Харьков маячил на горизонте громоздкой серой глыбой. Дым сотен труб медленно поднимался к небесам, набухал колеблющейся громадой, струи различных оттенков сплетались, смешивались в мертвенно-пепельную массу — как будто равнина вспухала волдырем, который вот-вот прорвется, и брызнет оттуда что-то опасное, смертоносное.

Игнаш Мажуга, по прозвищу Ржавый, съехал с дороги и остановил сендер. Захотелось посмотреть на город издали, прежде чем окунаться в дымное месиво. Волдырь рос и рос над равниной, ветер отрывал клочья дыма, растаскивал в стороны, но изнутри громады всплывали новые клубы — черные, коричневые, зеленоватые — и латали прорехи, которые норовил проделать ветер.

Игнаш знал, что волдырь никогда не прорвется и ничто не хлынет из дыма, но смерть и так ползет из-под серой громады. Харьков — город оружейников, отсюда во все концы этого убогого мира везут смерть. Смерть имеет разные обличия: вороненые, маслянисто отсвечивающие стволы, тускло поблескивающие головки патронов, плотно упакованных в аккуратные коробки, злая сверкающая сталь клинков, усиленная толченой улиточной скорлупой, да мало ли… смерть знает много способов достичь цели. Вот только жизнь пользуется одним и тем же — проверенным веками. Нелегко приходится жизни.

Игнаш засопел, стянул кепку и взъерошил рыжую шевелюру. На картинке в древней книге, отпечатанной задолго до Погибели, он видел, как выглядел Харьков в старые времена — нагромождение серых многоэтажных зданий под серым небом. Ему пришло в голову, что чудовищный дымовой волдырь, вздувшийся над равниной, походит на призрак того, старого, города. Будто силуэты древних зданий встали среди степи и колышутся под ветром. Да и сам Игнаш Мажуга — не призрак ли? Дым на ветру, тень себя прежнего. Разве такие мысли посещали его прежде, когда весь Харьков слыхал о нем и когда он с удовольствием вдыхал теплый, наполненный гарью и пеплом, харьковский воздух? Раньше Харьков был Мажуге по душе. Город, который дал ему все и который затем все отнял.

Игнаш напялил кепку, покачал головой. Не к добру такие мысли. Скорей бы обделать все дела в Харькове, да и домой. Дома спокойней, дома всегда найдутся заботы, которые помогут прогнать из памяти серые дымные призраки прошлого. И сейчас бы он ни за что не приехал сюда, но так уж сложилось, что отказать Самохе невозможно. Игнаш оказался в таком положении, что без поддержки не устоять. Вопрос жизни и смерти, вот как. Хочешь, не хочешь, а пришлось ехать.

Ближе к городу стало темнее — дым медленно расползался по округе, очертания серого призрака размазались, расплылись, сендер Мажуги уже въехал в тень, вечно накрывающую Харьков. Разминулся с колонной тяжело груженных самоходов и остановился у заставы.

Игнаш въезжал в сектор, принадлежащий цеху пушкарей, потому и эмблема на заставе — два скрещенных пушечных ствола. Само здание было примечательным: приземистое, массивное, а над плоской кровлей торчит хвост авиетки, как будто летательный аппарат свалился с небес и пробил крышу. На самом деле, конечно, ничего такого не случилось, а хвостовую часть установили как трофей. Во время Городской войны небоходы неплохо проутюжили Харьков, но и машин потеряли немало. Харьковчане с гордостью украсили дома обломками авиеток, да и летуны тоже любили прихвастнуть славными делами. Каждый из противников — и Харьков, и Улей — считал, что Городскую войну выиграл он.

Что касается харьковчан, самым заметным последствием налетов стало то, что оружейные цеха зарылись еще глубже в землю. Да они и до Городской войны гнездились в подвалах. Внизу и безопасней, и воздух чище. На поверхности живут разве что изгои, те, кому не нашлось места в цеховой иерархии, кто не смог так или иначе пристроиться внизу. Когда Мажуга жил в Харькове, он редко поднимался на поверхность. Здание заставы с укрепленным наверху хвостом авиетки отмечало въезд в Харьков — то есть спуск под землю. Если проехать поверху дальше — станет трудно дышать из-за дыма.

Когда Мажуга заглушил мотор, стал слышен равномерный рокот — большую часть здания заставы занимала вентиляторная, отсюда громадный пропеллер нагнетал воздух в коллектор, уходящий под землю.

Рычал двигатель, мерно тарахтели подшипники, глухо шипел воздух, втягиваемый в подземный канал. Десятки таких вентиляторных расположены по периметру города, заставы давно уже никого не охраняют, это скорее традиция. На самом деле караульные являются смотрителями, следят, чтобы моторы работали, чтобы воздух исправно поступал вниз. Пройдя через множество фильтров, он попадет в подземный город. Если поставить насосы ближе к центру Харькова — никакие фильтры не справятся, слишком уж много дыма и отравленных газов поднимается из оружейных цехов, вот и пришлось сделать выводы коллекторов на окраинах. Чтобы прогнать воздух по длинным трубам, необходимо много насосов, чтобы работали насосы — необходимо много топлива, когда топливо сжигают — образуется больше ядовитого дыма. Это значит, нужно больше насосов, чтобы прокачивать воздух сквозь все большее число фильтров. Город жжет топливо, отравляя воздух, потому что энергия уходит на очистку воздуха же. Получается замкнутый круг.

Распахнулась дверь, из здания, потягиваясь, вышел караульный, плотный мужик в серой, заляпанной машинным маслом робе. Мажуга слыхал, что кое-где, в Киеве, к примеру, берут плату за въезд и за провоз груза, а в Харькове другие порядки — милости просим, ничего платить не требуется. Из Харькова налегке не уезжают, свою прибыль оружейники так или иначе получат. Но старая традиция осталась — караульному нужно показаться.

— Шо везешь, к кому едешь? — вместо приветствия буркнул пушкарь. Вентилятор работал исправно, и смотрителю было скучно, так хоть с приезжим парой слов перекинуться, и то развлечение.

— К Самохе, по делу.

— Ну?! — Пушкарь оживился. Самоха — важный человек, член цехового правления, к нему не всякий день по делу приезжают, да и не походил Мажуга на важную персону — обычный селюк с виду. — Шо ж за дела к Самохе-то?

— Игнаш Мажуга меня звать. Самоха покликал, а зачем, посыльный не сказал.

— Мажуга? Ржавый? Ты, что ль, и есть Мажуга? А я о тебе слыхал разное…

— Я тоже.

— Чего?

— Говорю, я тоже о себе слыхал разное. Болтают люди, сочиняют всякое. Я им не верю.

— Ага… — Харьковчанин тяжко задумался.

Игнаш врубил двигатель, бросил взгляд на караульного. Тот распахнул робу на груди и задумчиво почесал потную грудь, украшенную татуировкой — скрещенными пушечными стволами и взрывом под ними. Гость повел сендер от заставы, а пушкарь так и не надумал, что сказать, махнул рукой и побрел обратно — скучать дальше под мерный рокот вентилятора.

Въезд на территорию пушкарей был сделан на совесть: широкий портал, перекрытый бетонными плитами, по нему могли бы разъехаться без помех и более крупные машины, чем сендер Игнаша, но сейчас пришлось подождать — навстречу ползла колонна самоходов, выкрашенных черной краской. На капотах красовался символ наемников, желтая подкова. Кузовы у омеговских грузовиков высокие, водителям приходилось держаться середины проезда, чтобы не задеть укосины, которыми был укреплен свод тоннеля. Игнаш остановил сендер перед порталом и подождал, пока проедут омеговцы.

Тоннель был скупо освещен электрическими лампами, расположенными на сводах через каждые два десятка шагов. Светили они паршиво, но внизу оказалось лишь немногим темнее, чем перед въездом — там дымовая шапка была уже достаточно густой, чтобы задерживать солнечные лучи. Поначалу в тоннеле было дымно и пыльно, теплый смрад веял навстречу — выдох Харькова. Потом дорога разделилась на несколько рукавов, между проездами притулились лавчонки и мастерские, в клубах чада мелькали фигуры работников, на всех — маски, в этом месте дышать-то едва возможно, а труженикам целыми днями приходится торчать в дыму. Мажуга миновал развилку и свернул к парковочному отсеку. Здесь освещение было немного ярче, но клубы чада и выхлопных газов свивались под лампами в настоящие облака; все вокруг было серым, покрытым копотью и грязью.

Давненько не приходилось здесь появляться — сезонов шесть, что ли? Но на парковке ничего не изменилось. Все те же бетонные боксы для грузовиков и площадки, разделенные натянутыми тросами, для техники помельче. Даже смотритель тот же, что и в прежние времена, — хромой Агир. Впрочем, пока Мажуги не было в городе, Агир успел продвинуться по карьерной лестнице — заделался старшиной. Ему помогали двое тощих юнцов, а хромой прохаживался с важным видом у въезда на стоянку и раздавал распоряжения. Мажугу он узнал и подошел лично обслужить старого клиента.

— А, Ржавый! — окликнул Агир. — Ты, эт-самое, совсем не изменился.

Мажуга пожал плечами. Он-то считал, что изменился очень даже сильно. Хотя на внешности это не слишком отразилось — он по-прежнему одевался во все красное и коричневое. Куртка из свиной кожи с вшитыми пластинами панцирного волка, брюки из толстой ткани и покрытые рыжей глиной сапоги, да к тому же красная кепка на рыжей шевелюре — вместе получается такое красное пятно. Мажуга знал, что заметно выделяется в сером городе. Раньше он даже гордился этим и прозвище «Ржавый» ему нравилось. Теперь все иначе.

— Здорово, Агир.

— Надолго к нам?

— Сам пока не знаю. Может, нынче и уеду. Но ты держи за три дня. — Мажуга протянул горсть медяков. — Может, когда буду возвращаться, загляну поболтать, а сейчас пойду.

— Вечно ты так — движешься. То туда, то, эт-самое, сюда. А нет бы посидел, рассказал, какая житуха там, снаружи, что нового слыхать.

— Ну так сам понимаешь, дела. А что новости? Ты их прежде меня узнаёшь, ты ж у дороги сидишь, все новости к тебе сами сходятся.

— Это верно. Ну тогда заглядывай, как обратно соберешься. Не ты мне, так я тебе, эт-самое, новости расскажу. Когда еще с правильным человеком, эт-самое, посидеть случиться?.. Эй, ты, урод! Куда прешь?! Туды, туды свертай со своей тарахтелкой! — Агир углядел непорядок на стоянке и бросился распоряжаться, кинув напоследок через плечо: — Ты зайди, эт-самое, зайди, Ржавый, до меня непременно! Посидим как следует, я ради такого случая все дела к некрозу пошлю!.. Эй, олух, а ну стой! Тормози, эт-самое, тормози, чтоб тебя! Куда поперся?!

Мажуга кивнул в спину Агиру и побрел к спуску. На самом деле Харьков начинался не у заставы и даже не в проеме задымленного тоннеля. Он начинался ниже. От парковки Агира в город уводил десяток проходов — и широкие, мощенные бетонными плитами аппарели, и пологие лестницы, и просто дыры в стенах, за которыми в полумраке угадывались уходящие вниз тропинки. Одну из таких тропинок Мажуга и выбрал. Под сапогами хрустел утоптанный щебень, где-то неподалеку мерно гудел вентилятор, над головой глухо гремели пушечные выстрелы — на поверхности, может, как раз над парковкой, пушкари испытывали новую продукцию. Своды едва заметно подрагивали.

Темным коридором Игнаш вышел на широкую улицу, с обеих сторон заставленную лотками и прилавками. По улице в обе стороны медленно тащился людской поток. Вот это и есть настоящий Харьков, торговый город, город, поставляющий Пустоши оружие, а заодно сотни всевозможных безделушек, которые выпускают мелкие мастерские при цехах. Этажи громоздились друг на друга, уходили к сводам, под ними клубилась вездесущая серая пыль. Пыль собиралась длинными извилистыми лентами и плыла под фонарями — в конце улицы работал вентилятор. Эркеры и зарешеченные балконы выдавались над первыми этажами, кое-где сходились совсем близко, едва не смыкались над головой. Каждый клочок пространства в этом подземном мирке являлся ценностью, всякому местечку находилось применение.

И люди, и стены, и выставленные на прилавках товары — все здесь было серым, словно прокопченным. В окнах, на карнизах и над лавчонками горели разнообразные фонари, свет просеивался сквозь пропитавшую воздух копоть и тоже становился серым… В потоке прохожих мелькали дети и подростки в лохмотьях, угрюмые, сосредоточенные, похожие на уменьшенные копии взрослых. Наверняка какая-то банда, до которой почему-то еще не добрались призренцы. Движение мелкоты подчинялось странному порядку, будто крошечные фигурки были частями головоломки. Мажуга сдержал шаг, заинтересовавшись перемещениями мальцов — вокруг чего это они круги выписывают?

Его внимание привлекла сценка у лотка, где толстая тетка, укутанная в платок, продавала слизневые грибы. Мужчина, который остановился купить миску грибов, изо всех сил корчил из себя тертого малого, но манеры выдавали в нем приезжего. Мажуга видел это отчетливо. И жесты, и речь — все в покупателе было не харьковским, местные ведут себя совсем иначе и разговаривают по-другому.

К лотку подкрался один из маленьких оборванцев. Тетка в платке, увлеченная разговором с приезжим, не заметила, как грязная ручонка подцепила куль с грибами, лежавший у самого края прилавка, но воришку застукал покупатель.

— Эй, гляди! — заорал он, тыча пальцем в пацаненка. — Гляди, украл!

Толстая продавщица завозилась среди корзин и коробок, пытаясь развернуться. Тем временем малец ухватил куль, сунул подмышку и уже наладился бежать. Покупатель прыгнул наперерез, цапнул воришку за плечо, тот рванулся, выронил добычу и помчался прочь, оставив клок ветхой дерюги в руках мужчины. Толстая торговка подобрала куль и стала громко ругать нахальных мальцов:

— Распоясались, паразиты! Мутафагово отродье! Призренцев на вас нет, крысята!

Мажуга уже миновал лоток с грибами и, чтобы не стоять столбом без причины, начал перебирать товары на соседнем прилавке. Там седоусый дядька предлагал железные изделия — от ножей до витых из стальной проволоки тросов. Увидев, что Мажуга заинтересовался, он подошел поближе и остановился напротив. Не стал нахваливать товар, соваться с объяснениями, но и держался наготове, ежели что прохожему приглянется. Солидное поведение седоусого Мажуге понравилось, да и товар был неплохой. Если бы не идти сейчас к Самохе, купил бы кое-чего для хозяйства. Тем временем толстуха уговаривала приезжего, который уберег ее от покражи, чтобы купил кулек грибов — обещала за услугу вполцены уступить. Мужчина, слушая ее похвалы, самодовольно заулыбался и принялся ворчать, что, дескать, не тот нынче народ в Харькове, что прежде.

— Разве теперь воровать умеют? Никак не умеют! Раньше-то разве можно было воришку вот этак запросто за шиворот ухватить? Ни в жисть! Вот в нашенское время-то! В нашенское — разве такой вор был? И верткий раньше был, и прыткий… А ну-ка вон тот куль покажь, хозяйка. Не-не, вон энтот, споднизу! Да не, споднизу, говорю!

Тетка никак не могла уразуметь, о каком свертке толкует покупатель, и пока тот, перегнувшись через прилавок, тыкал пальцем, к нему пристроилась девчонка — такая же оборванка, как и давешний грабитель, но постарше. Игнаш едва сдержал ухмылку, когда узкая грязная ладонь скользнула в карман покупателя и тут же показалась обратно — уже с кошелем. Мошна приезжего была полнехонька, но девчонка сработала ловко, ни единая монетка не звякнула. Воровка сунула добычу под лохмотья и скользнула в толпу. Мажуга проследил взглядом за черной, неровно обстриженной головой, мелькающей среди спин и плеч все дальше, потом обернулся к седоусому продавцу:

— Хороший товар. Мне теперь не с руки, по делам иду, но как обратно соберусь — непременно зайду, куплю кой-чего.

Торговец степенно кивнул и разгладил белые усы. Мажуга тоже кивнул в ответ и пошел к центру. Он направлялся к пушкарской управе. Когда он удалился шагов на двадцать, позади заорал обокраденный приезжий — обнаружил пропажу, значит. Теперь Мажуга позволил себе улыбнуться. Зря мужик бранил харьковское ворье, местные мало что хватку не утратили, но еще и придумали, как ловко, в два приема работать. Сперва внимание отвлекли жалким кульком слизневиков, а потом кошель увели у простофили, да еще тетка торговка с ними в сговоре — отвела мужику глаза. Мажуга вспомнил старые времена — вот на таких, как этот приезжий, они с напарником и зарабатывали. Сейчас кошель вернуть было — что? Да плевое дело, вот что. Но теперь Мажуга не сыскарь, хватит с него этой мороки. Вот разве по заказу Самохи что-то провернуть придется, но тут уж дело такое, Мажуге сейчас помощь правления цеха пушкарей очень нужна.

Ближе к цеховой управе ветерок стал заметней, потому что отверстия воздуховода находились в здании. Этих мест Мажуга вовсе не узнавал, здесь всё перестроили совсем недавно — уже после того как он покинул Харьков. Новая управа перегораживала проход, занимая всю ширину подземной галереи, вдоль которой вытянулась улица. Стены и перекрытия еще не вполне пропитались вездесущей копотью и имели более светлый оттенок, чем многоэтажные ячеистые сооружения по сторонам улицы. У входа, под скрещенными пушками, выбитыми на камне, скучали охранники в черных кожаных жилетах, перетянутых скрипящими ремнями. На ремнях — кобуры, из них торчат рукояти пистолетов, все свеженькое, блестящее. И парни молодые — эти, конечно, Мажугу в лицо не могли знать, его время миновало прежде, чем они вошли в возраст. Слегка влажный ветерок дул из открытых окон, Мажуга ощущал, как поток из воздуховодов обдувает кожу лица и даже различал сквозь шум улицы, как рокочет вентилятор внутри управы.

— Кто таков? По какому делу?

— Игнаш Мажуга, к Самохе.

Парни переглянулись. Мажуга слышал, как скрипят их ремни, а чудилось — это мозги пушкарей скрипят, переваривая сказанные им слова. Потом один вроде припомнил:

— Мажуга… это я слыхал… Точно, Самоха ждет когось… Погоди-ка, я схожу старшого спрошу.

Пришлось подождать, пока пушкарь доложит начальству. Зато уж после этого Игнаша без задержек впустили и провели на второй этаж. Пока шли, он оглядывался — двери новенькие, лак еще не успел покрыться здешней черной копотью. Стены тоже блестят свежей краской. Дела у пушкарей идут неплохо, судя по тому как обустроились в новом доме. По дороге попалось несколько человек, кое-кто показался Игнашу знакомым, но имен он не припомнил. По своей прежней деятельности он больше со стрельцами дело имел, то есть с мастерами цеха стрелкового оружия.

Перед дверью с вырезанной эмблемой — скрещенными пушками и взрывом — провожатый остановился, поглядел на гостя со значением, и только потом постучал. Давал понять Мажуге, к каким важным людям его привел. Пустое дело — Мажугу сюда Самоха сам пригласил, так что большой чин пушкарского советника гостя не смущал.

В кабинете сидели двое, Самоха и кто-то из цеховых начальников, но рангом поменьше, чем хозяин кабинета. Мажуга заметил, как второй пушкарь глядит на Самоху — когда тот встал навстречу гостю, младший тоже торопливо поднялся, чтобы от старшого не отстать. Самоха, кряжистый тучный коротышка, полез из-за стола, протягивая руку, и заулыбался так искренне, что Мажуга даже поверил, что пушкарский управленец рад встрече. Когда-то они и впрямь были в добрых отношениях, насколько позволяла разница в положении. Самоха пушкарем был знатным и в должности поднимался быстро, а Игнаш-то все на прежнем месте оставался — росла его слава, да и доходы увеличивались, однако людей в подчинении у сыскаря не прибавлялось. Если работаешь на себя, иного не жди. А работал Мажуга очень даже здорово, до сих пор помнят в Харькове.

Второй пушкарь Мажуге сразу пришелся не по душе. Хотя держался цеховой вежливо и старательно улыбнулся, пожимая квадратную заскорузлую Мажугину ладонь, было в его глазах что-то неприятное, будто ему не нравится этот гость, да приходится терпеть, потому что начальник Мажугу позвал, а подчиненному теперь возражать бесполезно.

Самоха отправил охранника за дверь и, вжимая округлый живот, уселся за стол, Мажуге кивнул на стул напротив себя. Гость стянул кепку, открывая коротко стриженную шевелюру, которую пересекала дорожка седины, проходящая чуть правее макушки и разделяющая голову на две почти равные рыжие части.

— Это Харитон, помощник цехового казначея, — представил второго пушкаря Самоха. — Ну а про тебя, Игнаш, я говорить ничего не стану. Имя твое в Харькове известно.

— Помнят, значит, — покачал головой Мажуга. — Это слышать приятно. А то я уж и сам забывать начал — себя-то прежнего. Рассказывай, Самоха, что за дела у тебя. Для чего звал?

— А ты торопишься, что ли? Сразу к делу! — Самоха притворно огорчился. — Нешто не хочешь так просто посидеть, старое время повспоминать?

— Заботы дома оставил, — объяснил Игнаш. — Но ежели ты позвал, то понимаю так, что дело впрямь важное, мои заботы и погодить могут. А если дело важное, так говори уж сразу, чего тянуть. О прошлых деньках повспоминать и после можно.

— Слышишь, Харитон? — Самоха тяжело завозился на стуле, разворачивая грузное тело к помощнику казначея. — Вот как в прежние-то времена к делам подходили. Сечешь?

— Секу, — с готовностью отозвался тот.

Мажуга украдкой разглядывал Харитона — довольно молодой, но дрябловатый, бледный, как большинство харьковчан. Живут без солнца, в дымном облаке, да и дышат отравой. Здесь-то, в управе, воздух почище, чем на улице, через множество фильтров просеян. Но не все могут такую продувку оплатить, вот и дышат гарью.

— Что же, Игнаш, перейдем к делу. — Самоха перестал улыбаться и сразу будто постарел на десяток сезонов, на круглых щеках проступили тени, морщины по краям рта углубились. — Вышла у нас покража, надобно вора сыскать, да и похищенное возвратить. — Он умолк и уставился на гостя.

— Говори уж, — подбодрил тот, — чего в молчанку играть? Почему к призренцам не пошел?

— Цеху призрения об нашем деле знать не следует, — отрезал Самоха. — Им неведомо было, что у нас такое имущество хранится, и тем более знать не надо, что оно из наших рук ушло. Иначе беды не оберемся. И вообще об этом деле пять человек всего знают. — Управленец для наглядности поднял растопыренную пятерню и добавил: — Вот ты теперь шестой. Я знаю, Харитон знает, глава совета нашего, да казначей, Харитонов начальник, да дознаватель наш — Востряк Птаха. Так что имей понимание.

Мажуга коротко кивнул. Он опасался, что Самоха станет снова играть, умолкать надолго, намеки подкидывать, но управленец теперь, начав выкладывать, больше не останавливался.

— Хранилось у нас такое оружие, что никакая пушка не сравнится. Эх, не так бы надо рассказывать! О подобном оружии надлежит говорить медленно да с расстановкой, чтобы ты понял верно…

— Я понял, — кивнул Мажуга, — ты говори, говори!

— Да нет, не понял ты. Я и сам бы не понял, если просто так вот ляпнуть — «оружие». Это, брат Игнаш, не оружие! Это песня! Это сказка! Это кусок Погибели — вот что это.

Мажуга снова кивнул. Когда оружейник рассказывает об оружии, ему всегда простых слов не хватает, ему песню и сказку подавай. Известное дело.

— Ну вот прикинь, — Самоха даже раскраснелся, — покупает у нас Омега стволы для танкеров своих…

— Знаю, видел их караван. Как раз когда я в город въезжал, разминулись.

— Танкер — грозная сила. А с таким оружием…

— Это ракетная установка, — подсказал Харитон.

— Ну, установка. Что ж ты перебиваешь, молодой? Называется: ракетная установка. С ней против трех, а то и четырех танкеров выйти не страшно, вот что это за штука. А ежели с прикрытием, то и больше четырех танкеров не страшно повстречать. Вот и смекай, Игнаш.

— Смекаю.

— Смекай дальше. Хранили в тайне, в этом самом здании, в управе. Ты, когда схрон этот увидишь, обалдеешь! От всех хранили, призренцы о нем не знали, вот как! Скажу тебе уж, ладно. Я мыслил наладить выпуск таких вот установок, у нас эта вещь за образец была. Работы много, не счесть сколько сезонов уйдет… ушло бы. Много всяких хитрых механизмов там, в установке этой. Но уж если бы мы осилили такую вещь в цеху изготовить — нам ни Омега, да вовсе никто в Пустоши не страшен! Это ж песня, а не оружие!

— Украли, стало быть, — перебил управленца Мажуга. — Из управы унесли?

— Из секретного схрона, — кивнул Самоха и поник. Он выложил все, что требовалось, и теперь как будто устал от рассказа. Оплыл на стуле, как свеча прогоревшая. — Найдешь?

— Найти-то найду, — осторожно сказал Мажуга. — Вещь заметная, такая себя быстро проявит, где ее ни прячь.

— Найти требуется быстро, — теперь заговорил Харитон, — покуда призренцы не пронюхали и пока наших ракет никто в ход не пустил. Иначе секрет наружу выйдет и призренцы докопаются, откуда вещь увели. Нашему цеху тогда…

— Найди, Игнаш, — подхватил Самоха, — найди скорей, за ценой не постоим.

— Сам спешу. Говорю же, дома заботы остались. — Мажуга нарочно во второй раз припомнил свои заботы, чтобы толстяк сообразил. Тот и впрямь понял намек:

— Какие заботы, Игнаш? Если я чем пособить могу…

— Можешь, Самоха. Совсем легко тебе и цеху пушкарскому мою беду разрешить, вам это ни медяка стоить не будет. И за дознание я с вас лишнего не возьму.

Самоха подумал немного, побарабанил пальцами по столу, внимательно разглядывая сыскаря — пытался угадать, что за дело у того. Наконец решился:

— Если впрямь так, как ты сказал, то мы в долгу не останемся. Слово даю, а у пушкаря слово, знаешь ведь, прямое, как пушечный ствол, и верное, как пушечный снаряд. Раз выстрелит — потом обратно не возвертается. Говори уж, что за беда у тебя?

Мажуга склонился и опустил локти на стол. Принимая этот заказ, он рисковал. Понятно, почему Самоха к нему обратился, — человек чужой, в Харькове о Ржавом давно не слыхать, значит, никто не свяжет его поиски с цехом пушкарей. Но и после — кто знает, как у цеховых голова варит? А ну как задумают ненужного свидетеля убрать? Что Мажуга теперь в городе чужой — тоже удобство, никто не заметит, что пропал. В харьковских подземельях чего только ни происходит… Люди пропадают так, что ни слуху, ни духу… Однако Самоха — человек верный. Раньше, во всяком случае, верным был. А просьбу Мажуги он лучше другого может исполнить — если выгорит, сыскарь в большом наваре останется.

— Да не беда, — с притворным равнодушием махнул рукой Мажуга. — Так, для тебя просто безделка, а для меня — забота. Асташку помнишь? Который газом самоходы заправлять ловчится?

— Астах и нам газ заправляет, — осторожно кивнул Харитон. — Да еще трубу к Харькову тянет. Сказал — будет весь Харьков газом снабжать. Если выгорит у него, то большим человеком Астах в Харькове сделается, с цеховыми управами наравне.

— Что ж ты с ним не поделил, Игнаш? — вздохнул Самоха. — Нам с Астахом ссориться не с руки, он выгодный заказчик, трубы ему поставляем. Хотя, если прикинуть, кроме как у нас, где он трубы получит? Да нигде! Никуда он от нас не денется, вот как.

— А мне с Асташкой делить и вовсе нечего. — Мажуга снова откинулся на спинку стула и прищурясь оглядел цеховых. — Он большим человеком будет, а я вряд ли. Мне — что? Хозяйство свое от разора сохранить, всего-то и делов. Он трубу хочет через мою ферму протянуть, с насиженного места согнать грозится. Ты скажи ему, Самоха, что я с пушкарями в дружбе, чтоб не обижал меня зазря.

— Тебя обидишь…

— Мне ж лишнего не надо, — подхватил Мажуга, — я разве против трубы? Ее в землю зароют, глубоко, чтоб ни кетчеры, ни какие еще уроды не тронули. Пусть копают прямо по моему полю, мне не жалко, даже если что из урожая пропадет! Но лишь бы поле за мной осталось, чтоб я по-прежнему был той земле хозяин. А если ремонт какой трубе нужен или еще чего — присылай, Астах, работников, я ж не против! Всегда со всей душой на поле пущу! А только земля — моя. Не хочу я с обжитого места сниматься, больно хорошо обустроился. Приезжай, Самоха, в гости, сам поглядишь!

— Ну, может, и соберусь как-нибудь, — промямлил управленец. — Вот пропажу нашу сыщешь, да и…

— Поговоришь, стало быть, с Астахом?

— Поговорю. А ты когда за дело возьмешься? И какая твоя цена?

— Так прямо вот и возьмусь! — Мажуга пошевелился на стуле, будто уже поднимается. — Показывай, откуда вынесли вещь-то? С того места и начну искать. Ну а ежели найду, цена…

Цеховые притихли, ожидая решения.

— Вы, главное, с Асташкой пособите миром уладить, ну а цена… скажем, пять гривен киевской чеканки… — Говорил Мажуга неспешно, наблюдая за собеседниками, и по выражению их лиц понял, что продешевил — те были готовы дать куда больше. Значит, впрямь боятся, что призренцы узнают? Что ж, это сыскарю на руку. И он так же неторопливо закончил: — Ну, и если за неделю управлюсь — премия, еще пару золотых, а если…

— Какая неделя, Игнаш?! — Самоха аж со стула вскочил, тряся животом. — Скорей, скорей надо!

— А если вора живым возьму — еще пять золотых, — закончил Мажуга.

— Самоха, — подал голос Харитон, — а что, если наш Птаха сам спроворит, без помощи найдет похитителя?

Управленец покосился на Харитона, потом перевел взгляд на Игнаша. Тот кивнул:

— Мне чужого не надо. Если моя помощь без нужды окажется — два серебряка за хлопоты. Ну и с Асташкой, значит, тоже столкуетесь — это в силе остается. По рукам?

Мажуга поднялся со стула и протянул управленцу ладонь. Харитон тоже торопливо подскочил, собирался что-то сказать, но Самоха на него не глядел — кивнул и ответил на рукопожатие.

В коридорах управы дул ветерок. Выходы вентиляционной системы располагались в стенах между лестничными маршами и под сводами в переходах, насосы непрерывно нагнетали отфильтрованный теплый воздух, слегка пахнущий смазкой. Мажуга ждал, что объяснение продолжится по дороге, но Самоха с Харитоном помалкивали, только кивали в ответ на приветствия встречных. Цеховых по пути встретилось немало — так и сновали вверх и вниз по лестницам, большинство в черных безрукавках и рубахах с закатанными рукавами. Многие, распахнув ворот, подставляли влажному ветерку украшенную татуировкой грудь. У большинства рядовых пушкарей и дома-то воздух не такой чистый, как в управе, вот и наслаждаются. Воздух в подземном городе — великая ценность.

Вели Игнаша всё вниз да вниз. Он насчитал шесть лестничных маршей — по два на этаж, пока пушкари не свернули наконец в коридор. Здесь уже не попадалось встречных, зато на лестнице скучал охранник — здоровенный грузный парень. Лицо его в тусклом свете показалось Мажуге ненормально бледным, даже серым. Отвык от Харькова, забыл, как выглядят цеховые, которые целыми сезонами наружу, под солнышко, не высовываются. Увидев процессию, возглавляемую Самохой, здоровяк посторонился и кивнул. Мажуге пришло в голову, что его собственная загорелая рожа представляется бледному охраннику неправильной, слишком темной.

— Склад у вас здесь? — спросил сыскарь.

— Не совсем, — отозвался Самоха. Он о чем-то задумался по дороге, тер лоб и кряхтел на ходу.

— В этом месте хранится только особенное, самое ценное, — подсказал Харитон, который шел последним, замыкая шествие.

Тут и Самоха наконец начал объяснять:

— Сюда меньше народу шастает, здесь у нас и есть схрон. Что в этот подвал снесли, то уже запросто не вытащишь… ну, то есть до сих пор так было. Только если по распоряжению начальства, по моему вот, к примеру. Тогда можно что-то взять, а так — ни-ни.

— И охранник на дверях, — вставил Игнаш.

— И охранник, а как же! — согласился управленец. — Ему приказ строгий дан, чтобы никого и ничего. Стало быть, не могли пронести. Он без приказа начальского ничего не пропустит.

— А вот этот парень, он как? И сменщики его?

— Охрана надежная, им доверие полное. Да и какой смысл охране подставляться? Они же все на виду. И потом — ключи от схрона! Дверь заперта, ключей у охранника нет. Идем, идем, сейчас сам увидишь!

Коридор был освещен похуже, чем этажи выше, но Мажуга отлично разглядел — двери тяжеленные, стальными листами обиты. Насчет замков спрашивать не стал — и без того ясно, что при таких дверях и замки соответствующие. Одна дверь была распахнута настежь — к ней и направился Самоха. Входя, Игнаш пощупал створку, чтобы оценить толщину — ничего себе, вот такую разве что омеговским танкером вынести можно. И замок, похоже, цел. Пока он изучал дверь, пушкари уже прошли в помещение и поздоровались. Тут и Мажуга заглянул в схрон. Перед ним была просторная комната, но внутри оказалось тесно из-за наставленных штабелями ящиков. Сбитые из толстых досок коробы громоздились друг на друге, между ними оставались узкие проходы, в которые тучный Самоха протискивался с трудом. Стены были обшиты листами железа, и вездесущий темный налет покрывал все ровным слоем, так что нутро схрона выглядело равномерно серым.

Мажуга прикинул: вон сколько секретов у цеха пушкарей! Это один они из рук выпустили, а ящиков здесь до некроза много, и в них, конечно, всякое тайное упрятано. Он задержался посмотреть на один из ящиков, но Самоха как будто угадал мысли сыскаря и позвал:

— Игнаш, ты поменьше гляди, что ли. Тебе тут и быть-то не полагается, я уж не говорю — пялиться.

Тут из узкого прохода между штабелями появился крепкий парняга в черной безрукавке и красной рубахе с закатанными по локоть рукавами. Потный чуб прилип ко лбу, пушкарь раскраснелся и шумно отхаркивался — видно, только что лазил на четвереньках, взмок от натуги. В этом подвале вентиляции не имелось и воздух был затхлый, застоявшийся.

— Знакомься, Игнаш, это Птаха, — указал на парня Самоха, — дознаватель наш цеховой.

— Игнаш? — повторил дознаватель. — Ржавый, что ли? Слыхал я, слыхал немало. Ну, будем, что ль, знакомы, Игнаш Мажуга? Меня Востряком кличут.

Ладонь у Востряка Птахи была крепкая и влажная. Говорил он вроде как искренне, но что-то в его манере показалось Игнашу недобрым, настороженно дознаватель пушкарский держался. Игнаш списал это на ревность — небось обидно парню, что ему не доверяют, чужака призвали. Тем не менее говорил Востряк спокойно и уважительно. Сразу повел показывать место, где стояли украденные ящики; там на полу остались прямоугольные пятна, свободные от черного налета, который тоненьким слоем покрывал подземелье.

— Вот тут оно и было, значит… — протянул Самоха, озираясь, будто надеялся углядеть пропажу здесь же, поблизости.

Мажуга не поленился, вытащил из кармана бечевку и замерил отпечатки, спросил, какой высоты были коробы. Востряк терпеливо ответил, а потом заявил, обращаясь к управителю:

— Я так мыслю, что и сам бы управился. Кой-чего уже нащупал. Если сложится удачно, нынче же воров возьму.

Самоха оглянулся на Мажугу, затем кивнул дознавателю:

— Раз Игнаш уже здесь, пусть поглядит, послушает. Сможет помочь — поможет, ну а как не потребуется его подмога, он мешать не станет. Показывай, чего нашел.

Птаха указал в узкий проход между ящиками — тот самый, из которого он только что выбрался.

— Вон это место, там как раз и стояли ракеты.

— Погоди Самоха, — окликнул Мажуга, — ты мне другое место казал.

— А, — махнул рукой управленец, — то место, где установка была. Мы ее поближе к дверям выставили, чтобы глядеть сподручней, ежели для дела что потребуется. А под стеной ракеты — заряды, то бишь, к установке. Их-то ворошить не нужно, к чему они? Вот и подвинули под стенку. Их тоже выкрали, некрозное семя.

Он вслед за Харитоном и Востряком полез в узкий коридор. Мажуга тоже сунулся было поглядеть, но четверым там места не нашлось. Пришлось подождать в сторонке и глядеть поверх штабеля — увидеть оттуда почти ничего не удалось, но слышны были пояснения Птахи:

— Вот, гляди. И ты гляди, Самоха. Я первым делом прикинул: ящики под стеной, шевелили их туда, под стену же, эвона следы. Я сразу давай стены стучать. И что ж, пусто за стеной, послушай!

Раздался глухой стук — Востряк легонько бил костяшками пальцев по стальной обшивке схрона. Потом звук стал более легким и звонким, здесь уже отзывался только металл, за ним была пустота.

— О! Чуете? Чуете?! — горячился цеховой дознаватель. — Другой же звук! Ну а теперь глядите сюда!

Мажуга привстал на носки и заглянул поверх штабеля. Что творится у пола, ему было не видать, но главное разобрал: Птаха легко выколупал гвозди, которыми был прибит стальной лист, потом подцепил обшивку и оттащил ее в сторону. Открылся лаз.

— Вот! — победоносно объявил Птаха. — Туда и выволокли! И след остался! Теперь возьмем гадов, возьмем тепленькими, когда они вновь полезут. Ведь полезут же, потому как не знают, что мы пропажи хватились! Я с этими тварями давно дело имею, манеру их изучил крысиную: если чего ценное нашли, не отстанут, пока всё до гвоздика не вынесут!

Самоха, кряхтя, задом полез из узкого прохода. Выбрался туда, где попросторней, стал мять округлую поясницу. Следом вылезли Харитон и торжествующий дознаватель. Теперь и Мажуга сунулся в дыру. Доски обшивки были частью подпилены и выломаны, стальной лист крепился к ним гвоздями, которые сейчас только для виду в старые дыры засунули. Проем уводил в темноту, виднелись слежавшийся грунт, мелкие обломки бетона, ржавчина и угли — земля Харькова. Дуновение ветерка ощущалось, веяло изнутри в проход. Значит, там, на другом конце лаза, нет поблизости вентиляционных выводов. Это нужно понимать харьковскую ситуацию: кто побогаче, тот обосновывается поблизости от источника отфильтрованного воздуха, а беднота живет в духоте и копоти. На том конце лаза — нищий квартал. А то и вовсе заброшенная полость под землей. Лезть туда незачем, да никто из присутствующих и не сумеет пробраться в этакую дыру.

— А ты уверен, что воры снова залезут? — спросил за спиной Самоха.

— А чего ж им не полезть? Тут добра много. Они вон потащили что поближе, им с рук сошло — значит, и снова сунутся. А мы их возьмем.

— А установка? Она ж не у дырки стояла? Ее-то почему взяли?

— А кто их разберет, мутафагово отродье… Может, потому что ящик был вскрыт? — нашелся Птаха. — Вот пымаю хоть одного, тогда спрошу.

Харитон стал поддакивать дознавателю, а Мажуга, пользуясь тем, что они увлеклись спором, вытащил бечевку, замерил отпечаток украденного ящика и приложил ее к отверстию в стене. Получалось, ящик был лишь чуть-чуть меньше, чем дыра. А уж протащить его по лазу, прокопанному наспех, неровному да с торчащими обломками арматуры, и вовсе невозможно. Мажуга снова поглядел на следы, которые тянулись к лазу… похоже, их оставили, просто протянув сапогом по полу, по слою грязи и пыли.

Теперь, когда возникли сомнения, Мажуге многое казалось подозрительным — и как воры проделали лаз этак точно к секретному схрону, и как им удалось выдавить гвозди снаружи, и то, что вынесли ракетную установку вместе с зарядами к ней. Заряды и впрямь были уложены под стеной, а установка? Она-то посередине склада! Объяснения всем этим странностям Игнаш не находил. Значит, ему нужно подождать, понаблюдать за тем, как обернется дело. Рано или поздно он отыщет разгадку, виновный себя выдаст. Всегда так бывало, в старые-то времена. Неожиданно для самого себя Игнаш ощутил давным-давно забытый азарт. Дельце оказалось с подвохом, распутать такое — просто удовольствие!

Когда он выбрался из тесного прохода, пушкари уже пришли к согласию, Птаха заканчивал объяснять свой план:

— Эти ворюги пока не знают, что мы пропажи хватились. Значит, снова захотят нагрянуть, еще чего стянуть, так? Так! Тут мы их и подкараулим! Я здесь в засаде буду, за ящиками, сидеть станем тихо, ждать. Как появятся воры, мы их — хвать!

— Живым надо хоть одного взять, Востряк, — озабоченно вставил Самоха. — Если не схватишь хоть кого-то — все пропало, концы придется искать заново.

— Возьмем живого! — уверенно пообещал пушкарский дознаватель. — Они ж не ждут, что мы их подстерегаем. Теплыми возьмем!

— Ну, гляди… А то знаю я тебя, ты чуть что — бить. Поимей в виду: если зашибешь вора при поимке, отправлю навечно наверх, в карательную колонну. — Тут Самоха заговорил жестче, такой суровый тон не вязался с добродушным видом толстяка. — В самый головной дозор велю тебя ставить, чтобы там ума прибавили. Не шучу, заметь!

Птаха погрустнел, но все так же уверенно пообещал:

— Возьму теплым.

— Да-да, — вставил Харитон, — тут надо без промашки. Постарайся, Востряк.

Самоха обернулся к Игнашу:

— А ты, Ржавый, что скажешь? Прав Птаха, или как?

— Так вроде все сходится. — Мажуга развел руками. При этом краем глаза заметил, что дознаватель внимательно глядит на него. — Ежели захватит Птаха грабителей, ежели выколотит из них всё… ну, насчет того, где покражу прячут, кто навел да кто краденое у них покупает, — тогда я без надобности. Мне чужого не надо, ты ж знаешь! Ну а я и мешать не буду, даже не сунусь, потому что…

При этих словах Птаха перевел дух, Мажуга это для себя отметил и закончил:

— Потому что дела тут ваши — цеховые, тайные, мне и знать всего не полагается. Чем меньше буду знать, тем меньше у вас ко мне вопросов лишних. Пойду теперь в город, погляжу, как Харьков изменился, ну а после загляну, узнаю, чем обернулось. Если не будет во мне нужды, так что ж, восвояси стану собираться. Скажи, Птаха, как мыслишь, сколько ждать придется? Ну, покуда покрадчики возвернутся?

— А к вечеру в засаду стану. Раньше их не жди! — Востряк заговорил весело, уверенно. У него от души отлегло, когда он понял, что Ржавый соваться в дело не собирается. — Пока у нас работа, кто-то из мастеров может и в схрон наведаться, потому воры лезть побоятся. Ну а как наши цеховые смену закончат, тогда здесь все стихнет, тут-то они и объявятся.

— А, ну, стало быть, времени у меня полно. Нынче ж утро? Никак не привыкну к городским порядкам, вечно лампочки светят, солнца не видать. Так я в город?

— Да-да, ступай, ступай, Игнаш, я распоряжусь, чтоб тебя пропустили в управу, когда снова зайдешь, — рассеянно кивнул Самоха. — Скажу охране.

Игнаш поднялся наверх с пушкарями. По дороге Востряк толковал, что не будет никого лишнего к делу привлекать, потому что вопрос тут секретный, тайный. Обещал, что управится сам, да вот еще толстого парня возьмет, который вход в склады стережет. Мажугу проводили к выходу из управы, Самоха велел караульным, чтобы его запомнили и впредь пропускали без задержек.

Харитон вышел из здания вместе с гостем — сказал, что в город идет по делам. Они прошли немного вместе по улице, оба помалкивали. Вдоль улицы дул ветерок, нес невесомую пыль, а вокруг шумел город — сновали харьковчане, торговались в лавках, обменивались приветствиями, болтали, из ярко освещенных окон кнайпы доносились визгливые звуки скрипки. Здесь, неподалеку от управы, чаще попадались пушкари в черных безрукавках. Мажуга то и дело замечал, что на него поглядывают встречные — красная куртка, выцветшая кепка и рыжая шевелюра выделялись ярким пятном на серой улице, сразу привлекали внимание.

Потом Харитон свернул к спуску — у него были какие-то заботы уровнем ниже, так объяснил. На том и распрощались.

В тоннеле на выезде из города стеной стоял чад. Свет мощных электрических ламп не мог пробиться сквозь эту пелену, дым в их лучах казался зеленоватым.

Когда наконец вынырнули из тени, Мажуга остановил сендер у обочины, приоткрыл дверцу и, свесившись вбок, стал кашлять и отхаркиваться. Слюна изо рта летела желтовато-черная.

— Что с тобой, дядька Мажуга? — поинтересовалась Йоля. — Поперхнулся, что ли? Что это из тебя сыплется?

— То Харьков ваш из меня выходит… тьфу!

— А, вон чего… Ну ты вот чего, как Харьковом проплюешься, цепь-то сними с ноги, а то я этими замками косточку отбила. Сними, ты ж обещал!

— А мы еще не уехали как следует. Как из этого выхлопного облака на свет выберемся, тогда сниму.

Он видел, что девчонка волнуется, нервно теребит цепочку и косится в его сторону. Ее сомнения понятны — ради чего взрослый дядька с ней связался, какой интерес имеет? Почему это все с ней происходит и чего теперь ждать? А Игнаш и сам не понимал, что это его потянуло мелкую воровку спасать.

Когда миновали заставу с мерно гудящим вентилятором, Йоля собралась с духом и решительно заявила:

— Ты как хошь, а мне до ветру надо. Снимай цепочку!

Мажуга оглянулся — они всё еще находились в дымном облаке, накрывшем город, хотя туманная серость над головой изрядно поредела.

— Потерпи маленько, уже совсем скоро.

Девчонка не умолкла, нудила и просилась, пока сендер не подкатил к холму, с которого Мажуга глядел на призрак города, когда подъезжал к Харькову. Он снова съехал с колеи, заглушил мотор и полез за ключами. Притихшая Йоля следила за ним с тревогой.

Игнаш нащупал в одном из бесчисленных внутренних карманов ключи, выбрался из сендера, обошел его вокруг, сунулся с правой стороны и, отворив дверцу, выволок наружу Йолину ногу. Девчонка не протестовала, ждала освобождения. Один из замков Игнаш отомкнул и кивнул:

— Выбирайся, ежели до ветру надо. Только, сдается мне, ты убежать собираешься. Лучше не думай об этом — все равно далеко не уйдешь, попомни мое слово.

Йоля подобрала цепь, скрутила в бренчащий ком и выбралась наружу. Отступила на два шага.

— Ладно, ладно, дядька Мажуга, я только чуток отойду, хорошо? Не на колесо ж тебе эт-самое делать… А ты отвернись, не гляди, как я свои дела справляю, стеснительно мне.

Мажуга, пряча ухмылку, отвернулся. Если он не ошибся в девчонке, та сейчас попытается дать стрекача. И точно, стоило ему повернуться к сендеру, за спиной загремела цепочка, зашуршали быстрые шаги. Мажуга неторопливо развернулся и побрел следом. Уйти беглянка успела шагов на тридцать, потом свалилась. Когда Игнаш настиг ее, Йоля корчилась на земле, загребая руками пыль, судорожно хрипела и трясла головой. На лице, руках и лохмотьях, прокопченных черным харьковским смогом, желтая пыль Пустоши ложилась яркими разводами. Между приступами, во время которых спирало дыхание, девчонка вымолвила:

— Дядька… дядька… Ты чего же со мной сделал, дядька? Что ж ты, гад некрозный, сотворил?.. Ведь помираю же ж…

Мажуга вздохнул и посоветовал:

— Да ты проблюйся, тебе легче станет.

— Что ж ты сотворил со мной, дядька?

— Это не я, это город тебя так. Глянь вверх.

Йоля попыталась приподняться, но тут же охнула и опустила голову. Ее мутило и рвало. Она икала, судорожно выталкивая из груди слизь и черные комочки.

— Не могу, дядька Мажуга. Там же… Там же… Там же нету ничего!

Йоля впервые увидела небо. Мажуга встал над ней, глядя вдаль. Позади клубился серыми громадами сотканный из дыма призрак города, а впереди расстилалась Пустошь — бескрайняя желтая равнина, перечеркнутая белой ниточкой дороги. Над равниной — белесое пыльное небо, пронизанное солнечным светом, легкие пушистые облачка, а совсем уж вдалеке, над холмами, замыкающими горизонт, в небе плыла летающая платформа.

Мало-помалу девчонка притихла.

— Ну что, полегчало? — спокойно спросил Мажуга. — Тогда вставай, поедем… домой.

Йоля села, подтянула брякающую цепочку. Глядеть вверх она по-прежнему опасалась. Поползла на четвереньках к сендеру, потом сумела подняться и побрела. Вцепилась в борт, как в спасение, и с облегчением нырнула внутрь — под крышу. Мажуга сел рядом, достал табак и клочок бумаги, стал сворачивать самокрутку.

— Посидим немного, пока ты в себя придешь. Я вот тоже помню, когда впервой из города выбрался, как вверх зыркнул, в небеса, так и решил: ну всё, сейчас улечу в эту пустоту, закрутит меня, унесет вверх тормашками. Мутило после. До сих пор, как вспомню, так слегка не по себе…

— Так это небо, что ль? Страшное какое…

— Небо красивое. Даже когда ветер пыль несет, и тогда. — Мажуга чиркнул зажигалкой, затянулся. — Ты после привыкнешь.

Помолчали, Мажуга смолил самокрутку, выдыхая дым в сторону, чтобы не несло на девчонку — пусть привыкает к хорошему воздуху. Ей в подземельях такого и понюхать не выпадало.

— Дядька, а чего ты со мной воськаешься? — вдруг спросила Йоля. — Я тебе кто? Не родня, не в деле с тобой каком-то… Да никто я тебе.

— Почем ты знаешь? Родители твои кем были? Небось и сама не помнишь?

— А что, папка ты мой, что ли? Не ври.

— Нет, папка — это вряд ли. — Мажугу такая мысль насмешила, он даже улыбнулся. — Не похожа ты на меня ни капли, кочерга прокопченная. Хотя, если тебя отмыть, погляжу снова — может, что знакомое признаю. Боюсь только, коли грязь с тебя оттереть, так и вовсе ничего не останется.

— Хотя, если мозгой пораскинуть, — задумчиво протянула девчонка, — золота ты немало с пушкарей слупил, это же за то, что я тебе рассказала!.. А, так ты поэтому меня забрал? Благодарный мне за это золото?

— Думай как хочешь.

— Это ты, дядька, по-правильному сделал, что мне за то золото благодарный. Другой бы просто забрал, что можно, да и забыл обо мне. А ты добрый.

Мажуга не стал отвечать, вдавил окурок в дверцу, отшвырнул его прочь и врубил двигатель. Сендер въехал в колеи и покатил, взбивая невесомую белую дорожную пыль.

Собирались каратели долго, и, когда колонна выступила в путь, солнце уже стояло в зените. Самоха оставил на разоренной ферме восемь человек, чтобы закончили дела. Кроме ремонта орудийной платформы, предстояло погрузить трофеи в захваченные грузовики, уничтожить все, что не получится взять с собой, и снести мертвецов в подвал. Хоронить их — большой труд, этим каратели не станут заниматься…

Теперь Мажуге не было смысла держаться в стороне от колонны, и он пристроился в середине, между гусеничной башней и бронеходом. Далеко впереди пылила мотоциклетка, другая катила в хвосте, чуть отстав. Еще две оставили на ферме, поскольку поврежденная платформа нуждалась в мобильной охране. Зато Самоха взял в поход два трофейных сендера. Каратели пересели в них, а на освободившееся место в десантных отсеках бронеходов поставили бочонки с бензином — предстоял переход по пустынным диким землям, и пушкари хотели запастись горючим.

Поначалу каратели веселились, перекликались в пути, хотя их голоса едва пробивались сквозь грохот тяжелой гусеничной башни. Потом жара, пыль и монотонность пейзажа сделали свое дело — мало-помалу шутки стихли, самоходы катили, окутанные белесым пыльным облаком, ветер разносил его, растягивал длинным хвостом по тракту. Вокруг расстилалась Пустошь, желтая, бескрайняя, однообразная. Кое-где попадались выбеленные ветром и кислотными дождями руины, изредка встречались фермы, окруженные чахлыми посевами. Стояла жара. Воды здесь никогда не было вдосталь, а теперь и эти скудные потоки иссохли, под вечер раскаленный воздух дрожал, очертания руин плавились и текли вдоль горизонта.

Йоля заснула и проспала едва ли не до вечера. Прежняя ночка выдалась беспокойной, да еще жара разморила. Сперва довольно долго сендер Мажуги оставался в тени гусеничной башни, потом дорога свернула к югу, солнце стало припекать еще яростней, а тень ушла… К тому времени девчонка уже дрыхла, сендер трясло на ухабах, Йоля сползала на сиденье все ниже, но не просыпалась. Снилось ей оружие.

Под вечер колонна добралась к заправке, которой распоряжались москвичи. Сама заправка — целый поселок из времянок и палаток, разбитый около двухэтажного здания, все это обнесено оградой, сложенной из бетонных плит, ржавых поломанных самоходов и обломков разрушенных зданий. Для прочности ограду досыпали землей и укрепили вбитыми кольями. Охраняли поселение бойцы топливного клана. Колонна, замедляя ход, подкатила к воротам, остановилась в отдалении. Между головным бронеходом и воротами осталось сотни три шагов.

Штепа на трофейном сендере поехал сговариваться с московскими. Так просто карательной колонне не позволили бы въехать в ограду — слишком уж грозный вид имели харьковские боевые самоходы. Тут Йоля проснулась. Зевая и потягиваясь, села.

— Дядька, попить нету? Пересохло все внутри, прям пустыня там. Эта, как ее? Донная, во!

Мажуга протянул флягу с теплой водой, предупредил:

— Много-то не лакай.

— Угу… — Йоля напилась, утерла рот рукой. — А чего встали? Где это мы?

— Заправиться нужно. Вишь, московские боятся, ворота заперли.

— Так что, не допустят нас?

— Сейчас узнаем. Человек поехал договариваться.

Сендер Штепы подкатил к запертым воротам, и каратель, задрав голову, стал перекрикиваться с охраной стоянки.

— А чего, не могли наши просто разнести эти ворота, да и въехать? — спросила Йоля. — У нас вон сила!

— За этими тоже сила стоит. Это ж из Москвы, топливных королей люди. С ними цеховым ссориться нельзя. Харьковские оружие под себя взяли, а московские — топливо. То и другое — власть над Пустошью. Ни без топлива, ни без оружия ничего не добьешься, так двум властям сговориться потребно. Пойми, топливо — тоже оружие и тоже власть имеет.

Штепин сендер покатил задним ходом, потом развернулся. Самоха выбрался из люка в задней части гусеничной платформы, над которой высилась башня.

— Ну, чего они? — спросил управленец, когда Штепа лихо затормозил рядом, обдав начальство густым облаком пыли.

— Едва портки на намочили, как мы показались! — Каратель оскалил желтые прокуренные зубы в ухмылке. — Ничё, дадут заправиться. Токо сказали, пусть по одному чтоб наши въезжали, а башню вовсе не допустят внутря. Да она и в ворота не пролезет поди!

— А ты насчет цены сказал?

— А чё насчет цены?

— Некроз тебе в печень! — рассердился Самоха. — Мы ж оптовые покупатели, нам скидка положена! Ты сказал им? Нет? Вот рожа твоя опухшая! Ладно, щас сам порешаю… Эх, надолго мы тут застрянем. Эй, мужики! Отгоните башню с дороги, ветряк запускайте!

Самоха затрусил к головному бронеходу, стукнул в броню. Ему отворили люк, и толстяк стал карабкаться по крутым ступеням. Сверху его подхватили мускулистые руки, помогли взобраться. Башенка завертелась, разворачиваясь спаренными пулеметными стволами назад. В таком положении бронеход медленно покатил к воротам.

Гусеничная башня отъехала в сторону и встала. На верхней площадке показались каратели, занялись ветровым генератором.

— Дядька, я пройдусь немного? — попросилась Йоля. — Этот толстый же щас торговаться с заправщиками будет? Так мы тут надолго.

— От сендера на три шага, не дальше, — с недовольством в голосе позволил Игнаш. — А лучше сиди на месте.

— Та чего ты? Боишься за меня, что ли?

Мажуга не ответил, потянул из кармана кисет.

Йоля выбралась на дорогу, скинула плащ. Далеко она не стала отходить, послушалась.

Ворота заправки распахнулись, впуская бронеход, потом створки снова сомкнулись. Каратели выбрались из машин; кто просто прохаживался по дороге, несколько человек принялись выгружать из башни пустые бочонки. Раз громадину в ворота не впустят, придется тару завезти на заправку в бронеходе. То один, то другой боец косился на Йолю, та отворачивалась. Простояли довольно долго, наконец ворота открылись, выпуская заправленный бронеход; ему на смену покатили сендер и мотоциклетка. На дороге стали собираться грузовики и сендеры — тоже приехали на заправку, да теперь пришлось ждать, пока управятся каратели.

Наконец подошла очередь сендера Мажуги. Йоля запрыгнула на сиденье, они покатили в ворота. Самоха не уехал со своим бронеходом, остался, чтобы расплачиваться поочередно за каждую единицу техники.

Внутри, пока Мажуга заливал бензин, Йоля то и дело ловила на себе взгляды московских охранников. Наконец не удержалась:

— Дядька Мажуга, да чего они все так пялятся? На мне что, картинка какая нарисована? Чего они зенки свои таращат, будто диковину увидали?

— Любуются они. А ты лучше плащ накинь.

— Так жарко же! Печет солнышко!

— А взгляды чужие не пекут? Ты уж что-то одно теперь выбирай.

Йоля подумала, забралась в сендер и буркнула:

— Может, мне теперь такой капюшон, как у призренцев, завести?

— Может, и так…

— Да что со мной такое? Нет, дядька, ты все же объясни!

Игнаш закончил заливать бензин, махнул рукой Самохе, тот рассчитался с московским счетоводом. Так Йоля и не дождалась ответа.

Разговорился Мажуга уже после, когда карательная колонна покинула заправку и покатила дальше, подыскивая удобное местечко для ночлега. Йоля снова клевала носом — укачало. Тут Игнаш нарушил молчание:

— Странное с тобой дело, заноза.

— А? Чего?

— Мужики с тебя глаз не сводят, хотя вроде и фигурой ты не вышла, и волосы тоже… прям холмовейник, а не башка… Слушай, кто тебя так обкорнал?

— Сама, кто ж еще… Ножиком подрезала.

— От. Нет, глядишь — вроде ничего такого, а как отмыла тебя Ористида, как ты вышла тогда, белая, тонкая… Не могу я объяснить, но ты такая стала, как будто с Луны свалилась. Ни пылинки на тебе, ничего. Как и не из Пустоши нашей. Как и не человек вовсе.

— Тю! — Йоля похлопала по одежде — посыпалась пыль. — Гляди, вот пылинки! Человек я!

— Это верно, — Мажуга не смеялся, — но вот какая-то ты тонкая… даже не знаю, как сказать.

— Зато Ористида у тебя толстая, — буркнула Йоля.

На том разговор и закончился.

Заночевали в стороне от заправки — так решили москвичи, чтобы присутствие карателей не пугало клиентов. В путь тронулись до рассвета. Колонна шла с грохотом и скрежетом, на привалах механики стучали молотками, орали друг на друга, ругались. То и дело возникали какие-то неполадки, их приходилось устранять на ходу. Самоха, трезвый, потный и злой, препирался с водителями. До Йоли никому не было дела, к ней привыкли и перестали пялиться при любой оказии. Зато она увидела много нового — например, упряжных манисов. В харьковской округе ящеров держали кое-где на фермах, но в город на них не ездили, очень уж не любили эти зверюги харьковский воздух. Зато здесь, на дороге, нет-нет да и встречалась повозка, запряженная здоровенным зверем. По пути попадалось и другое, что было харьковской девчонке в диковину. Как-то на холме, довольно далеко, она приметила одинокую фигуру, вроде человеческую, но будто перекошенную — стоял кто-то, ссутулившись, разглядывал проходящую колонну. Мотоциклетка съехала с дороги, помчалась к холму, и тот, кто наблюдал оттуда, вдруг опустился на четвереньки, развернулся и пропал, только пыль взметнулась.

— Что это было, дядька Мажуга?

— Мутафаг дикий.

— А похож на человека.

— Не, заноза. Это мы на мутафагов похожи.

Чем дальше, тем мрачнее делался Игнаш, Йоле становилось трудней его разговорить. Она успела слегка загореть, а на третий день пути стал облезать нос — шкурка с него облетела, показалась другая — смешная, розовая. Потешно же, а Мажуга не смеялся, и это стало беспокоить Йолю. Смурной сделался спутник. Лишь изредка заговаривал. Буркнет что-то и опять надолго умолкает. Например, такое:

— Быстро движемся. Здесь торговый караван раза в три больше времени потратил бы на дорогу.

— А почему, дядька?

— Потому что колонна. Никто не посмеет на дороге встать.

Скажет такое и молчит. Йоле уже самой приходилось додумывать, что Ржавый имел в виду: что нет нужды опасаться налета грабителей или кетчеров. Торговый караван разведку бы высылал вперед, ждал, пока проверят, нет ли засады, а то и пострелять пришлось бы. Харьковским же карателям даже самые отчаянные бандиты сами дорогу уступают.

Чем дальше, тем суше и безлюдней становилась округа. Наконец каратели достигли Моста. За ним лежала Донная пустыня, в которой в старые времена, до Погибели, плескалось Черное море.

Въезд на Мост стерегли две башни из залитых бетоном древних самоходов. Сверху наблюдали охранники с ружьями.

Колонна, не доезжая несколько сотен шагов до башен, остановилась; затормозившие боевые самоходы окутались белой пылью. Пыль здесь была другая — легкая, летучая, Мажуга объяснил, что это высохший ил. Когда над Донной пустыней поднимается ветер, громадные тучи этой пыли несутся в небе, а в них, в тучах, блещут молнии и парят чудовища, до поры спавшие в толщах ила.

Самоха, красный и распаренный — упрел в жарком нутре башни, — вылез наружу, пересел в сендер к Штепе и поехал сговариваться с таможенниками. Донная пустыня, которая в старину была морским дном, лежала куда ниже, чем южный край равнины, а склоны впадины крутые, по ним тяжелая техника не пройдет. Местные пользовались и другими путями, но харьковским самоходам годился только древний бетонный Мост — длинный и пологий спуск, так что пришлось заворачивать сюда.

Когда Самоха стал торговаться с таможенниками, одетыми в коричневые рубахи и брюки, те поначалу шли в отказ. Их старший, жирный киборг с железной ногой, лучась улыбочкой, твердил:

— Ваши самоходы нам дорожный настил побьют, да еще, чего доброго, весь Мост обвалят! Это ж какая тяжесть! Да еще гусеницы вместо колес — побьют, поломают полотно!

— Да мы на низкой скорости проедем, — уговаривал Самоха, — и башня не тяжелая вовсе, не с железа она, а кожаная, только шкелет в ней внутри люминевый.

Самоха и старшой таможенник были похожи — оба приземистые, толстые и разговаривали с похожими интонациями. И оба оказались одинаково упрямыми да скупыми.

— Невозможно, — стоял на своем киборг. Прижимал ладони к толстой груди, глядел сочувственно, будто бы жалеет харьковских, но твердил все то же: — Не могу позволить.

— Да и не позволяй! — не выдержал первым Штепа. — Мы так проедем.

— Как это — так?

— А без твоего позволения! Нешто остановишь? Погляди на башню, вишь, какая красота! А в ней автоматы, с верхней площадки твои ворота как на ладони видны! Сверху-то! Сумеешь ее задержать?

Киборг улыбался по-прежнему. Башня и впрямь выше ворот — случись бой, охрана ее не задержит, зато на узком Мосту харьковчане потеряют возможность маневрировать, окажутся между стенами, там им туго придется. Понимал это и Самоха. Да и вообще, заводить ссоры с обитателями Моста — глупое дело. Вся Пустошь Мостом пользуется, и все платят.

— Да уймись ты, рожа! — отпихнул он Штепу. — Ты пойми, таможня, я ж за порчу полотна дорожного заплачу. И арбузов накуплю, и припасов всяких. Вашим, мостовским, от меня сплошной прибыток! — С этими словами управленец вытянул из-за пазухи звякнувший мешочек.

Снова затеялся торг, в конце концов киборг отозвал Самоху в сторонку и там оружейник вручил ему несколько монет «отдельно за порчу дорожного полотна», что не помешало таможеннику, когда они возвратились к столу, слупить с харьковчан полуторную Плату. Наконец сговорились окончательно. Самоха отсчитал монеты, и харьковчанам велели проезжать, но тихонько.

Когда колонна миновала ворота и оказалась на Мосту, Йоля только успевала головой вертеть в разные стороны — столько диковин! Справа и слева от серого полотна дороги стояли постройки, чудно одетые местные жители лениво наблюдали за тем, как движется через Мост карательная колонна. Дальше были видны столбы, их верхушки торчали над кровлями. По решеткам, закрепленным на столбах, вились бледно-зеленые побеги, там и сям со стеблей свешивались мясистые крупные шары — водяные арбузы. Вдоль сеток тянулись соединенные лестницами помосты, по ним расхаживали работники, передвигали ветки, ставили подпорки под те, которые опасно провисли. Если арбуз дозрел, аккуратно отделяли от стебля и спускали вниз. Многоярусные ажурные конструкции были обвиты шлангами и трубами, из них капля по капле сочилась вода. Еще выше, над висячими садами, кружились ветряки. Крупные длинноклювые птицы проносились в белесом небе, издавали резкие крики. Из-за обилия воды жара здесь чувствовалась не так, как на равнине, зато было душно и влажно.

Когда справа показался просвет между зданиями, Йоля привстала, чтобы глянуть вниз, но увидела только, что решетки и трубы уходят под бетонный настил. Игнаш объяснил, что воду подают с земли, это последнее место перед спуском в Донную пустыню, где влага подходит близко к поверхности, здесь и запасаются в дорогу. Причем берут с собой не только воду, но и арбузы, которые еще называют на Мосту «флягами». Поэтому здесь придется сделать остановку, купить запас.

Гусеничная башня притормозила у четырех вертикально стоящих цистерн, увитых побегами водяного арбуза, на бетон спрыгнул Самоха. Постоял немного, разминая поясницу, потом махнул рукой: проезжай дальше!

Башня, качнувшись, тронулась с места, а пушкарь остался у обочины. Мотоциклетки и один из бронеходов он тоже отправил вперед, вслед за башней, второй бронеход и сендеры свернули на площадку перед цистернами.

— Стой! — скомандовал Самоха. — Глуши двигатели. Игнаш, пригляди здесь, я схожу поищу проводника, заодно выясню, что почем. Водой нужно запастись — переход по пустыне как-никак ожидается.

— А я слыхал, — подал голос Штепа, — не воду нужно, а арбузы в дорогу брать! А еще…

— И я слыхал, — оборвал его управленец, — вот найму проводника, пусть он и объясняет, на что следует монеты потратить. Ох и введут меня здесь в расход…

Самоха похлопал себя по груди, там звякнуло. Во внутренние карманы жилета толстяк рассовал кошели с добычей. Конечно, каратели, когда разоряли подпольный цех, большую часть денег растащили, но и в цеховую кассу, которой в походе распоряжался Самоха, тоже перепало. Толстяк, прихватив с собой Штепу, вошел в дверь, прорезанную в боку цистерны.

Йоля выбралась из сендера, походила вокруг, разминая ноги. Налетел сухой ветерок из пустыни, прогнал испарения, сразу стало жарче. Йоля из-за жары плащ больше не надевала и теперь почувствовала, что макушку припекает. Вытянула платок, подарок Луши, и обмотала вокруг головы, затянув узел сбоку.

Отсутствовали пушкари довольно долго, потом появились, сопровождаемые двумя местными. Рядом с Самохой вышагивал здоровенный старик в холщовой рубахе, перетянутой толстым ремнем из шкуры маниса, и в холщовых штанах. На ремне болтались широкий тесак без ножен, два клинка поменьше и кобура с обрезом. За плечами — длинное ружье. Буйные седые патлы схвачены вышитым ремешком. Обут в тяжелые сапожищи с отворотами. Другой спутник Самохи был полной противоположностью громадному старику. Тощий подросток, кожа да кости, в коротких портках и босой, смуглый, востроглазый, суетливый. Пока старик делал шаг, этот успевал скакнуть три раза — и всё в разные стороны. Единственное, что оказалось между ними общего, — у обоих на груди висели вышитые бисером треугольные кожаные мешочки, от которых исходил кисловатый аромат.

— Этот вот нашим проводником будет, — ткнул пальцем в старика Самоха, — Аршак его звать. Ну и парнишка при нем, вроде как ученик.

— Тусклого солнца, путники, — гулким басом произнес дед. — Сопровожу к самому Кораблю, а захотите, так и дальше, в самую безводную смертельную пустыню. Токо слухать меня и делать чё скажу, тогда без потерь возвернетеся. И запасу! Запасу побольше с собой!

— Да ладно, понял я про запас, — отмахнулся Самоха. — Щас вот и веди, поглядим, кто тут чем у вас торгует.

— Сейчас только один и торгует, — прогудел проводник. — Четыре дни ужо… Не, пять. Пятый день ныне пошел, как один Пузырь арбузами торгует. Другие были торговцы, нету их. Не торгуют боле, а крабов кормят забесплатно. Под Мостом. А арбузами один и торгует теперь, Пузырь. Всех выжил пузан, один остался.

Старик преподнес свою новость как что-то забавное, но харьковчане были не в курсе местных раскладов и шутку не оценили.

Самохе было жарко, он распахнул жилетку и велел:

— Ну так веди к этому Пузырю, так даже проще, ежели выбора никакого нет.

Аршак пожал необъятными плечами.

— Игнаш, идем со мной, — попросил Самоха, — а то совета спросить не у кого.

— Я с вами. — Йоля спрыгнула с капота сендера. — Половину Пустоши уже проехала, ничегошеньки не увидала! Хоть тут чего погляжу.

Штепа остался с пушкарями за старшего. Несмотря на развеселый нрав и неизменную идиотскую улыбку, управленец ему почему-то доверял.

Аршак зашагал вдоль дороги, по которой сейчас неторопливо катил грузовик, харьковчане пошли следом. Мальчишка-дикарь, как веселый щенок, скакал кругами около них, то забегая чуть вперед, то отставая. Его черные волосы, заплетенные в косички, прыгали на голове, падали на глаза, но ничуть пацану не мешали.

— Вот он, Пузырь! — объявил проводник, указывая на толстого торговца, удобно устроившегося в беседке, увитой побегами водяных арбузов. — С ним теперь дело имейте.

Пузырь вполне соответствовал своему прозвищу — круглый, мягкий, лоснящийся, просто волдырь, а не человек.

— А, добрые оружейники! Я видел грозные боевые самоходы, под колесами которых содрогался Мост и едва не сыпались с веток арбузы и плоды мамми! — Торговец поднял пухлые руки в приветствии и даже сделал вид, что пытается встать. — Сегодня добрые оружейники сделают меня счастливым, они купят большой запас в дорогу! Опасная дорога по Донной пустыне, и фляжек нужно запасти немало, ведь в пути может приключиться всякая беда! Конечно, я с радостью помогу вам подготовиться к трудному переходу, всё для вас, всё для вас! Лишь бы путь ваш оказался приятен.

— Приятен, — хмыкнул Самоха, — это через пустыню-то? Где чудища да людоеды? Ладно, говори цену.

— Очень хорошая цена, очень просто сосчитать: одна фляжка против одной монеты. Если добрые оружейники возьмут сто фляжек, это им обойдется в сто монет, совсем просто! Платите монеты, и товар вам доставят немедленно, куда пожелаете! Мои рабы загрузят, чтобы добрым оружейникам не пришлось утруждать себя!

— Они у Квадрата остановились, — подсказал Аршак.

Пузырь рассеянно покивал и уставился на Йолю, он только сейчас обратил внимание на девушку. Та отвернулась. Она уже начала привыкать к всеобщему вниманию, даже надоело чуток.

Самоха осведомился, какие монеты здесь в ходу, прикинул курс гривны… и кивнул:

— Беру сто пятьдесят. В самом деле дорога опасная, мало ли что.

Потом, сопя, полез под жилетку, вытащил кошель, подкинул на ладони, покачал головой, полез за другим, а первый сунул в брючный карман. Пузырь следил за этой процедурой очень внимательно и улыбался сладко-сладко. При этом то и дело искоса поглядывал на Йолю. Пушкарь подошел к столу и стал отсчитывать деньги. Улыбка Пузыря несколько потускнела. Если бы харьковчане хоть немного знали этого приторно-сладкого болтуна, то поняли бы, что он сейчас ужасно разочарован. Торговец несколько дней назад установил монополию на арбузы и взвинтил цены. Когда покупатели принимались возмущаться или жаловаться, Пузырь получал удовольствие. Но Самоха цен не знал, казенных денег при нем было довольно, и он спешил. Долгие речи Пузыря казались оружейнику досадной задержкой — заплатить бы скорей, да и двигать к Кораблю.

Пока Самоха выкладывал на стол монеты, а Пузырь разглядывал Йолю, мальчишка, ученик Аршака, вился вокруг, точно муха, заглядывал пушкарю в руки, отбегал в сторону, щупал побеги арбузной лозы, обвивающие беседку Пузыря, — словом, ни мгновения не оставался на месте. Йоля, глаз которой был на подобные номера наметан, заметила, что смуглый дикарь ловко сунул руку в карман Самохи и вытащил кошель — тот, что пушкарь отложил, прежде чем рассчитываться. Йоля прикинула, куда молодой сейчас рванет, и стала медленно сдвигаться в сторону. Игнаш краем глаза следил за ее перемещениями.

Ученик Аршака, завладев монетами, отступил, сунул кошель себе за спину, под ремень, перетягивающий портки, и засеменил бочком, удаляясь от Самохи. Йоля, мимо которой молодой проскочил, сунула руку ему за спину и выдернула добычу. Дикарь ничего не почувствовал — он проскользнул за громадную фигуру Аршака и там остановился, пританцовывая и кривляясь. Самоха закончил рассчитываться, Пузырь кликнул приказчика и стал многословно объяснять, что надо доставить груз покупателю да пусть поспешит и выбирает самые крупные и спелые фляги, потому что большому покупателю — большие арбузы!

Игнаш положил Йоле ладонь на плечо и указал взглядом на управленца. Сам он не заметил, что дикарь залез в карман оружейника, но успел увидеть, как монеты вторично сменили хозяина, и узнал кошель. Остальное домыслить было проще простого. Понял ли Пузырь, что происходит, было непонятно — за Йолей он наблюдал очень внимательно и вполне мог приметить приключения кошелька.

Йоля подошла к отдувающемуся потному Самохе и подергала его за рукав:

— Дядька Самоха, а дядька Самоха, это ж ты уронил! На-ка возьми. Осторожней надыть с денежкой, народ здесь ненадежный.

Оружейник растерялся и стал старательно упихивать деньги поглубже в карман жилетки, Аршак окинул ученика задумчивым взглядом, а Пузырь снова развеселился:

— Ай, какая хорошая девочка, очень, очень шустрая, очень! Ты, добрый человек, — толстый палец указал на Мажугу, — сколько хочешь за эту девочку?

— Не продается, — буркнула Йоля, настроение снова испортилось. Да что ж они все от нее хотят? — Дядьки, пошли отседова.

На обратном пути проводник с мальчишкой немного отстали, и когда харьковчане сворачивали за угол, обходя цистерну Квадрата, Йоля, оглянувшись, успела увидеть, что Аршак, ухватив ученика за длинные косички, отвешивает ему тумаки да пинки. Наказание незадачливого воришки было вполне в духе харьковских трущоб, и единственная мысль, которая в этот миг пришла ей в голову: правильно она патлы обрезала всегда, зря Игнаш бранился, вот как раз ради таких случаев и следует волосья стричь.

Пока Аршак занимался воспитанием ученика, Игнаш пошептал Самохе на ухо, тот кивнул и сказал: «Ага!» О чем шла речь, Йоля не поняла, потому что они добрались к парковке, на которой оставили своих. Там происходило вот что: каратели, собравшись кучей, весело болтали и посмеивались, указывая друг другу пальцами на Штепу. Тот лежал на грязном бетоне подле сендера и блаженно жмурился, над ним вились мухи, но настроения Штепе это никак не портило. Он пел. Мотив выходил веселый, можно сказать, лихой, и голос у Штепы сделался вдруг высоким, чистым, только ни слова разобрать было невозможно.

— Чего это с ним? — Самоха с подозрением оглядел гогочущую толпу. — Опять накурился, что ли? Или он на каком другом языке поет? Он что, языкам обучен?

— Подошел какой-то оборванец из местных, пошептались они, — объяснил один из карателей, пулеметчик с бронехода. — Штепа ему монет дал, а потом вдруг хлоп — и лежит, поет.

— Что, прямо на землю повалился?

— Та не, сперва на капот, это уже потом с капота брякнулся. И ничего, он даже не заметил!

Харьковчане снова рассмеялись. Мажуга подошел поближе, нагнулся и распахнул на груди певца жилетку. С плеча Штепы свисал вытянутый сморщенный комок коричневого цвета.

— Это что? — Самоха тоже подошел глянуть.

— Мамми, дурь такая, сильней травы раз в двадцать.

— Сними ее, Ржавый.

Мажуга взялся за коричневую полосу, вывернул, потом дернул — мамми отделился от тела Штепы, на плече остался слегка кровоточащий порез.

— В кровь проникает, — пояснил Мажуга. — Уже успело долбануть. Теперь до ночи ему весело будет.

Тут показались невольники Пузыря — везли на ручных тележках арбузы. Потом явился Аршак с учеником. На смуглой мордахе следы побоев были не очень заметны, но досталось мальцу крепко. Впрочем, резвости он не утратил, вертелся и скакал по-прежнему. Проводники отправились в Квадрат за поклажей. Вернулись быстро, старик нес заплечный мешок, молодой — суму на ремне через плечо. У обоих к поясам были подвешены фляги, ученик вооружился тесаком наподобие того, что болтался на поясе Аршака, но вдвое меньшим.

Самоха принял фляги по счету, потом велел:

— Значит, так, этого урода в бронеход, вот ты сендер поведешь, — ткнул пальцем в стрелка, который рассказал, отчего Штепа поет. — Грузитесь, я сейчас.

Тряся потными боками, управленец убежал в Квадрат, вернулся с бутылью. Одышливо сопя, подошел к сендеру Игнаша и протянул бутылку Йоле:

— Держи, красавица. За кошель, что вернула. А ты, Игнаш… ну, не знаю, как ты ее разглядел, грязную, но девка — просто золото. Всё, щас тронемся. Эй, Аршак, давай в сендер, да не в мой, а в тот, другой! И пацану своему вели, чтоб угомонился. Резвый больно.

Пока Мажуга слушал, как распоряжается Самоха, Йоля быстро, пока дядька не помешал, выдернула пробку и хлебнула. Тут Мажуга спохватился и отобрал бутыль.

— Сладкое, — заявила Йоля, вытирая губы, — я такого еще не пробовала.

Игнаш осторожно отпил глоток.

— Арбузное вино, что ли? Я тоже покуда не пробовал, а слыхал много.

— Ладно, давай сюда, я заслужила, это мне! Мое!

Мажуга подумал и возвратил бутыль, сказав:

— Только много не пей, а то развезет на жаре — будешь, как Штепа, песни распевать. И кто тогда за Самохиным золотом проследит?

Харьковчане и проводники расселись по местам, машины стали выезжать со стоянки. Йоля сделала еще один глоток — чисто из упрямства, потом закупорила бутылку. Мажуга верно рассчитал — она бывала достаточно рассудительной, если ей доверять. Вот если запрещать — точно бы назло поступила, пусть и во вред себе.

Когда песня разрушения стала стихать и дрожь Корабля пошла на убыль, Мажуга снова двинул сендер с места. Мотофургоны, за которыми гнались прокторы с оружейниками, уже выбрались наружу, а дыра, служившая въездом в чрево Корабля, стала еще больше, ее рваные края топорщились стальной бахромой. Плита, запиравшая вход, оказалась сорвана с направляющих и валялась внутри, вокруг были разбросаны обломки сендеров и тела охранников. Что-то горело, дым серыми струйками вырывался из отверстия.

Игнаш затормозил, выпрыгнул на искореженный настил и побежал. У рваной дыры в борту он остановился и выглянул. Сзади послышались шаги, раздалось сопение Йоли — она не хотела отставать от Ржавого. Вдвоем они наблюдали, как мотофургоны удаляются вслед за массивным самоходом. Вокруг машин скакали дикари на манисах, потрясали копьями и завывали. Колонна исчезла.

Вопли людоедов едва пробивались сквозь рев моторов и удивленные голоса обитателей Корабля. За удаляющейся колонной наблюдали с верхних палуб. Обитатели домиков на Соленом озере тоже орали — но скорей испуганно. Они спешили по раскачивающимся мосткам к лодкам и жилищам, нападение на Корабль посеяло панику.

— Бежать надо, — решил Игнаш. — Стой здесь, наблюдай. Как подъеду — запрыгивай, и махнем отсюда. Сейчас в Донной пустыне и то безопасней, чем на Корабле. — Он бегом возвратился к оставленному сендеру.

— Что там? — окликнул Самоха.

— Пока вроде уезжают. Можем успеть удрать. — Мажуга запрыгнул на сиденье, взревел мотор.

— Стой, куда? Зачем бежать?

Ржавый, не отвечая, повел сендер к пролому. Там притормозил, из клубов дыма появилась Йоля, забралась на сиденье. Самоха приказал водителю следовать за ними. Сендер и мотоциклетка с уцелевшими харьковчанами, переваливаясь на обломках, выкатили на мостки. Ржавые листы металла стонали и гнулись под ними; после дымного полумрака корабельного трюма солнце пустыни казалось особенно ярким и жарким.

Харьковчане чувствовали неуверенность. Только что они были хозяевами положения — и вот теперь остались в небольшом числе, а перед ними — смертельно опасная Донная пустыня, и никаких надежд на помощь.

Мажуга отогнал сендер на полторы сотни шагов от берега озера и затормозил. Подкатили харьковчане, встали, взметнув тучи иловой пыли.

— Зачем бежали?! — крикнул Самоха. — Почему так спешно?

— На Корабле сейчас опасно оставаться, — объяснил Игнаш. — Местные тебе Графа слишком легко сдали, потому что ты был сильней. Теперь сильней эти, которые с ракетами. Если они захотят наши головы получить, Корабль нас так же легко сдаст, как и Графа — нам. Хочешь к этим в руки? — Игнаш махнул головой, указывая направление, в котором скрылись бандиты с ракетной установкой.

— Ага-а… — протянул Самоха. До него уже начало доходить. — Но ведь мы ж с корабельными вроде как сговорились…

— Стойте! Погодите! — донеслось сзади.

Из дыры в борту Корабля выскочил Аршак. Махнул рукой, потом скрылся в тени. Появился снова, теперь перед ним бежал Уголек. Старик подталкивал его в спину. Харьковчане следили, как эти двое бегут по мосткам, потом вязнут в грязи на берегу, проваливаются во взрытый песок…

— Стойте! — снова заорал Аршак.

Мальчишка попытался свернуть, но старик поймал его за плечо, швырнул вперед, в сторону ожидающих сендеров, и пригрозил ружьем. Уголек снова потрусил к харьковчанам. На верхней палубе заорали, несколько человек направили оружие вниз, стволы ярко блестели. Аршак побежал скорей, втянув голову в плечи. Теперь и Уголек не нуждался в понуканиях, поскакал резвее. С Корабля стрелять не стали, но ясно было и так — нужно удирать во всю прыть.

Аршак, тяжело дыша, остановился перед Самохой:

— Начальник, корабельные сговариваются против вас. Даже мне грозили, потому что я вас привел.

Управленец кивнул.

— Зачем без меня в пустыню бежите? Вы же здесь не сумеете сами! Пустыня всех возьмет! Пропадете без проводника! Меня не дождались!

— Думаешь, я теперь больше заплачу? — угрюмо осведомился Самоха.

Старик немного подумал — похоже, он в самом деле собирался содрать с нанимателей еще денег, — потом решительно мотнул головой, так что потные патлы метнулись вверх-вниз.

— Нет. Больше не возьму. Уговор есть уговор — я брался вас сюда и обратно сопроводить, плата получена. Теперь к Мосту выведу.

Сейчас Аршак хотел убраться подальше от Корабля — хотел даже сильней, чем заработать.

— Садись, — кивнул Самоха. — Поехали.

Проводники загрузились к Самохе, их сендер проехал в голову маленького конвоя. Аршак, привстав, стал тыкать пальцем и объяснять водителю, что нужно брать правей, возвращаться лучше другой дорогой, чтобы избежать встречи с бандой, завладевшей ракетами. Сендер Мажуги оказался вторым, сзади катила мотоциклетка.

Солнце уже торчало в зените, жара придавила, будто пресс. После прохлады внутри Корабля она ощущалась особенно явственно. Йоля потянулась за флягой.

— Погоди пить, потерпи, — велел Игнаш. — Неизвестно, сколько теперь по пустыне плутать придется.

Серая громада Корабля, отраженная в водах Соленого озера, осталась позади и медленно скрывалась за горизонтом. Впереди тянулись серые просторы Донной пустыни. Однообразные перекаты, ложбины, заполненные мелкой пылью, чахлые кустики пустынных кораллов. Жаркий ветер нес пыль, потоки илового праха струились, как ручьи, солнце жарило. Когда Корабль скрылся из виду, Аршак велел сменить направление, свернуть круче к северу. Для сендеров и мотоциклетки путь из пустыни был один — через Мост, к нему в конце концов и нужно выбираться.

Ближе к вечеру пришлось остановиться, заправить мотоциклетку. Самоха забеспокоился, хватит ли горючего. Может, бросить мотоциклетку? В сендере Игнаша хватило бы места для карателей. Проводник помотал головой:

— До Моста должно хватить бензина, там заправишься. А самоход в пустыне бросать не годится, пока он на ходу. Вдруг что-то случится, сендер твой заглохнет? Вот тогда его бросим, на эту тарахтелку пересядем.

— Заглохнет? Некроз тебе в рот! — пробормотал водитель Самохи.

Но спорить с проводником никто не стал, в пустыне Аршаку приходилось доверять больше, чем кому бы то ни было.

Йоля сползла на сиденье пониже, чтобы оставаться в тени, но напрасно — солнце уже склонялось к горизонту, и низкие лучи били в сендер сбоку, пронизывая его насквозь. От жары было не укрыться. Еще пару раз делали остановку — Аршак замечал следы, пересекающие путь беглецов. В первый раз он сразу успокоился — стая катранов пробежала. Во второй — присел над полузанесенными песком отпечатками, долго разглядывал, что-то подобрал, понюхал, размял пальцами, прошелся вдоль цепочки следов, прикидывая длину шага зверей. Возвратившись в сендер, заговорил с Угольком. Болтали они на непонятном харьковчанам наречии, спорили. Старик напирал, молодой дикарь вертел головой, тряс косичками — возражал, значит.

Аршак объяснил остальным:

— Плохо, людоеды рядом.

— Те, что с бандитами, что ли? — нахмурился Самоха. — Они вроде как заодно были.

— Нет, другое племя. Отпечатков колес не видать. Все равно плохо, слишком мало нас, могут посчитать добычей.

— Дядька Аршак, — окликнула Йоля, — а они правда людоеды?

— Не боись, красавица, тебя не сразу съедят, — буркнул старик. — Напоследок оставят, так гадается мне. А вообще, человечиной эти черномазые не брезгуют. В пустыне иначе нельзя, еда — она и есть еда. Мало еды в пустыне. Попадется человек — сожрут и не поморщатся.

Уголек глянул на девчонку, улыбнулся, показывая ослепительно белые зубы, и провел указательным пальцем поперек горла. Говорить на понятном языке он, может, и не умел, зато понимал спутников неплохо. Йоля хмыкнула и отвернулась. Ей хотелось плюнуть в сторону противного мальчишки, но во рту пересохло.

— Ехай медленно, — велел Аршак. — Следы смотреть буду. Место для ночевки смотреть тоже буду. Скоро встанем.

Высматривал место проводник довольно долго; сендеры катили по пустыне, которая медленно из серой превращалась в красную; разбухшее солнце неторопливо клонилось к закату… Наконец Аршак дал знак остановиться. Тяжело выбрался на песок, постоял, принюхиваясь. Когда заглушили моторы, стало совсем тихо, только шуршала просторная накидка проводника да тихонько подвывал ветерок. Аршак махнул рукой — сидите, мол, — и стал, помахивая тесаком, обходить площадку, которую наметил для стоянки. Шагал он медленно, иногда нагибался, всматривался в песок, потом шел дальше. В одном месте остановился и ткнул тесаком, провернул лезвие, выдернул из грунта какой-то темный ком. Осторожно стащил с тесака добычу, помял твердыми черными пальцами, поморщился. Отшвырнул. Затем обернулся к харьковчанам:

— Выходите. Не самое лучшее место, но сойдет.

Сендеры и мотоциклетку поставили кругом, верней треугольником, на тесном пятачке внутри расстелили брезент, оставив в центре место для костра, — так велел сделать Аршак. Они с Угольком стали бродить вокруг лагеря, подбирали окаменевшие побеги пустынного коралла, сгребали хрупкие иссохшие стебли, оставшиеся после сезона дождей, темные твердые комочки округлой формы. Собранное вывалили в центре лагеря на песок. Аршак полил кучу тягучей жижей из превращенной во флягу высушенной арбузной кожуры. Пояснил:

— Чтобы не сразу прогорело. Ночью огонь нужен, долго чтобы светил. — И поджег. По жалкой кучке топлива побежали голубенькие огоньки, поднялись клубы вонючего дыма.

— Фу, — сказала Йоля, отодвигаясь подальше.

— А ты думала, как? — Аршак выдавил бледную ухмылку. — Манис — он не цветочками гадит. А другого топлива ты здесь не сыщешь. — Потом позвал ученика и отдал приказ — произнес несколько слов на языке дикарей.

Мальчишка убрался из круга искать все, что может гореть.

— Не сожрут его там? — спросил водитель мотоциклетки.

Уже начало темнеть, тени стелились по пустыне, подбирались все ближе к лагерю, а фары беглецы не включали — берегли энергию. Призрачный бледный огонек костра, по крайней мере, создавал иллюзию безопасности, возле огня было спокойней.

— Ха, — Аршак покачал головой, — он здесь сам кого хошь съест, ты не гляди, что мелкий. Он словно змеюка, прыткий и зубастый. Вот такие, как он, и есть пустыня. Он бы и меня сожрал, когда б мог.

Мальчишка вернулся, вывалил добычу под ноги Аршаку, пробормотал несколько слов и снова ускакал в темень. Он не боялся пустыни.

Харьковчане грустили, глядя на тощие язычки пламени. Все устали от жары и пыли, всех грызли сомнения и неуверенность. Самоха принялся вполголоса жаловаться, что ему теперь придется отвечать за гибель колонны.

— Вали на корабельщиков, — посоветовал Игнаш. — Они, скажи, напали.

Йоля многозначительно хмыкнула. Мажуга вспомнил, как рассказывал насчет правила, чтобы без надобности не врать. Покосился на девчонку и добавил:

— Это, кстати, не совсем неправда: заваруха-то в Трубе началась, да и сейчас корабельщики к нам без особой радости. И главное, Графа ты мертвым видел. Опиши таким образом, что на Корабле на нас напали, была драка, колонна погибла, но Граф теперь точно мертв. Неплохо звучит, а?

— Ну да… — кислым голосом протянул управленец. — По крайности, наш цех такой слушок пустит, что все было ради того, чтоб с Графом поквитаться, и это у нас вышло. Но если ракеты еще где себя покажут…

— Этим, которые с ракетами, сперва нужно через Мост прорваться, — напомнил водитель мотоциклетки. — Может, мы как к Мосту подкатим, там их косточки найдем?

— Это вряд ли, скорей они и Мост разнесут… Эй! Чёй-то?

Брезент рядом с Самохой зашевелился, заскрипел раздвигаемый песок. Потом все успокоилось.

— Ничего, — успокоил Аршак. — То мелкая тварь была. Краб молодой или змея.

— Ядовитая?

— Кто ж ее знает. Наткнулась на брезент и ушла, поищет другой путь к поверхности. Днем-то она в песке спит, наружу не лезет, а теперь пора ей наверх.

Самоха, не слушая обстоятельных объяснений, уже вскочил и направился к сендеру. Несмотря на спокойствие Аршака, ночевать харьковчане решили там.

Устраиваясь на ночлег в сендере, Йоля попросила:

— Дядька Мажуга, ты спи как-то почутче, а? Еще подкрадется этот косматый, краба мне подсунет или змею.

— Да уж, нажила ты, Йоля, дружка, ничего не скажешь…

В этот раз Йоле снились крабы. Она несколько раз просыпалась в страхе, что сон обернется явью, но все было спокойно. Уголек так никакой каверзы и не устроил. Может, считал, что уже отомстил, а может, краба подходящего не нашел.

Наутро Аршак, прежде чем отправляться, обошел окрестности. Возвратился недовольный, подозвал Уголька. Проводники долго лопотали между собой на дикарском наречии. Судя по жестам, Аршак требовал ответа, мальчишка мотал головой, отказывался.

Наконец старик отстал от Уголька и объяснил:

— Манис наследил совсем рядом. Здоровенная такая скотина, и следы глубокие, тяжелый то есть манис был. То ли очень большой и потому без стада сам бегает, то ли наездник на нем сидел. Этот сопляк твердит: ничего не видел, под утро заснул. Может, и так.

— Так чего делать будем? — спросил один из карателей.

— Известно чего — дальше двинем, только осторожней. Без спешки катить станем, в пустыне торопиться вредно.

Собрались быстро, Аршак велел Угольку затоптать пятно копоти, оставленное костром, и поехали дальше. Поначалу ветерок нес какое-то облегчение, потом солнце поднялось, стало жарко и ветер сделался знойным и сухим. Аршак беспокоился, он несколько раз просил остановить сендер, вставал и оглядывался, прикрывая глаза широкой ладонью, словно козырьком. Потом и Самоха угадал причину его беспокойства, указал Йоле:

— Гляди, следы.

Цепочка почти совсем занесенных ветром отпечатков тянулась по равнине и скрывалась за гребнем невысокой песчаной гряды. Всего лишь углубления в рыхлом слое ила, но Аршак казался едва ли не напуганным. Он посоветовался с учеником, подумал немного и потребовал сменить направление:

— Сделаем крюк, немного времени потеряем, зато кочевых со следа собьем. Если это кочевые, конечно… Ветер поднимается, наши колеи занесет.

Сендеры и мотоциклетка свернули вправо, хотя Мост, по расчетам Игнаша, должен был находиться левее. Что же, резонно. Если маленькую колонну в самом деле выслеживают дикари, то засаду устроят между ними и Мостом — где-то дальше. А сейчас не следят, чтобы усыпить бдительность добычи. Это значит, если повезет, харьковчане смогут оторваться от преследователей, которые ждут на пути к Мосту.

Некоторое время катили, ничего подозрительного не замечая, потом Аршак снова забеспокоился. Он приказал остановиться и отправил Уголька проверить, что за песчаными насыпями впереди по ходу. Барханы там навалило выше человеческого роста, может оказаться засада.

Парнишка кивнул и, как обычно, вприпрыжку умчался. Ему зной и сушь были нипочем, юный дикарь скакал так же резво, как и в день первой встречи, на Мосту. Харьковчане следили, как он поднимается на холм, потом Уголек оглянулся и бодро почесал на другую сторону. Вот его косички в последний раз подпрыгнули над гребнем бархана и пропали.

Ожидание затягивалось… Ветер окреп, на бурю это было не похоже, но воздух вокруг наполнился пылью, шорох песчинок скрадывал любой звук, тишина сменилась колким и резким шуршанием.

— Зачем он туда полез? — буркнул Аршак. — Я ему велел только на гребень подняться и оглядеться, не укрылись ли за холмиком кочевые… Пойду сам гляну.

— Может, вместе? — предложил водитель Самохи.

— Нет уж, лучше я один. Вас дикари учуют. — Старик выразительно прикоснулся пальцем к загорелому хрящеватому носу. — Они, как звери, нюхом сильны. А от вас потом разит, да выпивкой, да дурман-травой, а первое дело — водой! Воды в вас много, а здесь все живое высушено, совсем иной запах!

Аршак осторожно приблизился к длинному холму, присел, разглядывая следы Уголька, зачерпнул горсть песка, понюхал.

— Чего это он, дядька Мажуга? — с тревогой спросила Йоля.

— А некроз его разберет. Это в городе я все понимаю, что происходит да чего откуда ждать, а здесь не больше твоего знаю.

Старик выпрямился, опустил руку, позволив песку просыпаться. Ветер понес песчинки, развеивая в серую полосу, а проводник решительно направился к гребню, его следы образовали цепочку, параллельную отпечаткам босых ног мальца, уже наполовину занесенным иловой пылью. Когда Аршак достиг переката, по ту сторону раздались громкий шорох и шипение, старик присел, вскидывая ружье, налетел новый порыв ветра, взметнулся ворох пыли, в сером мареве ударил выстрел…

Когда все стихло и песчаное облако развеялось, старика на гребне уже не было. И тут округа огласилась протяжным воем. Кричали сразу с нескольких сторон; слов было не разобрать, что-то наподобие: «Уллы-ы-а-а-а!!!»

Игнаш торопливо сдал назад, Йоля, привставшая, чтобы разглядеть, что с проводником, повалилась вперед. Водители Самохиного сендера и мотоциклетки сообразили, что дело плохо, только когда на гребне песчаной гряды показались наездники на ящерах. Полуголые темнокожие дикари били манисов твердыми пятками в бока, выли и потрясали копьями. Из мотоциклетки ударил автомат, Самоха завозился на сиденье, вытаскивая оружие… Игнаш сдавал назад, руль он держал левой рукой, правой выдернул из кобуры кольт, но пока не стрелял. Автоматная очередь срезала двух манисов с наездниками, но несколько дикарей подлетели на расстояние в пару десятков шагов и метнули копья. Отточенные арматурные прутья ударили по решетке, прикрывавшей карателей, одно проникло внутрь и поразило водителя. Мотоциклетка, как раз начавшая разворот, вильнула и завалилась на бок. Орущий водитель и стрелок выбрались из-под кожуха, но дикари уже кружили около них, занося копья и топорики. Сендер Самохи успел развернуться, и управленец стрелял назад, неловко вывернув руку. Ржавый тоже дал несколько выстрелов, чтобы отогнать дикарей от экипажа упавшей мотоциклетки, одного подстрелил, и людоед, взмахнув руками, завалился назад, его манис, пронзительно шипя и разбрасывая песок тяжелыми лапами, поскакал в сторону. Трое дикарей сиганули со спин ящеров на карателей, пару раз щелкнул пистолетный выстрел, и людоеды снова взвыли. Несколько человек уже скакали за сендером Самохи, а Игнаш с Йолей, сообразившие первыми, смогли откатить достаточно далеко, чтобы за ними не стали гнаться. Во всяком случае, погони не наблюдалось.

— Гони, дядька, гони! — орала Йоля. Она вытащила «беретту», но так ни разу не пальнула.

Мажуга вел сендер, удаляясь от места схватки… однако радоваться было рано. Из-за бугра наперерез им выскочили двое наездников, завыли, взмахнули копьями.

— Пригнись! — рявкнул Игнаш, выворачивая руль.

Сендер вильнул, уходя от столкновения. Копье со скрежетом вонзилось позади Йоли, чуть-чуть не долетев до спинки сиденья. Людоеды понукали манисов и завывали дурными голосами. Теперь ветер гнал пыль в лицо Мажуге, он плохо видел дорогу, а развернуться не мог — преследователи не отставали.

— Стреляй в них! — крикнул он. — Стреляй, дура! Не уйти нам!

Йоля встала коленями на сиденье, оперла руку на спинку и прицелилась. Захлопали выстрелы. Вой позади стих, Мажуга рискнул сбросить скорость и оглянуться. Манис грузно шевелился в песке, рядом с ним лежало распростертое тело. Второго дикаря не было видно.

Ржавый остановил сендер, утер испарину и стал заряжать кольт.

— Ты чего, дядька? Едем отсюдова скорей, а?

— Нужно глянуть, что с остальными. Ты что-нибудь слышишь?

— Ничего. А чё я должна услыхать?

— Выстрелы.

— Не, не слыхать.

— Паршиво. Значит, не отбились цеховые.

— А чего нам теперь делать?

— Ждать. Пистолет заряди. Отъедем немного, переждем. Потом возвратимся, глянем, как там наши.

Ветер окреп, он нес пыль, укрывая окрестности серой завесью.

— Ай, гляди — вон они, снова!

Сзади сквозь пыль проступили несколько высоких силуэтов — приближались наездники на ящерах. Они, похоже, еще не разглядели сендер. Мажуга врубил передачу, но, стоило двигателю взреветь, дикари тут же развернули манисов на звук. Сендер помчался от них, людоеды погнали зверей следом. Йоля снова вскарабкалась на сиденье и открыла огонь.

— Рано, погоди! — выкрикнул Ржавый.

— Я ж попала! Чтоб мне в некроз провалиться, один готов!

Йолей овладел азарт. Издалека, когда не глядишь противнику в глаза, она стреляла лихо. Из-за этого расстреляла все патроны, но больше никого не задела. Сползла на место и потянула магазин — перезарядить. Расстояние, отделяющее наездников от беглецов, медленно росло. Справа из песчаного марева вылетел еще один всадник, взмахнул рукой. Тяжелый предмет, прочертив в сером воздухе дугу, шлепнулся Йоле на колени. Она взвизгнула и уронила «беретту» — на нее пялилась мертвыми глазами отрезанная голова Аршака. Наездник, швырнувший этот снаряд, завизжал тоненьким голоском.

— Уголек, паскуда, — прорычал Игнаш. Протянул руку, отыскал слипшиеся от крови патлы на мертвой голове, поднял.

Йоля, подвывая, зашарила под ногами, нащупывая оружие. Ржавый повернул руль, медленно разворачивая сендер. Уголек тоже сменил направление, устремляясь наперерез. В его руке появился тесак, мальчишка размахивал оружием и визжал. Солнечный луч пробился сквозь тучи песка и пыли, осветил раскрытый рот дикаря и разметавшиеся косички, блеснул в глазах.

Мажуга резко крутанул руль, направляя сендер прямо на всадника. Тот ударил маниса пятками, но не успел уйти от столкновения. Тяжкий удар сотряс кузов, Йоля снова выронила разряженную «беретту» и повалилась вперед. Совсем рядом, у нее над головой, пронзительно заверещал ушибленный ящер, а когда она, подцепив пистолет, выпрямилась — прямо перед ней на капоте сидел молодой дикарь и поднимал тускло блестящий клинок. Мажуга, привстав, швырнул отрезанную голову в Уголька, угодил в лицо, мальчишка кувыркнулся с капота, в воздухе мелькнули пятки… Игнаш, проехав немного, затормозил, вытянул из кобуры кольт и встал, озираясь. Уголек пропал. В нескольких десятках шагов от сендера манис, хромая, удалялся в пустыню, его силуэт медленно таял в сером мареве. Свистел ветер, песчинки шуршали по обшивке сендера, и всхлипывала Йоля…

— Отъедем немного, пусть потеряют нас, — решил Игнаш.

Ветер то немного стихал, но с новой силой швырял в лицо мелкий колючий песок. Мажуга проехал несколько сотен шагов и развернул сендер. Вокруг все было серым, пустыня казалась расчерченной полосами несущейся в воздухе пыли, над верхушками песчаных бугров словно курился дым — там возникали и распадались небольшие смерчи. Когда двигатель заглох, стало слышно лишь вой ветра и тоненький скрип песчинок.

— А я нос разбила, — пожаловалась Йоля.

Игнаш не ответил. Он оглядывался, стараясь запомнить, в какой стороне отсюда произошла схватка. Ветер мгновенно заметал следы, а барханы и тощие колючки между ними были слишком похожи и не могли служить ориентиром. Йоля наконец занялась «береттой», снарядила магазин, повертела оружие в руке… да так и не рискнула убрать в кобуру. Казалось, вот-вот снова выскочат откуда-то вопящие людоеды.

— Что ж теперь делать? — снова заговорила девчонка. — Куда бежать-то?

— Кажется, ветер стихает.

— Ну.

— Когда стемнеет, попробую отыскать наших. Может, кто еще уцелел.