— Ух ты, какой кайф! — блаженно вздохнул Мишка, несколько раз щелкнув выключателем ночника над изголовьем койки и полюбовавшись, как загорается и гаснет приятный желтоватый свет, а потом попрыгав на заранее застланной — как положено в вагонах СВ — и пахнущей чистым бельем койке. — И, главное, успели!

Да, четверо друзей успели — вот что самое главное. Успели на поезд, который должен был промчать их больше, чем через полстраны, до самого Санкт-Петербурга, где…

Но здесь следует объяснить, почему они, ребята из заводского предместья крупного промышленного города, оказались «на халяву» в роскошном купе фирменного скорого поезда и зачем они ехали в Санкт-Петербург.

Как я сказал, было их четверо. Двое мальчишек — Витька и Мишка и две девчонки, сестры-близняшки Груня и Полина. Этим «кайфом», по определению Мишки — то есть, переводя на нормальный язык, этим замечательным путешествием — друзья были обязаны Груне и ее таланту художницы. Груня рисовала просто великолепно — и, главное, ее рисунки всегда получались очень живые, это были не аккуратно выполненные раскраски, пусть и ловко сделанные, а задорные и веселые сюжеты. Люди и звери на них двигались, бежали, отдыхали, грустили или веселились. Чашки так звонко круглили бока, что верилось, будто в них налит самый вкусный на свете чай, сок или «Несквик», и даже скатерть, на которой стояли чашки, морщилась или разглаживалась так, что сразу можно было сказать, с каким характером эта скатерть — с покладистым или со вздорным. Если Груня рисовала петуха, то это был всем петухам петух — с роскошным огненным гребнем, пышным хвостом, переливающимся всеми цветами радуги, петух задиристый и тщеславный — из тех петухов, которые верят, что солнце всходит по их крику, а если они не кукарекают, то солнце и не взойдет. Словом, проступал в рисунках характер самой Груни — бойкий, задиристый и, если до конца быть честными, малость хулиганистый. Благодаря этому своему характеру Груня и свела в два счета знакомство с молодыми людьми, которые решили открыть в их предместье студию кабельного телевидения — с пижонистым Игорем и мрачноватым, с вечно всклокоченной черной бородой и такой же черной как смоль всклокоченной шевелюрой Алексеем. Эти молодые люди, мечтавшие создать такой канал, чтобы его можно было с удовольствием смотреть всей семьей — от мала до велика, — сразу оценили Грунин талант и попросили ее нарисовать заставки к детским программам, а заодно научили Груню, как с помощью компьютера оживлять такие рисованные заставки, превращая их в небольшие — на четверть минуты максимум — мультфильмы.

Не обошлось и без приключений. Четверо Друзей помогли двум молодым мечтателям разобраться, кто такие на самом деле их первые «спонсоры» — эти «спонсоры», скрывающиеся под благовидной вывеской крупной фирмы транспортных перевозок, оказались наркомафией, решившей превратить помещение студии в перевалочный пункт партий героина, а молодых «телевизионщиков» — в распространителей и курьеров, понятия не имеющих, что они принимают на хранение или передают дальше. Обо всем этом рассказано в другой повести, так что не стоит на этот счет распространяться. Главное — для всех хороших людей все кончилось «блупополучно» (как в детстве говорила Груня, вместо «благополучно»), а потом последовали и другие радости. На Всероссийском конкурсе программ кабельного телевидения, организованном в Санкт-Петербурге, их программы получили премию, а Грунины заставки были удостоены особого приза — при этом ни один из членов жюри ведать не ведал, разумеется, что автором заставок была двенадцатилетняя девочка. Так что жюри еще предстояло ошеломить на церемонии вручения призов…

В общем, однажды, когда Игорь с раннего утра «нарисовался» в студии, а опередивший его Алексей уже сидел за компьютером (как и положено компьютерному гению, которым тот являлся), этот компьютерный гений протянул Игорю большой пакет со множеством марок и печатей и проворчал:

— Не стал вскрывать, решил, что эта фиговина — тебе, ведь у меня с Питером никаких дел нету. Ты, надеюсь, не собираешься нас втянуть в какую-нибудь глупость?

И правда, Игорь отправил заявку и кассеты с программами втайне от Алексея. Алексей, известный брюзга (Игорь смеялся иногда: «Тебе бы в наполеоновской гвардии служить или под началом Кутузова, среди тех, кого называли «старыми ворчунами», и то ты их всех переплюнул бы!» На что Алексей хмуро отвечал: «А почему бы и нет? Ведь и у Наполеона и у Кутузова старые ворчуны были самыми лучшими солдатами, и чем больше брюзжали, тем лучше воевали!» — и это тоже было правдой: работать Алексей умел даже не за троих, а за пятерых), наверняка сказал бы: «Ты что, спятил? Даже если б на таких конкурсах все не было заранее решено и расписано, и призы поделены между своими, то кто даст премию какой-то студии из дальнего города? Не будь лохом, не трать зря нервы и деньги на подготовку и отправку всяких наших «лучших программ»…»

Вообще-то, Алексей был добрейшим человеком, но считал себя обязанным поддерживать собственную славу ворчуна и ругателя.

Однако все его мрачные прогнозы не сбылись — то есть, правильнее будет сказать, если бы его мрачные прогнозы имели место, то они не сбылись бы! В пакете из плотной желтовато-коричневой бумаги оказалось письмо на красивом бланке, которое начиналось с обращения «Уважаемые господа» и извещало, что они получили третью премию за программу «У камелька» и что заставка к этой программе удостоена специального поощрительного приза для художников. Двух представителей телестудии и художника приглашают за счет организаторов в Санкт-Петербург на церемонию вручения премий.

Разумеется, жюри и представить себе не могло, что художник, удостоенный особого приза за великолепного воробья-франта, бойкого и насмешливого, — это двенадцатилетняя девочка! Игорь не указал возраст «художницы Агриппины Григорьевой», и отдельное письмо к ней начиналось словами: «Уважаемая госпожа…».

— Я теперь все время буду тебя так называть! — хихикнул Миша, когда закрасневшаяся от восторга и запыхавшаяся Груняша примчалась к друзьям с этим письмом.

— Да иди ты! — огрызнулась Груня. — Вечно со своими шуточками!

Как бы то ни было, в Санкт-Петербург ехать предстояло. А у друзей как раз наступили зимние каникулы, и, посовещавшись, «телевизионщики» предложили взять за свой счет в Санкт-Петербург Грунину сестру Полю и Витьку с Мишкой — если, конечно, родители отпустят. Этот замечательный город стоит того, чтобы его посмотреть!

Родители, успевшие хорошо узнать «телевизионщиков», относились к ним с уважением и доверием — и согласились. После недолгого совещания решили не лететь в Санкт-Петербург самолетом, а ехать на поезде. Ведь путешествие на поезде — это само по себе здорово! Можно и дорогой любоваться, и «оттягиваться», валяясь на мягких койках… «и вообще!» — как подытожил Мишка. В результате были куплены шесть билетов в три двухместных купе СВ, высшего класса — на фирменный скорый поезд. Ехать предстояло больше суток, и ребята заранее предвкушали потрясающую дорогу.

Правда, насколько потрясающей она окажется, никто из них не мог и представить…

«Телевизионщики» должны были занять одно купе, девочки — другое, мальчики — третье. Сейчас, когда Игорь с Алексеем устраивались и раскладывали багаж, все ребята, быстро закинувшие свои вещички, собрались в «мальчишечьем» купе и с нетерпением ожидали отхода поезда.

— А знаете, кто едет с нами в одном вагоне? — благоговейно сообщила Поля. — Владимир Самсонов!

Владимир Самсонов был знаменитым актером, которого ребята знали по многим фильмам.

— Брось! — изумились ее сестра и друзья. — Не может быть! С чего ты взяла?

— Я ведь задержалась на платформе, выслушивая все мамины наставления, — сказала Поля. — Вы давно прошли в вагон, а я все запоминала, в какую погоду какой свитер или платье надеть и как погладить твое парадное платье, Груня, перед церемонией вручения премии… Мама сказала, что надеется на меня, что я аккуратно соберу и причешу тебя, потому что с тебя станется выйти на церемонию растрепанной и помятой… Но это я так, к слову! — поспешно добавила миролюбивая Полина, увидев, что ее сестра начинает «париться» и готова сказать какую-нибудь резкость. — В общем, мама говорила и говорила, а в это время на платформе появилась целая делегация, и все они окружали Владимира Самсонова, несли два его чемодана, прощались с ним, желали всяческих успехов. Мол, до следующих съемок в нашем городе! Он занял купе через одно от нас, — деловито закончила Полина свое сообщение.

— Класс! — Мишка вскочил с места. — Сейчас пробегусь по коридору, и если дверь его купе открыта, то хоть одним глазком взгляну на него! Как он тогда сыграл следователя милиции — это ж!.. — Мишка осекся, не находя нужных слов, и пулей вылетел в коридор, не успел Витька открыть рот, чтобы что-то ему сказать.

— Хотел предупредить его, чтобы сдержал себя и не полез к Самсонову с расспросами и восторгами, — усмехнувшись, спокойный и рассудительный Витька покачал головой и поправил очки на переносице. — Ведь и так, наверно, поклонники его уже достали.

— Ну, не скажи! — ответила Груня. — По-моему, сколько на тебя ни пялятся, обалдев от восторга и раскрыв рот, — это всегда приятно. Даже если глупые вопросы при этом задают… Как вы думаете, Самсонов согласится, если я попрошу разрешения нарисовать его портрет?

— И ты осмелишься? — ахнула робкая Полина. — Я бы умерла от страха, прежде чем обратиться к такому знаменитому человеку!

Насколько две сестры были похожи внешне — как две капли воды, что близняшкам и полагается, — настолько они отличались характерами.

— А что такого? — высокомерно возразила Груня. — Мы с ним люди творческие. Поэтому должен понимать…

Полина и Витька не выдержали и расхохотались.

— Ну, ты, Грунь, даешь! — проговорил Витька.

— А что я такого сказала? — Груня слегка обиделась.

— Да ничего особенного, — ответила ей Поля. — Просто у тебя это прозвучало очень по-взрослому, вот мы и развеселились.

— Интересно, сколько осталось до отхода? — увидев, что Груня «закипает», Витька решил сменить тему. — Минут пять, наверное, — он пододвинулся к самому окну и, изогнувшись, постарался разглядеть большие вокзальные часы с освещенным циферблатом.

— Можешь не смотреть. Сейчас двадцать две минуты пятого, а поезд тронется в двадцать девять, — сообщила Груня. — То есть отправляемся через семь минут… — И ей, и Полине родители подарили на Новый год по первым в жизни красивым «взрослым» часикам, и Груня рада была лишний раз ими щегольнуть. — Эй, что с тобой? Не слышишь?

Витька так прилип к вагонному окну, что его нос расплющился по стеклу.

— Сейчас! — ответил он, не поворачивая головы. — Там такое! Это и Самсонова переплюнет!

— Что? — обе девочки разом тоже приникли к окну, втиснувшись рядом с Витькой.

— Вон, смотрите! — показал он. — Вон туда!

У входа в их вагон стояли, как раз в свете фонаря, двое «новых русских». Тихо падающий снег мерцал и серебрился на их длиннополых темных пальто, на их «дипломатиках», на их шапках из дорогого меха.

— Ну и что? — не поняла Полина. — Воротилы, каких много.

— А вы приглядитесь повнимательней, — посоветовал Витька.

— Так это ж!.. — воскликнула Груня. Тренированным взглядом художницы она умела схватывать самую суть каждой формы и каждого цветового пятна в его сочетании с другими; без этого умения художнику, как вы сами понимаете, не обойтись. — Это ж… Крокодил Гена! И… и Сашок!..

Геннадий Маркович Скрипицын — для близких и подчиненных «Крокодил Гена» — возглавлял в их городе отдел по борьбе с наркотиками при местном управлении ФСБ. Кажется, его отдел занимался и чем-то еще, но ребята познакомились с Крокодилом именно в связи с тем нашумевшим делом о наркотиках. Молодой офицер Александр — «Сашок», как обращался к нему Крокодил — был одним из его лучших сотрудников.

Невысокий, коренастый и юркий Сашок явно собирался в дорогу, а здоровенный как каланча Крокодил Гена его провожал, давая последние напутствия.

— Вот-вот! — кивнул Витька. — Вы понимаете? Сашок куда-то едет под видом «нового русского», садится в самый дорогой вагон — в наш, и Крокодил его провожает. Может, они не только вдвоем на платформе, может, вокруг дежурят и другие сотрудники — чтоб не засвечиваться! Вы понимаете, что это значит? Ну, весь этот маскарад?

— Еще бы не понять! — пожала плечами Полина. — Сашок едет переодетым на какоето спецзадание! И будет с нами в одном вагоне! Возможно, его задание как-то связано с нашим поездом!

Сашок сел в вагон, а Крокодил побрел вдоль платформы, задумчиво поглядывая на окна купе. Увидев в одном из окон ребят, он на мгновение остолбенел. Потом быстро поднес палец к губам и пошел себе дальше.

— Все понятно, — сказала Груня. — Он велит нам делать вид, будто мы не знаем Сашка и ни в коем случае не должны проколоться!

— Надо будет Игоря с Алексеем предупредить, — решил Витька. — Ведь они тоже с ним встречались.

— Обязательно! — согласилась Полина. — Ведь, похоже, задание у него секретное и опасное…

Тут в купе ворвался возбужденный Мишка, победоносно размахивая листочком с автографом Самсонова.

— Во! Нормальный мужик и вполне добрый! Только, похоже, заугощали его здесь! Коньяком от него веет… — Мишка хихикнул. — Он мне не только автограф дал, но еще и рассказал, в каком фильме сейчас снимается. Представляете, он… — Мишка разочарованно умолк и обвел друзей растерянным взглядом. — Чего вы такие… стукнутые? Вам неинтересно? Или стряслось что-нибудь?

— Нам очень интересно, — ответил Витька. — А насчет того, что стряслось… Ты не обратил внимания на мужика, который только что вошел в наш вагон?

— Мельком видел какого-то хмыря навороченного, — наморщив лоб, сообщил Мишка. — Он быстро прошел в купе… Я выходил от Самсонова, а он уже в своем купе исчезал. Из разговора с проводником я понял, что, кажется, у него, как и у Самсонова, отдельное купе — за оба места уплачено. Разговаривает он так, что «ну, ты, мужик, в натуре, типа того»… — Мишка впился глазами в лица друзей. — С ним что-то не так? Вы успели его разглядеть, когда он проходил мимо окна? Мне вообще-то его голос и фигура смутно показались знакомыми…

— Еще бы не показались! — хмыкнула Груня. — Знаешь, кто это?

— Ну? — Мишка напрягся.

— Сашок! И провожал его Крокодил Гена, в таком же прикиде с наворотом! И Крокодил Гена сделал нам знак в окно, чтоб мы изображали, будто с Сашком не знакомы и никогда в жизни его не видели! Вот!

— Ни фига себе! — даже Мишку проняло. — Так ведь это, получается…

— Получается, что мы должны держать язык за зубами, обходить Сашка стороной и ни в коем случае не выдать его каким-нибудь дуриком, — твердо сказал Витька. — Поэтому не гони волну, если что.

— Да что я, совсем дурак, по-твоему? — обиделся Мишка. — Я понимаю. Но ведь интересно, что они затеяли и что за операция проводится! Послушайте, это ж…

Сегодня Мише не везло — уже второй раз подряд он не мог до конца высказать все, что у него накипело. Не успел он поведать друзьям какую-то блестящую мысль, пришедшую ему в голову, как в купе заглянули Игорь и Алексей.

— Все в порядке? — спросил Игорь. — Отправляемся через несколько секунд.

Игорь, как всегда, был «при полном параде»: в модной светлой рубашке с золотыми запонками, брюках с безукоризненной складкой, на запястье сверкали золотые швейцарские часы, в лакированные ботинки можно было глядеться, как в черное зеркало. Бывший актер, он со смаком и удовольствием играл роль удачливого телепродюсера. И вообще, как говаривал он, люди верят в то, во что ты заставишь их верить, — это давний закон театра. Поэтому когда ты предстаешь перед потенциальными спонсорами и рекламодателями во всем новом и дорогом, в ореоле финансового и творческого успеха, они тем охотнее идут тебе навстречу. Алексей, который подтрунивал иногда над этим подходом, хотя в ряде случаев не мог не признать его полезность, был, как всегда, в своем излюбленном свитере и потертых черных джинсах. Правда, свои мощные ботинки, которые сам Алексей называл «тракторами», за их всепроходимость, он успел сменить на сабо. Впрочем, Алексею и не надо было особенно пижонить. Он на людях почти не появлялся, отвечая за техническое обеспечение работы телестудии.

Был он, как все говорили, «компьютерным гением» и мог буквально за несколько секунд добиться от компьютера решения любой задачи. Ребята были свидетелями того, как быстро он «оживил» Груниного воробья, сканировав рисунок и превратив его в короткий мультфильм — заставку к программе. Во время всех приключений он здорово помог и Крокодилу Гене, и тот даже звал его к себе на работу, но Алексей ворчливо отказался: «Не для того я ушел с хлебного места в фирме, чтобы опять ярмо надевать. Я хочу делать то, что мне интересно, — хотя бы до тех пор, пока деньги, заработанные за прошлые годы, не кончатся. И вообще, у вас там небось секретность сплошная, а всякая секретность — не про меня. Но если надо будет чем-то помочь, в смысле работы с компьютерами, — всегда к вашим услугам».

Теперь два друга-компаньона заглянули проверить перед отходом поезда, как чувствуют себя их подопечные.

— В порядке, — за всех ответила Груня. — Если не считать некоторых неожиданностей.

— Каких? — обеспокоенно спросил Игорь, а Алексей хмыкнул, как будто говоря: «Я так и знал».

— Во-первых, в одном из купе едет Сашок, прикинутый под «нового русского», — сообщил Мишка. — И провожал его Крокодил Гена, тоже в «новорусском» прикиде. И Крокодил Гена знаками велел нам молчать и делать вид, будто мы с Сашком ну нисколечки не знакомы! И вам это тоже нужно передать!

Мишка излагал это так, как будто сам видел и Крокодила Гену, и его предупреждающий жест — более того, так, будто это он первым обратил на нежданного попутчика внимание, и без него остальные ничего не заметили бы и могли бы лопухнуться, радостно кинувшись здороваться с Сашком.

Вагон слегка качнуло, вокзал поплыл за окнами — сперва медленно и плавно, потом все быстрей и быстрей.

— Поехали, — проворчал Алексей. — Ничего себе поездка началась.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Игорь.

— То и имею, — ответил Алексей. — Раз Сашок в поезде, да еще на себя не похожий, значит, дело серьезное. Может, в поезде предстоит кого-то брать… или каких-нибудь террористов обезвреживать. Так что нас может ждать и перестрелка, и взрыв вагона, и вообще куча всяких радостей. Так что лучше из купе не высовываться. Запереться и водку пить.

— Самсонов так и делает! — радостно сообщил Мишка. — Только он пьет не водку, а коньяк.

— Какой Самсонов? — сразу оживился Игорь. — Владимир?

— Ну да, — ответил Мишка. — Он вон там, через одно купе от наших. Я у него уже и автограф взял.

— Замечательно! — Игорь повернулся к Алексею, потирая руки. — Сколько мы за ним охотились, пока он был с киногруппой на натурных съемках в нашем городе! Так нас до него и не допустили. А тут нам сама судьба в руки его посылает… Какая еще провинциальная кабельная студия сможет похвастать большим эксклюзивным интервью с Самсоновым? Эх, жалко наш оператор с нами не поехал… Но ведь походная видеокамера у нас с собой, а уж снять на более-менее профессиональном уровне мы сумеем!

— Не приставал бы ты к человеку, — сказал Алексей. — Он небось мечтает хоть в поезде от поклонников отдохнуть, а тут мы на него наедем…

— Ты не понимаешь! — возразил Игорь. — Актеры, как дети, — сколько ими ни восхищайся, а им не надоест, и перед искренним восторгом они забудут и про усталость, и про желание побыть одному. По себе знаю, — хмыкнул Игорь. — Хоть я и не великий актер. Но когда в местной газете написали, что давно не видели так сочно и с юмором сыгранного Колобка, я прыгать готов был!

— Вы играли Колобка? — изумилась Полина.

— Ага, — весело ответил Игорь. — Ходил по сцене весь обложенный подушками. Еще я играл Волка, Братца Лиса, Северного Оленя в «Снежной Королеве» и Атаманшу разбойников в «Бременских музыкантах». Но не обо мне сейчас речь. Коньяк, говорите? Значит, надо будет сгонять в вагон-ресторан, взять бутылку коньяка…

— Здрасьте, в ресторан! — фыркнул Алексей. — По ресторанным наценкам, шутишь? Разорить нас решил?

— Ради дела… — начал Игорь.

— Ради дела дам я тебе бутылку из моего НЗ! — перебил его Алексей. — Я ведь так и знал, что в дороге ты обязательно наткнешься на какой-нибудь «интересный персонаж» и начнешь обхаживать, чтоб он на съемку согласился. И что, конечно, придется в вагон-ресторан бежать. Вот и взял запасец, чтобы лишних трат избежать.

— И много взял? — поинтересовался Игорь.

— Не скажу, — сурово ответил Алексей. — А то ты все Самсонову споишь, на других «интересных персонажей» не останется. Хотя для Самсонова и не жалко, но нам экономить надо. Мы не Си-эн-эн Теда Тернера и даже не ОРТ.

— Ну, ты просто провидец! — восхитился Игорь.

— Обыкновенный логический расчет возможных будущих действий моего компаньона, — ответил Алексей. — Ты, как и любой другой человек, прогнозируем, надо только принять во внимание все исходные данные твоего характера.

Ребята, весело наблюдавшие за этой шуточной пикировкой, не выдержали и расхохотались. А Игорь махнул рукой.

— Ой, оставь свой компьютерный язык! Мозги у тебя, я скажу, получше любого компьютера работают!

— Ни одно творение не может быть выше своего творца, — назидательно проговорил Алексей. — А компьютеры, в конце-то концов, — всего лишь творения человеческого мозга.

— Пусть так, — беспечно согласился Игорь. — Выдай мне другое творение человеческого мозга — одну из твоих бутылок роскошного коньяка, — и я рискну подъехать к Самсонову.

— Давайте я вам помогу, — предложил Мишка. — У меня с ним контакт завязался.

Все опять рассмеялись.

— Чего смеетесь? — обиделся Мишка. — Честное слово! Когда я узнал, что в этом фильме он играет моего отца, то есть он узнал, что мой отец…

— Погоди! — перебила его Груня. — Как это — твоего отца?

— Да я уже битый час пытаюсь вам сказать, а вы мне все рот затыкаете! — взвился Мишка. — Я ж человеческим языком объясняю — в этом новом фильме, часть которого снималась в нашем городе, Самсонов играет шофера-дальнобойщика, который не поладил с мафией и то драпает от нее, то давит их «Мерседесы» своим «КамАЗом». Когда он узнал, что у меня отец шофер-дальнобойщик, он так и подпрыгнул от восторга и приглашал заходить — ну, интересно ему порасспрашивать обо всех особенностях этой профессии. Узнать, что называется, из первых рук.

— Ты ему порасскажешь! — хмыкнул Витька.

— А что? — с запалом сказал Мишка. — Я все будни этой профессии знаю как свои пять пальцев, и по рассказам отца, и вообще… Так что лучшего консультанта Самсонову просто не найти!

— Послушай, если у вас так здорово отношения сложились, — тут же влезла со своим Груня, — то поговори с ним, не согласится ли он попозировать, чтоб я нарисовала его портрет. Скажи, что я не просто так, а художница, которая едет получать особый приз…

— Раз плюнуть! — бахвальски заверил Мишка.

Вид у него был такой покровительственный, что даже Алексей рассмеялся.

— Ладно, консультант Самсонова, — сказал он, хлопнув Мишку по плечу. — Веди этого великого телепродюсера знакомиться с актером, вот только я ему «подъемные» выдам, под расписку, разумеется. Я ведь казначей. Экономию делаю, как Кот Матроскин, — со свирепым видом прорычал он.

— А ты?… — несколько растерянно спросил Игорь. — Ты разве не пойдешь?…

— Так я ж не при параде, в отличие от тебя, куда мне соваться? И вообще, я — технарь — кроме того, что я казначей, разумеется, — мое дело обеспечивать качественный показ, а не обхаживать знаменитостей.

— Ну, как знаешь, — Игорь пожал плечами. — Так как мы будем действовать?

— Может быть… — проговорил Витька. — То есть я не хочу влезать не в свое дело, но я бы предложил…

— Ну? — повернулся к нему Игорь. — Говори.

— Может быть, сначала стоит запустить Мишку с Груней. Мишка представит Груню, объяснит, кто она такая, и, я думаю, Самсонов согласится, чтобы Груня нарисовала его портрет. А Груня, пока будет рисовать, расскажет о вас. Как вы здорово работаете, и как вы не побоялись пригласить ее делать все оформление для программ, потому что поняли — только она справится, и как вообще вы отлично наладили работу своего канала. Я уверен, что после этого Самсонов сам захочет познакомиться. Ведь интересно встретиться с людьми, которые доверились маленькой девочке — и выиграли. И которые вообще часто делают нестандартные ходы — и всегда в самую точку.

Игорь и Алексей переглянулись.

— Дипломат! — восхитился Алексей. — Ну, дипломат растет!

— Вот именно, — рассмеялся Игорь. — Очень разумная мысль. Если ни у кого нет возражений, то принимаем этот план.

Возражений ни у кого не было, и Груня отправилась в соседнее, «девчоночье», купе, чтобы достать свой альбом, карандаши и краски. Чем скорее она приступит к работе — тем лучше.

— Ладно, — сказал Алексей, — пойду я выделю тебе материальное подспорье, а сам, пожалуй, с книжкой после этого поваляюсь. В поезде приятно поваляться да чайку попить.

Игорь поглядел на часы.

— Нам не мешает и поесть. Предлагаю часа через два все равно прогуляться в вагон-ресторан всей компанией.

— Опять ты с вагоном-рестораном! — проворчал Алексей. — Лучшие в мире бутерброды, яйца вкрутую и лучшая в мире жареная курица тебя, видите ли, уже не устраивают.

— Все это мы еще успеем съесть, — беспечно возразил Игорь. — А имидж нам нужно поддерживать.

— Да брось ты, — сказал Алексей. — Кто в поезде обратит внимание на наш имидж? Кому он нужен?

— Мало ли кому, — ответил Игорь. — Вон, ведь не ждали, не гадали, что с Самсоновым пересечемся. А в вагоне-ресторане можно и какого-нибудь спонсора поймать!

Ребята хихикали в кулачки, слушая эту легкую перепалку — довольно обычную для двух компаньонов.

— Если ты так настаиваешь, — сказал Алексей, — то, думаю, нам лучше разделиться на две группы. Во-первых, в вагоне-ресторане часто не бывает свободных столиков, потому как таких дураков, которые хотят потратить свои денежки ради сомнительного удовольствия щегольнуть тем, что они едят фирменную свиную отбивную… которая на самом деле из кошатины и поджарена на машинном масле, — грозно добавил он, — и таких лопухов, которые забыли захватить из дому лучшую в мире жареную курицу, всегда хватает… Я к тому, что если один целиком свободный столик и будет, то два рядом — вряд ли. А столики — на четверых. Поэтому нам лучше ходить по трое. Да и за вещами будет пригляд, если мы не все разом унесемся пировать. А то, вернувшись, можно обнаружить исчезновение и видеокамеры, и вообще всего на свете!

— Здесь не исчезнет, — отмахнулся Игорь. — Это ведь фирменный вагон, проводники очень следят, и постороннему здесь находиться не позволят.

— Рассказывай! — ухмыльнулся Алексей. — В любом случае, береженого бог бережет. Давай только определимся, кто когда пойдет ужинать.

— Можем монетку подкинуть, — предложил Игорь.

— Зачем монетка? — сказал Алексей. — По-моему, все ясно. Иди сейчас, прихватив Витьку и Полину, пока Мишка и Груня будут обхаживать Самсонова, чтобы сдать его тебе тепленьким… Сколько тебе надо на рисунок? — спросил он у Груни.

— Часа полтора, — ответила она. — Иногда побольше, иногда поменьше.

— Считай, два часа у тебя есть, — кивнул Алексей Игорю. — После чего, вернувшись из вагона-ресторана, ты идешь к Самсонову, извиняешься, что дети ему надоели, и, вообще, завязываешь нужный разговор. А я подхватываю наших тружеников и веду в ресторан, чтобы подкрепить их истощенные силы. Витька и Полина следят за нашими купе, пока мы пируем, а ты, пытаясь обаять Самсонова коньяком, падаешь без сознания, и я, вернувшись из ресторана, взваливаю тебя на плечи и уношу спать. Годится?

— Годится, — сказал Игорь. — Кроме того, что я потеряю сознание. Не дождешься! — он поглядел на ребят. — Если наши спутники согласны с этим планом, то вперед, не будем терять времени!

Ребята были согласны, и Игорь с Витькой и Полиной отправились в вагон-ресторан, Мишка и Груня пошли к Самсонову, а Алексей, как и грозился, завалился с книжкой на койку.

— Если что, не стесняйтесь меня разбудить, — предупредил он «авангард основных сил», как он окрестил Мишку и Груню, открывая учебник шахматных дебютов. — Шахматы, они… — он зевнул и поудобней пристроил подушку под головой.

Миша и Груня прошли в купе Самсонова, по пути завернув в «девчоночье», чтобы Груня могла взять альбом большого формата, карандаши и фломастеры разной толщины, которые она уже приготовила отдельной стопкой. Она любила доводить рисунки фломастерами, сперва обозначив карандашом точные контуры. Сочетание толстых и тонких фломастеров, дающих линии от жирной до совсем нитеобразной, и их яркий черный цвет, совсем как краска, которой пользуются граверы, придавали рисункам особенную прелесть и ощущение, что они выполнены точной и твердой рукой. Словом, с их помощью можно было скрывать огрехи мастерства, которые у Груни пока что, разумеется, имелись.

На подходе к купе Самсонова их ждал сюрприз. Из купе доносились два голоса, и один из них…

— Послушай! — прошептал Миша, от возбуждения крепко стиснув запястье Груни. — Ведь это ж, кажется, Сашок!

И точно. Когда они заглянули в купе, то увидели, что Сашок, в убойном своем прикиде, сидит с Самсоновым и изливается ему:

— Ну… Ну, а в том фильме, вы, вообще, ну, дали!.. Когда поезд едет, а вы бац на рельсы, и поезд талдычит над вами, а вы лежите, а потом смываетесь!.. И там, через овраг, и с этим… с видеокассетой, которую вам до редакции довезти надо, да? Вы ж тогда журналиста играли, да? Ну, я ва-ще тащился!.. Я этот фильм раз десять по видику крутил, потому что там… ну, все забойно, как в жизни! Вот одно только…

— Что? — чуть обеспокоенно спросил Самсонов, до этого слушавший с большим удовольствием, будто его маслом с медом мазали.

— Ну, это… Только это не к вам относится, а к режиссерам, или кто там сам истории придумывает… Я говорю, не в обиду только, режиссеры у вас козлы, потому как все братки всегда у них такие козлы… Ну, не как в жизни. То есть, может, и как в жизни, но все равно это неправильно. Не так показывать надо.

— А как? — спросил Самсонов с невольной улыбкой. У Сашка даже тембр голоса поменялся, настолько он вжился в роль. Теперь он говорил чуть хрипато и отрывисто и при этом с какими-то обиженными, почти детскими интонациями. Так нашкодивший ребенок жалуется на плохой мир, в котором приходится увертываться от наказания.

— Да вот так, как это ва-ще у них там снимают! Вон, в «Крестном отце», они там по понятиям все решают, и руки целуют, и в церковь ходят… Вот так и надо снимать, чтоб было видно, что у пацанов понятия есть! Потому как по жизни, я тебе скажу, по жизни они в фильмах сплошными отморозками получаются, а мы по жизни отморозков всегда сами уроем, никаких там журналистов или этих… ну, честных ментов и кого еще ты там играешь, не надо!

— То есть красиво надо делать? — уточнил Самсонов.

— Во, красиво! — обрадовался Сашок. — Именно так, у них-то все красиво получается, а у нас — дребедень одна. Вон, в этой, в «Бойне в день святого Валентина», там все — на оттяг, и снег, и гараж, где этих, которые в крутые полезли, из автоматов расщелкали. А у нас в кино — снег грязный, гаражи ободранные, тоска, да и только. Получается, мы второго сорта, вроде турецких курток!

— Какая жизнь — такое и кино, — сказал Самсонов.

— Да бросьте! — отмахнулся Сашок. — Может, у нас жизнь и поганая, но ни за что не поверю, чтобы у них в Америке даже снег был чище. Снимать уметь надо! Вот если б я, скажем, вздумал вложить деньги в кино, да еще вас взял на главную роль — я бы уж такого режиссера подобрал, чтоб все красиво. И чтоб никому не обидно было смотреть!..

— А у вас есть деньги, чтобы вложить в кино? — живо поинтересовался Самсонов. — Вы представляете, сколько стоит производство фильма?

— Ну, сколько стоит, вы скажете, а деньгу найдем… — ухмыльнулся Сашок. Теперь и он заметил ребят, которые уже несколько минут тихо переминались возле двери. — Во, еще гости к вам! Небось за автографами!

— За одним автографом, насколько я понимаю, — улыбнулся Самсонов. — Один я уже дал. Заходите, ребята, не бойтесь.

— Во-во, не боись, заваливай! — подхватил Сашок. — Дядя добрый, не съест он вас, чай, не крокодил какой-нибудь… Гена, понимаешь.

Он глупо заржал. Ребята, знавшие, что он играет роль, подумали, что преувеличенно глупо. Но, кажется, даже Самсонову, при его остром актерском глазе на фальшь в игре, так не показалось. Видно, для тех, кто не знал, кто такой Сашок на самом деле, его поведение выглядело вполне естественным.

А этой фразочкой Сашок умудрился еще раз намекнуть ребятам, чтобы они не вздумали удивляться и покрепче держали язык за зубами.

— Да мы, в общем-то… — сказал Миша. — Понимаете, я хочу вас познакомить с Агриппиной. Она не просто так, она — художница, настоящая, и едет в Санкт-Петербург получать особый приз за работу художника на телевидении. И она очень хотела бы нарисовать ваш портрет, если позволите.

— Постойте! — Самсонов чуть не подскочил. — Агриппина Григорьева, так?

— Так, — подтвердила Груня. И запоздало выдавила: — Здравствуйте…

— Я ж тебя знаю! — развеселился Самсонов. — Я ведь в жюри вхожу и участвовал в присуждении премий. Твою работу — все эти роскошные заставки — мы все запомнили отлично, и тут двух мнений быть не могло, кому давать специальный первый приз за работу художника! Но мы, разумеется, и понятия не имели, что этот замечательный художник — маленькая девочка! Представляли солидную даму с высшим профессиональным образованием… — Он расхохотался, и этот хохот был так обаятелен, как будто Самсонов играл перед кинокамерой, хотя было видно, что сейчас он ничуточки не играет; видно, обаяние было присуще ему от природы. — Выходит, пока что только я знаю тайну? Это здорово! Так это ж можно обыграть. Ведь вручать премию художнику должен именно я — так мы придумаем что-нибудь этакое! Например, выйдем на сцену вместе с тобой — вроде я тебя позвал просто конверт вскрыть, — а потом… Ой, тут тысячи возможностей!

— Вот эта пигалица, понимаешь, — настоящая художница? — подал голос Сашок. — Да еще и известная? Слышь, может, ты и мой портрет нарисуешь? Я не фуфло… я «зеленью» плачу!

— С удовольствием нарисую, — сказала Груня. Мишка отодвинулся в коридор, чтоб его не было видно, и ржал в кулак. Он ничего не мог с собой поделать: уж больно потешным выглядел Сашок в роли ломового братка. — Но сначала я бы хотела…

— Ага, понимаю! — Сашок разлыбился и встал. — Артисту — первый почет. А как будет время, заглядывай в мое купе, оно тут, рядом. Я уж постараюсь сидеть не шелохнувшись, главное, чтоб портрет вышел… Главное, чтобы костюмчик сидел, как говорят о покойниках! — опять глупо заржал он и, помахав всем рукой, удалился в свое купе. Потом опять на секунду возник в дверях: — Слышь, артист? Так, значит, поляна за мной. Накрываю. Как скажешь — или, значит, вагон-ресторан часика на два приватизируем, или, значит, в Питере я тебе устрою — на отрыв. Ты только мигни, а я уж сделаю, как этот, как его, сивка-бурка!

— Вам не надоедают такие типы? — спросила Груня, услышав, как за Сашком захлопнулась дверь его купе.

— Случается, — пожал плечами Самсонов. — Но ведь все равно это жизнь, которую нужно знать. И, как говорил кто-то из великих актеров, каждый зритель заслуживает право на уважение. Во всяком случае, изучать типажи и впитывать их повадки и характерные жесты бывает очень полезно… Мне сесть как-нибудь по-особенному? — спросил он, увидев, что Груня раскладывает альбом и проверяет свои карандаши и фломастеры.

— Нет-нет, сидите, как вам удобно, — ответила девочка. — Чем естественней располагается модель, тем лучше…

Тем временем Игорь, Витька и Поля наслаждались жизнью в вагоне-ресторане. Правда, Игорь слегка пофыркивал на «рубленый бифштекс», прикрытый яичным «глазком» и обложенный со всех сторон, как укреплениями, жареной картошкой, но ребятам и эта непритязательная котлета под благородным названием казалась верхом роскоши. Зато и мясной салат, и соки, и мороженое устроили даже Игоря. Заказав напоследок кофе себе, а ребятам — по чаю с лимоном и по песочному пирожному, он победоносно оглядел зал (или салон — ребята не знали, как правильней называть помещение вагона-ресторана: просто вагон — глупо, а зал, как обычно говорят о ресторанах, — нелепо):

— Все-таки здесь неплохо. И скатерти чистые, и цветочки на столиках… Завтра на обед попробуем рыбную солянку — это должно быть ничего.

— А курица и бутерброды? — спросил Витька.

— И это умнем, — беззаботно ответил Игорь. — Вон, кстати, пара из нашего вагона, через два столика от нас. Я их запомнил, когда мы садились.

Через два столика обедала супружеская пара средних лет. Вид у них был самый обыкновенный, если говорить о внешности, да и по одежде они лишь чуточку выбивались из «общего ряда»: чуть полноватые, одетые достаточно строго, вот только пальцы жены были украшены множеством броских колец, на запястьях позвякивали браслеты, в ушах отсвечивали серьги-«гроздья». Похоже было, что все эти побрякушки, при всем блеске и великолепии, достаточно дешевы, а их количество и постоянное перезвякивание делали жену чуть похожей на цыганку. О чем говорят супруги, было слышно довольно отчетливо, особенно, опять-таки, выделялись реплики жены. Она командовала, повышая голос почти до командирских нот, а муж периодически пытался возразить ей тихим голосом, но быстро уступал.

— Нет, дорогой! — говорила она. — И не вздумай! Жареное мясо? При твоей печени?

— Но… — подал голос муж.

— Никаких «но»! — отрезала жена. — Видишь, в меню есть салат из огурцов и помидоров? Вот его и возьмешь, только надо предупредить, чтобы тебе заправляли его растительным маслом, а не сметаной или майонезом. Так… Из гарниров здесь указаны картофельное пюре и рис. И то, и другое подойдет. Отварная рыба… Интересно, что за рыба?

— И кофе, — подал голос муж.

— Никакого кофе! — возразила жена. — Кофе вредно действует на нервы.

— Но ведь ты пьешь… — рискнул возразить муж.

— Пью. Потому что у меня нервы железные, — парировала жена. — Будь они не такими, я бы и двух дней с тобой не выдержала, горюшко ты мое!

Она взмахнула рукой, чуть не сбросив с подносика официанта яйцо, которое тот ей принес. Энергично разбив скорлупку яйца и выпив его залпом, она немного успокоилась.

Ребята и Игорь с большим восторгом наблюдали эту сцену, стараясь, однако, чтобы их любопытство не слишком бросалось в глаза и потому постоянно отводя взгляд в сторону и после опять, как бы случайно, перемещая его на минутку на столик супругов.

— Значит, они едут в нашем вагоне, — пробормотал Витька. — Интересно, кто еще в нем едет из тех, кого мы не видели?

— Всего в вагоне девять купе, — сказал Игорь. — Три занимаем мы, от предпоследнего и дальше к началу.

— Купе шесть, семь и восемь, — сразу сосчитала Полина.

— Да, — кивнул Игорь. — Четвертое купе занимает Самсонов, второе купе занимает наш…

— «Новый русский», — быстро подсказал Витька.

— Да, «новый русский», — Игорь с благодарностью взглянул на Витьку. Ведь Игорь чуть не назвал Сашка по имени или по должности, и, хотя в вагоне-ресторане это вряд ли кто-нибудь услышал бы, но все равно стоило избегать лишних ляпов. — Супруги занимают пятое купе, как раз между нами и Самсоновым. Девятое купе… — Игорь нахмурился. — Дайте сосредоточиться, я ж обратил внимание на пассажиров девятого купе. Ах да, конечно! Там две женщины — мать и дочь, судя по всему. Остаются купе один и три, так? Честно говоря, абсолютно не зафиксировал, кто в них едет. Я и на последнее купе обратил внимание лишь потому, что оно, во-первых, рядом с нашим, и, во-вторых, мимо него мы протопали в вагон-ресторан, а дверь была открыта.

— Да, конечно, — кивнул Витька. — Я и сам должен был припомнить.

— А с чего ты вдруг этим заинтересовался? — спросил Игорь.

— Просто интересно стало, какие люди ездят в СВ и почему. Мы — понятно. Самсонов — тоже понятно. Ему киностудия билеты берет, и вообще он должен престиж поддерживать. Ну, «новый русский» — само собой. Он в другом вагоне не поедет. А вот прочие люди… Эти муж с женой, например, или мать с дочерью из последнего купе. Почему они выбрали именно СВ? Билетов не было в другие вагоны, которые намного дешевле? Но билетов вроде сейчас навалом. Значит, у каждого своя причина.

— Ну, насчет причины, по которой вот эта супружеская пара оказалась в СВ, — понизив голос и даже наклонив голову, с улыбкой проговорил Игорь, — тут, по-моему, все понятно. Жена о себе очень высокого мнения, и она, конечно, плешь мужу проела, чтобы все было только самое лучшее, в том числе и вагон… Интересно вот, куда они направляются? Я бы предположил, что на отдых, по путевкам. В какой-нибудь санаторий. Хотите пари?

— Зимой в санаторий? — удивилась Полина. — Обычно летом ездят, когда тепло.

— Есть отличные зимние санатории, — возразил Игорь. — И с грязевыми ваннами, и с прочим. Тем более, сейчас рождественские дни — самое время отдыха.

— А мне кажется… — Витька исподтишка приглядывался к супружеской паре. — Мне кажется, они тоже едут на какой-нибудь фестиваль. Народной песни, что-то такое. Или в санаторий, на зимний курорт — но не отдыхать, а на заработки.

— Почему ты так думаешь? — оживился Игорь.

— Ну, я пытался сообразить, почему на этой даме, при хорошем строгом костюме, такие блескучие побрякушки. Они немного… преувеличенные, как будто им место на сцене, а не в жизни, вот о чем я подумал. И как только я представил ее на сцене — все встало на свои места. Исполнительницы цыганских романсов всегда так выглядят, когда по телевизору их концерты передают. И потом… она ведь сырое яйцо выпила, да? А певицы часто пьют сырые яйца, чтобы голос был лучше. И ее муж… я думаю, он не только муж, он еще и аккомпаниатор.

— Гм, — Игорь еще раз пригляделся к супружеской паре. — Нормально мыслишь. Да, вполне может быть… А мы сейчас и прозрим, прав ты или нет.

— Как? — испугалась Полина. Ей почему-то представилось, будто Игорь замышляет что-то отчаянное.

— Увидишь, — хитро подмигнул ей Игорь.

Поднявшись из-за столика, он без дальних слов подошел к столику супругов, изобразив на лице смущение и робкий восторг.

— Простите… — проговорил он. — Я все время приглядывался к вам, и мне показалось… Не знаю, ошибся я или нет… Но ведь вы…

Дама расцвела.

— Совершенно верно! — провозгласила она так, чтобы это услышали как можно больше людей, находящихся в ресторане. — Вы не ошиблись! Я — Ольга Анджелова.

— Батюшки! — Игорь всплеснул руками и при этом чуть не потерял равновесие, так как вагон как раз слегка качнуло. — Я узнал вас, но не мог поверить собственным глазам. Ведь я с таким удовольствием слушаю ваши… особенно вот это… — он отвел руку, как певец, собирающийся исполнить сложный пассаж. — Ну, вы понимаете!

— Наверно, вы имеете в виду «Мой костер в тумане светит»? — улыбнулась Ольга Анджелова. — Или «Дорогой длинною»?

— Честно говоря, я от всего в восторге, — сказал Игорь. Теперь, когда стало ясно, что Витька не ошибся, он мог играть посмелее. — Исполнять цыганские романсы так, как исполняете вы…

— Спасибо вам огромное! — Ольга Анджелова просто смаковала его восторги, но при этом старалась держать себя чуть сдержанно, как положено «звезде» эстрады. — К сожалению, в наши дни не так часто встретишь истинных поклонников великого русского романса вообще и цыганского романса в частности. Вся эта муть, которая заполонила и телевидение, и студии звукозаписи…

— Все это политика! — пренебрежительно отмахнулся Игорь. — Ценителей настоящего романса, душевного и мелодичного, сейчас не меньше, чем прежде. Но все эти новоиспеченные дельцы от шоу-бизнеса предпочитают делать ставку на однодневок, которых можно и быстро раскрутить, и быстро выкинуть. Вот и пихают их нам в нос. Однако, если поглядеть, что любит народ…

— Вот-вот! — с жаром подхватила Ольга Анджелова. — Мы сейчас проехали с концертами по многим городам, и везде нас принимали на «ура». В основном, конечно, представители более старшего поколения, но и молодежи было немало. Народ истосковался по нормальным мелодиям и нормальным словам! И потом, — она скривилась, — уж я-то никогда не пою под «фанеру»!

— Полностью с вами согласен, — сказал Игорь. — Скажите, а куда вы теперь направляетесь?

— Мы? В Псков. Нас пригласили на торжественное открытие музыкального фестиваля русской песни. А потом дадим там несколько концертов.

— То есть, в наш город вы больше не вернетесь? — уточнил Игорь.

— Нет, — ответила Ольга Анджелова. — А что?

— Просто очень жаль, — сказал Игорь. — Видите ли, я — совладелец небольшой студии кабельного телевидения. Мы ориентируемся на традиционные семейные ценности, и есть у нас такая передача — «У камина»… То есть иногда мы называем ее «У камелька», но это в принципе одна и та же программа…

— И вы хотите, чтобы я в ней спела, да? — Ольга Анджелова не могла скрыть радости.

— Увы! — Игорь развел руками. — Если бы я знал, что к вам возможно обратиться, пока вы были в нашем городе… И, к тому же, мы, кабельный канал, обслуживающий заводской район, вряд ли смогли бы предложить вам гонорар, соответствующий вашему таланту…

— Что вы, что вы! — Ольга Анджелова энергично махнула рукой. — Когда я встречаю истинных ценителей, то готова петь и за минимальное вознаграждение. К тому же, — она внимательно поглядела на Игоря, — судя по вашему виду, вы не совсем бедствуете.

— Держим марку, — ответил Игорь. — Тем более что мы едем получать премию за лучшие программы. Знаете, на этой торжественной церемонии в Санкт-Петербурге, где будут награждаться, в разных номинациях, лучшие местные телестудии по всей стране.

— Как интересно! — воскликнула Ольга Анджелова. — Ты слышишь, дорогой? — повернулась она к мужу, впервые за все время разговора удостоив его внимания. — У нас есть возможность выступить на одном из лучших кабельных каналов страны! Да, кстати, познакомьтесь, мой муж и он же аккомпаниатор, Петр Васильевич.

— Игорь Антонович, — представился Игорь. И нахмурился, будто что-то вспоминая. — Но, насколько помню афиши, у вас ведь другая фамилия…

— Да, — кивнула певица. — Фамилия моего мужа — Сидоренко. Впрочем, как и моя — по паспорту, я имею в виду. Анджелова — это сценическая фамилия. Сами понимаете…

— Да, конечно! — энергично закивал Игорь. — Что ж, извините за навязчивость. Я надеюсь, у нас еще будет время пообщаться. Мы едем в соседних купе. Моего компаньона зовут Алексей. А эти ребята, они участники наших программ для детей, и без них бы нам не удалось сделать того, что мы сделали.

— Очаровательные детишки! — провозгласила Анджелова с такой же энергией, с которой делала все остальное. Если она хотела просюсюкать, то у нее это плохо получилось, но ребятам даже понравилось, что у певицы при всем ее желании не удалась попытка изобразить масленое умиление. Они терпеть не могли сюсюканья со стороны взрослых — «всяких у-тю-тю», как это называл Мишка, — и напористая Ольга Анджелова сделалась им немного посимпатичней. До этого момента они взирали на нее с тайным испугом, вроде как на акулу, которая проглотит — не заметит. Возможно, на них подействовал малость пришибленный и затюканный вид ее мужа и аккомпаниатора.

— Ну, ты поел? — осведомилась певица у мужа. — Тогда пошли!

И она величественно прошествовала из вагона-ресторана, на ходу благосклонно кивнув Полине и Витьке. Ее муж, судорожно допив чай, поспешил за ней.

— Мои поздравления, — сказал Игорь, возвращаясь за столик. — Ты попал в самую точку!

— А как вы догадались, что у ее мужа должна быть другая фамилия? — спросила Полина.

— Элементарно! — усмехнулся Игорь. — Анджелова — это настолько красиво, что явно — сценический псевдоним. И уж, конечно, ни одна уважающая себя певица — а наша новая знакомая ой как себя уважает! — не позволит «мужу и аккомпаниатору» выступать под тем же сценическим псевдонимом. Давайте лучше возьмем вам что-нибудь на десерт, вы это заслужили вашей сметливостью…

— Витька заслужил, — вставила справедливая Поля.

— Будем считать, что ты его вдохновляла на верные догадки, а значит, заслужила даже больше, чем он, — с шутливой галантностью сказал Игорь. — В общем, выбирайте себе что-нибудь на десерт, а я, так и быть, за компанию с вами выпью еще чашку кофе.

Ребята выбрали по «фруктовому ассорти под взбитыми сливками» (это оказалась смесь из замороженной клубники и долек абрикоса из компота, сдобренная сверху сливками из баллончика; все вместе это было очень вкусно, во всяком случае, на ребячий вкус), а Игорь, как и грозился, взял кофе двойной крепости. Пока ребята уплетали свои десерты, он размышлял, попивая кофе маленькими глоточками, а потом заговорил:

— Да, вот такая она, актерская судьба. Анджелову я знаю, по фамилии — и даже как-то раз слышал ее по радио, в программе «Мелодии прошлых лет», или «Неувядаемые мелодии», или как там ее. Неплохо поет, очень неплохо. И довольно знаменита была в свое время. Но ее слава упорхнула лет десять назад. Это мелодии не увядают, а люди… — Игорь пожал плечами. — Люди иногда могут не попасть в ногу с изменившимся временем. Я хорошо представляю, как они с мужем живут. Вечно на колесах, вечные разъезды из города в город — всюду, где директор филармонии, концертного зала или просто заштатного клуба хочет устроить программу «Для тех, кому за сорок» и где можно втиснуться со своим репертуаром. Провинциальные фестивали русской песни и тому подобные мероприятия, где принимают хорошо, но денег платят мало. Иногда — по концерту в день в течение месяца, а то, случается, и по два. И при этом надо держать марку, помнить, что ты «звезда эстрады», и во всем вести себя «звездно» — если хоть ненадолго перестанешь внушать это себе и другим, то вообще можно лишиться заработков. Вот так: как хочешь, так и крутись. Но у нее еще голос есть, музыкальный талант. А я с моими зайчиками и колобками быстро бы вышел в тираж, сидел бы на ролях «кушать подано», положив зубы на полку, — если б, конечно, не повезло сказочно, не заприметили бы меня в кино и не сняли в боевике. Но мало кому так везет, как Самсонову.

Ребята впервые видели Игоря таким грустным.

— А вам бы хотелось вернуться в актеры? — спросила Поля. — Ну, если б вам пообещали, что у вас как у актера все нормально сложится.

— Не знаю, — ответил Игорь. — Наверно, нет. Мне нравится то, чем я сейчас занимаюсь. Правда, я подумываю о том, чтобы появиться на экране ведущим одной из наших передач. Для детской передачи я мог бы появляться каким-нибудь волшебником или лягушонком. Вот вам и удовлетворение актерских амбиций. А главное, не надо будет тратиться на приглашение посторонних ведущих… Доели? Тогда пошли. Отпустим наконец другую половину вести светскую жизнь.

Игорь и ребята пошли в свой вагон. Когда они добрались, Витька кинул заинтересованный взгляд на последнее купе, но дверь была закрыта. Зато в следующем купе их встретил разъяренный (или делающий вид, что разъяренный) Алексей.

— Ты мне сюрприз подсуропил? — грозно спросил он у Игоря.

— Какой сюрприз? — Игорь малость растерялся. — Если ты о том, что мы были в ресторане слишком долго…

— Нет, я не о том! — прервал его Алексей. — Да хоть живите в вашем ресторане, хоть закопайтесь и сгиньте в нем, если вам так нравится! Я о том, что должен расхлебывать кашу, которую ты заварил, — и влипнуть я мог так, что хуже некуда!

— Что за каша? — Игорь встревожился.

— Еще спрашиваешь, — проворчал Алексей. — Лежу я, понимаешь, никого не трогаю — сплю, можно сказать, — как вдруг в купе вторгается бешеная тетка, которая знает меня по имени, и говорит, что согласна выступить перед нашим камином! Я хлопаю на нее глазами и ищу спросонья, где у нас в купе спрятался камин. А она тут же предлагает, пока мы от камина далеко, устроить показательный вечер цыганского романса у нас или у них в купе. Тут до меня начинает доходить, что к чему, и я рассыпаюсь перед ней в бессвязных благодарностях, а сам думаю только о том, как избежать этой пытки, поскольку, замечаю я, за мощной спиной тетки маячит лысоватый мужичок с гитарой, и гриф этой гитары выставляет в коридоре так, что ни пройти, ни проехать, ни сбежать. Единственно, что я мог пробормотать, — это что нужно тебя дождаться. Лысоватый мужичок сверкает на меня таким же сумасшедшим глазом, как и тетка, и, вообще, поворачивает гитару наперевес, грифом на меня, причем с обратной стороны, как будто это не гитара, а скорострельный пулемет. Или, думаю, он хочет выпад сделать, чтобы под дых засадить или глаз вышибить? Так сказать, «погасить» меня, чтоб я немедленно слушал их пение и не рыпался. Единственно, что меня успокаивает — что я стою дешевле этой гитары, поэтому их ущерб в любом случае будет позначительней, чем мой. Классная гитара, доложу я вам, из тех, что тянут на многие тысячи долларов — я-то в гитарах чуть-чуть разбираюсь. И тут я замечаю… — Алексей осекся, как будто чуть не сказанул лишнего. — Ну, то, что я заметил, — это нас никак не касается, это забота психованного мужичка… в общем, то ли им гитару стало жалко, то ли бог меня миловал, смягчив их неистовство, но они удалились достаточно мирно, заручившись моим обещанием, что весь наш вечер принадлежит им. Точнее, твой вечер, — мстительно добавил Алексей. — Я-то заранее их предупредил, что у меня болит зуб, голова и печень и что вообще меня, наверно, снимут с поезда на ближайшей станции с острым приступом аппендицита, если только подвернувшийся в поезде хирург не решится резать меня прямо в купе. И что я приглашаю их на операцию с таким же удовольствием, с каким они приглашают меня на вечер песни.

— Ты так и сказал? — ошарашенно спросил Игорь.

Ребята катались со смеху.

— Ну, может, и не совсем так, — сказал Алексей. — Я передаю тебе не букву, а дух разговора. Знаешь, что это означает? Или ты своими утомленными мозгами не способен разбираться в иносказаниях? Да, надо было крепко утомить мозги, чтобы превратить один из немногих вечеров, которые мы могли провести тихо и себе на радость в, — тут Алексей фыркнул, — вечер песни! Учти, я имею полное право удалиться в вагон-ресторан. И я удалюсь туда и, если надо, проторчу там хоть всю ночь. Чтобы не раздражать официантов, я не буду по-шараповски брать «чашечку кофе» на два часа сидения — я буду пить коньяк! И выпью две бутылки!

— Но ты сам был против того, чтобы брать коньяк в вагоне-ресторане… — заикнулся Игорь.

— Спасение собственной жизни дороже! — резко ответил Алексей. — Когда у человека вянут уши…

— Погоди, да ты ведь не знаешь, кто это! Это Анджелова!

— Анджелова? Гм… — Алексей задумался. — Вообще-то гитара у ее аккомпаниатора обалденная. Я бы и сам опробовал, только обычно посторонним до такой гитары и дотронуться не разрешают — и правильно делают. Видно, поэтому… Хотя я за это «поэтому» расстрелял бы… Ладно, Игорек, куда бы ты ни пошел, я с тобой — хоть на дорожный концерт, хоть в печь огненную!

— Вот и отлично! — рассмеялся Игорь. — Ребята еще не освободились?

— Нет, — ответил Алексей, — Груня рисует, а Мишка заговаривает зубы Самсонову, сыпля байками из шоферской жизни, чтобы Самсонов сидел спокойно и не вертелся. Я, во всяком случае, так это понимаю.

— Ну, ладно, — Игорь с облегчением рассмеялся. — В любом случае, они скоро освободятся. Тогда покормим наших работяг и предадимся цыганской грусти.

— Предавайтесь, предавайтесь, — проворчал Алексей. — Что до меня, то я с большим удовольствием предался бы цыганскому храпу. Я имею в виду, как это, — «Все цыгане спят непробудным сном». Дальше, кажется, про то, что «лишь один не спит…» — но это ко мне не относилось бы!

Тут в коридоре послышались легкие шлепки — кто-то бежал, — и в купе заглянул Мишка, растрепанный, как всегда.

— Порядок! — сообщил он. — Закончили! Валите смотреть портрет!

И все «повалили» смотреть портрет.

Семь человек (считая самого Самсонова) в двухместном купе — это получилось «чуть-чуть немного слишком», как иногда шутливо называют явный перебор. Но тут верна была старая пословица про то, что в тесноте, да не в обиде. Мощный Самсонов постарался затиснуться в самый угол, чтобы первым зрителям было сподручней рассматривать его портрет. Он весь сиял: ему самому портрет явно понравился, и даже очень. Груня изобразила актера мужественным и напряженным, готовым сорваться с места, как отпущенная пружина, и ринуться в бой. На его правом виске лежал яркий блик света, укрупняя и придавая объем обводам головы и подчеркивая его решительный характер. Одну руку он положил на откидной столик — и движение пальцев этой руки было схвачено и передано настолько живо, что прямо-таки в ушах звучала четкая барабанная дробь, которую они выбивают.

— Да-а… — первым нашел нужные слова Алексей. — Вот поглядел на этот портрет и понимаю, что вам не картонных бойцов с мафией играть надо, а Кутузова или Петра Первого. Ну, в крайнем случае, маршала Жукова.

Хоть этот комплимент и мог показаться несколько сомнительным, из-за намека, что сейчас Самсонов играет роли в основном избитые и изъезженные, но актер счастливо заулыбался.

— Вот именно! — пробасил он. — Я уж сколько режиссерам об этом твержу, но все боятся попробовать что-нибудь новое! А дай мне волю — я бы показал!..

— Восхитительно! — это, привлеченная шумом, из соседнего купе вышла Ольга Анджелова, посмотреть, что творится. — Какой чудесный портрет! Кто это нарисовал?

— Позвольте представить вам художницу, — Игорь указал на Груняшу. — Да и вообще позвольте вас познакомить. Владимир Самсонов, наш замечательный актер. Ольга Анджелова, наша знаменитая исполнительница романсов… Я думаю, вы узнали друг друга в лицо, так что и представлять не было надобности, но все-таки соблюдаю правила этикета, — добавил он.

Да, Игорь был еще тот хитрец и дипломат.

Алексей как-то приглушенно фыркнул.

— Да, конечно, — пробормотала несколько растерянно Анджелова. Она протянула руку пытающемуся привстать Самсонову — что из-за тесноты у актера не очень получалось, и Самсонов (с секундным замешательством, как показалось ребятам) эту руку поцеловал. Алексей опять издал приглушенный фыркающий звук — на этот раз совсем приглушенный, его расслышали только Витька и Поля, притиснутые у двери рядом с «телевизионщиком». — Прямо не знаю, чему больше изумляться, — продолжила Анджелова, — этой необыкновенной встрече или талантам этой восхитительной девочки. И главное, как быстро она рисует! Ведь буквально только что мы виделись в вагоне-ресторане… — она то ли совсем не заметила Полю, прикрытую от нее широкой спиной Алексея, то ли не разглядела, что обе девочки — на одно лицо. Самсонов удивленно взглянул на Анджелову и открыл рот, чтобы как-то отреагировать на ее последнюю реплику (наверно: «Какой вагон-ресторан! Девочка рисовала часа два…» — похоже, и он не успел разглядеть, что Груня и Полина — двойняшки), но певица уже звала, отвернувшись: — Петр, поди сюда, погляди, какое тут чудо!

Петр Васильевич тоже вышел в коридор и между многими собравшимися умудрился кое-как разглядеть портрет.

— Да, рисунок… — пробормотал он неопределенно, но вроде бы с долей восхищения.

На шум выглянули и другие пассажиры. Первым появился Сашок, переодевшийся к этому времени в «крутейший» адидасовский спортивный костюм, весь в фирменных лейблах. Костюм был ему немного великоват, и Сашку пришлось подтянуть его, в результате чего повыше локтей и под коленками образовались складки, вроде слоновьих. В этом не по росту большом костюме Сашок выглядел неуклюже и поувесистей, чем был на самом деле. Так что эта деталь, видимо, тоже была продуманная. Вообще, в своей роли он был великолепен.

— Что, типа того, за шум, а драки нету? — осведомился он. — А, портрет закончен? — И он стал протискиваться поближе к рисунку. — Пардон, мадам, — сказал он, отстраняя Анджелову и не обращая внимания на ярость, появившуюся на ее лице. — Ух ты! — Он широко расставил ноги, чтобы не потерять равновесие, и рассматривал рисунок с выражением величайшего изумления. — Во дает девка! Прямо как живой!

— Послушайте! — из соседнего — третьего — купе высунулась всклокоченная голова. То есть всклокоченная там, где на ней сохранялась растительность, потому что обладатель головы был лысоват. — Что за галдеж? Мы две ночи не спали, а сейчас, только уснули, как…

— Кто там вякает? — вопросил Сашок, не поворачивая головы. — Спать ему, видишь, не дают. Закрой дверь и спи, кто тебе мешает?

— Да как вы смеете?… — Лысоватый мужик задохнулся от гнева. Своего оскорбителя он не видел, но слышал все очень отчетливо, потому что после его жалоб на несколько секунд воцарилась тишина.

— Охолонь, папаша! — сказал Сашок, выбираясь в коридор. — Я, может, тоже спать хочу, а ты так храпишь за стенкой, что хоть кляп тебе вставляй. А?

На шум уже спешил проводник, а из первого купе выглянули два здоровых молодых мужика, похожих друг на друга почти как две капли воды. Однако у одного из них на лице уже прорезались морщины, а у второго оно было гладким, простодушно-розовым.

— Чего не поделили, ребята? — спросил один из них.

— Порядок, никакого базара, — небрежно махнул им рукой Сашок. — Чего трясешься? — обратился он к лысоватому мужику, которого и впрямь трясло от возмущения, при этом лысоватый мужик издавал лишь какие-то нечленораздельные звуки, потому что от полноты эмоций он потерял дар речи. — Закрывай дверь и спи. Велика надобность — тебя тревожить.

— Пожалуйста, разойдитесь и успокойтесь, — обратился к собравшимся проводник. — Очень вас прошу.

Здоровые мужики, поняв, что их вмешательство не требуется и приведет только к еще большему бардаку, хмыкнули и опять исчезли в своем купе.

А из третьего купе донесся второй голос, Похожий на глухой медвежий рык. Что он бурчал, было не очень понятно, но лысоватый мужичонка, побледнев, вышел в коридор, плотно прикрыл за собой дверь и обратился к собравшимся:

— Я вас очень прошу!.. Видите ли, я сопровождаю очень важного человека, и, если ему что-то будет мешать или раздражать, то в первую очередь я по шапке получу! Лично я не против, и время сейчас детское, но он требует прекратить шум, и я…

— Секретарь, типа, да? — с прорезавшимся сочувствием спросил Сашок.

— Ну да, пресс-секретарь, и вообще… — лысоватый беспомощно развел руками. — Вы поймите, я человек мирный, но с меня требуют…

— Заметано, братан! — Сашок хлопнул его по плечу. — Иди отдыхай.

Лысоватый с облегчением перевел дух и исчез в купе, плотно прикрыв за собой дверь. Проводник, вздохнув с не меньшим облегчением, вернулся к титану и продолжил готовить вечерний чай. Сашок повернулся к окружающим:

— Это, типа того, урывать надо таких козлов, как ентот начальник ентого секретаря. Погнал мужика в разборку, а сам храпит. А куда ему в разборки ходить, когда он только дребезжит и его двумя пальцами переломишь? Но таким начальничкам надо всем показать, какие они крутые, иначе не успокоятся. Отдыхайте, братва. Если что, меня зовите.

Он уже взялся за ручку двери своего купе, когда услышал, как Витька спросил у Игоря:

— Да, а как же теперь с концертом быть? Ведь слышно будет!

— С каким концертом? — заинтригованный Сашок вернулся на шаг назад.

— С замечательным! — выступил вперед Мишка. Ему ужасно хотелось подыграть Сашку. — Русского цыганского романса.

— Это кто ж петь будет? — с подозрением спросил Сашок.

— Позвольте представить вам, — торжественно вмешался Игорь. — Ольга Анджелова!

— Чего-чего? — Сашок протер глаза и для устойчивости растопырил ноги. — Брось заливать! Быть такого не может!

— Почему же не может? — спросила Груня, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Вид у Сашка был обалделый донельзя — то, что надо!

— Да… Это… — Сашок уцепился за поручень у окна. — Тут и Самсонов, тут и Анджелова… Я ж мальцом, помню, от ее романсов тащился, у предков пластинка была. С тех пор для меня лучше этого, как его… ну, «Ехали на тройке с бубенцами» и всякого такого… ничего нет! Это ж… это ж со слезой все, не то что нынешнее! Так это вы? — Он глядел на Анджелову, разинув рот, и все его лицо выражало такой восторг, что певица оттаяла и простила ему бесцеремонное вторжение в купе. — И вы будете петь?

— Право, не знаю, — ответила Ольга Анджелова. — Вообще, в вагонах требуют полной тишины с одиннадцати вечера, а до этого петь можешь, если не особенно мешаешь соседям. Ведь до одиннадцати и радио в купе играет… Но, вы ведь понимаете, хоть до одиннадцати времени еще очень много, однако этот большой начальник может и сейчас поднять шум…

— Да начхать на него! — возмутился Сашок. — Вы пойте, а если он только пикнет… — и он двумя пальцами изобразил «козу».

— Нет-нет, такого не надо, — быстро сказала Анджелова. — Ведь если выйдет скандал, концерт все равно будет испорчен. Настроение пропадет, понимаете, а без настроения не споешь.

— И вообще, не стоит наживать лишние неприятности, если можно их избежать, — сказал Игорь.

— Угу… — Сашок задумался и почесал в затылке. — Ну, не хотите, так не силком вас тащить… Хотя… — он просиял. — Сейчас все решим! Еще тот концерт будет! Ждите меня!

Он похлопал себя по пузу, что-то проверяя.

— Лопатник на месте, — сказал он. — Сейчас сделаем. Чтобы я, да не услышал живую Анджелову… — и, захлопнув дверь своего купе, он устремился по коридору и через две секунды исчез в следующем вагоне.

— Интересно, куда это он? — растерянно спросила Анджелова.

— Кажется, я догадываюсь, — сказал Самсонов. — Но не буду опережать события.

— Что ж, подождем, — сказал Алексей. — А пока, братцы-кролики, кого мне там вести на кормежку? Агриппина, Михаил, за мной, шагом марш!

— Сейчас, — сказала Груня. — Только соберу здесь все и рисунок аккуратно уложу в альбом, чтоб не помялся…

— Уложишь? — Самсонов удивился и, кажется, немного расстроился. — То есть унесешь?

— Ну да, — сказала Груня. — Ведь я…

— Да, конечно, — кивнул Самсонов. — Мы договаривались, что я тебе надпишу рисунок и он останется у тебя, с моим автографом. Но он мне так нравится, что…

— Хорошо, пусть он остается у вас, — согласилась Груня. — Но тогда утром мы сделаем еще один, ладно?

Витька, воспользовавшись суматохой, быстро подтолкнул Полину, чтобы она двигалась в купе. До этого Полина была настолько прикрыта спинами Алексея и самого Витьки, что ни Самсонов, ни Анджелова, ни ее муж не обращали на нее особого внимания и не замечали, что девочки похожи как две капли воды. Но сейчас это могли заметить в любой момент — достаточно было мимолетного взгляда, — а Витьке хотелось пока держать это в тайне.

Поля поняла его и быстро ретировалась в «девчоночье» купе. Витька заглянул к ней минут через пять, когда Алексей увел Мишку и Груню в вагон-ресторан, Игорь остался беседовать с Самсоновым, а Ольга Анджелова с мужем удалились к себе, внутренне настраиваться на концерт, если он все-таки состоится, как объяснила певица. Кажется, она безоговорочно поверила в возможности Сашка все организовать и уладить все проблемы.

— Почему ты не хочешь, чтобы знали, что мы с Груней двойняшки? — спросила Поля.

Витька закрыл за собой дверь и заговорил, понизив голос:

— Так, на всякий случай. Из чистой предосторожности, понимаешь? Вдруг это нам еще пригодится, чтобы разыграть какой-нибудь хитрый трюк? Ты ведь посмотри, что получается. Раз Сашок начал свой маскарад еще в поезде, а не по прибытии на место, значит, уже здесь ему нельзя быть самим собой. Так?

— Хочешь сказать, где-то рядом с нами едет преступник, за которым Сашок следит? — у Поли от волнения перехватило дыхание.

— Вот именно. И не «где-то рядом», а в нашем вагоне. Иначе бы Сашок сел в другой вагон. Ему ж надо неотлучно держать преступника под присмотром. Так?

— Так, — согласилась девочка.

— И еще одно. Сашок замаскировался не кем-нибудь, а «новым русским». Выходит, именно «новому русскому» легче всего войти в доверие к преступнику… Или, во всяком случае, следить за ним, не возбуждая никаких подозрений. Потому что для преступника такой оболваненный «браток» — это что-то свое, привычное… Так?

— В общем так, — опять согласилась Поля. — Но ведь может быть, что Сашок играет уже сейчас не потому, что преступник в поезде, а чтобы получше войти в роль к моменту прибытия на место.

— Сомневаюсь, — ответил Витька. — Если бы это было так, Сашок не отрывался бы на всю катушку! Не играл бы так колоритно, привлекая к себе всеобщее внимание. И потом, Крокодил Гена не сделал бы нам такой строгий знак ни за что не узнавать Сашка. Если бы совсем рядом не было преступника, то уж с нами Сашок мог бы ненадолго становиться самим собой. Но он ни на секунду не выходит из роли! Теперь — два других вопроса. Первый — что здесь делает этот преступник, какие преступления он совершил и почему его нельзя было арестовать сразу. И второй вопрос — кто этот преступник? На первый вопрос ответ, по-моему, ясен.

— И какой он, этот ответ? — спросила Поля.

— Отдел Крокодила Гены в основном, насколько мы знаем, специализируется на борьбе с наркотиками. Скорей всего, преступник — наркокурьер, которого нельзя арестовывать, пока он не доведет товара до получателей. «Новый русский» не вызовет у наркокурьера никаких подозрений — даже если будет навязывать наркокурьеру свою компанию, так?

— Так, — кивнула Поля. — Действительно, с этим все ясно. А кто преступник?

— Вот это мне и хочется выяснить. Ну, просто из любопытства. Мы можем почти наверняка сказать, что преступник — кто-то из едущих в нашем вагоне. Давай смотреть. Первое купе — два здоровых лба. Второе купе — сам Сашок. Третье купе — начальник со своим секретарем. Четвертое купе — Самсонов. Пятое купе — Ольга Анджелова с ее мужем. Шестое, седьмое, восьмое купе — мы. Девятое купе — мать с дочерью. Ну, кого бы ты выбрала?

— Здоровых лбов из первого купе, — уверенно сказала Поля. — Они подходят больше всего.

— Я тоже так думаю, — кивнул Витька. — И обрати внимание, они сидят, закрывшись в своем купе и ни на что не реагируя. Только мощный скандальчик, который поднял Сашок, заставил их на секунду высунуться из логова — и ведь сразу же назад спрятались. Если Сашок ведет себя так, чтобы привлечь их внимание и набиться к ним в гости, — тогда все понятно.

— Но если все понятно, то над чем же голову ломать? — недоуменно спросила Поля.

— Да просто хочется убедиться, что мы правы, — сказал Витька. — Никуда не влезая, естественно. Тут такие дела, что нам влезать нельзя, это и ежику очевидно. Но разве тебе самой не интересно узнать наверняка, кто здесь наркокурьер?

— Так мы уже решили, что эти типы из первого купе… — заикнулась Поля.

— Вот это и надо проверить! — возразил Витька. — А если Сашок сам не знает, кто из находящихся в вагоне — наркокурьер? Если ему поручено это выяснить? Тогда мы ему поможем! Но, разумеется, действуя тихо-тихо…

При этих словах — «тихо-тихо» — в дверь их купе раздался тихий стук.

— Да, войдите! — крикнул Витька.

Ребята ждали кого угодно, только не того человека, который вошел. Это был Петр Васильевич Сидоренко, муж Ольги Анджеловой.

— Здравствуйте, ребятки, — робко и как-то растерянно проговорил он.

— Здравствуйте… — ответили хором Витька и Поля. И замолкли, с любопытством ожидая, что будет дальше.

Сидоренко сел на койку и вздохнул.

— Может, и неправильно, что я к вам обращаюсь, — сказал он, — но я подумал, что у вас, ребятишек, глаза острые. Вы всюду снуете, все вам любопытно… Да и не выдадите вы меня. Это у взрослых бывает, что выдают друг друга, а у ребят это как-то не принято… В общем, вот я и подумал… — повторил он и умолк, собираясь с мыслями.

— Кому вас не надо выдавать? — спросил заинтересованный Витька.

— Жене, — вздохнул Петр Васильевич.

— В чем? — не выдержала Поля. — То есть, что вы такого сделали?

Петр Васильевич поглядел на нее, и в его глазах мелькнуло легкое недоумение. Ведь вроде бы эта девочка ушла в ресторан… Неужели так быстро вернулась? Но ему, в его состоянии, было не до того, чтобы думать о постороннем.

— Я съел пирожное, — горестно сообщил он. — Даже два. И, более того, — тут он совсем боязливо оглянулся и понизил голос до шепота: — Перед этим я ел хлеб с салом!

Ребята не выдержали и прыснули.

— Ничего смешного, — обиделся Петр Васильевич. — Жена держит меня на строгой диете, потому что считает, что мужчине моего возраста вредно набирать лишний вес. Если она узнает, что я нарушил диету… — он содрогнулся. — А я не могу не нарушать, мне есть хочется! И даже… — Он задумался на секунду и рубанул решительно, сплеча: — Не есть, а жрать!

Ребята серьезно кивали, изо всех сил стараясь не заржать. Ведь сам Петр Васильевич относился к этой проблеме очень серьезно, почти как к трагедии.

— Так при чем тут мы? — спросил Витька.

— Вот к этому я и подхожу. Вы не замечали, не крутился ли кто-нибудь около нашего купе? Или, может, шум какой слышали? Или… — он с надеждой глядел на ребят. — Ну, хоть что-нибудь. Посторонний в вагоне или там… — Петр Васильевич запнулся, подыскивая нужные слова. — Видите ли, я… Словом, кто-то побывал в нашем купе, пока нас не было. Но я не могу сказать об этом жене без того, чтобы не выдать себя. Тут… — И он торопливо заговорил, не дожидаясь вопросов изумленных ребят: — Я успел съесть на вокзале два пирожных «картошка» и бутерброд с салом, а еще два пирожных и два бутерброда… с ветчиной и с копченой колбасой, — сообщил он с отчаянием и проглотил слюнки, — мне запаковали в отдельный пакетик, и я его спрятал… внутрь гитары! Я еще в гостинице снял струны, сказав, что их все надо будет перетягивать — я иногда так делаю, когда знаю, что могу оказаться возле вокзального буфета или подобной точки без присмотра жены — поэтому мне не составило никакого труда спрятать пакетик в отверстие в корпусе гитары, струны не мешали. Гитара — это единственное место, в которое жена не догадывается заглядывать, чтобы проверить, не… не обжираюсь ли я тайком, — добавил он в виде пояснения, которое посчитал необходимым. — Я надеялся тихо попировать вечером, когда жена выйдет из купе. Но тут зашел разговор об этом вечернем концерте и жена велела мне заранее подготовить гитару. Ну, я и поспешил в купе, чуть ее обогнав, — мне ведь еще надо было достать мой тайный запасец и перепрятать куда-то. Я расстегнул чехол — и ахнул… не вслух, конечно, ахнул, а про себя! Струны на гитаре были натянуты, и вполне качественно! Но и это не главное! Вся гитара была в жирных пятнах от раздавленных пирожных — будто кто-то залез рукой внутрь корпуса, нащупал пакетик, попробовал его вытащить и раздавил пирожные в руках! И после этого, зачем-то натянув струны и запаковав гитару назад в чехол, сбежал. Я тут же кинулся к ящику для мусора, ну, к тому, что в конце коридора возле туалета, поднял крышку ящика — и точно! Мои пирожные, все раздавленные и слипшиеся с бутербродами, которые тоже были в оч-чень жалком виде, покоились в этом ящике. Я поспешил назад в купе, протер гитару, еще раз проверил, как она настроена. Жена, конечно, удивилась, что струны на месте — она ведь помнила, как я их снимал, — но мне удалось убедить ее, что я их поставил заново перед самым отъездом. Меня очень взволновала эта история, и у меня язык чесался рассказать обо всем жене и попросить проверить, не пропали ли деньги и ценные вещи, но страх перед нагоняем удерживал меня. Я как бы ненароком заглянул в сумку с деньгами и документами, в чемодан, где лежало еще кое-что ценное. Все было на месте. Но я до сих пор не могу успокоиться. Вот я и подумал… вдруг вы сумеете как-нибудь мне помочь, чтобы у меня от сердца отлегло. Потому что ни к кому… ни к кому взрослому я просто не решусь обратиться! И из страха, что до жены дойдет, и вообще не хочу выставлять себя на посмешище.

— Но ведь все это могло произойти только тогда, когда и вы, и мы были в ресторане, — указал Витька. — Так что видеть мы ничего не могли.

— Вы не могли, но могли ваши приятели, — ответил Петр Васильевич. — И потом, вы ведь могли бы разведать, повертеться… заглянуть в соседние вагоны, может быть!

Вдруг вам удастся выяснить, кто мыл руки в нашем туалете в то время, когда мы были в ресторане. Дети могут задавать такие вопросы и совать нос туда, где взрослый получит по шапке. А еще, если б вы могли постоянно приглядывать за нашим купе. Ну, то есть не постоянно, а, скажем, когда завтра утром мы пойдем завтракать в вагон-ресторан или еще куда-нибудь отлучимся. Ведь это… Это мог сделать либо псих, либо хулиган! Причем скорее псих, чем хулиган, — он так аккуратно и бережно поставил струны и настроил гитару, что на хулигана совсем не похоже. Но если это псих, сдвинутый на любви к хорошим музыкальным инструментам, — то это вообще страшно! Сейчас он не забрал гитару — а вдруг он посреди ночи пожалеет об этом и явится к нам, решив, что ему такой инструмент нужнее, чем мне, и что я его недостоин! Он ведь просто-напросто прирежет нас во сне! Нет, если мы не выясним, кто это сделал, я всю ночь глаз сомкнуть не смогу!

— Да, — сказал Витька. — Очень странная история. Но я бы на вашем месте обратился к охране поезда. Ведь сейчас в каждом поезде есть несколько нарядов транспортной милиции. Я думаю, они быстро отыщут шутника.

— Обращаться с таким нелепым случаем? — Петра Васильевича опять передернуло. — Что я им скажу? Помогите найти того, кто раздавил пирожные, спрятанные в гитаре?

— Но ведь в любом случае этот кто-то незаконно проник в чужое купе, — рискнула заметить Поля.

Петр Васильевич с глубокой грустью поглядел на нее.

— Я уже сказал, что не хочу становиться посмешищем. И могу это повторить еще раз. Вся надежда на вас, ребята!

— Хорошо, — сказал Витька. — Мы постараемся.

— Только никому из взрослых ни гу-гу! — обеспокоенно предупредил Петр Васильевич.

— Разумеется, — кивнул Витька. — Мы расскажем только нашим друзьям. Они в это время были в вагоне — может, что-нибудь и заметили.

— Спасибо вам! — с чувством сказал их собеседник — муж, аккомпаниатор и человек, замученный диетой. — Я буду намного спокойнее себя чувствовать, зная, что вся ваша гоп-команда стоит, как говорится, на стреме. Да, Ольге я сказал, что хочу расспросить вас о вкусах ваших старших товарищей — ну, этих, руководителей телеканала, — чтобы знать, как построить концерт и с каких песен начинать. Об этом мы и говорили. Поняли?

— Поняли, — закивали ребята.

— Очень на вас надеюсь, — сказал, поднимаясь, Петр Васильевич. — И надо ж, чтоб приключилась такая история! Рассказал бы мне кто — я бы решил, что такого быть не может. А ведь вот…

Опять горестно вздохнув, он покинул купе.

— Ну и ну! — Витька и Поля поглядели друг на друга. Потом Витька фыркнул, Поля тоже, и их долго сдерживаемый смех прорвался наружу. Но смеяться они все-таки старались потише, ведь купе Анджеловой и Сидоренко было за стенкой, и супруги могли услышать слишком громкий хохот. Когда они отсмеялись, Витька сказал:

— А смешного во всем этом деле все-таки мало.

— Ты думаешь, за этим скрывается что-то серьезное? — испуганно спросила Поля.

— Думаю, да, — кивнул Витька. — Смотри, что получается. Сашок выслеживает наркокурьера, который едет в нашем вагоне. И в нашем же вагоне кто-то проникает в чужое купе, залезает внутрь корпуса гитары — идеального тайника для провоза наркотиков, согласись, — радостно выхватывает пакетик с пирожными и бутербродами, раскурочивает его так, как будто внутри пирожных рассчитывает что-то найти, и, обманувшись в своих надеждах, в ярости убегает, по пути выкидывая пирожные и слипшиеся с ними бутерброды в мусор. Что этот некто думал найти? Запаянные пластиковые капсулки с героином, спрятанные внутри пирожных? Что-то подобное?

— Ты не преувеличиваешь? — осторожно спросила Поля.

— Может, и преувеличиваю. Но, согласись, тут и преувеличить не грех. И зачем этому некто понадобилось натягивать струны?

— Да, — согласилась Поля. — Это страннее всего.

— То-то и оно, — вздохнул Витька. — Что ж, если ты не против, я пойду в свое купе и немного поразмыслю над этим делом.

— Ты не думаешь, что нам надо нарушить обещание, данное Петру Васильевичу, и рассказать об этом Сашку? — спросила Поля. — Ведь если ты хоть сколько-то прав, то Сашка эта история должна касаться напрямую.

— И об этом я тоже поразмыслю, — сказал Витька. — Крутится у меня что-то в голове, только никак ухватить не могу!

— Ну, ты ухватишь и все сообразишь, ты ведь умный! — искренне сказала Поля.

Витька пользовался заслуженной репутадней самого головастого из всех друзей. Башка у него и впрямь варила здорово. Можно напомнить, что и во время предыдущего детективного расследования «великолепной четверки» все самые блестящие догадки принадлежали Витьке. Зато если надо было действовать — тут не находилось равных Мишке.

Витька кивком головы поблагодарил Полю за такую веру в него и открыл дверь купе, чтобы перейти в «мальчишечье». И едва успел прижаться к стене — по коридору двигался Сашок, широко расставляя ноги, растопырив руки и не обращая внимания ни на кого и ни на что вокруг.

— Посторонись, пацан! — бросил он на ходу. И, миновав Витьку, постучался в дверь следующего купе.

— Да, кто там? — послышался голос Ольги Анджеловой.

— Я это! — с широкой ухмылкой ответил Сашок. — Порадовать вас спешу!

— Порадовать? — Дверь купе отворилась, певица наполовину вышла в коридор. — Чем?

— Да тем, что все схвачено! — весело сообщил Сашок. — Мы, это, вагон-ресторан под концерт арендуем.

Когда пообедавшие узнали о причинах общего веселья и пожалели, что их не было при всем этом «буйном великолепии жизни», как выразился Алексей («И надо ж было, чтоб именно в это время нас отправили обедать — это ты, Игорек, специально нам подгадил!» — ворчал он, и Мишка с Груней были с ним, в общем, согласны), решено было взять паузу перед концертом.

— Концерт получится поздний, так что лучше вам подремать или хотя бы поваляться, чтоб сил на него хватило, — напутствовал ребят Алексей. — Так что попробуйте закрыть глазки и отключиться от мира… Если, конечно, они не поднимут очередной шухер. С них станется, — кто были эти «они», Алексей не конкретизировал, но ребята поняли, что он хочет сказать.

— Я только не понимаю, — проговорил Мишка, — почему эта драка спортсменов произошла из-за денег? То есть какое отношение имеют деньги к «поправке на ветер» и тому подобному, о чем они кричали друг другу?

— А чего тут понимать? — усмехнулся Алексей. — Они участвовали в каком-то коммерческом турнире с неплохим призовым фондом. Турнир проходил где-то за границей, поскольку, во-первых, они упомянули канадцев, и, во-вторых, у наших коммерческих турниров не такой призовой фонд, чтобы квасить друг другу морды. Кроме турниров в Москве и Санкт-Петербурге, я имею в виду. Я бы предположил, что турнир проходил в Японии или Китае, поскольку они едут с востока на запад. Скорей всего, самолетом долетели до нашего города и пересели на поезд. Они заняли, скажем, не второе место, на которое рассчитывали, а третье — а это огромная разница в призовых деньгах. Вот и стали обсуждать, сперва мирно, из-за чего они недополучили очень большую сумму — из-за поправки на ветер, за которую отвечал один из них, или из-за того, что другой выбился из ритма. Дискуссию открыли, надо полагать, еще в самолете, решая этот вопрос как научно-теоретический. Кончилось тем, что их дискуссия достигла «апофегея». А теперь они должны прийти к… к консенсусу — мрачно хмыкнув, заключил Алексей, — при участии миротворческой миссии в составе нашего знакомого. Так, кажется, политики выражаются? Устраивает такое объяснение?

— Устраивает, — сказал Мишка. — И как вы все это знаете?

— Компьютерные мозги, — ввернул Игорь.

— При чем тут «компьютерные»? — слегка обиделся Алексей. — Нормальная логика.

На том все ребята и удалились в «мальчишечье» купе, где Витька и Полина пересказали Мишке и Груне трагикомическую повесть Петра Васильевича, а заодно Витька поделился своими соображениями.

— Да, — сказал Мишка, вдоволь отсмеявшись, — здорово получилось, что пассажиры нашего вагона практически не видели девчонок вместе и никто не знает, что они — близняшки. Это можно будет как-то использовать… Но тут надо подумать, как это сделать, — ведь мы можем так навредить Сашку, что он с Крокодилом Геной шкуру с нас спустит!

Как видим, и бесшабашному Мишке не было чуждо благоразумие.

— А я считаю, что если мы можем установить, кто из находящихся в вагоне — курьер наркомафии, то мы должны это сделать! — заявила Груня. — И у нас есть один след! Раз этот человек хорошо умеет натягивать струны на гитаре — значит, он имеет какое-то отношение к музыке! Нам надо выяснить, кто из пассажиров вагона получал музыкальное образование или, там, в каких-нибудь ансамблях играл! А потом приглядеться к этому человеку попристальней!

— И что потом? — спросил Витька.

— По-моему, совершенно ясно! Мы намекнем Сашку, что знаем, кто этот человек, и, может, он будет нам благодарен! А дальше будем действовать, как он скажет. Или, если он велит не вмешиваться, то будем сидеть сложа руки. Но, в любом случае, мы будем это знать! Потому что меня просто сжигает от любопытства, кто же преступник, и я не успокоюсь, пока не узнаю — хотя бы сама для себя!

— Сашок будет нам благодарен в том случае, если не знает, кто курьер, и находится в поезде, чтобы это выяснить, — задумчиво сказал Витька. — Но, если он уже это знает и следит за ним, то наше излишне активное вмешательство может лишь вставить ему палки в колеса. Тогда разозлится он на нас — ой как разозлится!..

— Знает — и нам не скажет? — возмущенно фыркнул Мишка.

— А кто ты такой, чтобы тебе говорить? — резонно возразил Витька, а девочки покатились со смеху.

— Ой, Мишка, ну, ты даешь! — махала рукой Груня.

— Да ну вас… — пробормотал Мишка. Он и сам понимал, что сгоряча сморозил глупость. Как может сотрудник спецслужбы делиться с детьми секретной оперативной информацией? Да если б он поделился с ними, даже из лучших побуждений — чтобы ребята помогли ему следить за преступником, — то Крокодил Гена голову ему бы потом оторвал, и правильно сделал бы! Достаточно и того, что они пересеклись в одном вагоне. Уже одно это, наверно, заставляет нервничать и Сашка, и Крокодила Гену: а вдруг дети где-нибудь проколятся? Машинально окликнут Сашка его настоящим именем, например… Поэтому не стоит доставлять им излишних хлопот, они не в игрушки играют. Но, с другой стороны, Груня права — очень хочется знать, кто преступник!

— По-моему, нам лучше ничего не предпринимать, — заметила Поля.

— А мы ничего и не предпринимаем! — сказал Витька. — Но думать нам никто не может запретить. Вот и подумаем, кто может быть самой вероятной кандидатурой на роль преступника. Мы грешили на спортсменов из первого купе, но теперь у меня появляются сомнения, они ли это…

— А почему бы не они? — вопросил Мишка. — Я верю в догадку Алексея, что спортсмены едут откуда-то с Востока, из Китая или Японии. То есть из района «золотого треугольника», про который пишут, что огромное количество наркотиков идет оттуда. И потом, спортсменам часто выдают загранпаспорта особого образца, и с этими паспортами их не очень досматривают на таможнях. Идеальные курьеры!

— Не знаю… — Витька покачал головой. — Если бы они были курьерами наркомафии, то вряд ли бы стали так переживать из-за неудачи на коммерческом турнире и недополученных денег. И уж тем более не стали бы так глупо «засвечиваться», молотя друг другу морды.

— А по-моему, эту историю можно истолковать и по-другому, — упорствовал Мишка. — Раз люди так переживают из-за каждой копейки, то, выходит, их можно соблазнить хорошими деньгами, чтобы они перевезли наркотики!

— Я не думаю, что это называется «переживать из-за каждой копейки», скорее… — заспорил Витька, но его перебила Груня:

— Может, так, а может, и нет, но давайте не зацикливаться на спортсменах, нам еще кучу народу надо перебрать, и мы до конца пути не справимся, если каждого будем обсуждать по три часа! Я предлагаю оставить спортсменов под подозрением — и двигаться дальше! Второе купе — это Сашок, третье… Кто у нас следующие? Этот начальник с его секретарем? Очень подозрительная пара!

— Да, — согласилась Полина. — Секретарь еще ничего, весь забитый какой-то… «затюканный», как Сашок сказал, а начальник мне очень не понравился! Вы бы видели этого… эту рожу! — Тихая и избегающая грубых выражений Поля долго искала, что можно сказать помягче вместо «рожа», но так и не нашла, и, в итоге, слово «рожа» прозвучало у нее с особым ударением.

— Вот только непонятно, зачем крупному начальнику выступать в роли курьера наркомафии, не того он поля ягода, сразу видно, — заметил Витька.

— А его секретарь? — спросил Мишка. — Слишком он какой-то пришибленный и кланяющийся, а поговорку про то, что «в тихом омуте черти водятся», еще никто не отменял, так? И кто подумает на этакого хлюпика, старающегося всем угодить, что он перевозит наркотики? И тут еще вопрос, без ведома своего начальника он может этим заниматься или с ведома! Я бы обоих оставил под подозрением.

— Я не против, — сказал Витька. — Следующий кто? Самсонов?

— Ну, Самсонов никак не может быть курьером наркомафии, факт! — твердо сказал Мишка.

— Кроме того, у него есть алиби, — добавила Груня. — Когда некто шуровал в купе Анджеловой и Сидоренко, Самсонов позировал мне! И ни на секунду не вставал с места и не выходил из купе.

— Самсонова отметаем, — кивнул Витька. — Потом… потом идут сами Анджелова и ее муж.

— Ну, их-то сразу можно отмести, — рискнула высказать свое мнение Поля.

— Не уверен, — Витька покачал головой. — Тут надо вот что учитывать. Во-первых, они много разъезжают по стране по своей профессии, поэтому могут перемещаться из города в город, не вызывая ничьих подозрений. Во-вторых, как мы поняли, дела у них не ахти, деньги даются с боем… с потом и кровью, так сказать, если верно предположение Игоря, что они и в маленьких клубах выступать соглашаются. А к Игорю стоит прислушаться, он в таких делах знаток. И при этом им надо поддерживать определенную видимость, жить на уровне, который положен для эстрадной «звезды», пускать пыль в глаза, чтобы с ними больше считались. Давая концерты в сельских клубах, на билеты в СВ не заработаешь! В общем, жизнь могла их так прижать, что они вынуждены были согласиться на дополнительный заработок, пусть и незаконный…

— Но ведь к ним в купе и залезли, и сам Петр Васильевич обратился к нам в таком испуге! — обычно Поля никогда никому не возражала, но тут решилась возразить. К Ольге Анджеловой она испытывала сложные чувства, от страха до иронии и от иронии до уважения, а Петра Васильевича ей стало просто жалко. Все-таки жизнь у него была — не позавидуешь!

— Согласен, — сказал Витька. — Но мы не знаем, откуда взялся этот испуг!

— Что ты имеешь в виду? — чуть не в один голос спросили его друзья.

— Только то, что факт остается фактом: в гитаре кто-то копался, и этот кто-то принял ее за тайник! А если она и служила тайником? Если внутри пирожных и впрямь были спрятаны герметичные пакетики с героином? И теперь Петра Васильевича трясет от ужаса, потому что товар ведь надо передать по назначению! А с теми курьерами, кто лишился товара в пути, при любых обстоятельствах разговор короткий — это мы с вами знаем, сколько об этом и писали, и по телевизору показывали! И он решает использовать нас, чтобы мы, проникнувшись сочувствием к нему и горя желанием помочь, нашли человека, который похитил наркотики! Но если наркотики взял тот, кому не положено было их забирать, то ответ может быть только один — их забрал Сашок! В таком случае, Сашку повезло, что с ним едем мы, знающие, кто он такой, а не какие-нибудь другие ребята! Ведь если бы на нашем месте были другие и Петр Васильевич обратился к ним, они вполне могли бы, из самых лучших побуждений, разоблачить для него Сашка — то есть, выдать Сашка наркомафии!

Ребята содрогнулись от такой перспективы, пусть и воображаемой, и глубоко задумались. Через некоторое время Груня произнесла:

— И все-таки, мне кажется, что ты не прав. Сашку не было никакого смысла тайком забирать наркотики, ему важнее, чтобы они доехали в целости и сохранности, — и захватить получателя. И потом, почему струны на гитаре оказались натянутыми? Такую деталь не придумаешь — да и просто глупо придумывать! Нет, мне кажется, Петр Васильевич рассказывал правду, и единственное, чего и кого он боится, — это собственной жены!

— Тоже согласен, — сказал Витька. — Но ведь с этой гитарой слишком темная история, чтобы оставлять ее без внимания. Кто-то решил, что внутри гитары должны быть спрятаны наркотики. Допустим, не Сашок. Тогда кто?

— Я ж говорю, музыкант какой-то! — уверенно заявил Мишка. — Не гадать надо, а действовать. Быстро выяснить, кто из пассажиров сечет в музыке и в игре на гитаре настолько, чтобы настроить профессиональный инструмент, — а уж зачем ему понадобилось лазить в этот инструмент, мы без проблем докопаемся!

— Так уж и без проблем? — несколько насмешливо спросила Груня.

— Ну, почти без проблем, — ответил Мишка. — Когда знаешь, кто, то в два счета сообразишь, зачем и почему.

— В общем, — подытожил Витька. — Анджелова и ее муж скорей всего ни при чем, но окончательно снимать с них подозрение мы не можем. Кто у нас там дальше?

— А дальше — наши купе идут, вплоть до последнего, — сказала Груня. — А в последнем — две женщины. Мать с дочерью, по всей видимости. Мы их видели только мельком, поэтому ничего определенного сказать не можем. Когда у них дверь была приоткрыта, совсем недолго, то мать, совсем старая, лежала, а дочь — молодая женщина — сидела у окна и читала книгу. Так на вид они очень приятные. Но кто знает?

— Вот именно, кто знает, — кивнул Мишка. — Ведь мафия использует для перевозки наркотиков самых разных людей. И старается подбирать таких курьеров, внешность которых вызывает доверие.

— Будем считать, что последнее купе — это наша «темная лошадка», — сказал Витька. — Итак, что у нас получается?

— Четыре купе, — сказала Поля. — Девять минус мы, Самсонов и Сашок. Все остальные так или иначе не исключены.

— Осталось решить, с какого купе начать, — сказала Груня.

— А что тут решать? — осведомился Мишка. — Подозрительных купе — четыре.

И нас — четверо. Пусть каждый возьмет на себя одно купе. Можно кинуть жребий.

— Ну да, а если мне достанется купе с этим начальником? — сразу отозвалась Поля. — Я ни за что не рискну туда сунуться, чтобы завязать разговор!

— И потом, мы ведь решили, что одновременно будем действовать не вчетвером, а втроем, — напомнил Витька. — Или Груня, или Поля все время будут в запасе. Или в засаде, как вам угодно. Конечно, мало вероятности, что в тесном вагоне, где все в конце концов оказываются на виду, нам удастся разыграть нашу карту — абсолютное сходство Груни и Поли. Но хоть на какое-то время замутить кому-нибудь голову мы сможем. А ведь времени у нас не так много, поэтому даже если нам удастся дурить нужного человека не больше получаса — эти полчаса могут решить все.

— Согласен, — сказал Мишка. — Так с кого мы начнем?

— Гм… — Витька нахмурился и опять поправил очки на переносице. — Тут надо крепко подумать. Можно было бы, конечно, начать по порядку, с первого купе и далее. Но в первом, возможно, до сих пор сидит Сашок, приводит спортсменов в разум. В купе начальника и его секретаря соваться не очень хочется, тут Поля права, поэтому предлагаю оставить это купе на самый последок, когда мы проверим все остальные варианты и убедимся, что все они — ложный след. Остаются певица с мужем и мать с дочерью. Я бы для начала каким-то образом проверил мать с дочерью — просто чтобы убедиться, что они вне подозрений.

— Значит, надо решить, как к ним подъехать, — сделал практический вывод Мишка.

— Кажется, я знаю, — проговорила Поля. — То есть я хочу сказать… Ведь получается, что практически весь вагон приглашен на концерт. Если мы постучимся к ним и их тоже пригласим, то это будет нормально. Откажутся они или нет, но разговор с ними завязать можно будет. Вот только насчет того, чтобы завязывать разговор, — тут, я боюсь, у меня не очень получится. Я могу и сбиться, и язык проглотить, вы ж меня знаете. Но, если надо, чтобы я сама осуществила эту идею… Если, конечно, вы решите, что эта идея хорошая…

— Идея хорошая! — сказала Груня, и мальчишки кивнули, соглашаясь с ней. — И тебе вовсе не надо осуществлять ее самой. Это я могу взять на себя! У меня получится, готова поспорить.

В том, что у Груни получится завязать разговор с обитательницами девятого купе, никто не сомневался.

— Хорошо, — сказал Витька. — Попробуем для начала так. Со спортсменами, мне кажется, тоже особых проблем не будет. Парни они явно известные, раз ездят на крупные заграничные турниры, поэтому если кто-то из нас сунется к ним за автографами — для них это будет как маслом по сердцу, не хуже, чем актерам. И окончательно приведет в благодушное настроение, если Сашок их еще в него не привел. Только для начала надо аккуратно выяснить у проводников, как их зовут и каким видом спорта они занимаются. Ведь «двойки» бывают во многих видах. Мы уже вспомнили и греблю, и бобслей.

— Кстати, это может быть даже теннис, парный разряд, — сказал Мишка. — Ведь в теннисе тоже надо учитывать и ритм, наиболее сподручный партнеру, и поправку на ветер. Ведь из-за ветра даже достаточно тяжелый теннисный мячик может менять направление настолько, что улетит в аут. Ну, когда на самую линию пытаются подать, чтобы соперникам совсем трудно было брать подачу.

— Тогда это тем более верно для бадминтона, — сказала Груня. — Ведь волан там совсем легкий, и парами в бадминтон тоже играют.

— Насколько помню, в бадминтон на открытом воздухе не играют — профессионалы, я имею в виду, — Мишка, увлекавшийся спортом и довольно много о нем знавший, нахмурился, вспоминая. — Именно из-за того, что волан такой легкий и даже слабенький ветерок может поломать всю игру. Но есть и другие виды спорта… В общем, действительно надо у проводников спросить.

— Очень хорошо, — сказал Витька. — Итак, первые два этапа намечены. Сперва мы стараемся как можно больше выяснить про обитателей последнего купе, потом про спортсменов. Если нам ясно, что и в первом купе, и в девятом все вне подозрений, то надо будет подумать, как еще раз проверить пятое купе — я имею в виду Анджелову и Сидоренко. И только если всюду выходит облом, мы думаем, как наладить контакт с начальником и его секретарем. Очень мне не хочется к ним соваться — но, возможно, ничего другого делать не останется.

— У нас всегда еще остается возможность разыграть, будто мы с Полей — одна девочка, — сказала Груня. — Ведь в прошлый раз нам это здорово помогло! — Она имела в виду то расследование, во время которого ребята познакомились с Крокодилом Геной и многими другими интересными людьми. — Помните, когда бандит опознал меня, но его сумели убедить, что в то время, о котором он говорит, меня видели совсем в другом месте — хотя видели-то не меня, а Полю! Здесь тоже можно попробовать провернуть что-то подобное!

— Но… — Поля вдруг выпрямилась и обвела всех друзей встревоженным взглядом. — Но ведь на концерте-то мы должны быть все вместе! И все поймут, что нас двое!

Ребятам пришлось призадуматься — эта проблема как-то не приходила им в голову.

— А почему, собственно, мы должны быть на концерте все вместе? — спросил Мишка. — Ну, для кого-то это интересно, а я бы, например, с удовольствием сачканул. Не потому что поздно — я уже был как-то на стадионе на концерте рок-группы, который кончился около двух ночи, и это был полный кайф! Но одно дело — рок-группа, а другое — всякие допотопные романсы, которые сочинялись в то время, когда и ударников толковых не было! Хотя, конечно, романс — он всегда со слезой, и я понимаю, что девчонкам, может, и в жилу их послушать. Ну, если и Поле, и Груне хочется пойти, то им можно бросить жребий. Про другую скажем, что она привыкла рано ложиться спать, или что у нее голова болит — да что угодно! И потом еще некоторое время все будут считать и Полю и Груню одной и той же девочкой — той, которая была на концерте! Будут думать, что вторая из-за больной головы из купе не высовывается! И раскусят, может, только тогда, когда мы все вместе будем выходить в Питере — но это уже будет не страшно!

— Что до меня, — сказала Груня, — то я совсем не собираюсь «пускать слезу» и с удовольствием останусь.

— Тебе этого точно хочется? — с робкой надеждой спросила Поля.

В отличие от сестры, которая при любом подозрении ее в сентиментальности становилась на дыбы, Поля была совсем не против повздыхать и помечтать, слушая красивый романс. И, кроме того, Поля — это если быть до конца откровенными — просто боялась остаться одна в практически пустом вагоне. А если еще представить, что совсем рядом находится курьер наркомафии!.. Ведь ради благополучной доставки наркотиков мафиози идут на любые преступления. А ее бесстрашной сестре все это будет нипочем!

— Точно хочется, — заверила Груня. — Я спокойно порисую, хочу зарисовать по памяти, как снег падал на вокзале, пока я не забыла всех красивых деталей. Так что иди и не думай, будто я чем-то жертвую… Надо будет только предупредить Игоря с Алексеем, чтобы они поддакивали, если Самсонов начнет обращаться к тебе как к автору своего портрета.

— Как бы они не вздумали устроить нам втык за то, что мы что-то затеваем, — пробормотал Витька.

— Не устроят! — беспечно ответил Мишка. — Они мужики нормальные, поймут!

— В общем, решено, — сказала Груня. — А теперь, пожалуй, мне стоит отправиться в последнее купе, не откладывая дела в долгий ящик.

— Ни пуха тебе ни пера! — пожелал Витька.

— К черту! — ответила Груня. И вышла.

Ее друзья и сестра остались ждать.

Груня секунду поколебалась, не стоит ли на всякий случай спросить у Алексея и Игоря разрешения, чтобы появление на концерте матери и дочери из последнего купе — если те захотят пойти — не выглядело очень уж странным.

Но потом решила, что тут ничье разрешение не требуется: на концерт и так уже приглашена уйма народа, и, кроме того, Сашок упоминал, что вход вообще будет открыт для всех желающих. И Груня, миновав купе «телевизионщиков», решительно постучала в дверь последнего купе.

— Войдите! — раздался женский голос, глубокий и мелодичный.

Груня открыла дверь и вошла.

На диване лежала старая женщина. Она читала и при появлении девочки опустила книгу — большой том в обложке с золотым тиснением, который назывался «Любовницы Наполеона», что девочка сразу отметила, хихикнув про себя. Ее дочь сидела напротив, с книжкой карманного формата в мягкой обложке — детективом, кажется, — но, судя по ее рассеянному виду, она уже некоторое время не читала, а смотрела в окно, на заснеженные поля и поселки, различимые лишь по редким золотым огонькам в темной январской ночи, на проносящийся за окнами снег. Большой свет был погашен, горели только два ночника, но даже в этом приглушенном свете молодая женщина произвела на девочку довольно сильное впечатление, и не столько своей красотой и привлекательностью, хотя и этого в ней было достаточно, сколько яркой, почти броской косметикой, которой пользовалась. Ее губы были подведены таким густым и сочным кармином, что казались чуть ли не приклеенными — и вместе с тем смотрелись вполне естественно. Лак на ее длинных ухоженных ногтях был почти фиолетового цвета — точнее, цвета махровой сирени, когда ее озаряют вечерние зарницы, или грозового неба, когда в гуще синих облаков просвечивают дальние красноватые сполохи.

Все это Груня отметила своим глазом художника, все это пришло ей на ум — и появилась даже какая-то легкая зависть к молодой женщине. Груне вообще нравились яркие люди и яркие цвета, и портрет этой женщины, если бы его удалось хорошо нарисовать, получился бы очень броским, впечатляющим. Груня иногда думала — никому не открывая своих тайных мыслей, — что, когда вырастет, будет пользоваться очень яркой косметикой, саму себя превращая в живую картину (наподобие ярких картин Матисса, которого очень любила), чтобы в любом обществе сразу становиться центром внимания. И немножко завидовала тем девочкам и девушкам, которым уже разрешено пользоваться косметикой. Придумывая свой «взрослый» образ, она изобретала самые немыслимые сочетания цветов. Лишь одно она твердо знала: она никогда не будет пользоваться лаком для ногтей с золотыми блестками. Всякая позолота ее раздражала.

Словом, эта молодая женщина была раскрашена в Грунином вкусе, если можно так сказать. При всей яркости, ее косметика гармонично сочеталась — а глубина и благородство оттенков позволяли догадаться, что косметика эта не из дешевых и что молодая женщина использует ее не от безвкусицы и не из желания сэкономить. Разница между этой косметикой и ширпотребом была такая же, как разница между дорогущей акварелью «Санкт-Петербург», изготовляемой исключительно на меду, и дешевенькой из школьных наборов, продающихся в каждом магазине канцтоваров: вроде цвета одни и те же, а на бумаге получается совсем не то.

Тут уж трудно сказать, поняла ли Груня и это благодаря острому глазу художницы, или просто благодаря тому острому женскому глазу, которым каждая девочка наделена от рождения. Как бы то ни было, эта женщина своей яркостью — «пристрастием к боевой индейской раскраске», как называла мама Грунины вкусы, — сразу завоевала расположение девочки.

— Здравствуйте, — сказала Груня. — Я вот что хотела сказать… В нашем вагоне едет одна очень известная певица, исполнительница романсов, и поклонники этой певицы договорились в вагоне-ресторане, что она даст там концерт. Весь вагон уже знает, вы в последнем купе, и вас тоже надо предупредить, вдруг вам захочется пойти…

Старая женщина присела и поглядела на Груню. Глаза у нее оказались черными-черными, на удивление живыми — и словно обжигали, как раскаленные угольки.

Мишка бодрым шагом направился в начало вагона. Задача, стоящая перед ним, представлялась простой и ясной. Подумаешь, расспросить проводников о том, кто эти известные спортсмены, устроившие всем такое представление! Любой пацан пристал бы к проводникам — и не отцепился бы, пока не получил ответа. Поэтому в его интересе нет ничего подозрительного или неестественного.

Но все сложилось несколько иначе, чем он предполагал. С одной стороны, намного удачней и лучше, а с другой…

Дверь первого купе была приоткрыта. И его окликнули из этого купе, когда он проходил мимо. Окликнул не кто другой, как Сашок.

— Эй, пацан, вертай сюды!

Мишка осторожно заглянул в купе. Два спортсмена сидели рядышком, напротив них развалился Сашок, беспечно закинув ногу на ногу. Спортсмены уже не выглядели такими угрюмыми, хотя все еще с недоверием косились друг на друга. А Сашок сиял и вроде был вполне доволен жизнью — и тем, как справился с ролью миротворца.

— Слышь, пацан, — осведомился он, кивнув на спортсменов, когда Мишка остановился на пороге. — Знаешь, кто это?

— Ну… — Мишка решил разыгрывать перед Сашком тот спектакль, который приготовил для проводников. — Мне сразу показалось, что лица знакомые. Понимаете, я увлекаюсь спортом и собираю фотографии известных спортсменов, в самых разных видах спорта… И мне показалось, что есть у меня фотография…

— Правильно показалось! — одобрительно хмыкнул Сашок. — Это, рекомендую, братья Нахлестовы, наша лучшая пара в таком, понимаешь, спорте, который пляжным волейболом называется. Знаешь, что это такое?

— Ну… знаю, — ответил Мишка, припоминая то, что он видел, читал или слышал о пляжном волейболе. — Это такая игра, которую бразильцы изобрели. По два человека с каждой стороны играют, и мяч ногами и головой поддают, как в футболе, руками трогать нельзя, только перекидывают этот мяч через волейбольную сетку. Так?

— О! Знаток! — Сашок весело повернулся к братьям Нахлестовым. — Соображает, понимаешь… Так вот, про братанов наших писали много, потому как они единственные у нас пока, кто может с бразильцами потягаться. Вот и потягались, да не очень удачно.

— Так вы от самой Бразилии едете? — изумился Мишка.

— Ага, — кивнул один из братьев. — Правда, с заездом в Японию, на коммерческий турнир. Поэтому и добираемся через Владивосток и Сибирь… Ну, и все дела…

— В Японии дела пошли получше, чем в Бразилии, — Сашок взял на себя все объяснения. — Но умудрились канадцам в полуфинале проиграть, хотя потом утешительный матч за третье место вытянули. А проблема в том, что ребята премиальных недосчитались, потому как хотя бы на второе место очень рассчитывали. Усекаешь?

Мишка кивнул. Пока все в точности совпадало с догадками Алексея. Правда, Алексей не смог точно угадать сам вид спорта — ну и немудрено.

— В общем, получили вдвое меньше, чем надеялись, — продолжал Сашок. — Но это бы все ничего. Главное, что сумма на руки вышла неровная, после всех подсчетов и вычетов. Сколько-то тысяч, сколько-то сотен и семь долларов. Так? — осведомился он у братьев.

— Все так, — энергично закивали братья.

— Вот эти семь долларов и подкузьмили, потому как Андрей и Сергей сперва постановили: лишний доллар достается тому, кто сделал меньше ошибок, а значит, больше в успехи вложил. Ну, чтобы все по справедливости было, и чтобы этот доллар вроде как символом стал. Решили как будто правильно, а как стали ошибки считать… тут-то все и началось. Что называется, приехали!

Братья поугрюмели, один из них потрогал свой нос, другой — фингал под глазом.

— Так вот, почему я тебе все это рассказываю, — продолжал Сашок. — Чтобы ты понял всю важность возложенного на тебя поручения. То есть поручения, которое сейчас на тебя возложат, въехал?

— Въехал, — пробормотал донельзя заинтересованный Мишка.

— Это хорошо. Тогда слушай дальше. И не подведи. Мы тут посовещались, побазарили и пришли к выводу, что надо избавиться не только от этого злосчастного доллара, но и от всех семи, которые сумму неровной делают. А как избавиться благородней всего? Правильно, купить букет певице, чтобы поднести ей на концерте. И в дальнейшем считать, что ошибок совершено поровну, поэтому и букет преподносится одинаково от двух братьев. И вот сейчас будет остановка на двадцать две минуты. Нынче в зданиях вокзалов почти всегда имеется киоск с цветами. Твоя задача — взять всю сумму, по курсу в рублях, выскочить в здание вокзала и отовариться самым роскошным букетом. Ну, словом, все деньги истратить. Понял? Считай, что этим ты предотвращаешь братоубийственную войну… Годится такой нейтральный посыльный? — осведомился Сашок у братьев.

— Годится, — закивали оба.

— Тогда выдавайте ему деньги и пусть дует. Поезд уже подходит к вокзалу.

— Сейчас! — оживился Мишка. — Я только куртку и шапку напялю!

Примчавшись в «мальчишечье» купе, он в двух словах, поспешно влезая в рукава куртки и натягивая лыжную шапку, рассказал друзьям, что происходит. Они были потрясены, но высказать своего потрясения не успели, Мишка опять умчался.

— Интересно, зачем им понадобился Мишка, «нейтральный посыльный»? — полюбопытствовала Груня.

Рассудительный Витька подумал немного и сказал:

— Я так понимаю, одному из братьев идти за букетом зазорно — кто согласится пойти, тот вроде как косвенно признает, что именно он был больше виноват в проигрышах. Вдвоем их отправить — еще опять передерутся, выбирая букет. Сашку идти нельзя — он ведь «новый русский», а не мальчик на побегушках, так что несолидно для него. Остается искать нейтрального посыльного — такого, которому можно довериться. И мальчишка подходит идеально.

Девочки согласились с этими доводами. И в целом Витька был прав. Но не до конца. Было кое-что такое, чего он угадать не мог.

Когда Мишка получал деньги, которые вручил ему Сашок, как миротворец, взявший все в свои руки, то среди купюр он незаметно сунул маленькую бумажку!

Мишка сразу сообразил, что реагировать никак нельзя, и спокойно убрал деньги вместе с бумажкой во внутренний карман куртки.

Выходя в тамбур, он столкнулся с проводником, запиравшим туалет.

— Скажите, — спросил Мишка, — вы всегда запираете туалеты перед долгими остановками?

— Да, — ответил проводник. — Всегда. А что?

— Да мне перед прошлой длинной остановкой приспичило, а туалеты оказались запертыми, — объяснил Мишка. — Я даже хотел попросить вас отпереть один из них. Еле дотерпел.

— Нет, отпирать туалеты внутри санитарной зоны городов никак нельзя, — ответил проводник. — А когда остановка длинная, всегда спокойно успеешь сбегать в туалеты на вокзале. Учти на будущее. А куда ты теперь-то намылился?

— Да вот… — Мишка кивнул в сторону купе. — Собрали, понимаете, деньги на букет певице, а меня послали купить.

— Что ж, дело хорошее. Смотри не промахнись с букетом, — усмехнулся проводник.

Второй проводник уже стоял в тамбуре, готовился открыть дверь. Мишка встал чуть позади проводника, и тут кто-то положил руку ему на плечо. Мальчик оглянулся. Это был один из братьев-спортсменов.

— Отойдем чуть в сторонку, — прошептал спортсмен. — Дело есть.

Мишка отошел с ним в дальнюю от проводника сторону тамбура, недоумевая, что это за дело. Спортсмен сунул ему в руку несколько банкнот и зашептал прямо в ухо — склонившись буквально вдвое, чтобы его губы оказались на уровне уха мальчика:

— Еще один букет купишь, понял?

— Тоже для Анджеловой? — спросил мальчик. Он решил, что таким образом пляжный волейболист хочет все-таки утереть нос своему брату.

— Ни в коем случае! — почему-то испугался тот. — Это… Это личное дело. Я как-то не сообразил про цветы, тупая башка, а ведь давно можно было… — с досадой добавил он в пространство. — Словом… Не обращал внимания на пассажирок из последнего купе?

— Нет, — ответил Мишка. Он, кажется, начинал догадываться, в чем дело. — А что?

— Возьмешь букет и постараешься аккуратно, чтобы посторонние не очень видели, передать той молодой, что в последнем купе едет. Скажешь — от Андрея. От Андрея из Бразилии, понял? Скажешь, специально поездом, а не самолетом поехал, чтобы с ней встретиться… И жду, что скажет. И главное, чтобы мой брат не видел. Он и так злится, что я настоял на поезде — говорит, сколько времени зря теряем. И что я вообще из-за этой Любы ополоумел. Ее Любовь Александровна зовут, понятно? Может, если б он на меня так не злился все эти дни, до драки бы и не дошло… Но если он увидит, что я ей букет посылаю… В общем, все надо втихую сделать, чтоб было тип-топ, усек?

— Усек, — ответил Мишка.

И Андрей Нахлестов, довольный, поспешил вернуться в купе.

«Ни фига себе! — думал мальчик, пока поезд тормозил. — Ну и наворот в одном вагоне! Все переплелось! Ребята упадут, когда услышат!»

Поезд остановился, проводник распахнул дверь, Мишка выскочил на платформу. Здание вокзала было прямо перед ним — поезд подошел к первому, главному перрону.

Быстро выскочив из поезда и забежав в вокзал, Мишка оказался в огромном, ярко освещенном помещении. Там он первым делом нашел тихий уголок, отыскал среди денег записку и прочел: «Позвони по межгороду Крокодилу (телефон и код нашего города пишу внизу, если не помнишь), скажи ему, или на автоответчик, или кто возьмет трубку: «Связи нет. Ко мне приглядываются. Выясните, где мог быть промах». Если надо, ответишь на вопросы. Бумажку уничтожь».

Мишка присвистнул и отправился искать междугородные круглосуточные таксофоны. Он не сомневался, что Сашок втихую доложил к деньгам на цветы столько, чтобы можно было оплатить междугородный звонок. Таксофоны он нашел быстро, купил карточку — сюда тоже докатилась волна перевода таксофонов с жетонов на карточки — и набрал номер.

— Алло? — сказал хорошо знакомый голос Крокодила Гены.

— Это Мишка, — быстро сообщил мальчик. — Сашок послал меня позвонить, пока поезд стоит. Вот, читаю, что нужно сказать.

Он прочел по бумажке послание Сашка, и Крокодил Гена после секундной паузы осведомился:

— Можешь в двух словах доложить мне, что у вас происходит?

— Полный бардак, — с восторгом отрапортовал Мишка. — Певица цыганских романсов… даже две! Влюбленные спортсмены, которые бьют друг другу морду, пирожные в гитаре… ах да, еще какой-то большой начальник, надутый, как индюк, который ко всем цепляется. Путешествие — класс!

— Понял, — сказал Крокодил Гена. — Что за пирожные в гитаре?

— Певица держит мужа на диете, а он прятал пирожные в своей гитаре, — радостно сообщил мальчик. — А кто-то у него эти пирожные спер!

— Сашок знает?

— Нет. Мы ведь не общаемся, как вы и велели. Записку мне незаметно сунул, и все.

— Постарайся ему рассказать. Скажи, будем разбираться, а он пусть решает на месте.

— Хорошо, — сказал Мишка.

— Все. Беги.

И Крокодил Гена повесил трубку.

Мишка первым делом изорвал записку в мелкие клочки и выкинул в урну, а потом отправился искать цветы. Цветочный ларек он нашел очень быстро и, истратив все деньги — как и было велено, — приобрел два роскошных букета. Букет для Анджеловой он понес назад в руках, а букет для Любови Александровны спрятал под куртку — благо, куртка у него была объемная, пухлая и мягкая — мама специально купила на вырост, чтобы не покупать каждый год. Мишка ходил в ней уже два года, и все равно куртка была ему еще великовата.

— Со всем управился? — спросил проводник, когда Мишка залезал в вагон.

— Ага! — весело ответил Мишка. — Во, видите?

— Значит, первое, — теперь Груня взяла командование на себя, а остальные сидели вокруг и внимательно слушали. — Надо оповестить Андрея, что букет доставлен. Во-вторых, надо придумать для него причину, по которой он не пойдет на концерт. Ведь самостоятельно он может не сочинить ничего вразумительного и только лишний раз поссорится с братом. Далее, мы встречаемся с ним и эту причину ему втолковываем.

— Погодите, — сказал Витька. — Андрей — это тот, у кого нос разбит, или тот, у кого фингал под глазом?

— Тот, у кого фингал под глазом, — сообщил Мишка.

— Так в чем же дело? — спросил Витька. — Он не пойдет на концерт, потому что стесняется фингала, вот и все!

— Ты гений, Витенька! — Груня захлопала в ладоши. — Теперь надо придумать, как поговорить с Андреем, чтобы все это ему объяснить.

— Боюсь, тут без помощи Сашка не обойдешься, — пробормотал Мишка. — Эх, как бы ему дать знать, что он должен потолковать с Андреем отдельно!

— Нет, — твердо сказал Витька. — Привлекать Сашка мы не имеем права. Приказ Крокодила Гены.

Мишку так и подмывало поведать, что в этом приказе произошли изменения, но он сдержался и опять промолчал.

— Хорошо, предоставьте это мне, — сказал он. — Я ведь уже общался с Андреем, значит, он не удивится, увидев, что я подаю ему знаки — мол, хочу поговорить. А вот если у меня не получится, тогда и будем думать, что делать. Но, честное слово, я — самый надежный вариант.

— Пожалуй, да, — согласилась Груня. — Далее, когда вы уходите на концерт, я отправляюсь рисовать в последнее купе и сообщаю Любови Александровне, можно ей отправляться на встречу с Андреем или нет. Но я должна сообщить, что все в порядке. Это — дело нашей чести!

— Сообщишь, — убежденно сказал Мишка. — Ну, что, я опять пошел — вылавливать Андрея. Ведь времени на самом-то деле остается не очень много.

— Давай, ни пуха ни пера! — пожелали ему друзья.

— Будем надеяться, у него все получится, — сказала Груня, когда Мишка вышел. — А если не получится…

— То я бы предложила обратиться за помощью к Игорю и Алексею, — подала голос Поля. — Они очень здорово умеют найти подход к любым людям, и вообще они настолько хорошие друзья, что им не страшно довериться…

А у Мишки все сложилось даже лучше, чем он ожидал. Андрей стоял в коридоре и, опершись на поручень, глазел на зимнюю ночь. На его лице явственно читались мучительная тревога и нетерпение. У него хватило смекалки встать перед самой дверью второго купе, между первым и третьим, так что его не было видно ни из первого, ни из третьего — а второе принадлежало Сашку, который сейчас сидел с его братом. Впрочем, дверь третьего купе и так была плотно закрыта и из-за нее доносились мощный храп начальника-«индюка» и тоненький посвист его секретаря.

— Ну, что? — тихо спросил он Мишку, когда мальчик облокотился на поручень рядом с ним и тоже уставился в окно.

— Все замечательно! — шепотом сообщил Мишка. — От букета — полный восторг. Пусть ваш брат идет на концерт, а вы не пойдете, сославшись на то, что вам неудобно появляться на концерте с фингалом. Когда вагон практически опустеет, она с вами встретится.

— А с Любой-то мне будет удобно встречаться, с фингалом? — нервно спросил Андрей, ощупывая свой глаз.

— По-моему, вполне, — твердо сказал Мишка. — Ведь, в конце концов, вы получили фингал из-за нее.

— В общем, да, — подумав, согласился Андрей. — Ведь этот несчастный призовой доллар был только последней каплей… — И, еще помолчав, тихо добавил: — Брат боится, что у нас сыгранность пропадет, если я, женившись, начну основное время уделять семье, а не тренировкам. Но он не прав. Меня это только подхлестнет.

Этот парень не понравился Мишке при первом появлении, тогда он показался просто надутым и мрачным «лбом». Но после этих слов Мишка проникся к нему симпатией. Одно то, что он вел себя как большой ребенок — точнее, как впервые влюбленный мальчишка, — показывало, насколько он по складу характера добродушен. А уж подраться из-за девчонки и Мишка бы мог — если б, конечно, втрескался, чего с ним пока не случалось.

— Ладно, — сказал наконец Андрей. — Попробую остаться. Наверно, Серега будет только доволен, что он один букет вручать будет, а не мы вместе. Примет это как признание моей неправоты. Но мне-то на это наплевать по большому счету, да?

— Совершенно наплевать! — подтвердил Мишка, сказав то, что желал услышать Андрей.

— Ну и славно! — Андрей кивнул своим мыслям и вернулся в купе. Мишка, продвинувшись по коридору, увидел, как он присоединяется к своему брату и Сашку, который так до сих пор и сидел со спортсменами. Мишка стал раздумывать, как привлечь внимание Сашка и под каким предлогом поговорить с ним наедине, и тут его окликнул проводник, вышедший к титану:

— Чего маячишь? Чаю, что ли, хочешь?

— Да нет, — ответил Мишка. — Так, в окно смотрю.

Из четвертого купе — купе Самсонова — донесся взрыв смеха. Насколько Мишка мог разобрать, смеялись двое. По тембру голосов он определил, что человек, находящийся сейчас с Самсоновым, — это Игорь. Выходит, он добрался-таки до Самсонова со своей «учетной» бутылкой коньяка, пока ребята совещались в «мальчишечьем» купе. А Алексей, наверно, довольный, что опять может спокойно изучать книгу шахматных дебютов или посапывать, опустив раскрытую книгу себе на грудь.

— Гуляют, похоже, — кивнул проводник на закрытую дверь четвертого купе. — Ну, это понятно. Знаменитый артист — он и в Африке артист. Так?

— Так, — согласился Мишка.

— А эти, я гляжу, тебя за цветами гоняли, — продолжал словоохотливый проводник. — И один из них даже догнал тебя, дополнительные наставления давал. Важные небось?

— Ну, для него важные, — сказал Мишка. — Просил кое-что передать…

— И сейчас ждал тебя, узнать, передал ты или нет?

— Угу, — мальчик кивнул. До чего эти проводники любят интересоваться жизнью пассажиров! Впрочем, их тоже понять можно… — Я ж все передал, все нормально, так что он успокоился…

— И что такое ты должен был передать? — спросил проводник.

— Это тайна, — ответил Мишка. — Причем не моя.

Ему было приятно показать проводнику, что на него, Мишку, полагаются и доверяют важные тайны, так что он не какой-нибудь там.

— Ну, раз не твоя, тогда молчу, — сразу отозвался проводник. — Извини, если что не то спросил. Сам понимаешь, когда вот так путешествуешь изо дня в день, то жизнь пассажиров всегда интересна… А сейчас чего тут торчишь? Награды за тайное поручение ждешь?

— Нет, тут другое, — Мишке пришло в голову, как он может использовать проводника. — Дело в том, что вон тому «братку» который со спортсменами так и сидит, очень понравилось, как моя подруга портрет Самсонова нарисовала, и он хотел ей такой же заказать. Сказал, что заплатит, как надо. А Груня, она в деньгах вообще ничего не смыслит, вот и отправила меня для переговоров, чтобы я о цене условился. А я стою и думаю: удобно будет сейчас вызвать этого… не знаю, как его зовут… для разговора наедине? И сколько просить? Пятьдесят долларов? Или это жирно будет?

— Да проси сто, не ошибешься! — рассмеялся проводник. — С такими ребятами чем больше запросишь, тем лучше. А насчет того, удобно или неудобно — я сам могу его вызвать, по такому-то поводу. По-моему, он от этих спортсменов уже дошел — и сам не рад, что ввязался их ссору улаживать!

— Ой, буду вам очень благодарен! — сказал Мишка.

— Тогда подожди секунду, — проводник подмигнул мальчику и зашел в первое купе.

Буквально через несколько секунд оттуда выскочил Сашок.

— Эй, типа! Кто там о портрете? Ты, что ли? — Он крепко взял Мишку под локоть и потащил к двери своего купе. — Пойдем потолкуем. Не боись, не обижу! — Он открыл дверь и впихнул мальчика внутрь. — Ну? — сразу спросил он, едва затворив дверь, без лишних слов и не расточая похвал Мишкиной сообразительности. — С кем говорил?

— С самим Крокодилом, — ответил Мишка. — Он во всем разберется. И у нас есть, что вам рассказать. Тут с гитарой странная история, и еще кое с чем…

— Погоди, — Сашок подошел к двери, повернул замок, потом вытащил сигареты. — Вот так спокойнее, — он щелкнул зажигалкой. — Хоть в купе курить и нельзя, но я ведь могу плевать на правила, в моей-то роли? Тем более что один еду… Даже странно будет, если такой крутой «браток» ни разу не плюнет ни на какие правила, а меня они все уже достали… Так что там с гитарой и с чем-то еще?

Мишка рассказал ему о трагедии Петра Васильевича, и Сашок только охнул.

— Честное слово, — сказал он, опускаясь на койку, — посмеялся бы от души, кабы силы оставались… Но валяй, докладывай дальше.

— Тут непонятно, то ли верить, то ли нет, — осторожно сказал Мишка. — Если верить, то струны на гитару натягивали в туалете, во время остановки. А если не верить — то мы уже сами разобрались, кто мог умыкнуть гитару и почему.

— Так кто и почему? — спросил Сашок, стряхивая пепел в пустой стакан.

Мишка рассказал ему о пассажирках последнего купе и обо всем, что с ними связано. То есть, не совсем обо всем — об особых отношениях Андрея Нахлестова и Любови Александровны он предпочел умолчать. Но, оказывается, Сашок и так об этом знал.

— Красивая деваха, из-за которой Андрей уговорил брата ехать поездом… — задумчиво пробормотал он. — Наслышался уже… Интересно, что она за фрукт?

— Вы думаете, с ней что-то не то? — спросил Мишка.

— Сложно сказать, — Сашок покачал головой. — Гитару она настроить могла, это факт. Маршрут у нее длинный… Вирусолог… То есть, в химии соображает, а значит, вполне может справиться с лабораторией по производству героина…

— По-вашему, она и есть курьер наркомафии? — живо спросил Мишка.

— Нет, — Сашок опять покачал головой. — Курьером наркомафии она быть никак не может.

— Почему? — удивился мальчик.

— Потому что курьер наркомафии — это я! — Сашок с досадой погасил недокуренную сигарету о внутреннюю сторону стенки стакана. — Взяли мы курьера, понимаешь? И решили, что вместо него я поеду, по его билету — потому что никто из встречающих этого курьера в лицо не знает, знают только номера вагона и купе, в которых он должен ехать. А в поезде со мной должен законтачить особый связной и сказать, что дальше делать с товаром. Но этот связной до сих пор на связь не выходил, непонятно почему, хотя я уж тут изгаляюсь из последних сил и изображаю шута горохового, чтобы перезнакомиться со всеми, с кем возможно, и чтобы со мной без подозрений можно было наладить контакт!

— Ради этого вы и концерт организовали? — спросил Мишка.

— Ну да, — кивнул раздраженный Сашок. — Пришлось пожертвовать казенными деньгами, которых на самом деле совсем немного. Но суета вокруг концерта — это идеальная возможность для связного, чтобы обратиться ко мне! Можно считать, эту певицу нам сам бог послал… вот только бы сработало!.. Ладно! — Он достал следующую сигарету. — Раз Крокодил в курсе — он что-нибудь придумает. Спасибо тебе. Я, может, еще раз твоей помощью воспользуюсь — мне засвечиваться никак нельзя. Если за мной следят, то, увидев, как я выскакиваю позвонить по междугороднему… — Сашок махнул рукой. — Сам понимаешь. Должны мы подманить этого связного, должны! Есть еще какие-нибудь новости?

— Да я уж не знаю, что новостями считать! — сказал Мишка. — В этом вагоне такой бедлам творится, что за голову схватишься! Каждые пять минут какие-нибудь новости, — он хихикнул. — Игорь с Самсоновым уже хохочут, коньяк распивая. Того и гляди сами запоют!

— Ну, это нормально… — пробормотал Сашок, думая о своем. — Ладно, будем считать разговор законченным. Готовь-сь!.. — он подмигнул Мишке, прежде чем распахнуть дверь. — Заметано, парень! — прорычал он так, чтоб было слышно и в коридоре. — Двести баксов, так и передай! А если очень понравится портрет — еще накину! А теперь — гуляй, уставший я, типа, блин!.. Если что новое, пусть Груняша передает, якобы портрет пришла рисовать, — успел шепнуть он мальчику, выпихивая его в коридор.

Мишка огляделся в коридоре, увидел, что на него глазеет тот проводник, который вызывал Сашка, показал проводнику, ухмыляясь, большой палец и устремился в свое купе.

Пока его не было, друзья взялись за газету кроссвордов, которую купили на вокзале, и даже решили полтора, но, в целом, кроссворды не вызывали особого энтузиазма — на фоне всех событий.

— Порядок! — сообщил он друзьям. — Андрей будет на месте!.. И нам больше не надо искать курьера наркомафии!

— Почему? — спросили все в один голос.

— Потому что я знаю, кто это!

— И кто? — опять в один голос.

Мишка выждал чуть-чуть и сообщил, после эффектной паузы:

— Сам Сашок!.. И вот что, — продолжил Мишка, увидев, что его друзья онемели. — Для обмена новостями теперь Грунька пусть к Сашку ходит. Мы с ним договорились, что он двести баксов за портрет платит… понарошку, конечно, — добавил Мишка. — Да, а Самсонов с нашим Игорем коньяк распивают!

— Погоди, — сказал Витька. — Расскажи все толково и по порядку.

Мишка рассказал настолько толково, насколько мог, в том числе и о том, о чем прежде умалчивал, — о записке Сашка и о своем телефонном звонке.

— Вот такие дела! — заключил он.

Витька покачал головой.

— Не нравится мне все это… Ой, как не нравится.

— Почему? — сразу спросила Груня.

— Если бы я мог объяснить, почему!.. — вздохнул Витька. — Я бы не дергался так. Я чувствую за всем этим какой-то подвох — но в чем он, не пойму!

— Да ну, брось, ты преувеличиваешь, — сказал Мишка.

— Надеюсь, что так, — сказал Витька. — Но, в любом случае, нам следует держать ухо востро. И хорошо, Грунь, что ты во время концерта остаешься в вагоне. Хоть какой-то глаз будет.

— Я тоже могу остаться, — предложил Мишка. Идти на концерт ему совсем не хотелось, но ложиться спать в «нормальное» время хотелось еще меньше — а ведь пришлось бы ложиться, если бы он не пошел.

Тут раздался стук в дверь.

— Войдите! — отозвались ребята.

Заглянул Алексей — малость заспанный и еще больше, чем обычно, взъерошенный, если только такое было возможно.

— Так и не отдыхали? — спросил он. — А ведь скоро концерт. Я пришел вам сказать, чтобы вы потихоньку готовились.

— Как готовиться? — спросила Поля.

— Ну, как? — Алексей фыркнул. — Бальные платья, золотые башмачки. Как еще на концерты ходят? — Он поглядел на часы. — Через полчаса пойдем в вагон-ресторан, чтобы встретить исполнителей дружной овацией.

— Я не пойду, — сообщила Груня.

— Почему? — Нельзя сказать, чтобы Алексей особенно удивился. Он достаточно философски относился к детским «закидонам», считая, что ребятам и положено чудить. Но все-таки посчитал нужным выяснить.

— Я буду рисовать портрет… очень интересный портрет. Я вам потом расскажу! — ответила Груня. — И, кстати, обращайтесь с Полей так, как будто это она нарисовала портрет Самсонова. Ведь никто пока не заметил, что мы близняшки!

Алексей нахмурился.

— Какой-то фокус готовите, да? Ладно, подыграю. Только смотрите не дошутитесь.

— Да что вы, как будто вы нас не знаете! — откликнулся Мишка.

— В том-то и дело, что знаю, — хмыкнул Алексей. — Кстати, где мой напарник?

— Я слышал, как они с Самсоновым ржали в купе… то есть в купе Самсонова, — не очень почтительно сообщил Мишка.

— Гм… они, надеюсь, до концерта-то доползут, после этого сеанса коньякотерапии? — мрачно осведомился Алексей. — Ладно, пойду их извлекать и встряхивать. А вы готовьтесь, кто идет.

И он удалился.

— Вперед! — подскочила Груня. — Поля, пошли в наше купе, не будем мешать мальчишкам. Да и, наверно, ты захочешь переодеться?

— Обязательно, — сказала Поля. В отличие от сестры, которая куда угодно могла пойти «в джинсах и в патлах», как это называла их мама, Поля предпочитала появляться на людях в красивом платье и с аккуратно уложенными волосами.

А у Груни были свои заботы — выбрать нужные карандаши и фломастеры, решить, будет ли рисунок черно-белым или цветным, а если цветным, то подобрать подходящие кисточки, которые будут давать или широкие, чуть просвечивающие, полосы, или жесткие, насыщенные пятна и узкие линии — в зависимости от того, что лучше — мягкость или жесткость — подчеркнет характер изображаемого человека. К «орудиям» своего труда Груня относилась намного трепетней, чем к вопросу о красивых платьях и прическах.

Только одно ее смущало. Она вспоминала очень удачный блик света, который положила на лице Самсонова, и не могла вспомнить, как же она добилась этого эффекта, как вообще ей пришло на ум подчеркнуть объемы именно таким образом. К портрету старухи такой блик тоже очень бы подошел — да и к портрету Любови Александровны, вероятно, тоже. Но что же там было, с этим бликом, который привиделся ей так внезапно — и так к месту?

Вот что сейчас волновало ее больше всего…

Прошло где-то с час. Почти весь вагон «утек» (как выразился бы Мишка) на концерт, за исключением начальника с секретарем, храпевших в своем купе, пассажирок последнего купе, Груни и, разумеется, Андрея. Кажется, даже проводники (во всяком случае, один из них) рискнули ненадолго отлучиться в вагон-ресторан — им тоже хотелось послушать старинные романсы.

— Не забывай, что я скоро отлучусь, — предупредила Груню Любовь Александровна, когда девочка разложила все свои художественные принадлежности и поудобнее установила альбом для акварели (он назывался «альбомом», но состоял из отдельных листов, больших и плотных, и нижняя сторона обложки была из твердого картона, поэтому бумага не продавливалась при рисовании).

— Мне главное сейчас общие контуры поймать, — ответила девочка. — А потом, когда вас не будет, я буду рисовать вашу маму.

— Да, ты уж постарайся изобразить меня получше! — сказала Азалия Мартыновна.

— Разумеется, — кивнула Груня. — Если можно, я включу большой свет.

— Как тебе будет угодно, — сказала старуха. — А я пока голос попробую.

Она откашлялась — скорее для вида — и промурлыкала себе под нос начало какой-то песни.

— Что, готова? — спросила она у Груни, увидев, что девочка быстро наметила на листе общие контуры (слабо-слабо касаясь бумаги карандашом и держа карандаш как бы в щепотке, так, как соль держат) и берется за кисть.

— Готова, — почти автоматически ответила Груня. Она была уже настолько захвачена своим рисунком, что окружающий мир наполовину перестал для нее существовать.

— Тогда попробуем, — старуха быстро взглянула на дочь. — Начнем с чего-нибудь полегче. Ты мне, для начала, мелодию подтягивай, пока я свою старую топку не раскочегарю как следует.

И она запела, и, если на первых двух-трех строках ее голос еще мог показаться неуверенным и старческим, то потом он и окреп, и посвежел, и появилась в нем такая лихость, которую и у молодых не часто встретишь:

— Почти три ночи, а сна ни в одном глазу! — с удивлением отметил Мишка. — Впрочем, какой тут сон, когда такое происходит!

Действительно, с возвращением остальных пассажиров шум начался еще тот! Брат Андрея Сергей рвал и метал — и если у кого-то могли еще иметься подозрения, что это он сам хватанул своего брата бутылкой «за все хорошее», то теперь они отпали (тем более, как многие могли засвидетельствовать, в то время, когда исчез Андрей, Сергей сидел в вагоне-ресторане, тщательно пряча букет под столиком, чтобы певица не увидела цветы раньше времени).

Увидев кровь Андрея, он словно с цепи сорвался.

— Кто? — орал он. — Кто посмел? Что с моим братом? Да я этих гадов!.. И, значит, исподтишка? Сзади, бутылкой? Знали, что лицом к лицу не справятся? Чья бутылка, а?

И тут же полез бить морду Игорю и Самсонову. К счастью, обошлось без рукоприкладства — Сергея удалось притормозить и убедить, что артист и «телевизионщик» здесь ни при чем, что бутылкой просто воспользовались, чтобы их подставить. Тогда он перенес свой гнев на проводников.

— А они куда смотрели, подонки? Кто отвечает за безопасность пассажиров, они или кто? Так нет, спят себе, храпят, пока пассажиров воруют у них под носом! Да их мало с поезда сбросить!..

Проводники благоразумно поспешили запереться от его ярости в служебном купе.

— Ой, сейчас он разбудит этого начальника, — прошептал Мишка Витьке.

Витька кивнул. Но начальник, похоже, уснул так уснул! Храп из третьего купе так и доносился непрерывно, становясь отчетливо слышимым, едва буря, поднятая Сергеем, немного смолкала. Поля держалась рядом с мальчиками, а Груня так и сидела в последнем купе, с Азалией Мартыновной и Любовью Александровной.

— Сергей за брата любому глотку перегрызет, — не без облегчения сказала Любовь Александровна. — Драться они дерутся, но привязаны друг к другу. Будем надеяться, Сергей сумеет перетрясти весь поезд так, чтобы найти Андрея…

Тут в купе сунулся сам Сергей.

— Ну? — вопросил он. — Допрыгались? Небось из-за тебя вся каша? Сознавайся, ведь в поезде едет какой-то твой ухажер, он и огрузил Андрея из ревности, да?

— Во-первых, молодой человек, не мешает поздороваться, несмотря на все ваши переживания, — сказала Азалия Мартыновна. — Во-вторых, метаниями по вагону и запугиванием людей делу не поможешь. Разумно надо действовать, разумно.

— А, здрасьте… — пробормотал Сергей, резко сникнув под обжигающим взглядом старухи, и тяжело опустился на диван. — А как это — разумно? Что можно сделать?

— Если вы не знаете, как, то я вам объясню, — старуха не удержалась от легкой шпильки. — Если действительно тут имеет место какой-то «ухажер», тайно сопровождающий нас и имеющий зуб на вашего брата, то что он мог сделать?

— Как что? — возмутился Сергей. — Да он уже сделал!

— Я имею в виду другое. Да, допустим, он двинул вашего брата бутылкой по голове. Что он делает дальше? Вряд ли скинет с поезда, так? Временно устранить соперника — это одно, но убить его — это совсем другое! Наилучший для него выход — это ссадить вашего брата с поезда, пока тот без сознания, ссадить на ближайшей станции, чтобы оставить в зале ожидания. Чтобы не дай бог ваш брат не замерз насмерть и вообще чтоб не произошло ничего такого, за что этому таинственному ухажеру придется отвечать по всей строгости закона. Значит, что нам лучше всего сделать? На ближайшей станции выйти на перрон и внимательно следить за всеми, кто будет выходить из поезда. Если увидим, что кто-то ведет по перрону «пьяного приятеля», то приглядываться еще пристальнее! Вполне возможно, этот паршивец спрятал вашего брата в таком хитром месте, что искать без толку! Но ведь достать он его должен будет, чтобы высадить из поезда! Тут мы его и сцапаем.

— А если на перроне никто не появится? — спросил Сергей, почесывая в голове и обдумывая услышанное. Идея ему нравилась: он понимал, что вряд ли можно предложить что-нибудь более разумное.

— Тогда, значит, ваш брат — в поезде, и в конце концов мы его найдем, — сказала старуха.

— Я тоже буду дежурить на перроне! — Любовь Александровна встала. — И если окажется, что это и впрямь кто-то из моих отвергнутых кавалеров, который тайно ехал за мной, я… я глаза ему выцарапаю! Когда следующая остановка?

— Пойду узнаю у проводников, — Сергей встал.

— Я с тобой! — и Любовь Александровна решительно направилась вслед за Сергеем к служебному купе.

— Ну, что ты обо всем этом думаешь? — спросила старуха, оставшись с Груней наедине.

— Вы как-то упустили из виду, что «новый русский» тоже исчез, — сказала девочка. — А двойное исчезновение — это не исчезновение одного человека! Очень мне это не нравится!

— Мне тоже, — кивнула Азалия Мартыновна. — Но я не упустила из виду, я это… обошла. Надо было поставить перед ними цель, чтобы они немножко собрались, начали действовать. И нельзя было сбивать их с этой цели. Если б они задумались о судьбе «нового русского», то опять бы раскисли. А так они будут при деле… Но моя доченька какова? «Глаза выцарапаю», а? Узнаю себя в молодости! Только я была поумнее.

— Поумнее? — удивилась Груня. — Мне кажется, Любовь Александровна вполне…

— У нее нет опыта борьбы и интриг, — ухмыльнулась старуха. — То, чего в театре и на эстраде я хлебнула с лихвой и что оттачивало мой ум. Хотя, теоретически, да, моя дочка не глупее меня.

— Вы… вы тоже интриговали? — осмелилась спросить Груня.

— Еще бы, — коротко ответила старуха. — Но не будем говорить об этом. Не для девичьих это ушей. А тебе, я думаю, стоит собрать твои краски и прочие принадлежности. Сегодня вряд ли удастся закончить рисунок.

— Да, конечно, — кивнула Груня. Она закрыла альбом — акварель уже высохла, — сложила краски и кисточки и отправилась в свое купе.

А тем временем Сергей барабанил в дверь купе проводников.

— Да не бойтесь вы! — ревел он. — Ничего я вам не сделаю! Мне только нужно знать, когда ближайшая остановка.

Наконец дверь купе приотворилась, и один из проводников осторожно выглянул в щелочку.

— Через тридцать пять минут, — сообщил он.

— А после этого? — спросила Любовь Александровна.

— Только через пять часов. Мы большой отрезок пути проедем без остановок.

— Отлично! — сказал Сергей. — Значит, если нам не повезет на перроне, у нас будет целых четыре часа!

Все пассажиры вагона наблюдали за этой сценой, держась чуть в отдалении, у дверей своих купе.

— Ужас! — Анджелова несколько театрально схватилась за голову. — Какой кошмар!

Ее муж мрачно кивал. Самсонов и Игорь недоуменно переглядывались. А Алексей, засунув руки в карманы и прислонясь к косяку открытой двери, напряженно размышлял. Выглядел он сейчас в точности как Бармалей, который пытается быть добрым.

— Пойдем, ребята, — Витька потянул Мишку и Полю. — Поразмыслим. А где Груня?

— Я видела, как она проскользнула в наше купе, — сообщила ее сестра.

— Значит, в ваше купе и направимся, чтобы Груньку в наше не вызывать и лишний раз не светить, — решил Мишка. — Ой, подождите минутку, кажется, транспортная милиция идет! Наверное, сейчас будет самое интересное!

И точно: у купе проводников появились три милиционера в форме — одна из патрульных бригад, охраняющих поезд в дороге и разбирающихся с чрезвычайными происшествиями. Они быстро переговорили с проводниками и Сергеем, осмотрели первое купе, потом второе — Сашка, — ничего, видимо, особенного не обнаружили и постучались в третье.

— Идут по вагону, свидетелей опрашивают, — восторженно прошептал Мишка. — Интересно, как они будут объясняться с этим начальником?

— Кто там? — донесся сонный недовольный голос из-за двери третьего купе.

— Милиция! — коротко ответил старший патрульный с нашивками сержанта.

После недолгой возни дверь купе отперли изнутри и отворили, патруль заглянул в купе. С начальником и его секретарем патрульные беседовали минуты две, потом вышли — как видно, несолоно хлебавши.

Следующим было купе Самсонова. К знаменитому артисту милиция отнеслась со всем почтением и, поскольку он ничего особенного рассказать не мог, оставили его в покое так же быстро, как и обитателей третьего купе. Но автографы попросили, а Самсонов с удовольствием дал.

С такой же скоростью милиция прошла и все остальные купе. Ребят вообще ни о чем не спрашивали — решили, видимо, что слишком малы, чтобы быть толковыми свидетелями. Потом милиция перешла в следующий вагон.

Ребята быстро прошмыгнули в «девчоночье» купе и, наконец, опять оказались все вчетвером.

— Рассказывай, что тут было без нас! — потребовал Мишка от Груни, грустно сидевшей, подперев лицо кулачками и глядя в окно.

— Ох, — вздохнула Груня, — ужас! А ведь так хорошо все начиналось…

И она поведала друзьям обо всем, заодно показав незаконченный рисунок. Ребята были, конечно, потрясены ее рассказом, да и рисунок их тоже потряс.

— Здорово! — восхитился Витька. — Совсем иначе, чем ты нарисовала Самсонова, где у него пол-лица словно вспышкой озарено, но тоже классно!.. — Он замолк и стал внимательно рассматривать рисунок.

А тут и поезд затормозил. Груня поглядела на перрон.

— О, Сергей и Любовь Александровна мечутся вдоль поезда! Будем надеяться, они что-нибудь найдут!

— Я к ним на помощь! — крикнул Мишка, кидаясь в свое купе за курткой и шапкой. — Вдруг, это, я что-нибудь замечу!

Его друзья смотрели в окно, как он присоединился к Сергею и Любови Александровне, как все трое то и дело пробегают мимо их вагона туда и сюда. Они прекратили поиски, лишь когда поезд дрогнул и медленно пополз вдоль перрона — Сергей помог Любови Александровне и Мишке в последний момент вскочить на подножку и забрался сам.

— Ничего… — печально вздохнула Поля.

— Да, просто плакать хочется, — неохотно призналась Груня.

Витька, убедившись, что все поиски оказались бесплодными, опять стал разглядывать рисунок.

— Какая-то мысль в башке промелькнула, перед тем, как поезд затормозил, — пробормотал он. — Никак не могу ее вспомнить!..

Тут в купе вернулся Мишка, разгоряченный и подрумянившийся от мороза и беготни.

— Ни фига! — сообщил он. — Остается ждать следующей станции…

— Не обязательно, — сказал Витька. — Мне кажется… Да! — Он повернулся к Груне. — Послушай, когда ты рисовала Самсонова, ведь уже было темно, так?

— Так, — подтвердила Груня.

— То есть освещение при обоих рисунках было практически одинаковым? Электрическим — верхний свет и включенные ночники? Никакого внезапного луча солнечного света сквозь окно купе или через коридор, в открытую дверь?

— Совершенно верно, — подтвердила Груня. — Оба рисунка сделаны при абсолютно одинаковом освещении.

— Так откуда же этот блик света на лице Самсонова — которого нет ни на лице дочери, ни на лице матери?

— Не знаю, — Груня развела руками. — Сама тут пыталась припомнить, как же я его изобрела. Я его как бы увидела — и постаралась сохранить, потому что поняла, как здорово он подчеркнет все лучшее в лице Самсонова.

— Увидела? — настойчиво переспросил Витька. — Как?

— Ну, вот так, взяла и увидела. Будто озарило что-то.

— Ты уверена, что это озарение было только в твоей голове, а не извне?

Друзья напряглись. Они поняли, что Витька нащупал что-то важное.

— К чему ты клонишь? — спросил Мишка.

— Я клоню к тому, чтобы вы напрягли память и еще раз постарались припомнить — не проходил ли кто-нибудь мимо вашего купе?

— Нет! — в один голос ответили Мишка и Груня. — Никто не проходил!

— Вы уверены? — спросил Витька. — Потому что, смотрите…

Он подошел к двери и несколько раз ее открыл и закрыл. Двери в этом вагоне СВ были не ездящими на рельсе, а висящими на петлях. И, как положено, в каждой двери со стороны купе было большое зеркало. Когда Витька резко мотнул дверь туда и сюда, в зеркале на мгновение вспыхнул блик отраженного света — и этот блик солнечным зайчиком проскочил по купе и исчез!

— Поняли? — спросил Витька. — Ты, Груня, не придумала этот блик — ты его мимолетно увидела, когда кто-то толкнул дверь, мешавшую ему пройти! Видно, дверь была полуотворена так, что перегораживала часть коридора!

Его друзья ошарашенно молчали. И в самом деле, Витька был прав. Блик мог возникнуть только оттого, что дверь резко повернулась туда и сюда. А чтобы она повернулась, ее кто-то должен был повернуть.

— Но мимо никто не проходил, честное слово!.. — пробормотал Мишка. — Хоть поклясться готов!

— Не проходил! — кивнула Груня. — Хоть у Самсонова тоже спросите.

И тут в купе заглянул Алексей:

— Еще не спите? — осведомился он, постаравшись придать своему голосу должную строгость. — Понимаю, нелегко улечься, когда такое происходит, но ведь уже четвертый час ночи…

— У нас проблема, — сказал Витька. — Очень важная.

— Какая проблема?

— Как человек может невидимкой пройти мимо купе, из которого его просто должны увидеть?

— И это все ваши проблемы? — Алексей неожиданно разулыбплся.

— Да, — кивнул Витька.

— И если я решу ее для вас, вы ляжете спать?

— Так вы знаете, как это может быть?! — не выдержала Груня.

— Конечно, знаю, — небрежно ответил Алексей.

— Как? — вся четверка подскочила с мест. — Откуда?

— Потому что классику надо читать, — язвительно ответил Алексей. — Если б вы не только глотали всякие дешевые книжонки, а читали классических детективных авторов, то помнили бы рассказ одного из них про человека-невидимку. И ваша проблема разрешилась бы сама собой.

— Подождите… — начитанный Витька наморщил лоб. — Я припоминаю. Но там убийцей был почтальон… А когда полиция спрашивала, приходил ли кто в этот дом, все дружно отвечали: «Нет, никого не было!» — потому что почтальон как бы не считается…

— Вот-вот, — кивнул Алексей. — Точно так же и проводник не считается, ведь ему положено ходить по вагонам туда и сюда. Если бы мимо купе прошел кто-то из пассажиров — все бы это, конечно, запомнили. А если проводник промелькнет мимо, все ответят — нет, никто не проходил… Что, решил я вашу проблему?

— Еще как! — сказал восхищенный Витька. — Черт! Как же я сам не додумался!.. Одно то, что гитара тренькала в туалете во время стоянки… А мы-то думали, что тетки из последнего купе врут!

— Что ты хочешь сказать? — живо спросил Алексей.

— А то, что раз у проводника есть ключи от туалета, значит, он и во время стоянки может там запереться! И не бояться, что кто-то будет маячить рядом или ждать под дверью — ведь все знают, что во время долгой стоянки и пятнадцать минут после нее туалеты заперты, нечего и соваться!

— Погоди… — Мишка вдруг побледнел. — Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что к нам в купе надо немедленно вызвать Петра Васильевича — и обязательно с гитарой! — сказал Витька. — Остальное потом!

Алексей, внимательно слушавший, одобрительно кивнул.

— Совершенно правильно. Я улавливаю ход твоих мыслей. Пожалуй, Петра Васильевича я сам доставлю, найду предлог. Без супруги, так?

— Так, — подтвердила Груня. — Тут есть один момент… Мы вам потом объясним.

Алексей ведь не знал о «тайном преступлении» Сидоренко.

— Ребята! — взмолился Мишка. — Дайте мне сказать!..

— Потом скажешь! — оборвал его посуровевший Витька. — Сперва — самое главное.

Мишка отодвинулся в угол и затих. Было видно, что его одолевают какие-то тревожные мысли…

— Да, конечно, — послышался в коридоре голос Алексея. — Не беспокойтесь. Вернем буквально через пять минут, в целости и сохранности.

Это, похоже, он отвечал Анджеловой. А через секунду он доставил в ребячье купе Петра Васильевича — абсолютно обалдевшего, осоловевшего и лишь беспомощно мигающего глазками. Гитару он держал вертикально, за гриф.

— Петр Васильевич, — обратился к нему Витька, — кажется, мы разобрались, что произошло. Но мы можем ошибаться. И я прошу вас очень внимательно приглядеться к гитаре — ваша она или нет?

— Как же не моя? — Петр Васильевич обиделся. — Вон, и обводы корпуса, и гриф… Одна из немногих гитар, которые, по преданию, входили в собрание Высоцкого. Такие гитары сразу узнаются! И звучит как надо. Если б мне подсунули копию, чтобы украсть оригинал, — то в менее качественном дереве резонанс был бы другой, звук сразу ухудшился бы!..

— И все-таки, я вас очень прошу, — настойчиво повторил Витька.

— Присоединяюсь! — подал голос Алексей. Похоже, он кое о чем начал догадываться.

— Да пожалуйста! — Петр Васильевич пожал плечами и перевернул гитару. — Вот здесь, на корпусе, после одного приключения осталась характерная царапинка, которую никак не удавалось зашлифовать. Я вам ее покажу — и… и… и… — он запнулся. — Где же она?

— Угу, — удовлетворенно кивнул Алексей. — Нормально, а?

— Да что ж нормального? — Петр Васильевич и растерялся, и засуетился. — Да объясните мне, наконец…

— Посмотрите еще, — сказал Витька. — Нет ли на гитаре каких-то особенностей, которых не было на вашей?

Теперь Петр Васильевич стал беспрекословно осматривать гитару со всех сторон.

— А это что за темное место? — указал Алексей. — Вроде какие-то царапинки проступают… И дерево словно подтонировано, чтобы эти царапинки были меньше видны… Поверните-ка к свету этой стороной!

Когда Петр Васильевич повернул гитару подтонированным пятном к свету, все увидели, что эти царапинки начинают слагаться в буквы — в надпись, тонко прорезанную бисерным — изящным и мелким — почерком!

— Что это такое? — совсем удивленный Петр Васильевич захлопал глазами.

— Подождите, сейчас принесу одеколон, — сказал Алексей. — Одеколон должен это смыть.

Он вернулся с ваткой, смоченной одеколоном, и протер темное место, — которое очистилось на удивление легко. И надпись — старинная, с «ятями» — стала совсем ясной.

— «Моему дорогому Павлу Мочалову, с пожеланием когда-нибудь сыграть моего Арбенина, гитару нашего общего учителя. Михаил Лермонтов», — вслух прочел Алексей.

Челюсти у всех так и отвисли.

— Ну да! — кивнул сам себе Алексей. — Ведь Мочалов мечтал поставить «Маскарад» и сыграть главную роль, но пьесу запретила цензура. И он, и Лермонтов очень это переживали.

— Теперь вы понимаете? — спросил Витька у Петра Васильевича. — Ваша гитара звучит не хуже этой — они обе из собрания Высоцкого, — но эта, из-за надписи, имеет особую ценность! Интересно, сколько она может стоить?

— Сумасшедшие деньги! — выдохнула Груня.

— Вот именно, сумасшедшие, — проворчал Алексей. — Достаточные, чтобы свести с ума и подтолкнуть на преступление. Я, кажется, понимаю, как и что произошло… Но пусть Витька объяснит. Он первым додумался — ему и честь.

— По-моему, ясно, что произошло, — сказал Витька. — Кто-то украл эту гитару из музейного собрания, чтобы за огромные деньги толкнуть подпольному коллекционеру. А может, и контрабандой за границу вывезти — ведь в Европе она бы вообще стоила о-го-го! Действовал не один человек, а целая банда. Но органы все-таки взяли след этой банды. Значит, надо придумать, как всех перехитрить. Вы с женой, Петр Васильевич, часто гастролировали в нашем городе, и грабители обратили внимание, что у вас точно такая же гитара. Выяснили они и про вашу привычку периодически снимать струны с гитары и прятать в нее что-нибудь сладенькое… Понимаете? Грабители знали, что органы накопали достаточно, чтобы начать искать гитару в этом поезде — но, сколько бы они ни искали, ни выглядывали, мимо вашей гитары они пройдут, не обратив на нее никакого внимания и не удосужившись рассмотреть внимательно. Ведь все знают, что у вас тоже гитара из собрания Высоцкого — точно такая же, как музейная, но при этом абсолютно «чистая», принадлежащая вам на полностью законных основаниях! В тот момент, когда вы, посетив буфет, стояли на перроне, они подменили гитару — поставили свою в точно таком же чехле. Теперь вы довезете их гитару до Пскова, а во Пскове найдется случай ее украсть — а там и до границы рукой подать, никто очухаться не успеет! А милиция — или там ФСБ, — негласно, но тщательно осмотрев весь поезд и не обнаружив в нем никакой старинной гитары, кроме вашей, придут к естественному выводу, что грабители отказались от идеи переправлять гитару поездом… Но остается еще один момент! Ведь вы-то в два счета можете заметить, что гитара — другая! Значит, надо сделать так, чтобы вы этого не заметили. Как этого добиться? Да очень просто, огорошить вас, удивить до смерти, чтобы вы не стали обращать внимания на всякие различия в царапинках и пятнах на корпусе. Вот скажите, если бы струны не были натянуты, а корпус гитары не перемазан раздавленными пирожными — вы бы заметили, что гитара не ваша?

— Наверно, да, — чуть подумав, сказал Петр Васильевич. — Да, конечно, сразу бы заметил.

— Вот именно! А когда вы увидели чудесным образом натянувшиеся струны, да еще вам пришлось впопыхах, втайне от жены, отчищать корпус гитары от жирного крема — у вас не было ни времени, ни сил обратить внимание на какие-то мелкие отличия! Конечно, дня через два-три вы бы заметили что-то не то — отсутствие царапинки, лишнее темное пятно, еще что-то, — но через два-три дня во Пскове эта гитара от вас бы уже тю-тю, и следов бы не нашли! Психологически грабители все рассчитали абсолютно точно, учли и ваш характер, и все остальное — и их план чуть не увенчался успехом!

— Но где же моя гитара? — жалобно вопросил Петр Васильевич.

— Будем надеяться, что мы ее найдем, — сказал Алексей, взяв дальнейший разговор на себя.

— Так вы знаете, кто грабители? — Петр Васильевич немного оживился.

— Знаем, — ответил Алексей. — Но вам не скажем, чтобы вы не наделали глупостей. А теперь вы уйдете в свое купе, вместе с гитарой, которую будете беречь как зеницу ока, и не только запрете дверь, но и завяжете ее ремнем или веревкой, чтобы ее не мог отпереть даже тот, у кого имеются ключи! Ведь стащить ключи у проводника для таких ловкачей — дело плевое, понимаете? — добавил он, чтобы Петр Васильевич не догадался слишком о многом раньше времени — в его состоянии он мог бы и в панику впасть. — И откроете дверь только мне, на мой голос, больше никому. Ясно?

— Да, да, конечно! — закивал Петр Васильевич.

— Хорошо. Пойдемте, я провожу вас до купе. Хоть идти тут всего полтора метра, но все-таки… Покрепче закройте дверь и ложитесь спать.

— Витька, ты гений! — выпалила Груня, когда Алексей вышел проводить Сидоренко и сдать под надзор Анджеловой.

— Да что я!.. — махнул рукой Витька.

Поля хотела тоже что-то сказать, но тут Алексей вернулся.

— Вот так! — сказал он. — Правильно я его упаковал, чтоб из купе носу не высовывал? Но теперь возникают вопросы посерьезнее. Мне кажется, исчезновение Андрея и Сашка как-то связано со свистопляской вокруг этой гитары — и мне это очень не нравится!

— Так я об этом и пытаюсь сказать битый час! — взорвался Мишка. — И мне все время рот затыкают!..

— Разве? — насмешливо удивился Алексей. — По-моему, ты сам надулся и замолчал. Ладно, говори.

— Так вот я и говорю, — с жаром затараторил Мишка. — Один из проводников — тот, что пониже и помоложе — все время цеплялся ко мне с вопросами. И, как я сейчас понимаю, не просто так! То есть он решил, что звонок, который я делал по поручению Сашка, я делал по поручению Андрея!

— Полегче на поворотах, — сказал Алексей. — Что за звонок, что за вопросы? Мы ведь ничего не знаем.

Мишка открыл рот, чтобы рассказывать, но тут в купе заглянул Игорь.

— А, вот вы где! Весь вагон уже спать ложится — кроме дам из последнего купе и брата исчезнувшего Андрея! Самсонов отпал без задних ног. А вы что сидите, какая муха вас укусила?

— Во-первых, — веско заметил Алексей, — если не спят первое и последнее купе и все мы — то, значит, спит лишь меньшая часть вагона. Даже если допустить, что Анджелова и Сидоренко уснули, в чем я сомневаюсь. Так что не делай поспешных неоправданных обобщений. Во-вторых, сядь и не влезай. Я чувствую, сейчас и тебе дело найдется.

— Какое? — поинтересовался Игорь.

— Выступить в роли обаятельного клеща, который вцепится в одного из проводников и не даст ему шагу свободного сделать… Но это потом. Сейчас досказывай, Михаил.

И Мишка рассказал, как Сашок поручил ему позвонить Крокодилу Гене, и обо всем последующем. Даже Игорь с Алексеем слушали затаив дыхание — что уж говорить о его друзьях!

— И ты молчал?! — возмутилась Груня. — По-твоему, это по-товарищески?

— А ты бы хотела, чтобы он нарушил слово, которое дал Сашку? — возмутилась ее обычно тихая сестра. — Это было бы не то что не по-товарищески, это было бы совсем… совсем никуда! — после запинки сказала она.

— Но сейчас речь не об этом, — поспешно сказал Витька. — Я понимаю, куда клонит Мишка. Этот проводник, который с ним все время заговаривал, наверняка принял Андрея за оперативника, преследующего похитителей гитары!

— Вот именно! — кивнул Мишка.

— Как это? — в один голос спросили Груня, Поля и Игорь. А Алексей удовлетворенно кивнул: он отлично понимал, о чем толкуют ребята.

— Вот так! — стал торопливо объяснять Мишка. — Видите, до меня самого только сейчас дошло, но Витьку-то почти сразу осенило, едва он услышал — недаром он у нас самый головастый! Проводник заметил — то ли через огромные освещенные окна здания вокзала, то ли сам входил в это здание, — как я тайком достал какую-то бумажку и сделал быстрый звонок, а потом выкинул записку в урну, как можно тщательней изорвав ее на мелкие клочки. Он не видел, как Сашок подсунул мне эту записку между банкнотами, но он видел, как перед остановкой Андрей о чем-то шептался со мной в тамбуре и что-то украдкой совал мне в руку. Всего лишь деньги на второй букет, да, но проводник-то наверняка вообразил, что это Андрей дал мне секретную записку с поручением позвонить по нужному телефону. Второй букет я пронес под курткой, сразу в наше купе, и передали мы его Любови Александровне втихую от всех, когда в коридоре вагона никого не было, так что проводник этого букета не видел — иначе, возможно, и понял бы свою ошибку. А после этого тот же проводник завязывает со мной разговор и как бы невзначай интересуется, что за дополнительные поручения мне давал Андрей. А я ответил, что это не моя тайна, а его!

Что проводник мог подумать — если он связан с преступниками? Только то, что Андрей и Сергей никакие не спортсмены, а оперативники, идущие по следу преступников, и что они поручили мне позвонить своему начальству, потому что боятся засветиться и не хотят делать звонок сами! Да еще они упомянули про то, что они — из милицейского спортивного общества. Проводник мог и это запомнить и намотать на ус! И еще… — Мишка хихикнул. — Проводник наверняка решил, что Андрей выскакивал за мной в тамбур, чтобы передать записку с поручением втайне от «нового русского»! Ну, и, естественно, проводник решил, что весь этот мордобой между братьями — хорошо отрепетированный спектакль, чтобы показать всем вокруг, какие они дубины стоеросовые и что их не нужно опасаться! А потом он видит, как один из братьев-спортсменов — «братьев-спортсменов» в кавычках, по его мнению, — уходит на концерт, а второй остается в практически пустом вагоне — как будто дожидаясь секретной встречи!

— Почему «как будто»? — вопросила Груня. — Он ее и дожидался — только эта секретная встреча не имела никакого отношения ко всяким оперативным и следственным делам!

— Ну да! — энергично закивал Мишка. — Но ведь проводник-то вообразил совсем другое! И он решает воспользоваться случаем и помешать Андрею встретиться со связным — может, боялся, что связной должен передать «спортсменам» точные приметы преступника, а может, подумал, что вот удобный случай взять одного из оперативников в заложники, чтобы потом можно было торговаться. В общем, он зашел в четвертое купе, где уже никого не было, кроме пустой бутылки из-под коньяка, взял эту бутылку — наверно, через носовой платок или как-то так, чтобы не оставлять своих отпечатков пальцев, — заглянул в первое купе, к чему Андрей отнесся совершенно спокойно, ведь мало ли зачем может заглянуть проводник, шандарахнул Андрея бутылкой по голове и, пока тот был без сознания, отволок его в какое-то укромное место и там связал. А может, и рот пластырем заклеил! Вот! Вот как это было!

— Все это очень хорошо, — сказал Игорь. — Но где все-таки спрятан Андрей?

— В одном из мест, доступных проводникам — и только проводникам, факт, — сказал Витька. — В одном из таких мест, в которых никто не подумает искать, если не догадаться, конечно, что преступником может быть проводник! Надо обыскать все такие места — но перед этим надо задержать преступника.

— Разумеется, — кивнул Алексей. — Значит, так. Ты, Игорек, заговариваешь проводнику зубы — ты у нас на это мастак, — а кто-то из ребят со всех ног мчится к бригадиру поезда или к начальнику патрульного наряда, сопровождающего поезд, и говорит, что срочно надо задержать преступника. Если что, привлечем Сергея. Правда, боюсь, он проводнику все кости переломает, поэтому Сергею крикнем «ату его!» только в самом крайнем случае.

— Ну, я пошел, — Игорь повернулся к Мишке. — Какой, ты говоришь, из проводников?

— Тот, что пониже и помоложе, — ответил Мишка. — А я тогда побегу в хвост поезда, ведь, кажется, бригадир там и милицейский патруль вроде туда удалился после обхода вагонов.

— Давай! — одобрил Алексей. — Действуй!

И Мишка помчался по вагонам, из одного в другой, пока Игорь направился к проводнику, на ходу прикидывая, как получше завязать разговор, чтобы задержать проводника на неопределенное время.

Мишка бежал во весь дух, громко хлопая железными дверями переходов-«гармошек» между вагонами. Он был на подходе к вагону-ресторану, когда, распахнув очередную дверь, врезался в быстро идущего навстречу ему мужчину. Мишка, летевший для скорости низко опустив голову, словно она помогала ему таранить воздух, так основательно врубил мужчине головой под дых, что тот, охнув, сложился, почти как тряпичная кукла, и несколько секунд был способен лишь на то, чтобы молча глотать ртом воздух, будто рыба, вытащенная на сушу.

— Эй… ты!.. — прохрипел мужчина, обретая способность говорить. — Куда тебя несет?

— Простите… — Мишка, оправившись от первой растерянности, разглядел, что мужчина вполне еще молодой, в строгом костюме «служебного» покроя. С первого взгляда его можно было принять за официанта, но Мишка быстро сообразил, что это не официант: пиджаки официантов в вагоне-ресторане, припомнил он, были особого — «железнодорожного», так сказать — оттенка, и с железнодорожной символикой, вышитой на левых нагрудных карманах этих пиджаков.

— Ну, ты даешь… — мужчина с трудом перевел дух. — И что тебе не спится посреди ночи?

— Мне поскорее надо добраться до бригадира поезда! — сообщил Мишка. — В нашем вагоне пропал человек!

— Пропал?… Человек?… В каком вагоне?…

Мишка оттарабанил на такой скорости, что мужчина не сразу его понял.

— Ну, в нашем, в СВ… Там у нас ехал «новый русский»… И такое впечатление, будто его похитили — прямо с поезда… Все в жутчайшей панике — ну, и проводники, и соседи, и вообще… Я не понял, в чем дело, но меня послали сбегать к бригадиру, когда я проснулся и высунулся на шум, — любопытно ведь!

Мишка объяснял так подробно, потому что продолжал чувствовать себя немножко виноватым перед этим человеком, в которого со всего маху врезался, и хотел, чтобы мужчина понял: Мишкой двигали исключительно лучшие чувства, желание помочь…

— Пропал?… — Мужчина побледнел и схватился за поручень. — Вот те раз!

— А вы его знаете? — удивился Мишка.

— Трудно сказать, знаю или нет, — ответил мужчина. — Я, как бы… Ладно, беги к бригадиру поезда. Или, нет, постой! Ты не можешь меня выручить?

— Ну, если сумею… — ответил мальчик.

— Видишь ли, я командированный, и я пошел пообедать в вагон-ресторан, а там оказался концерт, горячего больше не было, только закуски и шампанское. Этот «новый русский» сказал официантам, чтобы меня накормили, а он заплатит за меня и сразу куда-то вышел. Возможно, за деньгами… И больше не вернулся! А потом, когда все разошлись с концерта — я уходил последним, — официанты задержали меня и сказали, что не отпустят, пока я не расплачусь! Мол, за всех было уплачено заранее, а большой горячий ужин — это отдельная статья… И меня продержали под арестом все это время… Только что официант, стороживший меня, задремал, и я ухитрился улизнуть… И я… Ты не знаешь, где мне можно на время спрятаться? Мне сходить на следующей остановке, а до нее не так долго!

— Разве у вас нет своих денег, чтобы расплатиться за ужин? — с недоумением спросил Мишка.

— Понимаешь… — Мужчина заметно смутился. — Этот «новый русский» сказал мне, чтобы я не стеснялся и заказывал все, что я захочу, — мол, сегодня он платит за всех! И я назаказывал намного больше, чем могу оплатить сам! То есть, если я рассчитаюсь, мне не хватит на две недели моей командировки — ни на гостиницу, ни на питание… Я понимаю, что поступаю нехорошо, — виновато добавил мужчина, — но мне просто деваться некуда, кроме как тихо смыться! Ведь и влип-то я не по своей вине… и не по вине этого «нового русского», как я теперь понимаю! Просто несчастное стечение обстоятельств, вот и все! Но ведь в вагоне-ресторане этого не объяснишь…

— Хм… — Мишка задумался. Ему стало жалко горемыку-командированного, и впрямь влипшего как кур в ощип. — Вот что, мы едем с другом… Давайте я отведу вас в наше купе. Там вас никто не подумает искать. А на вашей остановке вы выскочите. Сбегать за бригадиром я могу и после того, как мы вас укроем.

— Спасибо тебе! — Командированный схватил руку мальчика и с чувством ее пожал. — Тогда пошли! Только по пути я заберу из моего купе портфель, пальто и шапку, вот и все. Надеюсь, соседи не проснутся…

Соседи командированного не проснулись, и Мишка благополучно доставил его в вагон СВ, в свое с Витькой купе. Открывая дверь купе, он успел заметить краем глаза, что все толпятся вокруг купе проводников, в дальнем конце вагона, не обращая никакого внимания на то, что происходит в остальной его части. Едва командированный юркнул в купе мальчиков, как Мишка, обуреваемый любопытством, поспешил туда.

Возле купе проводников и первого купе яблоку негде было упасть. Из всего вагона на месте очередного события не было — по порядку купе от другого конца — Азалии Мартыновны, Анджеловой с Сидоренко (по всей видимости, Анджелова спала — из купе доносился ее храп, а Сидоренко честно стерег драгоценную гитару, не спуская с нее глаз), Полины (соблюдая условие, принятое на всякий случай, двойняшки до сих пор не появлялись на людях вместе), обитателей второго купе — «босса» с его секретарем и, естественно, Сашка. Но, в любом случае, народу хватало.

Картину Мишка застал очень живописную. На диване в первом купе сидел Андрей, медленно приходящий в себя, и Любовь Александровна бережно вытирала влажным полотенцем его разбитую голову. Игорь и проводник постарше держали молодого проводника, заломив ему руки за спину, и было видно, что над внешностью молодого проводника кто-то основательно поработал. Кто — догадаться было нетрудно, потому что дюжие Алексей и Самсонов буквально висели на Сергее Нахлестове, чтобы он не учинил над проводником дальнейшего членовредительства. А Витька и Груня с восторгом наблюдали всю эту сцену.

— Надо же… — сокрушенно бормотал старший проводник. — Надо же, какая сволочь… Я ведь с ним впервые в рейсе… Стоит еще проверить, действительно ли он из наших…

— Это я все открыл, — шепотом сообщил Мишке Витька, заметив товарища. — Понимаешь, мне пришло в голову, что тяжеленного Андрея проводник далеко уволочь не мог, да и тащить бесчувственное тело по вагонам, на глазах у всех, это, сам понимаешь… Так какое место ни у кого не вызовет подозрений? И тут я сообразил про огромные мешки для грязного белья, которыми, я обратил внимание, как раз ведает младший проводник! Предложил проверить эти мешки, не дожидаясь твоего возвращения, — и точно, в одном из них оказался Андрей, связанный, с заклеенным пластырем ртом и сверху слегка закиданный полотенцами! Ну, а чем это кончилось, ты видишь… А у тебя как дела?

Мишка только открыл рот, чтобы ответить, но тут из третьего купе вдруг донесся грохот падения чего-то тяжелого, потом шум борьбы и приглушенные ругательства.

— Ой, что там?!

— Этого еще не хватало! — восторженно шепнул Мишка Витьке. — Кажется, «босс» достал секретаря, и тот его теперь убивает!

— Нет, — Витька озабоченно покачал головой, — мне кажется, там что-то другое. Прислушайся…

Из купе было слышно что-то вроде: «Держи его, гада… Надо же, как сумел… Вот так крути его, так…» Похоже, «босс» и «секретарь» пытались вдвоем справиться с кем-то третьим.

— Справишься один? — озабоченно спросил у Игоря старший проводник.

— Справлюсь, удержу, — ответил Игорь. — Да и пути бегства этому гаду перекрыты.

Старший проводник выпустил своего напарника — вернее сказать, бывшего напарника — и заспешил к третьему купе, на ходу доставая из кармана запасные, служебные ключи. Алексей и Самсонов выпустили Сергея — больше не было надобности его сдерживать, он успел поостыть — и с большим интересом наблюдали за «очередным приступом бедлама», как назвал потом Алексей все события тех суток:

— Ой, кажется, я начинаю догадываться… — пробормотал Витька, не зная, смеяться ему или плакать.

— Эй, вы! — забарабанил в дверь проводник. — Откройте немедленно!

Он уже готов был воспользоваться служебным ключом, когда дверь открылась. Витька, протиснувшись мимо него, проскочил в купе первым, а на Витькин «ох!» и удивленный возглас проводника к дверям купе заспешили и другие…

«Босс» и «секретарь» крепко держали Сашка — красного, злого, с расцарапанным лицом, в наручниках и с заклеенным ртом. Сашок вращал глазами и пытался что-то сказать.

— Спокойно! — проговорил «босс». Его лицо и голос были теперь вполне нормальными, и Витька успел заметить на его ночном столике прокладки, с помощью которых он делал себе «отвислые щеки». Да и «секретарь» уже не выглядел таким хлюпиком. — Все в порядке. ФСБ, отдел по борьбе с хищениями и контрабандой произведений искусства. Мы задержали опасного преступника, похитившего бесценный музыкальный инструмент…

— Вы задержали сотрудника отдела по борьбе с наркотиками, вот что, и Крокодил Гена с вас головы снимет! — выпалил Витька. Скрывать что-либо больше не имело смысла.

— Как?… — в один голос начали «босс», «секретарь», проводник и Самсонов. — Откуда…

— Все точно, — мрачно кивнул Алексей, при этом как-то странно прихрюкнув. — Могу засвидетельствовать, мы его знаем. Мы случайно оказались в одном вагоне, и он велел нам ни в коем случае его не выдавать.

— Черт!.. — «Босс» растерянно огляделся, потом, спохватившись, снял пластырь со рта Сашка и полез за ключом, отпирающим наручники. — Но ведь так все совпадало… Мы знали, что вор едет в этом вагоне, и нам было велено вычислить его и взять очень тихо, без шума и пыли, не привлекая к себе внимания… Извините, коллега, но вы подходили по всем приметам… Когда мы увидели, что вы один в вагоне, то решили, что вот он — наш шанс! Да еще и оружие при вас нашли…

— Идиоты! — Сашок отплевывался, пытаясь отдышаться. — Будем надеяться, вы не сорвали важнейшую операцию!..

— А вор действительно едет в этом вагоне — проводником, — сообщил Алексей. — Мы его уже скрутили, и гитару нашли. Все благодаря этим ребятам… — он кивнул на Витьку, Мишку и Груню. У Мишки и Груни рты так и оставались разинутыми от потрясения…

— Уф!.. — «Босс» вытер пот со лба. — Вот спасибо вам, а то бы…

— Стоило бы вас проучить, чтоб вы упустили вашего вора! — злился Сашок. — Скрутили, надели наручники, запихнули на багажную полку…

— Но и вы… — подал голос «секретарь», трогая фингал под глазом и затылок. — До сих пор не понимаю, как вы ухитрились извернуться и все-таки спрыгнуть с багажной полки, ногами мне прямо в голову…

— А что мне с вами, идиотами, было делать? — проворчал Сашок, массируя запястья — «босс» наконец сумел снять с него наручники. — Но ничего, если из-за вас я упустил своего человека, то вам десять раз икнется!..

— Какого человека? — живо спросил «босс».

— Да едет тут один, «командировочный»… — Сашок скривился. — Только-только вышел с ним на контакт и пошел «за товаром», как вы навалились! Будем надеяться, он не смылся с поезда, узнав, что я исчез!

— Не смылся! — радостно сообщил Мишка. — Он прячется в нашем купе, чтобы спрыгнуть на ближайшей остановке. Наплел насчет неоплаченного ужина в вагоне-ресторане… Я сразу подумал, что история темная!

— Что-о?! — подскочил Сашок. — Здесь, в вашем купе? Так надо его немедленно брать!

— Мы поможем! — живо предложил «босс», сгоравший желанием искупить свою вину. — То есть я помогу задержать, а ты, — повернулся он к «секретарю» (судя по всему, «секретарь» и впрямь был в подчинении у «босса», как младший по званию), — иди надень наручники на настоящего вора и стереги его как зеницу ока… Кстати, где гитара?

— В другом купе, — сообщил Алексей. — Мы заберем ее попозже. Да, а другая гитара, которую подменили этой, нашлась?

— Какая другая гитара? — вылупил глаза «босс».

Алексей вздохнул.

— Для Петра Васильевича это будет трагедия.

— Какая-то гитара находится в нашем отделе, — сообщил Сашок. — Мы увидели, что с ней проделывают какие-то странные манипуляции и захватили ее… Решили, что ее используют как тайник для наркотиков. Кстати, поэтому я так липнул к Анджеловой и Сидоренко и даже затеял этот концерт — на первых порах они были у меня главные подозреваемые. Ведь гитара-то принадлежала им!

— Слава богу! А то мне жаль было Сидоренко, стоило представить… — облегченно сказал Алексей. — Кстати, если бы вы не вмешались и гитара сразу попала в их отдел, — от кивнул на «босса», — а не в ваш, то скорей всего не было бы никакой путаницы.

— Вот видите, иногда и вы нам мешаете, — ввернул «босс».

— Лучше верните мне пистолет, олухи! — рыкнул Сашок. — И хватит болтать, надо дело делать. А поговорить, что и как было, мы и потом можем… И вот еще что. Запритесь все по своим купе, этот «командировочный» может быть вооружен… Эх, если бы меня не вывели из игры на несколько часов, то и брать бы его не пришлось, довел бы его до самого Питера! — Досада Сашка была такой сильной, что все время прорывалась наружу. — Но сейчас, когда он запаниковал… Вы, ребята, скройтесь в «девчоночьем» купе, раз ваше занято преступником…

Подготовка к операции проходила быстро. «Секретарь» с одетым в наручники похитителем гитары устроился в третьем купе, проводник спрятался в служебном, взрослые и ребята потянулись в свои, Сашок и «босс» заняли удобные позиции в коридоре, держа пистолеты в кобуре под мышкой.

И все бы, наверно, прошло хорошо, если бы «командировочный» не выглянул в эту секунду в коридор — видимо, что-то его насторожило. Ему достаточно было одного взгляда на суровое лицо внезапно объявившегося Сашка и на его напарника, тоже явно причастного к «органам», чтобы понять практически все.

— Ах ты! — выдохнул он. — Подсадка!

И, крепко схватив за шею Груню, как раз готовившуюся войти в «девчоночье» купе, предупредил:

— Только шелохнитесь — сверну девчонке шею!

Он был на грани истерики, и от него можно было ожидать чего угодно. Последовала долгая томительная пауза. И тут из купе выглянула Поля. Сразу оценив обстановку и сообразив, что делать, она спросила в звенящей тишине:

— Зачем ты меня схватил?

Бандит обалдело поглядел на раздвоившуюся девочку и на секунду выпустил Груню. Этой секунды оказалось достаточно, чтобы Поля и Груня ворвались в свое купе и крепко захлопнули за собой дверь. А в следующую долю секунды «босс», находившийся ближе к бандиту, совершил прыжок, которого трудно было ожидать от такого массивного мужчины, и сшиб бандита с ног. Сашок поспешил ему на помощь, и еще через несколько мгновений на бандите защелкнулись наручники, и он, грязно ругаясь, извивался на полу.

Да, поразительное сходство сестер все-таки сработало в самый нужный момент — не зря ребята берегли этот козырь!

— Уф-ф… — Сашок вытер пот со лба. — Спасибо, коллега.

— Да ладно, чего там, — ответил «босс», подавая ему руку. — Ты уж извини, если что…

— Бывает… — устало хмыкнул Сашок. — Может, вместе потом посмеемся…

— Батюшки! — спохватился Алексей. — Ребята, пять часов утра, а вы еще не спите! Что скажут ваши родители, если узнают? Шагом марш по полкам!

Ребятам хотелось, конечно, доглядеть остаток спектакля — и как Любовь Александровна представит сейчас Андрея своей матери, и многое другое, — но они и впрямь так устали, что у них не было сил спорить. Они покорно побрели спать. В конце концов, все остальное они успеют узнать и обсудить завтра, за «лучшей в мире жареной курицей, лучшими в мире яйцами вкрутую и лучшими в мире бутербродами», как обещал Алексей.

— Вот это денек, вот это я понимаю, — пробормотал Мишка, когда они с Витькой уже лежали, укрывшись одеялами. — Классные приключения! Вот что значит путешествовать на поезде!

— Да, здорово… — сонно согласился Витька. — Только бы завтра Москву не проспать… Так хочется взглянуть на нее хоть одним глазком — хотя бы только на окрестности вокзала…

— А во сколько завтра Москва? — спросил Мишка.

— В два часа дня, по-моему.

— Ну-у, к двум проснемся!

— Не уверен… — пробормотал Витька.

Что ж, мы тоже не можем быть уверены, что они не проспят Москву после таких приключений и такой бурной ночи, а вот что новые приключения у них еще будут — в этом, пожалуй, можно не сомневаться…