истреблено до десяти миллионов или около того, а оставшимся предстояло жить рабами в качестве производственной силы под немецким управлением. Евреи должны были быть уничтожены поголовно.[92]

В этом холокост и был уникален — в Европе. Но история западной экспансии в другие части света показывает много примеров полного уничтожения целых народов.

В желудке раздувается огромный кровянистый пузырь. Весь живот полон чёрной крови.

И вот, как чернеет ноготь на пальце стопы и отпадает, когда под ним сгущается кровь, — точно так же чернеет и отпадает моё тело.

Всё, что остаётся, — кровь, пульсирующая под собственной оболочкой, тонкой и мерцающей, как мыльный пузырь.

Огромная капля чёрной крови, ещё мгновение удерживаемая поверхностным натяжением, — это и есть я, прежде чем я взрываюсь.

«Многие из наиболее отвратительных действий нацистов (в особенности уничтожение евреев)… не были напрямую связаны с империалистическими пунктами нацистской программы», — пишет Вудрофф Д. Смит в «Идеологических истоках нацистского империализма».

Смит — большой специалист в этой области, но, по моему мнению, он ошибается. Империалистическая экспансия предоставила нацистам: 1) практическую возможность и 2) экономические причины для уничтожения евреев; 3) теоретические рамки проекта уничтожения, теория «жизненного пространства» относятся к империалистической традиции. К этой же традиции принадлежит и 4) исторический предшественник уничтожения евреев: геноцид в колониях.

Когда начались массовые убийства евреев, в Германии их оставалось лишь четверть миллиона. Остальные уехали или были изгнаны. Многочисленное еврейское население жило в Польше (1,8 миллиона) и в России (5 миллионов). Возможность полного их истребления предоставлялась Гитлеру только после нападения и захвата этих территорий.

Убийство евреев не было основным намерением этих завоеваний, точно так же, как американцы продвигались на запад не затем, чтобы перебить всех индейцев. Их намерением было расширить немецкое Lebensraum. Русские евреи жили как раз в тех районах, на которые нацелился Гитлер, составляя там 10 процентов от всего населения и до 40 процентов — от городского.

Для истинных нацистов истребление евреев означало выполнение центрального пункта программы партии. Для менее истинных это было практическим способом уменьшить потребление продовольствия и освободить место для будущих немецких поселенцев. Немецкие бюрократы говорили о «деевреизации» (Entjudung) как об избавлении от «лишних ртов» (uberzahligen Essern) и, таким образом, о создании «баланса между населением и запасами продовольствия».

В течение всей его политической карьеры Гитлером руководил фанатичный антисемитизм, коренящийся в более чем тысячелетней традиции и не раз приводивший к убийству и даже массовому истреблению евреев. Но шаг от массового истребления к геноциду был сделан лишь тогда, когда традиция антисемитизма встретилась с традицией геноцида, возникшей во время европейской экспансии в Америку, Австралию, Африку и Азию.

Согласно теории «жизненного пространства», евреи были безземельным народом, как низкорослые охотники Центральной Африки. Они относились к ещё более низкой расе, чем русские и поляки, к расе, которая не может предъявить никаких прав на жизнь. И тогда лишь естественно, что подобные низшие расы (не важно, как они называются — тасманийцы, индейцы или евреи), подлежат уничтожению, если оказываются на пути. Другие ведущие западные народы поступали точно так же.

Нацисты навесили евреям звёзды на пальто, собрали их в «резервации» — точно так же, как когда-то собирали индейцев, хереро, бушменов, амандабеле и всех прочих «детей звёзд». Они сами умирали, когда им прекращали давать пищу. Ведь то, что люди низшей ступени развития умирают при контакте с высококультурными народами, всегда составляло печальное правило. Если они умирали недостаточно быстро, надо было из милосердия прекратить их страдания. Они же всё равно должны были умереть.

Аушвиц был лишь современным промышленным применением политики уничтожения, на которой давно уже покоилось европейское мировое господство.

Убийство евреев, как и любое другое событие, сколь бы уникальным оно ни было, надо рассматривать в историческом контексте.

Арно Дж. Майер в своей противоречивой книге «Почему не сокрылись небеса? «Окончательное решение» в истории»» возвращается далеко назад, к ужасам Тридцатилетней войны, к штурму Магдебурга 10 мая 1631 года, когда было убито тридцать тысяч мужчин, женщин и детей, и даже ещё дальше — к массовому истреблению крестоносцами тысячи ста невинных жителей Майнца в 1096-м году, — чтобы найти параллели к массовому убийству евреев во время Второй Мировой войны.[93]

С другой же стороны, в книге нет даже упоминания о европейской работорговле, которая насильственно перевезла с континента на континент пятнадцать миллионов «негров» и, возможно, истребила столько же. Нет там никакого упоминания и о европейских колониальных войнах и карательных экспедициях 1880-х и 1900-х годов. Если бы Майер бросил взгляд в этом направлении, он нашёл бы здесь столько примеров зверского истребления, основанного на явно расистских убеждениях, что Тридцатилетняя война и крестоносцы показались бы ему тогда неоправданно далёкими.

В моём путешествии через Сахару я побывал в двух «Майнцах».

Один называется Заатча, там в 1849 году французами было истреблено поголовно всё население. Другой — Лагуат, там декабря 1852 года после штурма была уничтожена уцелевшая треть населения, в основном женщины и дети. В одном колодце было найдено 256 трупов, трупы животных никто не считал.

Вот так обращались с низшими расами. Говорить об этом не считалось хорошим тоном, но и скрывать тут было нечего. Это была принятая практика.

Хоть какие-то дебаты по этому поводу начинались лишь в редких случаях — например, после событий, имевших место, когда Джозеф Конрад писал «Сердце тьмы», а центральноафриканская экспедиция была уже на пути в Зиндер.

Автобус на Зиндер выезжает в 7:30. на рассвете я нахожу человека с тачкой и прошу его помочь мне с компьютером и чемоданом. Это холодное и ветреное утро, несколько костров мерцают возле палаток через дорогу, ещё горят несколько тусклых ламп, приглушаемых светом зари.

Через полчаса появляется водитель и начинает мыть окна в большом белом грузовике «рено», переоборудованном в автобус. По бокам машины надпись огромными красными буквами: Societe Nationale de Transport Nigerienne.

Начинают собираться торговцы сигаретами и леденцами. Дрожащий человек продаёт красные орехи, которые лежат у него очищенными, неприлично обнажёнными на подносе. Ярко-жёлтая детская шапочка обрамляет антрацитово-чёрное лицо.

В половине девятого пассажиров вызывают по пассажирскому списку и каждому дают кусочек бумаги, который после ещё одной переклички обменивается на билет, уже позавчера зарезервированный и оплаченный.

Человек стоит на бочке и бросает багаж водителю, который закидывает его на крышу автобуса. После этого станционный смотритель заходит в автобус и, стоя внутри, откуда его очень трудно расслышать, начинает третью и окончательную перекличку. Я пропускаю своё имя и таким образом теряю заранее зарезервированное место впереди. Остаются только задние места.

Я всё ещё могу передумать. Я всё ещё могу спрыгнуть. Здесь, сидя сзади, мне ни за что уже не справиться с тряской. А когда мы окажемся в пустыне, возврата не будет. Придётся ехать и ехать, восемь часов, что бы ни случилось. Сейчас, в этот момент, и только сейчас, у меня есть шанс выйти.

В момент отправления, как всегда, всё та же смесь паники и радости. Как влюблённый теряет опору под ногами. Что будет дальше? Понятия не имею. Знаю только, что я бросился куда-то с головой.

Во главе центральноафриканской экспедиции 1898 года стояли капитан Вуле и лейтенант Шануан.[94]

Поль Вуле, тридцати двух лет, сын врача, питал, по словам коллег-офицеров, «истинную страсть к крови и жестокости, иногда сочетавшуюся в нём с глупой чувствительностью». Он был, как говорили позже, слабой личностью, попавшей под полное влияние двух злых людей, своей темнокожей любовницы и Шануана.

Шарль Шануан, сын генерала, считался порывистым, беспощадным и жестоким — «жестоким из равнодушия и для удовольствия». За два года до этого, в 1896 году, эта пара друзей захватила Уагадугу, в теперешней Буркина-Фасо, и продемонстрировала большое мастерство по части сжигания деревень и убийства туземцев. Перед этой новой экспедицией Вуле расписывал губернатору Судана, как сломит сопротивление, сжигая деревни дотла.

Так, несмотря на всю свою репутацию, а может, и благодаря ей, Вуле был назначен главой экспедиции, которая должна была обследовать район между Нигером и озером Чад и отдать его, как тогда выражались, «под французское покровительство».

Во всём остальном приказы, ему отданные, были крайне туманны. «Я не претендую на то, что могу дать вам какие-либо инструкции по поводу того, каким путём следовать или как вести себя в отношении местных вождей и племён», — скромно написал им министр колоний.

Вуле получил полную свободу применять те методы, которыми стал известен.

450 километров от Агадес до Зиндера — это 450 километров неровной дороги, засыпанной огромными блуждающими песчаными дюнами, которые яростно бросают автобус вверх и вниз.

Водитель ведёт машину на большой скорости, чтобы успеть добраться до заката. Как будто сидишь на прыгающем отбойном молотке. Из-за вибрации жир у меня в крови, должно быть, сбился в масло.

Надо быть постоянно готовым приподняться на сиденье и принять толчок на бёдра и мускулы рук, а не на позвоночник. Однако я попускаю каждый четвёртый или каждый десятый толчок: не вовремя замечаю, что водитель снимает ногу с акселератора, и меня внезапно со всей силой бросает прямо к центру Земли. Весь мой позвоночник обрушивается вниз, и межпозвоночные диски принимают удар на себя.

Первые несколько часов ветер очень силён. Пыль превращает день в белую ночь. Песок мчится через степь и саванну. Тонет белая степная трава, кусты в отчаянии несутся верхом на волнах песка. В пелене пыли иногда просвечивают случайные деревья и смутные фигуры людей, что побиваются вперёд, подгоняемые ударами летящего по воздуху песка.

Когда начинается пустыня, кажется, что атакует песок, но губит в пустыне не он, а сухость. Мёртвые растения уже не могут останавливать и закреплять блуждающие дюны. Мы едем часами по редкому лесу, в котором живым осталось лишь одно дерево из сотни. Белые стволы лежат на земле, как искорёженные скелеты.

После пяти часов в пустыне мы неожиданно оказываемся среди полей. Граница земледелия всё продвигалась вперёд, пока не совпала с границами пустыни. И того хрупкого жизненного пространства, которое некогда обнаружили между пустыней и полем кочевники-номады, больше не существует.

Здесь, по границе пустыни, в 1898 год и шла маршем центральноафриканская экспедиция. Она состояла из девяти французских офицеров, семидесяти солдат регулярной сенегальской армии и тридцати переводчиков и «агентов». Вдобавок были наняты четыреста солдат для «вспомогательного отряда» из африканцев, которые шли воевать вместе с французами и принимали участие в сражениях ради последующего грабежа. В Тимбукту к ним присоединилось ещё девяносто сенегальцев, отданных в распоряжение экспедиции подполковником Клоббом.

Вуле взял с собой огромное количество оружия и боеприпасов, но не захватил ничего для оплаты носильщиков. Его люди просто отловили восемьсот человек и сделали носильщиков из них. Последние были одеты для жаркого климата, преобладающего там, где их поймали, и страшно страдали во время холодных ночей в пустыне. Разразилась эпидемия дизентерии, и сто сорок восемь носильщиков умерло во время первых двух месяцев экспедиции. А Шануан сам показал пример, как надо убивать тех, кто попытается бежать.

Они реквизировали продовольствие в деревнях, естественно, ничего не платя. Вместе с багажом и любовницами экспедиция разрослась до тысячи шестисот человек и восьмисот животных. Она продвигалась как рой саранчи по районам, которые обычно живут на грани голода. Ни у одного из командиров не было никакого опыта жизни в пустыне. Экспедиция курсировала между колодцами, гонимая необходимостью снабжать людей и животных сорока тоннами воды ежедневно.

А в это время Джозеф Конрад сидел за своим чиппендейловским столом на ферме Пент в Кенте, набрасывая рассказ о Куртце, историю о преступлениях, совершённых во имя Цивилизации и Прогресса.

И события в современном французском Судане вряд ли могли оказать на него влияние, поскольку он ничего о них не знал.

Только 29 января, когда Конрад уже почти закончил повесть, один французский офицер, лейтенант Пето, был отослан назад «за недостаток дисциплины и энтузиазма». Только 5 февраля Пето написал длинное пятнадцатистраничное письмо своей будущей жене в Париж, где рассказал о некоторых из тех преступлений, в которые оказался вовлечён.

С захваченными носильщиками обращались плохо, им отказывали с медицинской помощи на протяжении всей эпидемии дизентерии. Те, кто не мог продолжать путь, были обезглавлены. Двенадцать носильщиков были застрелены при попытке к бегству, остальные — скованы цепью за шеи в группы по пять человек.

Чтобы рекрутировать новых носильщиков, французы выслали патрули, которые на рассвете окружали деревни и стреляли в каждого, кто пытался бежать. В качества свидетельства о выполнении приказа солдаты приносили с собою отрезанные головы. Вуле приказал надеть головы на колы и выставил их, дабы запугать местное наседление и добиться его полного подчинения.

В Сансан-Хауса, деревне, уже находящейся под «французским покровительством», Вуле отдал приказ убить тридцать женщин и детей — штыками, чтобы сэкономить на патронах. По словам вождя Курти, жертв было ещё больше. «Я ничего им не сделал, — сказал он, я дал им всё, чего они просили. Они велели мне в три дня передать им шесть лошадей и тридцать голов рогатого скота. Я сделал это. И всё же они убили всех, кого поймали: сто одного человека — мужчин, женщин, детей».

Невеста Пето отправила это письмо своему депутату в парламент, и в середине апреля правительство вмешалось.

Губернатор Судана отдал приказ подполковнику Клоббу в Тимбукту найти Вуле и отстранить его от командования.

Подобно тому, как в конрадовской повести Марлоу отправляется вглубь страны на поиски Куртца, точно так же и Клобб отправился на поиски Вуле. По следам его было легко идти: они состояли из руин и трупов, число которых ужасающе возрастало по мере того, как Клобб приближался к экспедиции.

Клобб обнаружил трупы проводников, которые не угодили Вуле и были повешены живыми, достаточно низко, чтобы гиены могли отъесть им ноги, тела же были оставлены стервятникам. Рядом с сожжённой деревней Тибири, в 193 километрах от Зиндера, Клобб обнаружил тринадцать женских тел, повешенных на деревьях. Около Коран-Кальо, ближе к Зиндеру, висело два детских трупа.

В июле 1899 года Клобб прибыл в деревню Дамангара, где ему сказали, что Вуле находится лишь в нескольких часах ходу.

Посреди ночи звонит мой отец. Удивлённый и смущённый, я бегу через гостиничный двор во тьме, чтобы ответить на звонок у стойки администратора. Когда я поднимаю трубку, я не слышу ничего, кроме глухого треска.

Но мне и ждать-то нечего, понимаю я, когда просыпаюсь. Ведь отец умер.

Жара заключает меня в мокрые объятья. Жара в Сахаре жалит, как удар плетьми, но только там, куда падает луч солнечного прожектора: в тени — прохладно, ночью — холодно. Здесь, в Зиндере, температура летом падает ниже пяти градусов.

Вены вздуваются и змеятся под кожей, пульсируя, угрожая взорваться. Руки и ноги раздуваются, в ступнях колет, пальцы напоминают маленькие дубинки, кожи не хватает. Лицо распухает, становится пористым и открытым. Из пор потоком бьёт пот, он начинается внезапно, как когда тяжёлая капля дождя ударяет по коже.

Я чувствую обжигающий жар на внутренней нижней стороне руки и замечаю, что она легла мне на живот. Я обжёгся о собственное тело.

Вся плоть раздувается, наполняется, начинает течь. Одно движение — и тело промокает насквозь. Не двигаешься — и всё равно весь мокрый.

Я столько пью, что нарушаю солевой баланс тела. Тогда я ем соль, и приходится пить ещё больше. Живот раздувается, тело хлюпает, ничего не помогает.

На следующее утро я сижу, как обычно, в библиотеке Французского института, читая дневник Клобба.[95] Но разум мой застывает, как сгущённая кровь в голове, и мой полдень начинается всё раньше и раньше, погружаясь всё глубже и глубже в пекло отупения.

Вечерами, пока я сижу у владельца гостиницы в ожидании новостей по радио, я слышу море в поднимающихся и опускающихся радиошумах. Надо мною, исполнены потрясающей невозмутимости, покатываются огромные, ревущие валы пространства.

Встреча Клобба и Вуле была даже более драматичной, чем между Марлоу и Куртцем в повети Конрада, к тому времени уже оконченной и опубликованной в журнале «Блэквуд». Марлоу не обязан был, в конце концов, заставлять Куртца вернуться. Куртц был серьёзно болен и сам отправился с ним обратно после некоторого убеждения. Вуле — нет.

Колб послал сержанта и двух солдат с письмом, в котором кратко и вежливо сообщил Вуле, что тот отстранен от командования и должен немедленно вернуться домой. Вуле ответил, что у него шестьсот ружей против Клоббовых пятидесяти и что он откроет огонь, если Клобб приблизится.

13 июля Вуле казнил сто пятьдесят женщин и детей в качестве наказания за смерть двух своих солдат во время нападения на ближайшую деревню. В тот же день он ещё раз написал Клоббу и предупредил, чтобы тот не думал приближаться.

Клобб был убеждён, что ни сенегальские солдаты, ни французские офицеры не смогут принудить себя застрелить старшего офицера. Он рассчитывал, что те девяносто солдат, которых он одолжил для экспедиции, предпочтут послушаться скорее его, чем Вуле. Но он не знал, что Вуле и Шануан скрыли его письмо от других белых и отослали их с разными поручениями, оставив при себе только тех чёрных солдат, которые преданы лично им.

14 июля, в день взятия Бастилии, солдаты Клобба и Вуле стояли друг против друга. Клобб дал приказ своим людям не открывать огонь ни при каких обстоятельствах. Затем он стал медленно приближаться к Вуле, который приказал двум своим солдатам дать два залпа в воздух. Когда Клобб был уже на расстоянии слышимости, он остановился и обратился прямо к солдатам.

Вуле был взбешён и, угрожая пистолетом, заставил своих людей выстрелить в Клобба. Раненый Клобб упал — всё ещё призывая солдат не открывать огонь. Следующий залп прикончил его…

Находясь в Африке, Вуле, естественно, не читал недавно опубликованной повести Конрада о Куртце, белом человеке, который благодаря магии и страху поставил себя королём над чёрным царством в центре континента.

Но когда белые офицеры вернулись в тот вечер, Вуле рассказал им о том, что случилось, и предложил им точно такой же выход: они продолжат свой путь на озеро Чад, и образуют там собственное королевство, «сильную, неприступную империю, окружённую безводной пустыней».

«Я больше не француз. Я чёрный вождь», — сказал Вуле.

На следующий день чёрные сержанты сговорились о мятеже. Вуле был предупреждён об этом переводчиком, которого он немедленно расстрелял за то, что тот не предупредил его раньше. Верхом на лошадях вместе с Шануаном он обратился к солдатам, одновременно паля в них. Солдаты ответили огнём и убили Шануана. Когда Вуле попытался подойти к лагерю на следующее утро, его тоже застрелили. Французские офицеры собрали военный совет и решили продолжить экспедицию. Они двинулись к Зиндеру и захватили город.

Владелец отеля сидит весь день во дворе, разговаривая со своим попугаем: его голос мягкий и ласковый, совсем не такой, как тот отрывистый командный крик, который он использует при контакте с внешним миром.

Иногда он выводит и двух своих собак и выгуливает их во дворе. Его приёмный сын курсирует между нами — красивый мальчик, сын его покойной экономки.

Я — единственный гость.

Я весь погружён в историю Зиндера. Оказвыается, в то же время куда более многочисленная французская экспедиция, пересекшая Сахару летом 1899-го, двигалась по направлению к Зиндеру. Со стороны других французов было крайне неосмотрительно захватывать этот город.

Но остатки центральноафриканской экспедиции прибыли туда раньше. Именно им досталась слава победы при взятии Зиндера. Тем самым офицеры экспедиции надеялись, что их преступления забудут.

И они были правы.

Когда об убийстве Клобба стало известно в Париже, то 23 августа было начато официальное расследование. Собрав три огромных коробки свидетельств и документов, следователи нашли только одно возможное объяснение: климат. Вуле, должно быть, сошёл с ума в африканской жаре.

Преступления других были прощены и забыты, и Франция оставила за собой захваченные владения.

В 1899 году к власти в правительстве пришло левое крыло, и ему не хотелось углубляться в это дело. Правому крылу этого хотелось ещё меньше. И страшная правда осталась погребённой в картонных коробках.[96]

Но со временем факты «просочились». Конечно, образованные французы знали приблизительно или даже довольно точно, каким путём захватываются и управляются их колонии.

Точно так же, как образованные французы в 1950-х и 1960-х годах знали, чем занимаются их части во Вьетнаме и Алжире.

Точно так же, как образованные русские в 1980-х знали, чем занимаются их военные в Афганистане, а образованные южноафриканцы и американцы того же периода знали, что делает их «военная помощь» соответственно в Мозамбике и Центральной Африке.

Точно так же, как сегодня европейцы знают, как умирают дети, когда над бедными странами вновь раздаётся свист долговой плётки.

Не знаний нам не хватает. Широкая образованная публика, всегда знала о тех преступлениях, что совершались и совершаются во имя Прогресса, Цивилизации, Демократии и Рынка.

Во все времена было выгодно отрицать или подавлять такое знание. Даже сегодня у повести Конрада есть читатели, которые утверждают, что она не является универсальной.

Говорят, что обстоятельства, сложившиеся в Бельгийском Конго короля Леопольда II, были уникальны. Что повесть нельзя рассматривать как обвинение всему цивилизованному миру, поскольку репрессивный бельгийский режим в Конго был единственным в своём роде феноменом, уже осужденным большинством разумных людей.

Но именно в те месяцы, когда Конрад писал свою книгу, сходные и даже более страшные события происходили на другой реке, Нигер, на пути в другую часть того же тёмного сердца.

Нет, бельгийцы не были уникальными, равно как и шведские офицеры у них на службе. Марлоу-Конрад мог рассказать свою историю, используя пример любого из народов европейской культуры. На практике вся Европа действовала согласно максиме: «Exterminate all the brutes».

Официально, конечно, это отрицалось. Но среди своих все всё знали. Вот почему Марлоу и может рассказать свою историю так, как он это делает в повести Конрада. Ему не нужно перечислять преступления, совершённые Куртцем. Ему не нужно описывать их. Ему не нужно представлять доказательства. Потому что никто и не ставит их под сомнение.

Марлоу-Конрад мог вполне спокойно предположить, что и джентльмены, слушающие его повесть на яхте «Нелли»,[97] и читатели «Блэквуда» подспудно знают достаточно, чтобы понять эту историю и в своём собственном воображении достроить те подробности, которые лишь подразумеваются в повести.

Это подавленное знание является фундаментальным предварительным условием всей книги.

Это знание можно было выразить общим и научным языком. Империализм — это биологически необходимый процесс, который, согласно законам природы, ведёт к неизбежному уничтожению низших народов и рас. Можно было бы сказать и так.

Но как это было в действительности, что это на самом деле творило и с уничтожавшими, и с уничтожаемыми, в лучшем случае только подразумевалось.

И вот, когда то, что творилось в сердце тьмы, потом повторилось в самом сердце Европы, его никто не узнал. Никто не захотел признать того, что было известно всем.

Везде в мире, где подавляется знание, то знание, которое, стань оно осознанным, потрясло бы наш образ мира и заставило сомневаться в самих себе, — там везде разыгрывается «Сердце тьмы».

Тебе известно уже достаточно. И мне тоже. Нам не хватает не знаний. Нам не хватает смелости понять то, что мы знаем, и сделать выводы.