Два рассказа писателя из цикла «историй от первого лица» уже публиковались в № 4 за прошлый год. Новые также составили пару. Главные герои рассказов «Острое чувство субботы» и «Чем латают черные дыры» пересекались только случайно и останутся друг для друга незнакомцами. И все же есть какое-то «кармическое» сродство между репортером-неудачником и сумасшедшим, который садится в метро, чтобы дописать на клавиатуре с болтающимся проводом свои послания «международному мировому Интернету». Униженные и оскорбленные, ставшие героями никем не записанных анекдотов, они выживают внутренней силой души, которая, оказывается, еще умеет надеяться. «Чувство субботы» — и есть обозначение этой парадоксальной надежды на чудо: она сама по себе так спасительна, что и не важно, когда же наконец обетованная суббота придет.
Ant82
День добрый. Я являюсь корреспондентом газеты «Городские ведомости». А раньше я долгое время являлся сотрудником редакции «Областные огни». Мне нравится моя работа, несмотря на то что платят за нее очень мало.
Лучше всего у меня получается брать интервью, особенно у знаменитых людей. Для этого нужно быть проницательным и глубоким психологом, иначе собеседник не захочет раскрыть тебе свою знаменитую душу. Правда, встречаются наглые, избалованные персоны, для которых интервью служит только способом покрасоваться перед публикой. Я бы не стал с ними общаться, если бы этого не требовал мой шеф.
Совсем недавно я беседовал с одним модным дизайнером, который пытался произвести на меня эффектное впечатление хвастливым рассказом о своей службе в военно-морских силах. Я как можно точнее записал его слова и срочно отдал текст интервью главному редактору. Даже сверхсрочно, потому что это было приказание господина Федюшина, владельца «Городских ведомостей». Не знаю, что именно его не устроило в моей работе, но, по словам редактора, господин Федюшин, когда прочитал интервью, безо всяких объяснений порвал его на куски и швырнул в мусорную корзину. А меня лишили премии, не говоря уже про гонорар.
Журналистам вообще свойственно остроумничать по любому поводу. Но я не одобряю своих коллег, когда они за глаза называют босса Федюшей. Я даже сделал замечание нашей корректорше Даше Рукенглаз. Она мне в ответ посоветовала прочесть поэта Бродского, который выражался в том смысле, что свобода — это когда не помнишь отчество начальника. А по-моему, это панибратство и неуважение к человеку, который является крупной личностью. Не Бродский является, а Федюшин, я имею в виду, Геннадий Ильич. Хотя и Бродский, наверно, тоже.
С Геннадием Ильичом был связан один случай, который очень заметно повлиял на меня и мою текущую жизнь. В каком-то смысле даже судьбоносно повлиял. Я до сих пор никому не признавался, а теперь вот хочу рассказать.
Помню, тот день начался мелкой неприятностью. Утром я испортил приличные брюки, в которых хожу на работу, по рассеянности уселся на жвачку, прилепленную к кухонному табурету моим сыном Алешей. Липкую резинку мне отчистить не удалось — сзади на темной ткани осталось белесое пятно. (Есть еще брюки от костюма, но они уже слишком заметно лоснятся, а других выходных брюк у меня нет.) Вынужден был идти на работу с пятном и стараться поменьше поворачиваться к окружающим людям спиной.
Я тогда еще не подозревал, что сразу после обеда меня вызовет к себе поговорить (впервые!) сам Федюшин. Не просто поговорить, а попросить у меня помощи в жизненно важном вопросе. Он — у меня!..
За мной в редакцию прислали черный «мерседес», чтобы отвезти в офис Геннадия Ильича. Мчались как на пожар, иногда по встречной полосе, обгоняя поток машин. Но затем в приемной потребовалось ждать минут тридцать. Там сидела секретарша с очень эффектной внешностью — не хуже, чем у героини оперетты, и она отвечала на все звонки, что господин Федюшин отъехал, а вернется только к концу дня. Через полчаса он вышел, не глядя пожал мне руку и впустил в кабинет.
Усадил меня за стеклянный столик возле камина — как гостя, а не как подчиненного. Кофе с конфетами совсем не хотелось, но отказаться я не смог. Было настолько приятно ощущать себя нужным и желанным человеком для такой персоны, как Федюшин, что я не сразу вник в тему разговора.
Геннадий Ильич был совсем не в духе. Он с полуслова начал ругать какого-то Вадика, назвав его засранцем не менее трех раз. При этом глядел на меня вопросительно, как будто ждал моральной поддержки. Я невольно кивнул, но он нахмурился еще сильней.
Постепенно выяснилось, что Вадик — родной сын господина Федюшина, девятнадцатилетний изнеженный олух, которому отец ни разу ни в чем не отказывал, даже купил на день рождения новенький «ауди-кабриолет». И теперь этот ребеночек преподнес родителям сюрприз, который не сравнишь с мелкими пакостями моего сына Алеши, вроде жевательной резинки на штанах. Вадик увлекся нюханьем кокаина. А месяц назад у него заметили следы уколов на левой руке.
В настоящее время Вадик сидит под домашним арестом и целыми днями с кем-то шепчется по телефону. Он объявил отцу и матери, что завязывать не собирается, потому что «герыч — это круто». Геннадий Ильич понимает, что надо безотлагательно действовать, но пока не знает — как. Нашим наркологическим больницам он не доверяет, а посылать сына лечиться за границей, считает, рискованно: совсем выйдет из-под контроля.
Встретиться со мной господин Федюшин захотел по той причине, что прочитал в газете интервью, которое я взял у архиепископа Лаврентия. Тот рассказывал, как церковь спасает молодежь, помогает ей избегать дьявольских искушений, и упомянул один случай, когда монахи Святоозерского мужского монастыря взяли к себе в качестве послушника юношу-наркомана, чтобы его перевоспитать в строгости и чистоте. Этот маленький монастырь запрятан в непроходимой глуши, вокруг на сотни километров только болота и леса, условия там суровейшие, и новичку, если и вздумается, никак не сбежать.
После того интервью мы остались в хороших отношениях с владыкой Лаврентием. Он запомнил меня, иногда приглашал к себе и общался довольно непринужденно, мог даже в моем присутствии ругнуться: «Хрен знает…», но сразу же поправлялся: «Прости, Господи!»
Геннадий Ильич усмотрел в истории с монастырем спасительную подсказку, однако сам не решился обратиться за помощью к святым отцам, потому что в прошлом году, несмотря на просьбу епархии, отказался пожертвовать деньги на реконструкцию Ипатьевской часовни. Теперь ему неудобно из-за этого, и он надеется на мое ходатайство как на последний шанс.
Конечно, я обещал как можно скорее позвонить архиепископу, а потом доложить результат. Геннадий Ильич вдруг поднялся из-за стола, и я чуть не уронил чашку с недопитым кофе: мне пришлось тоже быстро встать, чтобы не сидеть перед ним, стоящим.
Он сказал:
— Если надо, звони в любое время суток. Очень рассчитываю на тебя. Я в долгу не останусь!.. — И после рукопожатия выразительно так повторил: — В долгу не останусь.
Меня отвезли на том же черном «мерседесе» назад в редакцию. В коридоре я встретил главного редактора, который уже весь чесался от желания разузнать, по какому делу меня вызывал Геннадий Ильич. Я ответил, что дело сугубо личное, и редактор взглянул на меня с неприязнью.
Звонить с мобильного я не стал: разговор мог получиться длинный, а у меня на счету оставалось только двадцать восемь рублей. Уединиться с телефоном в шумной общей комнате тоже было невозможно. Я спустился на первый этаж и попросил разрешения у вахтера позвонить из его темной клетушки, где трудно было дышать из-за какого-то странного махорочного запаха. Набирая номер, я так волновался, как будто в эти минуты решалась моя личная судьба. Равнодушные длинные гудки пугали. А вдруг он уехал или настолько занят, что ему совершенно не до меня?
Но телефонные боги сжалились, и мне ответили из епархии дружелюбным голосом и очень скоро соединили с владыкой Лаврентием, который тоже заговорил приветливо и тепло. Он очень быстро уловил суть вопроса, а потом сказал, что сегодня же поручит Веронике Адамовне, своей помощнице и пресс-секретарю, связаться напрямую с настоятелем монастыря, после чего она даст мне знать, как поступать дальше.
Впоследствии я неоднократно спрашивал себя: что же меня заставляло так волноваться, исполняя просьбу господина Федюшина? Ведь, говоря по совести, меньше всего я тревожился за судьбу засранца Вадика, которого собирался спасать. Может, мне хотелось угодить и понравиться боссу — выслужиться перед ним? Это тоже вряд ли. Я по натуре человек самолюбивый и гордый. Тогда почему? Не исключено, что свою роль сыграло глубокое личное предчувствие… К тому же я не вижу ничего постыдного в том, чтобы понравиться и угодить такой заметной, можно сказать, федеральной величине, как Геннадий Ильич.
Между прочим, когда я говорю: «сыграло свою роль» или «судьбоносно повлиял», то сразу вспоминаю журналиста Диму Пинаева, который на праздновании моего дня рождения, желая то ли восхвалить меня, то ли унизить перед коллегами, сказал с поднятой рюмкой: «За здоровье нашего гения банальности!» Это я, значит, «гений банальности», а Дима Пинаев в майке с надписью: «Всегда Coca-Cola!», автор рубрики «О людях хороших», весь такой оригинальный.
По дороге домой, в вагоне метро, я увидел сумасшедшего. Маленький некрасивый мужчина сидел, положив на колени компьютерную клавиатуру, и что-то печатал на ней с лихорадочной быстротой, как будто боялся не успеть. Это был не ноутбук, не портативное устройство, а стандартная пластмассовая клавиатура серого цвета — отдельная, без всего. Конец соединительного шнура был засунут в карман такой же серой, засаленной куртки, чтобы не свисал и не падал на пол.
Время от времени мужчина застывал, раздумывал, поднимал глаза над густой толпой пассажиров, страдальчески морщил лицо. Могло показаться, что текст, который он так мучительно рожает, напрямую отправляется — по шнуру, через особое карманное отверстие — назад, в организм автора, и этот круговорот может продолжаться без конца.
Дома ко мне пристал сын Алеша с вечной жалобой: у него старый, «отстойный» мобильник, а у всех одноклассников новые смартфоны. Я спросил, сколько стоит новый смартфон, он назвал сумму, близкую к моей месячной зарплате. Вместо того чтобы просто ответить: «Дорого», я припомнил Алеше и неважные оценки в школе, и жевательную резинку на моих брюках, и то, что свои телефонные деньги он тратит на отправку эсэмэсок с целью получить какую-нибудь глупую картинку или рингтон. В результате у всех испортилось настроение, в том числе у жены Ларисы, поэтому ужинали в полном молчании.
Лариса, кстати, во всех случаях принимает сторону Алеши и с удовольствием обижается каждый раз, когда я его упрекну. Наверно, если бы Алеша затребовал, чтоб ему купили «ауди-кабриолет», а я возразил, она бы тоже на меня обиделась. Спорить бесполезно. Лариса работает воспитательницей в детском саду — ей виднее, как надо обращаться с детьми.
Вероника Адамовна позвонила в конце недели и сообщила, что вопрос с монастырем решен положительно: уже в понедельник нужно будет привезти юношу на Гореловский кордон, к часовне, которую открыли недавно при неврологической больнице. Там Вероника Адамовна с машиной будет нас ждать в десять утра.
Господин Федюшин разрешил мне звонить в любое время суток. Когда я набрал номер его мобильного, был вечер пятницы. Геннадий Ильич сначала не узнал меня, с раздражением переспрашивал: «Кто это? Кто?!» В трубке слышался гул большого застолья. Наконец он понял, о чем речь, и приказал мне ждать в редакции звонка от его жены.
Все уже ушли, а я просидел на работе почти до полуночи — спасибо, что не до утра.
Жена господина Федюшина объявилась без четверти двенадцать и сразу же стала на меня кричать. Она кричала с красивым украинским акцентом, зычно и невнятно, мне удавалось различить только обрывки фраз. Что-то о кесаревом сечении, что мальчик до пяти месяцев не держал головку, а в школе его даже Петр Агеевич два раза похвалил, а тут расплодили в стране наркоту и журналисты все чернят и врут, лишь бы деньги высасывать из людей.
Потом успокоилась немного и спросила, какие вещи и продукты захватить с собой. Я ответил наобум, что много везти не надо, желательно взять теплую одежду и непромокаемую обувь.
Рано утром в понедельник я ждал на крыльце, у входа в редакцию, глядя на дождь. «Ягуар» серебристого цвета слишком резко затормозил и обрызгал меня водой из лужи. Пухлая, ярко накрашенная дама, приспустив стекло, крикнула уже знакомым зычным голосом: «Чего стоишь? Поехали!» Я поторопился залезть в машину, подгоняемый дождем, хотя мне была неприятна собственная суетливость.
Федюшина сидела впереди, почти такая же плечистая и мощная, как водитель, который нас вез, а я — позади, рядом с Вадиком. Он забыл поздороваться, но презрительно осмотрел меня с головы до ног. Наверно, в глазах этого разодетого недоросля выглядел я убого, даже нищенски — он принимал меня за обслугу. В то же время ему, кажется, был нужен восхищенный зритель. Чуть ли не каждую минуту Вадик задирал повыше рукав белой аляски и бросал многозначительный взгляд на часы, демонстрируя свой золоченый хронометр с крокодиловым ремешком.
Когда мы добрались до Гореловского кордона, дождь приумолк. В назначенном месте нас встретила Вероника Адамовна — на вид усталая домохозяйка в офисном костюме — и позвала госпожу Федюшину поговорить наедине, по душам. Мы с Вадиком и водителем остались ждать в машине.
В отсутствие матери Вадик оживился, поерзал и снисходительно спросил:
— «Феррари» знаешь?
Я промолчал, только пожал плечами.
Он ужаснулся:
— «Феррари» не знаешь?!!
Его как будто прорвало. На меня посыпались «майбахи» и «ламборгини», «транс», «трип», «улет» и рулетка в Монте-Карло. Потом он снова обнажил запястье с часами:
— Видел?
— Ну видел. И что?
— Знаешь, сколько стоят? — Он пошарил вокруг себя глазами, ища показательный пример. — Дороже, чем весь ты!
Так и сказал: «весь ты», хотя, наверно, имел в виду то, что на мне было надето.
Я ответил:
— Мне все это неинтересно. И ты сам тоже неинтересен. Потому что ты, Вадик, не человек, а мешок с дерьмом. Хорошо упакованный мешок. И кроме дерьма, в тебе ничего нету.
В машине стало страшно тихо. Мне показалось, что водитель, больше похожий не на водителя, а на бойца спецназа, сейчас достанет пистолет и расстреляет меня в упор. Но его бетонный затылок даже не шелохнулся.
В это время вернулась госпожа Федюшина, вся мрачная, с красными пятнами на скулах, и мы тронулись вслед за Вероникой Адамовной — темно-серый «УАЗ-патриот» шел впереди, показывая дорогу.
За городом дождь усилился. Местность, где мы остановились спустя три с половиной часа, показалась мне какой-то мышиной дырой. Дороги больше не было, вместо нее грунтовая, глинистая проплешина среди мертвой чащи, упадающей в бурелом. Еще с полчаса мы стояли под дождем, глядя на этот безнадежный пейзаж, пока из леса не вышли две мужские фигуры в брезентовых накидках, из-под которых виднелись черные рясы наподобие мокрых длинных юбок.
Вероника Адамовна заглянула в салон «ягуара» и сухо сказала: «Вадим, бери свои вещи. Пора идти». Мы все вышли из машины. Водитель открыл багажник и подал Вадику две массивные сумки, в то время как мать пыталась подсунуть ему зонт.
…Мы смотрели в спины этой странной компании, уходящей в лес: два длиннополых монаха с тяжелыми сумками и Вадик с женским зонтом, в белоснежной спортивной одежде.
Когда я обернулся, «ягуар» уже отъезжал.
Меня окликнула Вероника Адамовна, предложив подвезти в город. По пути она сказала, будто отвечая на чей-то вопрос:
— Ничего, привыкнет. Куда он денется? Если только мать сама не заберет…
Я спросил, каким путем доставляют в монастырь продукты и все необходимое — так же, через лес?
— Нет, главная дорога по воде, через озеро. Это с другой стороны.
Во вторник главный редактор с растерянным лицом сам принес мне телефонную трубку: «С тобой опять хочет босс говорить!»
Федюшин неуверенно поздоровался и назвал себя, будто я мог его не узнать. Просто удивительно, как он запинался и с каким смущением выбирал слова.
Главное, что я услышал, — теперь он по гроб жизни обязан мне: я спас его единственного сына и он, Геннадий Ильич, уже очень скоро найдет способ меня достойно отблагодарить. Вот только немного освободится от проклятых дел и специально приедет в редакцию.
Я не знал, что сказать, поэтому сказал: «Спасибо».
Кому-то может показаться, что разговор с этим могущественным человеком, одним из самых богатых в нашей стране, подарил мне новые надежды или заставил чего-то с нетерпением ждать. Нетерпения точно не было. Но, по правде говоря, и надежда, и кое-какие ожидания в тот день появились — не буду скрывать.
Я был еще под впечатлением этого разговора, когда Алеша, дождавшись моего возвращения домой, подсунул мне принесенное из школы письмо, в котором строго напоминалось, что, согласно решению родительского комитета, не позже чем в недельный срок нужно сдать в школу двенадцать тысяч рублей. В том числе шесть тысяч на ремонт кабинета обществознания, столько же на проведение праздника «Школьные годы чудесные!» и две тысячи — на цветы для Инны Захаровны Стриж. Я спросил, кто такая Инна Захаровна, но Алеша затруднился ответить. Жена Лариса вдруг пожаловалась, что лично ей никто никогда не дарил цветов сразу на две тысячи рублей. Я считаю, она это не к месту сказала.
К сожалению, наши отношения с женой в последнее время стали похожи на частично затонувший корабль, который не может полностью утонуть просто из-за того, что сидит на мели. Мы почти не разговариваем друг с другом, только обмениваемся короткими дежурными репликами на бытовые темы. О том, что с апреля не заплачено за электричество, что в магазине «Пятерочка» растворимый кофе дешевле на сорок шесть рублей или что в этот раз прислали подозрительно большой телефонный счет.
Раньше мы охотно общались на любые темы, даже спорили иногда о политике. Лариса, например, по разным поводам восклицала: «Да что ж это у нас за страна такая ненормальная?!» Я ей тогда отвечал, что страна у нас, в общем, нормальная, но с очень сложной, зато и великой историей. У Ларисы это вызывало только раздражение и сарказм. По ее словам, она предпочла бы что-нибудь менее великое, но более человечное и удобное для жизни.
Еще не так давно мы с Ларисой были, можно сказать, пылкими возлюбленными. Мы то ревновали и ссорились, то устраивали счастливые безумства в самый неподходящий момент. Потом это как-то само собой кончилось и мне стало казаться, что сильные чувства из наших семейных отношений ушли — надо привыкать жить спокойно и разумно, как большинство взрослых людей. И тем острее меня поразил эпизод с вазой, случившийся в конце весны. Эту вазу из простого, бесцветного стекла я купил после того, как Лариса в очередной раз заметила, что ей некуда ставить цветы на высоких стеблях, которые дарят на дни рождения или Восьмого марта. Даже не знаю, что мою жену больше порадовало: новая ваза или охапка белых хризантем, не приуроченных ни к какому специальному дню. А в мае, воскресным утром, делая уборку, Лариса уронила вазу и она раскололась на четыре или пять острых длинных кусков. Алеша даже закричал: «О-о, круто! Как кинжалы!»
А Лариса ушла на кухню плакать. И она там рыдала так долго, отчаянно и безнадежно, как будто вместе с копеечной вазой разбилась и погибла вся ее жизнь. И я просто не знал, как утешить, не находил уместных слов, кроме обещания купить другую вазу.
В середине августа праздновали десятилетний юбилей газеты: начальство пригласило на вечер в ресторан «Шахерезада» самых крупных и щедрых рекламодателей и нам, сотрудникам, сказали прийти по-семейному, со вторыми половинами. Мы с Ларисой на такие мероприятия выбираемся редко, и, возможно, поэтому она так волновалась, придумывая, как уложить волосы и что надеть. Выбрала наконец темно-синее платье в стиле ретро, не новое, но зато самое милое, завила волосы крупными локонами и заколола назад и вверх. Я видел, какое внимание обращали на нее мужчины, как заигрывали с ней, приглашали танцевать, и она всем отвечала мягкой стеснительной улыбкой.
И вот там, в ресторане, на фоне застолья, пиджаков с отливом и вечерних платьев со стразами, я совсем по-другому, со стороны увидел свою жену. Я заметил в ней хроническую, как заболевание, невыносимую для моих глаз
На следующее утро, после того как Геннадий Ильич произнес по телефону слова: «по гроб жизни обязан» и «найду способ достойно отблагодарить», я проснулся с удивительно счастливым предчувствием.
Так случается, хоть и очень редко: в какой-нибудь тусклый, неприглядный вторник вдруг возникает острое чувство субботы. И тогда кажется, что этим чувством все прочие дни, прожитые бездарно и безрадостно, могут быть оправданы и спасены.
Каждый вторник у нас в редакции устраивают планерки, где объявляют что-нибудь неприятное. В этот раз главный редактор сказал, что публикации в нашей газете стали чересчур благостными, не хватает смелости и остроты. В крайнем случае немного жареного тоже не повредит. Здесь он со значением посмотрел на меня, как будто я теперь умею проникать в такие сферы, откуда к нам просачивается все самое острое.
— Но только давайте не доходить до абсурда! — сказал редактор и с выражением посмотрел на Дашу Рукенглаз. — Я думаю, вы помните, что имеется в виду.
Еще бы мы не помнили. После того как отменили порог явки избирателей, в одном недалеком поселке проходили муниципальные выборы. Никто из тамошних жителей, ни один человек не явился голосовать. Зато явился надоевший всем кандидат в депутаты (фамилию не помню) и привел с собой пьющего тестя. Этих двух голосов хватило для того, чтобы выборы признали состоявшимися. Победил гражданин, который вдвоем с тестем голосовал за самого себя: он стал депутатом поселковой думы и заодно главой сельсовета.
По такому случаю Даша Рукенглаз написала коротенькую, сдержанную по тону заметку с несдержанным названием «Издевка над выборами». Наш бывший редактор эту заметку подписал в печать — и очень скоро стал бывшим. Больше всего ему ставили в вину именно этот заголовок: что за намек? чья конкретно издевка имеется в виду? Может, со стороны властей? На Даше Рукенглаз как на журналистке поставили крест и перевели ее в корректоры.
После планерки я начал усиленно вспоминать самые «жареные» темы новостей и не вспомнил ничего, кроме недавнего судебного процесса по делу нефтяного олигарха М. Ходорковского. Потом я припомнил, что на днях Лариса говорила мне о своем знакомстве с одной молодой бабушкой, которая водила внучку в Ларисин детский сад. Симпатичная женщина по фамилии Нахимова оказалась женой Валерия Нахимова, известного тем, что он лично проводил аукцион, где была продана компания «ЮКОС». Поговаривали, что аукциониста привезли на торги чуть ли не со специальной, усиленной охраной.
Я предложил редактору сделать интервью с Нахимовым, и он пришел от этой идеи в восторг. Его радовало то, что публикация будет на острую тему, в то же время без оппозиционных тонов: лояльность главного героя вне подозрений. Редактор улыбался и подмигивал мне так, что можно было заподозрить нервный тик.
Когда я связался с госпожой Нахимовой, она сказала, что ее супруг в отъезде, вернется не скоро, но, если нужно, сама готова ответить на вопросы интервью, поскольку она в курсе мужниных дел и на тот громкий аукцион они ездили вдвоем. И тогда я подумал, что это будет даже интересней — откровенный рассказ от лица женщины, бытовые и житейские подробности вместо финансово-юридических.
Она пригласила меня к себе домой, и мы сидели на ее просторной кухне под сиреневым абажуром. Не знаю, как так получилось, что из двухчасового разговора с этой прелестной женщиной я вынес только одно слово: страх. Ей было понятно, что готовятся не обычные торги, а какое-то неординарное событие, в котором ее супругу предстоит сыграть особую роль. Было страшно отпускать его одного, и потому она категорически заявила, что поедет с ним. Мелькало предчувствие, что с этого дня карьера ее блестящего и без того успешного мужа взлетает на государственный уровень, но сильнее таких предчувствий был необъяснимый, буквально опрокидывающий страх не вернуться домой.
Я почти не исправлял текст интервью, только подсократил до нужного объема, оставил на рассмотрение своему начальству и поехал в редакцию гламурного журнала «Beauty of Beauty», где мне назначило встречу другое начальство. Журналу требовались внештатные авторы, а я искал дополнительный заработок, потому что, как я уже говорил, газета платит мало да еще часто задерживает гонорар.
Пока ждал шеф-редактора «Beauty of Beauty», мне удалось расслышать несколько очень специальных кулуарных бесед, из которых я мало что понял, но две фразы поразили мое воображение. Девочка в кратчайшем платьице, похожем на мужскую майку, в тяжелых спецназовских ботинках и кружевных прозрачных чулках чуть выше колен сказала с огромной горечью: «Ты пойми, сегодня зарплата четыре тысячи долларов — это жопа!» Другая, более взрослая сотрудница в строгом купальном костюме, надетом поверх офисного, внушала кому-то по телефону: «Волосы в этом сезоне должны быть неперфектными. Если не веришь, можешь у Оксаны спросить».
Шеф-редакторша подарила мне пластмассовую ручку с логотипом журнала и поручила написать пробный рекламный текст о салоне дамского белья «Бельэтаж». Я спросил, есть ли какие-то пожелания или требования к тексту. Она ответила довольно туманно, что писать нужно очень лирично, но главное — вписаться в стилистический формат.
Я уехал назад в свою редакцию и после окончания рабочего дня больше полутора часов вымучивал из себя оду нижнему белью. Начиналась она так:
«Выбор подарка для любимой — непростое дело. Подарок должен быть утонченным и романтичным, напоминать о весне в ваших чувствах, даже если за окном поздняя осень. Именно таким подарком может стать белье, представленное в салоне „Бельэтаж“».
А заканчивалась так:
«Чтобы потрясти воображение и угодить той единственной, которой заняты все ваши мысли, посетите салон „Бельэтаж“ — он не обманет ожиданий!»
Домой приехал поздно, уставший, но в чудесном настроении, как у именинника. За ужином Лариса рассказала, что ее директриса едет с мужем отдыхать на египетский курорт. Неожиданно для самого себя я сказал: «Почему бы и нам не поехать туда попозже?»
Вместо ответа Лариса посмотрела на меня с горестным недоумением: она совсем не видела хороших перспектив. А я их видел, хотя в реальности мы пока наблюдали только задержку зарплаты, которую главбух объясняла тем, что господин Федюшин отбыл в командировку за границу, а финансисты в его отсутствие не могут подписать какой-то документ. Но ведь Геннадий Ильич уже скоро приедет! А я, признаюсь, готов был ждать и подольше, чтобы продлить это волнующее предвкушение подарка судьбы.
Видя мое легкое настроение, сын Алеша встрял в разговор и напомнил о новом телефоне, без которого он просто не может жить. И здесь я тоже позволил себе намекнуть на скорое будущее, пусть и без указания сроков.
По вине Алеши вдруг вспомнил, что, когда мне было десять или одиннадцать лет, я погибал от желания стать обладателем игры под названием «Хоккей настольный» из магазина «Культтовары». В мире не было ничего заманчивей и прекраснее, чем эта алюминиевая коробка, изображающая ледовое поле, с тесными прорезями и штырьками — на них насаживали плоские сгорбленные фигурки хоккеистов, чтобы гонять рычажками взад-вперед. Уже не помню, у кого я видел это сокровище, возможно, у мальчиков из нашего двора, но такие счастливцы в природе существовали. Отец приходил в синей заношенной спецовке со своего механического завода, и я каждый вечер вымаливал у него настольный хоккей. Он то сразу отвечал отказом, то спрашивал о цене и впадал в хмурую задумчивость. Игра стоила двенадцать рублей. Как я сейчас понимаю, за такие деньги отец мог полмесяца обедать в заводской столовой. Наконец мне было отказано окончательно и моя светлая спортивная мечта угасла.
В то время мы жили уже не с мамой, а с тетей Надей Середой.
Мама исчезала как-то постепенно. Сначала она долго болела дома, потом ее увезли в больницу, а из разговора отца с кем-то взрослым я узнал, что ее разрезали и тут же зашили, обнаружив запущенный рак. Насколько мне известно, отец не навещал маму в больнице — он как будто сразу ее мысленно похоронил. Но вот что я не могу разгадать: почему я, девятилетний, сам не порывался навестить больную, не просил отца отвезти меня туда, где она лежала? В конце концов, не поехал на трамвае самовольно в отдаленный район, в тот онкологический диспансер, а продолжал гулять в пределах разрешенного мне двора. Никогда я этого не пойму и не прощу себе. После материной смерти отец привел домой тетю Надю, которая прожила у нас два года и запомнилась тем, что научила меня пришивать пуговицы к рубашке, а перед уходом сказала отцу: «Ты клоп».
Еще я вспомнил, как однажды в День города мы гуляли с Алешей и Ларисой по центру и по набережной. Алеша, которому шел тогда седьмой год, нашел на тротуаре некрупную купюру, почувствовал себя богатым и захотел немедленно раскошелиться. Он застревал у каждого прилавка с сувенирами, долго размышлял, сомневался, уходил с сожалением, пока не прилип накрепко к лотку со статуэтками из пластика и стекла. Сначала он купил себе черепашку-ниндзя, истратив половину суммы. Потом осведомился у матери, что ей нравится больше всего. Лариса ответила: «Вот эта птичка». Тогда Алеша попросил нас отойти в сторонку и не подглядывать, что он будет покупать.
От лотка он ушел с блаженным и загадочным лицом. По пути домой предупредил Ларису: «Я там кое-что купил… Но смотреть пока нельзя, даже не проси! Придется подождать!» И, хотя она молчала, он через пять минут строго сказал: «Наберись терпения! После увидишь!» Лариса предложила положить мешочек с его покупками к ней в сумку, он возразил: «Ты хочешь тихонько подсмотреть? Тебе не терпится? Все равно жди!» Когда мы переходили через мост, поднял свой мешочек над водой и пригрозил: «Вот я сейчас уроню в речку, и вы никогда не узнаете, что там было!» Лариса, подыгрывая ему, упрашивала не бросать мешочек в воду. Он сжалился, но еще раз десять повторил: «Терпи, скоро узнаешь, надо подождать!» И уточнил на всякий случай: «А тебе правда понравилась эта птичка?..»
Кончилось тем, что, вручая статуэтку, Алеша выронил ее и вдребезги разбил.
В следующий понедельник главный редактор позвал меня в кабинет и сообщил, что интервью, которое я взял у госпожи Нахимовой, газета печатать не будет. На мой вопрос: «Почему?» он сказал: «Сам подумай» — и постучал средним пальцем по виску.
После обеда я позвонил в журнал «Beauty of Beauty» и спросил, получена ли моя статья о салоне «Бельэтаж». Да, статья получена, хорошая статья, но журнал не сможет ее напечатать. На мой вопрос: «Почему?» — мне было отвечено, что я вообще не вписываюсь в их стилистический формат.
К вечеру я зачем-то ввязался в разговор Димы Пинаева и Даши Рукенглаз о литературе. Сначала все было достаточно невинно: Дима, разбирая читательскую почту, заметил, что в газету стали присылать слишком много самиздата. Он имел в виду книжечки или брошюры, которые авторы-непрофессионалы выпускают за свой счет. Самиздат можно легко узнать по дилетантскому оформлению обложки, крошечному тиражу и чаще всего наивному содержанию. Даша говорила: «Тебе жалко, что ли? Человек напечатал за свои деньги и раздал двести экземпляров знакомым и друзьям». Дима ругался: «Нет, графоману этого мало. Он еще в газеты посылает, чтоб его публично расхвалили!»
Потом сменили тему и заговорили о Набокове. Даша только что прочитала раннюю повесть «Волшебник», с которой начиналась «Лолита», — и там, и там страсть взрослого мужчины к двенадцатилетней девочке. Я неосторожно спросил: «Может, у него идея фикс такая была? Или вообще мания, вроде педофилии?»
Они меня одарили презрительными взглядами и вернулись к роскоши человеческого общения, причем в таком тоне, будто я уже ушел. Да, мол, бывают несчастные маленькие люди, которые судят о шедеврах со своих плинтусных позиций. Дима еще пошутил, блеснув эрудицией: Беатриче тоже, наверно, жертва педофилии — в нее поэт влюбился, когда ей было восемь или девять лет.
Во вторник я проснулся очень рано, вышел на кухню и увидел Ларису, которая сидела в уголке, отвернувшись лицом к окну. Глаза у нее были на мокром месте. Ответа на вопрос: «Что случилось?» я добиться не смог. Только сильнее заплакала, и сквозь тяжелые всхлипы до меня донеслось признание, что любви больше нет, и ничего больше нет, и уже ничего не будет. Я попробовал напоить ее чаем, но она сказала: «При чем здесь чай?»
На работе мне сказали, что перед моим приходом звонила секретарша господина Федюшина и уведомила: Геннадий Ильич сегодня во второй половине дня заедет в редакцию — конкретно ко мне. Кое-кого эта новость почти шокировала, коллеги смотрели на меня с научным интересом.
Ближе к середине дня нам, наконец, выдали зарплату, и, дождавшись обеденного перерыва, я пошел в салон связи купить смартфон. Юноша-консультант попытался меня запутать словами «андроид» и «симбиан», но я попросил показать самое лучшее из того, что у них имеется. Денег мне хватило впритык.
Потом я позвонил с работы сыну Алеше и спросил, нравится ли ему такая-то модель (название прочел на коробке). Алеша со знанием дела пояснил, что смартфоны теперь уже полный отстой, а главная крутизна — это айфон.
По случаю ожидаемого визита высокого гостя главный редактор приказал сделать в кабинетах и в коридоре сверхплановую уборку.
В три часа дня Федюшин еще не приехал.
Не появился он и в четыре часа.
В это время я позволил себе вообразить: что такое благодарность олигарха в конкретном, материальном выражении? Ну, если быть честным с самим собой… Буквально крошки от его щедрот мне хватило бы выше головы! Ведь когда у человека столько мучительных бытовых проблем, столько прорех во всем, выручила бы даже очень скромная денежная помощь. Но он-то сказал: «по гроб жизни обязан» и «достойно отблагодарю»!.. Нет, я даже не мечтал, допустим, о возможности сменить нашу микроскопическую квартирку — это было бы слишком жирно. Но, может быть, удастся всей семьей поехать отдохнуть на теплом море, ведь не были еще нигде.
Без пятнадцати пять кто-то сказал: «Едет».
Сначала в коридоре прозвучали весомые шаги охранников. Потом наша редакционная комната в один момент опустела и я остался сидеть у своего стола в нелепой, кажется, и неудобной позе.
Федюшин вошел, догоняемый редактором и его секретаршей, не глядя пожал мне руку, нам тут же принесли две чашки кофе и ушли, оставив один на один.
Мы пили кофе не дольше трех минут, в течение которых Геннадий Ильич как-то очень громко и возвышенно говорил о взаимопомощи и пожизненной человеческой благодарности, но я был как пьяный, и в голове не задержалось почти ничего. Помню только, что он вертел в руках сверток размером с небольшую книжку в подарочной бумаге с блестками. И, уходя, вручил мне, добавив пару слов об «истинных ценностях» и «самом дорогом».
Потом я пошел в туалет, пошатываясь, а когда заперся в кабинке, обнаружил у себя в руках этот сверток вроде книги, содрал три слоя золотой, металлизированной бумаги, под ней и была книга, вернее сказать, то, что старательно книгой притворяется, авторский самиздат, печатное бессмертие за свой счет.
Надпись на обложке: «Геннадий Федюшин. Мои афоризмы».
Крупным шрифтом на первой странице: «Жизнь — как крутая дорога, у ней свои ухабы и кардоны, которые надо прошагать, чтобы не было мучительно больно!»
Пролистнул страниц двадцать: «Кто с бабами не спит, тот болван и все проспит!»
Я аккуратно положил афоризмы в мусорный бак и вышел из кабинки.
Слева от умывальника в запыленном окне можно было видеть, как очень худая черно-сизая птица, поменьше вороны, гуляет по карнизу, погруженная в себя. Я не знал, как она называется, и она сама, наверно, этого не знала. Захотелось выйти скорее на воздух — тоже выбрать для гулянья какой-нибудь карниз.
В сквере имени пионеров-героев один из подростков, пьющих на скамье пиво, крикнул мне в спину: «Мужик, дай закурить!» — и напомнил о Вадике, спрятанном в Святоозерском монастыре.
Зимой, перед Новым годом, я повстречаю в продуктовом магазине Веронику Адамовну, спрошу про Вадика, а она воскликнет: «Вы что, не знаете? Его уже похоронили». И расскажет: после двух месяцев разлуки с сыном госпожа Федюшина приехала к нему на свидание, ужаснулась тому, что вместо приличной уборной ее мальчик ходит во двор, в холодную дощатую будку, и по этой причине увезла Вадика домой. А еще через три месяца он умер от передозировки героина. Врачи не смогли откачать.
В переполненном вагоне метро мне опять попался на глаза тот маленький некрасивый мужчина с компьютерной клавиатурой на коленях. Он все так же со страшной быстротой стучал по клавишам, при этом таинственно улыбался. Я бы много дал, чтобы узнать, что он там печатает. Плохо одетый, явно нездоровый психически, он очень заметно выделялся в однообразной толпе. Даже не знаю, уродство это или счастье? Многие люди чуть не полжизни тратят на то, чтобы отличаться от всех, хоть на полсантиметра выдвинуться из людской массы, а этот, неказистый, из нее прямо торчит. Причем он абсолютно не тревожится, будет ли его текст напечатан в книге или журнале, впишется ли в какой-нибудь формат.
Я смотрел на свое отражение в темных вагонных стеклах и видел, что почти неотличим от сидящих и стоящих вокруг. Если бы мое лицо не было мне так знакомо, я бы, может, вообще не обратил на него внимания.
Но все это не вызывало обиды и ощущения беспросветности. Наоборот, здесь просвечивала подсказка, что моя единственная жизнь, пусть незаметная, заурядная, муравьиная, принадлежит только мне. А ничего другого у каждого из нас просто нет — ни у кого.
Когда поезд разгонялся между станциями, в беспощадном стальном грохоте, стиснутый в толпе, я с любопытством и опаской заглядывал в себя, обшаривал свое нутро, как черный ящик, как полузаброшенный, мертвеющий улей, и мне отвечало — тоненьким горячим уколом — острое чувство субботы. Оно никуда не ушло.
Сегодня был невероятно удачный и выгодный день — всего за 360 рублей я купил компьютер с гладкими крупными кнопками на двух языках! Его очень удобно носить с собой в полиэтиленовой сумке для продуктов и вынимать, когда нужно допечатать срочную мысль. Сначала меня беспокоило то, что провод не втыкается ни в какую розетку, а волочится за клавишами вроде хвоста, приходилось упихивать его в карман, но потом я просто отстриг его ножницами для ногтей.
Если кто-нибудь думает, что вместе с компьютером я купил широкоэкранный телевизор, как поступают недалекие люди, которым деньги некуда девать, то он глубоко ошибается! Мне абсолютно не требуется экран для работы на компьютере, а хватает силы воображения и моего внутреннего взора, чтобы совершать творческий акт.
Начать я решил с ключевых и наиболее весомых жизненных документов, которые долгие годы пылятся в шифоньере у меня дома в единственном рукописном экземпляре и по этой причине малозаметны широкой общественности. А ведь в них удивительно правдиво показаны этапы моей неравной борьбы со злом на основе точнейших расчетов и метких наблюдений в различных областях.
Теперь-то я смогу с ненадежных бумаг перенести документы моей жизни в компьютер и, если получится, может быть, даже во всемирный международный Интернет.
Сейчас мне надо срочно принять настойку боярышника, а завтра уже приступлю.
Приступаю.
В суд Кировского района
от одиноко проживающего
пенсионера по инвалидности
2-й группы по общему заболеванию
(пенсия 702 руб. 92 коп. в месяц)
Леденцова Родиона Аскольдовича
с ул. Чекистов, 21, кв. 56
19 января 1993 г. я заключил договор купли-продажи принадлежащей мне двухкомнатной квартиры на условиях пожизненного содержания меня акционерным обществом «Задушевность», расположенным на ул. Мамина-Сибиряка, 147, этаж 11, кабинет 1003.
До дефолта 17 августа 1998 г. ежемесячные выплаты мне производились обществом «Задушевность» согласно статье 4.2 договора, то есть индексировались благодаря процессу инфляции, осуществляемой по данным Госкомстата РФ и газеты «Областные огни».
После 17 августа 1998 г. мое финансовое положение, а следовательно, и условия жизни резко ухудшились, за что ответственности я нести не могу.
За три месяца дефолта — с 17 августа по 17 ноября 1998 г. — инфляция в РФ составила 70 %. Благодаря этому выплаты мне должны были увеличиться до 259 руб. 00 коп. Я же получал с августа 1998 г. по январь 1999 г. 170 руб. Только в январе 1999 г. мне прибавили 20 руб., и я стал получать 190 руб. 00 коп., что явно не соответствовало индексации инфляционных процессов.
Между тем инфляция по Российской Федерации и области продолжалась в следующем темпе: в 1999 г. — 36 %, в 2000 г. — 24 %, в 2001 г. — 22 %, а с января по май 2002 г. — около 10 %, по моим независимым наблюдениям и по данным Облстатуправления, опубликованным в печати.
В эти исторические годы мои ежемесячные выплаты увеличивались от случая к случаю и в настоящее время составляют 430 руб. 00 коп, в то время как благодаря инфляционным процессам, протекавшим за это время, я должен получать по 636 руб. 56 коп. А ежемесячная недоплата по 259 руб. (с августа 1998 г. по май 2002 г.) составила глобальную сумму 10 360 руб.
К другим возмутительным претензиям могу прибавить не всегда добросовестное отношение сотрудников «Задушевности» к моему домашнему имуществу, что будет добавочно изложено в Автобиографии меня, которую я намерен создать.
Кстати, согласно комментарию к статье 604, «Задушевность» обязана поддерживать санитарное состояние квартиры в надлежащем виде, что, по моим объективным данным, не имело места.
Профилактические визиты врача, согласно пункту 4.4 нашего договора, не совершались ни разу, как и юридические консультации, обещанные в рекламе «Задушевности», опубликованной в газете «Областные огни».
И наконец, пункт 4.6 договора о кремации и захоронении меня после смерти возле моей матери. При наличии букета заболеваний моя безвременная кончина, к сожалению, может наступить в любую минуту или даже секунду.
Каким образом будет выполнен пункт 4.6, если на кладбище нет нумерации могил, а «Задушевность» за 9 с половиной лет ни разу не поинтересовалась, где дислоцирована точка моего захоронения?
Ненадлежащее исполнение обязательств, взятых на себя «Задушевностью», халатная и наплевательская индексация инфляционных процессов, ухудшение условий жизни не по моей вине, что выразилось в неполном и некачественном питании, привели к частичным явлениям дистрофии межклеточного вещества моего организма и гастроэнтерологическим заболеваниям, а также к необходимости диетического питания, что затруднено долговременным ремонтом мясного отдела в гастрономе № 14 и хамским отношением персонала указанного гастронома.
Пользуясь случаем, добавлю, что исчезновение из продажи спиртовой настойки боярышника в аптечном киоске, дислоцированном на пересечении улиц Июньской и Советской, позади чебуречной, прямо нарушает мои права как гражданина и добросовестного потребителя. А услуги более дальних аптек выливаются мне в копеечку, поскольку вынуждают лишний раз прибегать к общественному транспорту.
Встает вопрос. Почему, проживая в квартире, стоимость которой оценивается в 1 миллион рублей благодаря риелторскому справочнику недвижимости, я должен влачить полуголодное существование в ожидании полной дистрофии межклеточного вещества?
Опираясь на вышеизложенное и статью 599 РФ, прошу расторгнуть мои обоюдные отношения с «Задушевностью» без выплаты неустойки с моей стороны, а также возместить финансовые, в том числе моральные, утраты, понесенные мною с августа 1998 г. по настоящее время жизни.
Прошу также освободить меня от уплаты госпошлины, так как моя пенсия на сегодняшний день составляет 702 руб. 92 коп., что меньше областного прожиточного уровня пенсионера по инвалидности.
Первая половина дня была посвящена страданиям в связи с невралгическим недугом правой части торса, которые я сумел победить спиртовой настойкой боярышника и силой воли, дающей о себе знать.
Дальнейшая прогулка по микрорайону, включая близлежащие торговые точки, привела меня к плодотворной мысли создать федеральное секретное бюро расследований (ФСБР) в память о неподкупных Неуловимых Мстителях, для чего понадобятся горячее сердце, чистые руки и холодный разум, как у меня.
Подозреваемый номер один вошел в поле моего зрения у киоска с мороженым, где он готовил развратные действия по статье 135 УК РФ в отношении жертв женского пола младшего школьного возраста. Прямо на моих глазах он цинично угостил мороженым поочередно двух девочек, которые взяли эту коварную наживку, но сумели вовремя убежать. Это случилось в 15.35. В целях конспирации мне пришлось купить и себе мороженое в вафельном стаканчике ценой в 11 руб.
В связи с острой нехваткой опытных кадров руководство особо важными расследованиями решено было поручить мне. Я осознаю всю опасность моей новой миссии. Но назад пути нет.
Сегодня я повстречал женщину своей мечты. Она была в светлых струящихся одеждах из натуральных тканей, со стройными ногами в босоножках и с короткой стрижкой прекрасных каштановых волос.
Глубокое внутреннее чутье подсказало, что женщину, скорей всего, зовут Эвелина. Живет она, по данным оперативного наблюдения, в этом же микрорайоне, что, безусловно, облегчит наши будущие встречи в целях обоюдной личной жизни.
Вечернее время посвятил творческой поездке на метро.
Продолжаю документальную работу.
Генеральному директору ЗАО «Задушевность»
гр. Н.Л. Азорову
от клиента «Задушевности» с девятилетним стажем
гр. Р.А. Леденцова,
одиноко проживающего по адресу:
ул. Чекистов, 21, кв. 56
Волею судеб социальный работник Нина Тимуровна мне знакома с конца прошлого века (1993 г.). Поначалу никаких нареканий с моей стороны в ее адрес не звучало. Но настал момент, когда при мытье полов на кухне «лентяйкой» Нина Тимуровна погнула левую переднюю ножку у газовой плиты. А позднее в несколько этапов повредила дверцу тумбочки в прихожей.
Вышеназванную тумбочку позже отремонтировал гр. М. Ахметов, временно приходящий, внебрачный муж Галины Логиновой из квартиры 58. Разумеется, за мой счет.
Затем частично пострадала стиральная доска, и видно, что очень скоро дело дойдет до ножек обеденного стола в большой комнате и зеркального трюмо.
С трудом верится, что все это случайность. Случайности, если их набирается несколько, согласно теории, выдают закономерность, продуманную линию. Это линия поведения с нездоровым, зависимым пенсионером по инвалидности 2-й группы по общему заболеванию. За которого некому вступиться.
Зимой текущего года я передавал свои возмутительные претензии Светлане Георгиевне, которая обещала поговорить с Ниной Тимуровной. Но никаких изменений в положительную сторону до сих пор не произошло.
Сумма ущерба, к счастью, терпимая, однако Нина Тимуровна и стирает не по инструкции! Хотя инструкция, написанная разборчиво химическим карандашом, у меня есть, и я видел, что Нина Тимуровна видела ее.
Встает вопрос. Почему должны страдать мои интересы, и кто эти интересы защитит?
8. IV. 2002 г.
P.S.
Забыл сообщить, что 3-го апреля Нина Тимуровна при глаженье белья цинично уронила электрический утюг. Уронила случайно или бросила его с умыслом? Сейчас уже трудно доказать. Но не многовато ли случайностей в единицу времени? И почему эти случайности всегда не в пользу меня?
Сегодня я не зря направил свои стопы в магазин «Народные продукты», потому что там, в молочном отделе, Судьба вновь повстречала со мной Эвелину. Она была в легких струящихся одеждах, кажется, импортного производства и с глубоким вниманием изучала пищевой ассортимент.
Само собой разумеется, что я не мог оторвать от Эвелины прочувствованный взор и вскоре наметанным глазом выявил кое-что из ряда вон. Камеры слежения за нарушителями в магазине отсутствовали, но зато в нем присутствовал опытный руководящий сотрудник ФСБР в лице меня.
Прикрытием послужил стеллаж для фасованных морепродуктов с истекшим сроком годности. Наблюдение показало, что Эвелина вовсю полдничает питьевыми йогуртами (отвинчивала крышечки поочередно с трех разных бутылочек, отпивала и ставила назад) вприкуску с глазированным сырком.
На кассе она предъявила только пакетик с лавровым листом и покинула торговую точку. Я незаметно последовал за ней. Мне все глубже открывалась тайна этой женщины. Чувствовалось, что ее Судьба теперь в моих руках.
Эвелина шла в сторону пятиэтажного дома на ул. Июньской. Ее стройные ноги были обуты в тапочки типа домашних. Нескромный ветер теребил распущенные светлые волосы.
Мы почти одновременно зашли в подъезд. Немного отстав, я поднимался по лестнице за ней следом. На третьем этаже она остановилась у квартиры № 31 и вынула из сумки ключ. В целях конспирации я дошел до четвертого этажа и успел пронаблюдать, как она вошла к себе, но в эту минуту из двери напротив выглянула соседка в бигудях и крикнула: «Танюш! Зайди, кое-что покажу! Обалдеешь…» Эвелина ответила: «Счас» — и направилась к бигудям.
Дверь № 31 осталась приоткрытой. Непреодолимое чувство долга заставило меня спуститься этажом ниже и войти в квартиру Эвелины.
Что я могу сказать? Санитарное состояние жилища отнюдь не порадовало. В глаза бросались немытый пол, разобранная постель, беспорядок имущества. Предметы женского туалета вызывающе лежали на виду.
В целях дальнейшей конспирации пришлось удалиться на балкон. Вид с балкона хороший, грех жаловаться, — зелень и свежий воздух. Долго не хотелось уходить.
Когда вернулся в комнату, Эвелина была уже дома, раздевшись, в одних трикотажных трусах голубоватого цвета. У нее была ангельская фигура кисти Рафаэля, но грудь выглядела довольно развратно.
Она страшно удивилась моему явлению, поэтому закричала: «Ты кто такой?! Хули ты здесь делаешь?!!»
Я осознал, что она пока не готова начать новую личную жизнь. Поэтому загадочно сказал: «До встречи, дорогая!», устремляясь на выход. Она ответила: «Ничего себе! Интересное кино…», и я уловил в ее голосе горячий женский интерес к личности меня.
Вечерние часы посвятил эмоциональному переживанию событий.
Еще один весомый документ из прошлого, которое мы не вправе забывать.
В суд Кировского района
от одиноко проживающего
пенсионера по инвалидности
2-й группы по общему заболеванию
Леденцова Родиона Аскольдовича
с ул. Чекистов, 21, кв. 56
В субботу утром 10 июня, принеся домой пищевые продукты, я поставил на плиту эмалированную кастрюлю отварить сосиски и, дожидаясь готовности еды, выпил в лечебных целях 150 граммов настойки боярышника.
Погода стояла жаркая, безветренная, и меня сморило, за что ответственности я нести не могу.
Так как две ночи подряд я не спал по причине глубоких эмоциональных переживаний, то задремал за письменным столом.
Очнулся от сильного, угрожающего стука в дверь квартиры. Сперва я выключил газовую плиту. Сосиски закоптились, подгорели, но, к счастью, формы не потеряли. Не скрою, на кухне был чад. Затем, осторожно приближаясь к входной двери, я спросил, кто стучит и почему с таким остервенением, ведь недолго и дверь сломать.
Мне никто не ответил. Я сказал, что газ уже выключен, причин для беспокойства нет. Дверь стали дергать еще сильнее. По звуку определил, что ручку оторвали совсем.
Глазок в моей двери отсутствует, не видно, кто рвется в квартиру, а неизвестным я открывать не обязан.
Неопознанный мужской голос, причем сомнительной трезвости, заорал: «Сгорим на хер! Давай открывай!» Спрашивается: кому и ради чего? Опасный форс-мажор позади. Кто не верит, пусть вызовет пожарную команду.
Но тут неизвестные взломали дверь и на мою законную жилплощадь ворвался Борис Капустин, сосед из квартиры № 54, а с ним — предположительно — бывший сожитель его жены Тамары Андреевны, оба с пьяными угрозами.
Я был возмущен, реагировал сурово и адекватно. Дал понять: придется отвечать за сломанную дверь. Налицо вторжение, порча имущества, приступаю звонить в милицию.
Но позвонить мне не дали. Предположительный сожитель Тамары Андреевны допустил рукоприкладство. Оно выразилось в грубом заднестороннем пинке, по причине которого я упал. Поскольку пинок вызвал мой законный протест, меня взяли за ноги и стали таскать по прихожей.
В отместку я достал молоток и в чем был (а был я одет в спортивное трико) вышел на лестничную площадку и пригрозил, что, если нападающие не отремонтируют сломанную дверь, я расшибу двери у соседей из квартиры № 55, так как посчитал, что мою дверь сломали именно они.
Соседка из кв. № 55 Роза Шукуляева, возможно, сообща с Тамарой Андреевной из кв. № 54 вызвала «скорую». Так я оказался во втором отделении больницы № 29 с синяками и ссадинами — явными следами заднестороннего пинка и насильственного таскания меня по прихожей.
Встает вопрос. На каком основании человека, пострадавшего от хулиганов, помещают в психушку? С января 1993 г. гражданин РФ может быть помещен в психиатрическую лечебницу только по разрешению суда, или по просьбе родственников, или на основании письменного заявления самого гражданина.
О поведении моих соседей следует иметь в виду, что они постоянно заливают мои потолки. Девятнадцать месяцев назад сосед из квартиры № 59 в процессе водных процедур повредил потолок настолько, что фрагмент штукатурки рухнул мне на голову. Могла быть травма, несовместимая с умственным процессом.
А ригельный замок на входной двери в подъезде? По указу мэра города ригель можно ставить, только если все соседи согласны на это, так как создается опасность для жизни одиноко проживающих инвалидов и пенсионеров. В нашем подъезде 6 человек были за ригель, а 7 — против. Ригель, однако же, поставили. Тем самым была поставлена под вопрос моя жизнь. При моем букете заболеваний в случае гипертонического криза или смерти от инсульта я бы даже не смог спуститься на первый этаж открыть дверь медикам!
Прошу обязать соседей Шукуляевых, Капустиных, Измоденовых оплатить мне расходы по ремонту двери, а также компенсировать причиненный моральный ущерб в связи с моим избиением и доставкой меня в психлечебницу без личного согласия, так как на основании статей 32 и 33 я имею право отказаться от медицинского вмешательства.
10. VII. 2004 г.
P.S. Две недели в больнице мне давали хлорпротиксен. Спасибо медицинским работникам за бесплатное снотворное — оно могло вылиться мне в копеечку! Но зачем был нужен сонапакс, который повредил мне стул? Диагноз от меня скрыли, я так и не узнал цели врачей. Что, в свою очередь, тоже является вопиющим нарушением «Основ законодательства РФ об охране здоровья граждан».
Час назад мне удалось включить телевизионный приемник «Рубин», который отказывался включаться с февраля 1992 года. Сегодня изображение почти отсутствовало, но слышимость была хорошей. Благодаря этому я прослушал познавательную передачу о черных дырах во Вселенной, которая впечатлила меня до глубины души.
Немедленно встал вопрос. Какие средства нужны, чтобы заделать эти ужасающие дыры? Чем их латают? Не жалко отдать годы жизни, чтобы ответить на этот вопрос.
Третьи сутки не вижу Эвелину!.. Разлука печалит и тяготит.
Двухчасовое наружное наблюдение ландшафта не позволило выявить мою пассию ни в складках местности, ни даже в молочном отделе «Народных продуктов». Был душевный порыв навестить Эвелину по месту жительства в кв. № 31, но я разумно стерпел. Чувствую, что ее готовность вступить в новую личную жизнь пока не назрела.
Кстати, из печатных источников, заслуживающих доверия, мне известно, что с помощью компьютера теперь можно общаться как захочешь — вплоть до интимной близости! Это называется «виртуальный секс». Я до сих пор ни разу не применял такой модерновый способ, но имею полное право попробовать. Предаваться виртуальному сексу, насколько я знаю, законодательством РФ не запрещено. Поэтому, скорей всего, предамся в ближайшие дни! Втайне надеюсь, что Эвелина не выразит мне отрицательный протест.
Сейчас меня отвлек беспрецедентный случай в холодильнике.
Не далее как вчера вечером, перед сном, мною была оставлена вскрытая, но недоеденная консерва «Ставрида в собственном соку». В нижней части холодильника, ровно треть банки. Намечалось доесть в обед следующего дня. Но сегодня банка найдена пугающе пустая — ни малейшей ставриды, только собственный сок!.. Или среди ночи кто-то проник в квартиру, или же к моему букету болезней прибавился прожорливый лунатизм.
Такое заболевание может явиться разорительным. У меня нет столько средств, чтобы питать свой организм и днем, и ночью!
Решено провести эксперимент. Я спрятал в надежном месте одну упаковку лапши «Доширак», а завтра утром проверю ее наличие. Опыт покажет, умеет ли голодный лунатик проникать в дневную память бодрствующего меня.
В это трудно поверить, но «Доширак» исчез. Его нет ни на полу под тумбочкой с сухими сыпучими продуктами, ни в шифоньере с моим уникальным архивом. В душу предательски закрадывается сомнение: вдруг я перестарался и тайник получился чрезмерно секретный?
Однако не буду мелочиться! Утрата корейской лапши еще не повод для отказа от интимного свидания с Эвелиной.
Моя дорогая Э.!
Вот бесценный миг один на один! Мы уселись напротив.
Волнение мешает нам произносить! Но улыбка играет на ваших устах, подобно Моне Лизе, и говорит о столь многом!
Ваш взор остановился на моих губах, вы будто всем телом почувствовали их неукротимое желание расцеловать самые потаенные участки вашего организма!..
Под легкими струящимися одеждами из натуральных тканей видны ваши колени, которые стыдливо сомкнуты между собой. Но если они расслабнут, моим глазам откроется досадная полоска трикотажа голубоватого цвета, стимулируя восторг желаний!
Я даже не успел заметить, как дерзко приблизился и припал.
Моя отрада застигнута врасплох! Поцелуи дают о себе знать. Ненужные одежды летят прочь, и взгляду предстает вечное!!!
Но это пока лишь только увертюра… Ваше терпение иссякает! Ваши страстные руки впиваются в мою спину, заставляя поскорей войти в царство любви!!! Не придумано выражений, чтобы описать происходящее словесным языком…
Извините, дорогая Э.!
Звонок в дверь пресек и нарушил наше таинство двоих.
Это пришла социальный работник Фаина. Только она звонит так грубо и негармонично… Но пусть. Уже никто не в силах разорвать нашу интимную документальную связь! Она впечатана в мой компьютер наряду с правдивыми свидетельствами борьбы со злом.
Сегодня прямые обязанности руководителя ФСБР заставили меня совершить наблюдательный рейд вдоль торговых точек, лежащих вблизи моего дома. Не секрет, что в данном районе очень развит криминальный мир.
На моих глазах у входа в магазин «Пятерочка» в 11.43 беззащитная женщина в бедных одеждах безропотно отдала кошелек мрачному типу в джинсовой куртке, после чего он цинично отправился в магазин.
Меня насторожил тот факт, что потерпевшая крикнула вслед подозреваемому: «Масло не забудь!» Это вполне могло означать наличие сговора между участниками инцидента, но выводы пока делать рано!
На подступах к аптеке и чебуречной я наткнулся на Эвелину. Вид со спины позволил мне увидеть, как ей идет новая прическа — рыжеватый хвостик на резинке. Обаяние Эвелины даже не портила заметно возросшая полнота. Правой рукой она катила детскую коляску, а левой рукой отбивалась от злобной девочки лет восьми. Я расслышал пронзительные детские вопли и строгий, справедливый ответ: «Заткнись, дура! Я тебе уже купила…»
Все это натолкнуло на подозрение, что у Эвелины может быть ребенок. Возможно, даже не один.
Само собой разумеется, у меня было горячее желание подойти и напомнить ей о нашей документальной эротической встрече, чтобы затем обменяться совместными волнующими впечатлениями. Но помешала моя сугубая скромность и присутствие детей, не достигших 18 лет.
Вечерние часы посвятил творческой поездке на метрополитене.
Сегодня день рождения меня! В целях лучшего самочувствия позволил себе двойную дозу настойки боярышника, после этого погладил торжественный коричневый костюм.
Принял обдуманное решение пойти вечером в гости к Эвелине, поэтому надел мою любимую новую полосатую рубашку. Она куплена в апреле 1989 года, но с тех пор была надета не более трех раз.
С трудом дождался вечера. На улицу не выходил, чтобы перед самым визитом не вспотеть в новой рубашке и не устать.
Ведь не каждый день решается судьба! Как сказал поэт.
Сейчас уже пойду.
Вчерашних душераздирающих событий могло бы хватить на целые годы. Не придумано слов, чтобы описать, но придется! И кто еще, если не я?
Заветный пятиэтажный дом на ул. Июньской был достигнут без происшествий. Обстановка была спокойной. Развитый криминальный мир наружно себя не проявлял.
В торжественном костюме я вошел в заветный подъезд и поднялся на третий этаж. Здесь хочу указать важный момент, не ускользнувший от наметанного глаза. Лестничная площадка третьего этажа содержится в ненадлежащем санитарном состоянии. Пусть на меня затаит обиду высокая муниципальная власть, но я молчать не намерен: санитарное состояние оставляет желать! Пол не вымыт и не подметен, справа на стене печатные буквы гласят: «Танька проститутка». Вокруг неаккуратно разбросаны окурки сигарет.
Я вежливо позвонил четыре раза в дверь № 31, пока не расслышал грациозные шаги Эвелины. Ее прекрасный облик был босым и частично растерянным, в спортивном трико и в майке, под которой можно было догадаться о нескромной женской груди.
Мое обращение началось душевными словами: «Приветствую вас, дорогая!» И затем с присущей мне галантностью я поведал, как мне дороги наши короткие, но яркие встречи, в том числе документальная эротическая связь в мировом Интернете, которая дает надежду на путеводную личную жизнь.
Пока я все это выражал, Эвелина молча и беззаветно внимала мне распахнутым взором, где я мог прочесть трепетную духовную близость.
К несчастью, в тот миг я упустил из виду недремлющую опасность криминального мира, потому что за спиной Эвелины мои страстные признания выслушал грубый неуместный субъект, весь в усах и синих татуировках.
Я не знал, как он сумел проникнуть в ее жилье. Но он даже не дал слабой женщине ответить на мои слова, а с нецензурным криком выскочил из квартиры, вцепился в мой торжественно выглаженный пиджак и насильственно повернул меня в сторону лестничной площадки. Дальнейшее рукоприкладство выразилось в жестоком заднестороннем пинке. В результате я упал пиджаком, лицом и любимой новой рубашкой прямо в ненадлежащее санитарное состояние. А дверь № 31 захлопнулась с таким грохотом, будто меня ударили одновременно по затылку и по щеке.
Немного полежав, я сделал попытку встать, отряхнуться и покинуть место событий, но вынужден был присесть на ступеньку лестницы из-за острой боли в районе копчика, которая мешала передвигаться путем ходьбы. В связи с чем просидел на ступеньке дольше, чем диктует моя воля.
Неожиданно дверь № 31 снова открылась, вышла Эвелина, такая же босая, в спортивном трико, вздохнула и села на ступеньку возле меня. Она заговорила участливым женским голосом: «Ты зачем приходил-то? Потрахаться хотел? Ты ведь небось уже старенький. Или еще можешь?»
Потом она оглянулась на дверь и сказала совсем тихо: «Короче, приходи, когда этого хмыря не будет, я тебе минет сделаю». — И засмеялась: «Цена сто долларов».
Я не совсем конкретно понял, что Эвелина имела в виду, и попытался объяснить, что в день рождения меня, в этот праздничный день, столь важная, путеводная встреча двух родственных душ… Тогда она снова засмеялась: «Уговорил! По случаю дня рождения пусть будет пятьдесят».
Затем Эвелина с глубоким доверием рассказала, что гражданина в усах и татуировках зовут Толян, он законный хозяин квартиры, а она всего лишь квартиросъемщица на птичьих правах. Но платить получается не очень, денег в обрез, поэтому, как она призналась, часто платит натурой, а Толян ее то бьет, когда не в духе, то ласково называет «дырка».
«Я бы, может, и съехала на хрен, — сказала Эвелина, любезно помогая мне встать. — Но где потом найдешь благоустроенную хату почти забесплатно? А ты, сразу видно, папик обеспеченный, правильный. Так что приходи попозже с деньгой, и будет тебе королевский минет».
Домой удалось вернуться, но гораздо медленней, чем диктовала моя воля.
Четверо суток потратил на борьбу за свободу передвижений путем ходьбы. Насильственное вмешательство в область копчика дает о себе знать физическим и моральным ущербом.
Вчера волевым неукротимым усилием позволил себе позднюю вечернюю прогулку и сразу же попал в эпицентр события — без преувеличения — планетарного масштаба!
Излагаю по порядку.
Из окон моей квартиры, в просвете между зданиями виднеется необитаемый и ботанически заросший фрагмент бывшей воинской части. Когда бойцы сменили дислокацию, на их месте оказался пустырь с бесхозяйственным куском забора и высокорасположенным прожектором, который очень удачно освещал ландшафт. Пользуясь этим, я нередко там прогуливался. Но позже прожектор убрали и гулять стало темно. Вчера же, выглянув в окно кухни, я заметил, что пустырь снова ярко освещен, причем необычным яблочно-зеленым светом.
Повинуясь чувству долга и своим наблюдательным обязанностям, я вышел из дому в 23.46 и направился в сторону пустыря. Несмотря на близкое расстояние, шел дольше обычного, замедляясь и хромая по независящим от меня, обидным причинам.
Тогда я мысленно подумал, что на всех моих жизненных путях, куда бы я ни шел и ни двигался, я иду в сугубом одиночестве, всегда один. Наверно, в этом есть что-то героически отважное, но со стороны выглядит печально и, может быть, плачевно. А сейчас, на ночь глядя, я зачем-то плетусь на воинский пустырь, где буду еще больше один, чем уже есть! Вот такая предательская мысль подкралась ко мне изнутри, но я вовремя расценил ее как недостойное малодушие чувств.
На пустыре по-прежнему никто не обитал, валялся ненадлежащий мусор, но было светло как днем. Никакого прожектора не наблюдалось, но все вокруг заливал зелено-яблочный свет неизвестного происхождения. Приглядевшись наметанным глазом, я заметил довольно противоестественную картину.
Даже не знаю, как описать! Для наглядности представьте себе круглый небоскреб, у которого спилили всю верхушку выше 10-го этажа и все, что ниже 10-го этажа, тоже отпилили и куда-то увезли. И в воздухе остался висеть один только 10-й этаж, круглый, как ватрушка или пицца, но светящийся всеми окнами ослепительно-зеленого цвета.
При моих регулярных наблюдениях за ландшафтом я не мог пропустить сооружение столь выдающихся размеров, а тем более не заметить его дальнейшее варварское разрушение сверху и снизу. Однако эти процессы я упустил.
Вглядевшись, я сообразил, что, судя по ярко освещенным окнам, на этом одиноком десятом этаже сейчас живут или даже напряженно трудятся люди. Которые, возможно, как и я, не заметили разрухи и не подозревают об исчезновении верхних и нижних этажей. А значит, их надо срочно предупредить!
Невзирая на позднее время, я закричал, обращаясь вверх: «Э-эй, люди!», — и замахал руками, надеясь быть увиденным из окон. К несчастью, в тот момент у меня жестоко заболела голова, не говоря уже о районе копчика, который болеть не прекращал. Я даже ненадолго присел на почву.
Все же мои усилия пропадали не зря. Сквозь чрезмерно яркий, неэкономный свет мне привиделось на потерянном этаже какое-то шевеление, и затем нечто вроде узкого эскалатора дотянулось до самого низу.
Через несколько минут передо мной стояли трое.
Каково же было мое разочарование, когда я увидел, что это не люди, спасенные мной, а какие-то заурядные инопланетяне, плюгавые и довольно невзрачные на вид!
Я кое-как поднялся, чтобы вежливо откланяться и уйти, показывая свой нейтралитет и невмешательство в межпланетные дела. Но этих несчастных пришельцев хлебом не корми, только дай вступить в контакт с разумным человеком.
Вот, стало быть, они и вступили со мной.
Разговаривали они странным образом. Почти не двигали своими узенькими ртами, но слова слышались и воспринимались ясно, как новости на радио «Маяк».
Мне пришлось как высокоорганизованному представителю выслушивать, что эти существа имеют нам сообщить.
Перво-наперво они сказали, как называется созвездие, с которого сюда прилетели. Но я не успел выучить наизусть — то ли Дыхбдын, то ли Дыщбдых. Поэтому завещать ученым это название не смогу.
Затем мне было предложено улететь вместе с ними на этот самый Бдыщбух, там якобы условия не хуже, чем на Земле, а даже гораздо лучше.
Я с достоинством ответил, что в моем лице они, разумеется, сделали достойный выбор, но принять их приглашение я не смогу, потому что в моей жизни есть близкий человек по имени Эвелина, которого оставить никак нельзя.
Они тихо посовещались между собой и сказали, что у меня есть время подумать в течение пяти суток. И, если я все-таки решусь, они об этом узнают и вернутся за мной.
На прощание я решил задать волнующий вопрос о черных дырах: чем их латают и вообще как быть?! Откровенно говоря, пришельцы чаще, чем я, бывают в космосе, поэтому должны знать важные подробности.
Они снова посовещались, на этот раз дольше обычного, и ответили, что если правильно поняли мой вопрос, то черные дыры встречаются повсюду: и в космосе, и на Земле, и даже в любом человеке. А латают их, если нужно, в пределах досягаемости разумными существами, в том числе людьми. В том числе и ушедшими из жизни. Но об этом лучше никому не говорить.
Когда они коснулись ушедших из жизни, я вспомнил мою маму, похороненную на кладбище, где даже нет нумерации могил, и задал последний печальный вопрос: а возможно ли общение с теми, кто уже умерли? Мне сразу очень уверенно ответили, что, конечно, возможно, но это зависит от двух условий: если ушедший сам пожелает общаться и если он еще не слишком далеко ушел.
По возвращении домой, невзирая на глубокую ночь, готовил яичную вермишель и обдумывал межпланетные контакты.
Пора возобновить работу с бесценным архивом.
Генеральному директору ЗАО «Задушевность»
гр. Н.Л. Азорову
от клиента «Задушевности»
гр. Р.А. Леденцова
Прошу срочно заменить социального работника Маргариту Круглых, сотрудничающую со мной с 14 января 2004 года, по той причине, что она ненадлежащим образом исполняет свой долг. Конкретно это выражается в том, что она моет полы квартиры не 1 раз в неделю, как положено, а только 2 раза в месяц. По факту происходит не мытье, а разгон пыли. Последний месяц влажная уборка жилплощади не совершалась вообще. Белье стирается не по инструкции и не каждый месяц. Пищевые продукты приносятся 2 раза в неделю, в понедельник и пятницу — дни, которые не устраивают меня, так как в понедельник утром свежий товар в магазины завезти еще не успевают, а в пятницу я имею право на досуг.
Меня также не устраивают утренние часы работы Маргариты, потому что по утрам я сплю после ночных раздумий. Встает вопрос: кто для кого — она для меня или я для нее?
Если Маргарита Круглых получает деньги от «Задушевности» за работу со мной, то почему она ведет себя так, будто делает мне одолжение? Имеет ли клиент «Задушевности» законные права, и кто эти права защищает? Я усомнился в них 4 года назад, когда социальный работник Нина Тимуровна в процессе влажной уборки жилплощади настойчиво портила мою мебель. Я жаловался об этом лично Вам, но результата не получил.
В пятницу 17 марта со мной случился острый приступ невралгии. Прием анальгина и нитроглицерина болей не снял. Я употребил двойную дозу боярышниковой настойки, прилег и задремал. Поэтому не услышал звонка Маргариты в дверь.
Примерно через полчаса, когда она позвонила по телефону, открыл ей, но стал жертвой незаслуженного хамства: «Я не могу столько времени ждать под дверью. Вы у меня не один!»
Пытаюсь объяснить, что я прилег с приступом по независящим от меня причинам. Но голос разума ей далек! «Бросайте пить, тогда не будет приступов». Якобы мой букет болезней выдуман алкашом. И, выходит, меня можно оскорблять безнаказанно, а я буду терпеть, лишь бы не нажить беды.
Что я, бессловесный скот? Нет, не бессловесный. Поэтому в долгу не остался и ответил достойно. Как говорится, «око за око, зуб за зуб».
А как иначе защититься от произвола? Работников в «Задушевности» много, их объединяет корпоративная честь, а мы, клиенты, одиноки в своих немытых, неубранных квартирах. Случись что, нам не поверят и мы рискуем остаться без всего!
Теперь на тему алкоголя. Маргарита глубоко ошибочно указывает причину моего приступа. У пьяных, по наблюдениям ученых, не бывает инфарктов и инсультов (которые в любую секунду могут случиться со мной), потому что сосуды от спиртного расширяются. А затем, когда наступает отрезвление, сосуды обратно сужаются, что может привести к сосудистой катастрофе.
У меня же, как видно, приступы вызваны атмосферными колебаниями, переменой погоды и насыщенной душевной жизнью.
Прошу дать ответ в письменной форме!
22. III. 2006 г.
P.S.
Хочу добавить важный аргумент.
Даже если бы я выпил, где здесь криминал? Законодательство пока не запрещает выпивать алкоголь. А что не запрещено, то разрешено. Если бы все алкоголики нашей страны были такими же пьющими, как я, то светлое, разумное завтра могло настать еще вчера.
Сегодня решил безотлагательно вступить в торгово-финансовую сферу. Для этого я нашел в кладовке прекрасное новое бра с оранжевым абажуром, которое моя покойная мама купила в 1983 году, но ни разу не успела применить.
Для повышения культуры торговли надел свой торжественный коричневый костюм и поехал на уличный рынок, расположенный возле трамвайной остановки «Пионерский поселок». Когда я приехал, там продавали семечки, лук, черемшу, редьку, но не наблюдалось ни одного бра. Поэтому я был вне конкуренции.
Моя пожилая соседка по торговой деятельности предлагала населению войлочные тапочки и маринованный чеснок. Но к ней почти никто не подходил. А подходили ко мне и задавали один и тот же вопрос: «Почем бру продаете?»
Я терпеливо пояснял каждому, что правила русского языка требуют говорить «бра», даже если очень хочется сказать «бру». А кто не умеет правильно называть, пусть идет отсюда к чертовой матери!!! Не зря же моя мама когда-то преподавала в начальной школе города Верхняя Салда.
Покупатели глядели на меня с сомнением, выслушивали и уходили. Соседка с тапочками и чесноком сказала: «Ты, сынок, больно грамотный, никогда свою бру не продашь!»
Тогда на вопрос «почем?» я стал отвечать коротко и горделиво: «Дорого. Пятьдесят долларов!» Начали смотреть более уважительно, но уходили все равно.
В разгар торгового рабочего дня подошла женщина с фигурой кисти Рубенса и спросила: «Почем ваш антиквариат?» Я сказал по привычке: «Дорого. Пятьдесят долларов».
Женщина поглядела с сомнением, вынула купюру в 1 тысячу рублей, потом еще сколько-то и, не считая, отдала мне. На такую финансовую небрежность я ответил тем, что взял деньги и, тоже не считая, положил в карман. У нас, в антикварном бизнесе, не принято мелочиться.
Настало время приступать к валютным операциям.
В банке явно не ожидали, что я приду. Ничего, пусть привыкают. Девушке, спрятанной в окошке, я смело сказал: «Мне, пожалуйста, долларов — на все!» — и просунул в окошко свой капитал.
Девушка посмотрела на меня с сомнением, но долг службы заставил ее выдать мне банкноты импортного производства.
По возвращении домой тщательно заперся и пересчитал свой неприкосновенный валютный запас. Он составил ровно 49 долл. 00 коп. Это на 1 долл. меньше суммы, указанной Эвелиной. Но я надеюсь, имеющийся финансовый опыт позволит мне накопить.
Завтра со свежими силами отправлюсь в гости к Эвелине в квартиру № 31.
Не хватает слов и вы*ажений, чтобы описат* вче*ашнее! Да еще отныне в моем комп*юте*е не хватает двух ценных букв.
Я взял с собой валютный запас и захватил целлофановую сумку с комп*юте*ом, на всякий случай, чтобы не упустит* важную мысл*, если она вст*етится на пути.
Эвелина была дома. Я позвонил, она отк*ыла, и я с*азу же отдал ей неп*икосновенный валютный запас. Она ответила мне глубоким т*епетным взо*ом и сказала п*оникновенным голосом: «Ты, папаша, не вов*емя как-то п*итащился! Давай лучше в д*угой *аз?»
Я воз*азил стихами из песни: «Мы так близки, что слов не надо!» Но пуст* она знает, что вход в мой дом всегда бесплатно отк*ыт для нее. И я п*одиктовал свое точное местожител*ство.
В это мгновен*е между нами возник Толян с татуи*овками и в г*убой фо*ме сп*осил, откуда я вылупился. Я ответил с достоинством: «Феде*ал*ное сек*етное бю*о *асследований! Соп*отивление бесполезно!»
Тогда он воскликнул в г*убой фо*ме: «Ты что, сука, сдала меня легавым?!» — и схватил Эвелину за ее п*ек*асные белоку*ые волосы.
Это был вопиющий момент! И я нанес Толяну по голове такой сок*ушител*ный комп*юте*ный уда* вместе с сумкой, что из нее высыпалис* на пол ценные буквы, а две из них найти уже было не суждено…
Дал*нейшие безоб*азные действия нанесли г*омадный физический, в том числе духовный, уще*б всем участникам событий и даже не заслуживают попаст* в междуна*одный ми*овой Инте*нет.
До*огая, любимая мама!
Из инопланетных источников, заслуживающих дове*ия, я узнал, что могу легко общат*ся с тобой, если, конечно, ты не вы*азиш* от*ицател*ный п*отест.
У меня две новости: одна хо*ошая, финансовая, д*угая — не очен*.
Хо*ошая новост* о том, что я сумел создат* неп*икосновенный валютный запас. Сейчас им владеет Эвелина, потому что в жизни ей так надо.
Вто*ая новост* о носках. Помниш*, ты мне купила вязаные ше*стяные носки для дома, чтобы я не п*остывал? К сожалению, мама, они п*охудилис* на пятках, потом их два *аза штопали и зашивали в качестве одолжения мне. Но в течение лета, к несчаст*ю, возникли к*упные ды*ки на пал*цах ног, особенно заметные с левой сто*оны п*авого носка. Наве*но, я буду вынужден об*атит*ся к социал*ному *аботнику Фаине, чтобы она опят* зашила твои носки, хотя указанная Фаина однажды их чут* не выб*осила, но я не дал!
Кстати, о ды*ках. На днях я, наконец, точно выяснил, чем латают че*ные ды*ы. Так вот. Если нужно, в п*еделах досягаемости их латают люд*ми! Об этом нел*зя никому гово*ит*, но от тебя я не ск*ою! (Ты же мне велела ничего от тебя не ск*ыват*.)
Мне еще надо глубоко все обдумат*. Но возможно, мама, *азгадка смысла жизни уже близка.
Мне дали пят* суток, чтобы я *ешился навсегда покинут* нашу планету Земля. Сегодня настал самый последний ден*! Но я очен* жду п*ихода Эвелины. Вче*а, после неп*иглядных событий, я тоже очен* ждал, но она не п*ишла. Что если она сегодня явится в поисках новой личной жизни, а меня уже на Земле нет?! Так будет несп*аведливо и нечестно.
Поэтому, до*огая, любимая мама, я еще подожду изо всех сил.