Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

По официальной легенде, проект «Вселенная Метро 2033» стартовал в октябре 2009 года, а в январе 2010 вышел в свет первый роман серии — «Путевые знаки» Владимира Березина. По этой же легенде, идея и инициатива основать серию книг других авторов по мотивам моего «Метро» принадлежит мне самому.

На самом деле все было не так. «Вселенная» появилась не по указу и не по плану. Она самозародилась — задолго до того, как на портале Metro2033.ru был объявлен прием рассказов и романов. До того еще даже, как «Метро» даже впервые было издано на бумаге.

Как только к сайту m-e-t-r-o.ru (кто знает, тот понимает) был привинчен первый форум, одной из первых тем на нем стали фанфики. Читатели «Метро» стали писать собственные истории из мира моего романа почти одновременно со мной.

А «Муос» Захара Петрова стал одним из первых полноценных романов, зародившихся на сайте — вместе с «Второго шанса не будет» Сурена Цормудяна. Но если книга Сурена вот уже несколько лет как вышла в свет, «Муос» своей очереди ждал долго. Слишком долго, может быть. Незаслуженно долго.

За годы, которые прошли с того, как Захар Петров опубликовал свою книгу в Сети, у «Муоса» появилась своя собственная армия поклонников. Был дан старт серии «Вселенная Метро 2033», были написаны и напечатаны 25 романов, а «Муос» все не издавали. Фанаты недоумевали и негодовали: «Муос», который стал провозвестником «Вселенной», все не выходил и не выходил.

И вот наконец несправедливость исправлена. И сам Захар Петров, и все люди, которые читали и поддерживали его все эти годы, могут взять в руки книгу.

Официальные легенды зачастую расходятся с действительностью и искажают историю. «Вселенная» родилась задолго до того, как вышли в свет «Путевые знаки», и не я дал старт проекту. Первым романом «Вселенной Метро 2033», вполне вероятно, был именно «Муос». А придумали нашу серию Захар Петров и другие первопроходцы, которые публиковали свои истории еще на том, старом сайте.

Нашу серию придумали вы, а не я.

Спасибо вам за это!

Игорь скрючившись лежал на полу радиорубки и пытался заснуть. Было холодно и очень тесно. Старый твердый тюфяк едва помещался между стеной и тяжелым столом с тумбой. Когда-то эта крохотная комната являлась служебным помещением метрополитена, а сейчас гордо именовалась радиорубкой. На столе стоял неприглядного вида аппарат — явный самосбор — и постоянно издавал тревожный, бессмысленный звук. В этот тошнотворный шум Игорь вслушивался последние две недели.

Дело в том, что от руководства Полиса поступило распоряжение сканировать эфир «для установления возможного контакта с внешним миром». В Метро всегда теплилась надежда, что где-то наверху все еще существуют остатки цивилизации. Хотелось верить, что в каком-нибудь Урюпинске люди, как и раньше, живут на поверхности, что-то выращивают, строят, смотрят телевизор, слушают радио. Нет-нет да и возникали разговоры о том, что вот, мол, например, в Исландии, в Австралии или даже поближе — в Сибири — все осталось так, как было «до». Разум отвергал эти предположения: будь это так, бывшую столицу одной из самых могучих империй давно бы уже навестили паломники: с добром ли, из корысти или из любопытства — неважно. Однако за десятилетия сталкеры не встретили на поверхности ни одного чужака.

И все же люди надеялись. Надеялись вопреки здравому смыслу. Правда, дело не шло дальше мечтательных разговоров среди обывателей. Долгие годы радиосвязь была просто технически невозможна. Во время Удара электромагнитные импульсы вывели из строя почти все радиооборудование. Ядерный смерч нарушил магнитное поле Земли, на поверхности возникли новые магнитные поля. В первые десятилетия радиосвязь, даже при наличии продвинутой техники, нельзя было наладить. Радиоприемники стали ненужным хламом. Да и вообще в полуголодном, измотанном эпидемиями и наседающими мутантами Метро было не до науки и поиска братьев по разуму.

Со временем жизнь под землей не стала сытой и безопасной, но все же постепенно входила в зыбкую, но ровную колею. Была создана соответствующая новым условиям система энергоснабжения. Поставленное на поток грибовыращивание и свиноводство не насытило всех, но чуть потеснило голод. Освободилось немного времени, чтобы подумать о чем-то постороннем. Однако подрастающее поколение, рожденное в Метро, уже не проявляло такого острого интереса к внешнему миру. Для них Метро и составляло Вселенную, а существование других городов и стран было скорее абстракцией — примерно такой же, как жизнь на Марсе.

Однако среди людей всегда находятся энтузиасты и мечтатели, которым обыденность кажется слишком скучной и которые вечно смотрят куда-то вдаль вместо того, чтобы смотреть себе под ноги. Их занимают проблемы, не имеющие, с точки зрения людей здравого смысла, никакого практического значения.

В Полисе — передовом государстве Московского метро, объединявшем десяток станций и перегонов, — группа ученых-браминов добилась от властей осуществления их проекта «Цивилизация». Суть проекта заключалась в попытке установить связь с внешним миром. Способ осуществления этой идеи представлялся простым и сложным одновременно: сборка примитивного, но более или менее мощного радиоприемника, вынос радиоантенны на одно из самых высоких зданий на поверхности, прием и анализ поступающих радиосигналов, налаживание контактов с «внешними очагами цивилизации». «Внешними очагами» назывались гипотетически обитаемые страны или города. Так значилось в докладной записке, представленной учеными на рассмотрение руководству.

Сначала проект был отвергнут Советом Полиса. «Против» высказались экономисты и военные. Первые утверждали, что проект является бессмысленной тратой ресурсов. Вторые доказывали, что он ставит под угрозу безопасность Московского метро: «внешние очаги» могут оказаться технически более мощными, лучше вооружены и достаточно агрессивны, чтобы прийти с войной. Лишь молодой перспективный дипломат Александр Расанов заразился идеей проекта. Надо признать, что отчасти им руководили личные мотивы. Занимая пост министра внешних связей, он тонко продумывал и успешно осуществлял сложные политические интриги в интересах Полиса, лавируя между враждебными и дружественными режимами Метро. Его хорошо знали и ценили в пределах Кольцевой линии, но мечты Расанова не ограничивались авторитетом в Ганзе. Он видел себя Главой Полиса. Цель эта, как он самому себе признавался, была труднодостижимой. Тут все приоритеты были у военных-кшатриев, но поскольку он таковым не являлся, то для карьерного скачка ему просто необходимо было стать героем какой-нибудь опасной или громкой операции. Услышав на заседании Совета Полиса о проекте ученых, Расанов сразу понял, что это его шанс. Если отклоненный Советом проект будет, по настоянию Расанова, одобрен на повторном обсуждении, можно продвигать его дальше. Будучи оптимистом, он верил в возможность сенсационного открытия, которое заодно выявит его личные заслуги.

Расанов предложил поставить проект на повторное обсуждение. Его настойчивость всех удивила, но Глава, симпатизировавший способному дипломату, согласился. И вот день настал. Перед выступлением Расанов обвел взглядом присутствующих, заглянув поочередно в глаза своих оппонентов. В чьих-то он прочел интерес и сочувствие, другие смотрели недружелюбно или со скрытой завистью. Расанов был самым молодым министром Полиса. Его выразительное, можно сказать, красивое лицо и ладная фигура служили как бы предпосылкой его успеха. Энергия и красноречие завершали дело. Во время разговора Александр умел так толково расставлять слова, умно задавать вопросы и к месту употреблять случайно услышанные термины, что производил впечатление широко образованного человека. Расанов знал свои козыри и всегда был уверен в себе, хотя превосходства никогда не показывал, а возможно, даже и не испытывал. Держался ровно.

Расанов слегка тряхнул волнистыми волосами, отрощенными чуть длиннее положенного в его должности.

— Я тоже голосовал против этого проекта и прошу авторов простить мою недальновидность и поспешность. Я долго думал над предложением ученых и пришел к выводу, что мы не оценили те серьезные выгоды и преимущества, которые оно нам сулит. Не могу не согласиться с министром экономики в том, что осуществление проекта связано с большими затратами. Его щепетильность, когда дело касается государственных ресурсов, заслуживает уважения. Я склоняю голову перед вашим талантом и талантом ваших предшественников, благодаря которым мы все живем в относительном достатке. Но прошу вас вспомнить, какой ценой это достигнуто. Люди, созданные природой для жизни на поверхности, уйдя под землю, оказались во враждебной среде. Многие из вас помнят времена Большого Хаоса. Сотни тысяч умерших от голода и болезней, погибших в бесчисленных войнах — таков итог приспособления к жизни под землей. До тех пор, пока подземелье станет нашим настоящим домом, пройдут еще десятилетия… А где-то — я в этом уверен — есть другие человеческие содружества, которые тоже решают, а может быть, уже решили проблемы выживания. Они могли бы помочь нам избежать многих ошибок, то есть новых жертв и страданий. Не воспользоваться их ценным опытом, их помощью было бы глупо. Я уверен, что проект «Цивилизация» — это не пустая трата денег. Этот проект — наш шанс выйти из тупика. Это дорога к восстановлению цивилизованного общества на нашей планете. И именно поэтому я нашел в себе мужество признать свою ошибку и прошу вас поддержать меня.

Александр смотрел прямо в глаза министру экономики и видел, как менялось выражение его лица. Кислую мину сменило желание перебить молодого выскочку, но в конце министр задумался. Лицо его еще оставалось недоверчивым, но мозг по привычке уже сводил дебет с кредитом… «Этот, кажется, склоняется…» — отметил про себя Расанов и повернул голову к седому Главнокомандующему.

— Товарищ генерал! В Полисе все знают, что вы человек настолько же мужественный, насколько и осторожный. Поэтому я понимаю, что вами движет отнюдь не боязнь, а именно огромная ответственность за безопасность Полиса. Но вспомните об основных принципах радиосвязи. Мы можем просто принимать сигналы из «внешних очагов», собирать информацию, не обнаруживая себя. Со временем, если в этом будет необходимость, можно выйти на связь. Думаю, вряд ли где-то в мире еще существует техника, которая позволит установить наше местонахождение. Таким образом, это мероприятие совершенно не угрожает государственной безопасности.

Главнокомандующий был не готов к такому повороту. «Основные принципы радиосвязи» всплыли в его голове туманным пятном, но признаться в этом он, конечно, не мог. Поэтому он не решился публично оспорить утверждение молодого министра. Мудрый генерал решил просто промолчать.

Расанов тем временем делал решающий выпад:

— Я обращаюсь ко всем! За последние пару лет территория влияния Полиса выросла вдвое. В нашей части Метро мы — самая сильная держава. К нам прислушивается большинство станций в пределах Кольцевой линии. Так представьте, насколько наше влияние усилится, если проект «Цивилизация» будет успешным! Мы, и только мы, станем рупором Метро во внешний мир. Помимо экономического эффекта, это даст нам психологическое и политическое преимущество над всеми враждебными и дружественными государствами. И все это — без единого выстрела! Я прошу вас: сделайте правильный выбор!

Ученые одобрительно кивали, министры слушали с интересом. После короткого обсуждения Глава, отрешенно постукивая пальцами по столу, провозгласил:

— Голосуем.

Сам он в голосовании участия не принимал, зато мог наложить вето на любое решение Совета. Между тем члены Совета научились по тону, каким произносилось слово «голосуем», почти безошибочно определять отношение Главы к предмету обсуждения.

Проект «Цивилизация» был принят с одобрения большинства.

Несмотря на кажущуюся простоту, осуществление проекта заняло более года. В Полисе не осталось действующей аппаратуры и радиомехаников. Чуть ли не единственным спецом был Степаныч, который когда-то закончил Институт связи и, действительно, «волок в этом деле». Главной его задачей теперь была починка раций близкого действия и восстановление телефонной связи. Второй мастер нашелся на Красной линии. Его пришлось вымаливать у коммунистов, и генсек Москвин разрешил воспользоваться знаниями «красного» радиомеханика в обмен на дальнейшее участие коммунистов в проекте «Цивилизация». Перед двумя специалистами поставили задачу собрать достаточно мощный радиоприемник, который мог бы принимать и очищать радиосигнал, если тот вдруг пробьется сквозь еще незатихшие возмущения в магнитном поле Земли.

В метро был объявлен сбор старых радиоприемников, магнитофонов, телевизоров и прочей радиоаппаратуры. Их оказалось немного. Основная надежда была на сталкеров. Именно они доставляли с поверхности проржавевшую, полуистлевшую технику, все, что, по их мнению, могло содержать необходимые радиодетали. Наконец из кучи этого хлама двум спецам с трудом удалось собрать действующий радиоприемник.

Антенну было решено установить на крыше уцелевшего шестнадцатиэтажного здания вблизи станции Арбатская. Отряд сталкеров почти сутки взбирался наверх через разрушенные взрывной волной и временем, заваленные железобетонными обломками лестничные проходы. Твари, обитавшие в заброшенном доме, беспрестанно атаковали людей, посмевших вступить на их территорию. Эта операция стоила жизни троим из сталкеров, еще несколько были тяжело ранены. И все-таки антенна теперь стояла на крыше высотки, а кабель от нее был спущен на станцию Полиса.

В день запуска проекта возле рубки толпился народ — высокопоставленные брамины и кшатрии, Расанов, оба радиомеханика и комитетчик от красных. Игоря, ученика связиста, никто сюда не приглашал, но он, как человек, лично приложивший руку к созданию радиоприемника, считал себя вправе присутствовать. Правда, на всякий случай, он скромно сел в угол рубки.

Пожилой брамин, официально руководивший проектом, хотел сначала сказать какую-то подобающую речь, но, увидев нескрываемое нетерпение на лицах, махнул рукой, что радиомеханик расценил как приказ начинать. Степаныч щелкнул тумблером.

Многие из собравшихся были людьми старшего поколения и помнили, что такое радио. Они с надеждой смотрели на безобразную конструкцию без корпуса с несколькими тумблерами и ручками регулировки, выведенными на какую-то панель. Как бы хотелось этим людям, чтобы после щелчка в тесную рубку ворвалась давно забытая какофония перебивающих друг друга радиостанций: музыка, новости, спорт… Это означало бы возможность их спасения и возврата в прежнюю жизнь. Игорь, вслушиваясь, как и все, в шипение эфира, обвел взглядом лица присутствующих. Они были напряженными и торжественными. Лишь Степаныч опустил глаза и почему-то виновато насупился. Из приемника доносились только громкий шум и треск, то есть, говоря профессиональным языком, «фон» и «помехи». Со слов спецов, помех снаружи во много раз больше, чем на глубине метро. Радиомастер стал нервно крутить ручку настройки частоты. Вдруг помехи прекратились, и из динамиков донесся ритмичный звук: «Тум-Тум-Тум… Хр-р-р». Словно кто-то стучал по включенному микрофону. Эта череда звуков повторилась с небольшим интервалом. Все замерли, как будто ожидая, что приветливый голос произнесет, как бывало: «Внимание! Начинаем нашу передачу…». Но в тишине лишь уныло раздавались одни и те же необъяснимые ритмичные щелчки. Через некоторое время «красный» радиомеханик высказал общую догадку:

— Это и не люди… Чертовщина какая-то…

Степаныч продолжал поиски, крутя ручку настройки до упора и потом обратно — медленно, миллиметр за миллиметром. Затем быстрее. И еще раз медленно. Опять ничего. Ничего, кроме помех и монотонного нечеловеческого сигнала на одной и той же частоте. В течение часа под нетерпеливым наблюдением присутствующих оба спеца что-то подкручивали и подтягивали в самом приемнике и даже иногда постукивали по нему от безнадеги. Ничего, кроме странного сигнала! «Красный» радиомастер робко сказал:

— Может, что-то с антенной? — хотя и сам понимал абсурдность этого предположения. Прием сигнала шел именно через антенну, а значит, как раз она тут ни при чем.

Еще минут пять общего молчания под шум помех из приемника. Первым не выдержал военный чин, приглашенный на сеанс.

— Я говорил, что все это бред! Сколько затрачено средств, погибли люди! И все из-за чьей-то сумасбродной прихоти! — Он сердито глянул на ученых.

— Мы не для себя старались, — робко парировал один из них.

— Может, попробовать по второму варианту? — поддержал другой.

— И не надейтесь! — отрезал военный. — Я буду настаивать на прекращении проекта и привлечении виновных к ответственности.

Выходя, он многозначительно посмотрел на Расанова.

Долгие часы радиомеханики бороздили эфир в надежде выудить оттуда хоть что-то. Ученые, теряя надежду и терпение, один за другим тоже покидали рубку.

В полночь особист, до этого невозмутимо наблюдавший происходящее, резко встал и сказал «красному» радиомеханику:

— Нам пора… Потрудитесь обдумать, что вы доложите товарищу Москвину, — и удалился. Тот, растерянно пожав руки своему коллеге и Игорьку, поспешил за «товарищем».

Расанов молчал, время от времени по-детски грызя ногти. Потом вздохнул, подошел к Степанычу, пожал ему руку и тихо сказал:

— Ничего, еще не все потеряно. Главное — не отчаиваться.

На Игорька он даже не взглянул.

Игорь с наставником, не оправдавшие надежд, пришибленные, остались вдвоем. Они, сменяя друг друга, еще двое суток сканировали эфир. На третий день в рубку зашел один из ученых и, хмуро поздоровавшись, сообщил:

— Правительство отказало в поддержке проекту «Цивилизация». Оно считает проект безнадежным. Нам не разрешено больше использовать штатных сотрудников. Вам, Николай Степанович, придется немедленно вернуться к своей прежней работе. Но Расанову удалось уговорить Главу продолжать прослушивание в ближайшее время. Поэтому начальником рубки назначаешься ты, — ученый неожиданно повернулся к Игорю.

Тот ошалело смотрел на него, пытаясь определить, с иронией говорит «начальник рубки» или всерьез.

Сначала сирота Игорь Кудрявцев обрадовался такому ответственному назначению. Но потом вспомнил, что все, что ни случается в его жизни, бывает только к худшему. Он тяжело вздохнул и тупо уставился на шипящий приемник.

Игоря, когда он был еще маленьким, забрали с Тверской — одной из станций, на которой к власти пришли фашисты. Он мало что помнил из своего детства. Например, совершенно не помнил лица матери. На его месте в памяти всегда возникал расплывчатый полуовал. Но вот ее густые светло-русые волосы Игорь помнил хорошо. Так же хорошо, как и черную униформу матери и красно-белую повязку с черной трехлучевой свастикой на рукаве. А еще помнил ласковые руки и ласковый голос, когда она пела ему какие-то песенки. Сына она обычно называла Игорек. И вообще, образ матери у Кудрявцева никак не вязался с теми представлениями о фашистах, которые рисовали в своих рассказах ветераны Полиса. Он считал бы их россказни неправдой, но память упрямо хранила один случай.

Игорь почти всегда по вечерам встречал мать с работы. Она выходила из двери, ведущей в какой-то коридор в дальнем конце перрона их станции. В тот коридор никого не пускали. Иногда оттуда слышались приглушенные, леденящие кровь, почти нечеловеческие крики.

Он дожидался мать у двери. Женщина выходила, ласково ему улыбалась, радостно брала на руки. Когда Игорь спрашивал, кто там кричит, мать отвечала, что это «плохие». Иногда она их называла «чурками». Для шестилетнего мальчика этого было достаточно. Воображение превращало этих чурок в страшных монстров.

Но однажды Игорь попал внутрь. В этот вечер дверь «маминой работы» была открыта. У входа стояли два охранника в черной форме. Обычно они находились за дверью и запирали ее изнутри. Сейчас оба вышли и ругались с каким-то рабочим, пытавшимся протолкнуть в дверь тележку. Тележка не лезла, и охранники благим матом орали на рабочего, потом вытолкали тележку и стали пинками прогонять бедолагу. Охранники привыкли к тому, что Игорь постоянно ошивается возле двери, и поэтому на него не обращали никакого внимания. В этот-то момент мальчик и проскользнул в коридор.

Он забежал в ближнюю комнату и увидел свою мать. Та была в белом халате, испачканном кровью. Мать и еще двое мужчин в таких же халатах склонились над почти голой и удивительно смуглой девочкой, привязанной к какому-то странному железному стулу. Девочка была лет шести. Ремни жестко притягивали ее к сиденью, не давая возможности пошевелиться. Выше уровня глаз черепная коробка девочки была срезана. На столике в лужице крови лежал верх черепа с пышной копной удивительно черных волос. Таких Игорь еще никогда не видел.

Девочка не могла кричать — у нее во рту торчал резиновый кляп, поверх которого шел еще один ремень, жестко вжимавший кляп в рот, а вместе с ним и прижимавший голову ребенка к подголовнику стула. Но девчушка, похоже, была в сознании. На окровавленном лице застыли ужас и невыносимая мука, глаза, казалось, сейчас вылезут из орбит.

Девочка увидела Игорька и как-то встрепенулась. Мать повернула голову, побледнела и зло крикнула: «Пошел вон!». Игорь не мог пошевелиться. Мать резко вытерла окровавленные руки в перчатках о свой халат, подошла к Игорьку, схватила его за руку, вытолкнула из операционной и потащила по коридору. Оба охранника, прогнав рабочего, удовлетворенно возвращались к посту. Увидев Игорька с матерью, они перепугались. Мать вывела Игорька из коридора и сдержанно сказала: «Жди меня дома». Игорь побежал со всех ног. До него доносилось, как мама, его ласковая добрая мама, кричала на охранников такими словами, которых он от нее раньше никогда не слышал.

Мать вернулась с работы раньше обычного. Это была снова его любимая милая мама. Она пробралась в угол палатки, в которой сидел и трясся Игорь, и сунула ему в руку конфету (где она могла ее достать?). Потом обняла сына и ласково зашептала прямо на ухо:

— Игорек, сынок. Та девочка очень больная, она — злая. Она — чурка. Я хочу ее вылечить. Она выздоровеет и станет красивой доброй русской девочкой. Она будет как мы. Ведь твой папа погиб на войне ради того, чтобы все детки были русичами…

Игорь почти поверил — а что ему еще оставалось делать? Правда, встречать маму с работы он больше не ходил. И вообще на ту дверь старался не смотреть.

Через несколько лет, когда он оказался в Полисе, Игорь случайно услышал рассказ одного из ветеранов войны с фашистами. Тот утверждал, что фашистские медики проводили секретные эксперименты над детьми. Они создавали управляемых, сильных зомби — идеальных солдат будущей армии. В качестве материала использовались дети восточных национальностей. При осуществлении операций медики не тратились на наркоз. В заключение ветеран добавил:

— Главой их медчасти была женщина-хирург. Видел я ее мертвой, когда уже в расход пустили. Красивая была баба. Такая маленькая, хрупкая… Ну, никогда бы не поверил, что такая может намеренно детей калечить! А сколько умерло при этих операциях… Кстати, говорят, что фашисты, уходя со станции, упорно прикрывали медиков с их подопытными — так они важны для них были. А детки, которым эта фашистка мозги вправила, уже повырастали, небось. Не хотел бы с ними встретиться…

У Игоря мурашки побежали по коже. Его маму, действительно, убили. Однажды Полис внезапно напал на их станцию. Мать уже вернулась с работы и что-то читала в их палатке. Когда началась стрельба, она схватила пистолет и хотела выбежать наружу, но уже на выходе вскрикнула и ввалилась обратно, упав на спину. Продолжая держать одной рукой пистолет, второй она зажимала рану в животе. Подняв глаза на Игорька, мама что-то зашептала, но он не слышал или не понял от испуга.

В это время в палатку вбежал незнакомый военный с автоматом. Увидев пистолет в руке раненой женщины, он спокойно поднял ствол и выстрелил ей одиночным в голову. От наполнившего его ужаса Игорь потерял сознание.

Он пришел в себя, когда какой-то бородатый мужик тащил его за шиворот в сторону туннеля. Впереди такой же бородатый с перевязанной рукой и автоматом на груди преградил дорогу.

— Куда ты его?

— А что ты прикажешь со щенком фашистским делать? На фарш, разумеется! Мать его знаешь кем была?

— Значит, и ты — такой же! А ну оставь дитенка! Слышишь, чего говорю?! — раненый боец потянулся к автомату.

— Да хрен с тобой! Забирай! — И мальчик покатился под ноги заступника от сильного толчка в затылок.

Беларусь — маленькая страна, несчастьем которой являлось местоположение на пути между Востоком и Западом. Во времена монголо-татар и крестоносцев, Ливонской войны и укрепления Московского княжества, походов Лжедмитриев и русско-шведской войны, Наполеона и обеих Мировых войн Беларусь становилась полем битвы великих держав. Каждая такая война выбивала то четверть, то треть, а то и половину населения, выжигала города и села, бросая народ на самое дно голода и разрухи. Спроектированная в Москве и построенная на Украине Чернобыльская АЭС большую часть своих выбросов оставила на белорусской земле. Народ встретил и эту беду со свойственным только ему терпением и смирением. Когда над Беларусью расстреливали радиоактивные тучи, гонимые южным ветром в сторону Москвы, белорусы приняли это как должное: ведь нельзя, чтобы эти тучи шли на Москву — великую столицу Славянского Мира.

И после каждой войны, после каждой беды тихие, трудолюбивые белорусы, не впадая в отчаяние, снова и снова восстанавливали свою родину. Не имевшим выхода к морю, практически никаких ресурсов, жившим на беднейших в Европе почвах, белорусам все-таки удавалось не только «выжить, но и зажить».

Трудно сейчас сказать, каким сатанинским планом маленькая Беларусь была втянута в Мировую войну. Ясно лишь, что сама по себе она никого не интересовала — только как территория, по которой можно пройти: на восток — к огромным ресурсам России, на запад — к могучей экономике Европы, или на Север — к Балтийскому морю. Правда, потом, после обмена ядерными ударами, оказалось, что идти было уже некому, да и некуда.

Президент страны Валерий Иванюк предчувствовал неизбежность войны. Он понимал, что Беларусь в очередной раз может стать разменной картой в великодержавной игре. А еще он знал положение дел в своей армии и даже не рассчитывал, что войска могут сдержать надвигающуюся угрозу или защитить мирное население.

Было принято решение в срочном порядке переоборудовать под бомбоубежища все имеющиеся подземные сооружения. В отличие от Москвы, в Минске под потенциальные убежища перестраивались не только станции метро, но и предстанционные тамбуры, подземные переходы, подземные магазины, цеха и склады, подвалы многоквартирных домов, цокольные этажи промышленных и административных зданий; даже коллекторы и канализационные системы. Под землей были созданы дополнительные бункеры и ходы, замыкающие все эти сооружения в единый комплекс. Запасались продукты, медикаменты, генераторы. В пожарном режиме заканчивалось строительство в центре Минска геотермальной электростанции, преобразовывавшей энергию внутренних слоев земли в электрическую. Чтобы успеть подготовиться к войне, Иванюк перекраивал своими секретными декретами и указами утвержденный Парламентом бюджет государства.

Все работы осуществляла организация с маловыразительной аббревиатурой «МУОС» — «Минское управление оборонных сооружений». Тогда никто не мог и предположить, что полное военно-канцелярское название вскоре будет позабыто, а слово из четырёх букв для тысяч оставшихся в живых станет не требующим расшифровки названием их последнего пристанища, целой вселенной с самоназванием Муос.

Но война началась, как всегда, неожиданно. Никто не думал, что это произойдет так скоро. Ракеты и самолеты с бомбами, как горсти конфетти на Новый год, со всех сторон полетели на Беларусь. Белорусские ПВО и авиация не могли этому противостоять и даже не могли защитить всю страну. Поэтому единственной целью являлась защита Минска. Вся военная авиация была поднята в воздух по команде «Икс-Ноль». Летчики знали, что эта команда означает их последний полет: даже если они выполнят боевую задачу, возвращаться им будет уже некуда. Так и случилось — все они погибли в течение первых часов войны.

Не легче пришлось белорусской ПВО, силы которой сконцентрировались в кольце вокруг столицы. Современная вражеская авиация и космические силы отслеживали ракетные установки и наносили по ним упреждающие удары. Уже к исходу первого дня войны централизованное управление ракетными войсками было уничтожено. И все же каким-то чудом отдельные части и батареи продолжали сражаться.

Авиация и ПВО смягчили удар, но то, что упало в окрестностях белорусской столицы, имело катастрофические последствия. Вблизи Минска взорвалось несколько ядерных боеголовок. Адские грибы, выросшие возле города, испепелили своим излучением все, что могло гореть и плавиться. Взрывные волны, нахлестываясь одна на одну, нещадно утюжили столицу.

Вся Беларусь была иссечена кратерами ядерных взрывов. Оставшиеся без защиты областные центры, крупные города и поселки с воинскими частями превратились в один сплошной кусок угля. В этих условиях рукотворные демоны — начинка биологического и бактериологического оружия, созданного на основе нанотехнологий, — стали быстро эволюционировать. Весь мир превратился в полигон для одного колоссального неконтролируемого биологического эксперимента.

Их окрестили Отрядом Особого Назначения. Сокращенно — ООН. Историки Метро говаривали: до Удара существовала международная организация, которая имела такую же аббревиатуру. И вроде бы эта организация пыталась предотвратить войну… Или делала вид… Расанов предложил английскую версию ее названия — «UN», и с его легкой руки миссионеров, отправляющихся в самую опасную в истории Московского метро экспедицию, стали называть уновцами.

В последний день подготовки в учебном лагере появилось двое военных. Уновцев построили и объяснили, что сейчас их отведут в «пункт икс», из которого они будут стартовать. Но поскольку это место строго засекречено, то передвигаться им придется с завязанными глазами. Разговоры категорически запрещены. Любая попытка развязать глаза, прикоснуться к своему оружию, отделиться от группы и прочее могут быть расценены как угроза безопасности Полиса со всеми вытекающими последствиями.

Когда неизбежность мировой войны стала очевидной всем, кривая глобального политического кризиса неожиданно пошла на спад. Конфликтующие стороны сели за стол переговоров, и казалось, что все идет к лучшему. Президент Белоруссии Иванюк, поддавшись на уговоры жены и детей, отпустил их на неделю в Беловежскую пущу, на президентскую дачу. Они не выезжали из Минска уже больше года. Вернувшись поздним вечером в свой просторный дом, он почувствовал себя одиноко и неуютно, как это всегда бывает в первый вечер после отъезда близких. Налил себе рюмку дорогого коньяка и сел перед телевизором, выключив звук. Он перебирал в памяти какие-то приятные события из их жизни и вдруг одернул себя: что за сентиментальные настроения? Старею… Или это дурные предчувствия?..

На третий день переговоров между парламентерами произошел неожиданный конфликт. Но конечно, не он явился причиной глобальной катастрофы, он только подтвердил наличие всеобщего тупика на фоне безумного, бескомпромиссного реваншизма. Теперь уже трудно понять, кто первым отдал фатальный приказ. В ход пошли красные кнопки.

В Минске заревели сирены. Члены Правительства, высшие чины и обслуживающий персонал по переходам спустились в огромный бункер под Домом Правительства. Через пять минут после объявления тревоги вертолет с семьей президента вылетел из Беловежской пущи. Иванюк хотел дождаться родных, но офицеры из службы охраны почти насильно увели его в бункер.

Электромагнитный импульс вывел из строя навигационные системы вертолета. Несмотря на это, опытный летчик довел машину до окрестностей Минска и искал место для посадки в рушащемся и пылающем городе. Запоздалая боеголовка упала как раз под пролетавшим вертолетом, и взрыв в долю секунды превратил машину в оплавленный кусок металла.

Уцелевшие члены правительства и высшие чиновники силовых ведомств собрались в зале совещаний бункера. Электронная система сбора информации и слежения, камеры наружного наблюдения, дипломатические каналы связи, белорусские спутники, которые функционировали еще несколько часов после начала удара, свидетельствовали о чудовищных разрушениях на территории страны. Надежды на то, что удар будет дозированным, не осталось — стало ясно, что сбываются самые мрачные прогнозы развития событий.

Президент много раз пытался представить себе последствия возможной катастрофы, но действительность оказалась кошмарней самых ужасных предположений. Он был растерян. Надо было отдавать какие-то распоряжения, но он просто не знал, какие… и зачем. Большинство членов правительства пребывали в таком же состоянии. Они просто не могли адекватно оценить, что же произошло.

На следующий день, по системе туннелей, соединявших бункер с метро и иными коммуникациями подземного Минска, входившими в систему МУОСа, были направлены разведчики. Вернулись не все. Из докладов следовало, что в системе МУОСа скопилось огромное количество людей, однако в результате запоздавшего оповещения многие попали в убежища уже после взрыва — с тяжелыми или смертельными травмами, ожогами, поражениями радиацией. Медиков не хватало. Подземные склады медикаментов и продовольствия оказались заполнены менее чем на треть, хотя по довоенным отчетам они должны были быть забитыми до отказа.

Уровень радиоактивного загрязнения на поверхности значительно превышал прогнозный, а установленные гермошлюзовые системы явно были бракованными. В самом метро, которое едва вмещало всех спустившихся, радиация отмечалась чуть выше допустимой отметки, а верхние помещения системы МУОСа вообще оказались непригодными для постоянного пребывания там людей.

Разрушения на поверхности были катастрофическими, оставшиеся там в живых люди получили летальный уровень радиации. Они сбивались в группы и пытались любыми средствами прорваться в метро и другие убежища.

Системы внутренней связи в МУОСе, опять же вопреки довоенным докладам, не были приведены в готовность, недоставало жизненно необходимых генераторов и другого оборудования.

Мрачно выслушав доклады и сделав оргвыводы в отношении виновников, Валерий Иванюк обвел взглядом свою команду: «Что нам делать дальше?»

Несколько часов ушло на обсуждение того, как наладить связь между убежищами, как управлять разветвленной системой поселений, как организовать охрану складов и, главное: чем кормить, как лечить и где селить выживших?..

Совещание закончилось уже за полночь. Президент остался в зале заседаний один. Мониторы на стене бесстрастно регистрировали наблюдения камер, установленных на поверхности и в убежищах. Правда, большая часть экранов уже «снежила». Одна чудом уцелевшая камера передавала четкую картинку с площади Якуба Коласа. Здания были разрушены, филармония пылала, на проспекте сгрудились горящие или уже сгоревшие автомобили. Стволы деревьев были обуглены. Люди беспомощно толпились у входа в метро — их силуэты были видны в отблесках пожара. И кругом лежали трупы, трупы, трупы — тех, кто бежал в метро и не успел. Маленькая девочка, лет четырех, в светлом платьице (совсем как его дочь Валерия), сидела возле неподвижной женщины и трогала ее за лицо, видимо что-то говоря, наверняка плача. Ребенок уже получил смертельную дозу радиации и скоро упадет рядом с матерью. Эта девочка — одна из его народа, она умирает, и президент не смог ей помочь. Он не смог защитить десять миллионов, которые умерли, умирают или умрут в муках в ближайшее время. Он даже не смог спасти свою семью.

Иванюк растерянно, не отрываясь смотрел на экран. Он вспоминал, как когда-то хотел стать президентом. Кажется, грезить властью он начал еще в детские годы. В школе про него говорили «лидер», и он, действительно, стремился возглавлять какие-то бессмысленные советы и собрания. Выпускные экзамены, золотая медаль, поступление в нархоз. К этому времени огромная страна развалилась, советы и собрания вышли из моды, и Валерий как бы ушел в тень. Правда, на время. Пока его сокурсники «отрывались по полной» или занимались в свободное от сессий время коммерцией, он зубрил экономическую литературу, пытаясь понять, почему у них там все так хорошо и что сделать, чтоб тут не было так плохо. Он мог бы остаться в столице, но, следуя совету Цезаря, вернулся в свой поселок, где было проще стать первым. Для начала он стал директором льнозавода, легко обойдя других конкурентов — в основном дураков или алкоголиков. В первые же выборы был избран депутатом, что, впрочем, оказалось совсем не трудно: просто на льнозаводе, где работала чуть ли не половина поселка, незадолго до выборов повысили зарплату (не важно, что это было сделано за счет очередного кредита). Парламент, новые выборы. Зарисовавшись перед репортёрами на популярных темах, заведя достаточно важных связей в верхах, он шагнул в правительство, а оттуда — в Совбез. Еще одни выборы… И вот сбылась его уже давно оформившаяся мечта — он выиграл главные выборы своей жизни, как всегда не совсем честные. Пафосная инаугурация, присяга. Недолгие месяцы президентства, работа с утра до ночи. Иванюк убеждал себя, что работает для народа. На самом деле он просто страстно хотел набрать баллов, чтобы выиграть следующие выборы. Ну, может быть, еще хотел, чтобы им восхищались жена и дети. Он любил, когда его фотографировали с семьей: крупный темноволосый мужчина с такой искренней улыбкой и умными глазами, а рядом интересная, стройная дама — его жена — и две девочки в светлых платьях. Образ получался эффектный — ещё один козырь при подготовке к будущим выборам. И даже МУОС, можно сказать, его детище, способен был дать предусмотрительному президенту огромные дивиденды в случае какого-нибудь маленького или среднего военного конфликта. Иванюк не то чтобы желал, просто иногда представлял, как шальная вражеская боеголовка падает где-нибудь в Дзержинске или Заславле. А вовремя предупреждённые минчане, спустившись в комфортные подземелья, не переставая удивляться, восхваляют своего спасителя-президента. Как глупо!..

— Господин президент!

Валерий поднял голову, сквозь слезы посмотрел на вошедшего. Рядом с ним стоял Семен Тимошук — майор из службы безопасности. Этот уже немолодой мужик — единственный человек, с которым глава страны мог поговорить по душам и выпить по сто грамм, не боясь сказать лишнего. Он сам просил Тимошука называть себя на «ты», когда они общались один на один. Тот соглашался, но никогда раньше этого не делал.

— Валерий, возьми себя в руки. Ты не можешь расслабляться. Сегодня ты нужен людям, как никогда. Без президента будет хаос. А сейчас надо выспаться.

— Да, Семен, согласен, — устало ответил он старому майору.

Радист вздохнул с облегчением: заросли закончились. Идущие впереди уновцы остановились перед решеткой, перекрывавшей тоннель. Пока спецназовцы тщетно пытались ее открыть, Радист рассматривал прикрепленный к решетке под самым потолком предмет из двух соединенных крест-накрест балок, обвязанных цветными лентами. Что-то напомнил ему этот предмет, но вот что?

Путь вперед закрыт. Сзади приближались дикари. Спецназовцы перезарядили оружие, готовясь к бою. Вдруг со стороны решетки включился свет. Два мощных прожектора ослепили группу, и кто-то приказал им:

— Бросайте оружие на эту сторону заграждения!

По ту сторону решетки в столбе света появились два неспешно приближающихся человека. Оба были в длинных черных балахонах с капюшонами. У одного в руках — «Калашников», у второго — странный предмет, видимо, тоже оружие.

Некоторые из уновцев прицелились в чужаков, но это не произвело на подходивших никакого впечатления. Они повторили требование:

— Бросайте оружие.

Лекарь насмешливо спросил в ответ:

— А других пожеланий не будет?

Один из незнакомцев, не обращая внимания на издевку, спокойно сообщил:

— У вас есть два варианта: бросить оружие на нашу территорию, после чего мы откроем вам проход. Или гордо умереть с оружием в руках, когда Лес начнет вас душить, а лесники — грызть глотки.

Дехтер обратился к «главному»:

— У нас там осталось три товарища. Помогите их отбить.

— Боюсь, ни вы, ни я, да и никто, кроме Господа Бога, помочь им уже не сможет. Вам лучше теперь подумать о себе.

Улюлюкание дикарей приближалось. Выбора у отряда не было. Люди в балахонах казались адекватными и в принципе не агрессивными. Расанов, положив руку на плечо Дехтера, первым бросил через решетку свой автомат. Секунду помедлив, капитан сделал то же самое, отдав команду:

— Сдать оружие. Это — свои.

Бойцы неуверенно стали перекидывать через проемы решеток оружие. С той стороны подошло еще несколько человек в таких же балахонах, невозмутимо собирая стволы. Решетку, впрочем, они открывать не спешили, и Дехтер стал нервничать. Но когда все оружие было сдано, первый говоривший все же открыл решетчатую дверь. Уновцы не мешкая зашли внутрь. Подоспевшие вскоре дикари подняли злобный вой. А мужчина в балахоне, который здесь, видимо, был старшим, спокойно сообщил:

— Я думаю, у вас осталось еще оружие. Мы не будем вас пока обыскивать, но не испытывайте судьбу. А сейчас вас всех проверят на ленточников. Подходите по одному, командир — первым, остальные остаются у решетки.

Дехтер подошел к посту и понял, почему незнакомец вел себя так уверенно: в проходе за ним стояло человек тридцать местных — в балахонах и с оружием наизготовку.

Дехтеру отодвинули воротник, посветили фонарем, что-то там высматривая, а потом несильно укололи пониже затылка. Эти манипуляции вызвали у него недоумение, но на вопрос «что вы делаете?» ответа он не получил. Той же странной процедуре подверглись и остальные уновцы. Затем старший удовлетворенно объявил:

— Все нормально, результат отрицательный. Поведем вас в Верхний Лагерь. Если есть противогазы — надевайте. Там радиация выше…

Следуя за провожатым, москвичи прошли еще метров двадцать по туннелю, потом свернули в какой-то коридор. Два или три раза в темноте перед ними открывались и закрывались двери, видимо герметичные. Отряд поднимался по лестницам до тех пор, пока не очутился в довольно просторном холле.

Первое, на что обратил внимание Радист, это тошнотворный, сладковатый запах гнилого мяса. Этот запах он чувствовал еще возле решетки в тоннеле, но сейчас вонь стала почти невыносимой. «Уж не жрут ли они падаль?» — подумал про себя Кудрявцев.

Помещение освещалось тремя тусклыми лампочками. У стен стояли ветхие сооружения из картона и фанеры. Туда-сюда медленно передвигались люди в балахонах почти до земли. Лиц видно не было, на руках у всех — грубо связанные рваные перчатки. По походке и едва различимым формам можно было определить, что некоторые из них — женщины. При виде этой станции и ее жителей Радист не мог отвязаться от мысли, что они попали в секту служителей тьмы, которые готовятся к оргии и вот-вот принесут их в жертву своим злым божествам.

Условием возможности дальнейшего общения был обыск. Человек двадцать местных со всей тщательностью, но вежливо занимались этим. В результате на постеленной тряпке появилась горка пистолетов, ножей, запасных магазинов к автоматам, ручных гранат и прочего добра.

— Теперь, уважаемые гости, прошу вас объяснить, кто вы, откуда и зачем сюда пришли, — строго сказал старший. — Говорите только правду. У нас есть простой способ проверить ваши слова.

Переглянувшись с Дехтером, Расанов выступил вперед и рассказал о причинах и цели их экспедиции. Старший, молча выслушав, не спешил с выводами и недоверчиво осматривал бойцов. Стражники начали комментировать от себя:

— Да, для ленточников они слишком откормлены. Те ж дохлые…

— Америкосы это, вам говорю. Я никогда в перемирие с ними не верил. Вот ведь, сзади решили подползти! К стенке их надо или наверх голыми выгнать, пусть пешком дуют в свою Америку.

Расанов решил вступить в диспут:

— Про какую Америку вы говорите? Мы — россияне, мы из Московского метро.

— Хватит, — прервал старший. — Мы побеседуем с каждым из вас в отдельности и сравним ваши показания. Если что — не серчайте…

За спинами уходящих закрылась массивная решетка из сваренных крест-накрест металлических прутьев в два пальца толщиной. За ней, молча подняв мечи рукоятями вверх, с ними прощались дозорные-первомайцы. Это был третий дозор и третья, последняя решетка. Радист отметил, что добрую половину среди дозорных составляли женщины и дети. А меж тем на решетчатом заграждении трудно было не заметить огромные вмятины — следы былых нападений.

Отряд медленно продвигался вперед. Погруженный в мысли о своем никому не нужном чувстве, Радист не сразу понял, что его начало беспокоить какое-то ощущение, вытеснявшее все из головы. Причиной этого был звук, возникший в глубине туннеля: смесь тихого воя и громкого шепота. Кажется, кто-то из ходоков уже пытался предупредить, что они услышат «голос туннеля», создаваемый сквозняками во множестве вырытых змеями нор. Но тогда уновцы не придали этому значения.

Сначала Радисту стало неуютно. Потом появилась тревога, которую сменило чувство опасности, граничащее с паникой. В туннеле было сыро, сверху капало, ноги вязли в грязи. То в потолке, то в стенах виднелись дыры диаметром около метра. Видимо, это и были норы. Приблизившись к очередной дыре, дозорные окружали ее, держа наготове арбалеты, вслушивались и просвечивали фонарями ходы, пока обоз стоял поодаль. Потом они давали знак, и колонна двигалась дальше.

По мере продвижения звук нарастал; он пронизывал душу, проникал в мозг. Нервы не выдерживали. Хотелось убежать и спрятаться, забиться куда-нибудь, хотя бы в ближайшую нору. Или самому заорать так, чтобы заглушить этот сводящий с ума вой. Радист быстро оглянулся на идущих рядом ходоков. Они не были так взвинчены, как его друзья-уновцы. Ходоки что-то сосредоточенно и беззвучно шептали. Позднее Игорь узнал, что это были молитвы.

Может, их привели в западню, и надо срочно бежать, спасаться?.. Поравнявшись с норой, Игорь хотел броситься в нее. Он уже не контролировал себя, им полностью управлял безотчетный страх.

Его опередил молодой спецназовец, у которого тоже не выдержали нервы. Ходоки как раз подошли к норе и осматривали ее, все так же шепча что-то одними губами. Оттолкнув их, уновец неожиданно юркнул в нору. Один из ходоков схватил его за ноги и потащил назад. Спецназовец сильно ударил его сапогом в челюсть и вырвался, скрывшись в норе. Оттуда послышался его истеричный крик:

— Дайте мне умереть! Я больше не могу…

Вслед за этим уновец выстрелил из автомата, отбив охоту кому-либо лезть за ним. Грохот выстрелов отрезвил остальных.

Дехтер обратился к Митяю:

— Что за хрень?! Как его вытащить отту…

Но его перебил Ментал:

— Я чувствую опасность!

Все насторожились. Расанов посмотрел на мутанта и снял автомат с предохранителя. Митяй, который знал от Дехтера о способностях Ментала, быстро подошел к нему и спросил:

— Что ты чувствуешь?

— Это не люди… Эти существа могучие… они приближаются… их несколько… они агрессивны… они хотят нас уничтожить, — голос всегда невозмутимого Ментала дрожал.

Из норы, где-то уже далеко, послышались выстрелы и крик уновца. И резко оборвались.

— Змеи, это змеи, — стали повторять партизаны один за другим. Было видно, что даже они близки к панике от этого слова.

Митяй спокойно, но громко скомандовал:

— Готовимся к бою! Встретим их как положено…

Муосовцы тут же достали из поклажи дрезин банки с черными этикетками. Из колчанов извлекались необычные стрелы — с намотанными кусочками ветоши. Эти стрелы окунули в содержимое банок, а затем зарядили ими арбалеты. Острия и режущие кромки мечей обработали тем же составом.

Валерий Иванюк по-прежнему оставался Президентом Республики Беларусь, хотя теперь он управлял доменом меньшим, чем какой-нибудь райцентр до войны. Первым делом он сократил правительство, оставив всего нескольких министров. Высокие чиновники были понижены до уровня инспекторов и простых служащих. Это вызвало недовольство тех, кто ничего не умел делать — разве что руководить. А среди спасшихся таких была львиная доля. Принцип распределения пайков — по реальному вкладу — тоже многих не устраивал. Роковой ошибкой Президента было то, что он распустил свою охрану, оставив одного Тимошука.

Исключительные привилегии получили только ученые, вошедшие в созданный им Совет Республики, который, по сути, и являлся управляющим органом. Иванюк верил, что именно наука — то спасительное средство, которое поможет выжить, а со временем — и вернуться обратно всем, кто ютился под землей. Но прогнозы ученых повергали в уныние: применение кобальтовых бомб создало устойчивый уровень радиации и сделало поверхность непригодной для жизни на многие десятилетия. Муос станет для минчан единственным домом на ближайшую сотню лет, утверждали они. Между тем основную проблему — продовольственную — решить было с каждым месяцем все сложнее.

Весь Муос был поделен на четыре административных сектора. Новый парламент состоял из полномочных представителей каждой станции метро, а также представителей бункеров и убежищ с численностью населения более ста человек.

Созданные из бывших военных и сотрудников МВД силы безопасности взяли под контроль склады с продовольствием, медикаментами, оборудованием. Была проведена перепись населения, численность которого составила 142 тысячи человек. Безопасные зоны Муоса не могли вместить их всех. Тогда произошел раздел на верхние и нижние уровни. Иванюк был вынужден принять непростое решение: в верхние помещения, где радиация была угрожающей, стали отправлять тяжелобольных, нетрудоспособных, а также женщин и мужчин свыше пятидесяти лет.

На перенаселенных станциях и в бункерах зачитывали и толковали Указ Президента о необходимости такого разделения для сохранения жизни младших поколений и будущего всего Муоса. В большинстве своем народ принял это как «временную меру», не зная еще, что ждет впереди. Но на станциях Автозаводская и Парк Челюскинцев, а также в бункере Комаровского рынка произошли стихийные восстания, которые пришлось подавлять силами безопасности.

Со временем самой насущной стала продовольственная проблема: продуктов катастрофически не хватало, довоенные запасы были давно съедены. Ученым в результате долгих экспериментов удалось вывести картофель, который, будучи выращенным на поверхности, оставался чистым, не зараженным радиацией. Это была победа, которую праздновал весь Муос. Но первый урожай, добытый ценой сотен жизней, не смог накормить всех. Необходимо было расширять плантации наверху, а значит, и увеличивать число крестьян, которые там будут картофель возделывать.

Ученые-социологи и экономисты предложили систему цензов по возрасту и значимости. По их мнению, после сорока лет жители должны переходить в верхние поселения, за исключением специалистов, представляющих особую ценность. После принятия парламентом цензовой системы треть станций взбунтовались. Большой кровью порядок был восстановлен. Но Восток Муоса далее Площади Победы вышел из-под контроля, а большая часть неметрошных убежищ и коммуникаций Юга и Востока не признала новый закон. Эти поселения перестали платить налоги, выходить на общие работы, впускать на свои станции чиновников Центра и силы безопасности. А восстанавливать контроль над этими территориями уже не было ни сил, ни средств.

Целые семьи, спасаясь от ценза, бежали из подконтрольной Центру части Муоса в неметрошную часть подземного Минска. Многие из них там погибали, некоторые примыкали к созданным общинам. Значительная часть становилась бандитами, промышлявшими грабежом. В подконтрольной Президенту части Муоса за последние годы население сократилось в два раза. А продовольствия по-прежнему не хватало. Смерти от голода, а также от сопутствующих ему болезней и эпидемий стали обычным делом. Ко всему прочему в тот злополучный год в июле случились заморозки со снегом, и большая часть высаженного на поверхности картофеля погибла. Ученый Совет разработал «Временную антикризисную систему мер». Суть ее состояла в делении граждан на девять уровней значимости. В соответствии с присвоенными уровнями люди получали продовольственные пайки и другие блага. Восьмой и девятый уровни были практически бесправны. В приложении к проекту шло обоснование новой инициативы ученых — начала лабораторных опытов по созданию людей-рабов, которые смогут жить на поверхности.

Пробежав глазами законопроект, Валерий Иванюк ясно представил себе, в какой крови придется выпачкаться, чтобы установить новый порядок.

— Это куда же мы катимся, господа? В рабовладельческий строй? К кастовой системе? И каким же уровнем значимости вы наделили себя? — Иванюк заглянул в представленную учеными таблицу. — Первым, конечно! Значит, народ пусть дохнет, чтоб прокормить нас с вами?

Парламент тоже не поддержал инициативы Ученого Совета. Через несколько дней после голосования Иванюк выехал на станцию Октябрьская. Здесь проводились работы по переустройству перехода между Московской и Автозаводской линиями, шла прокладка рельсов, которые должны были соединить две ветки. Дело по каким-то причинам не двигалось, и Президент хотел разобраться с этим лично. Он решительно вошел в переход, из которого выгнали всех рабочих. С ним были председатель Ученого Совета, верный телохранитель Семен Тимошук, а также два министра: министр обустройства и коммуникаций Запашный и министр внутренней безопасности Шурба. Последний сам напросился в эту поездку, мотивируя тем, что для внутренней безопасности создание туннеля не менее важно, чем для экономики Муоса.

В туннеле их встретили начальник строительства и еще какие-то специалисты с саквояжами и в респираторах. Президент, подходя к строителям, уже было собрался начать разговор, как вдруг Тимошук дернул его за плечо:

— Они мне не нравятся…

В этот же момент «строители», распахнув чемоданы, достали оттуда оружие. Тимошук привычным движением выхватил из оперативной кобуры пистолет, произвел несколько выстрелов на опережение, одновременно забегая перед Президентом и становясь между ним и террористами. Те не успели выстрелить ни разу, уже сами лежали с простреленными головами. Остался только «начальник строительства», который избег участи остальных, поскольку не проявлял агрессии.

— Сними маску! — потребовал Президент.

«Начальник строительства» снял респиратор. Это был Удовицкий — бывший глава метрополитена.

— Ты? Тебя же приговорили к досрочной высылке в верхние лагеря! Мне доложили, что приговор приведен в исполнение…

Тимошук предупреждающе поднял руку и хотел что-то сказать, но его слова заглушил выстрел. От пули в затылок телохранитель рухнул как подкошенный. Министр внутренней безопасности навел на Президента еще дымящийся пистолет:

— Да, Валерий Петрович, это я выпустил Удовицкого и других отстраненных вами руководителей. Ситуация в Муосе критическая, нужны жесткие меры, на которые вы не способны.

— И что же вы намерены предпринять? — хмуро спросил Президент.

Ответил Удовицкий:

— Мы примем наконец жизненно необходимое решение о введении ценза значимости. Ты, наш идеалист и романтик, уже не можешь трезво оценивать положение дел. Все население думает только о том, как им урвать жрачки побольше, а работать — поменьше. Только вот жрачки на всех не хватает, а работы много! Естественно, кто-то должен заставлять быдло пахать и ограничивать их в потреблении пайки. Естественно, для этого нужна определенная смекалка, сила воли и твердость, которые свойственны только элите общества. И конечно, элита должна получать больше благ, чем это самое быдло, ею управляемое. Все очень просто и понятно! И так, кстати, было всегда. Наверх пробиваются только умные и способные. В чем же несправедливость, Президент?

— Сколько станций в Минском метро? — спросил Иванюк, в упор глядя на Удовицкого.

— Что? При чем тут это?

— Нет, ты ответь…

— Да не знаю я, сколько станций: двадцать или тридцать, какая, к черту, разница?

— Ты, глава Муоса, который должен был здесь под землей все обустроить, ты даже не знаешь, сколько станций в Минском метро! Если бы ты не украл деньги, если бы не загубил порученное тебе дело, минчане бы здесь не умирали тысячами! Но при всем этом ты себя считаешь элитой! Гнилье ты, не хочу с тобой разговаривать… А ты чего добиваешься? — Президент устало повернулся к министру внутренней безопасности.

— Да вы сами знаете. Почти ни одной из спланированных мной акций по наведению порядка вы не одобрили. Муос надо объединять и спасать…

В это время Удовицкий поспешно поднял автомат одного из убитых террористов, передернул затвор и выстрелил в президента. Выстрел оказался смертельным. Убийца отбросил автомат и засуетился:

— Ладно, идем, у нас много дел.

Шурба, не двигаясь с места, смотрел на него исподлобья:

— А президент был прав — ты ничего из себя не представляешь. Мы все мучаемся сейчас из-за тебя и таких, как ты. Я поручил тебе это грязное, но простое дело, но ты даже с ним не справился. Один дед с пистолетом перестрелял твоих недоделков. — Министр внутренней безопасности поднял свой ПМ. — И потом… Кто-то ведь должен отвечать за убийство президента.

Раздался еще один выстрел.

Морской пехотинец Рэй Славински был очень удачлив. Учебка, Ирак, военная академия, Афганистан — ему везде везло. Он ни разу не был ранен, и к своим двадцати семи уже имел две полных колодки наград. Главная его гордость — автоматическая винтовка М16, на прикладе которой Рэй делал зарубки именным кинжалом. Их было двенадцать — по количеству убитых врагов. Все по-честному: он делал отметки на прикладе автомата только в том случае, если был уверен, что враг был убит, и убит именно им. Поэтому реальный счет его заслуг (убитых и раненых) был в два, а то и в три раза больше. При этом засчитывались только вооруженные противники. Так, к примеру, после того как во время зачистки в одном кишлаке Рэй расстрелял психованную пуштунку, поцарапавшую ему лицо, а затем и ее сына-подростка, который, увидев смерть матери, пытался ударить его какой-то палкой, — он зарубок на прикладе не поставил. После этого случая было расследование, которое закончилось лишь тем, что Славински переправили на военную базу в Литву. Это маленькое балтийское государство ни с кем не воевало, и поэтому жизнь у Рэя потекла спокойная и немного скучная. Единственным плюсом являлось то, что командир базы в городке с трудновыговариваемым литовским названием скоро собирался на пенсию. И других кандидатов на его место, кроме Рэя, просто не было.

Когда на их базе стали строить бункер, Рэй посчитал это глупостью. Когда объявили тревогу и командование отдало приказ занять убежища и укрытия, он, как и все, забежал в недостроенный еще бункер, считая это временным неудобством. Их городок и их базу не бомбили. Связь с военным руководством оборвалась. Сквозь гудящий помехами эфир изредка пробивались голоса радиостанций, главным образом Южного полушария. Из обрывочных сведений невозможно было понять, кто и из-за чего начал эту войну. Но Рэю вскоре стало ясно, что прежний мир больше не существует. В отличие от наивных солдат и младших офицеров, которые были уверены, что за ними скоро кто-то приедет и куда-то увезет, Славински первым понял, что помощи им ждать уже неоткуда.

Ночью они вышли из бункера на поверхность в защитных костюмах. В той стороне, где был Вильнюс, стояло зарево пожаров. Уровень радиации неуклонно увеличивался. Возле базы метались растерянные литовцы — они, очевидно, хотели получить от военных разъяснения или помощь. Увидев, что американцы одеты в скафандры, литовцы стали что-то кричать на своем языке, женщины плакали. Потом хлынул дождь. Это был необычный дождь — раствор радиоактивной гари и пепла в воде. Даже в скафандре оставаться наверху было опасно. Они вернулись в бункер.

Шли дни. Через неделю литовцы нашли шлюзовую будку спуска в бункер и начали стучать во внешнюю дверь. Какая-то школьница на ломаном английском просила впустить их внутрь. Эти призывы, понятное дело, игнорировались. Потом местные начали чем-то стучать по массивной двери, явно пытаясь ее взломать. Рэй, не дожидаясь согласования с командиром базы, принял решение. Он и еще три морпеха, снова облачившись в защитные скафандры, поднялись в шлюзовую будку. Открыв дверь, Славински хотел жестко потребовать оставить территорию базы, но литовцы начали ломиться к ним. Их было человек тридцать. Многие держали на руках детей. У большинства уже проявлялась лучевая болезнь, у некоторых на лице и руках были язвы. Они настырно проталкивались в будку. Рэй хорошо знал инструкции: посягательство на военный объект дает право открыть огонь. Он отдал приказ стрелять и сам выпустил несколько коротких очередей в упор. Семеро местных упали у двери будки, остальные испуганно отшатнулись. Оглянувшись на своих, Рэй понял, что стрелял только он. Солдаты, вышедшие с ним, растерянно замерли и недоуменно смотрели на него сквозь стекла шлемов.

Командир базы, полковник Моррисон, последнее время занимался тем, что опустошал спиртные запасы бункера. Узнав о «подвиге» своего заместителя, он пьяным голосом безапелляционно заявил:

— Славински, вы сволочь! — Однако никаких мер он не принял, остался сидеть в своем кабинете, тупо и пьяно вглядываясь в фотографию своей семьи, которая жила в Индианаполисе. Ночью полковник застрелился. Рэй стал командиром базы.

Прошло полгода. Городок вымер. Никто не нарушал покой бункера. Правда, стали появляться какие-то странные животные и птицы. Один раз не вернулись три человека, ушедшие в разведку в город. Следующий разведотряд нашел их пустые скафандры, измазанные желтой слизью.

В бункере тоже было нехорошо. В замкнутом пространстве солдаты и офицеры сходили с ума: начались драки, самоубийства, сумасшествия. Для наведения порядка Рэй сначала практиковал аресты, потом расстрелы, а однажды ему пришла гениальная мысль — выгонять провинившихся без скафандров на поверхность. Это было очень поучительно для других. Приговоренный солдат медленно умирал, скуля и плача у будки бункера, и его причитания долгое время слышались на верхних ярусах.

Истощались припасы. Заканчивались противорадиационные фильтры. Грунтовые воды подмыли одну из стен недостроенного бункера, и теперь на нижнем ярусе по щиколотку стояла вода. Связь с внешним миром установить не удавалось. Рэя боялись, но он чувствовал, что в один прекрасный момент его просто задушат. Славински начал серьезно задумываться, что и его жизнь, похоже, дает трещину.

База была расположена недалеко от белорусской границы, и собственно, основной ее задачей в случае войны являлось десантирование в Беларусь, перекрытие транспортных коммуникаций, уничтожение инфраструктуры и ПВО. На базе имелся свой советник по белорусскому вопросу — Александр Заенчковский. Раньше он был директором одного из мясокомбинатов, за махинации против него возбудили уголовное дело, но арестовать не успели: Заенчковский эмигрировал в Литву, где провозгласил себя «борцом за свободу», притесняемым «тоталитарным режимом». Он получил политическое убежище, неплохое пособие и гарантию о невыдаче белорусской стороне. Вскоре ему предложили работу на натовской военной базе в качестве «консультанта по белорусскому вопросу». Работа была несложная: объяснять особенности национального менталитета и помогать контролировать развитие белорусской экономики, по возможности препятствуя ее укреплению, а также сеять враждебные настроения в обществе и прочее.

Когда завыли сирены, Заенчковский сориентировался и побежал в бункер. В сутолоке не заметили, что в бункер пробрался штатский. Через некоторое время его притащили к пьяному Моррисону. Последний тупо посмотрел на собачье преданное лицо Александра и вяло махнул рукой: «Пусть живет!». Заенчковского оставили, и он стал мыть в бункере полы, убирать туалет, делать прочую черную работу.

В один из дней Рэй мрачно сидел один в кабинете командира, когда к нему вошел адъютант. Он доложил, что на прием хочет попасть «этот русский». В надежде хоть как-то отвлечься от черных мыслей, одолевавших его, Славински кивнул. Заенчковский зашел и начал говорить очень быстро, боясь, что ему не дадут высказаться до конца и выгонят. Он сообщил, что еще будучи директором мясокомбината, он однажды получил странный госзаказ. Подрядчиком выступало военное ведомство с аббревиатурой, которую он теперь уже не помнит. Необходимо было произвести огромное количество тушенки для долговременного хранения. Оплачивался заказ хорошо. Он познакомился с представителем заказчика — каким-то подполковником, и так получилось, что они решили вместе отметить удачную сделку (Заенчковский не упомянул, что вместе с подполковником они украли две машины секретной тушенки — и обмывали именно это событие). И вот тогда пьяный вояка рассказал ему, что Беларусь всерьез готовится к войне, что на базе Минского метро и прочих подземных коммуникаций формируется грандиозная система убежищ и что этот заказ — именно для подземных складов.

— Так вот, если бы попасть туда, можно было бы освободить белорусский народ от тоталитаризма и принести к ним свет демократии, а заодно взять под контроль некоторую часть продовольствия подземных убежищ! — закончил рассказ Заенчковский.

Слушая Александра, Рэй начал приободряться. Да ведь у них в подземных ангарах стоят вертолеты, а в бункере остались летчики! Этот потенциал он может и должен использовать для новых побед. Оценив смекалку Заенчковского, Славински назначил его советником, а вскоре тот стал правой рукой начальника базы.

Сообщение о предстоящей операции ободрило солдат. Тысячный контингент уже мечтал о том, как они заживут в роскоши Минского метро. Как благодарные минчане, а главное, минчанки будут рады освободителям. Всем надоел этот дурацкий тесный бункер. К тому же в последнее время морпехов пугала все прибывающая вода на нижнем ярусе и уменьшение дневного рациона, не говоря уже о том, что кофе и курево давно закончились.

Рэй сам отобрал лучших бойцов для первого десантного отряда. Четыре десантных вертолета в сопровождении трех «апачей» покинули базу. Семьдесят десантников гомонили и шутили под громкую боевую рэп-композицию. Не портил настроение даже унылый зимний пейзаж за бортом. Во флагманском вертолете летели Рэй и его новый советник.

Заенчковский, который хорошо помнил Минск, не узнал город, вернее то, что от него осталось. Эскадрилья долго кружила над мертвыми развалинами — Александр все никак не мог сориентироваться в расположении улиц. Наконец он ткнул пальцем, и они приземлились в центре площади. Одетые в противорадиационные скафандры, морпехи высыпали из вертолетов.

Рано утром они постучали в гермодверь станции метро Молодежная. Из-за двери удивленно спросили, кто стучит. Заенчковский ответил, что свои. Люк открыли. Это было верхнее помещение, где в основном находились старики, инвалиды и больные. Оттолкнув в сторону хилых, ничего не понимающих «защитников», отряд прошел к следующей гермодвери и таким же образом проник в нижние помещения. Без единого выстрела американцы разоружили немногочисленную местную службу безопасности и провозгласили станцию территорией Соединенных Штатов.

Огромных запасов провизии, о которых говорил Заенчковский, здесь не нашли. Не встретили они и особой радости на лицах минчан от прибытия освободителей. Хотя, по правде сказать, и огорчения их приход тоже не вызвал. Таков уж менталитет белорусов. Если выразиться одним словом, то самым уместным, пожалуй, будет определение «памяркоуныя», что означает «спокойные», «равнодушные», «терпеливые».

Жители Молодежной были измучены борьбой за выживание, кроме того, они не поддерживали последние решения администрации Муоса, поэтому смену власти встретили почти равнодушно.

Отряд морпехов двинулся в направлении Фрунзенской. Разоружили ничего не понимающих дозорных на входе. Захват станции прошел по тому же сценарию. Но несколько фрунзенцев успели покинуть станцию. Они объединились с дозором на выходе, послали двух солдат на Немигу, а сами организовали заслон. Восемь защитников, вооруженных одним автоматом, несколькими арбалетами и ножами, вступили в неравный бой, который длился десять минут. Выстрелы из армейских гранатометов уничтожили дозорных, не успевших даже ранить ни одного противника.

Предупрежденные немиговцы готовились встретить врагов, впрочем не зная ничего об их численности, вооружении и происхождении. Они даже успели построить в туннеле на подступе к станции хиленькую баррикаду. Однако уже через час, под шквалом пулеметно-автоматного огня, перемежающегося с разрывами гранат и струями напалма из огнемета, они отступили. Ворвавшись на станцию, американцы стали палить без разбора. Люди шарахались и кричали, началась паника. К вечеру сопротивление было сломлено. Довольный собой Рэй Славински поблагодарил солдат за службу, выставил заслоны и дал своим морпехам отдых до следующего дня.

Правительство Центра в лице Ученого Совета пребывало в растерянности. Необходимого военного опыта у них не было, поэтому чрезвычайные полномочия были переданы в руки главы внутренней безопасности Муоса Шевчука. Последний объявил всеобщую мобилизацию, и в течение ночи ему удалось собрать отряд из семидесяти человек — бывших военных, а также сотрудников МВД и МЧС, который выдвинулся в помощь гарнизону Октябрьской. Этой же ночью эскадрилья вертолетов ВМС США ушла в Литву, на базу, за новой партией морпехов. Прибывшее утром подкрепление сразу было переброшено на подступы к Купаловской. К обеду американцы столкнулись в туннеле со сводным отрядом Муоса, имея почти двойной перевес в численности и многократный перевес в вооружении. Несмотря на это, бой длился до поздней ночи. Защитники Купаловской частично отступили через Большой Проход на Октябрьскую, частично по Автозаводской линии — на Первомайскую. Рэй знал от Заенчковского, что связка станций Октябрьская-Купаловская является ключевой в Минском метро, и поэтому приказал любой ценой получить контроль над этими станциями. К утру Купаловская была сдана.

Когда в Минск прибыл третий рейс с морпехами, отрезанный от Центра Юг не смог противостоять американцам. Уже через неделю Рэй отмечал «освобождение» крайней станции Автозаводской линии. По приказу Шевчука гарнизоны со всех станций были собраны в один полк. Теперь двумстам морпехам противостояло триста плохо вооруженных солдат Муоса. Славински решил не вступать в бой с основными силами местных до достижения подавляющего численного превосходства и направил основные силы на Восток. На «освобождение» ослабленного внутренними неурядицами и голодного Востока у него ушла неделя.

Славински готовился к последнему победоносному удару по Центру, уже предвкушая, как объявит себя Императором Муоса, но в силу ряда обстоятельств его мечтам было не суждено сбыться.

Вьюги и сильный ветер в течение месяца не давали забрать очередное подкрепление с базы в Литве. Несмотря на предупреждение летчиков, Славински потребовал осуществить вылет, но через час после взлета машины вернулись обратно, с трудом приземлившись возле импровизированной авиабазы у выхода со станции Фрунзенская. Пилоты отказались лететь в таких погодных условиях. Один «апач» и один «десантник» не вернулись после попытки выполнить приказ Славински. Пришлось ждать улучшения погоды.

Тем временем Шевчук избрал привычную для белорусов тактику партизанской войны. Несмотря на то, что среди жителей захваченных станций оказались предатели, никто из них в полной мере не владел всей информацией о расположении коммуникаций Муоса. В Центре же находилась довольно подробная карта этих коммуникаций. Шевчук посылал по коллекторам и подземным ходам небольшие разведывательно-боевые группы, которые осуществляли внезапные нападения на дозоры и мелкие отряды американцев.

В течение первых нескольких дней с момента избрания новой тактики морпехи потеряли в стычках больше людей, чем за время всей «освободительной» кампании. Нескольких американцев взяли в плен, и под пытками они сообщили о целях «освободителей», а также об их происхождении, численности и вооружении. Славински, в свою очередь, под страхом изгнания на поверхность запретил своим солдатам передвигаться или квартироваться группами менее чем по десять человек.

Наконец наступило долгожданное для морпехов улучшение погоды. Однако очередной рейс на базу не привез подкрепления. Растерянные летчики сообщили, что, прилетев, они увидели разваленную будку входа в бункер и сорванный люк. В самом бункере они не нашли ни одного живого или мертвого солдата, только разбросанную униформу, вымазанную вонючей желтой слизью. Кто уничтожил весь гарнизон — осталось загадкой.

Славински вызвал к себе Заенчковского. Советник занялся созданием местной полиции, которой дал название Белорусские Национальные Силы. БНС набирались из жителей Муоса, присягнувших на верность Американскому правительству. Идейных изменников было немного, в основном в полицию шли из-за повышенного пайка. Рэй отдал приказ немедленно увеличить численность БНС и создать штурмовые отряды для участия в боевых операциях по взятию Центра. На восточной линии (станции Площадь Победы и Академия Наук) начались возмущения новыми порядками. Ответом на непослушание стали расстрелы и изгнание на поверхность. Для того чтобы попасть в элитные штурмовые отряды БНС, кандидат должен был расстрелять хотя бы одного непокорного. Были такие, кто соглашался.

Славински предпринял несколько попыток взять Площадь Независимости, но каждый раз должен был отступать с большими потерями. Он набирал новых рекрутов в штурмовые отряды, все увеличивая их численность. Регулярные рейсы на литовскую базу обеспечивали отряды оружием, но центровики не давали продвинуться в туннеле ни на один метр.

Увеличившаяся численность армии требовала все новых ресурсов на ее содержание. Славински особым декретом установил для местных обязательный 16-часовой рабочий день. Он ввел феодальную, вернее, даже рабовладельческую систему, где каждому морпеху и бээнэсовцу в собственность было отдано по 20–30 человек и установлены нормы выработки для них.

Подконтрольную ему часть метро Славински разделил на привычные ему штаты — каждая станция являлась отдельным штатом во главе с губернатором. Себя Рэй ожидаемо провозгласил Президентом. То, что президент — должность выборная, его совершенно не смущало.

И без того нелегкие условия жизни в Муосе, в американской части стали невыносимыми. Одуревшие от власти морпехи всячески издевались над своими рабами, насиловали и убивали их. И тогда начала проявляться другая, глубоко спрятанная в душе черта белорусского характера: однажды «памяркоунасць» белорусов истощается, и тогда они молча берут оружие. Причем это делают всем миром, от мала до велика. И бьются до смерти, не зная страха и не давая пощады врагам и предателям. Так уже было в истории.

На Партизанской началось стихийное восстание, которое возглавил один из местных жителей. Отобрав отряд из числа жителей верхнего лагеря, ночью он провел его боковым ходом в нижний лагерь и неожиданно напал на американцев и бээнэсовцев. Жители Партизанской поддержали его от мала до велика, вооружились, кто чем, и оккупанты на станции были перебиты и обезоружены. Этой же ночью, разделившись на две группы, повстанцы ударили по Тракторному заводу и Автозаводской. Освободительное движение в течение нескольких дней охватило почти всю восточную часть Автозаводской и западную часть Московской линии метро. Восставших, от названия станции, с которой началось восстание, прозвали «партизанами». А их вождя — дедом Талашом, в честь любимого героя белорусской истории.

Решающим в этой войне явился отчаянный поход деда Талаша через город. Он собрал отряд добровольцев в двести человек, вышел на поверхность и пешком направился в сторону Фрунзенской — базовой станции Американцев — по улицам разрушенного города. Средств индивидуальной защиты было недостаточно, и до Фрунзенской дошли человек семьдесят. Остальные погибли от радиации и нападений хищных мутантов. Но и оставшихся оказалось вполне достаточно: американцы совсем не ожидали опасности с поверхности, и тем более на Фрунзенской. В верхние помещения, и особенно к внешним гермоворотам, они не подходили вообще, и вверху на ночь оставались лишь самые неугодные, наказанные или больные рабы, то есть те, кому терять в этой жизни было уже нечего. Они с радостью впустили партизан и сообщили, что охранять склады и порядок на станции остался десяток морпехов, правда вооруженных до зубов; остальные переброшены на границу с партизанами. Гермолюк между Верхним и Нижним помещениями разрешалось открывать дозорным из числа рабов, для того чтобы впускать туда и обратно рабочих. Один из примкнувших к партизанам рабов открыл его, пропустив отряд, а затем под благовидным предлогом спустился вниз и, разыскав местного электрика, уговорил его вырубить свет на станции. Свет погас, партизаны стремительно хлынули на платформу.

Увидев в слабом свете фонариков мелькающие тени, морпехи подняли беспорядочную стрельбу. Но вырывающееся из стволов пламя делало их самих отличными мишенями в темноте, тогда как вооруженные арбалетами партизаны были не видны.

На Молодежной и Немиге услышали пальбу, но отряды карателей, двинувшихся с обеих станций, остановились в туннелях, потому что к этому времени партизаны и фрунзенцы, взломав склады, вынесли в туннели ящики с патронами и подожгли их. Пули и гильзы взрывающихся патронов не подпускали никого близко в течение нескольких часов. Этого времени с лихвой хватило на то, чтобы вынести оставшиеся боеприпасы на поверхность и взорвать вертолеты американцев. Это и было главной целью похода деда Талаша. На одном из складов партизаны обнаружили противорадиационные костюмы, что давало им возможность вернуться на родную станцию также по поверхности. Но их было недостаточно, и обратный путь большая часть войска повстанцев преодолеть не смогла. До уже освобожденной Пролетарской добрались немногие. Дед Талаш, вопреки всем законам природы, остался жив. Это чудо еще более подняло его авторитет в лице местных жителей. Он стал почти такой же легендарной фигурой, как отец Тихон.

Тем временем морпехи ворвались на восставшую станцию и обнаружили опустошенные склады боеприпасов. Без них положение оккупантов резко ухудшалось. Американцы начали отступать, сдавая станции одна за другой. А вот партизаны, напротив, осмелели. В считаные дни восстание охватило весь Юго-Запад. Практически все население восставших станций, вооружившись отнятым у американцев оружием, а также привычными арбалетами, копьями и арматурой, с лютой ненавистью убивало вчерашних хозяев. Неожиданный и дерзкий выход повстанческой армии деда Талаша на поверхность и уничтожение склада боеприпасов и вертолетов впервые повергли Славински в панику. Казалось, война проиграна. Но не в характере Рэя было так просто сдаваться.

Одним из последних рейсов с базы в Литве был привезен ядерный заряд. Стокилотонная бомба была предназначена для самоуничтожения базы при непредвиденных обстоятельствах. Сначала у Славински не было конкретного плана по применению ее здесь, в Минском метро. По его приказу бомба на велодрезине была отвезена на Октябрьскую незадолго до отступления американцев с этой станции и заложена в тайнике. Все минеры из числа бээнэсовцев были расстреляны как ненужные свидетели. Славински ласково поглаживал чемоданчик — радиоуправляемый привод бомбы. Если партизаны и центровики когда-нибудь дойдут до его кабинета, он, не задумываясь, нажмет красную кнопку. И этому гребаному метро — кранты!

Партизаны продолжали теснить американцев, пока наконец не дошли до осажденного Центра и не соединились с правительственными войсками. Центровики взяли Октябрьскую, партизаны — Купаловскую. Но логичного объединения с последующим нанесением решающего удара по войскам Славински не произошло. Между Ученым Советом и Советом Партизанских Командиров произошел конфликт. Вчерашние рабы наотрез отказались признавать юрисдикцию Центра, объявив весь Юго-Запад независимой Конфедерацией.

Не один месяц в районе Купаловской и Октябрьской продолжались трехсторонние столкновения. Большой Проход и сама Купаловская снова и снова переходили из рук в руки.

Наконец уставшие от войны стороны подписали Конвенцию, переименовав Купаловскую в Нейтральную и объявив ее буферной зоной. Станции были поделены между Америкой, за которой осталась Немига, Фрунзенская, Молодежная и Пушкинская, Центром, контролировавшим почти всю Московскую линию, и партизанами, обосновавшимися на станциях Автозаводской линии южнее Купаловской.

Установился зыбкий мир.

Президент Рэй Славински отнюдь не считал себя побежденным. Он часто посмеивался, вспоминая, какая чудная штука лежит на Октябрьской. Последнее слово все равно останется за ним! Хотя бы ценой собственной жизни он сделает этих тупых белорусов, покажет им, что такое настоящий американский парень!

В мирной жизни Рэй тоже нашел себя. Он установил жесткий рабовладельческий строй. У него было много наложниц. Любая женщина, девушка или даже девочка в Америке принадлежали ему. Двух или трех, которые не проявили достаточно страсти и любви к своему Президенту, он попросту отправил наверх. Ему докладывали потом, что девушки просились назад, заверяли, что исправят свою ошибку, что они любят своего Президента. Но было поздно — Рэй Славински не менял своих решений.

Он был всегда уверен в своей правоте. Ничто не могло поколебать его самолюбия. Ну разве что одно происшествие…

В расширении подземного коллектора, в который некогда была спущена река Немига, недалеко от одноименной станции метро, был расположен Свято-Ефросиньевский монастырь. Его основал отец Тихон — уцелевший священник одной из минских православных церквей. Храм был обустроен прямо в военной палатке. После войны многие жители метро искали спасения в Боге. Люди шли в монастырь, причем уже не было разделения на православных, католиков и протестантов.

При монастыре открыли церковную школу, больницу и даже гостиницу для паломников. Монастырь обеспечивал себя сам: имел небольшую ферму; кроме того послушники и послушницы должны были по очереди подниматься наверх и возделывать картофель. Со временем монастырь вырос в поселение численностью до двухсот человек. Не частые, но обязательные походы наверх заметно сокращали жизнь монахов, и они редко доживали до сорока лет. Отец Тихон, несмотря на возражения паствы, тоже время от времени трудился наверху. Но ему это, кажется, не вредило. Священник выглядел вполне здоровым, хотя ему уже перевалило за восемьдесят. С отцом Тихоном были связаны и другие чудеса: он исцелял больных (даже от лейкемии), во время сорокадневных постов вообще не ел и не пил и оставался жизнеспособным, по его молитвам урожай картофеля на монастырском поле был, как нигде, хорош. Но главным чудом был сам факт успешного выживания монастыря, со всех сторон окруженного врагами. Монастырь обходили стороной диггеры, змеи, а потом и ленточники. Даже рабовладельцы и рекруты БНС не трогали его. Сам президент Славински тоже долгое время не обращал внимания на отшельников.

Но вот однажды ему доложили, что командир БНС впал в религию, отпустил своих рабов и ушел в монастырь. Славински вскипел:

— Достать его оттуда и казнить! А монастырь этот ко всем чертям взорвать!

Когда на следующий день он вызвал своего адъютанта и спросил, где беглец, тот ответил, что отряд, посланный за ним, вернулся ни с чем. Отряд был обезоружен и приведен к Президенту. В ответ на его расспросы, ругань и даже зуботычины бойцы стояли молча, понурив головы, ни в чем не оправдываясь и ничего не объясняя. Через пару часов их отправили в верхние помещения, а рабов и жен провинившихся получили новые рекруты.

Славински послал в монастырь морпехов, но по дороге на них напал змей, и назад пришли лишь трое. Рэй решил лично прогуляться в коллектор Немиги, взяв с собой самых надежных бойцов. Однако они заблудились, вернулись только через три дня, так и не найдя монастырь, а один морпех, упав с лестницы, сломал себе позвоночник.

Взбешенный Славински под угрозой расстрела потребовал у местных проводников отвести его в монастырь. Но, как только он вышел из лагеря, поступило сообщение об очередном совместном наступлении центровиков и партизан. Президент был вынужден отказаться от своего плана и занять оборону. Это был очень тяжелый бой для американцев, в котором Рэя серьезно ранили — первый раз в его жизни. Проклиная все на свете, Славински принял решение на время оставить монастырь в покое, но под страхом смерти запретил всем жителям Америки любое паломничество туда.

Однажды Рэю доложили о поимке монахини из Свято-Ефросиньевского монастыря. Президент потребовал привести ее лично к нему. Он предвкушал, как удовлетворит наконец свое чувство мести и любыми способами заставит монахиню перед смертью проклясть этот самый монастырь.

Пленницу доставили к нему в спальню. Рэю не понравилось, как держали себя конвоиры — словно чувствовали себя виноватыми перед монашкой. Что она там им наговорила? Они даже не связали ее…

Лицо монахини было скрыто капюшоном. Рэй подошел и грубо откинул его. На него смотрела девушка, почти девочка — с вьющимися темными волосами и белым чистым лицом. Большие голубые глаза смотрели на него с кроткой жалостью. Девушка совсем его не боялась. Она не боялась его, Президента! Это разозлило Рэя. Еще больше разозлило его внезапное осознание того, что надругаться над этим малолетним ангелом он попросту не сможет. Но он, по крайней мере, заставит ее плакать, бояться и просить пощады!

Славински наотмашь хлестнул девушку по лицу. Та отлетела и ударилась головой о стол. Тихо поднялась. Большое красное пятно стало наливаться на щеке монахини. Рэй спросил:

— Ну что, ненавидишь? Боишься?

— Нет, что вы, господин…

Голубые глаза смотрели на него все с той же жалостью… Да как она смеет?! Рэй пнул монашку в живот. Девушка опять упала. На этот раз она с трудом села и начала что-то шептать… Президент, думая, что услышит мольбу о пощаде, подошел и чуть наклонился.

— Спаси, Господи, и помилуй раба твоего Рэя… Не вмени ему сие во грех, ибо не ведает, что творит… Наставь его на путь истинный, милости Твоея ради…

Славински впал в бешенство. Он схватил девушку за волосы и потащил к выходу, выкрикивая ругательства на английском:

— Сукина дочь! Дрянь! Пытать ее!!!

Он вытащил монахиню в коридор, где увидел перепуганные и сочувствующие лица адъютанта и конвоиров. Президент осознал, что, даже под угрозой расстрела, пытать пленницу они не станут. Тогда он сам потащил ее в камеру, смежную с его «резиденцией», схватил раздвоенный провод под напряжением с оголенными концами и ткнул им в грудь девушки. Маленькое тело содрогнулось.

— Проси прощения, сучка… Или скажи, что ненавидишь меня…

Девушка ничего не говорила, не кричала и даже не плакала.

Рэй посмотрел и понял, что юная мученица мертва. Ее необыкновенные голубые глаза все так же с жалостью смотрели на американца.

Этот взгляд мучил его всю оставшуюся жизнь. Рэй не мог забыть глаза монахини, они мешали ему спать. Даже когда он накачивался местным самогоном, этот взгляд, застрявший в нем, не позволял уйти в пьяное забытье.

Тело монахини куда-то исчезло. Рэй догадывался, что его унесли адъютант с конвоирами, хотя они не признавались. Вероятно, они тайно передали тело другим монахам для погребения.

Вскоре после этого случая личный адъютант Президента ушел, нарушив приказ, в Свято-Ефросиньевский монастырь. Именно он, уже будучи монахом, составил Житие Святой Великомученицы Ангелины — первой провозглашенной святой Муоса.

Обоз возвращался в Партизанские Лагеря. Отряд центровиков пополнил поредевшие ряды ходоков. Митяй мрачно смотрел на спины своих сотоварищей — еще несколько таких переходов, и ходоков не останется вовсе. На его памяти не было похода, за который им бы пришлось понести столько жертв. Видимо, все силы зла в Муосе противостоят этим пришлым уновцам. А что это значит? А это значит, что уновцы — воины добра; они пришли помочь. А что это значит для Митяя? Командир ходоков принял решение.

Они без особых проблем дошли до Октябрьской, а оттуда по Большому Проходу вернулись на Нейтральную. Здесь было решено переночевать, перед тем как отряд разделится.

Утром уновцы обнаружили отсутствие своего командира. Дехтера нигде не было. Бойцы уже начали волноваться, однако от дозорных с южного кордона они узнали, что капитан в одиночку ушел в сторону Первомайской. Вскоре Дехтер появился: бодрой походкой он шел по шпалам и насвистывал какой-то марш. Лицо его, как всегда, было скрыто под маской, но чувствовалось, что самоволкой спецназовец доволен. Увидев своих, он коротко сказал:

— Мне надо было попрощаться. Кто вздумает такое повторить — убью! Все готовы? Через десять минут отправляемся.

По туннелю в сторону Америки шла интернациональная бригада. Шли молча, разговаривать не хотелось, да и за время безделья на Площади Независимости все было переговорено. Они двигались налегке, только с заплечными мешками.

Первыми в строю шагали уновцы во главе с командиром. Рядом с Дехтером шел его новый друг Митяй. Глава ходоков твердо решил, что миссия москвичей важнее, чем сохранность груза. Он назначил своим людям нового командира, а сам пошел с уновцами. Неизвестно, правда, как отреагирует на его решение администрация Партизанских Лагерей, но с этим он разберется, когда вернется… если вернется. Чуть подальше от основной группы шагал Комиссар, привычно держа руки в глубоких карманах плаща. Затем шла Светлана с Майкой, рядом с ними — Радист. Все как-то привыкли к девочке, которая не капризничала и не создавала никаких проблем, поэтому никто особо не настаивал, чтобы Майку вернули с обозом в лагеря партизан. Рядом двигались трое молодых парней, выделенных центром в качестве подкрепления отряду: два солдата и один офицер по имени Валерий Глина. Хотя «Глина» было его фамилией, спецназовцы предпочли считать это кличкой — так она хорошо подходила большому и неуклюжему парню. Замыкали строй двое нейтралов, посланных Атаманом. «Лучших отдаю! — комментировал свою щедрость Голова. — Взамен ваших хлопчиков, которые раненые у нас остались. Мясник их вылечит, мы до толку доведем — вот пусть и повоюют пока тут».

Метрах в двухстах от станции Немига, переименованной новыми хозяевами в Немига-Холл, они наткнулись на первый американский блокпост. Перед ним была вырыта глубокая яма, заполненная мутной водой. Кое-где из воды торчали острые металлические штыри — на тот случай, если кто-то вздумает перебраться вплавь. Над ямой возвышался перекидной мост с рельсами. Сейчас он находился в поднятом положении и служил защитной стеной для стрелков. В конструкции моста были сделаны амбразуры, через которые выглядывали взведенные арбалеты. На нижней части моста белой краской было написано на русском и английском языках: «Штаты Муоса», и дальше, более мелкими буквами: «Штат Немига-Холл».

— Кто такие?

— Дружественная миссия с Партизанской и Центра.

— Шо надо?

— Да с начальством вашим поговорить.

— Сейчас, хозяев позовем… Хозяин Джексон! Тут какие-то пришли, хотят поговорить…

Через некоторое время в одну из амбразур выглянуло прыщавое лицо молодого парня. Тот с диким акцентом произнес:

— Уот ви хочете?

— Мы парламентеры из Центра и с Партизанской. Нам надо поговорить по очень важному делу с Президентом Америки.

— Што, опъять про объединенье говорит бъюдете?

Вперед выступила Светлана:

— Дело очень важное, имеющее отношение ко всему Муосу, в том числе к Америке.

— А-а! Ю, Светлана, опъять к нам? — увидев Светлану, американец похабно заулыбался. — О’кей. Тры парламьентера я путчу. Опрэделяйте, кто из вас пойдет. Предъюпреждаю — оружий не брать.

Начали совещаться. На этот раз решили вместо Расанова отправить Дехтера (его спецназовская выучка и недюжинная сила могли пригодиться) и Светлану, хорошо знавшую местные порядки. Глина очень настаивал на своей кандидатуре, мотивируя тем, что на переговорах обязательно должен кто-то быть и от центровиков. В конце концов с этим согласились. Отряд остался ждать в туннеле возле мутной ямы. Заботу о Майке взял на себя Радист.

Ворота-мост медленно опустились. Видимо, из предосторожности их край повис на высоте более метра от края ямы. Пришлось уцепиться за поручни, подтянуться и буквально вползти на мост.

Когда они перешли мост, Дехтер внимательно осмотрел защитников блокпоста. Разговаривавший с ними юнец был одет в грязную и явно военную форму непривычного фасона, с множеством карманов и выцветшей нашивкой звездно-полосатого флага. Остальные были местные — до болезненности худые, с клеймом «DJ» на бритых головах. Вооружены арбалетами (по два у каждого), колчанами со стрелами и небольшими копьями. Светлана объяснила позднее, что все они — рабы прыщавого американца. Сам «господин» сидел в металлической будке с небольшой бойницей метрах в десяти от своих рабов. Рядом с ним, прямо на полу, лежали заряженные арбалеты. В случае военных действий рабы должны были принять удар на себя.

Хозяин будки громко постучал прикладом арбалета в висевшую рядом жестянку. Через пару минут со стороны станции прибежал посыльный с таким же клеймом.

— Отведи этих к гурбьернатору штата… Свьетлана, может зайдешь на обратнем пути?.. Поговорим… Нет?.. Ну я ж магу и не прапустит тьебя… ха-ха-ха… Шютка…

Светлана сделала вид, что не слышит его. Вместе с командиром и Глиной она шла за рабом в сторону станции. Дехтер, еще раз оглянувшись на молодого рабовладельца, спросил у Светланы:

— Этот по возрасту не может быть коренным американцем.

— Да, думаю, чей-то сын. Они наследуют все права и собственность своих отцов. Но только старший сын и только после смерти родителя. Большинство из них в своих семьях разговаривают исключительно на английском, поэтому такой акцент. Хотели совсем запретить в Америке белорусский язык, но не получилось.

— А что означает клеймо?

— Это начальные буквы фамилии и имени хозяина. Клеймо выжигают всем рабам в тринадцатилетнем возрасте, когда определится, что мальчику не дано стать специалистом, а девочке — женой американца или бээнэсовца. Если раб переходит к другому хозяину, то его клеймят заново, а старое клеймо вырезают.

— Ну и скоты! — процедил Дехтер.

Шедший впереди посыльный, слыша этот непочтительный разговор, испуганно оглянулся и ускорил шаг.

Они вошли в Немига-Холл. Скученность, беднота и неубранность партизанских станций, неприветливость нейтралов и кастовая разделенность Центра не шли ни в какое сравнение с тем впечатлением, которое произвела на москвича передовая станция Штатов Муоса.

Посреди платформы стояло большое кирпичное строение до самого потолка, в котором и жили американцы. Рядом лепились хижины наемников БНС, остальное пространство было занято голыми помостами. У рабов не было права иметь отдельные жилища. Они ютились прямо на помостах. Причем помосты им нужны были только для сна — остальное время невольники должны были работать. В углу станции, за отдельной загородкой, похожей на хлев для скота, содержались беременные и кормящие женщины с грудничками. Они тоже должны были работать (главным образом ткать, шить и готовить пищу). Но работать им разрешалось меньше и питание у них было чуть получше — хозяева заботились об увеличении числа рабов.

В центре платформы под самый потолок уходили вышки. На них, вяло переминаясь с ноги на ногу, стояли дежурные с арбалетами. Они следили за снующими туда-сюда клеймеными рабами. Входы и выходы охранялись не только от внешних врагов, но и от возможного бегства рабов со станции.

В боковой стене станции зияла дыра полутораметрового диаметра. Внутрь и вниз уходила нора. Туда цепочкой быстро шли, почти бежали работники с пустыми носилками. Обратно они возвращались груженные породой, которую через гермодверь отправляли наверх.

— Что они делают? — спросил Дехтер у Светланы.

— Устраивают себе новое жилье. Администрация намерена переселить туда всех или большинство рабов, чтобы освободить пространство в основном помещении. Рабы им «портят воздух».

Была на станции и школа, в которой учились только мальчики и только один год. Здесь давались азы чтения и арифметики. Таким образом решалась программа «всеобщего образования». За год выяснялся уровень способностей детей, и наиболее обучаемых отбирали для получения специального образования в Университете Центра. Штатам тоже нужны были специалисты — медики, электрики, техники для артезианских скважин, инженеры на фабрику электрооборудования, которым Америка торговала с Муосом, зоотехники и агрономы.

Корень уже двадцать лет жил в городской канализации. Когда-то, очень давно — в прошлой жизни — Корень был Алексеем Ковенко, молодым преуспевающим инженером на Минском заводе, производящем оптические прицелы. Но, как это часто бывает, Алексей начал пить и потерял работу, из-за чего с ним развелась жена. Квартиру он благородно оставил бывшей супруге с двумя детьми, понимая, что вряд ли сможет платить алименты. Сам ушел жить к дружку, перебивался случайными заработками. За мелкую кражу получил срок. Когда вышел, жить было негде: дружок, у которого он квартировал до отсидки, сам находился в колонии, и на двери висел замок. Ища спасения от нешуточного зимнего холода, Корень открыл люк городской канализации в микрорайоне Уручье и спустился в него. Там воняло и было сыро, но зато — тепло. Алексей нашел ответвление в канале канализации и кое-как обустроился в нем. По ночам выползал наверх и обходил свои владения: в нескольких близлежащих дворах тщательно перебирал содержимое мусорных баков, выискивая бутылки, тряпки, картон, металл, а также остатки еды. Днем сдавал вторсырье и стеклотару в приемные пункты, на вырученные деньги покупал дешевое вино и снедь; после чего отправлялся к себе «домой», где напивался и спал. Из-за того, что Ковенко жил под землей, соседние бомжи и прозвали его «Корнем».

Однажды он увидел копошащегося в баке на своей территории незнакомого пацана. Алексей пришел в ярость, схватил кусок кирпича, незаметно подкрался и ударил «вора» по голове. Присмотревшись внимательнее, Корень понял, что это женщина лет тридцати. Волосы на голове у нее были частично «выстрижены» лишаем, и на их месте краснела гноящаяся рана. Но в положении Корня такие нюансы большого значения не имели. Женщина, или, как он для себя ее определил, девушка, ему понравилась. Он затащил ее в свою нору, где привел в чувства и отпоил вином. Она назвалась Куклой — так ее величали прежние друзья-бомжи, которые бессердечно изгнали беднягу из своего общества, увидев лишайное пятно на голове.

А вот Корень приютил свою новую знакомую, которая и скрасила его многолетнее одиночество. Можно сказать, что он нашел свое бомжатское счастье, и все бы его устраивало, если бы не какое-то постоянное недомогание в последнее время: Ковенко чувствовал слабость, а иногда его трясло и бросало в жар.

Однажды размеренную жизнь Корня и Куклы прервали страшный грохот и землетрясение. С потолка их убежища посыпалась пыль и мелкие кусочки бетона. Корень поковылял на выход из канализации. Осторожно приоткрыв крышку люка, он всмотрелся и не узнал микрорайон: дома были разрушены, кругом полыхали пожары, туда-сюда носились обожженные люди. Он собирался спуститься обратно, чтобы обдумать происходящее, и уже прикрывал крышку люка, когда что-то горячее полоснуло его по затылку. Через секунду началось новое землетрясение, сопровождающееся немыслимым грохотом.

Шея болела. Кукла, осмотрев затылок, сообщила, что у дружка как будто выжжена полоса кожи. Поразмыслив, Корень понял, что началась ядерная война. С прежних времен у него осталась привычка иногда почитывать прессу, попадавшуюся в мусорных баках. Он вспомнил статью из газеты, в которую была завернута обнаруженная им в мусорном баке почти свежая селедка. Там писали, что скоро может начаться война, и не исключено — ядерная.

Со временем боль в шее утихла. Ранение не могло омрачить ту удачу, которая неожиданно выпала на долю Корня и его подруги: ударной волной развалило один из домов, на первом этаже которого находился гастроном. Обломки дома полностью перекрыли первый этаж, и попасть снаружи в развалины магазина было невозможно. Зато сместилась перегородка одной из ветвей канализации, вплотную подходившей к магазинному туалету, и открыла лаз. Корень протиснуться туда не мог, а вот Кукла — свободно. Она каждый день приносила из магазина выпивку, курево и еду. Наступило самое счастливое время их жизни. Вот только недомогание Корня становилось все более явным.

За несколько лет до взрыва с куском найденного подтухшего мяса Корень проглотил десятки микроскопических личинок ленточных червей. Попав в организм, большинство зародышей были растворены желудочными и кишечными соками либо вышли из организма, но некоторые все же попали в кровь. Личинки, свободно плавая по сосудам, росли и размножались. Некоторые, размерами побольше, прилипали к внутренним органам: печени, почкам, головному и спинному мозгу.

Когда Корень высунулся на поверхность и его осветила вспышка ядерного взрыва, в поле жесткого излучения попала одна из личинок, жившая между шейными позвонками бомжа. Личинка была поражена, но не умерла. Она мутировала. С измененными радиацией хромосомами она продолжала жить, но когда полностью восстановилась и развилась в червя — это уже было другое существо. Каким-то образом личинка и спинной мозг стали одним целым. Паразит не обрел сознание и не осознал себя, но последовательность реакций его примитивного организма можно было бы описать как контроль над спинным мозгом человека. Личинка продолжала расти, став мутировавшим червем-паразитом. Внутренние био- и электрохимические реакции червя распространялись на спинной, а затем и на головной мозг носителя. Вырабатываемые им ферменты были сродни наркотику. Со временем в сознании Корня сформировался нечеткий, но неотступный образ того, что в нем кто-то поселился, и об этом ком-то непременно надо заботиться. Червь не мог управлять человеком, так как не был разумен. Но он навязал симбионту непреодолимый доминирующий инстинкт сохранения себя как хозяина всего организма.

Со временем червь стал размножаться, но не яйцами, как его предки, а делением. Вот уже два маленьких червя покоились рядом с материнским телом. И им нужны были новые носители.

Поначалу Корень не чувствовал ничего необычного, кроме боли в затылке. Потом у него появлялось ощущение, что кто-то сзади смотрит на него. Кукла думала, что у дружка «поехала крыша»: он постоянно испуганно оглядывался. Потом Корень догадался, что кто-то живет в его шее, в затылке. И это существо повелевает ему любить себя. Про себя Ковенко назвал его Хозяином. Производимые червем ферменты погружали Корня в состояние, подобное наркотическому опьянению. Он то плакал навзрыд, то до колик смеялся. А большую часть времени, глупо улыбаясь, пребывал в умиленном состоянии восхищения своим Хозяином, которого он никогда не видел.

Кукла начала бояться Корня — у него было явно что-то не в порядке с головой. Особенно женщина боялась его в те минуты, когда Ковенко хватал ее за шею и, захлебываясь, рассказывал о величии какого-то Хозяина, якобы живущего в нем.

Однажды, когда Корень спал, как обычно придурковато улыбаясь, Кукла решила уйти от него. Уж лучше смерть от голода или радиации, чем от руки этого полоумного! Увы, Корень проснулся, разбуженный удаляющимися шаркающими шагами. Он сразу понял, что Кукла хочет сбежать. Когда женщина открывала люк, Корень догнал подругу, повалил на землю и стал нещадно бить ногами. Как она посмела бросить его и предать?!

Кукла без сознания лежала на полу, а Корень вдруг почувствовал острую резь в затылке. От боли его стало трясти, лицо исказилось; в конвульсии бомж отступил на несколько шагов, Но потом он понял, что Хозяин не один, что на свет пробиваются детеныши Хозяина, разрывая его плоть. И эта радостная мысль, а также усиленные порции вырабатываемого червем фермента помогали перенести боль. Наконец Корень почувствовал, что по его шее течет теплая струйка. Это была кровь. Он осторожно провел рукой по зудящему месту и бережно сжал пальцами что-то мелкое, липкое и шевелящееся. Рассмотрев в свете приоткрытого канализационного люка это создание, он увидел маленького плоского червячка — почти прозрачного и лишь немного вымазанного человеческой кровью. Корня охватил восторг. Тело червя пульсировало, и в ритм этой пульсации громко стучало восхищенное сердце человека.

Он подумал, что новому хозяину нужен новый носитель, и спешно шагнул к валявшейся на полу Кукле. Но произошло непредвиденное — он споткнулся и упал, разжав пальцы. Детеныш выпал. Истерично крича, Корень стал ползать по полу в поисках дитя Хозяина. Прошло несколько долгих минут. Когда он наконец нашел его, червь был мертв. Вопль невосполнимой утраты прокатился по канализационным ходам, отдаваясь многократным эхом. Корень был близок к обмороку от осознания сотворенного им. Для него это стало страшным уроком — Хозяева не могут долго находиться на открытом воздухе!

Очередной приступ боли сотряс Корня: на свет пробивался второй детеныш. В конвульсиях Корень пополз к Кукле. Он не повторит ошибки и сделает все, чтобы Хозяин на него не сердился. Кукла приходила в себя, она открыла глаза и с ужасом смотрела на подползавшего сожителя. Тот, бормоча и роняя пену изо рта, перевернул свою подругу лицом вниз и, как подсказывало ему шестое чувство, впился зубами в ее шею, отрывая плоть. Кукла содрогнулась и снова потеряла сознание от очередного приступа боли. Корень взял второго детеныша и бережно положил в ямку кровоточащей раны на шее Куклы. Почувствовав родную среду, червь оживился и стал сокращаться. Сильным ротовым отверстием он раздвигал ткани и, сужаясь, полз к желанной цели, пока не достиг места между шейными позвонками и не присосался к спинному мозгу носителя.

На всякий случай Корень связал Куклу. Еще двое суток она дергалась, кричала, в приступах горячки порывалась куда-то уйти. Потом открыла глаза и улыбнулась. Ей было больно, но необъяснимая радость заглушала эту боль. Корень чувствовал, что она полюбила Хозяина. Они считали себя счастливыми, вместе умиленно плакали или смеялись. Для них началась новая жизнь.

До Последней Мировой диггерами называли искателей приключений, которым было скучно на сытой и безопасной поверхности. Они спускались вниз — в заброшенные подземные ходы, канализации, русла подземных рек и прочие загадочные места, рискуя жизнью и здоровьем, исследовали их.

Но пришло время, когда именно поверхность стала смертельно опасной, и люди массово сошли в подземелье, чтобы выжить.

Серега Тищук ходил в десятый класс. Будучи парнем далеко не глупым, учиться он, мягко говоря, не очень любил. Школу посещал нерегулярно, на уроках сидел без особого интереса, а на домашние задания тратил времени чуть больше, чем на утренний туалет. Но феноменальная память позволяла ему схватывать все, что монотонно бубнили учителя на уроках. За счет этого ему удавалось плавать в «середняках», а иногда даже получать оценки, которым завидовали зубрилы-отличники. Года четыре назад Серега, носясь на велике по пустырю, чуть не влетел в канализационный люк, почему-то оказавшийся здесь открытым. В последний момент он увидел зияющее темное жерло, резко повернул руль велосипеда и налетел на брошенную чугунную крышку люка. Проделав вынужденный кульбит через велосипедный руль, парень больно приложился спиной об землю, усыпанную битым кирпичом и прочей дребеденью. От досады и боли навернулись слезы. Он приподнял голову и хотел сказать какое-то матерное слово, но вместо этого замер от увиденного чуда. Из люка выглядывало удивительное создание. У него на голове был оранжевый строительный шлем, из-под которого выбивалась рыжая челка и в стороны торчали два рыжих хвоста. Создание сочувственно спросило:

— Ой, чё, ударился? — и быстро стало выбираться из люка для оказания первой помощи.

Девушка подбежала, ахая, стала хлопотать около Сереги, что-то спрашивала, почему-то низко наклоняясь и вглядываясь в его лицо. А Серега смотрел в эти огромные глаза, один из которых был зеленым, а второй карим, что-то невпопад отвечал и чувствовал, как у него потеют подмышки и бешено стучит сердце. Хотелось так лежать и лежать, чтобы этот рыжий подсолнух не отходил от него. Но тут он увидел, что из люка один за другим выползают пацаны в таких же шлемах. Они деловито подошли к Сереге, отодвинув девушку, и принялись расспрашивать, что да как. Тищук мужественно поднялся, отказавшись от всякой помощи, и стал с нарочитой смелостью «наезжать» на старших пацанов по поводу открытого люка.

Вечером Серега, потягивая купленную специально для него кока-колу в баночке, сидел в подвале пятиэтажки, являвшемся штаб-квартирой диггеров. Возглавлял группу брат Маргариты — рыжий семнадцатилетний качок. Маргарита была единственной девушкой и самой младшей в группе — ей было четырнадцать. Серега рассеянно слушал рассказы диггеров о прелестях подземного Минска, изредка подглядывая на Марго. Во время обследования обнаружилось, что при падении он напоролся на битую бутылку и сильно поранил спину. Марго заботливо обработала его рану и заклеила пластырем. От каждого прикосновения ее пальцев парня бросало в дрожь.

Серегу пригласили на следующую вылазку и даже снабдили его соответствующей экипировкой. Сначала его не сильно увлекала романтика диггеров, но отказаться от похода — значит никогда больше не увидеть Марго. И Тищук пошел.

Это было так давно… Через некоторое время брат Марго ушел в армию, его первый заместитель — в детскую колонию, второй заместитель стал наркоманом и забросил диггерство. Серега же возмужал, наловчился и стал командиром группы диггеров, разросшейся до двадцати человек. Да и звали его уже не Серега, а Драйв — кличку новый вожак выбрал для себя сам. Лидером его признали почти единогласно. Не последнюю роль в этом сыграла феноменальная, практически компьютерная память Драйва. Стоило ему пройти по незнакомому туннелю всего один раз, и он уже досконально знал в нем каждый поворот, люк, изгиб, трещину. С ним диггеры не могли заблудиться.

Но решающим в признании его лидерства был один случай в туннеле под Свислочью. Рыли его военные. Туннель был через каждые десять метров перегорожен герметичными люками. Ребята проходили тут дней десять назад, но ничего интересного, кроме землеройной машины, не увидели. Тем не менее им захотелось выяснить, куда вояки ведут туннель, и они зашли в него еще раз. Диггеры последовательно открывали-закрывали люки, пока не дошли до одного (как раз где-то под фарватером Свислочи), на ручке которого висела картонка с карандашной надписью: «Люк не открывать!». Такие таблички только прибавляли азарта, и Марго смело крутанула запорное колесо. Люк распахнулся сам, едва не ударив девушку, и диггеров сбил с ног поток вырвавшейся воды. В панике они побежали назад, но люк, через который они вошли в это колено туннеля, оказался заперт — очевидно, сработала какая-то автоматика. Ребята оказались в ловушке. Вода прибывала очень быстро, и только когда до верхней точки свода туннеля осталось не больше полуметра, она, преодолевая сопротивление воздушной пробки, стала подыматься медленнее. Дело было в пятницу вечером, и строители ушли на выходные. Ни на чье появление здесь диггеры рассчитывать не могли. Началась паника, истерики, все кричали, ругались, обвиняя Марго, открывшую злополучную дверь. И тогда Драйв, никому ничего не сказав, нырнул под воду. Спустя минуту он вынырнул. Одного за другим он вывел диггеров из ловушки: они ныряли, вплывали через открытый люк в следующее затопленное колено туннеля, затем — в большую промоину в потолочной части (строители что-то не рассчитали, и тут образовался прорыв) и выныривали уже в Свислочи. После этого двое диггеров ушли из команды, зато оставшиеся стали почитать Драйва безусловным вожаком.

Марго поступила на юрфак, но свое хобби не бросила. При этом она не стеснялась того, что ее парень — младше ее.

Наверху было скучно, а внизу их ждал огромный и загадочный мир. Этот мир принадлежал им. Они исходили и исползали сотни километров. Феноменальная память Драйва сохраняла все однажды увиденное. Весь исследованный подземный Минск был у него в голове, как на карте в компьютерной стратегии. А впереди было еще столько открытий!

Когда уновцы отправились в Муос, охранять вертолет остался летчик Алексей Родионов с двумя бойцами. Запасов еды и фильтров для очистки воздуха у них было достаточно. В вертолете все предусматривалось для автономного существования: мини-реактор для снабжения энергией в течение десятилетий, узел для санитарно-гигиенических нужд и прочее.

Родионов испытывал давно забытое чувство удовлетворения от любимой работы. Он был счастлив, что именно ему выпал шанс осуществить этот полет. Почти так же по-мальчишески безотчетно счастлив он был давным-давно, когда вернулся из Чечни.

Перед тем Алексей забирал солдат, раненных в бою с просочившимися в чеченские горы боевиками. На подлете по рации сообщили, что обнаруженный отряд боевиков был подавлен с воздуха и его остатки добивают спецназовцы. Но, когда вертолет сел и десантники внесли раненых, из ущелья по ним открыли прицельный огонь. Очередь из крупнокалиберного пулемета пробила обшивку, смертельно ранила командира, и теперь Родионову, старлею-«праваку», надо было в одиночку спасать вертолет и тех, кто в нем находился. Он поднял машину и вывел из зоны обстрела. Потом выяснилось, что пули повредили задний редуктор, вертолет становился неуправляемым. К тому же оказался пробит топливный бак. Садиться пришлось в горах. Посадка была похожа на падение, но все остались живы. Вертолет загорелся и грозил вот-вот взорваться. Родионов, единственный здоровый, должен был спасти тех, кто не мог самостоятельно покинуть машину. Вместе с контуженым старшиной они вытаскивали раненых, не церемонясь, буквально бросали их за большие камни, чтоб защитить от ударной волны в случае взрыва, и снова бежали к вертолету. Когда уносили одного из последних, вертолет взорвался. Куском обшивки старшине оторвало голову, а вот Алексею повезло — ударной волной его лишь бросило на камни. Было сломано плечо, сильно разбита голова, но он остался жив.

И вот, наконец, его выписали из госпиталя и дали двухнедельный отпуск. С орденом на груди он вернулся в Москву, к жене. Последний раз видел ее беременной, а теперь она встречала его с сынишкой на руках. Как они были счастливы! Однажды вечером жена ему так и сказала: «Леша, все слишком хорошо… Долго так продолжаться не может. Я боюсь, что скоро что-то случится…» Он, конечно, ее успокаивал, говорил, что ей лезут в голову всякие глупости… Но предчувствие не обмануло. Отпуск был позади, и Алексей поехал в аэропорт, чтобы лететь на службу в Ингушетию. Старший лейтенант Родионов спустился в метро, из которого ему было суждено выйти лишь через два десятилетия…

Несколько лет Алексей искал жену с ребенком, надеясь, что она, услышав сирену, спаслась. Обошел полметро, пока понял, что его поиски тщетны. Летчики в метро были не нужны, бывших военных хватало, и он освоил новую специальность — электрика. Пытался завести семью. Но в каждой женщине он придирчиво искал черты своей жены. И не находил. Так и остался один.

Тело его старело, но подсознание не хотело покидать счастливую пору жизни. Алексею постоянно снилось небо, а также горы, леса, реки. Они снились ему такими, какими их видно с высоты полета на вертолете. И он всегда во сне летел домой — туда, где его ждут жена и сынишка.

Когда старику Родионову предложили, а вернее, приказали участвовать в проекте, он подумал, что это сон. Слишком все было нереально. Он оказался единственным живым вертолетчиком в метро. И неудивительно: в Москве во время Удара могли оказаться, а значит, и спастись только те, кто был не на службе. А таких оказалось немного — незадолго до Удара всех отозвали из отпусков. На него приказ не распространялся только из-за ранения.

Больше всего радовало Родионова и вызывало азарт то, что ему предстояло освоить самый совершенный вертолет, который был когда-либо построен в России, если не во всем мире.

Десятилетиями Алексей жил прошлым — он ни с кем не общался, ни за что не переживал и не искал новых впечатлений. И, может быть, именно благодаря этому знания, полученные в летной академии, а также практические навыки не пропали, не затерлись в его голове — он как-будто позавчера сдал выпускные экзамены и вчера вылез из вертолета.

В течение месяца Родионов буквально жил в «камбале». Он полюбил этот вертолет с первого взгляда. Общаясь с ним посредством компьютера, Родионов воспринимал его как живой организм, как лучшего друга. Вертолет имел довольно совершенную систему автообучения пилотов и даже встроенную компьютерную обучающую программу-симулятор. Родионов был счастлив и ждал от жизни только одного — команды на взлет.

Цель миссии он, конечно, знал, но она его мало интересовала. Полет Родионову был нужен только ради полета. Когда они летели в Минск и другие уновцы спали, старое сердце пилота радостно билось — он летел! Смерти он не боялся уже давно, даже одно время ждал и звал ее. А теперь он — летит! Он чувствовал себя все тем же двадцатичетырехлетним старлеем. Ему даже казалось, что, когда он вернется, к посадочной полосе его выйдут встречать жена с сыном…

Радист находился в лаборатории Центра. Раньше она занималась проектированием ветряков — ветряных пропеллеров с генераторами, которые снабжали электроэнергией дальние поселения, но теперь была озадачена созданием радиостанции. За основу взяли радиопередатчик ленточников, но радиостанция должна была включать еще и приемник сигналов, и при этом работать от электросети, а не от солнечных батарей, как прежняя система.

Задача была трудная. В подчинении Радиста находились два электрика. Это, конечно, не радиомеханики, но лучше, чем зоотехники или аграрии. Как могли, они участвовали в процессе.

В одном из туннелей произошла стычка разведотряда Центра с ленточниками. По счастливой случайности, среди трофеев, отбитых центровиками, оказался рюкзак с инструментом и замызганным справочником, подаренными Радисту его учителем. Рюкзак этот был конфискован у Игоря, когда они попали в плен, и теперь пришелся как нельзя кстати. Справочник и еще несколько растрепанных учебников, найденных в библиотеках Центра, содержали бесценные подсказки. Однако Игорь чувствовал себя неуверенно, задача казалась ему непосильной. Перед началом работы он крестился, как делала это Светлана.

Подчиненные электрики, которые были значительно старше Радиста, относились к нему с уважением. Кудрявцев очень изменился после смерти Светланы: худое вытянутое лицо с застывшим, погруженным в себя взглядом; сутулая фигура и медленная шаркающая походка делали его вдвое старше.

Работы по созданию радиостанции начали с составления списка недостающих деталей. По старым картам Минска определили возможные места, где они могут быть. Среди УЗ-7, 8 и 9 было объявлено, что у них есть шанс на три уровня улучшить свой статус, если они найдут нужные радиодетали на поверхности. Из пятидесяти сталкеров-добровольцев вернулось меньше тридцати. Игорь выбрал из принесенного ими хлама подходящие детали. Многого не хватало, приходилось импровизировать.

Антенну, сконструированную по схеме Радиста, вынесли на верхние этажи выстоявшего Дома правительства. Несколько важных особ с уровнем значимости не ниже третьего собрались в лаборатории. Игорь включил рацию и дрогнувшим голосом объявил в эфир:

— Говорит радиомеханик отряда особого назначения Игорь Кудрявцев. Идет вещание из Минска. Москва, как меня слышишь? Прием…

Спустя долгие секунды хрипов и шипения в ответ послышался далекий и такой родной голос:

— Игорь, Игорь! Москва тебя слышит! Игорь… сынок… Ты жив…

Наверное, старый радиомеханик плакал. Спустя пару дней после ухода в экспедицию своего ученика он понял, что остался один. Во второй раз потерял семью. И теперь он вновь слышал голос последнего родного ему человека, который вещал почти из небытия.

— Степаныч! Передай властям Полиса, что задание выполнено. Мы сделали все, что могли. Мы ждем помощи. Высылайте вертолет с отрядом — мы будем их ждать…

— Игорь, вертолета здесь нет… Расанов не вернулся… Никто из ваших не вернулся…

Они сидели друг против друга, как когда-то давно — в бункере. Но теперь Буковский сам пришел к нему в лабораторию. За последнее время он сильно постарел и с грустью смотрел на изменившегося Радиста.

— Почему в моей жизни так все складывается, а? Почему все, кого я люблю, уходят? За что мне это? Мой сын, Светлана… И вот теперь, как только я привязался к тебе, ты тоже куда-то уходишь! Почему? Вы что, специально смерти ищете?! Ты мне скажи, что тебя не устраивает? Нет-нет! Я даже речи не веду о материальной выгоде — с вами бесполезно об этом говорить! Но ты имеешь здесь все, чтобы творить добро! Радиостанцию, которую тебе удалось собрать, люди воспринимают как великое чудо. Ты ведь знаешь, что сюда идут паломники со всего Муоса ради сеанса связи с Москвой? Они записываются в очередь. И, заметь, я не беру с них за это платы — пусть люди слушают и радуются. Ты стал героем, хотя, вижу, тебе это тоже безразлично. Так чего ты хочешь?

Радист смотрел мимо Буковского. Не спеша, без особого интереса к разговору он ответил:

— Ты знаешь, что Муос в опасности; может быть, даже на волоске от гибели. Светлана хотела его объединить и спасти. Теперь этого хочу я.

— Да ради бога, — спасай Муос! Старый Гроздинский умер. На днях меня изберут новым Председателем Ученого Совета. Ты пойдешь на мое место — после создания рации тебя изберут без проблем. Мы будем в Совете в большинстве и станем править Центром. Вот и давай спасать Муос — я ведь тоже этого хочу!

— Именно поэтому две недели назад ты отдал ленточникам Америку?

— А-а! Ты про это? Это — вынужденный шаг, временная мера. Я должен был подписать с ленточниками Пакт, по которому Америка отходит к ним. Но пока они будут осваивать новые территории, мы соберем силы, окрепнем и выйдем на помощь американцам. Сам понимаешь, пока что мы не настолько сильны, чтобы вступить в войну с ленточниками. Пока…

— Фактически ты дал добро на то, чтобы в Америке убивали и обращали женщин и детей, — перебил его Кудрявцев. — Немига уже еле держится, а вы хладнокровно на это смотрите.

— He забывай, кто такие американцы. Мы их сюда не приглашали. Ты слышал, сколько горя они нам принесли в свое время.

— Это отговорки. Там живут люди, такие же, как мы с тобой.

— Ладно, давай без пафоса. Ты мне лучше объясни, как ты собираешься спасать Муос? Где будешь брать силы, войска?

— Пока не знаю.

— Отлично! Он не знает! Он уходит спасать Муос — и не знает, как будет это делать! И куда ж ты пойдешь, спаситель?

— Есть одно место, где, я думаю, мне помогут.

— Ты не поменяешь свое решение?

— Нет.

Буковский помолчал, потом кивнул и устало спросил:

— Я могу чем-нибудь тебе помочь?

— Можешь. Подумай о том, ради чего погибла Светлана, ради чего многие пожертвовали жизнью. Может, эта цель — важна? Может быть, ты всю жизнь заблуждался? Если найдешь ответ — принимай решение, что тебе делать дальше… А пока — прощай.

Радист отправился в Свято-Ефросиньевский монастырь. Монастырь был назван в честь белорусской святой — Ефросиньи Полоцкой. Юная княгиня, у которой были власть, богатство, красота, отказалась от всех мирских радостей и стала монахиней, посвятив свою жизнь Богу и людям. «Как моя Светлана», — подумал Радист.

Монастырь был оборудован в коллекторе Немиги, древней загадочной реки, некогда протекавшей по Минску, а потом заключенной в трубу под землей. Отец Тихон выбрал это место для своей кельи. К нему начали приходить паломники, многие из них оставались. Они расширили коллектор, раздолбив бетон трубы и терпеливо вынося мешками на поверхность грунт. Установили сваи, чтобы не обвалился потолок. Поставили палатки. Людей становилось все больше. Здесь были церковь, мужской и женский монастырь, школа и больница.

Монастырь не охранялся. По поверью, на входе и выходе из коллектора его охраняли ангелы. Как это было ни удивительно, но на монастырь никто не нападал.

Радист нашел отца Тихона в его келье. Это был маленький, лысый, с жиденькой бородкой дед в старых штанах и рубашке. Он производил впечатление простоватого крестьянина, а не великого старца, имя которого знали во всем Муосе даже дети. Отец Тихон «отдыхал», вернее чинил мотыгу для обработки картофеля, тщательно прилаживая металлический наконечник к деревянному черенку. Он быстро поднял глаза на Радиста и без особого интереса спросил:

— Чего пришел?

— За советом, отец Тихон.

— За каким?

Помявшись, Радист не очень уверенно произнес:

— Как спасти Муос?

— Хм-м… Спасти Муос… Похвальное рвение… А с чего ты взял, что я знаю ответ? Иль думаешь, тебя первого осенил такой вопрос? И вот я сейчас достану приборчик, дам его тебе, ты нажмешь на кнопочку и узнаешь?

Радист не ожидал от священника такого обидного ответа.

— Да, ну…

— Я вижу тебя. Тебе выпала нелегкая доля, но такая же доля у всех жителей Муоса. Погибла твоя любимая, но тут постоянно гибнут чьи-то любимые. Ты сделал радио, но были и другие изобретатели. Ты не избранный — ты понимаешь это?

— Да, но…

— Иди в прислужники к сестре Марфе. Ты пока не готов найти ответ на свой вопрос. Придешь снова через пять дней.

Отец Тихон перекрестился и, дав понять, что разговор окончен, принялся дальше строгать свою мотыгу.

Радисту ничего не оставалось, как выйти из кельи. Он расспросил, как найти сестру Марфу. Какой-то инок указал ему на ее палатку, стоявшую отдельно от других, в вырытой в земле нише. Он участливо посмотрел на Радиста.

Сестра Марфа — низенькая женщина лет тридцати пяти — стирала грязное тряпье. Радист взглянул в тазик — вода там была мутно-красная. Сестра Марфа быстро посмотрела на Радиста и спросила:

— Хоть день выдержишь?

Игорь промолчал. Он не знал, о чем речь.

Тогда женщина взяла его за руку и повела в палатку. При приближении к палатке Радист уже чувствовал знакомую вонь, только еще более сильную. Такая вонь была в Верхнем Лагере Тракторного — вонь разлагающихся человеческих тел.

Палатка сестры Марфы была местом для безнадежно больных. В основном здесь лежали раковые и облученные — те, кто схватил крайнюю дозу радиации при сельхозработах наверху. По христианским законам их нельзя было умерщвлять или облегчать их страдания наркотиками, как это делали другие. Больные медленно умирали, мучаясь сами и мучая тех, кто был с ними.

Войдя в палатку, Радист подумал, что попал в ад. Больных было пятнадцать. Они лежали на некоем подобии постелей, на двухъярусных нарах.

Какая-то женщина, лежа на боку и согнувшись, дико кричала, сдавливаемая спазмами боли. Она просила умертвить ее.

Со второго яруса высунулась голова. Мужчина это или женщина, определить было невозможно. Эта голова представляла собой сплошную опухоль синюшно-розового цвета. Только узенькие щелочки глаз, отверстие рта и бугорок носа, а также редкие седые волосы, пробивавшиеся сквозь опухоль на макушке, указывали, что это — человек.

Ярусом ниже лежал мужчина без ног и рук. Из его короткого туловища торчали маленькие обрубки-культи, оставшиеся после ампутации гниющих конечностей.

Чуть дальше маялся мутант с большой бугристой головой и длинными, ниже колен, руками. В монастыре не делали различий между морлоками и обычными людьми. С каждым выдохом мутант исторгал нечеловеческий стон. Он лежал голым и не накрытым. Приглядевшись, Радист понял, что это — женщина. У нее были ампутированы груди, с которых, видимо, началась болезнь. Но метастазы уже захватили весь организм. Теперь от паха и до шеи ее тело было сплошным гниющим пятном.

В этом аду почти все стонали, кричали, плакали, чего-то просили. И эта чудовищная вонь! Радист выбежал из палатки, согнулся, и его стошнило. Подошедшая сестра Марфа равнодушно сказала:

— Силой не держу, можешь уходить.

Радист поднялся и направился к выходу. Зачем отец Тихон так над ним издевается? Это выше его сил! Неужели он мало страдал и ему надо пройти еще и через это?!

Радист оказался у коллектора, там, где кончался монастырь, вошел в трубу и остановился. А что дальше? Куда ему идти и что делать? Он ведь не знает! Он не сможет выполнить немую клятву, данную над могилой Светланы. Только здесь у него есть шанс через пять дней получить ответ. Всего пять дней.

Перебарывая себя, Кудрявцев повернулся и снова пошел к нише. Сестра Марфа по-прежнему стирала. Теперь Радист рассмотрел: она стирала бинты, ватин и марлю, которыми уже много раз перевязывали больных.

— Вернулся? Ладно. Даст Бог, сработаемся.

Они снова подошли к палатке. Игорь невольно остановился и задержал дыхание. Но все-таки вошел. Сестра Марфа обратилась к больным:

— Братия и сестры. Брат Игорь — ваш новый санитар. Он добровольно пришел принять сие послушание. Будьте терпеливы друг ко другу, и Бог пошлет нам всем благодать.

Сестра Марфа объяснила, в чем заключается работа. Такого унижения Кудрявцеву не приходилось испытывать никогда в жизни. Он должен был приносить и уносить утки за больными. За теми, кто не мог пользоваться утками, — убирать и стирать постель, а также обмывать их самих. Перевязывать и смазывать специальными растворами гноящиеся зловонные раны. Переворачивать лежачих, чтобы у них не образовались пролежни. Приносить еду и воду, кормить и поить тех, кто не мог этого сделать сам. Выполнение каждой из обязанностей требовало огромного усилия. Радисту казалось, что лучше погибнуть в бою, чем выполнять эту отвратительную работу.

Больные оказались капризны, а у некоторых явно было не все в порядке с психикой. Например, какой-то мужик по нескольку раз в час требовал пить. Радист приносил ему воду, но тот, едва притронувшись губами к кружке, говорил, что больше не хочет. Через десять минут он звал Игоря снова. Когда взбеленившийся Игорь отказался, человек жалобно заплакал и плакал до тех пор, пока Радист опять не подал ему кружку, которую мужчина тут же оттолкнул.

Тяжело больная женщина средних лет, когда Радист ее кормил, выплевывала еду прямо на него. Какой-то парень постоянно норовил пнуть его ногой.

До самого вечера у Игоря не было времени даже на то, чтобы присесть. Он выдохся полностью: физически и морально. Вечером сестра Марфа зашла в палатку и сказала:

— Отдохни, я тебя подменю.

Радист вышел и, обессиленный, сел прямо на пол неподалеку. В палатке продолжали плакать, кричать, жаловаться. Но он уже этого не слышал. Он слышал какое-то пение. Кому здесь хочется петь? Радист поднялся и поплелся на голоса. Они слышались из другой палатки, на которой был нарисован крест. Это, очевидно, была церковь, и там шла служба. Монахи, монахини и прихожане, столпившись в палатке, пели на малопонятном старославянском языке. Службу вел отец Тихон. Изнутри палатка освещалась несколькими лучинами — муосовским подобием церковных свечей. На стенках палатки висели иконы, в основном заключенные в рамки под стекло, православные календари, каких много выпускалось в начале XXI века.

Здесь было чисто и уютно. Люди молились все вместе и были едины, как нигде в Муосе. Игорю вдруг стало как-то спокойно.

После службы отец Тихон пошел в палатку тяжелобольных. Радист последовал за ним. Больные, даже самые буйные, присмирели, слушая проповедь священника, призывающего к терпению и надежде на скорую встречу с Создателем. Какое-то подобие примирения посетило душу Радиста.

Он спросил у сестры Марфы, где ему спать. Она снова завела его в палатку к больным и указала на свободную койку. Увидев удивление и протест в глазах Радиста, монахиня резко сказала:

— А что ты думал? А если кому-то из них ночью нужна будет помощь?

Сестра Марфа хмыкнула и вышла из палатки.

Радист почти не спал. Больные не различали дня и ночи: их просьбы и капризы ночью только усилились.

Под утро умерла женщина-мутант. Ее тело вынесли. Утром обитатели монастыря сошлись на панихиду. Люди плакали, как будто для каждого из них она действительно была сестрой. Ни в Муосе, ни в Москве Радист не видел такого отношения к усопшим.

Умершую отпевал отец Тихон. Радист пристально смотрел на него, даже подошел поближе, надеясь, что священник досрочно снимет с него это невыносимое послушание. Ведь он добросовестно отбыл целые сутки.

Когда закончилась панихида и люди расходились, Радист специально не уходил, чтобы отец Тихон заметил его. Тот, собирая в ящичек кадило, церковные книги и прочие принадлежности, не подымая глаз, произнес слова, по смыслу которых Радист понял, что он обращается к нему:

— Что, хорошим себя считаешь? Думаешь, кучу добра сделал за сутки? Думаешь, теперь тебе эти несчастные должны? Нет, сын мой, это ты им должен!

Радист, не сдерживая обиды, воскликнул:

— Я ничего им не должен!

— Должен, еще как должен. Ты должник перед ними только за то, что ты не такой, как они. Ты молод, здоров, силен. Вот и отдавай им долги сполна. Когда на этом поприще станешь таким же — сможешь занять тут нары, и тебе будут должны другие. Таков закон любви. Тебе его еще долго постигать…

Отец Тихон развернулся и пошел к церковной палатке.

Радисту хотелось спать, он очень устал. Обида на отца Тихона за его слова и раздражение на себя за то, что он считал эти слова правильными, душили его. Он снова хотел уйти, только надо было найти для этого оправдание.

Он сидел возле палатки, уже не реагируя на крики и призывы о помощи больных. К нему подошла миловидная молодая женщина в платке. Она по-доброму улыбнулась и спросила:

— А ты — новенький санитар? Здравствуй, рада тебя видеть.

Она протянула Радисту руку, и тот, вставая с пола, поздоровался.

— Сестра Марфа рассказывала про тебя. У нее на тебя большие надежды. Говорит: «Этот не на один день пришел! Этот — наш будет!» Она мало про кого так говорит, поверь мне… А я — Анастасия Глинская, можно просто — Настя. Я — врач, на обход пришла… Ну, пошли, посмотрим?

Увидев врача, больные начали в один голос кричать и жаловаться, просили обезболивающего, просили вылечить, просили умертвить, а некоторые даже просили «отрезать то, что болит».

Настя как будто не слышала их. Она подходила к каждому, улыбалась все той же неподдельно доброй улыбкой, ласково говорила:

— Потерпи, миленький, потерпи еще немножко… О-о-о. Я ж тебе, солнышко, говорила, что заживет! Видишь — заживает… Так-так-так. С тобой, дружок, надо что-то делать. Придется тут ручку отрезать, чтоб гангрена не разошлась. Ну, ничего-ничего, без руки жить можно. Вон, на Михалыча посмотри: без рук без ног, а какой бодрячок!..

Радист вспомнил Мясника с Нейтральной. Он заметил, что после обхода Анастасии настроение у больных улучшилось, часа два его почти не беспокоили. Даже Михалыч, и тот начал улыбаться и пытался шутить, рассказывая какие-то несмешные истории.

К обеду в палатку прибежали дети Анастасии — двойняшки Александра и Сергей. Детей здесь ждали так же, как отца Тихона и Анастасию. Оказывается, они приходили каждый день. Абсолютно не гнушаясь видом больных, ребята пели песни, рассказывали выученные наизусть недетские стихи, вслух читали книги и, как могли, помогали Радисту.

Временами Игорь все еще порывался уйти. Но после знакомства с Настей и ее детьми он находил все меньше оправданий своему отвращению. Шли вторые сутки его послушания. Осталось три дня.

Вот так, час за часом, день за днем Радист прожил свой срок в этом бессонном кошмаре, разбавляемом общением с Настей, приходами Сашки и Сережки и вечерними службами в церковной палатке. Наступил долгожданный день его разговора с отцом Тихоном.

Умываясь утром, Радист случайно увидел себя в зеркале. Он и раньше не был упитанным, но теперь щеки его впали, вокруг глаз появились черные круги, на лбу залегли морщины. Семнадцатилетний Кудрявцев выглядел лет на десять старше своего возраста.

После службы он зашел в келью священника. Тот опять что-то мастерил.

— Здравствуйте, отец Тихон!

— Здравствуй, брат Игорь.

Радист ожидал, что отец Тихон сам начнет разговор, но тот по-прежнему что-то строгал. Тогда ему пришло на ум, что старец забыл о нем и о наложенном на него послушании, и начал сам:

— Отец Тихон. Прошло пять дней. Я пришел за ответом.

— За каким?

Радист подумал, что монах издевается над ним, и резко произнес:

— Вы мне обещали ответить, если я выдержу послушание…

— Нет, сын мой. Я не сказал тебе, что через пять дней отвечу на твой вопрос. Я сказал, что ты можешь прийти через пять дней.

— И что мне делать дальше?

— Иди к сестре Марфе еще на пять дней, потом придешь.

Радист возмутился:

— Отец Тихон! Муос гибнет! Если вы не знаете выхода — так мне и скажите, я буду его искать в другом месте. Ведь гибнут люди! Гибнут каждый день! А вы меня заставляете таскать горшки тех, кто завтра и так умрет. Время не ждет!

— Ты юн, и да простит тебе Бог твою юную дерзость. Юношам характерно мнить себя вершителями судеб. А многие, вырастая, такими и остаются. Они наполнили мир несчастьем. И каждый из них считал, что идет по правильной дороге… А за Муос не волнуйся: если Богу угодно — он сам все устроит…

— Угодно Богу? А почему ваш Бог допускает столько страданий? Зачем он погубил мир и загнал нас под землю?

— Бог ли погубил мир? Нет, Бог его создал! Мир был прекрасен и совершенен. Тебе это тяжело понять. Я вырос в маленьком полесском городке, посреди которого протекала речка. За моим домом начинался лес. По утрам я ходил на рыбалку. Отец мой был атеистом и говорил, что Бога нет, и я ему верил. Но когда я смотрел на зеленые заросли над водой, освещаемые восходом солнца, слышал щебет птиц, шуршание травы, плескание рыб, я не понимал, как такая совершенная красота может появиться сама собой. Ты даже представить себе не можешь, как был прекрасен созданный Богом мир! А человек его погубил. Священники всех религий и вероисповеданий, гуманисты, философы и просто здравомыслящие люди пытались образумить вождей. Но кто их слушал? Каждый правитель шел по своему пути, который считал единственно верным. Каждый хотел подчинить остальной мир своей воле. Для этого создавалось все новое и новое оружие. Наконец оно стало неуправляемым. Созданные демоны уничтожили человечество. А теперь все сваливают на Бога — это Бог-де нас так несправедливо покарал. Бог этого не хотел — этого хотели люди!

— Вы говорите о тех, кто жил давно. А при чем здесь мы? Зачем нас мучает ваш Бог?

— А что изменилось после Последней Мировой? Люди одумались, стали жить мирно? Обустраивать этот тесный, неуютный, но все же пригодный для проживания подвальный мир? Нет, они по-прежнему воюют, по-прежнему с бычьим упрямством что-то доказывают себе и друг другу! Ничего не изменилось! Люди по-прежнему губят даже то немногое, что у них осталось. И ты хочешь того же, по крайней мере пока… Ладно, при многословии не избежать греха… Приходи через пять дней…

Радист развернулся, резко откинул занавесь на дверном проеме кельи отца Тихона и вышел. Он задыхался от чувства обиды и непонятости. За что священник его так мучает, чего добивается? Скорей всего, когда он придет через пять дней, тот снова продлит срок послушания. Радист направился к выходу из монастыря. И тут вдруг его как будто окликнули. Это был голос Светланы, Игорь не мог ошибиться. Он резко оглянулся, но никого не увидел. Что это было? Он сел на камень и задумался. Перед его глазами стоял образ его возлюбленной — светлые глубокие глаза и горько сжатые губы. Такой она была в последние минуты жизни. Ощущение уверенности и силы, которое раньше исходили от нее, уступило выражению беспомощности. Игорь вскочил, пытаясь заглушить боль, и направился к палатке тяжело больных.

Когда он подходил, то обратил внимание, что в палате необычно тихо. Он даже встревожился. Войдя туда, он увидел обращенные к нему взгляды. Женщина с раковой опухолью на голове робко спросила:

— Брат Игорь, вы не уходите от нас?

Оказывается, эти несчастные знали, что у него заканчивается срок послушания. Оказывается, они привязались к молчаливому послушнику. Радист ответил:

— Нет… пока нет.

Вздох облегчения прошелся по палате. Даже Михалыч заулыбался так, как он улыбался только Насте.

Может быть, Радисту показалось, но с того дня больные стали мучить его немного меньше.

Родился я на крайнем западе страны под названием СССР, в той ее части, которая ныне носит название Республика Беларусь. У своих родителей я очень поздний ребенок — мой отец хорошо помнит войну. Его родную деревню с жителями сожгли каратели. Самому отцу — 10-летнему мальчишке — чудом удалось спастись, убежав босиком по снегу в лес. Два его старших брата, будучи подростками, ушли в партизаны. Поэтому помимо официальной истории о той войне, я знаю куда более кошмарную и реалистичную ее версию «от первых лиц».

Мое детство пришлось на времена развитого социализма и самый разгар «холодной войны». Уже лет в семь от своего старшего брата я знал, что такое ядерная война, радиация и ядерная зима — он почему-то уже тогда считал, что мне пора это знать. Когда мне было лет десять, по телевизору показали реалистичный двухсерийный фильм «На завтрашний день» (США), который поверг мою детскую душу в ужас перед ядерным апокалипсисом. До сих пор мне иногда снятся ядерные кошмары, от которых просыпаюсь в холодном поту.

Помимо термоядерного ликбеза, брат занимался моим литературным воспитанием: он не только доставал редчайшие для эпохи глобального дефицита книги, но и производил тончайший отбор изданий, которые мне «пора почитать». Так я, вслед за братом, полюбил фантастику. Благодаря взятым из его библиотеки произведениям Хайнлайна, Брэдбери, Азимова мне уже тогда стала нравиться «социальная фантастика», вплотную примыкающая к фантастике постапокалиптической.

После окончания юридического вуза и до сих пор работаю в правоохранительной системе; много лет проработал следователем в одном из городов Белорусского Полесья. В те годы мне было не до книг (кажется, не прочитал ни одного художественного произведения), единственным чтивом для меня были уголовные дела. Вспоминаю и удивляюсь, как в промежутках между их расследованием мне удалось жениться и стать отцом троих детей.

С недавних пор свободного времени у меня стало чуть больше, и чтение меня затянуло с новой силой. Перечитывая старую, подыскивая новую фантастику, прямо или косвенно относящуюся к категории социальной, я случайно наткнулся на роман Дмитрия Глуховского «Метро 2033». Книга повергла в шок неповторимой атмосферой напряженности и отчаяния. Вылезли мои детские страхи, только уже в другой форме: с ужасом для себя я как бы заново открыл, что ядерная война, которой меня когда-то в детстве пугал старший брат, это отнюдь не литературная или философская абстракция. Это реальная угроза, которая висит над всеми нами. Мысль о том, что где-то кто-то нацеливает боеголовки в моих деток, хладнокровно рассчитывает для них смертельную дозу отравляющих веществ и цинично придумывает для них новые вирусы, приводит меня в ярость. Я не могу достать этих нелюдей, не могу их вызвать на кулачный бой, но молчать я уж точно не намерен.

Полтора-два месяца бешеной кутерьмы мыслей вылились в решение написать свою версию «Метро». Об издании книги тогда даже не думал (это было начало 2008 года), поэтому мне было плевать на литературные формы, политкорректность и цензурную приемлемость. Я просто неумело и неаккуратно писал новые главы и выкладывал их на форуме. Проблем с типажами у меня не было: расследуя насильственные и половые преступления, приходилось сталкиваться с моральными уродами, которые стали прототипами для некоторых отрицательных персонажей из «Муоса»; правда, в реальной жизни они куда уродливей. Но, слава Богу, в моей жизни встречалось и много замечательных людей. Поэтому почти все герои романа — знакомые мне люди, виртуально перенесенные в выдуманный мной Муос. Мне только оставалось описать, как бы они повели себя в тех или иных ситуациях.

Тем, кто считает роман слишком мрачным и политизированным, отвечу прямо — я не считаю, что постапокалипсис может быть просто развлекательным жанром, потому что не вижу ничего веселого и интересного в гибели человечества. Вместе с тем никакого скрытого смысла в книге нет, все лежит на поверхности: эта книга против любой войны; эта книга о старых банальных и в то же время вечных ценностях: о любви, самопожертвовании, героизме, о Людях с большой буквы. Эта книга о моей родной Беларуси и ее самобытном народе.

На вопрос о моих религиозных взглядах, который может возникнуть у дочитавших последние главы романа, отвечу кратко: я верю в Бога, потому что Он есть!

Огромное спасибо моим сетевым друзьям, которые верили в издание книги и сделали для этого гораздо больше меня. Это Надежда Лис (Малодушная) из Ульяновска, которая создала для книги сайт и множество замечательных иллюстраций; Сергей Грэй из Могилева, разместивший роман на портале «Метро 2033» и терпеливо занимавшийся перепиской с читателями; Александр Сергеевич Мищенков из Перми, который первым на общественных началах выполнил редактирование романа; благодушным комментаторам и жестким критикам, не пожалевшим времени на этот опус.

Идите сюда, ребята, садитесь (бел. диалект).

Пусть принесут нам что-нибудь, и других людей пусть накормят, и сам садись, поговорим с людьми (бел.).

Сними маску, я и не такое в своей жизни видел (бел.)

Я вижу, что вы пришли с добрыми намерениями, однако не знаю, принесете вы нам горе или радость. Вместе с тем с вами пришла надежда, а она — редкая гостья в наших лагерях (бел.).

Ну, Стёпа, дальше без меня (бел.).

Независимой Коммуной (бел.).

Стихотворение Янки Купалы «Жняя».

Пс. 90.

Пс. 27.