Полет был долгим, через всю страну, так что времени для размышлений оказалось предостаточно. Ларейн, летевшая вторым классом впервые в жизни, поставила на поднос кофе и протянула руку к плоской лайковой сумочке, очень красивой, элегантной, в классическом стиле, как и все вещи Ларейн.

Сидевший рядом мужчина зашелестел газетой, и она почувствовала на себе его изучающий взгляд. Она перевернула сумочку другой стороной, не уделяя соседу ни малейшего внимания. Посадка через двадцать минут, сказал пилот. Двадцать минут, и она сделает следующий шаг в неизвестность. Первый шаг она сделала сегодня утром, когда взошла на борт самолета в аэропорту Сан-Франциско.

На самом-то деле первый шаг она совершила уже давно. С горечью, никак не отразившейся на ее безмятежном лице, Ларейн перебирала в уме перипетии своей неспокойной жизни. В свои почти двадцать семь лет она видела так много всего и так редко бывала счастлива.

Последняя ночь была еще одной в ряду обрушившихся на нее неприятностей после того, как она вернулась домой, оставив Пола. Но она знала, что такое положение не будет продолжаться долго. Она уже решилась и, какими бы нереальными ни были ее планы, пойдет до конца. Первый раз в жизни колкие слова двоюродного деда Мортимера ее почти не задевали.

Ярость его, несомненно, объяснялась тем, что она окажется вне пределов его досягаемости. Мортимер Сторнуэй по натуре был тираном, а Рейн представляла собой удобный объект для тирании, поскольку с тех пор, как четырнадцать лет назад ее родители развелись, Сторнуэй фактически стал ее опекуном. Он пригласил Рейн и ее отца поселиться у него, в высоком и строгом викторианском особняке. Так и жили они втроем: Рейн, ее отец Эдвард, ее двоюродный дед Мортимер — да еще четверо слуг, работавших у Мортимера Сторнуэя; сколько Рейн себя помнила, они жили каждый сам по себе, не общаясь друг с другом без особой необходимости. Так продолжалось до тех пор, пока Рейн не вышла замуж.

Это тоже было устроено Мортимером. Рейн училась в небольшом колледже, круг ее знакомых строго контролировал дядюшка, чьи представления о морали сформировались и законсервировались еще на рубеже веков. Даже окончив колледж, она не научилась давать дядюшке отпор. Рейн еще больше переживала из-за своего отца, который, не в силах пережить уход своей бывшей жены, матери Рейн, единственного человека в мире, которого он любил, постепенно спивался.

В прошлом Мортимер всегда умел настоять на своем. Стоило ему впиться в нее своими странными прищуренными глазами — глазами цвета льдинок на зимнем пруду, — и она сдавалась. Когда после первого выхода в свет у нее появилось несколько, как выражался дядюшка, поклонников, он начал поиски подходящей кандидатуры, чтобы только сбыть Рейн с рук.

Такой кандидатурой стал Пол Армс. Он был юрист, лет под сорок, и привлекал всех, с кем встречался, учтивостью и обаянием. Он легко покорил Мортимера, а через три месяца после встречи с Рейн покорил и ее. То, что Пол на людях совсем не таков, как наедине, стало шоком для нее. К тому времени, когда они окончательно расстались, шок постепенно сменился чувством опустошенности. Пола, безусловного фаворита предвыборной кампании в сенат штата, разоблачил один из тех, через кого он переступил в своем восхождении по политической лестнице. Таких оказалось много, но Рейн уже ничто больше не могло удивить. Его общественная и частная жизнь были отданы на растерзание прессе, и Рейн молча ждала, будто окаменев, избегая репортеров, избегая своих родственников, но главное — мужа, она ждала, пока утихнет десятидневная шумиха. И тогда она так же молча подала на развод.

Это из-за той последней стычки с Полом, стычки, во время которой он с холодной жестокостью растоптал все ее самоуважение, всю ее женскую гордость, она сбежала в свой старый дом. Любила она его или нет, но дом Мортимера был ее домом. Она жила там с двенадцати лет. Мортимер отреагировал на случившееся на удивление хорошо. Он встретил ее со всем сочувствием, на которое был только способен, и даже с гримасой, долженствовавшей изображать соболезнующую улыбку. Отец, как обычно, оказался hors de combat note 1, а мать, даже если бы Рейн и решилась искать ее сочувствия, только что в третий раз выскочила замуж где-то в Европе.

В тех редких случаях, когда ей было абсолютно необходимо появиться на людях, Рейн возвращалась к стилю поведения, который она выработала в себе за последние годы. Ларейн Эшби-Сторнуэй Армс, всегда неброско, но безупречно одетая, присутствующая на всех обязательных светских раутах в сопровождении сначала дядюшки, а потом мужа, научилась прятать свою внутреннюю жизнь, совершенно не соответствующую тому гладко отполированному фасаду, который она являла внешнему миру.

Фасад стоял непоколебимо, но иногда Ларейн начинала сомневаться, что женщина, прячущаяся за ним, когда-нибудь снова вернется к жизни.

Мужчина в соседнем кресле сделал несколько попыток завязать с ней беседу, но Рейн с безупречной вежливостью не замечала его. Меньше всего она сейчас хотела общаться с мужчинами, даже с кратковременными попутчиками.

Кроме того, чертами лица сосед немного напоминал ее бывшего мужа. Во-первых, маленькие уши. Черты лица Пола были на удивление правильными, задуманы и исполнены рукой мастера. Седина на висках делала его еще более неотразимым для молодой впечатлительной женщины, которая никогда никем не была серьезно увлечена. Он одевался в строгом консервативном стиле, который, как она скоро узнала, был частью его маски государственного деятеля.

Рейн передернула плечами и нервно затеребила жакет бежевого костюма из жатого шелка. Она никогда не нервничала. С тех пор как она поселилась у дядюшки, ее приучили скрывать чувства за вежливой светской маской, и, Господь свидетель, в последние несколько лет эта маска ох как часто выручала! Пусть вся она будет комок нервов, но никто из окружающих даже не заподозрит, что у нее могут быть более серьезные проблемы, чем та, когда поужинать — до или после оперы.

Человек, сидящий через проход, откашлялся совсем как Мортимер, и она на мгновение закрыла глаза, припоминая последнюю неприятную сцену. Когда дядюшка понял, что ничто не изменит ее решения уехать, он чуть было не повысил голос. Мортимер был убежден, что к югу от поместья Херст цивилизация кончается, а что касается Восточного побережья, то, если уж она решила бунтовать, зачем, ради всего святого, выбирать для этого место, о котором никто и не слыхал никогда?

Рейн обратилась в бюро путешествий со смутной надеждой отправиться в круиз — испытанное средство исцеления разбитых сердец. Но сердце было цело. Разбитой оказалась ее жизнь. На стене висела большая карта Соединенных Штатов, и она невольно стала выискивать на ней самые отдаленные места.

— Что это там за полоска земли? — спросила она, указывая в середину рваной цепи островов, выдававшихся в Атлантический океан в прямо противоположном направлении от Сан-Франциско.

— Мыс Хаттерас. Национальный парк. Первый приморский парк, ставший Национальным.

— А там кто-нибудь живет?

— Я не в курсе, но могу узнать, если вас это интересует.

Ее это очень заинтересовало. Привлекала сама отдаленность этого места, то, что оно так далеко от Сан-Франциско, хотя и в разумных пределах. Еще одним достоинством было то, что острова почти на той же широте и климат здесь должен быть такой же, значит, даже другой одежды не придется покупать.

— Ты об этом пожалеешь, — предупредил ее Мортимер. — Поверь мне, девочка моя, тебя не для того воспитывали, чтобы ты влачила жалкое существование в Богом забытой Северной Каролине. Ты сбежишь оттуда в два счета.

Все это только укрепило ее решение. Мортимер ожидал, что она на коленях приползет обратно, покорная и смирившаяся. Он наверняка уже приготовил к ее возвращению и мужа номер два.

Нет уж, спасибо, больше не надо, молча поблагодарила Рейн. Она, может, и похожа на хорошо одетую пешку в руках своего дядюшки, но и у нее есть свои запасные ходы. Когда ее брак начал рушиться, что стало ясно почти сразу, она не поленилась купить кучу книг по машинописи, основам бухгалтерского учета и тому подобным премудростям. Ни Мортимер, ни Пол об этом не знали. Если они вообще когда-нибудь о ней думали, то считали, что она, возможно, проводит свои дни в магазинах, сплетничает и участвует в обязательно-добровольных благотворительных обществах. А она вместо этого сознательно готовилась к тому дню, когда будет предоставлена самой себе.

Телефонный звонок в Торговую палату Северной Каролины позволил ей стать обладательницей пакета информационных сведений и нескольких газет из прибрежного района. Она углубилась в них, прочитав все вплоть до частных объявлений. Она и сама могла бы поместить объявление, думала она, когда огромный самолет начал снижаться над Норфолком, штат Виргиния, ближайшим к месту ее назначения аэропортом. Невеселая усмешка тронула ее губы, когда она в уме составила объявление: Предлагается жена, почти новая, в хорошем состоянии.

На самом же деле она ответила на объявление менеджера маленькой картинной галереи. Последовала короткая переписка между Рейн и владелицей галереи Ребой Флинт, в ходе ее Рейн сообщила свои данные: машинопись, основы бухгалтерского учета, двухлетний курс истории искусств и четыре года работы консультантом в небольшом, но очень престижном художественном музее. На бумаге это выглядело не слишком внушительно. Имени Сторнуэй были открыты все двери в Калифорнии, но в деревушке Бакстон, соседствующей с Национальным приморским парком на мысе Хаттерас, она была никто.

После развода Рейн отказалась от фамилий Сторнуэй и Армс и стала называться Ларейн Эшби. Ее мать была из рода Эшби — такого же старинного в Калифорнии, как и Сторнуэй. Мортимер, патриарх вымирающего клана, с готовностью принял когда-то Элеанор Эшби в свою семью, но, когда та повела себя, на его взгляд, слишком своевольно, сделал все, чтобы супруги расстались…

Сосед Рейн пошевелился, задев ее. Она вздрогнула и отодвинулась подальше. Резко отвернувшись к окну, она, не отрываясь, стала смотреть на исцарапанную поверхность стекла. Ей слишком хорошо был знаком этот взгляд у Пола, чтобы стремиться увидеть его на лице другого мужчины. Когда самоуважения почти нет, совсем не хочется, чтобы тебе лишний раз напоминали, что ты просто холодная рыба и что твои единственные достоинства в глазах мужчины — это безупречное происхождение и перспектива получения неплохих сторнуэевских денег.

Хотя соседу она вроде бы понравилась; такое иногда случалось — и теперь, и раньше. Обычно мужчинам такого сорта хватало взгляда, который она выработала в себе в первый год своего выхода в свет. Ларейн не страдала ложной скромностью по поводу своей внешности. Пепельные волосы, ясные серые глаза, хрупкая фигурка и врожденный хороший вкус плюс необходимые средства для его удовлетворения — все это вместе делало ее довольно привлекательной женщиной. Черты ее лица были красивыми, но не впечатляющими, а сдержанный стиль одежды только подчеркивал их классическую правильность. Фигура, которая из тонкой превратилась просто в тощую, была едва ли сексапильной, но смотрелась элегантной и совсем ее не портила. Однако ум ее не был истощен, и именно он, а также новоявленное упрямство и должны были определить ее дальнейшую жизнь. Она только надеялась, что ее хозяйка не решила-таки за время их переговоров выйти замуж и оставить галерею своему брату.

С другой стороны, последний признавал, что ничего не понимает в руководстве галереей. Это давало ей шанс научиться работать прежде, чем он обнаружит, как мало опыта у нее самой.

Посадка была мягкой, и Рейн, ожидая, когда толпа пассажиров возьмет ручную кладь и направится к выходу, открыла сумочку, чтобы дотронуться до письма Сайласа Флинта, словно до талисмана. Все должно было получиться. Все мосты назад, в Сан-Франциско, были сожжены. Требования брата могли быть значительно более высокими, чем его сестры, поскольку он гораздо старше и опытнее. Рейн разговаривала с Ребой Флинт по телефону, и они обменялись письмами. Все, что Рейн знала о Сайласе Флинте, она почерпнула из присланной им короткой записки о том, что ее встретят на местном самолете и доставят на остров.

Сайлас Флинт. Она еще раз взглянула на записку, когда толпа уже начала редеть. Судя по имени, это был кто-то из поколения Мортимера. Скажите на милость, какая женщина за последние пятьдесят лет могла назвать своего младенца Сайласом? Но подпись совсем не напоминала паукообразные каракули Мортимера. Рейн представила себе сильную, энергичную руку, оставившую на листке твердый, уверенный росчерк.

Ну, каков бы он ни был, говорила она себе полчаса спустя, она может сработаться с ним. Она должна сработаться. Сколько можно втягивать голову, словно черепаха, как только чувствуешь, что посягают на твою кажущуюся безопасность — что повторялось вновь и вновь.

Вся усталость от долгого путешествия разом обрушилась на нее, когда она втиснулась в четырехместный самолет и вверила себя пилоту, которого послал за ней Сайлас Флинт. На пилоте были красные шерстяные носки с кожаной подошвой, и это несколько обескуражило ее.

Когда аэропорт исчез из виду, пилот прокричал ей в ухо:

— Откуда вы, мисс?

— Из Калифорнии, — пробормотала Рейн.

Он прокричал:

— Что?

— Я с Западного побережья, — громче сказала она в ответ. Рейн никогда не повышала голос. По мнению дядюшки, это был один из семи смертных грехов. Ей стало вдруг смешно. Может быть, этот шаг поможет ей сразу во многом. Похоже, чем дальше она от Мортимера, тем меньше его гипнотическое влияние. Тогда ее подсознательное стремление уехать подальше оказалось правильным. Это добрый знак.

Они продолжали громко переговариваться, пока летели вдоль прибоя, и пилот показал ей мост через залив Орегон — он был лишь бледной копией ее родного моста Золотые Ворота, но тоже по-своему очарователен. Пилот показывал ей крохотные деревушки на узкой ленте островов. Рейн восхищалась тем, как упорно цепляются они за полоску песка, отделяющую залив Памлико от Атлантического океана. Она немного почитала об этом районе, прежде чем уехать из дому, и знала теперь, что здесь находились поселения первых английских колонистов в Новом Свете, постоянно пополнявшиеся в начале тысяча шестисотых годов колонистами из поселения Джеймстаун в Виргинии и потерпевшими кораблекрушение моряками, которых выносило на берег и они смешивались с вымершими теперь индейцами.

Они миновали высокий маяк, чей черно-белый спиралевидный силуэт загадочно возвышался над прибрежным лесом, и через несколько минут уже приближались к посадочной полосе между высокими дюнами и густыми деревьями. Они неслись на головокружительной скорости, и, к ее ужасу, казалось, пилота совершенно не интересовала необходимость остановить самолет прежде, чем окончится посадочная полоса. У Рейн перехватило дыхание, когда пилот улыбнулся ей и прокричал следующий вопрос:

— Сайлас встретит вас?

— Мистер Флинт? Да, по крайней мере, он так обещал. Вы знаете его?

Ее голос напоминал предсмертный стон. Она никогда раньше не летала на самолете и должна была признать, что предпочла бы спокойный роскошный лимузин с шофером ревущему, пропахшему бензином двигателю прогресса, который нес ее к концу путешествия.

— А как же! Тут все всех знают. Да почти все они родственники. Уж, по крайней мере, так было, пока у нас тут не появились шоссе и мост. Теперь все по-другому — много разных людей понаехало. Да, свежая кровь никому не повредит. А то у нас как стоячее болото.

В качестве новичка, который должен вдохнуть в эти места новую жизнь, Рейн не нашла что ответить на его замечание. Вместо этого она начала собираться, поскольку они, в конце концов, остановились прямо, как ей показалось, посреди голого поля. Когда пилот помог ей выбраться из самолета, она обнаружила, что кругом и вправду ни души. Он опустил ее чемоданы на песчаную полосу и сообщил, что сейчас же улетает обратно, так как у него чартерный рейс на соседний остров Окракок, а он и так уже опаздывает.

— Старина Сайлас прибудет через минуту. Вообще-то он человек жесткий, но надежный. Держу пари, он уже отправился, когда мы пролетали над его домом. Вы посидите спокойно, милочка, и если он не покажется через пять минут — вот там телефонная будка: звякните ему и разбудите.

Он небрежно помахал ей и скользнул в самолет, чтобы отправиться за следующим пассажиром, оставив ее наблюдать за сгущавшимися облаками.

Внезапно почувствовав себя совершенно измученной, Рейн уронила один из чемоданов и положила сумочку на другой. Ну вот и я. А где оркестр? Она так устала, что если бы дала себе волю, то просто рухнула бы наземь. Пять минут, сказал пилот Красные Носки; она дала бы и десять. Сейчас она была не уверена, что ноги донесут ее до телефонной будки. Сотрудница бюро путешествий предупреждала, что у Рейн затекут ноги, но ничего не сказала об изматывающей усталости, которая сопровождает полет через материк.

Прошли десять минут, в течение которых она наблюдала, как стая чаек парит и пикирует вниз на холодном мартовском ветру, который уже начинал проникать через ее одежду. И почему это она решила, что климат здесь тот же? Одинокий ястреб кружил над густым лесом, и она мельком заметила знак, указывающий на ближайший кемпинг в парке. В ней росло чувство беспомощности, смешанное с чувством возмущения. Она не привыкла, чтобы ее оставляли Бог знает где ожидать Бог знает чего.

Вскоре послышался звук приближающегося автомобиля. Рейн поднялась посмотреть, и при виде старого, потрепанного грузовичка ее охватило разочарование. Черная, крокодиловой кожи крохотная туфелька раздраженно постукивала по занесенному песком асфальту, пока она наблюдала, как грузовичок миновал поворот, ведущий к кемпингу, и остановился недалеко от нее. Не успела она и глазом моргнуть, как дверца открылась, и водитель очутился перед ней. Она смотрела на одно из самых необычных лиц, которые ей когда-либо приходилось видеть.

— Мисс Эшби? Сайлас Флинт. Рад, что вы добрались до нас целой и невредимой. В это время года Мак обычно рыскает над всем побережьем в поисках косяков морского окуня. Это все ваши пожитки?

Она была потрясена до глубины души, и ее представление о новом работодателе рассыпалось, как замок из песка.

— Да, я… то есть да, — сбивчиво ответила она.

Сайлас Флинт поднял ее вещи, и она увидела, что он босой. Стоя на обшарпанной, засыпанной песком посадочной полосе, на холодном ветру, в неприлично узких, обтрепанных джинсах, он вел себя так, будто для него было самым обычным делом встречать новую служащую одетым как жертва кораблекрушения.

Рейн увидела перед собой человека, которому могло быть от тридцати до сорока лет. Трудно судить о возрасте таких сухощавых, обветренных типов. Он был в джинсах и в плотно облегающей черной водолазке, выгодно подчеркивавшей его широкие плечи. С закатанными рукавами, обнажавшими мускулистые руки, покрытые светлыми волосками, он стоял рядом с чемоданами, положив руки на узкие бедра, и его карие глаза медленно и внимательно изучали ее. Вдруг ей пришло в голову, как она должна выглядеть после целого дня пути, и она инстинктивно поднесла руку к волосам.

— Настоящий англосаксонский тип, — заметил Сайлас Флинт, разглядывая ее.

— Простите?

— Волосы, глаза — одного серого цвета. Как это называется? Пепельный? Лавандовый?

Сжав губы, Рейн холодно ответила:

— Никак не называется. Я бы попросила вас, мистер Флинт, обойтись без замечаний. Не будете ли вы так любезны проводить меня? — Она старалась сохранить хотя бы видимость хладнокровия, но понимала, что проигрывает. Здесь, на продуваемом ветрами острове, лицом к лицу с этим мужланом, она чувствовала себя выбитой из колеи. Ее жизненный опыт не подготовил ее к встрече с таким человеком, как Сайлас Флинт. Он внушал ей инстинктивную неприязнь.

Дурные предчувствия переполняли ее, и она изо всех сил старалась подавить их. Если ее испугало первое же препятствие, как же она собирается жить дальше?

Сайлас Флинт поднял, как пушинку, два ее замшевых чемодана и забросил их в кузов грузовичка поверх грязных канатов и ржавого двухсотлитрового бидона из-под бензина. Он указал на кабину и невозмутимо ухмыльнулся:

— Извините, но вашу дверцу заклинило. Вам придется перелезать. — Проводив ее к своей дверце, он подал ей руку.

Рейн намеренно отказалась от помощи. Она взглянула на высоченную подножку, а потом вниз, на юбку нарядного бежевого костюма. Прежде чем она успела сообразить, как преодолеть неудобное препятствие, мужчина обхватил ее обеими руками за талию и подсадил в кабину. С видом оскорбленного достоинства она уселась на грязное сиденье, и прошло немало времени, прежде чем она поняла, что пора засунуть ноги в кабину. Уставившись прямо перед собой, на облепленное песком и засиженное насекомыми ветровое стекло, она заметила ледяным тоном:

— Это было совершенно необязательно, мистер Флинт. — Ее слова не достигли нужного эффекта, поскольку она пыталась перелезть через изодранное сиденье, стараясь при этом не задеть коробку передач.

Сайлас легко впрыгнул на место рядом с ней, с грохотом захлопнул дверцу и включил зажигание. При всем своем страхе и раздражении Рейн не могла не заметить, что мотор работает так же бесшумно и бесперебойно, как мотор дядюшкиного «даймлера», несмотря на постоянный стук ржавого покореженного крыла и гору старья в кузове.

Старья, включающего и ее замшевые чемоданы, вспомнила Рейн с внезапной слабостью.

— Нам далеко ехать? — спросила она, как только вновь обрела голос.

Он улыбнулся ей, небрежно опершись рукой на опущенное стекло.

— Несколько миль. Наши два поселка, Фриско и Бакстон, находятся в одном и том же лесу, по соседству, а галерея — к северу от Бакстона. У самого пролива. Вы умеете плавать?

Благовоспитанность не позволила ей полностью проигнорировать его вопрос. Она подняла тонкие брови и остановила взгляд на точке прямо над его головой.

— Плавать? — спросила она холодно.

— Океан иногда здорово наступает. Сюда, на наши берега, весна приносит не только цветы. Весенние течения, низкое давление — плохое сочетание. Если решите остаться у нас, можете и ноги промочить.

В обычном состоянии сообщение о суровой погоде нисколько бы ее не испугало, но сейчас эта отдаленная перспектива стала еще одной огромной каплей в уже почти переполненной и вот-вот грозящей перелиться через край чаше. Закусив нижнюю губу, которая вдруг почему-то задрожала, она заставила себя сказать ему в ответ какие-то вежливые слова.

Сайлас бросил на женщину быстрый внимательный взгляд. Она явно чем-то очень расстроена. Ее укачало, это понятно, но было и что-то еще, что его озадачивало. Она оказалась значительно моложе, чем он ожидал, и пыталась замаскировать это налетом искушенности, который при всем ее старании был совсем непрочным. Нет, вы посмотрите на нее, разглядывает кучку каркасных домов и взъерошенные зимними ветрами деревья, как будто ничего интереснее в жизни не видела. Он чертовски хорошо знал, что Бакстон не так уж интересен — особенно для женщины, которая, видимо, познала все в этом мире и нашла большую часть его недостойной своего внимания.

— Почему вы решили приехать в Бакстон? — спросил он, зная наперед, что не получит прямого ответа.

— Из-за климата, — ответила Рейн первое, что пришло в голову.

Она поежилась, когда мокрый ветер полоснул ее, словно ножом, под тонким жатым шелком. Не могла же она сказать этому человеку, что приехала сюда из-за того, что на карте это место выглядело как самый край земли.

Сайлас резко затормозил и подождал, пока стайка ребятишек выпорхнет из школьного автобуса и разойдется.

— Климат… — пробормотал он. Она была самым тепличным растением, которое он когда-либо видел. И сомневался, что она перенесет первый же сильный норд-ост.

К тому времени, когда старый, ветхий грузовичок въехал на круглую огороженную площадку для парковки машин, Рейн так устала, что даже не могла двигаться. Одна сила воли продолжала удерживать ее в вертикальном положении, когда она увидела открытый всем ветрам домик.

Сайлас повернулся к ней с выражением искреннего сожаления на лице.

— Боюсь, вам снова придется перелезать. Поверьте, это не очень типично для нашего транспорта.

Он спрыгнул вниз, и Рейн, игнорируя его руку, начала продвигаться к выходу. Юбка задралась, она ее одернула и поняла, что миновать коробку передач изящным движением невозможно. К тому времени, как она преодолела это препятствие, она решилась принять помощь Сайласа: если бы ей пришлось прыгнуть на землю с такой высоты, она, учитывая теперешнее самочувствие, неминуемо шлепнулась бы к его ногам.

Скрывая отчаянную усталость под привычной маской высокомерия, она позволила ему поддержать ее за руку и соскользнула с обтрепанного сиденья прямо на острые ракушки. Юбка опять задралась, но она умудрилась продемонстрировать полнейшее безразличие. За столь короткое время она уже научилась не терять самообладания.

Однако не осталась безразличной к одобрительному взгляду ленивых карих с золотистыми искорками глаз. Отвернувшись, она выдернула руку из его мозолистой ладони и отошла в сторону, демонстрируя такой интерес к окружающему ландшафту, какого вовсе не испытывала.

В тот момент ей было все безразлично, даже если бы ее закинули на песчаную дюну. Главное — чтобы при ней были подушка и одеяло. И еще ванна, горячо пожелала она.

Как будто прочитав ее мысли, Сайлас кивком указал на дом.

— Пойдемте, я покажу, где вы будете жить. Думаю, сейчас вам нужно хорошенько отмокнуть и поспать, а пока вы отдыхаете, я соображу что-нибудь насчет ужина. У Хильды выходной. — Он указал на голубую дверь, которая вела в пустой, необставленный вестибюль. — Проходите, дверь открыта. Я внесу вещи.

Несколько смущенная тем, что он так легко прочел ее мысли, Рейн пробормотала:

— Спасибо, но я совсем не устала. Только скажите, где моя комната, я немного приведу себя в порядок, а затем, если вы не возражаете, я хотела бы взглянуть на галерею.

Удивленная вырвавшимися у нее словами, она объяснила это тем, что терпеть не могла показывать хоть чуть-чуть свою слабость. Она валилась с ног от усталости и подозревала, что мужчина об этом догадывается. Так что теперь и он знает, что она идиотка. Ей непросто было пройти в такой опасной близости от этой высокой гибкой фигуры — так близко, что она почувствовала тепло и слабый запах мужского тела. Сайлас открыл перед ней входную дверь, а потом еще одну, и они вошли в уютную гостиную. Он поставил ее вещи за следующую дверь, и она догадалась, что в спальню.

Рейн проскользнула мимо него и крепко закрыла за собой дверь, чувствуя нарастающую угрозу, источник которой не могла определить. Немного насмешливая улыбка Сайласа Флинта маячила у нее перед глазами, пока она не заставила себя выкинуть ее из головы. Бросив беглый взгляд на маленькую комнатку, которая должна была сделаться ее домом в обозримом будущем, она увидела стены с деревянными панелями, темные сосновые полы и яркие мазки занавесок, покрывал и плетеных ковриков — все из снежно-белого хлопка. На стенах висело несколько небольших картинок. Стоя на месте, она внимательно посмотрела на одну из них, но, как только повернулась, чтобы поставить чемодан на старинную тумбочку в ногах кровати, сочную зелень с картины снова вытеснила кривая усмешка Сайласа.

Лицо этого человека точно было составлено из запасных частей. Нос был сломан, по меньшей мере, один раз, челюсть — не приведи Господь столкнуться с человеком, имеющим такую челюсть. А рот…

Нетерпеливо фыркнув, Рейн вытащила из маленького чемоданчика серовато-белое в горошек платье спортивного покроя. А рот у него слишком уж велик, решила она. Он придает ему выражение одновременно нахальное и…

Слишком чувственное. Эта мысль была отброшена так же быстро, как и появилась. Что могла она знать о чувственных ртах — или еще о чем-нибудь чувственном? Она не была чувственной женщиной. Ей было известно мнение авторитета по этому вопросу. По словам ее бывшего мужа, она механическая кукла: заведите ее, и она исполнит свою роль.

Ну их всех к черту! Здесь Пол не появится. Она просто не позволит этого.

Рейн натянула через голову платье, отбросив в сторону мятый костюм и однотонную шелковую блузку. Застегнула обтянутые тканью пуговички и повернулась к зеркалу. Волосы ее ужасно растрепались с тех пор, как она так тщательно уложила их сегодня утром в Сан-Франциско. Достав из косметички щетку, она пригладила когда-то такую аккуратную прическу. Через плечо заметила скомканную одежду и вздохнула.

Некому теперь будет за ней убирать, и она уже не сможет позволить себе так часто менять гардероб. Когда она покинула Мортимера и отца, она одновременно отказалась от многого, что всегда воспринимала как должное — что любая богатая женщина воспринимает как должное. Но с этих пор она твердо решила содержать себя сама. Ей нелегко было узнать, что от денег тянутся нити, которые душат людей. Теперь она станет жить на собственные средства, и, если она не может обойтись без нескольких необходимых вещей, ей лучше постараться поладить с Сайласом Флинтом, как бы мало симпатии она к нему ни испытывала.

То, что Ларейн Эшби-Сторнуэй Армс не нравилась сама себе в той же мере, в какой ей не нравился ее новый работодатель, никоим образом не улучшало положения. Хитрость заключалась в том, чтобы работать головой и запрятать поглубже свои эмоции. У нее был функциональный ум, хотя последнее время он порой бездействовал. Время, когда за нее думали другие, прошло.

— Вы что там, заснули? — окликнул ее Сайлас через дверь.

Она виновато заторопилась, а потом скорчила гримаску. Прежде всего, надо не вскакивать на задние лапки, кто бы ни обращался к ней. После многих месяцев с Полом…

Хватит Пола — поспешно напомнила она самой себе, застегивая простую брошь у высокого ворота платья. Открыв дверь, она увидела Сайласа, разлегшегося на софе, обитой выцветшим ситцем. Он мгновенно очутился на ногах, казалось, даже не двинувшись при этом. В нем было что-то от большой дикой кошки. Он напоминал ей льва, которым она когда-то любовалась в зоопарке Сан-Франциско. Загорелая дубленая кожа Сайласа приобрела золотисто-бронзовый оттенок, глаза, обрамленные неожиданно темными ресницами, были золотисто-карие, а отливавшие золотом волосы перемежались сединой, заметила она. В нем даже отдаленно не ощущалось влияния городской цивилизации.

— Я налил вам вина, — сказал он. — Мы можем куда-нибудь поехать поужинать, или же могу поджарить вам рыбу с картошкой. Что выберете.

Слишком уставшая, чтобы скрыть легкое отвращение при мысли о жирной пище, Рейн заметила, что солнце в его глазах затуманилось. Он молча протянул ей массивный бокал с золотистым вином, наблюдая, как она осторожно приближает к нему губы. Вино, разумеется, будет сладким, да еще и совершенно невкусным, подумала Рейн. Оно оказалось сладким, но на удивление вкусным, и Рейн изумленно приподняла бровь. Сайлас указал ей на кресло и после того, как она села, снова растянулся на софе.

— Шпинатная настойка, — сказал он. — Домашняя. Я подумал, что неплохо бы вам для разнообразия выпить чего-нибудь сладенького. Честно сказать, вы выглядите…

— Я прекрасно представляю, как я должна сейчас выглядеть, мистер Флинт, — чопорно ответила она, аккуратно поставив бокал рядом с собой на пыльный столик с гнутыми ножками. Оставалась надежда, что Хильда, кем бы она ни была, умеет готовить лучше, чем прибирать в доме. — А теперь покажите мне галерею, я пораньше лягу спать.

Рейн поставила его на место, и он это явно понял, но к этому времени она уже слишком устала, чтобы разводить дипломатию. Она приехала сюда заниматься галереей, а не рассиживаться, потягивая домашнюю настойку и закусывая жирной жареной рыбой в компании с человеком, который, как она поняла, был едва ли не дикарем. Его сестра сказала, что он уже удалился от дел, но ведь ему не больше сорока. Покончивший с делами ловец жемчуга, а возможно, что-нибудь в этом же роде непритязательное, ничего не стоящее, судя по тому, на чем он ездит.

Ее глаза невольно остановились на его ногах, и она обнаружила, что он успел надеть подозрительные на вид грубые башмаки. Поняв, что он перехватил ее взгляд, Рейн виновато посмотрела на него и заметила удивление, мелькнувшее под полуопущенными веками.

— Вы, наверное, думаете, что попали в воровской притон, мисс Эшби — или миссис? Кажется, Реба так и не сообщила мне ничего о вашем семейном положении.

Мгновенно отгородившись холодным спокойным взглядом, Рейн ответила бархатно-мягким голосом:

— Я полагаю, мое семейное положение не представляет для вас никакого интереса, мистер Флинт. Мои рекомендации, очевидно, были признаны удовлетворительными, и, хотя у меня еще нет особого опыта работы на оплачиваемой должности, я уверена, что должность консультанта и…

— Хорошо, Ларейн, не сердитесь. Все чины и звания для меня ничего не значат. Называйте меня просто Сайлас, и поскольку ситуация, так сказать, несколько изменилась, то я вас лучше сразу просвещу по поводу здешней обстановки.

Он вынул толстую сигару, вопросительно взглянул на нее, пожал плечами и положил сигару обратно в коробку, которую носил в кармане джинсов. Она даже не думала, что в этих обтягивающих брюках будет место еще для чего-либо, кроме его собственных мускулистых худых ног.

Сайлас заметил ее недоумевающий взгляд. Он представлял, каким утомительным было путешествие; но эта леди выглядела так, словно ее выбросили на свалку. На шикарную свалку, мысленно добавил он, прикинув общую стоимость ее одежды и сравнив это с обещанным ей жалованьем. Что-то тут не сходилось, но, пока он не выяснит что, придется действовать вслепую.

— Мы с сестрой унаследовали галерею от нашей тетки, которая держала здесь сувенирный магазин. Реба художница, и, естественно, она решила, что острову не помешает еще одна галерея. Мы скинулись на реставрацию — всякие приспособления, мебель — все, что Реба сочла нужным. В прошлом сезоне она управлялась здесь самостоятельно, и даже умудрилась обойтись без убытков. Я было решил, что сестра готова тянуть лямку и дальше, но, когда ее берегового спасателя перевели в Гонолулу, она решила выйти за него замуж и отправиться с ним. Реба, наверное, считает, что, поскольку я выхожу в отставку, да и все равно эта галерея наполовину моя, я буду просто счастлив принять эстафету.

К этому времени Рейн уже совершенно расслабилась, сидя в глубоком удобном кресле. Его хрипловатый медлительный голос как будто обволакивал ее — она надеялась, что он не говорит ничего особенно важного, ведь она уже почти спала. Вино, долгая череда бессонных ночей, перелет в три тысячи миль…

Тишина заставила ее вздрогнуть, она поняла, что задремала. Резко выпрямившись в кресле, она взглянула на сидящего напротив мужчину. Почти стемнело; закатный свет, лившийся в окна, подчеркивал неровности соснового пола, пылинки и песок на нем.

— Так вы говорили, мистер Флинт… — подсказала она, стараясь казаться внимательной и бодрой.

— Так я говорил, Ларейн, что…

Он, безусловно, не церемонился. Она же не привыкла, чтобы совершенно незнакомые люди называли ее по имени.

— Миссис. Ну, не совсем, но…

— Ага, так вы разведены? Должно быть, совсем недавно, если не знаете, как вас называть. Ни то, ни се, да? Хм…

— Мистер Флинт, не могли бы мы продолжить разговор завтра? Боюсь, я сейчас просто не в состоянии. И если вы не возражаете, я бы предпочла, чтобы он был исключительно деловым. Что касается галереи, думаю, это может подождать и до завтра.

Честно говоря, она сомневалась даже, хватит ли у нее сил подняться из глубокого уютного кресла.

Вместо ответа Сайлас поставил мягкий пуфик перед креслом Рейн. Прежде чем она поняла, что он собирается делать, он длинными, на удивление красивыми руками приподнял ее лодыжки, снял туфли и положил обе ноги на мягкие подушки. Его руки на мгновение задержались на ее ногах. Она ошеломленно уставилась в его завораживающее лицо и остолбенела.

Ей, должно быть, почудилось, что у него слегка прервалось дыхание и что зрачки его глаз расширились. Не мудрено, она так устала, что ей может померещиться что угодно, призналась она себе. И попыталась встать.

— Сидеть, — приказал он с грубоватой мягкостью.

— Стоять, — выпалила она, не задумываясь. Ей доставило странное удовольствие вновь увидеть его широкую нахальную ухмылку.

— Так у вас есть собаки?

— У мужа были.

Пол завел себе афганских борзых. Ему казалось, что они придают аристократичность. Ужасно глупые собаки. Он так злился, когда выкрикивал команды, а они их не выполняли. Умное животное научилось бы избегать наказания, выполняя команды. Как Ларейн.

Сайлас внимательно изучал ее, стараясь собрать по крупицам разгадку того, кем она была, что она была за человек и зачем понадобилась птице такого полета захолустная картинная галерея в сонной деревушке. Если бы она хотела сделать карьеру в искусстве, она могла бы отправиться в Нью-Йорк — или остаться в Сан-Франциско.

— Отдохните немного, а я сделаю кофе — или чай? — Он вопросительно поднял одну бровь. — Ясно, кофе и чего-нибудь перекусить. А после этого отдохнете и можете взглянуть на галерею, а потом отправитесь спать.

Когда она попыталась протестовать, он лишь покачал головой.

— Послушайте, я еще и сам не обедал. Я был у пролива, на устричной отмели, а тут Мак прилетел. Я там сегодня весь день проторчал, ставил шины, но мне не хотелось, чтобы вы ждали, так что я скинул сапоги и отчалил вас встречать.

Вот почему он был босиком, подумала она, и в ободранной машине. Опять прочитав ее мысли — это ее ужасно смущало, — Сайлас добавил:

— А что касается грузовика, мою машину не починят, пока я не получу одной запчасти из Норфолка. А джип я одолжил другу, так что, боюсь, церемония встречи получилась не очень торжественной.

Он оставил ее одну, и, размышляя над его словами, она заснула. Когда она проснулась, Сайлас сидел на подлокотнике ее кресла, четко вырисовываясь на фоне единственной включенной лампы. У нее было такое чувство, что он уже давно так сидит, но, только когда она услышала его грубоватый и в то же время удивительно мягкий голос, она вдруг осознала, что рука его лежит у нее на плече и теплые пальцы гладят ее сквозь тонкий шелк платья. Он мгновенно убрал руку, и она убедила себя, что он просто хотел ее разбудить и нет совершенно никакой причины вскакивать, кричать и убегать в ночь только потому, что совершенно чужой мужчина положил руку ей на плечо…

— Хотите, принесу поднос сюда? Я кое-что приготовил на ужин. Давайте я пододвину кофейный столик?

— Нет, я… Все в порядке. Спасибо, мистер Флинт.

Еще не совсем соображая со сна и напуганная близостью мужчины, Рейн глубоко вдвинулась в кресло. Она не могла сразу и припомнить, когда находилась так близко от мужчины. Она заставила себя выпрямиться, одновременно опустив ноги с расслабляюще мягкого пуфика. Если как следует поразмыслить, такая интимность ни к чему хорошему не приведет. Лучше сохранить некоторую формальность в отношениях. Конечно, они будут сталкиваться в процессе работы, но уютный обед в полуосвещенной комнате никак не может стать началом делового сотрудничества.

— Думаю, я смогу самостоятельно добраться до столовой, мистер Флинт.

— Боюсь, это будет кухня. — При этих словах уголок его широкого рта слегка изогнулся в усмешке. — В нашем скромном заведении нет столовой.

В уютной теплой кухоньке с кипарисовыми панелями, окруженная привычными удобствами, Рейн уничтожила обед из жареного филе форели, тоненьких ломтиков картофеля с маслом и петрушкой и мелко нашинкованным салатом из капусты, где чувствовался нежный привкус укропа. Она с изумлением взглянула на свою пустую тарелку и на человека, который откинулся во вращающемся капитанском кресле напротив нее.

— Вы в каком звании вышли в отставку, повара первого ранга?

Впалые обветренные щеки медленно сморщились в улыбке.

— Боюсь, что ничего выдающегося. Береговая охрана.

— Так вы моряк?

— В некотором роде.

И снова ленивые веки опустились, а Рейн не понимала, почему ей все время кажется, что он не принимает ее всерьез. В его обращении не было ничего дурного; и все же с ним стоит быть поосторожнее.

Рейн сжала губы и аккуратно положила салфетку на стол. Салфетка была бумажной, чего Мортимер просто не выносил. Ее дядюшку хватил бы апоплексический удар, если бы он увидел, как она ужинает на кухне, сидя перед грубой тяжелой тарелкой. Впервые она обратила внимание на сервировку. Серебро в стиле барокко непринужденно соседствовало с нержавеющей сталью, чашечки из китайского фарфора венчали толстые белые фаянсовые блюдца, сахарница и молочник были из тяжелого тусклого серебра, а солонка и перечница — из самого стандартного набора на оранжевом пластмассовом подносике.

Она слегка вздрогнула.

— Все было очень вкусно, мистер Флинт. Благодарю вас. А теперь не могу ли я взглянуть на галерею?

Усталость, казалось, немного уменьшилась за время ужина.

— Конечно, сейчас уберем со стола, и я найду ключи.

Потрясенная, она посмотрела на него, желая знать, не шутит ли он. Уж не ждет ли он, что она начнет мыть посуду. Она в жизни ни одной тарелки не вымыла.

— Знаете, я передумал. Вымоем потом. Пошли. В галерею сюда, — он показал на дверь во внутренней стене. — Дом построен в форме подковы. Ваши комнаты и гостиная — это одна половина, моя и запасник галереи — другая, а кухня, галерея и вестибюль — как бы в основании. Все в полном порядке, как в Бристоле. Пойдемте, покажу вам святая святых.

Он повысил голос, когда потянулся за ключом, висевшим на щитке в маленькой кладовке, но Рейн уже не следила за тем, что он говорил. Он что, тоже здесь живет? Она так окончательно и не поняла. Все еще озабоченно хмурясь, она последовала за ним в галерею, и ее шаги эхом отдавались на полированном деревянном полу.

— Дверь к выходу, кухне, кладовке. — Он указал на дверь в южном конце широкой пустой комнаты: — А эта — в мои апартаменты. Хотя я там редко бываю, если вы беспокоитесь насчет своего уединения.

Уединения! Жить в одном доме с этим босоногим грубияном, Сайласом Флинтом? Все выходило совсем не так, как она задумала. Изобразив заинтересованность, она огляделась вокруг.

Сайлас нажал выключатель, и все залилось морем света. Он стоял, ожидая, пока она пройдет вперед, в большой, почти пустой зал.

Для галереи он подходил прекрасно. К тому же здесь было много плоскостей — полдюжины высоких трехстворчатых экранов, обтянутых той же спокойной шероховатой тканью, что и стены. Освещение было очень удачным, а по углам стояли прожекторы.

— О том, что осталось, сказать ничего не могу. — Сайлас заглянул в комнату, чтобы посмотреть на десяток картин, криво висевших на стенах. — Реба говорила, что некоторые художники так и не удосужились забрать нераспроданные картины в конце сезона.

— Я об этом раньше не подумала, но, наверное, здесь работа будет только в сезон? — В таком случае, тревожно подумала она, что ей придется делать не в сезон? Но на ее лице не отразилось ни малейшего волнения, и она спросила: — Когда остальные привезут свои работы на комиссию?

— Да когда захотят. Мне звонили несколько человек, они были уже готовы доставить свои произведения, но я сказал, чтобы они перезвонили, когда вы приедете. Потом можете просмотреть бумаги, которые Реба оставила на столе.

Сайлас кивнул на закуток, где находился стол светлого дерева и однотонный шкаф для папок. На столе стояла зачехленная машинка, и Рейн понадеялась, что самостоятельно изученный ею деловой курс машинописи поможет справиться с задачей.

Они молча стояли около стола, посередине пустой комнаты, всего в пяти метрах друг от друга, когда зазвонил телефон. Рейн невольно ахнула, а Сайлас засмеялся, направляясь к аппарату.

— Все современные удобства, — сказал он, широко улыбаясь. — Извините, я быстро. — Он пробурчал неразборчивое приветствие в гладкую бежевую трубку и стал слушать. — Нам еще кое-что нужно сделать… Да, да. Конечно. Ну а где же еще?

Рейн почувствовала, что ее охватывает непонятная истома. Паузы между словами Сайласа были заполнены шумом ветра, задувающего за угол дома. Капли дождя стучали в окна, и она вспомнила, что небо стало затягиваться тучами, еще когда она прилетела. Может, ей выйти из комнаты? Она взглянула на мужчину, присевшего на край стола, на его худощавую, гибкую, полностью расслабленную фигуру. Ее присутствие, бесспорно, нисколько его не волновало; он рассеянно улыбался, глядя на носки своих грубых башмаков в пятнах соли.

— Нет, еще недолго. Она только что вошла и… Конечно, милочка, потерпи еще немножко. Полчаса, хорошо?

Он повесил трубку и с ленивой улыбкой взглянул на Рейн, которая выпрямилась и подняла вверх подбородок безо всякой на то причины, просто потому, что вдруг почувствовала какое-то разочарование. Значит, при всем своем гостеприимстве, он только и стремился закончить все поскорее и убраться.

— Прошу вас, не задерживайтесь из-за меня, мистер Флинт. Я могу сама выключить здесь свет и запереть дверь, и я… я все равно собираюсь идти в свою комнату. Только захвачу с собой книги просмотреть.

Верхний свет падал на его макушку, придавая каштановым, золотистым и седым волосам один серебристый оттенок. Так же отсвечивали волосы на его мускулистых руках, и Рейн вдруг растерянно осознала, что он изучает ее не менее тщательно, чем она его. На лбу выступили легкие капли пота. Очевидно, она устала еще более, чем предполагала. Воображение совсем вышло из-под контроля, и она не знала, куда оно ее еще заведет. Не может же характер человека полностью измениться при перемещении с Западного побережья на Восточное!

Собрав все резервы стремительно исчезавших сил, Рейн подошла к столу и открыла ящик. Там лежали две большие тетради, на одной было написано «Художники», на другой — «Продажи». В стороне лежали пачки чеков, открытых конвертов и целый набор скрепок, резинок и шариковых ручек.

Она взяла тетрадь, озаглавленную «Художники», и решительно задвинула ящик.

— Этого хватит на сегодняшний вечер, — заявила она нарочито бодрым тоном.

— Ну, если вы нашли го, что нужно, то я покончу с грязной посудой.

Сайлас с надеждой взглянул на нее — или ей просто показалось? В любом случае она не собиралась приговаривать себя к мытью посуды в первый же вечер своего приезда, сказала она себе.

Рейн еще не спала, когда услышала, как отъехал грузовик, и сонно подумала: какой же женщине нравится разъезжать с мужчиной на такой машине? Она представила высокую, пышущую здоровьем, спортивную девушку в джинсах, с темными длинными волосами, струящимися по спине. Разумеется, молодую. Чем старше мужчины, тем более молодых женщин они предпочитают.

Хотя любовница Пола была старше Рейн. Даже засыпая, она не могла отделаться от горьких воспоминаний. Пол, такой, каким он был в день их свадьбы, со сдержанной, торжествующей улыбкой и в безупречном фраке. Она медленно шла по церкви, опираясь на руку Мортимера, и Пол обернулся и взглянул на нее, и его зубы сверкали, как будто освещенные изнутри. Эти зубы, эта улыбка — она видела их потом на сотнях плакатов, предвыборных листовках и телевизионных заставках. Эта улыбка скрывала пропасть подлости шириной в целую милю.

Во сне она видела, как шевелятся его губы, но не слышала ни звука. Она мысленно заполнила пропуски и прочла слова жениха: фригидная, никчемная, скучная, но богатая.

Маска продержалась почти весь их медовый месяц на Виргинских островах. Поездка была свадебным подарком Мортимера. Рейн, до прискорбия неготовая к интимной стороне брака, как по причине собственной природной сдержанности, так и из-за постоянной сторожевой опеки дядюшки, была абсолютно разочарована.

Пола больше интересовала светская жизнь Канил-Бей, чем то, что происходило в спальне, и Рейн отнесла это за счет своей неопытности. Только гораздо позже открылись его истинные чувства.

Открылись? Да он их и не скрывал! Ему доставляло удовольствие унижать ее после месяцев полного небрежения. Он женился на ней из-за потомственных связей родовитой семьи, из-за потомственных денег — обе вещи имели огромную ценность для человека, который начал взбираться из сомнительных низов туда, где у него был неплохой шанс стать сенатором штата. С таким стартом, прочно поддержанный влиянием и деньгами Сторнуэев, он получал неограниченные возможности.

Но Пол жестоко воспользовался в своем восхождении наверх слишком многими людьми, и один из них перешел ему дорогу. Вылившийся за этим отвратительный поток грязи не только поставил под сомнение его профессиональную репутацию, этой же грязью была запачкана его личная жизнь. Как оказалось, последние четыре года Пол содержал тщательно скрываемую любовницу и такая безделица, как брак, не внесла никаких серьезных изменений в эти взаимоотношения. Светское общество было ей недоступно: знойная женщина, красавица, певичка в дешевом клубе. Ее карьере, наверное, безумно способствовала популярность, которую она приобрела, оказавшись на одних страницах бульварных газетенок с восходящим политиком и двумя старейшими семьями Сан-Франциско. Шансы Пола сильно упали, но он, кажется, удержался на плаву. Что касается Ларейн, она едва ли заметила еще одну рану после всех, нанесенных ей Полом.

Незадолго до рассвета Рейн проснулась с воспоминаниями о дурном сне и головной болью. Этот сон снился ей и раньше, всегда один и тот же: улыбка Пола, его острые, тщательно ухоженные зубы, оскалившиеся, как маска с Дня Всех Святых. Ей удалось изгнать почти все болезненные переживания, включая собственную сексуальную бездарность, но пройдет еще немало времени, прежде чем она позволит себе снова сблизиться с мужчиной.

А почему, собственно, она не может прекрасно прожить и вообще без мужчины? Так живут многие женщины. У нее есть руки, выносливая спина и голова на плечах.

Выскользнув из постели, она открыла занавески, чтобы встретить новый день и в буквальном, и в переносном смысле. Новый день был довольно сереньким. Ничего весеннего в марте на Восточном побережье еще не чувствовалось. И все же в воздухе было ожидание, обещание совершенно новой жизни, которая рвалась к свету из оков зимы. Сквозь мягкие белые занавески она видела полоску берега, покрытую водорослями и низеньким кустарником. Свинцовое небо отражалось в бурных, с белыми барашками волнах.

Рейн нахмурилась, вспомнив слова Сайласа о низком давлении и весенних течениях. Она не совсем поняла, что под этим подразумевалось, но, если начнется буря, тут, на этой узенькой полоске земли, было нечем защититься.

Запах кофе и поджаренной ветчины встретил ее, когда она вышла из спальни. Она проследовала на кухню и там увидела Сайласа, стоящего перед плитой с лопаткой в руке, в тех же самых поношенных джинсах, четко обрисовывающих его узкие бедра и длинные мускулистые ноги. Он приветствовал ее дружеской улыбкой, и она увидела, что его рубашка из выцветшей голубой джинсовки расстегнута до ремня, обнажая темно-золотую дорожку, суживающуюся книзу. Застыв, она подняла голову и холодно поздоровалась.

— Привет, Ларейн. Одно яйцо или два?

— Мне только кофе, пожалуйста, мистер Флинт. — Она почти пожалела о своих словах, поскольку голод просто терзал ее, но она не собиралась поощрять эту опасную фамильярность, пока не сможет лучше определиться в своих отношениях с Сайласом Флинтом.

Нет, только взгляните на него, язвительно думала она, стоит тут, словно дар Господа женщине, со своей широкой располагающей улыбкой, а его возмутительно наглые глаза скользят по ее блузке с высоким воротником и длинными рукавами, точно в этом есть что-то смешное. Ей что, нужно было расстегнуться, как ему? Или явиться босиком?

Ему, может быть, и привычно было развлекать женщин за завтраком, но единственный мужчина, когда-либо готовивший ей завтрак и вообще еду, носил белый колпак и передник, и он никогда бы не посмел обратиться к ней так фамильярно.

— Съешьте яичницу с ветчиной, — спокойно приказал Сайлас, оборачиваясь, чтобы переложить поджаренное яйцо на одну из грубых тарелок.

По крайней мере, тарелку над плитой он подогрел, отметила Рейн. Ее желудок снова ожил от соблазнительного аромата, и она была рада, что он не обратил внимания на ее слова.

— Плохо спали? Не похоже, чтобы вы так уж хорошо отдохнули. Может быть, лучше не спешить, а подождать несколько дней, а потом уж заняться галереей. — Его хриплый голос странно будоражил что-то внутри нее.

— Я прекрасно отдохнула, благодарю вас, — отозвалась Рейн, усаживаясь напротив Сайласа. Она положила два ломтика хлеба в тостер — этим и исчерпывались все ее кулинарные таланты. Уже не первый раз ей приходило в голову, что она была абсолютно не готова обслуживать сама себя, даже на самом примитивном уровне. Прислуге Мортимера, включавшей повара, дряхлого, раздражительного китайца, и не приходило в голову поделиться с ней своими знаниями, как и предоставить самому Мортимеру менять себе постельное белье.

— Вполне можно подождать несколько дней, пока вы придете в себя, — пробормотал Сайлас.

Рейн заметила, что себе он поджарил три яйца и полдюжины ломтиков ветчины.

— Я бы хотела начать как можно быстрее.

Сайлас пожал плечами, продолжая намазывать поджаренный хлебец вареньем из инжира, и ответил:

— Сегодня воскресенье и идет дождь.

Положив нож и вилку на тарелку под строго определенным углом друг к другу, Рейн взглянула на него с холодным удивлением. Завтрак, особенно кофе, был очень вкусным, и она съела даже больше, чем обычно.

— Если вы собираетесь в церковь, то, пожалуйста, не задерживайтесь из-за меня.

— Как вам спалось? — спросил он, пропустив мимо ушей ее слова.

— Прекрасно, благодарю вас, — чопорно ответила она и замерла от удивления, когда Сайлас потянулся через стол и провел длинным указательным пальцем по ее щеке под глазом.

Мягким скользящим движением он отнял палец и уставился на него, безучастный к негодованию Рейн.

— Не стирается, — пробормотал он. — А я-то думал, утонченные городские дамы красятся больше, чем деревенские девчонки.

— Простите?

— У вас тени под глазами. Надо что-нибудь придумать, чтобы вы действительно отдохнули. Вот уж не предполагал, что управляющая нашей галереи будет как принцесса на горошине.

Рейн лихорадочно отхлебнула кофе и поперхнулась. Сайлас легко вскочил и подошел сзади, чтобы похлопать ее по спине.

— Ну, ну, милочка, расслабьтесь, а?

Его рука гладила шелковистую поверхность прекрасно сшитой блузки. Бедняжка, она как будто все время ищет повод улизнуть. Наверное, ожидала чего-то лучшего. Наверное, поняла, что будет попусту тратить свои способности в маленькой картинной галерее, да еще в такой глуши. Суровое очарование мыса Хаттерас было понятно не всем, а эта женщина была истинное дитя урбанизации.

— Я прекрасно выспалась, мистер Флинт, — ответила Рейн ледяным тоном, как только смогла говорить. — А сейчас, если вы не возражаете, я вас оставлю.

— Пока, Ларейн, — серьезно откликнулся он, и в его глазах засверкали искорки веселого изумления, словно он догадался, какое впечатление производит на нее.

Отодвинув стул, Рейн направилась к двери и, поколебавшись, нерешительно повернулась к нему.

— Я пообедаю и поужинаю в своей комнате, и, если вы не возражаете, я хотела бы сама готовить себе завтрак.

И как можно скорее она должна решить вопрос с жильем. Где-нибудь поблизости должно же быть место, где она может снимать комнаты и питаться за умеренную цену. Если бы Сайлас Флинт был настоящим джентльменом, он бы сам понял, что она не может жить в этом доме рядом с посторонним мужчиной.

— Как вам удобнее, Ларейн. Вообще-то я хотел вас предупредить, что и сам буду обедать вечером в другом месте, поэтому приготовьте себе, что хотите. В морозильнике всего полно, а примерно в миле отсюда вы найдете бакалейную лавку.

Утро пролетело незаметно. Реба оставила дела в полном порядке, со списком художников предыдущего года, которые могли вернуться еще до открытия сезона, и списком возможных кандидатур, с которыми можно связаться при наличии места в галерее. Там был еще список необходимых дел, включавший ежемесячный отчет для налога с продажи и образец рекламного объявления из местной газеты. Нужно будет еще немного покопаться, чтобы определить, какие суммы могут тратиться на рекламу и входили ли такие обязанности в ее компетенцию. Рейн мысленно сделала отметку — спросить об этом Сайласа.

В запаснике она нашла несколько картин с подписью Ребы Флинт в правом нижнем углу. Рейн вынесла их на свет, чтобы как следует рассмотреть, и сделала вывод, что сестра Сайласа очень объективно оценивала свои художественные способности и, должно быть, использовала свои работы исключительно для заполнения места, когда оно появлялось после продажи других картин. Рейн не имела ни малейшего представления о том, каков обычно был резерв галереи, но, судя по книге счетов, в прошлый год было распродано довольно много работ, особенно тех, что подешевле.

После первоначального прилива энтузиазма Рейн опять быстро выдохлась. Она нашла, что протирать пыль и приводить в порядок запасник — работа немного утомительная, и отнесла это за счет усталости от вчерашнего перелета. Телефон молчал, и она то и дело подходила к высоким окнам, чтобы поглядеть на неширокую полосу шоссе, которое вытянулось во всю длину острова и проходило недалеко от галереи. Остров был очень узким, как ей показалось, — и как он отличался от всего, к чему она была привычна! Что, если она не приживется здесь, не сможет адаптироваться?

От этой мысли у нее внутри все сжалось, и она отвернулась от серого, овеваемого ветрами морского пейзажа за окном. Она должна привыкнуть. Выбора нет.

Сделав все, что было возможно на данный момент, Рейн закрыла дверь галереи и отправилась на кухню: чашка горячего чая — вот что ей нужно; с этим она должна справиться. По крайней мере, на кухне сейчас никого не было. Не придется опять смущаться под взглядом внимательных, слегка насмешливых глаз Сайласа.

Она помедлила у входа в светлую комнатку, и настроение у нее вдруг почему-то поднялось. Взглянув на часы, она обнаружила, что времени чуть больше часа. Ее желудок, очевидно, все еще жил по сан-францисскому времени, и, несмотря на непривычно плотный завтрак, она вдруг почувствовала, что ужасно проголодалась. Где же Сайлас? Когда бывает ленч?

Заметив, куда завели ее мысли, она нахмурилась. Где бы он ни был, ее ленч его абсолютно не касался, о чем она совершенно определенно сообщила ему несколько часов назад.

Со стремительно исчезающим чувством уверенности в себе она заглянула сперва в холодильник, потом в морозильник. Морозильник был совершенно бесполезен. «Окунь», и «Сельдь», и «Тунец» — это все прекрасно, но она не имела ни малейшего представления о том, что должно произойти в промежутке между морозильником и тарелкой. И потом, она уже слишком проголодалась, чтобы экспериментировать. В отчаянии она повернулась к холодильнику. В изысканной фарфоровой супнице с отбитым краем обнаружила какую-то застывшую смесь, из которой высовывались клешни краба. За ними просматривались неясные контуры, которые вполне могли оказаться картошкой, и что-то оранжевое, напоминающее креветочный суп. Она поставила его на стол рядом с палкой какой-то твердой колбасы — как она надеялась, уже готовой к употреблению. Ассорти завершали помидор и два ломтика чего-то типа домашнего хлеба. Обнаружив также тарелку и приборы, она поставила чайник на огонь.

Через полчаса она откинулась на стуле, насытившаяся и чрезвычайно довольная собой. Студень из крабов оказался неожиданно вкусным, хотя и немножко острым для нее. Помидор был безвкусным, но не по ее вине, колбаса — пряной и вполне съедобной, а хлеб — просто объедение. Она не смогла найти чай и решила заменить его растворимым кофе. Конечно, он не шел ни в какое сравнение с амброзией, которую готовил Сайлас, но и его вполне можно было пить. В общем, она была довольна первыми успехами на кухне, даже если всю предварительную кулинарную подготовку проделал кто-то еще.

Вымыв без особых сложностей несколько тарелок и убрав все на место, она исполнилась еще большим самодовольством. Попозже она тут еще пороется и, может быть, обнаружит поваренную книгу. Хильда Хильдой, но не хочется больше зависеть ни от кого. В кладовке была даже посудомоечная машина. Как-нибудь на днях нужно будет научиться ею пользоваться.

Но главное, с тревогой подумала она, это постель. Поспешив в свою комнату, она сморщила нос при виде неубранной постели и еще не распакованного чемодана. Здесь нет Анны, чтобы убирать за ней, ловя ее одежду чуть ли не на лету. Рейн выросла под присмотром Анны, суетившейся вокруг нее наверху, и Гордли, следившим за ней внизу, чтобы она съела все, что было на тарелке, и не опоздала на урок тенниса, к учителю по французскому, не опоздала бы к дантисту, а позже провожавшим ее на назначенные встречи.

Только теперь она начинала понимать, что была беспомощна, как годовалый младенец, жертва слепой преданности. Но слуги были хотя бы преданными, чего нельзя сказать о ее семье. Отцу она служила вечным укором — напоминала, что он манкирует родительскими обязанностями. Для Мортимера была лишь продолжением его собственного «я», чем-то, что он мог лепить, формировать и доводить до совершенства, прежде чем выдаст замуж за человека, которым сможет гордиться.

И вот здесь-то он совершил громадный просчет. Единственный раз чутье подвело его, и она очень сомневалась, что старик когда-нибудь сможет оправиться от такого удара. Но она не сомневалась, что не собирается это выяснять.

День прошел даже слишком тихо. Когда Сайлас вернулся, Рейн сидела в гостиной, изучая списки тех художников, поступления работ которых можно было ожидать в ближайшем будущем.

Она отложила тетрадь, подавляя растущее чувство неуверенности в своих силах. Оказалось, что организация выставки-продажи имеет очень мало общего с добровольной работой в частном музее искусств. Чтобы выжить здесь, нужно быть достаточно опытной и определить правильную пропорцию картин так называемого туристского искусства и подлинного, однако гораздо менее доходного.

Сайлас вошел прямо в гостиную, даже не заглянув в свои комнаты, и принес с собой запах соленого воздуха и чего-то еще — острого и экзотического. Комната вдруг ожила от его присутствия, и она почувствовала, что большими глотками пьет этот соленый морской воздух.

— Как вы тут? — спросил он, швырнув влажную куртку на софу и усевшись рядом с ней.

— Думаю, все в порядке. Я полагаю, что художники уже довольно скоро начнут приносить свои работы?

— Понятия не имею. Кажется, у Ребы была с ними какая-то договоренность, но я сомневаюсь, что художников так же легко заставить следовать графику, как моих подчиненных.

Быстро смеркалось, оставался только оазис света от маленькой настольной лампы, которую Рейн зажгла раньше. Она взглянула на свои руки, на черную переплетенную тетрадь на коленях. На месте обручального кольца осталась бледная, едва различимая полоска. Странно — она ее никогда раньше не замечала.

— Проголодались? — спросил Сайлас.

— Нет.

Честно признаться, она открыла доселе неведомое ей наслаждение — «кусочничать» в перерывах между едой. Пятичасовой чай был церемонией, на которой всегда настаивал Мортимер, ведь на чае зиждилось благополучие семьи Сторнуэй. Но сегодня вместо тонюсеньких, без корочки, бутербродов и фирменного чая семьи Сторнуэй она намазала два кусочка вкуснейшего домашнего хлеба маслом и сыром и сделала себе еще чашку растворимого кофе.

— Ну не знаю, как вы, — сказал Сайлас, передернув плечами, — а я собираюсь принять горячий душ, а потом я везу одного человека в ресторан отведать огромный бифштекс. Справитесь тут опять сами? — Не дожидаясь ее ответа, он продолжил: — Если хотите, можете отнести поднос с едой к себе в комнату, а потом оставьте его за дверью, и я заберу, когда вернусь вечером.

Он был похож на собаку, идущую по ее следу, но что-то подсказывало ему, что ей нужно предоставить побольше самостоятельности. Полегче, полегче. Надо дать ей время прийти в себя.

— Если хотите посмотреть телевизор, он в моей комнате. За изображение не ручаюсь — оно часто прыгает.

— Благодарю, но я бы предпочла почитать.

Перспектива одинокого вечера показалась неожиданно мрачной, но Рейн ни за что на свете в этом бы не призналась.

— Как вам удобнее. Книги вот здесь, — он указал на низкую полку, где стояло несколько книг по навигации и журналы по садоводству. — В моей комнате еще полно. Не стесняйтесь. Она всегда открыта.

Он встал и потянулся, и глаза Рейн невольно остановились на его плоском животе, выглянувшем между свитером и джинсами.

— Прибыли запчасти для моей машины, так что я провозился с ней весь день. Как насчет чашечки кофе? — предложил он, опустив руки и одарив ее обезоруживающей улыбкой.

— Ну, вообще-то… — начала она, вспомнив о восхитительном напитке, который он приготовил утром.

— Так я и подумал.

Улыбка перешла в широкую ухмылку.

— Приготовьте-ка и мне чашечку, ладно? Выпью на дорогу.

Прежде чем она успела раскрыть рот, он уже вышел, оставив ее в изумлении и раздражении.

Да что же это такое, ей совсем не хотелось есть, пока он не заговорил о бифштексах и кофе, а вот теперь она умирает от голода. И не хочется ей хлеба с сыром и растворимого кофе.

Через двадцать минут Сайлас появился со своей стороны дома, с влажными еще волосами, одетый на удивление хорошо, в прекрасно сидящих желтовато-коричневых брюках, до блеска отполированных ботинках и в черной водолазке. Через руку у него был переброшен твидовый пиджак, и Рейн с одного взгляда оценила качество ткани. Все это не подходило к тому образу, который она создала, и это ее беспричинно раздражало — несмотря на неправильные черты лица, это был один из самых неотразимых и привлекательных мужчин, которых она когда-либо встречала.

— А где же кофе? — Сайлас поднял темную широкую бровь.

— Я передумала. — Не смея встретиться с ним взглядом, она опустила глаза на тетрадь, лежащую на коленях.

— Вы уверены, что не передумали и не поедете с нами?

Рейн молча взглянула на него. Ей показалось, что ее еще никто не приглашал, о чем, конечно, она вовсе не собиралась ему напоминать.

— Нет, благодарю, — беззаботно ответила она.

Сайлас пожал плечами, размышляя, что же творится там, за этим холодным аристократическим личиком.

— Как хотите. В такой вечер хорошо и дома посидеть. Если бы у меня не было других планов… — Он не докончил. Он вдруг понял, что, если бы у него не было других планов, мысль разделить с ней ужин в этот дождливый воскресный вечер была бы на удивление заманчивой.

Еще долго после того, как дверь за ним захлопнулась, и затих звук колес, скрипящих по ракушкам, Рейн сидела в мягко освещенной комнате и размышляла о том, что бы произошло, если бы она приняла его столь внезапное приглашение. Наверное, она бы смертельно скучала. И все же она не могла не признать, что идея эта ее чрезвычайно привлекала. Опыт общения у нее был очень ограниченный, и ей еще никогда не встречался мужчина, похожий на Сайласа Флинта. Он, бесспорно, был прямой противоположностью тем мужчинам, которых подбирал для нее дядюшка. Все они были продуктами относительно узкого светского общества, и их легко было определить по стандартным взглядам, по определенной внешней схожести.

Ей пришло в голову, что она никогда, даже с Полом, не ощущала себя настолько женщиной. Делало ли это Сайласа еще в большей степени мужчиной? Или это делало ее еще в большей степени идиоткой?

Уже ближе к двенадцати Рейн наконец сдалась и отправилась в свою комнату. Она перелистала одну из книг Сайласа по астронавтике, представляя его у руля открытой всем ветрам шхуны в бурном море. И из-за того, что его образ так настойчиво и тревожаще овладел ею, она отложила книжку и взяла один из журналов по садоводству. Они, должно быть, принадлежали либо его сестре, либо тетушке, которая жила здесь до них. Образ Сайласа, подрезающего розы или опрыскивающего фруктовые деревья, как-то не укладывался у нее в голове.

Ее знания о растениях были чрезвычайно ограниченными. Мортимер страдал астмой, и это исключало любых домашних животных или растения. Огромные налоги на недвижимость постепенно свели размер поместья Сторнуэев до безупречно прилизанных двух акров, в которых не было ничего такого, что могло бы привлечь ее внимание, даже если бы ее вдохновил на это японский садовник, который приходил раз в неделю ухаживать за этими акрами.

Отложив статью о культивировании растений на ночной столик, Рейн скинула туфельки из крокодиловой кожи и медленно разделась. Несмотря на растущий интерес к растениеводству, она прекрасно понимала, что последние два часа ждет только возвращения Сайласа.

После душа, когда она застегивала верхнюю пуговицу на белой с длинными рукавами пижаме, в дверь постучали. Это мог быть только Сайлас. А она даже не слышала, как он подъехал.

— Да? В чем дело? — Ее голос звучал чуточку напряженно.

— Ларейн? Я хотел вам сказать, если вы еще не спите.

Ее губы возмущенно сжались; и, конечно же, именно возмущение вызвало это неприятное ощущение в желудке.

— Извините, мистер Флинт. С этим придется подождать до утра. Я уже ложусь.

Дверь скрипнула, и Рейн со страхом заметила, что дверь чуть приоткрылась.

— Мистер Флинт!

— Одну минуту, Ларейн. Вы выйдете или мне войти?

Дверь открылась еще шире, и ее испуганные глаза оторвались от фарфоровой ручки и встретились со слегка виноватым искрящимся взглядом.

От природы очень застенчивая, Рейн бессознательно надела маску оскорбленного достоинства и сохраняла ее исключительно силой юли.

— Если вы настаиваете, мистер Флинт, я присоединюсь к вам в гостиной, как только оденусь.

— Не беспокойтесь. Ваша одежда прекрасно защитит вашу скромность. Моя мать и то надевала на себя меньше на ночь. — Блокировав дверь широкими плечами, он приветствовал ее улыбкой полнейшей невинности. Рейн почувствовала, что самообладание изменяет ей.

Может быть, она придает слишком большое значение приличиям? Это было неофициальное место и неофициальное время — разумеется, в ее собственном воспитании подобное отсутствовало.

— Пожалуйста, прошу вас, подождите меня в гостиной. Я буду через минуту.

Дверь тихо закрылась, и она осталась растерянно стоять посередине комнаты. Господи, ведь этот человек был ее работодателем. Он просто хотел ей что-то сказать — а она гостья у него в доме. Надев тяжелый халат цвета слоновой кости, она туго затянула его кушаком и сунула ноги в туфельки. Невольно сделав глубокий вдох, она открыла дверь.

— Садитесь сюда, здесь будет удобно.

Сайлас указал на софу, а глаза его скользили по ней, пока она медлила в дверях. Чего она от него ожидает все-таки? Черт возьми, он не привык, чтобы его воспринимали как хищника. Он любит женщин так же, как и большинство мужчин, но он никогда на них не набрасывался. Особенно на таких, как Рейн — глядя на нее, можно подумать, что она рассыплется на части, стоит только ему до нее дотронуться.

Пока Рейн неуверенно шла к самому дальнему углу комнаты и садилась на краешек стула, Сайлас чувствовал, что его все больше и больше интригует как ее внешность, так и ее поведение. У нее был тот редкий тип красоты, который он бы назвал аристократическим, но не мог определить, что здесь врожденное, а что благоприобретенное.

— Будьте добры, мистер Флинт, говорите, что вы хотели сказать. Я чрезвычайно устала и хотела бы лечь спать.

Губы его растянулись от изумления, но улыбка была нежной. Что она, сошла со страниц волшебной сказки? Он ощущал безотчетное стремление защитить ее.

— Мистер Флинт?

Было трудно переоценить усилия, которых ей стоило проговорить его имя.

— Сайлас — пожалуйста, — поправил он ее хрипловатым шепотом, который звучал почти ласково.

— Мистер Флинт, — нетерпеливо повторила она, поднимаясь со стула.

— Хорошо, миссис Эшби, — уступил он. — Идите сюда — я вам что-то покажу.

Дела могли и подождать. Он вспомнил, когда уже уехал, что банковские книги лежали у него в столе. Они были необходимы, чтобы получить представление о текущем капитале галереи, но до завтра это еще ждет.

Рейн настороженно гадала, что у него на уме. Когда он повернулся к окну, она бросила на него озадаченный взгляд. Он что, вытащил ее из постели, чтобы продемонстрировать ей вид из окна?

— Это стоит того, — сказал он, почувствовав ее скептическое отношение и отодвигая льняную занавеску.

Когда она подошла к нему, он улыбнулся, как будто она ему необычайно польстила, и она в очередной раз подумала, что Сайлас Флинт — это неизвестная величина неизвестного качества.

— Ну и что же вы хотели мне показать?

Еще прежде, чем эти слова слетели с ее губ, она потрясенно уставилась на возникшее перед ее глазами серебристое переливающееся свечение.

— Пасха на подходе, вот и море спокойно, как в детской ванночке. Видите? Луна для разнообразия решила выглянуть.

— Не вижу я никакой луны.

— Она за облаками.

Он нагнул голову, чтобы посмотреть в окно, и его лицо случайно коснулось ее волос.

— Высоко-высоко. Вот это и есть чудо — вы не можете видеть света, но когда свет падает на океан, то океан начинает светиться, и это еще более загадочно, потому что сам океан скрыт за дюнами.

— Как будто пленка сверкающей дымки, возникшая из ниоткуда, — прошептала она, остро ощущая запах его туалетного мыла, тонких темных сигарет, которые он иногда курил, и еще чего-то — неповторимого мужского запаха.

Пока они наблюдали, в люминесцирующее сияние вплыло облачко и его рваные края окрасились радужными цветами. Они стояли у высокого узкого пространства перед окном, и она чувствовала, как они легко-легко касаются друг друга, и возмущаться тут бесполезно, потому что избежать этого невозможно.

— Магия луны, — пробормотал Сайлас, и от его дыхания завитки волос защекотали ее ухо. — Она уносит тебя в такие дали, куда ноги никогда не приведут.

В порыве спасительной иронии Рейн подумала, что для отставного моряка он необычайно поэтичен. Видел ли он, как луна поднималась над бесчисленными морями? Наблюдал ли, как она отражается в ледниках Северной Атлантики, в потаенных лагунах Южных Морей? Не это ли пробудило в нем эту удивительную поэтическую нотку?

Или же он видел ее отражение только в резервуарах для охлаждения воды в конторах на суше?

— Прекрасный вид, мистер Флинт, — неохотно признала она. — Вы что-то еще хотели со мной обсудить?

Едва подавляя раздражение, Сайлас отодвинулся. На расстоянии нескольких метров он остановился и мог бы поклясться, что она вздохнула с облегчением. Черт возьми, если она не хочет привлекать ничьего внимания, зачем она душится такими духами? От нее пахло… дождем. Так пахнут цветы под весенним дождем.

— Рейн note 2, — невольно пробормотал он. Она бросила на него потрясенный взгляд.

— Откуда вы узнали, что меня зовут Рейн?

— Я не знал, но вам это очень подходит. Такая прохладная, светлая, неуловимая. Можно я буду звать вас Рейн?

Мортимер никогда не звал ее Рейн — и уж конечно, не Пол. У нее была школьная подружка, которая так сократила ее имя, и ей ужасно понравилось. С тех пор она внезапно поняла, что думала о себе как о Рейн.

— Я… ну, наверное, я не против… — позволила Рейн. Она поняла, что хочет, чтобы он ее так называл, — очень хочет. Отважившись на робкую улыбку, она увидела, как загорелись эти золотисто-карие глаза. — …Сайлас, — закончила она неуверенно.

Три дня прошли относительно спокойно. Сайлас большую часть времени был занят тем, чем обычно заняты моряки в отставке. Он ей ничего не сообщал, а Рейн и не думала любопытствовать. Однажды перед уходом он вручил ей банковскую книгу галереи и потратил несколько минут на то, чтобы познакомить ее с бухгалтерской системой, разработанной его сестрой. И тогда, и в немногих других случаях, когда они сталкивались, его манеры были безупречными — если не считать странного взгляда, который она время от времени ловила на себе. Это заставляло ее напряженно гадать, о чем он думает.

Хильда Тит, женщина средних лет, седоватая и худая, появилась в галерее как-то утром, когда Рейн еще даже не оделась. Обе женщины познакомились на кухне.

— Слава Богу, вы здесь. Сестра Сайласа бросила его на произвол судьбы, когда так поспешно выскочила замуж. Просил передать, что отправляется в Норфолк повидать отца. Вернется завтра. Примерно раз в месяц он туда ездит, так что, если вам что-то понадобится, не стесняйтесь. Он всегда привозит таблетки от давления для моей мамы, да еще и подарочек какой-нибудь прихватит.

Прихлебывая кофе, который, как ни странно, был гораздо хуже, чем кофе Сайласа, Рейн вежливо слушала Хильду, пустившуюся в пространный рассказ о своей семье. Рейн узнала значительно больше, чем хотела, о людях, которых она, может быть, никогда и не встретит, и через какое-то время совсем перестала слушать Хильду. Но вдруг имя Сайласа мгновенно привлекло ее внимание.

— Бедняга Сайлас; ну, по крайней мере, хоть вы выглядите как настоящая леди.

Заинтригованная, Рейн приняла этот сомнительный комплимент и ожидала продолжения, пока Хильда оживленно хлопотала на кухне.

— Вы бы видели парочку, которая прибыла из Монтео через день после того, как Сайлас поместил объявление в «Таймс». На двоих ни грамма здравого смысла. Летние бродяги — здешние ребятки, только и искали, где бы найти пристанище. — Без малейшей паузы она продолжала причитать: — И не знаю, как это он хочет, чтобы я эти его кители от моли сберегла. Ему бы их еще носить и носить, вот что я скажу. Хорошее сукно — теперь уж такого нет.

Рейн начала представлять себе Сайласа, его худощавую мускулистую фигуру в облегающих брюках клеш и таком же свитере, когда Хильда появилась из кладовки, неся открытый мешок для одежды.

— Подержите, пожалуйста, ладно? — проворчала она, дотягиваясь до гвоздя, вбитого за дверью, и снимая с него две темно-синие морские формы, отделанные золотым шнуром. Рейн держала пластиковый мешок, пока экономка запихивала туда костюмы, насыпала пригоршню нафталина и застегивала мешок на молнию.

Ну разумеется, он должен был быть офицером. Несмотря на образ босоногого водителя, в нем чувствовалась врожденная властность, почти надменность. Как бы Рейн ни было любопытно, она бы ни за что не стала расспрашивать, но, как оказалось, их общий работодатель — любимая тема разговора Хильды.

— Прямо из школы он туда отправился, в саму Академию в Нью-Лондоне! Он служил в Северной Атлантике и еще во Флориде, когда у них там случилась эта заварушка с беженцами и наркотиками. Я и половины мест не припомню, где он побывал. Потом его сделали капитан-лейтенантом, ну а последние два года его уже послали служить сюда, капитаном второго ранга. И для Джейн было легче, когда она заболела.

Джейн, как вскоре услышала Рейн, была та самая тетушка, которая оставила этот дом племяннику и племяннице. Хильда прослужила у престарелой дамы восемнадцать лет и с удовольствием рассказывала о ней.

— Как я понимаю, она увлекалась садоводством, — пробормотала Рейн, закончив завтракать и ставя посуду в раковину. Она постигала науку.

— Джейн Флинт могла зонтик воткнуть в землю, и тот бы зацвел, — решительно заявила экономка. — Я все ее цветы унесла домой, когда увидела, как Реба с ними обращается, но я могу обратно принести. Вы любите цветы?

— Да я в общем-то ничего о них не знаю, но я тут читала…

Разговор перешел на менее личные темы, и Рейн расслабилась, присев к хорошо выскобленному столу.

За незамысловатой беседой с Хильдой Тиг Рейн скоро избавилась от чувства неопределенности, беспокоившего ее три последних ночи с тех пор, как Сайлас поделился с ней тем, что он называл «магией луны». Он был не так прост, как ей показалось вначале, это был не тот человек, на которого можно было наклеить ярлык и забыть. Если она намеревалась оставаться здесь, ей нужно было научиться ладить с ним. Она только надеялась, что свою магию луны он оставит при себе.

Вновь и вновь она вспоминала эти короткие мгновения, тщетно пытаясь понять, почему же ее так поразил человек, которого она едва знала. Они вместе наблюдали сияние поздней луны, только и всего, но всякий раз в ее мыслях о нем присутствовала какая-то неловкость.

Магия луны — это прекрасно! Только она боялась, что в ней эта магия пробудила чувства скорее эротические, чем поэтические, а это уже вообще никуда не годилось.

На следующее утро Рейн проснулась сильно простуженная. Но даже это несчастье не шло ни в какое сравнение с необъяснимым отчаянием, овладевшим ею, когда, стоя у окна галереи после завтрака, который Хильда впихнула в нее под девизом «накормишь простуду — уморишь лихорадку», Рейн увидела, как Сайлас отъезжает на машине с хорошенькой девушкой, годившейся ему в дочери. Ей пришло в голову, что она упускает свой шанс. Ей также пришло в голову, что в ее теперешнем ослабленном состоянии, когда у нее болит голова и вообще она плохо себя чувствует, ей ничего такого и не нужно.

Вот и вся Декларация Независимости по Эшби. После всего, что она пережила, встретила первого приличного мужчину — и все ее решения тут же расползлись по швам. Приличного, насмешливо повторила она про себя. Еще неделю назад все в этом мужчине ее оскорбляло. Что же случилось с ее вкусом? Ее никто не учил восхищаться необработанными бриллиантами.

Шмыгнув носом, она полезла за салфеткой в карман халатика, который накинула поверх платья. Сайлас и девушка вышли из задней двери всего за несколько минут до того, как Рейн появилась в галерее. Хильда, конечно, знает девушку, но Рейн не собиралась спрашивать ее. Этот человек платит ей жалованье, чем и ограничиваются их взаимоотношения. Разве не достаточно ей мужа, этого опыта хватит на всю жизнь! Разве не это было главной причиной того, что она пересекла все Соединенные Штаты? Некоторые женщины просто не созданы для супружеской жизни, и, совершенно очевидно, она одна из таких.

После неудачной попытки завершить оформление галереи она сдалась и отправилась в постель, и Хильда напоила ее горячим чаем с молоком, приправленным медом, перцем и гвоздикой. Мортимер просто подавился бы от такого кощунства. Он пил чай лишь с кусочком лимона.

Из радио на кухне донеслась неприятная музыка, производимая струнными инструментами в сопровождении голоса, напоминавшего козлиный фальцет. Рейн уткнула голову в подушку и в конце концов задремала.

Гораздо позже, когда она открыла глаза, голова была все еще тяжелой, но уже не болела. Приняв душ и переодевшись, она почувствовала, что чуть-чуть проголодалась, и отправилась на кухню посмотреть, что Хильда может ей предложить.

Там было пусто. Ни Хильды, ни Сайласа. Рейн подошла к окну и посмотрела на дорогу, огибавшую дом сзади, но там не оказалось ни «форда» Хильды, ни просторного джипа Сайласа.

Сломав ноготь и ошпарив запястье, она все же умудрилась приготовить обед из консервированного супа и крекеров, но к тому времени, как она обработала ожог и заклеила многочисленные менее значительные повреждения, у нее снова пропал аппетит. Наверное, надо говорить: «заморишь голодом простуду — накормишь лихорадку», устало размышляла она.

На следующее утро она чувствовала себя несравненно лучше. Солнечный свет лился сквозь накрахмаленные белые занавески, обещая все самое прекрасное, что приходит с весной. Забраковав более сдержанные тона, она надела светло-голубое трикотажное платье, а сверху накинула кофточку с желтым рисунком. Что-то в атмосфере этого отдаленного островка требовало больше ярких красок и меньше церемонности, чем то было ей привычно. Может быть, к лету она разорится на пару простых ситцевых платьев.

А может быть, лучше и не надо. А может быть, ей лучше копить свои гроши, пока не станет понятно, просуществует ли она на них. Своих собственных денег у нее было очень мало. Родители успели потратить довольно большую сумму, пока она была еще крошкой, а Мортимер, разумеется, никогда не выдавал ни пенни, не узнав прежде, на что оно будет потрачено. Гордость не позволила ей потребовать алименты у Пола. Он не предложил, а она была не в состоянии воевать за них, хотя ее адвокат советовал ей.

Рейн чуть не расплакалась. Весь вечер, с тех пор как Сайлас пригласил ее на вечеринку к Ларсу, она ощущала все растущее возбуждение. Ведь только что она вся была охвачена этим пьянящим чувством ожидания и предвкушения! И было ли это? А теперь все испорчено. Опять взбаламучена вся эта грязь, и только Сайлас в этом виноват. Почему он не оставит ее в покое?

— Это вас абсолютно не касается, — холодно сказала она.

— Вы совершенно правы. И если вы не хотите обсуждать это, я вас пойму, но, Рейн… — Он прервался, думая, как же победить эту проклятую настороженность.

— Думаю, нам лучше войти в дом. Уже почти двенадцать, а у меня завтра тяжелый день.

Он насмешливо фыркнул. У нее было еще больше трех недель до открытия галереи. Он сначала думал пригласить ее всего за пару недель, но, когда Реба сказала, что Ларейн не терпится поскорее начать работу, он позволил ей приехать пораньше. Пока же он платит ей жалованье из собственного кармана. Еще несколько недель его не разорят.

— Черт возьми, Рейн. — Он в отчаянии замолчал, понимая, что все испортил. — Хорошо, вы полагаете, что у вас есть основания сердиться, но, пожалуйста, не забирайтесь опять в свою жалкую скорлупку. Я ведь вижу, как вы постепенно оживаете, сегодня вы уже почти улыбались. Вы отошли от светского общества и обнаружили, что вам это, в общем-то, нравится, и я, черт возьми, не могу видеть…

— Прекратите! — Рейн почти всхлипнула, сжала пальцами кромку юбки и сидела так, пока снова не смогла говорить спокойно: — Вы просто смешны, Сайлас. Я не понимаю, о чем вы говорите, но мои личные проблемы — это…

— Проблемы! Я так и знал! — Он ухватился за это нечаянное полупризнание, не желая, чтобы маленькая щелочка в ее оборонительных створках захлопнулась вновь.

— Рейн, я ваш друг. Меня беспокоит, что вы несчастны. Понимаете вы это?

Она отвернулась от него, и он ждал с растущим нетерпением, чувствуя, что сейчас она снова уйдет в себя. Черт возьми! Сначала надо оторвать клешню, отделить ее, раздавить скорлупу, а потом доставать каждый нежный кусочек так осторожно, чтобы не поломать его.

Он хотел быть ее другом. И даже больше. Ее нежное дыхание, запах ее духов пьянили его, и он почувствовал с отчаянием, изумившим его самого, что он хочет от этой женщины гораздо большего, чем когда-либо сможет получить.

С таким же успехом она могла бы спуститься с луны, вместо того чтобы прилететь с другой стороны материка. И все же временами, когда она забывала, что нужно быть холодной и корректной, — временами он ловил в этих затуманенных серых глазах отблеск чего-то такого, что задевало самые потаенные его струны и от чего всякий раз до боли захватывало дух. Еще ни одна женщина никогда не действовала на него так.

От сдерживаемой ярости кровь застучала у него в висках.

— И вы все еще любите его, да? Кто из вас хотел развода? Вы сбежали, надеясь, что он последует за вами? — Сайлас хрипло рассмеялся. — Я все не мог понять, что такая женщина, как вы, может делать в этом месте. Теперь все становится ясно.

Рейн невидящим взглядом уставилась в темноту. Свет прожектора с маяка, появляясь через равные интервалы, освещал вспененную поверхность воды и исчезал где-то в морской дали. Пожалуйста, не надо, Сайлас, умоляла она молча. Ей требовалось время, чтобы прийти в себя, чтобы обрести душевное равновесие.

— Сайлас, прошу вас, вы не правы. Все совсем не так. Я не хочу говорить о Поле, так что вы, пожалуйста, не заставляйте меня…

Пол. Сайлас мысленно проклял это имя. Он потянулся было к ней, но уронил руку. Он оказался слишком настойчивым, но, черт возьми, ему и самому было почему-то неловко. Он никогда не чувствовал ничего подобного ни к одной женщине. Это тревожащее сочетание желания, симпатии и покровительства — как бы все это вместе ни называлось, ему лучше побыстрее от этого избавиться, а не то он в итоге окажется полным идиотом.

— Я провожу вас домой, — спокойно сказал он. — Если я обидел вас, Рейн, извините. Я иногда бываю слишком резок, но, как правило, я стараюсь не совать нос в то, что меня не касается.

Несмотря на собственное отчаяние, Рейн почувствовала нотку недовольства в его голосе и заметила:

— Ах, Сайлас, дело не в вас, а во мне. Наверное, я просто… просто очень сосредоточена на себе. Я не привыкла обсуждать мою личную жизнь с кем-нибудь, и если вас это беспокоит и становится проблемой, то, я думаю, ее следует обойти. Или мне придется уехать.

Притушив искру желания, тлевшую в нем с момента их недавнего поцелуя, Сайлас выехал со стоянки и в угрюмом молчании направился к галерее. Инстинкт всегда был очень важен в его работе. Со времени охоты за наркоманами-перебежчиками в Мексиканском заливе и охоты за айсбергами в составе ледового патруля в Северной Атлантике он научился следовать своему инстинкту. И теперь то же покалывание в ладонях подсказало ему: то, что она держит в себе, во сто крат важнее всего, о чем он узнал с тех пор, как Реба вручила ему ее первое письмо.

— Все хорошо? — заставил он себя спросить, когда они подъехали к гаражу.

— Ну конечно, хорошо, — коротко сказала она. Потом, вздохнув, добавила: — Сайлас, извините, я обычно не такая строптивая. Я очень благодарна вам за то, что вы взяли меня сегодня с собой, и я… я хотела бы, чтобы мы были друзьями.

Флинт бросил на нее скептический взгляд и перегнулся через нее, открывая ей дверцу. Черт с ней, с вежливостью, он просто не настолько контролировал себя сейчас, чтобы помочь ей выйти из машины. Он всегда думал о себе, что он человек действия, — в те редкие минуты, когда он вообще размышлял о себе. Может, сначала следовало действовать, а потом уже разговаривать. У него хотя бы осталась надежда, согревающая мечты.

Однако, криво усмехнулся он, если он так уж размечтается, ему придется установить в комнате противопожарную сигнализацию. Он не чувствовал такого возбуждения со времени учебы в академии.

Сайлас нагнал ее в дверях. Входной свет освещал застывшие худенькие плечи, неестественно напряженную спину. Ему хотелось потрясти ее, поцеловать — что угодно, лишь бы поколебать эту неестественную настороженность. Она была слишком молода, чтобы все это стало ее неотъемлемой частью. Действуя под влиянием импульса, который вряд ли был таким уж альтруистическим, он схватил ее за плечи и повернул к себе.

— Сайлас!..

Не обращая внимания на ее протесты, он прижался к ее рту, прежде чем она успела повернуть голову. При всей ее хрупкости он остро ощущал силу и решимость, которая сжимала ее губы, защищая их от него.

Долго ли она может устоять против него, против самой себя? — подумала Рейн в отчаянии. Если бы он только знал, как она этого хотела, как часто представляла себе ощущение его губ, вкус его поцелуя.

Она чувствовала, как дрожат ее руки от желания обнять его за шею, и пальцы протестующе сжались в кулачки. Если бы у нее только хватило сил сдержаться! Если бы только у нее было желание сдерживаться от того, что он заставлял ее чувствовать! Если он попробует заставить ее, она будет защищаться — на это у нее выработался условный рефлекс. Но он так нежен, так безумно ласков и внимателен, и потому она была обезоружена.

Сайлас точно знал, когда он сломал ее сопротивление и задел ответную струну. Он почувствовал, как ее грудь поднялась от внутреннего вздоха, ощутил даже, а не почувствовал, как губы, которые не пропускали его губы внутрь, стали мягкими. Понадобилась вся его сила, чтобы сдержаться, но, слава Богу, он был достаточно опытен, чтобы понять: всему свое время. Она еще не созрела. Возможно, она никогда не созреет. Кто-то тут здорово потрудился. После первого мгновенного отклика она затаилась, как будто внутри у нее все застыло. Уже, возможно, поздно, но, если терпение поможет ему, он будет терпелив. Даже если это убьет его — а на это чертовски похоже.

На следующее утро Рейн в третий раз пересматривала в запаснике картины, когда появилась Билли. Рейн услышала скрежет тормозов и хлопанье дверей, и вот уже рыжая хохотушка барабанит в стекло веранды.

— Эй, впусти меня. Поехали за покупками, — вопила она.

Рейн держала главный вход в галерею закрытым, потому что официально они еще не открылись, и поскольку она могла быть где-нибудь в доме, то не хотела, чтобы в галерею могли войти без ее ведома.

— За какими покупками? — Она встретила Билли в вестибюле, ответив на ее заразительную улыбку.

— О, да ты забрала обратно джунгли мисс Джейн! — Билли потрепала шелковистый лист веерной пальмы с похожим на луковицу стволом. — Эта штука напоминает мне о моем первом мальчике — светлые волосы и большое пузо. Готовы?

— Билли, не спеши, — взмолилась Рейн. Девушка уже заметила яркую абстрактную картину, которую Рейн после долгих раздумий все же решилась повесить. Это было одно из полотен Кена Лоусона. Его работы казались ей несколько вызывающими, но Ребе, очевидно, они понравились настолько, что она пригласила его и на следующий сезон.

— Ух ты, вот это классно, — восхищенно сказала Билли. — Вообще-то такая живопись наводит на меня скуку, но в этой что-то есть. Здорово сойдет за афишу. Готова?

Рейн расхохоталась.

— Во-первых, я и не знала, что собиралась за покупками. Во-вторых…

Во-вторых, она была не уверена, что хочет довериться авторитету Билли, раз в ее вкусе абстрактные мазки в багровых и кричаще-зеленых тонах. Рейн никогда не была особо умелой покупательницей. С тех пор как она впервые отправилась за покупками одна, в шестнадцать лет, ей открыли счета в трех фешенебельных магазинах, и она удовлетворялась тем, что находила в их гулких залах.

По правде сказать, она просто расклеилась. Заряд обаятельного нахальства Билли — это как раз то, что ей требовалось. Быстро схватив сумочку и заперев дверь, она выскочила и обнаружила, что гид ожидает ее, опершись на щегольской, пусть и немного ржавый, красный автомобиль с откидным верхом.

— Ну, вот я и готова. А откуда ты, между прочим, знаешь, что мне надо в магазин?

— Сайлас сказал, что ты хотела прикупить что-нибудь на жаркую погоду. Это платье, которое на тебе, конечно, просто экстра-класс, но оно тебя старит. А сколько тебе, собственно, лет? Что, так одеваются в Сан-Франциско? А ты знакома с какими-нибудь кинозвездами?

Билли развернулась и вылетела на дорогу с почти рискованной скоростью.

— По порядку, пожалуйста, — рассмеялась Рейн. — Мне почти двадцать семь, и такие вещи я всю жизнь носила, и я не знакома лично с кинозвездами, но встречала нескольких певцов из местной оперной труппы. — Решив последовать манере разговора своей юной приятельницы, она добавила: — А тебе сколько лет?

— Опера?.. Фу! Мне почти семнадцать. Сайлас просто классный, правда? Я долго не могла решить, кого из них двоих я хочу, Ларса или Сайласа. Потом появилась ты, и я решила плыть по течению. Ты напоминаешь чем-то Мэрил Стрип и Фей Данэвей и… эту… мамину тетю, но только она не кинозвезда.

Рейн закрыла глаза, стараясь не пропустить нужную информацию.

— Мамину? — переспросила она осторожно.

— Конечно! Ах да, ты еще не встречала ее. Она в Чепел-Хилл, на очередных курсах по управлению недвижимостью. Она просто молодец — обеспечивает нас обеих с тех пор, как мой папашка удрал. Мне тогда было семь лет.

Снисходительно пожав плечами, что почему-то выглядело очень трогательно, она добавила:

— Мне кажется, ей просто время от времени нужно от меня отдохнуть. У нас квартира размером со шкаф, потому что это ужасно дешево, и мама просто на стенку лезет, когда я слишком громко врубаю стерео. Понимаешь, она копит мне на колледж, а Сайлас подарил мне на Рождество классненький приемничек.

И еще Сайлас строит им дом, задумчиво добавила Рейн про себя. Не ведь и Ларс построил дом тоже. Кто бы ни была эта мама Билли, она, наверное, удивительный человек, если такие мужчины, как Ларс и Сайлас, готовы в лепешку расшибиться, чтобы угодить ей.

— Давай начнем отсюда, — предложила Билли, завернув на крохотную площадку для парковки. — У них самые дешевые джинсы.

Через сорок пять минут Рейн купила джинсы, двое шорт, три юбки и несколько легкомысленных маечек. В основном по выбору Билли, и, хотя ее вкус в области искусства был чрезвычайно сомнительным, Рейн обнаружила, что целиком и полностью приветствует этот выбор. Мортимер и Пол просто рухнули бы на месте и умерли, но Рейн решила, что ей очень нравится сочетание голубой джинсовки и цветастого батика. Еще больше ей понравилось, что ее юная спутница умела с максимальной пользой потратить каждый доллар. Дома, в Сан-Франциско, Рейн заплатила бы больше за одно-единственное будничное платье, чем за все покупки этого дня.

— Мне нравится тратить твои деньги, — весело призналась Билли. — Потом поедем и купим купальники. Знаешь, бикини уже вышли из моды, но ты будешь просто потрясена, как много можно показать в закрытом купальнике. Он все подчеркивает. И к тому же его можно ведь носить без подкладки.

Рейн откинула голову и прикрыла глаза, борясь с желанием расхохотаться. Ларейн Эшби-Сторнуэй Армс, жена без пяти минут сенатора штата, берет уроки моды, если можно так выразиться, у семнадцатилетней — почти, — абсолютно раскованной девчонки. Значит, надежда еще есть.

Только когда они остановились перед галереей, рядом с джипом Сайласа, снова всплыли мысли, которые она подавляла весь день. Сайлас и мать Билли. Ларс и мать Билли. Оба явно пытались завоевать ее, но Сайлас подыскивал и запасной вариант. Мудрый Сайлас. Милый Сайлас. Милый, нежный, сильный Сайлас. Вздохнув, она принялась подбирать пакеты.

— Билли, это был замечательный день! Не могу выразить, как я тебе благодарна.

— Я еще зайду помочь в галерее — Реба мне иногда разрешала. Не требую никакой платы, кроме кондиционированного воздуха. У нас дома как в аду. Но, может, у меня скоро появится новый дом. — Она озорно ухмыльнулась. — Когда заведу себе нового папочку, который не сможет выносить жару.

Не успела Рейн разложить новые яркие одежды среди бежевых, коричневатых, серых и светло-голубых, которые и Пол, и Мортимер считали наиболее подходящими для молодой светской матроны, как появился Кен Лоусон. Она услышала автомобильный гудок, потом хлопанье дверей и поспешила к главному входу встретить его.

— Я звонил с острова Окракок, но у вас никто не отвечал. Вот и решил: если уж оказался поблизости, зайду, потребую то, что вы мне обещали. Как насчет искупаться и пойти куда-нибудь поужинать? — И, ослепив ее многообещающей улыбкой, добавил: — Никакой пиццы на этот раз. Все будет честь по чести — вино, музыка и свечи.

— Кен… — она протестующе покачала головой и с сожалением улыбнулась. Она почти позабыла о нем. — Я не обещала, что пойду с вами куда-либо, и вы знаете это.

Но, увидев его удрученное лицо, она смягчилась. Он подровнял бороду и вместо заляпанных краской джинсов надел белые; благопристойная коричневатая спортивная рубашка сменила футболку, красноречиво говорившую о том, что он художник.

— Еще слишком рано для купания.

Рейн видела несколько любителей виндсерфинга, направлявшихся через дюны, но они были куда выносливее, чем она.

— Тогда просто побродим, пособираем красивые ракушки и немного позагораем.

— Если я загорю, то буду красная как рак.

— Готов смазывать вас кремом каждые пятнадцать минут, — серьезно пообещал он.

Со смешанным чувством Рейн сдалась. У Сайласа хватает других друзей — она не настолько глупа, чтобы думать, что несколько поцелуев что-то значат. Она сама может выбирать себе друзей.

Кен ждал внутри галереи, пока она переодевалась в шорты. Довольно неуверенно она присоединилась к нему, спрашивая себя, неужели она правда так раздета, как ей кажется. Последние пятнадцать лет она надевала шорты, только когда играла в теннис.

Кинув быстрый одобрительный взгляд, Кен сделал ей комплимент, но, к ее огорчению, относительно того, как она развесила картины. Он был явно доволен тем, как смотрелось его абстракционистское полотно. Первым желанием Рейн было убрать его куда-нибудь подальше, но, в конце концов, это выставка-продажа, и если публика хочет…

— Может быть, оставим ваш фургон здесь и просто пройдемся по пляжу? — предложила она. Если прогулка по пляжу с бродячим художником окажется выше ее сил, ей уж лучше находиться там, откуда она сможет дойти до дома.

— Надеюсь, Флинт нам здесь не помешает? Он не очень-то обрадовался мне в прошлый раз.

— Сайлас мой работодатель, а не сторож, — строго сообщила она.

— Слушайте, я знаю пляж, где ракушек полным-полно. Мы доберемся туда до нашествия туристов.

Рейн в ее теперешнем подавленном состоянии видела только два выхода. Она могла позвонить Мортимеру и попросить прислать ей деньги на билет до Сан-Франциско. А потом она будет жалеть об этом всю свою жизнь, год за годом, разливая чай по четвергам, слушая его бесконечные нравоучения и представляя его на столь любимых им благотворительных мероприятиях.

Второй выход разрывал ей сердце. Заработанных на данный момент денег ей едва хватило, чтобы прожить несколько прошедших недель. Как же она может просить Сайласа, чтобы он продолжал платить ей, пока она болеет? Для того чтобы продавать картины, совсем не требуется здоровых рук, не то что для развешивания. Однако по мере того, как картины покупаются, их нужно заменять другими.

— Просто ерунда какая-то, — пробормотала она, балансируя на одной ноге и одновременно пытаясь причесать волосы здоровой рукой. Эту процедуру осложнял еще и синяк на лбу, но он-то, по крайней мере, начал проходить, оставив на память лишь бледную полоску на самом верху лба.

— И куда же это ты направляешься? — спросил Сайлас, встретив ее на полпути к галерее.

— Да вот решила зайти посмотреть счета. Я боюсь, что, если продажа картин не будет сразу же зарегистрирована, я потом во всем этом никогда не разберусь.

Сжав губы, он подхватил ее на руки и отнес обратно в гостиную. Там он положил ее на софу, изо всех сил стараясь не задеть лодыжку или запястье.

— Выкинешь еще раз такой дурацкий фортель, я тебя отшлепаю, и не посмотрю на сломанные кости.

— Но, Сайлас…

— В чем дело? Ты мне не доверяешь? Боишься, я все испорчу? Хочешь — верь, хочешь — нет, но я вот уже несколько лет успешно справляюсь с небольшими суммами денег. Если мне не хватит пальцев на руках и ногах, я всегда могу одолжить калькулятор.

— Сайлас, ты же знаешь, что я не это имела в виду, — сказала она, вздохнув.

Утреннее солнце, светившее в восточное окно, подчеркивало суровые черты его лица. Тело его было сильным и упругим, как корабельная снасть.

— Неужели? — спросил он устало. Осторожно поддерживая ее ногу, он подвинул ее и присел на угол софы.

— Рейн, держись подальше от галереи, хорошо? Я не смогу отвечать за свои действия, если буду дольше находиться в твоем присутствии.

Ее ошеломленный взгляд остановился на его лице, и она почувствовала, как быстро истощается запас ее уверенности.

— Держаться подальше?

— Да.

Она глотала слезы, проклиная эту недавно развившуюся склонность к неуместной чувствительности. Это случалось так часто из-за ее падения и, наверное, из-за лекарств. Но она ведь перестала принимать эти лекарства, используя как болеутоляющее и снимающее опухоль мешочки со льдом, так что дело-то не в них.

— Тогда ты мне не оставляешь никакого выбора.

О Боже, она выражалась точь-в-точь как эти слезливые создания в телевизионных мелодрамах.

— Верно. Но и ты не оставила мне выбора.

От смущения она стала оглядываться вокруг, но Сайлас поймал ее взгляд и заставил смотреть на себя. Это все, что он может делать, не прикасаясь к ней, но одного прикосновения тоже было бы недостаточно. Ее чистый, сладкий запах, ее мягкие, податливые губы, глаза проникали ему в душу, и он бессильно впился ногтями в свои жесткие ладони. Сайлас резко встал.

— Посидишь немного на софе? Сегодня придет Хильда. Она наняла сиделку для матери и будет здесь каждый день до вечера, до тех пор, пока ты не встанешь на ноги. Она очень опытная и дружелюбная, и кроме того, — лицо его постепенно осветилось теплой, покровительственной улыбкой, — она считает, что ты наша Леди Диана.

— Да что ты? — Рейн тихо застонала, и ее стон перешел в слабое хихиканье.

— Я даю тебе еще неделю, леди Рейн, а потом я надеюсь увидеть твой аристократический маленький носик вновь погруженным в работу.

Никогда еще дни не тянулись так медленно. Присутствие Хильды спасало: та была не только сиделкой, но еще и службой новостей.

— Дженни Симмонз вернулась со своих курсов, так что Ларс может продолжать увиваться за ней. — Худощавая женщина подложила подушку под больную ногу Рейн.

— Спасибо, Хильда. Судя по словам Билли, Ларс не единственный претендент.

— Вы имеете в виду Сайласа? Пфф! Да они выросли вместе. Если бы он хотел на ней жениться, давно бы уж это сделал. Я ему постоянно твержу, что он слишком медлит, если собирается когда-нибудь завести семью, но этот парень упрям как осел. Не берите себе в голову насчет Сайласа и Дженни. Поправляйтесь быстрее, чтобы вы могли поладить с ним. Сайлас-то ведь не становится моложе.

Рейн отвернулась и сделала вид, что ее очень интересует стоявший рядом в горшке папоротник. Что толку спорить? К счастью, Хильда не отличалась чувствительностью, ведь она долгие годы ухаживала за ворчливой родительницей. Она бы ужаснулась, если бы поняла, насколько ранили Рейн ее слова.

Сайлас угрюмо следил за двумя бредущими к берегу женщинами, с которых стекала вода. Несмотря на быстро приближающийся шквал, он знал, что настоящей опасности нет. Ему был знаком каждый дюйм этих заливов и бухт; он мог определить с точностью до минуты, когда ноги Рейн коснутся илистого дна, где обманчивый слой белого песка едва прикрывал гниющие водоросли и торф. По ее испуганному взгляду и по тому, как она остановилась и огляделась, он точно знал, когда у нее слетела туфля.

Уголок его рта слегка дернулся, и на мгновение скрытая тревога отразилась на его бронзовом лице, когда он увидел, как она пожала плечами и пошла дальше. Он ее не осуждал. Если бы она знала, сколько острых скорлупок от устриц и крабов лежит под этой грязью, она бы пулей оттуда вылетела.

Ларс встретил их у кромки воды, отобрал фалинь и сжал руку Билли. Лодка была не повреждена; нетяжелый можжевеловый корпус моментально восстановил равновесие. Деревянный шверт легко покачивался, когда Билли тянула его за собой.

Сайлас стоял на месте, едва слыша, как Ларс давал бедняжке Билли нагоняй и запихивал ее в свой грузовик. А глаза Сайласа неотрывно смотрели на бледное лицо Рейн. Чем ближе она подходила к тому месту, где он ждал, тем неувереннее становились ее шаги.

Когда она подошла к нему, все накопившееся в нем волнение взорвалось в кратком приказе:

— Никогда — больше — не смей — выходить — в море — при такой — погоде!

Рейн негодующе вскинула голову. Это ведь совсем не ее идея — выйти в море. И потом, когда они отчалили, погода была вполне приличной — легкий бриз и несколько безобидных белоснежных облачков на горизонте.

Но ее достоинство несколько пошатнулось, когда ноздри почувствовали отвратительный запах гнили. Взглянув на ноги, она увидела, что они покрыты липкой грязью.

— Идем. Надо бы тебя отправить домой пешком, ну да ладно уж.

— С твоего позволения, я отказываюсь это обсуждать. — По сравнению с переполнявшими ее чувствами голос ее был чрезвычайно спокойным. К ужасной боли в израненных, покрытых волдырями ладонях теперь, когда все было позади, прибавился еще и страх.

Сайлас пошел прямо по осоке к тускло сверкающей спортивной машине. Он условился о первой встрече в Норфолке, а потом позвонил оттуда, чтобы отменить все остальные. Затем как сумасшедший гнал по шоссе к ней, а потом не нашел ее дома и отправился к Ларсу. Там он узнал, что они с Билли вышли в море опробовать ялик. К этому времени погода начала быстро портиться. Ларс даже не закрыл мастерскую — он прыгнул в грузовик, и они вдвоем исколесили все мельчайшие заливы между Фриско и Бакстоном. Сайлас первым увидел их и сообщил Ларсу по рации из машины.

— Надо было тебе захватить грузовик, — угрюмо пробормотала Рейн. — Я слишком грязная, чтобы ехать на этой машине — я ее всю испачкаю.

— Молчи и залезай, — прорычал Сайлас. К черту обивку! Его волновало ее запястье, и еще она перепугала его до смерти, чуть не попав с этой безмозглой девчонкой прямо в зубы чертова шквала.

Всю дорогу оба молчали. Рейн свернулась клубочком на откидном сиденье, крепко обхватив себя руками. Вода оказалась не очень холодной, да и воздух был достаточно теплым, но теперь ее постепенно охватывала неудержимая дрожь. К тому же от ее ног шел такой отвратительный запах!

Они вошли через заднюю дверь после того, как Сайлас достал шланг и смыл грязь с ее ног. Она все еще была в одной туфле. Сняв ее, она неуклюже держала туфлю в руках, пока Флинт не отобрал ее.

— Иди вымойся, а я что-нибудь приготовлю перекусить. Ты опять повредила запястье? — Его голос прозвучал резче, чем он хотел, но, черт возьми, она могла попасть в серьезный переплет.

Он увидел, как она вздернула подбородок, будто хозяйничает на очередном пуританском чаепитии, а не воняет гниющими водорослями на всю кухню. Уголки его губ поднялись, он повернулся и начал наполнять чайник.

— Это уже входит в привычку.

Прочитав его мысли, Рейн вспомнила, что случилось в прошлый раз, когда она стояла перед ним в этой же самой кухне, промокшая до костей. Лицо ее потеплело, и ей захотелось съязвить, но она просто раскисла.

— Давай залезай в ванну. Хочешь, ототру тебя?

Это ее растрогало. Поставив чайник на конфорку, он прислонился к стене и на мгновение закрыл глаза. Он не спал уже… черт! Две ночи?

Точно. Он слишком стар для таких вещей. Если он будет изводить себя всякий раз, как она исчезнет, то лучше отпустить ее, пока он еще может.

Если он еще может.

Сначала Рейн ее не узнала. Прошло так много лет.

— Мама?

— Ларри, дорогая! — Крохотная женщина с неправдоподобно светлыми волосами бросилась к ней, и Рейн окунулась в облако экзотических духов. — Дай я взгляну на тебя! Как ты выросла!

Рейн и не думала, что мать приедет на похороны Мортимера. Последний раз Рейн слышала о ней, когда та была в Ницце со своим третьим мужем, ниже ее по общественному положению и моложе на несколько лет.

— Пойдем же. Дай Гордли квитанцию на багаж. Машина прямо у дверей. Мы поговорим, пока он получит твои чемоданы.

— Мама, здесь нельзя парковаться.

— Да почему же, дорогая? Мы уже припарковались, — чистосердечно изумилась Элеанор Эшби-Сторнуэй Монбланш.

Учитывая разницу во времени, для Рейн это был поздний час. Она отчаянно устала, и все же было так хорошо снова встретиться с матерью! Пока Гордли, приветствовавший ее порывистым медвежьим объятием и смущенной улыбкой, ожидал появления ее чемоданов, Рейн узнала, что мать оставила мужа номер три.

— Дорогая, со временем так устаешь от этих переросших подростков. Грег наслаждается обществом молодежи, но, честно говоря, я уже нахожусь в таком возрасте, что не осмеливаюсь появляться до захода солнца. Искусственный свет — это одно дело, но яркий дневной свет… В конце концов, мне ведь почти сорок, ты же знаешь…

Из чего следует, что твоя дочка появилась на свет значительно позже, чем можно предположить, молча ответила она, заметив сеточку легких морщинок на лице матери, против которых бессильны даже лучшие салоны красоты.

В течение следующих пяти дней Рейн увидела родителей в новом свете. От Эдварда осталась мертвенно-бледная желтоватая тень, и его длинные тонкие руки дрожали как никогда. Но Рейн была неожиданно тронута тем, что временами его челюсть становилась почти твердой. Он не пил — возможно, от шока. Вероятно, они все считали, что Мортимер бессмертен.

Или, возможно, это было от присутствия Элеанор. Как бы то ни было, он, казалось, прилагал отчаянные усилия, чтобы не сорваться, и Рейн была только рада переложить на него все необходимые обязанности.

Сайлас звонил дважды, и это было невыносимо. Звук его голоса болезненно отдавался в ней — она готова была на все, но, даже если бы очутилась в самолете, летящем на восток, их разделял еще целый континент. Она ничего не могла поделать со всепоглощающим, до боли сильным желанием быть рядом с ним, дотронуться до него, услышать его голос, не искаженный механической мембраной междугородного телефона.

Когда он позвонил во второй раз, Рейн вдруг пришло в голову посмотреть, не купил ли он ей билет туда и обратно. Поспешив наверх, она пыталась вспомнить, куда же положила конверт, который он дал ей перед вылетом.

Конверт лежал все там же, вместе с журналами по садоводству, что она привезла с собой. Вид одного из них, раскрытого на статье, которую она читала во время перелета через континент, вызвал у нее улыбку. Обратный полет был назначен через неделю после ее вылета из Норфолка. Медленная улыбка тронула ее губы, когда она укладывала бесценный листочек в сумочку. Времени еще достаточно. Даже больше чем достаточно.

Вне игры (франц.).

Имя героини по-английски означает «дождь». — Здесь и далее прим. перев.

Положение обязывает (франц.).

Светосигнальный прибор для связи, работающий при помощи зеркал, отражающих солнечные лучи на большие расстояния.