В небольшой отель на окраине Осло со всей Европы съезжаются команды юных мажореток — девочек из групп поддержки спортсменов. Одну из них сопровождает Анджела, молодая женщина-фотограф, которая почему-то патологически боится холода.
Очаровательные нимфетки старательно готовятся к соревнованиям и мечтают о победе.
Но однажды утром тело одной из девочек найдено в сауне отеля. Лицо юной красотки старательно изуродовано. И это только первое из череды загадочных и страшных убийств…
1.0 — создание файла (InternetMC);
Мартине и Яну, в их деревянном доме
По-настоящему страшные преступления совершаются редко, один-два раза в год. В основном преступления заурядны, топорны, порой омерзительны — когда являются сгнившим плодом распутной страсти.
Существует множество разновидностей убийств. Но любое убийство нарушает природное равновесие. Одно существо обретает власть над другим. Несмотря на все отвлеченные соображения по поводу насильственной смерти, суть ее неизменна.
Для жителей Осло известие о жестоком убийстве девочки-подростка стало шоком. Девочка была красива, ее девственное тело только начинало превращаться в женское, — об этом невольно подумали все полицейские, стоявшие возле трупа мажоретки.[1] Молчаливый обмен взглядами, затем телефонные звонки, короткие распоряжения — и мгновенно распространилась версия о маньяке-педофиле. Уже заранее обрисовалась степень трудности расследования, а также приблизительный список тех, кому предстояло отличиться.
Со старшим комиссаром Крагсетом связаться не удалось — на время школьных каникул он уехал к себе на дачу.[2] Его заместитель сломал обе ноги, неудачно прыгнув с лыжного трамплина в горах. Поэтому власти решили вытащить Бьорна из его берлоги.
После того как его официально уволили, Бьорн вел растительный образ жизни в старом доме, некогда приобретенном его женой и стоящем на возвышенности вблизи Осло. Когда за Бьорном приехали молодые полицейские, они обнаружили его в глубине сада, в маленьком домике, который был точной копией основного жилища, но в миниатюре: когда-то бывшие владельцы, видимо, построили его для детей. Двадцать лет назад Бьорн обнаружил в этом домике мертвое тело своей собственной дочери — до ее десятого дня рождения оставалось несколько дней.
Это трагическое событие сломало жизнь полицейского. Расследование было проведено тщательно, в полном соответствии с законом. Молодой комиссар перетряхнул весь город, отыскал насильника и лично его застрелил. Все знали, что Бьорн выстрелил без всяких предупреждений, в упор.
Жена Бьорна была потрясена этим его поступком еще больше, чем гибелью дочери. Пять лет спустя — в то невероятно жаркое лето, когда все жители Осло жаловались на гигантских комаров, оккупировавших острова, — ее унесла смертельная болезнь. С тех пор Бьорн запил. Он жил, руководствуясь правилом «С утра выпил — весь день свободен». Состояние опьянения стало для него настолько привычным, что ему понадобилось целых пятнадцать лет, чтобы осознать, что он превратился в заурядного пьяницу, одинокого, блуждающего в своих воспоминаниях. Но он продолжал напиваться, как будто назло судьбе: стаканы, литры, целые цистерны алкоголя не могли ничего поделать с его могучим телом. Он лишь чуть-чуть погрузнел. Старея, Бьорн чувствовал, что высыхает, как еловый пень, утопающий в прибрежном песке.
И вот к нему направили двух начинающих полицейских с известием о том, что его отставка временно отменяется.
Позвонив в дверь высокого деревянного дома, молодые полицейские энергично затопали ногами на пороге, чтобы отряхнуть с ботинок снег и заодно произвести дополнительный шум. Они немного робели, и им не хотелось заходить внутрь, ведь местная легенда гласила, что в доме обитают призраки «двух женщин Бьорна». То ли бывший комиссар был рад призракам, то ли просто не желал никаких перемен. Он гордился тем, что все в доме осталось как раньше. Ему по душе было жить в мавзолее. Он предпочел заморозить воспоминания, чтобы лишить их прежней боли. Все оставалось на своем месте: одежда в шкафах, школьные принадлежности на небольшом письменном столе, детская кровать, ни разу не перестеленная, большая двуспальная кровать, на которой лежала широкая шаль, впитавшая запах лекарств… Бьорн иногда набрасывал ее на себя поверх одежды, проводил бахромой по лицу. Порой, в полусне, бывшего комиссара охватывало внезапно пробудившееся желание, и на шаль проливалось его семя. В бесконечных зимних сумерках, устремив в темноту глаза с расширенными, словно у кота, зрачками, он в конце концов не выдерживал и, нагруженный бутылками, шатающейся походкой брел через сад к маленькому домику, распахивал дверь и скрывался внутри.
Один полицейский хлопнул напарника по плечу и указал на неровную цепочку следов, огибавшую дом.
Утопая в снегу, они добрались до маленького домика и несколько раз позвали:
— Шеф Бьорн! Шеф Бьорн!
Безрезультатно. Когда они уже собрались идти обратно, внутри послышался шорох. Вслед за этим в небольшом дверном окошке, крест-накрест пересеченном деревянными прутьями, показалось отекшее лицо гиганта. Оно заполнило все окошко целиком.
Полицейские быстро объяснили бывшему комиссару, зачем он понадобился. Мертвое тело девочки-подростка найдено сегодня на рассвете в сауне отеля «Европа». Мажоретка. Сами они ее не видели, но им сообщили, что ее голова была размозжена камнем. Задержали двух подозреваемых, француженок. Одна из них серьезно поссорилась с жертвой накануне вечером. Отметки на магнитных карточках-пропусках свидетельствуют о том, что каждая француженка ночью выходила из своего номера. Халат одной из них найден на месте преступления. Полиция их арестовала, но, поскольку Крагсет и его заместитель не имеют возможности допросить подозреваемых, вся надежда только на Бьорна.
— Давно? — спросил громадный полицейский, который, судя по всему, с трудом мог повернуться среди мебели в миниатюрном помещении.
— Примерно полчаса назад, — ответил один полицейский. — Столько у нас ушло на дорогу…
— Нет! — резко произнес Бьорн. — Давно она умерла?
— Пока неизвестно… судмедэксперт…
Молодой человек запнулся на слове, увидев, что дверь отворилась и в проеме показалась огромная лапища. Вдвоем с напарником он попытался вытащить Бьорна из его норы. Не в силах устоять на ногах, тот повалился вперед и застрял: высунувшаяся из кармана фляга зацепилась за дверной косяк. Между тем как полицейские изо всех сил тянули его за руки, Бьорн сделал энергичный рывок, благодаря чему избавился от фляги и наконец оказался снаружи. Ворча, он жестом отверг дальнейшую помощь, на коленях подполз к ближайшему сугробу и принялся растирать лоб и щеки снегом.
Затем обратил раскрасневшееся лицо к полицейскому, с которым недавно разговаривал, и спросил:
— Сколько ей было лет?
— Мы не знаем, шеф, — ответил тот, — нас послали сюда, чтобы…
— Ладно, сынок, поехали.
Бьорн с удивительной легкостью встал на ноги. Он оказался на голову выше обоих полицейских. Они направились к своему внедорожнику, ожидая, что Бьорн последует за ними, но тот отрицательно качнул головой:
— Езжайте, я вас догоню. Лучше уж на своей тачке.
Они не решились возражать. Несмотря на скверную репутацию, Бьорн официально вновь становился их начальником. Внедорожник тронулся с места почти бесшумно — если не считать скрипа снега под колесами.
Бьорн вернулся к дому, потянул за ручку на двери гаража, но занесенная снегом дверь не поддавалась. Схватив лопату, он принялся яростно раскидывать снег.
«Всего-то пару раз махнуть лопатой, — про себя говорил он, — и вот уже проход расчищен, сугробы по обе стороны… И дом со стороны выглядит как обычный жилой дом…»
Дверь гаража распахнулась. Бьорн открыл капот машины, надел наконечники проводов на клеммы аккумулятора и надежно затянул крепежные винты привычными движениями умелых пальцев. Затем опустил крышку капота и уселся на шероховатое кожаное сиденье своего старого двухсотого «мерседеса». Это была громадная конструкция из трех частей, без единого плавного изгиба. Капот, широкий и плоский, был той же длины, что и багажник, а салон — просторным, как в былые времена. Из-за этого громоздкого, как танк, автомобиля, не слишком приспособленного для езды по снегу, над Бьорном потешалась вся полиция Осло. Он же не разрешал никому из коллег садиться к себе в машину, если только того не требовали форс-мажорные обстоятельства.
Судя по всему, дело предстояло не из легких. Бьорн пытался убедить себя в том, что ему на это наплевать, говорил: «Сдалось мне это неожиданное возвращение в строй!» У него не было никакого желания вылезать из своей досрочной отставки. Но на самом деле одного лишь слова «девочка» оказалось достаточно, чтобы он стряхнул многолетнее оцепенение. Словно какая-то мощная пружина в одно мгновение вытолкнула его из маленького домика размером с персональный склеп.
«Мерседес» завелся с пол-оборота. Шеф Бьорн плавно надавил на газ, и машина тронулась с места. Мощные зимние шины почти не скользили, когда желтый танк съезжал вниз по «серпантину» в сторону Осло. Бьорн собирался попросить коллег, чтобы они поехали по самой длинной дороге — той, что шла над бесчисленным множеством заснеженных крыш, спускавшихся вниз по склону, словно ступени гигантской лестницы. Между ними пролегали ярко освещенные улочки: цепочки огней тянулись до самого порта. Темная морская гладь сверху казалась застывшей словно каток, и лишь иногда Бьорн слышал слабый шорох волн, размернно-неторопливо набегавших на берег.
Бьорн рассеянно улыбнулся двум молодым полицейским, которые наблюдали за ним в зеркало заднего вида.
Как случалось и раньше, он испытал мгновенное желание утопить педаль газа и направить машину прямо, не сворачивая, между небом и землей. И все было бы кончено разом. Но он этого не сделал.
Снежинки таяли на руках, тонкие сверкающие струйки стекали между застывшими пальцами. Дрожащие отблески скользили по сомкнутым векам. Анжела шмыгнула носом и поморгала, чтобы разлепились смерзшиеся ресницы. Потом попыталась слегка разжать руку, вцепившуюся в объектив. Кожа треснула. Две капельки застыли между складками плоти и пустотой.
Оцепеневшая от холода, девочка глубоко вдохнула колючий воздух. Снег продолжал падать густыми крупными хлопьями, и под ногами у нее уже намело небольшой плотный сугроб.
Анжела подышала на замерзшие руки, не отрывая глаз от перекрестка. Уличные фонари слегка раскачивались в ореолах бледно-желтого света. Сколько времени она тут караулит?.. Сквозь прорези крышки водосточного люка посреди мостовой просачивались легкие струйки пара. Крышка была отчетливо видна — заржавевшая, чуть поблескивающая.
Кипучая смрадная жизнедеятельность подземного городского чрева растапливала снег. Там, в этой клоаке, в густой отвратительной массе слюны и секреций жили существа, напоминавшие огромных пузатых личинок. Среди них особенно выделялись полупрозрачные, с блестящими глазками, день ото дня становившимися все заметнее.
Внезапно крышка приподнялась — совсем чуть-чуть, на полсантиметра. Никто бы и не заметил этого медленного, осторожного движения — если только не наблюдал за крышкой специально. Анжела затаила дыхание, ее сердце забилось в груди, словно колокол. Ей вдруг стало очень жарко. Город спал в надежных объятиях зимы, но девочка бодрствовала и ждала — и вот-вот должна была получить награду за терпение. Больше никто не сумел бы…
А она готова?
Узкий шлейф пара медленно выполз из образовавшейся щели и заскользил вдоль влажной мостовой, пока не достиг бордюра. Вдруг крышка резко сдвинулась в сторону. Клубы пахучего пара вырвались наружу и стали медленно растекаться по улице, скользя вдоль стен и запертых ставень.
Что-то выбралось оттуда!
Анжелу охватила паника. Из люка шел тошнотворный запах, усиливаясь с каждой минутой. Она осторожно попятилась и спряталась за мусорным ящиком.
Первое, что она увидела, были глаза: огромные, удлиненные до самых висков. Грациозное существо светилось каким-то удивительным, золотистым светом. Его тело двигалось неровными рывками — словно бы каждая часть действовала самостоятельно, отдельно от других. У существа было три руки: две похожи на человеческие, а третья, поменьше, торчала из тела на уровне ребер. Существо двигалось почти комичным образом — выпятив грудь, запрокинув голову, — и снег проваливался под его шагами.
Анжела сказала себе, что она по натуре такая же, как и ее отец, — охотница. Она не отрываясь следила за существом в видоискатель камеры. Зум увеличил невероятное зрелище. Анжела привстала на цыпочки, стараясь поймать в кадр лицо существа. Как только лицо появилось, палец Анжелы нажал на кнопку.
Кажется, существо услышало щелчок затвора фотоаппарата — теперь его глаза смотрели прямо в объектив.
Затем оно начало приближаться. Благодаря увеличению, в видоискателе оно казалось громадным.
Анжела попыталась сдвинуться с места, но зимний холод намертво сковал ее. Таинственная фея из городской клоаки открыла темный провал рта и завизжала. Этот резкий, пронзительный визг заполнил все пространство уличного перекрестка, и Анжела почувствовала себя так, словно в ее тело вонзались длинные тонкие иглы. Каждый нерв вибрировал, растягивался и вот-вот готов был порваться.
Существо склонилось над Анжелой. Его полупрозрачные пальцы вцепились в фотоаппарат и, выхватив из рук Анжелы, направили на нее объектив.
Страх исчез. Последовала яркая вспышка, похожая на какой-то магический фейерверк. Тело Анжелы разлетелось на мириады крошечных ледяных кристаллов. Ослепительный свет этого мгновенного жертвоприношения полностью рассеял ночную тьму, четко высветив эти трагические осколки вокруг огненного шара, похожего на упавшее солнце.
Затем черное покрывало ночи снова нависло над городом.
Тень упала на перекресток.
На нее.
Тень упала.
Тень…
Видение с нежными глазами исчезло. Холод превратился в липкий пот, пропитавший одежду.
Судорожно вцепившись в плед, Анжела медленно выплывала из омута завораживающего и страшного сновидения.
Она повернула голову и взглянула на соседей. Никто, кажется, не заметил ее состояния. Пассажиры выглядели невозмутимо спокойными… Или они были такими же призрачными, как персонажи ее кошмара?..
«Призраки, — подумала она. — Во сне мы все — призраки».
С того момента, как самолет взлетел, ее не оставляли дурные предчувствия. Как только шасси оторвались от земли и бесконечный горизонт распахнулся во все стороны, являя всю необъятность планеты, Анжела почувствовала себя пойманной в ловушку. Обреченной. Она терпеть не могла это ощущение — быть отданной на чей-то произвол. Пусть даже на произвол пустоты. Она понимала, что возмущаться глупо, тем более сейчас, когда с высоты открылась взору величественная картина природы, преобразованной человеком: огромные разноцветные квадраты полей. Анжела уже представила, как наводит объектив на это гигантское лоскутное одеяло — чтобы вдохнуть хоть немного жизни в галерею своих мрачных снимков.
Но вдруг все краски исчезли, сменившись чем-то мутным и бесформенным. Затем в иллюминаторе замелькали отдельные туманные клочья с размытыми очертаниями — словно длинная череда привидений. Их вновь сменила сплошная мутная пелена с едва заметными прожилками. Наконец самолет вырвался из облаков, оседлав их призрачную громаду. Он крепко держался за гриву облачной лошади, и теперь из-за ее блестящей на солнце шерсти внизу нельзя было ничего разглядеть.
Анжела подумала: «Я вполне могла бы не существовать. Самое большее — оставаться чьим-то воспоминанием…»
Они летели на север.
Все тело Анжелы, от закутанной толстым полярным шарфом головы до обутых в «лунные ботинки» ног, было в поту: она чувствовала себя губкой, пропитанной мускусом, пленницей закрытого герметически салона самолета, заполненного кондиционированным воздухом. Анжела слегка сдвинула плед. Она все предусмотрела. На ней была теплая одежда для холодной страны. Ее багаж представлял собой настоящий арсенал полярника, готовящегося к очередной экспедиции на Северный полюс. Меховой шапкой-ушанкой и варежками из дубленой овчины ее снабдила лучшая подруга, мать юной Жозетты. Варежки пришлись очень кстати. Анжела с гордостью ощущала себя здравомыслящей, пусть даже и смешной.
Скосив глаза, она разглядела белокурую головку своей крестницы. Компания девушек в настоящее время пребывала в состоянии «стэнд-бай». После предотъездного возбуждения, суматошного гвалта в поезде, который вез их в столицу, неумолчной болтовни под бетонными сводами Руасси и сосредоточенно-восторженного состояния во время проезда по Елисейским Полям — ни одного резкого жеста, ни одного громкого возгласа.
Разумеется, Анжела не собиралась изображать заботливую мамашу-наседку — она не за этим летела. Девчонок было двенадцать. Ее бесило, что она — тринадцатая.
Машинально она взялась левой рукой за камеру в футляре, лежавшую на коленях, правой рукой раскрыла футляр, сверилась с инструкцией и установила диафрагму на максимум. С такого расстояния, даже при достаточной выдержке, с учетом вибраций самолета и слабого освещения, она не сфотографировала ничего примечательного — за исключением, как она надеялась, сияющего ореола волос Жозетты.
Маленький электромеханический моторчик трижды негромко промурлыкал, и трижды в пальцах Анжелы отдалась вибрация затвора.
Анжела всегда делала по три снимка — этот фоторепортерский принцип «троичности» она унаследовала от отца. Один — чтобы присмотреться. Второй — собственно нужный снимок. Третий — на всякий случай.
Будучи заурядным фотографом, она не раз благословляла эти третьи снимки. Вторые обеспечивали ей хлеб насущный, а первые с течением лет стали разновидностью условных рефлексов — автоматической, едва ли не физической потребностью, как говорила она сама себе, улыбаясь. В сущности, только третьи снимки по-настоящему ее удовлетворяли. Вот как сейчас.
Соседи украдкой разглядывали Анжелу и ее фотоаппарат. Должно быть, он придавал ей значительный, особый вид. Вежливо улыбнувшись, Анжела вновь убрала фотоаппарат в футляр. Соседи — муж и жена с одинаковыми квадратными челюстями — продолжали подозрительно на нее поглядывать. По спине Анжелы пробежали мурашки. Надо же, самолет еще в воздухе, а жители той страны, куда она летит, уже заставляют ее ощущать озноб. Они что, все такие — словно изготовленные по одному образцу? Несокрушимые существа с горящими глазами, густыми шевелюрами — настоящий вызов для всех безволосых южан! — и огромными руками, одинаково подходящими для того, чтобы ломать кости или забивать насмешки шутников обратно им в глотки…
«К викингам?! — с испугом вскричала Анжела, рассмешив редактора. — Это же варвары! Рядом с ними даже Аттила выглядит как мелкий проказник!..»
В придачу к пожеланию счастливого пути отдел спорта преподнес ей иронический подарок — мини-драккар, запорошенный искусственным снегом, в прозрачном пластиковом шаре. Шутники хреновы! Провинциальные карьеристы, способные рассказать только про деревенские соревнования по метанию навозных шаров!..
«…Эти искусные мореходы заплывали дальше, чем кто бы то ни было, в поисках чужого добра. Кстати, они устраивали бесплатный шопинг и на наших берегах. И да, это были здоровенные громилы, рядом с ними даже бретонцы — сопляки».
Произнеся эту тираду, она замолчала. Босс насмешливо взглянул на нее, затем протянул ей билет на самолет.
«Анжела, дорогая. Если бы твой папаша не был для нашей газеты тем, чем он был, я бы давно перестал исполнять его просьбы. Но в данном случае… предупреждаю по-хорошему: этот репортаж — твой последний шанс. Такой мелкой газете, как наша, нужен фотограф, точнее, тот, кто достоин называться фотографом. Да, конечно, ты умеешь фотографировать. Но умоляю тебя, в этот раз ограничься тем, чтобы просто нажимать на кнопку! Не раздумывай долго! Нам не нужно высокое искусство — нам нужны факты, спортивные достижения, лица победителей. Спорт — самая дурацкая, но и самая прекрасная штука на свете, поэтому наш читатель хочет видеть на фото самые глупые и самые восторженные физиономии… Ты все поняла? Кстати, не понимаю — чем ты недовольна? Отличное путешествие, королевские командировочные…»
«Да, но холод!..»
«Что
«Я… это невыносимая для меня вещь».
«Ну, оденься потеплей».
Никто не мог даже представить себе, что зимние холода были для Анжелы синонимом близящегося конца света. Зимой в ее теле как будто замирала жизнь. Она в эту пору не различала красок вокруг — все становилось белым. Это был однотонный мир, без теней, но и без всякого блеска… Словно неумело обработанный, испорченный негатив — в глубине уютной фотолаборатории, где теплилась крохотная лампадка воспоминания. Неактиничная.[3] Кроваво-красная.
«У всех свои фобии. Кто-то боится высоты, кто-то — мышей, кто-то — пауков… Моя фобия — холод».
«Ты справишься. Ко всему можно привыкнуть».
«Нет!.. Это для меня немыслимо…»
На глаза Анжелы выступили слезы немого отчаяния.
Но шеф был неумолим. Опасаясь, что она сейчас расплачется (как обожают делать все женщины, когда не могут добиться своего), он сделал страшные глаза, давая понять, что разговор окончен.
«А еще эти мажоретки…»
«Ну и что, что мажоретки? Ровесницы твоей покойной сестры?.. Но ты-то уже выросла, ведь так? Все давно позади… И потом… черт, ну кого мне посылать, если не тебя? Эти сексуально озабоченные наснимают девчачьих прелестей крупным планом, так что и опубликовать ничего нельзя будет! А твои фотографии, хоть и размытые и плохо скадрированные, по крайней мере, благопристойные!»
Ознакомительной поездки в Париж, случившейся благодаря отцу, ей хватило, чтобы ощутить всю тщету и самодовольство столичной суеты. Недолго продолжавшаяся карьера была оплачена неизбежной в подобных случаях потерей невинности в сумраке фотолаборатории. Затем, отягощенная несчастной любовью, она попыталась взлететь на собственных крыльях — и наконец вернулась в родные пенаты и приняла священную эстафету фотоискусства из рук отца.
Ее отец… Этот кругленький человечек на протяжении сорока лет был жрецом и главным мастером фотодела регионального масштаба. Десятки тысяч снимков (черно-белых, разумеется), отсортированных и классифицированных по датам, жанрам и географическим пунктам, заполняли огромный рабочий кабинет — главную комнату в доме. Это помещение, наполненное до последнего предела фотографиями, они в шутку называли великой пустотой.[4]
До самой смерти Кристаль обе сестры-близнецы были сильно привязаны к отцу. Он и они с юмористическим цинизмом вспоминали о матери, по собственной воле сложившей с себя семейные обязанности. Нерадивая родительница исчезла во время одной из их командировок в очередную «горячую точку» — так они любили называть короткие поездки в соседние регионы, когда там проходила очередная демонстрация недовольных фермеров или протестный марш экологов. Самое высокое мастерство, считал отец, — снимать вот такую мелочовку. Дочери служили ему чем-то вроде универсальных отмычек. Ни одна дверь, ни один запрет на съемку не могли перед ними устоять. Анжела и Кристаль всюду ходили за ним по пятам, восхищаясь тем, как умело он жонглирует камерами и объективами и с какой скоростью делает снимки, и ожидая момент, когда он на время доверит им коробку с пленками или футляр для объектива. Это забавное трио одновременно умиляло и восхищало своим профессионализмом, мелькая тут и там: среди нагромождений мешков с зерном, на незаконных сидячих забастовках, на ступенях префектур, где подстерегало быко- и свиноподобных местных чиновников…
Такая жизнь могла бы быть вечным раем безвредных удовольствий, если бы однажды, по возвращении из очередной поездки, они не обнаружили на покрытом клеенкой кухонном столе записку с одним-единственным словом: «Простите».
Отец бесконечно долго стоял неподвижно, с самым жалким видом, глядя на этот клочок бумаги.
Анжела, прислонившаяся спиной к ледяной двери холодильника, не осмеливалась ни произнести хоть слово, ни даже дотронуться до мясистой руки отца, неподвижно свисавшей вдоль тела. Именно тогда это тело, согнувшееся под тяжестью футляров с камерами и опутанное ремнями, словно тело пленника, впервые показалось ей невероятно хрупким… Она уже хотела было помочь отцу освободиться от этих гигантских черных пиявок, как вдруг он вынул из футляра пятидесятимиллиметровую камеру, методично настроил ее и сфотографировал трагическое извещение.
Трижды.
— Все в порядке, мадемуазель Анжела? Вы хорошо себя чувствуете?
Ткань. Крошечные дырочки в огнестойкой материи. Карман с клапаном, в нем — тонкая пластиковая папка с инструкцией, как действовать в случае катастрофы. И мелкий мудак, склонившийся над спинкой впереди стоящего кресла, с притворной заботливостью человека, который, глядя женщине в глаза, думает о том, какая у нее задница.
— Что вы сказали, Альбер?
Альбер… Некоторым родителям явно не хватает воображения.
— Я спросил, как вы себя чувствуете.
— Ну, на данный момент, когда мы летим над Северным морем в сторону незнакомой территории и, выбираясь из одной воздушной ямы, сразу проваливаемся в другую, а минуты затишья можно сосчитать с помощью пальцев одной руки… о да, со мной все в порядке, Альбер!
Он смотрел на нее с таким видом, словно бы эти слова достигли его слуха, но не интеллекта. Некогда Альбер мечтал стать великим спортсменом, но, к несчастью, не вышел ростом, из-за чего стал тренером. Он был даже ниже некоторых девушек из своей команды. Было невероятно уморительно видеть его жидкие усики где-то на уровне их плеч.
Нет, кажется, он ничего не понял и даже не попытается понять. До самого конца этой навязанной ей поездки он будет воспринимать ее как еще одну тренершу, подобную себе, которую прикрепили к команде ради усиления спортивной дисциплины (которая может показаться военной только тем, кто слабо знаком с военным делом). Альбер, патентованный наставник мажореток, видит ли он в ней легкую возможность реализовать право первой ночи, так и не реализованное до сих пор?..
— Альбер…
Мелкий мудак резко обернулся и весь напружинился, словно готовясь к прыжку. Рот плотоядно приоткрылся. Щелк-щелк. Без всяких дублей. Три снимка — для него слишком жирно, хватит и одного. Глупость порой бывает восхитительна… Короткая экспозиция — и кадр готов.
— Да, Анжела?
— Послушай, Альбер…
— А мы уже на «ты»? Как норвежцы?
— Да, давай на «ты», если хочешь. Но есть одна вещь, которую ты должен хорошо усвоить: нам предстоит провести вместе долгую неделю в не слишком дружелюбной стране, жителям которой неведом наш прекрасный язык Задига…
— Кого?..
— Вот именно к этому я и веду… Я не твоя коллега, не твоя подружка, даже не официальное лицо, сопровождающее команду. Это моя газета мне поручила освещать грядущие соревнования — о, безусловно, крайне важное событие в мире спорта. Мажоретки очаровательны по определению — хотя, по правде говоря, я предпочла бы снимать сбитых машинами собак. Впрочем, я от всей души надеюсь, что девочки не посрамят французского флага и переплюнут всех конкуренток с большим отрывом. Но! Я буду всего лишь фотографировать твоих соплячек в униформе, а что касается твоих персональных развлечений, это твоя проблема. Сам с ней и трахайся. Тебе все ясно?
«Однако, — подумала она, — почему я хамлю с самого утра? Высота? Тревога? Да, наверняка… Холод? Что, уже?.. Мать твою!..» Нервы сплелись в вибрирующий узел… Дзынь-дринь! От грубости один шаг до вульгарности. От вульгарности один шаг до жестокости. Да, такое с ней случалось, представляя контраст с ее невинной наружностью. Эти редкие всплески дурного настроения заставляли ее страдать. До тех пор, пока не предоставлялась возможность загладить вину.
— Но… я думал… мне казалось…
Альбер догадывался, что лучше прекратить разговор, но тем не менее продолжал:
— Это из-за той фотографии?..
— Да хрен бы с ней, с той фотографией!.. Хватит уже! — раздраженно ответила она.
Недавно газета-конкурент с чего-то вдруг решила опубликовать ту несчастную фотографию столетней давности…
— Прошу прощения, мадемуазель Анжела, не буду больше об этом говорить… Ах, черт, у меня нет конверта для вас… Это потому, что вы не входите в число участниц…
— Что за конверт?
— С рекламными буклетами отеля… Их приготовили для всех девушек. Очень любезно со стороны организаторов, не так ли? Отель «Европа»… название как раз подходит для европейского чемпионата, да? Хотите посмотреть? Там же программа пребывания, расписание тренировок и прочее… Вот, взгляните…
Его глаза горели таким вожделением, что Анжела устремила взор на фотографию.
— Красивый, да? Это кубок чемпионата. Его специально заказали местному мастеру…
Соседние ряды слегка оживились. Девочки пытались разглядеть вожделенный кубок.
— Одну минуту, я сейчас всем все раздам! — объявил Альбер.
И с видом правителя, милостиво расточающего щедроты своим подданным, раздал конверты с буклетами, после чего с пафосом произнес:
— Юные особы! Итак, долгожданный момент близится! В конце этого захватывающего путешествия нас ждут сильные соперницы! В этом году чемпионат приобрел исключительный масштаб: в соревнованиях будет участвовать даже японская команда!
При этих словах шум усилился. Тренер поднял руку.
— Мы неустанно трудились целый год. Теперь мы готовы. Наши выступления отработаны до мелочей, мы близки к совершенству. Там, девочки, придется забыть о холоде, не обращать внимания на провокации, оставаться сконцентрированными — скон-цен-три-ро-ван-ны-ми! Быть лучше всех. Я знаю, что вы это можете! Но я жду от вас дерзновения! Дерзайте! Пользуйтесь любой возможностью, чтобы оказаться впереди с криком «Банзай»!
Альбер окинул своих подопечных взглядом пламенного трибуна. Девушки сидели, склонившись над буклетами. Некоторые пассажиры, явно позабавленные, смотрели на Альбера, ожидая продолжения.
— На данный момент это все, что я хотел вам сказать, — добавил он.
После чего повернулся и снова наклонился к Анжеле:
— Нам предстоит напряженная неделя!
Анжела медленно подняла глаза:
— Альбер…
— Да?
— Заткнитесь.
Он заткнулся.
Когда тренер, покачивая головой, вернулся на свое место, Анжела заметила устремленные на нее любопытные взгляды. Из дюжины участниц победоносной команды, направляющейся на Европейский чемпионат мажореток 1975 года, лишь одна ее крестница Жозетта смотрела на нее сочувственно. Незадолго до того Анжела дала обещание своей лучшей подруге, матери Жозетты, присматривать за ее дочерью, и теперь спрашивала себя, поможет ли ей это обещание преодолеть свою криофобию.
Затем Жозетта вслед за остальными принялась изучать содержимое конверта. Стараясь не показать удивления, она в третий раз взглянула на фотографию кубка. Осеняющие его крылья богини Победы были на фотографии подрисованы фломастером, отчего выглядели гигантскими. К тому же они были позолочены с помощью специальных блесток. Жозетта провела по ним кончиком пальца. Кажется, они были приклеены. Она незаметно выяснила, что только на ее конверте были написаны имя и фамилия: он именно для нее предназначался. Под фигурой Победы золотыми буквами было написано одно-единственное слово: «ТЫ».
Из громкоговорителей послышался треск. Жозетта, словно застигнутая врасплох воровка, быстро спрятала конверт. Пилот объявил, что самолет готовится совершить посадку и что температура воздуха в Осло «всего-то» двенадцать градусов ниже нуля.
Поправляя сбившийся плед, Анжела чувствовала, как ее охватывает паника: двенадцать градусов мороза были для нее равносильны вечной мерзлоте. Ей казалось, что, едва лишь сойдя с трапа, она хрустнет и раскрошится, как тонкий ломтик зажаренного в масле картофеля. Кто, в самом деле, способен выживать при такой температуре?
Паника усиливалась с каждой минутой. За иллюминатором была сплошная чернильная тьма. Если раньше крыло самолета четко вырисовывалось на фоне неба, то теперь оно полностью погрузилось в темноту, и лишь крошечный слабый огонек дрожал в полярной ночи — как некое предостережение свыше. Анжела в тревоге взглянула на часы. Еще только полдень… Сосед объяснил ей, что в это время года приходится довольствоваться лишь несколькими часами скудного солнечного света в день. Она мысленно проклинала своего босса, свою работу, свою жизнь. Она вцепилась в плед, словно утопающий во время кораблекрушения — в обломок корабля. Самолет кружил в воздухе, ожидая получения разрешения на посадку. Город внизу казался гигантским праздничным тортом с тысячью свечей. Постепенно Анжела смирилась с мыслью о том, что придется какое-то время в Осло прожить. Дурные предчувствия развеялись, и какая-то часть ее существа даже получала удовольствие от этого воздушного аттракциона.
Перед выходом на трап Анжеле представилось, что ей предстоит спуститься в огромный ледяной погреб. Аэропорт сиял множеством огней, здесь и там виднелись яркие автомобильчики техперсонала, стюард дружелюбно кивнул ей на прощание, ее «арктическая» одежда вполне защищала от холода. Но едва лишь в лицо ей ударил порыв ветра и она непроизвольно сделала глоток ледяного воздуха, Анжела плотно сжала губы и, словно для большей надежности, прикусила их зубами. Задыхаясь, она чувствовала, как ноги у нее подкашиваются. Она непроизвольно ухватилась за руку старшего пилота, который при виде ее лица решил, что ей плохо. Полагая, что оказывает ей услугу, он подхватил ее под локоть и буквально вытолкнул наружу — чтобы дать ей возможность быстрее прийти в себя на свежем воздухе. Оказавшись на верхней ступеньке трапа, Анжела застыла на месте: при виде обледенелых ступенек, спускавшихся к заметенной снегом посадочной полосе, ее начала бить дрожь. Внезапно снег закружился вихрем. Здание аэропорта скрылось за белой слепящей завесой, а снежинки впились в лицо, словно множество мелких иголочек.
Не сдержавшись, Анжела громко вскрикнула. В окнах автобуса, который ждал внизу, чтобы отвезти их к зданию аэропорта, появились встревоженные лица пассажиров. Старший пилот и стюардесса склонились над Анжелой, которая, поскользнувшись, упала и теперь неловко пыталась подняться. Ее ноги в тяжелых ботинках разъезжались в стороны.
— Мадемуазель Анжела! — вскричал Альбер.
Его возглас заставил ее вздрогнуть. Услышав торопливые шаги по ступенькам трапа, она поняла, что рыцарь Альбер Доблестный бросился ей на помощь.
Ее мускулы и все остальные составные части опорно-двигательного аппарата были буквально парализованы холодом. Над ней в колючей пелене снега склонился трехголовый монстр, произносивший что-то нечленораздельное. Одна из голов была альберовская. Жидкие усики тренера заиндевели, к его бровям приклеились крупные снежинки с идеально четкими узорами.
У Анжелы появилась твердая уверенность, что она больше ни минуты не сможет оставаться на открытом воздухе. Если только ее тело не приноровится к окружающей среде самостоятельно… Сознание, со своей стороны, пыталось убедить ее, что человеческое тело, поскольку оно состоит вовсе не из стекла, не должно рассыпаться на осколки при минус двенадцати. Но, пытаясь рассуждать здраво, Анжела в то же время видела, как ее сестра Кристаль улыбается ей из снежного вихря и машет бледной призрачной рукой, шепча предостережения.
Охваченная внезапным приступом гнева, изумившим тех, кто хотел ей помочь, Анжела оттолкнула их и, не вставая, стала двигаться назад к двери самолета. Старший пилот и стюардесса ошеломленно смотрели на нее, не пытаясь помешать. Из распахнутой двери с легким шипением вырвался поток теплого воздуха.
Командир экипажа гневно закричал что-то сотрудникам службы безопасности. Альбер, совершенно растерянный, успел лишь заметить лицо Анжелы, промелькнувшее в иллюминаторе. В следующий миг оно исчезло.
Под сводами огромного здания аэропорта царила упорядоченная суета, словно в муравейнике. Прибывающие и отбывающие пассажиры двигались в разных направлениях, не сталкиваясь и не пересекаясь. Небольшая суматоха была заметна лишь у входа номер «32».
Навстречу французской делегации поспешили встречающие сразу с нескольких сторон, слегка нарушив четко организованное общее движение. Подошедший первым полицейский сразу же принялся вежливо, но настойчиво расспрашивать несчастного Альбера. По углам рта жалко свисли влажные слипшиеся усики тренера, и он как заведенный повторял одну и ту же фразу:
— I don't speak English, I don't speak English…
Очевидно, с точки зрения Альбера, все иностранцы должны были дублировать свою речь на французском языке. В конце концов норвежский офицер понял, что на данный момент не добьется никакого толку от собеседника. Отряд полицейских в оранжевой униформе, каждый из которых был почти вдвое выше тренера, окружил крохотный островок французской делегации. Юные чемпионки по задиранию ног, раскрасневшиеся от смущения и в то же время возбужденные близким присутствием немалого количества мужчин, перешептываясь и хихикая, теснились за спиной Альбера.
Наконец появился последний встречающий. Один. Но не заметить его было невозможно. Муравьи-пассажиры, пораженные, застывали на месте, глядя на неторопливо шагающего гиганта, его мерно раскачивающиеся мощные руки и густые светлые волосы, собранные в конский, без преувеличения, хвост. При виде него полицейские, окружавшие французскую делегацию, непроизвольно перестроились, образуя кордон в виде черепахи или, скорее, щита. Гигант в длинной светлой куртке из дубленой овчины остановился перед ними и широко улыбнулся.
— Приветствую! — сказал он по-французски с ужасным акцентом. — Меня зовут Имир. Я ваш переводчик.
Полицейские тут же заговорили на повышенных тонах, толкая Альбера перед собой. Они указывали на недавно прибывший самолет, который с трудом можно было различить сквозь снег, кружившийся вихрем по ту сторону стеклянных дверей. Сотрудники техслужбы суетились возле трапа, напоминавшего гигантского червя, присосавшегося к боку самолета.
Не переставая демонстрировать превосходные зубы в широкой улыбке, Имир быстро оглядел стоящую перед ним группу. С трогательным синхронизмом все двенадцать мажореток, не сговариваясь, выпрямились и расправили плечи, отчего грудь каждой из них обозначилась под синим нейлоном одинаковых курток. Огромный, на голову выше всех остальных мужчин, северянин, по контрасту с ледяным холодом своей страны, излучал теплоту и доброжелательность. Он сделал широкий жест рукой, обводя всех прибывших — словно наседка, берущая свой выводок под крыло, — и прогрохотал, что они могут идти получать багаж. Сам он вслед за офицером направился к выходу (ему пришлось пригнуться, чтобы пройти через рамку металлоискателя).
Экипаж самолета встретил их на другом конце гофрированного каучукового туннеля.
— Мы вскрыли дверь, но никто не решается подойти к этой сумасшедшей.
— У нее нервный приступ, — пояснила стюардесса.
— Истерика, — раздраженно уточнил старший бортпроводник.
— То есть придется применить насилие? — спросил полицейский, машинально кладя руку на рукоять пистолета, выглядывающую из кобуры.
Имир в один шаг миновал членов экипажа, сделал им знак подождать, а сам вошел в кабину пилотов и начал осторожно продвигаться по узкому проходу, чуть согнувшись и опираясь на спинки кресел, которые рядом с ним казались игрушечными. Когда Имир оказался в глубине кабины, он не смог скрыть удивления от неожиданного зрелища. Затем черты его лица смягчились. Повернувшись к двери, он крикнул:
— Да ее всю трясет! Включите обогрев!
Стюард, что-то недовольно бормоча, исполнил приказание.
Жалкое и трогательное существо, скорчившееся в углу, действительно тряслось всем телом и стучало зубами, не разжимая сухих потрескавшихся губ. Оно подняло красные от слез глаза на выросшего перед ней гиганта, от одного присутствия которого, казалось, уже стало теплее.
Он мягко заговорил с Анжелой. В его глазах был отблеск какой-то странной тайны. Его ладони, каждая из которых была размером с голову Анжелы, словно две птицы, медленно опустились к ней. Их осторожные прикосновения успокоили ее онемевшие от напряжения, скованные страхом нервы.
Губы викинга произносили какие-то успокаивающие слова, смысл которых она не понимала, но улавливала по интонации. Он приподнял меховые уши ее шапки, словно для того, чтобы она лучше его расслышала, и повторил:
— …переводчик… пришел за тобой… все в порядке… можешь на меня положиться…
— Я ни за что не выйду, там снаружи минус пятьдесят, там полярная ночь, мне холодно, я боюсь холода, я боюсь темноты, я не выйду, я умру, если выйду!
— Все будет хорошо… Я — Имир. Ты — Анжела. Я знаю, что ты фотограф. Прилетела вместе с командой мажореток.
— Мои камеры!
Проследив за ее взглядом, он одним движением пальца отодвинул задвижку на двери багажного отделения. Футляры с камерами в его руках казались игрушечными. Анжела схватила их, как неожиданный подарок:
— Спасибо.
— Самолет должен лететь, Анжела. Еще дальше. Туда, где еще холоднее…
У этого человека была странная улыбка: губы изгибались как будто сами по себе. Анжела, как загипнотизированная, смотрела в его светло-голубые ледяные глаза. Абсолютно естественным движением он снял с себя дубленку и, держа ее перед собой, сказал:
— Надевай.
Перед этой стеной из потертого пожелтевшего меха Анжела не смогла устоять, и в следующее мгновение ее окутал надежный теплый футляр, пахнущий варварской северной дикостью и в то же время — чем-то нежным и теплым, почти материнским.
— Ах! Вот она! — с притворным энтузиазмом воскликнул Альбер.
Сквозь стеклянные двери было видно, как гигант неторопливо приближается, ведя за руку семенящую Анжелу, совсем крошечную рядом с ним. Надев на себя огромную дубленку, она казалась несчастной красавицей, укутанной в шкуру чудовища. Остановившись перед группой мажореток, смотревших на нее округлившимися от удивления глазами, она заговорила первой, чтобы с ходу пресечь все комментарии:
— Прошу прощения, Альбер, я…
— Сфотографируйте нас, мадам! — громко сказала одна из девчонок.
Анжела даже не взглянула в ее сторону и сухо произнесла:
— Я предупреждала, что не выношу холода. Теперь вы знаете, с кем имеете дело.
— Все в порядке?.. — пробормотал Альбер.
— Ну да.
— Вы уверены?
— Ga! — пробасил викинг. — Все за мной в автобус!
Имир поднял руку — на запястье у него висели все футляры с камерами Анжелы — и указал на выход. Побледнев, Анжела стиснула зубы, чтобы удержаться от очередного приступа. Снаружи стоял огромный двухэтажный автобус, зажатый огромными сугробами, словно в омерзительной пытке.
— Ga! Пошли!
Не дожидаясь возражений, Имир потянул Анжелу за собой. Следом поспешила вся группа.
— Может, все-таки стоило надеть на колеса цепи?.. — в который раз безрадостно проговорила Анжела.
Этот риторический вопрос был заглушён возбужденным гвалтом девушек, тревожными завываниями мотора автобуса и комментариями Имира, чей голос грохотал как из бочки. Вращая мощный кожаный руль буквально одним пальцем, он время от времени указывал за окно, где почти ничего нельзя было разглядеть за снежной завесой, и давал короткие пояснения:
— …Nasjonalgalleriet!.. Munch-museet!.. Karl-Johans gate!
Такое уже было в детстве, когда они с отцом однажды возвращались из очередной поездки в «горячую точку». Застигнутый метелью, их «додж» начал чихать и трястись, тычась мордочкой в непроницаемую снежную пелену. Только тогда отец, видимо осознав, что они вот-вот свалятся в кювет, соблаговолил надеть цепи на колеса.
— Может, стоило надеть цепи?.. — машинально повторила Анжела.
— О, такому автобусу ничего не страшно! — воскликнул Альбер. — Машина-зверь! Я знаю его конструкцию наизусть — у меня есть макет. Правда, это макет прошлогодней модели… Так забавно быть внутри! Значит, сначала мотор был впереди, а потом они сделали его сзади. Или нет, вру. На самом деле…
— Не волнуйся, крестная, наш шофер, судя по всему, умеет ездить по льду.
«По льду? Жозетта сказала
— Он здесь полностью в своей стихии. Примерно как я, когда вскидываю свой жезл…
— Так высоко в небе…
— Так высоко в небе?.. Мне всегда нравилось, как мама произносит эту фразу. Она мне сказала, что услышала ее от тебя, когда вы обе были мажоретками…
— Когда-нибудь я тебе об этом расскажу.
— Обещаешь?
О господи, до чего въедливая девчонка! Вся в мамашу…
Внезапно Жозетта склонилась к ее уху и прошептала:
— Вот увидишь, мы победим! Это точно!
— Поживем — увидим, дорогуша.
Она заметила, что щеки крестницы порозовели. Ну и ладно. По крайней мере, сейчас Анжела обращала уже меньше внимания на дорогу. Она почти не замечала ледяные арабески на стеклах и то, как заносит автобус. Даже слабый, но неотвязный запах рыбы, ощущавшийся внутри салона, ее больше не раздражал.
Испытывая блаженство, Анжела подумала: «Он меня везет. Он возит маленьких детей в своем автобусе, он спасает их из снежных бурь и увозит в безопасное место. И я для него тоже как ребенок. Он меня согрел. В его глазах была такая надежность… Я чувствую себя рядом с ним необыкновенно уютно. Этот старый автобус — как огромный ватный кокон, и мне совсем не хочется из него выходить. Все хорошо, что хорошо кончается. Никаких больше фотографий, никаких тяжеленных камер, которые таскаешь на себе как вериги… Безымянная шерпа,[5] я карабкаюсь по мгновениям чужих жизней… А ведь единственная фотография, которая имеет ценность, — моя… А я?.. Что на меня нашло?.. Я сижу, такая прямая, так торжественно застывшая, на заднем сиденье, утопив руки между кресел… Надо же, я больше не дрожу…»
Ветровое стекло автобуса казалось непроницаемым из-за вихрившегося снаружи снега. Среди этой белизны внимание Анжелы привлекло что-то вроде небольшого просвета; это оказалось зеркало заднего вида, под которым болтался на шнуре улыбающийся игрушечный лось. Время от времени, когда Имир полностью сосредоточивался на дороге, Анжелу не оставляло ощущение, что он украдкой наблюдает за ней в это зеркало.
После неизвестно скольких километров пути Анжела подышала на запотевшее стекло и посмотрела наружу. Снег перестал. Они ехали по улицам Осло. Город с его скоплениями разноцветных кукольных домиков показался ей каким-то искусственным. Из-за долгой поездки она погрузилась в сонное оцепенение. Анжела немного отодвинулась от окна, но продолжала смотреть в круглую лунку. Она увидела какое-то длинное здание, ярко освещенное и сияющее в ненастоящей ночи. Через минуту она поняла, что именно здесь им и предстоит жить: это был тот самый отель «Европа» с одноименным рестораном — типовой, безликий и холодно-равнодушный. Такие отели есть везде, неважно, какая у них вывеска и флаг. Внутри обязательно будут огромный холл, отличающийся показной роскошью, с ярким безвкусным ковром на полу; псевдоантичные статуи, выставляющие напоказ свою гипсовую наготу; перегородки из экзотического дерева между столиками в кафетерии… Анжела уже представила свой номер — безупречную комнату для крепкого скандинавского сна. Слишком маленькая ванна с пластиковой занавеской. Каждый день, словно по волшебству, новые аккуратные кусочки мыла, крошечные тюбики зубной пасты и шампуня, еще какие-то приятные мелочи…
Войдя в холл несколько минут спустя, Анжела, не удержавшись, воскликнула:
— Таити!
И этот возглас разнесся под высокими сводами холла.
Ее соотечественницы с тревогой переглянулись, опасаясь, что с фотографом случится новый приступ.
Стоя перед сверкающей стойкой администратора, Анжела словно бы уменьшалась в росте на сантиметр каждый раз, как повторяла все тише и тише:
— Таити…
Директор отеля, высокий скелетообразный тип, гостеприимный, как тюремные ворота, с неискренней дежурной улыбкой произнес что-то заискивающее, обращаясь к ней.
— Он приносит извинения за оплошность сотрудников аэропорта, — перевел Имир, — и обещает, что твой багаж будет здесь через два дня. Не позже!
Группа мажореток теснилась у стойки, получая магнитные пропуска от номеров. Объявление о том, что девушки могут отправиться в сауну, если пожелают, вызвало всеобщий энтузиазм. Анжела в мрачном расположении духа отошла от них и направилась к теплой райской искусственной реке, протекавшей среди настоящих тропических растений. На белом песке под кокосовой пальмой сиротливо стояла ее сумка.
— Анжела!
Ну что еще? Она повернулась, пытаясь держать себя в руках.
Ей нужны силы. Сила.
Ее близкие друзья знали, что она может «взбрыкнуть» в самый неподходящий момент. Но здесь ее никто не знал. Даже ее крестница удивлялась, глядя на нее.
Гигант-полиглот, почти комически согнувшись, протягивал Анжеле драгоценные футляры с камерами.
— Анжела?..
— Спасибо, вы очень любезны, — сухо сказала она, забирая у него футляры.
И, чувствуя спиной его взгляд, торопливыми шагами направилась по ковру с ярким психоделическим узором прямо к лифту. Двери лифта сомкнулись за ней — и перед ним.
Адриана, капитан итальянской команды, заперлась в ванной комнате.
— Ты зачем закрылась? Чтобы пописать? Какая там отделка? Я тоже хочу взглянуть! — быстро говорила Грациэлла, ее соседка, в восхищении рассматривая убранство номера.
Здесь было даже красивее, чем на фотографиях в проспекте. В маленьком провинциальном городке, откуда приехали итальянские мажоретки, был один-единственный отель с покосившимися, расшатанными ставнями, недалеко от вокзала. Грациэлла снова нетерпеливо постучала в дверь.
— Сейчас…
Тон Адрианы встревожил ее подругу. Всего лишь несколько минут назад Адриана ворвалась в номер с видом завоевательницы, а сейчас говорила тихим, даже каким-то испуганным голосом.
Поднявшись с «трона», она застыла, неотрывно глядя на зеркало и даже забыв натянуть трусики. На зеркале были нарисованы золотой краской два неровных треугольника, соединенных между собой так, что казались крыльями бабочки. Адриана провела пальцем вдоль контура рисунка. Краска уже высохла. Точно такой же краской, словно состоящей из мелких золотых блесток, было написано послание, которое она нашла в своем конверте с рекламными буклетами.
Она быстро стерла рисунок комком туалетной бумаги. Странная бабочка исчезла. Потом Адриана провела кончиками пальцев по слову «ТЫ», убеждая себя, что это обещание адресовано ей. Да, это не может быть никто иной, кроме нее.
Директор, удовлетворенно подсчитывая выручку от размещения столь многочисленных постоялиц, бесшумно проходил по коридорам, тенью скользя вдоль стен и иногда останавливаясь у какой-нибудь двери, из-за которой доносились возбужденные голоса.
Участницы соревнований, прибывшие из южных стран, были расселены на нижних этажах; те, что приехали из северных краев, — на верхних этажах. Лишь японки вызвали у директора некоторые затруднения. Будучи натурой картезианской, он вместе с тем был обуреваем противоречиями. Служащим отеля «Европа», на головы которых он неожиданно свалился непонятно откуда, было нелегко к нему приноровиться. Неспособный быстро принимать решения, он подолгу раздумывал перед растущей грудой вопросов, а потом выбирал тот или иной вариант действий наудачу и требовал неукоснительного воплощения его в жизнь. Наконец он решил поселить жительниц Страны восходящего солнца в номерах, выходящих окнами на восток, хотя увидеть восходящее солнце нельзя было вот уже месяц. Довольный, он направился по лестнице вниз.
Щелк. Щелк. Щелк.
Слишком широкая кровать и светильники над изголовьем в тон абажуру под потолком.
Анжела сняла верхнюю одежду и, пока ванна наполнялась горячей водой, быстро осмотрела номер. Потом встала на стул, чтобы сделать снимок в другом ракурсе, и — щелк-щелк — увековечила для истории пустые шкафы. Теперь ванная комната: сушилка для волос крупным планом и прозрачная пластиковая занавеска. Вернувшись в комнату, Анжела сдвинула жалюзи и сняла вид из окна, — темноту полярной ночи почти не рассеивали яркие неоновые вспышки.
Тук-тук.
— Крестная? Я тебе принесла кое-какие вещи, чтоб было во что переодеться… мы ведь почти одного роста… Анжела?..
Расслабившаяся в горячей ванне Анжела не отвечала. Жозетта, немного подождав, постучала снова:
— Ты идешь с нами?..
Потом, должно быть, она заметила табличку, повешенную на ручку двери, и больше не задавала вопросов.
Блаженствуя в горячей воде после всех треволнений сегодняшнего дня, Анжела даже слегка задремала. Разбудил ее голос Альбера.
— Мадемуазель Анжела, все в сборе, не хватает только вас!.. Вы меня слышите, мадемуазель Анжела?.. Это Альбер! Только вообразите, здесь не подают спиртного! Можете себе представить? К счастью, итальянцы об этом знали — они привезли с собой несколько бутылок! Интересные дела, а?..
Одна мысль о том, чтобы слушать болтовню мажореток, разгоряченных каким-нибудь «розовым игристым», заставила Анжелу содрогнуться. Она хотела было ответить резкостью, но сдержалась.
— Мадемуазель Анжела?..
Наконец он все-таки убрался.
По прошествии еще нескольких минут ручка входной двери медленно повернулась.
Анжела замерла. Альберт что, решил вернуться? Паршивый мелкий мозгляк, не дождавшись приглашения, пытается самостоятельно проникнуть в номер. Надежно ли заперта дверь? Так или иначе, она была не слишком прочной. Анжеле показалась, что она слышит потрескивание дерева… Затем — тишина. Альбер (или кто-то другой) ушел.
Ощутив легкий озноб от этой абсурдной ситуации, она открыла кран с горячей водой и почувствовала, как блаженное тепло разливается вдоль ее ног. Даже если кто-то еще станет барабанить в дверь, услышав плеск воды, Анжела решила не реагировать. Разве что это будет прекрасный викинг… а почему бы и нет, в конце концов? Конечно, она ничуть не похожа на высокую белокурую северянку, но ведь и у субтильных брюнеток есть свой шарм… Нет? Нет. Никто больше не пришел. Анжела снова погрузилась в воду, сжавшись в слишком тесной ванне. Ее голова постепенно, миллиметр за миллиметром, соскальзывала все ниже, пока бортик ванной не оказался вровень с ямочкой у основания затылка. Равновесие на границе полярного круга.
Она подумала: «Вода. Столько воды со вчерашнего дня… Холодной или обжигающей. Снежинки, лед, пар. Почему вокруг меня столько воды? Я ни о чем таком не просила. Я просто хотела оставаться в нашем доме и, может быть, когда-нибудь решилась бы навести порядок в папином кабинете…»
Она посмотрела на пальцы своих ног, торчащие из воды у противоположного края ванны. Машинально отметила, что следовало бы накрасить ногти.
Настоящий международный девичник собрался на диванах цвета семги. Участницы потягивали вино с видом кинозвезд. Из общей массы девиц выделялся мощный торс Имира. Его глаза горели, мускулы были напряжены — он напоминал большого хищного зверя, неожиданно оказавшегося в раю непуганых домашних птиц.
«Хомячки, — подумал он. — Пухлые щечки, пустые глазки… Или течные морские свинки».
Он развлекался, представляя себе ревущего монстра, неожиданно появляющегося в центре салона. Или, еще лучше, белых медведей, набрасывающихся сразу с нескольких сторон на стаю перепуганных пингвинов. Потом заметил обращенную к себе прилизанную головку тюленя с тонкими жидкими усиками и стеклянными глазками-пуговками. Альбер за ним наблюдал. Увидев, что Имир это заметил, французский тренер приблизился к нему с двумя бокалами в руках:
— Шампанского?
— Я не чувствую вкуса.
— Вам не нравятся пузырьки?
— Нет, я
— Но ведь это ужасно!
— Не знаю.
— Нет-нет, это и вправду ужасно! У моей жены есть родственник, такой же, как вы. Совсем как вы! То есть, конечно, не такого крепкого сложения… Но он, как и вы, потерял вкус и обоняние. Да-да, я вспомнил, по-научному это называется «эносмия» и «агезия». Это редкие заболевания. Но вы знаете, старина, не стоит отчаиваться! Гораздо хуже приступ мигрени — как будто в голову вкручивают сверло! А потом, когда все проходит, ты как будто заново рождаешься! Понимаете, о чем я?
— Да, это счастье…
— Вы даже не представляете какое! Правда, тот родственник, о котором я говорил, двадцать лет прожил в Барбе. В один прекрасный день он, видимо, просто перестал выносить запах тамошних жареных сосисок…
Альбер хохотнул, но собеседник его не поддержал. Просто отвернулся и начал рассматривать салон.
— Вам повезло, у вас остались глаза, чтобы плакать. Не так ли?
— Да.
Директор отеля поприветствовал обоих мужчин вежливым кивком. Уголки губ Альбера взметнулись вверх.
— Господин директор, правда ли, что сауна бесплатна? Девушки хотели бы воспользоваться…
— Сауна?
Кажется, это было единственным словом, которое директор понял. Он кивнул. Альбер тут же сообщил радостную новость подопечным. Раздался очередной взрыв восторженных возгласов. Ах, какая замечательная страна Норвегия, какой роскошный отель, какая полезная вещь сауна, особенно для спортсменок! О да, они будут ходить туда утром и вечером! При этом каждая из команд втайне была уверена, что благотворный очистительный пар поможет именно ей одержать победу.
— Надо устроить badstua. Настоящую сауну по-норвежски! — пророкотал Имир.
Девушки восторженно запрыгали, словно юные форели над ручьем. Имир невольно сел и даже немного смутился при виде столь восторженной реакции.
Альбер продолжал задавать вопросы со своей раздражающей назойливостью.
— Но что
— У меня дома, на севере, такая, — сказал Имир. — Очень просто: как раскалишься добела, выскакиваешь наружу, пробиваешь лед во фьорде и прыгаешь прямо в прорубь! Вот это настоящая сауна по-норвежски!
Но вместо радостных возгласов его ответ заставил мажореток недоверчиво переглянуться. Видимо, все они пришли к молчаливому соглашению, что их гид пошутил. Расхохотавшись, он показал им на плане отеля, где находится сауна, и быстро направился к выходу, не обращая внимания на Альбера, который пытался выяснить еще какие-то технические детали.
Пытаясь скрыть неловкость, французский тренер отошел от двери и вклинился в группу мажореток — ими-то, по крайней мере, он мог помыкать, как хотел. (Правда, для этого нужно было держать себя в руках — не слишком увлекаться разглядыванием юных прелестей, сосредоточившись на мускулатуре, и больше внимания уделять выправке, а не соблазнительным изгибам.).
Затем он присоединился к своим коллегам-иностранцам, собравшимся в небольшом отдельном кабинете, примыкавшем к главному залу ресторана. Они разглядывали что-то, стоя возле витрины. Заметив Альбера, некоторые из них ему кивнули.
В витрине стояла ярко освещенная позолоченная статуэтка. Альбер глубоко вздохнул, предвкушая, как его команда получит этот приз.
— Похожа на бабочку, да? A butterfly…
Коллеги с ним согласились.
«Какое великолепие, — думал Альбер. — Настоящее сокровище! И я буду держать его в руках! Я спою гимн мажореток, потрясая этим трофеем, как парадным жезлом! И мадемуазель Анжела сфотографирует эту сцену. Какая изящная фигурка, такая тонкая и стройная!.. Одна нога согнута в колене, жезл вертикально воздет к небу! Лишь стремление к победе могло помочь в создании такого совершенства! Я тоже своего рода скульптор… И я добьюсь победы! Это так же несомненно, как…»
У него буквально захватило дыхание. Коллега-итальянец насмешливо взглянул на него и произнес:
— Синьор Альбер… Cui va piano, va sano!..[6]
Французская команда объявила общий сбор, и все претендентки на чемпионский титул устремились в сауну. Стайки мажореток собрались в предбаннике, стены которого были обшиты деревянными панелями.
Юная плоть, влажная и разгоряченная, теснилась на небольшом пространстве. Плечи, круглые, словно детские, щеки терлись одни о другие; торсы и ноги едва могли двигаться в этой давке. Полотенец оказалось недостаточно. Вскоре самые смелые, к тому же подбодренные алкоголем, скрылись в волнах горячего пара, постепенно все сильнее сгущавшегося, по мере того, как к нему примешивались испарения тел. Постепенно лихорадочные смешки стихли. Лица, выступающие из мутной серой пелены, казались ангельскими. Во взглядах, устремленных на соседок, сквозило любопытство. Теснота на время умерила дух соперничества. Некоторые девушки были хрупкими, почти бесплотными. Их детские фигурки тонули в атмосфере всеобщей расслабленности. Другие, более развитые, сравнивали, чьи ягодицы более соблазнительны, у кого самая красивая грудь. Девушки, выглядевшие уже почти как женщины, лениво толкались, их тела становились напряженными, взгляды — жесткими, в их глазах вспыхивал гнев. Вот-вот могла разгореться ссора.
На скамейках в предбаннике сидели другие девушки, широкобедрые, яркоглазые, расслабленные, прислонившись к влажным деревянным панелям. Самые юные, сгрудившиеся в углах, стыдливо обмотались полотенцами.
Но вскоре большинство полотенец соскользнули на пол, образовав мягкие, пружинящие под ногами дорожки, по которым приятно было ступать.
Жозетта, сидевшая недалеко от печи, в самом средоточии всей этой расслабленной и одновременно возбужденной юной наготы, время от времени выливала ковш воды на раскаленные камни. И каждый раз густое облако пара, похожее на шипящего кота, обволакивало ее жарким пульсирующим коконом. Привлеченная шумом, она передала ковш соседке и вышла из парной, красная с головы до пят.
Все мажоретки постепенно перебрались в центральный зал, образовав многонациональное сборище, похожее на единое тело, бесформенное, но могущественное, с сотней рук, ног, грудей, голов, ртов, колышущееся в каком-то глубоком трансе, — болото, насыщенное густыми испарениями секреций. Воплощенный дух женскости.
Тем временем за пределами сауны накаленная обстановка все никак не стабилизировалась. Альбер и его коллеги, по контрасту с невозмутимым директором отеля, были красны и возбуждены.
Коренастый тренер-шотландец с копной рыжих всклокоченных волос угрожающе выпячивал скошенную нижнюю челюсть. Из-за того, что его кривоватые ноги были обнажены, он казался выше, чем на самом деле. Его килт слегка топорщился на уровне промежности. Чтобы скрыть эту неловкость, он отступил за спины коллег. Австриец и немец обменялись заговорщицкими, даже слегка игривыми взглядами. Итальянец не смог сдержать легкой отрыжки, назревавшей у него внутри уже некоторое время.
Альбер протянул вперед руку и, попытавшись изобразить, что этот жест спонтанный, уперся растопыренными, словно приемная антенна, пальцами в нагретую с обратной стороны деревянную перегородку предбанника.
Жестяной ковш звякнул и опрокинулся. Отдельные струйки пара начали просачиваться в пустой предбанник. Пол в сауне дрожал от ударов об пол множества ног, маршировавших на месте.
Собравшиеся в центре возбужденные мажоретки пытались изобразить парадный марш, выполняя разные трюки военной хореографии. Дух соперничества наконец завладел ими. Они наперебой демонстрировали «мулине» и высоко вскидывали ноги с оттянутым мыском. Каждая словно пыталась оттеснить соперниц с воображаемой парадной дорожки, размахивая невидимым жезлом, перебрасывая его из одной руки в другую или усаживаясь на него верхом. Распаренная, раскрасневшаяся плоть каждой из них словно стремилась одержать чувственную победу над плотью соперниц.
Казалось, что Жозетта, над чьей головой то и дело вспыхивал золотистый ореол влажных растрепанных волос, вот-вот станет победительницей — все ее движения были безупречны. Но тут Адриана, капитан итальянской команды, не в силах смириться с поражением, в ярости набросилась на соперницу. Почти сразу же завязалась всеобщая потасовка, и в одно мгновение разрушилась гармония, царившая в сауне еще несколько минут назад.
На ощупь погружая руки в печь, мажоретки набирали полные горсти уже остывающих камешков и, сжимая в кулаках это оружие, бросались в бой, облаченные вместо доспехов лишь в собственную ярость — но даже в таком виде подобные юным валькириям, вершащим судьбы воинов на полях сражений.
Встревоженные истерическими воплями, тренеры беззастенчиво устремились вглубь сауны. Облеченные двойной властью — взрослых и мужчин, — они быстро восстановили спокойствие. Но, сознавая, что все-таки проникли на запретную территорию, они принялись быстро хватать полотенца и набрасывать их на плечи подопечных. Главные зачинщицы быстро стушевались и, поспешно одевшись, выскользнули в коридор.
Наибольшего труда стоило растащить Жозетту и Адриану, которые, как кошки с выпущенными когтями, царапали и даже кусали друг друга: в зубах у каждой осталось по несколько волосков соперницы. Затем Альбер и остальные тренеры подобрали рассыпанные камни и положили их обратно в остывающее жерло печи.
Остывшая в ванне вода разбудила Анжелу. Во рту у нее пересохло, кожа покрылась пупырышками. Однако Анжела не сразу поняла, где находится. Потом вспомнила: «Ах да, ванная в моем номере в отеле, в Осло. Так далеко от всего, к чему я привыкла. Так далеко от собственных вещей, которые сейчас где-то над океаном… Моя зубная щетка, а не я, отправилась в экзотическое путешествие. Моей собственной зубной щетке повезло больше, чем мне. Моя жизнь несправедлива. Как можно верить в какую-то предначертанную судьбу — в этом хаосе жизни? А как поступают другие? Я не говорю об удачливых людях, о баловнях судьбы или о тех, кто доволен своим маленьким счастьем… Они притворяются, что ничего не ждут, занимаются рутинными делами, заботятся о потомстве, ведут счет достижениям и потерям… Если бы у меня хоть было больше воображения!.. Что за удовольствие постоянно возиться с фотографиями? Чем я занимаюсь? Папа, я вообще реальна? Иногда я в этом сомневаюсь. Мне не везет в жизни. Почему мне ни разу не удалось всерьез влюбить в себя мужчину или — чем черт не шутит — женщину? Может быть, мне нужно сбросить старую кожу, как змее? Я даже не страдаю по-настоящему. Просто живу. Бреду куда глаза глядят. Последний шаг был длиннее, чем обычно… Мое тело ждет, что я его согрею. Куда подевалось солнце? Я имею на него право, как и все остальные! Я бы хотела, чтобы меня забыли в самолете, как мой багаж! Тогда бы я увидела белый раскаленный песок, синее море!.. Господи, какая же я бледная! Как будто выцвела…»
Поднявшись в ванне во весь рост, Анжела разглядывала себя в мозаике зеркальных плиток. Она слабо улыбнулась, глядя на свое изломанное отражение. Это действительно была она, Анжела, в этом не было никаких сомнений. Зеркала отражали ее истинный возраст. Внешне она выглядела молодой женщиной неопределенного возраста, однако цифры были определенными: 35. Будучи написанными, цифры обретают гораздо более четкий смысл, чем буквы.
Взгляд Анжелы заскользил по стыкам зеркал, преломлявших ее отражение, дробивших его на мелкие кусочки, словно гигантский пазл. Если разбить зеркала, ее тело разлетится на тысячу осколков… Кто их соберет? Нельзя воссоздать образ человека, если не знаешь его тела во всех подробностях, от кончиков волос до кончиков ногтей… Существо, которое знаешь наизусть… Она или ее несчастная сестра была там, в зеркалах?.. Но, в конце концов, это одно и то же. Спустя двадцать лет после ухода Кристаль ее сердце продолжало биться в груди Анжелы. Двойняшка в зеркале словно говорила: «Когда ты посмотрела в зеркало в тот день, ты ощутила тоску, словно тяжелый груз на плечах, и подумала о самоубийстве…» Анжела коснулась своего отражения. Пальцы с легким скрипом скользнули по зеркальной поверхности. С некоторым зрительным усилием она восприняла себя в зеркале как единое целое. Потом она подумала о ежегодном общем снимке в день рождения, который она и сестра никогда не забывали сделать. Кроме себя, обнаженных, стоявших перед зеркальным шкафом в дальней комнате, они увековечивали и год. Это отец их фотографировал. После смерти Кристаль она одна продолжала эту семейную традицию. В один прекрасный день она собрала все эти снимки и прикрепила на большую доску вроде мольберта, создав наглядную иллюстрацию всех предыдущих лет своей жизни. Не отчет о пережитых событиях, нет — только себя, каждый год на мгновение останавливающую разрушительное время. Развлекательный стенд, который можно подолгу разглядывать в одинокие вечера…
Ее лицо, окаймленное влажными черными прядями, застыло. Она превратилась в свое отражение и теперь созерцала собственную неподвижность. Анжела пристально разглядывала себя. Только глаза двигались на ее лице — слишком темные, по ее мнению.
Она была скорее высокой, выше среднего роста, крепко сложенной, но при этом казалась хрупкой.
«Будь осторожна, Анжела, — повторял ей школьный врач, — у тебя хорошо развиты мышцы и связки, лучше, чем у твоей сестры, но зато у тебя хрупкие кости. Осторожнее с лестницами — ты можешь разбиться как стекло…»
Голубоватые жилки проступали под кожей у основания шеи, затем невидимыми спускались к груди и снова появлялись чуть ниже живота, изгибаясь вокруг неглубокой ямочки в паху. Нерасшифрованная карта… Тонкие, едва заметные разветвления вен выглядели на ней реками. Анжела любила свою кожу, которую лишенные воображения люди называли бесцветной. Ей больше нравились эпитеты «прозрачная», «просвечивающая». Некоторые мужчины говорили, что она обладает особой притягательной аурой. Они признавались в своем внезапно вспыхивающем влечении, одновременно завладевающем разумом и чувствами. Сама Анжела немного опасалась того впечатления излишней уязвимости, женскости, которое она производила из-за собственной кожи. С первого взгляда было сложно разглядеть ее истинную натуру за этой неумышленной, природной соблазнительностью. Невозможно было отрешиться от белизны ее кожи, от ее тонких рук с узкими запястьями, ее резких и точных жестов, обезоруживающей улыбки чуть припухлых губ и от вида великолепных зубов, которые она чистила дважды в день по три минуты, отсчитывая секунды в уме. Она часто переминалась с ноги на ногу, сцепив руки над головой, и собственные ступни казались ей двумя птенцами у подножия кипариса. Словно она с Кристаль в детстве, стремящиеся вылететь из гнезда, но не справившиеся с порывами ветра…
Опьяненная меланхолией, Анжела по-прежнему стояла в тесной ванне, изучая свое тело, не воспринимая его просто как тело красивой женщины. Она пыталась определить, что же с ним не так, где та деталька, которая разладилась и, может быть, никогда больше не заработает. Ее руки скользнули от полных грудей к животу. «Зародится ли когда-нибудь жизнь в этом животе? Но каким чудом?» Она изо всех сил выпятила живот и сделала вид, что пытается вытолкнуть оттуда крошечное существо, сопровождая эту имитацию регулярными частыми вздохами.
«Может, я просто ненормальная?» — спросила она себя. Ее пальцы скользнули к лобку. Складки вагины были важными. Одна рука осталась исследовать их, другая поднялась вверх, к губам. Поглаживающие движения обеих рук были абсолютно одинаковыми. Глаза, рот, влагалище были прорезями в конверте плоти. Два легких движения резцом — и сквозь прорези глаз хлынул свет; прорезь рта была сделана более широкой; и, наконец, разрез вагины — апофема, вечная, незаживающая рана, порой столь сладостная…
Анжела плотнее сдвинула ноги, одновременно напрягая ягодицы, и стиснула руку между бедер так плотно, что едва не вскрикнула. Почему бы не присоединиться к остальным в сауне, в конце концов?..
В коридоре было пусто и тихо. Анжела подобрала соскочившую с дверной ручки табличку, сунула ее в карман халата и направилась в сауну, ступая босыми ногами по узорчатой ковровой дорожке.
Оказавшись в холле, тоже совершенно пустом, она пересекла его, попутно сверившись с висевшим на стене планом отеля. Который час, интересно? Впрочем, какая разница? Однако она не слишком удивилась, обнаружив, что дверь в сауну закрыта. «Черт! — выругалась про себя Анжела. — Неужели я так долго спала?..» На всякий случай она нажала на массивную дверную ручку. Послышался легкий щелчок, и дверь приоткрылась. Изнутри просочилась тонкая змеящаяся струйка пара. Анжела, обрадованная, быстро проскользнула внутрь.
— Есть кто-нибудь?.. — проговорила она.
Но почти сразу же поняла, что сауна пуста.
С другой стороны узкого предбанника, на полу которого были в беспорядке разбросаны полотенца, располагался вход в круглый зал с красивой старинной печью в центре, от которой шел пар. Печь слегка шипела — из-за этого Анжеле еще у входа показалось, что внутри кто-то есть. Перед стеной густого пара Анжела невольно замерла. Затем открыла рот, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в легкие вошел горячий пар. «Я ничего не чувствую. Это ненормально, — быстро подумала она. — По идее, меня должно было бы ошпарить!» Не в силах ничего разглядеть, она пошла вдоль стены, на всякий случай вытянув руку перед собой. Рука ничего не ощущала — то ли стала призрачной и проходила сквозь предметы, то ли они сами отстранялись при ее приближении. «Я даже не могу понять, жарко мне или холодно».
Дверь за ее спиной скрипнула. Анжела застыла на месте, не решаясь подать голос. «Тебе померещилось, тут никого нет». Потом она ощутила резкую струю воздуха и на сей раз уже отчетливо расслышала щелчок от поворота ручки на наружной двери. Анжела быстро отступила от стены и уже хотела повернуться к двери, но тут сразу обе ее ноги угодили в водосточный желоб, она поскользнулась и упала на плиточный пол. Она тихо вскрикнула и, путаясь в полах халата, стала приподниматься, одновременно пытаясь нащупать стену, чтобы на нее опереться. Но, едва лишь ей это удалось, ее ноги вновь разъехались на скользком полу, и она снова упала, ударившись в этот раз гораздо ощутимее.
— Черт! — с раздражением произнесла Анжела и с трудом узнала собственный голос: создавалось впечатление, что он доносится из-под ватного одеяла.
— Ну, Бог любит троицу, — пробормотала она, поднявшись.
И, словно в подтверждение этих слов, при первом же шаге наступила на развязавшийся пояс халата, отчего потеряла равновесие и, взмахнув руками, упала в третий раз — на бок, так что вся тяжесть тела пришлась на одну ногу. Анжела казалась себе самой неудачливой из мажореток, демонстрирующей неуклюжие «мулине», размахивая руками, словно мельница, и беспомощно суча ногами в воздухе.
Ее голова ударилась о плитки пола, и этот удар буквально оглушил ее, отдавшись во всем теле. Тем временем горячий пар сауны понемногу рассеялся. Анжела судорожно поморгала, борясь с головокружением: больше всего она сейчас боялась потерять сознание. Ее веки смыкались и размыкались — так быстро, что когда она наконец смогла удержать глаза открытыми, то уже точно не знала, теряла ли на самом деле сознание, и если да — то на какое время.
Завеса пара была уже не такой густой. И сквозь нее Анжела увидела Кристаль. Та стояла в центре сауны, возле печи, и медленно, словно священнодействуя, лила воду из ковша на камни. Слабые струйки пара, извиваясь, поднимались к ее лицу.
«Это невозможно. Кристаль давно умерла. Это все из-за того, что я ударилась головой…»
— Анжела?..
Вместо ответа Анжела сделала невероятную глупость: она кивнула и, с трудом изобразив на лице улыбку, приблизилась к печи и взглянула на влажные камни. Они казались ожившими и даже как будто слегка шевелились; такое ощущение создавалось из-за того, что вода, попадая на них, мгновенно испарялась. Анжела проследила глазами за тонкими струйками воды, и ей показалось, что один из камней раскален в буквальном смысле докрасна.
— Хочешь сама попробовать? — спросила Кристаль, протягивая ей ковш.
Разумеется, это
— Хочешь?.. — повторила та.
Анжела схватила ковш и погрузила его в крошечный бассейн прямо у них под ногами. Затем вылила воду на камни. Эта процедура, которую она повторила несколько раз, была простой и в то же время успокаивающей. Вечный круговорот, заключающий в себе незыблемую уверенность постоянного возобновления…
«Но это невозможно!»
Кристаль стояла перед ней, улыбающаяся, ясноглазая, чуть более хрупкая, чем она сама. Как бывало и раньше, Анжела ощутила легкий укол зависти. Она восхищалась нежным овалом лица Кристаль, чьи глаза и рот не казались прорезями — скорее это были изящные рельефные украшения. Красиво очерченные губы формой напоминали полумесяц. Анжела почувствовала, как ее сердце забилось сильнее. Словно бы легкий ветерок пронесся сквозь жар сауны. Образ ее чудесным образом воскресшей сестры смутно отражался на влажных темно-розовых камнях, дрожал на поверхности бассейна, казавшегося фьордом в миниатюре.
«Все это время она ждала меня здесь. Мне нужно было оказаться в этом месте, чтобы моя вторая половина ко мне вернулась!»
Анжела сбросила халат, села рядом с сестрой на скамью и, подняв ноги, подтянула колени к подбородку. Они ощущали себя такими близкими, такими влажными, такими беззащитными… Одна и другая немного запрокинули голову, прижав затылок к деревянной стене, и теперь они украдкой наблюдали друг за другом.
В сауне было уже не так душно. Пар концентрировался только вокруг печи. Анжела представляла себе, как он полностью рассеивается, открывая влажные камни, сверкающие как драгоценности. Ей казалось, что ее присутствие в этом странном, призрачном месте — поворотный момент в ее жизни, что вот-вот произойдет какая-то важная перемена, после чего она изменится, перестанет быть такой уязвимой. Раскаленные драгоценные камни одним своим видом внушали ей уверенность.
Скорее бы рассеялась эта пелена, похожая на саван!.. В голове Анжелы промелькнуло мимолетное воспоминание о белом облачении для мертвой Кристаль, которое одна из старух, пришедших обряжать ее, по старинке называла саваном.
Пальцы Кристаль скользнули вдоль руки Анжелы сверху вниз, сжали запястье. Затем другая рука осторожно погладила ее предплечье. Наконец обе ладони Кристаль соединились, словно заключив в мягкий кокон ладонь сестры. Глядя в прозрачные, словно вода горного озера, глаза Кристаль, Анжела чувствовала, что если это волшебство продлится еще какое-то время, то она может больше никогда не очнуться.
— Нет! Ты мертва!..
Ей вдруг стало холодно. Она отдернула руку, поднялась и попятилась к печи.
— Что с тобой, Анжела? Тебе холодно? Это здесь-то?.. Думаешь, ты до сих пор в том проклятом холодильнике?..
Анжела скрестила руки на груди. Озноб прошелся по ее телу, и она непроизвольно застучала зубами. Затем она взглянула на кисти рук: пальцы дрожали, и она ничего не могла с этим поделать. Кристаль в свою очередь встала, подобрала с пола большое полотенце, расправила его и, держа перед собой на вытянутых руках, направилась к Анжеле, собираясь укутать ее, чтобы согреть. Чувствуя, как кружится голова, Анжела невольно прислонилась к печи. Послышалось легкое шипение, когда кожа бедра соприкоснулась с раскаленной поверхностью, но боли от ожога Анжела не почувствовала. Взгляд ее снова упал на влажные блестящие камни, она протянула руку и схватила один из них — самый крупный, овальной формы. Крепко сжав его, она уже собиралась угрожающе замахнуться, но тут заметила, что камень в чем-то испачкан. В чем-то, похожем на красную краску… Она разжала руку. На пальцах остались следы свежей крови.
В семь утра в дверь Анжелы постучали. У порога она обнаружила поднос с завтраком, которым могли бы насытиться, наверное, десять человек. Ей принесли кофе, яйца, бекон, картофельный салат, лосося, миску креветок и блюдце местных северных ягод mulker, горьковатых на вкус. Это привело ее в хорошее расположение духа. Стало быть, если и не сам гость, то, по крайней мере, его желудок — в этой стране святое.
Усевшись по-турецки на разобранную постель и поставив перед собой поднос, Анжела быстро разделалась с обильной едой (удивительно, но она в одиночку съела все до крошки!), после чего ей пришла в голову мысль немного позаниматься гимнастикой. Она переставила несколько предметов комнатной обстановки, освобождая пространство, и сделала несколько упражнений для брюшного пресса — опять же, к собственному удивлению, довольно легко. «А я все еще в хорошей форме!» — с улыбкой сказала Анжела своему отражению в зеркале. Но почти сразу же подумала, что это, возможно, лишь последний всплеск энергии молодости перед наступающей зрелостью, которая, в свою очередь, предшествует старости. Теперь в течение какого-то периода все силы ее тела и духа будут доведены до предельного напряжения. Но когда-нибудь этому придет конец… Анжела не стала принимать душ, надела те же вещи, в которых была накануне, и направилась к двери, намереваясь спуститься вниз, чтобы выяснить, не прибыл ли наконец ее багаж. В этот момент она вспомнила о вчерашней встрече с Кристаль и пожалела, что у нее не оказалось под рукой фотоаппарата.
«Идиотка! Можно подумать, тебе удалось бы сфотографировать собственный кошмар!»
Уже у самой двери Анжела в нерешительности остановилась. По-прежнему стоявший перед глазами образ Кристаль мешал ей выйти. Анжела стояла не шелохнувшись, затаив дыхание, чтобы как можно лучше насладиться недавним видением.
«Я бы хотела, чтобы это было правдой… Если бы мысль была материальной, воображаемое могло бы стать истинным…»
Она взялась за дверную ручку, и в тот же момент кто-то постучал снаружи. Она открыла. Это был Имир, гигант с роскошной шевелюрой. Его длинные белокурые волосы, густотой не уступавшие кронам деревьев, отнюдь не делали его женоподобным — напротив, лишь усиливали исходившее от него ощущение мужественности и жизненной силы.
— Здравствуй, Анжела.
— Привет, Имир.
Ей вдруг показалось, что он знает все об ее сегодняшнем утре и прошедшей ночи.
— Ты хорошо спала?
— Да, спасибо.
Она по-прежнему стояла на пороге. Викинг не пытался войти или, наоборот, сделать шаг в сторону, чтобы дать ей возможность выйти. Громада его тела, казалось, заполняет собой весь коридор.
«Чего он хочет? — думала Анжела. — Не исключено, что меня. Такое ощущение, что он был здесь все это время, наблюдал за всем, что я делаю. Слышал, как я дышала во сне».
Имир, судя по выражению лица, был в некотором замешательстве.
— Анжела! Ты должна меня простить!
— Да за что же?
— Они меня попросили побыть переводчиком и в этом случае… Я отказывался, но они настояли. Сказали, что иначе я потеряю работу. Понимаешь?
— Да, конечно, понимаю. Ну что, идем?
На самом деле Анжела совсем не поняла, что он имеет в виду, но так или иначе нужно было выйти из номера. Имир вежливо посторонился, пропуская ее.
В коридоре стояли какие-то люди в униформе. Четверо блондинов с бледно-голубыми глазами; мужчины по-инквизиторски подозрительно на нее воззрились. На груди у каждого был вышит герб, что придавало им сходство с участниками военного оркестра. Однако инструментов у них не было. Один из них быстро повернулся, чтобы взять какой-то маленький кожаный мешочек, и Анжела увидела на спине мужчины надпись крупными буквами: POLITI.
Полицейские всех стран похожи, сказала себе Анжела. Кажется, они явились по ее душу.
— Nar la du deg?
— В котором часу ты заснула? — перевел Имир.
— Я вам уже ответила: не помню. Я редко смотрю на часы перед тем, как заснуть.
«Я все еще сплю, — думала Анжела, — мне нужно проснуться. Да, это точно. Проснуться у себя дома, во Франции. Я никогда оттуда не уезжала. Я никогда не была в норвежском отеле. Я не могу сидеть в этом номере и отвечать на вопросы, которые переводит для меня фальшивый викинг. К тому же эти люди совсем не похожи на копов. Где это видано — копы без оружия?»
— Nar kom du tilbake?
— В котором часу ты вернулась?
— Я уже говорила вам, что никуда не выходила из отеля.
— Меп to personer banket pa doren din og du var ikke der…
— Два человека стучались к тебе в номер, но тебя не было…
— Да нет же, я была!
— Jo, jeg var inne!
— Hvorfor apnet du ikke?
— Почему тогда не открыла?
Анжела почти физически ощущала, как на нее давит чужая подозрительность.
— Я не слышала стук.
— Jeg horte det ikke.
— Два свидетеля говорят…
— Men det var jo to stykker…
— Я повесила табличку «Не беспокоить!».
— Jeg hadde et «ikke forstyrr» skilt pa doren!
Один из полицейских указал коллегам на пустую дверную ручку.
— Да нет же, я…
Вспомнив, что накануне положила табличку в карман халата, Анжела наклонилась, надеясь увидеть его где-то рядом с кроватью. Полицейские тоже посмотрели на пол: там ничего не было, кроме ковра. Вдруг Анжела с удивлением увидела свой халат в руках полицейского, стоящего у двери. Тот обыскал карманы и извлек из одного из них табличку с предупредительной надписью. Где они нашли халат? В сауне? Эти полицейские тоже были частью сна?.. Внезапно Анжела поняла, что ничего не помнит о своем возвращении в номер. Быстро окинув его глазами, она заметила полотенце из сауны, лежавшее на кровати рядом со сбившейся простыней. Волна жара, всколыхнувшаяся где-то в животе Анжелы, разлилась по всему телу, и она почувствовала, как кровь приливает к щекам. Все присутствующие вслед за ней посмотрели туда же, и один из полицейских взял полотенце.
Анжела подумала о том, что надо все им объяснить, но, судя по всему, любые объяснения были бесполезны. От Имира тоже не приходилось ждать поддержки: он сидел молча, и было заметно, что он взволнован. На вид он был сильнее любого из полицейских. Почему бы ему не раскидать их всех одной левой?
— Это серьезно? — с жалобной нотой в голосе спросила у него Анжела.
— Hva sa bun? — немедленно рявкнул старший полицейский чин.
— Hun spurte от dette er en spok, — вежливо ответил Имир.
— Что вы ему сказали? — спросила Анжела вполголоса.
— Он спросил то же самое…
— И что вы ему сказали?
— То, что ты сказала…
— Что? Что именно я сказала?
В воздухе сгущалось напряжение.
— Slutt a snake! — произнес полицейский приказным тоном, после чего добавил по-английски с ужасным акцентом, очевидно повторив то же самое: — Shut the fuck up!
В наступившей тишине было отчетливо слышно, как один из четырех копов орудует в ванной комнате.
— Sor du alene? — донеслось оттуда.
Имир со слегка смущенным видом перевел:
— Ты спала одна сегодня ночью?
Все мужчины почти одновременно взглянули на широкую незастеленную кровать.
— Ну уж это вас не касается!
На сей раз Анжела поняла, что этого диалога глухих с нее хватит.
— Даже если мне вздумалось пригласить целую ораву мажореток в свою постель, это касается только меня! — добавила она.
Имир с некоторым затруднением перевел:
— Hun sa: hvis jeg la med hele korbussen er det i sa fall min private greie…
Анжела про себя порадовалась этой маленькой победе, глядя на нахмурившихся полицейских.
— Hvor er bagasjen din? Наг du ingen bagasje?
— Den er pa Tahiti! — ответил Имир вместо Анжелы.
— В котором часу ты заснула? — снова спросил Имир.
— Ну, опять двадцать пять…
Эти люди, явно гордящиеся своей организацией и своей эффективной работой, были, оказывается, довольно ограниченными. Анжела взглянула на часы: около восьми утра. Потом посмотрела в окно: сплошная чернота, ни малейшего признака близящегося рассвета.
— Hvorfor ser du pa klokken?
— Почему ты смотришь на часы?
— Слушайте, ребята…
Она сделала паузу, дожидаясь, что это обращение будет переведено именно так, как надо.
— Hor na, gutter…
— …чтоб уж вам все было ясно…
— For a gjore det helt klart…
— Я прибыла в вашу страну по работе…
— Jeg kom hele denne veien for a jobbe…
— Против собственной воли!
— Jeg hadde egentlig ikke lyst!
— Мне не в чем себя упрекнуть. Я принимала ванну. Потом ненадолго сходила в сауну. Вернулась и легла спать. Всё.
— Jeg har ikke noe a ha darlig samvittighet for. Jeg tok meg et bad. Etterpa tok jeg badstue. Sa gikk jeg og la meg.
— Да, и я не помню, что мне снилось, если вдруг вам это интересно.
Эту фразу Имир не перевел. Полицейские застыли. Напряжение еще больше возросло. Анжела почувствовала, как ломит затылок. Черт, она только что призналась в том, что ходила в сауну!.. Имир смотрел на нее с явной растерянностью.
Анжела резко поднялась — без всякой определенной цели, просто чтобы продемонстрировать, что это ее территория. Ей также хотелось изобразить суровую решительность. Но тут же самый высокий из полицейских с гневным окриком бросился к ней, схватил ее за запястье и умелым движением вывернул руку — так что Анжела не могла даже пошевелиться. Полицейский продолжал выкрикивать какие-то приказы, Имир переводил, но она ничего не понимала, охваченная паникой и вплотную прижатая к оконному стеклу. Полицейский дважды пнул ее по лодыжкам, заставляя расставить ноги, потом провел руками по всему ее телу, с головы до ног. Личный обыск по всем правилам.
В оконном стекле перед собой она видела силуэт Имира. Гигант отступил вглубь комнаты, сел в кресло, сразу показавшееся невероятно хрупким, и положил огромные ладони на колени. Вид у него был несколько рассеянный, словно все происходящее его не касалось.
Глаза Анжелы привыкли к темноте за окном. Уже не обращая внимания на ворчливые голоса полицейских у себя за спиной, она разглядывала гладь застывшего фьорда по другую сторону шоссе. Вскоре она уже ничего не видела, кроме этой безграничной белизны. У самого горизонта угадывалась цепочка островов с едва заметными светящимися точками — окнами домов. Посреди белого пространства она различила движущуюся черную точку. Пристально вглядываясь в нее, Анжела наконец поняла, что это человеческая фигура. Человек не шел, а бежал, точнее, скользил — на лыжах. На спине у него висел рюкзак, и двигался человек очень быстро, ловко выбрасывая перед собой лыжные палки, а затем ими отталкиваясь. На плечи его были наброшены длинные ремни, с помощью которых он тянул за собой небольшие сани, в которых сидели укрытые одеялом хохочущие дети.
— Страна сумасшедших, — пробормотала Анжела, уже без всякого сопротивления позволяя полицейским отвести себя от окна.
Фабио, тренер итальянской команды, разговаривал руками. Когда он умолкал, то застывал в странной позе, напоминая глиняную рождественскую фигурку: правая рука воздета к небесам, глаза выпучены, словно под напором теснящихся внутри эмоций. Но говорил Фабио или молчал, он все равно следил за каждым вдохом собеседника, чтобы возобновить свою речь в тот же самый момент, когда тот остановится. Он никогда не терял нить разговора. Словно включенный на полную мощность автомат, он вибрировал с головы до ног, а его руки беспорядочно метались в воздухе, отгоняя невидимых мух.
Щеки его побагровели, шея была мокрой от слез. Протянутые ему салфетки «Клинекс» мгновенно превращались в скомканные влажные шарики, которые он бросал на пол. Стоявшие вокруг полицейские невольно морщились, наблюдая за этим несчастным человечком, корчившимся на своем табурете, как уж на сковороде.
Комиссар Бьорн еще не прибыл, и они тем временем решили записать предварительный допрос на магнитофон. В те редкие мгновения, когда итальянец замолкал, слышался легкий шорох магнитофонной ленты. В комнате без окон, где клиенты хранили багаж, было душно, как в исповедальне.
В ходе драки, произошедшей вчера вечером, Фабио пришлось ударить разъяренную француженку, напавшую на его чемпионку. Жозетта и Адриана избили друг друга до крови. По мнению Фабио, ненависть француженки, несмотря на его извинения, не угасла. Рано утром, когда все обитатели отеля еще мирно спали, откуда-то раздался громкий крик, заставивший многих из них, в том числе итальянского тренера, пробудиться. Сочтя крик чем-то обычным для жителей этой проклятой бессолнечной страны, Фабио решил, раз уж проснулся, прогуляться в сторону кухни. Однако он заблудился в коридорах отеля, которые все были похожи один на другой, — Ma que miseria![7] — но в конце концов оказался у входа в сауну, где столкнулся с горничной, бледной, как привидение, которая выбежала оттуда, не удосужившись сказать ему ни слова. Дверь осталась приоткрытой, и он не смог противостоять собственному любопытству.
Сауна выглядела совершенно не так, как вчера: это было пустое холодное помещение. Войдя в зал, Фабио увидел опрокинутую печь и рассыпанные камни, а рядом — ведро с веревочной шваброй уборщицы. У низа стены он заметил широкий кровавый след, тянущийся к скамье, на которой лежала… — Miseria! — его Адриана!
Она лежала на спине, в совершенно непристойном виде — обнаженная, с широко раскинутыми ногами, одна из которых съехала на пол. Ступня была как-то неестественно вывернута, пальцы упирались в край водосточного желоба. Руки были вытянуты и соединены над головой, словно у балерины, исполняющей какой-то жуткий «данс-макабр».[8] На застывшем лице не было никакого особенного выражения, лишь губы были плотно сжаты. Длинные черные волосы, залитые кровью, слиплись в плотную жесткую массу, свисавшую с края скамейки. Вокруг головы виднелось множество мелких серых капелек: это были кусочки мозга вперемешку с осколками кости.
Едва лишь двери лифта разъехались в стороны, до Анжелы донеслись причитания Фабио. По тому, как он плакал, она сразу поняла, что дело серьезное. Словно стая потревоженных ос, мажоретки, все еще в пижамах, тревожно переговаривались, столпившись в холле. В этом любопытстве Анжела сразу уловила долю агрессивности и невольно шагнула назад, обратно в лифт. Однако полицейские вытолкнули ее в холл. Имир спустился по лестнице. Мрачный, он двигался огромными тяжелыми шагами, опустив голову. Увидев Анжелу, он выпрямился. Потом перед глазами Анжелы возникла уж и вовсе неправдоподобная сцена: ее крестница, Жозетта, сотрясалась от рыданий, а слева и справа от нее стояли два полицейских.
Перейдя дорогу, отделявшую отель от фьорда, Анжела и ее крестница погрузились в длинный серый глиссер с надписью POLITI на борту. Из-за стеклянных дверей отеля за ними наблюдало множество девушек. Анжела пристально вглядывалась в их лица: нет ли среди них Кристаль?..
Глиссер быстро заскользил по гладкому белому пространству. Вскоре Анжела уже почти не различала оставшийся позади отель — видела лишь бесформенную громаду, усеянную светящимися точками, и крошечные коробочки отдельных домов выше по склону. Казалось, что скоро все это будет полностью отдано во власть тусклой зимней белизны, что отсутствие дня повлечет за собой исчезновение ночи. Те, кто живут здесь, постоянно наблюдают вечное противостояние холода и жары, смену бесконечных ночей и озаренных незаходящим бледным солнцем дней. Каждая частичка света становится предвестницей грядущей победы дня, перед которым постепенно отступают сумерки.
Где-то в невозможной, запредельной дали Анжела разглядела крошечную фигуру Имира, одетого в длинную дубленку. Затем глиссер развернулся, и его фары осветили на секунду неподвижный, стиснутый льдом понтон. После этого пропеллер глухо взревел за решеткой своей клетки, позади глиссера взметнулось облако снежной пыли, и он понесся по заснеженной ледяной глади фьорда с таким завыванием, что все невольно вздрогнули.
Вскоре глиссер набрал скорость моторного катера. Теперь он уже не трясся и шел ровно. Однако обе француженки, сидевшие в тесной кабине в окружении полицейских, по-прежнему дрожали, стуча зубами. Им протянули широкое одеяло, от которого шел тошнотворный запах, но, несмотря на это, они тут же укрылись им, прижимаясь друг к другу. На лице каждого полицейского, обращенном к ним, застыло суровое выражение. Наконец, согревшись, они посмотрели друг на друга, и Анжела заметила на лице Жозетты синяки.
— Что с тобой случилось? — громко спросила она, стараясь перекричать шум двигателя.
— Я подралась!
— Что они от нас хотят? Мне ничего не объяснили!
Жозетта снова заплакала:
— Адриана… эта итальянка… я подралась с ней вчера. А сегодня утром ее нашли мертвой в сауне! Кто-то ее убил!
«Кто-то ее убил…»
Странно, но Анжела не ощутила ни любопытства, ни каких-либо других эмоций. Слова Жозетты описывали какую-то абстрактную ситуацию. Сама Анжела даже не помнила, как выглядит эта итальянка. Какая она? Какие у нее глаза, какой голос? Внезапно Анжела сообразила, что это одна из мажореток.
Жозетта продолжала смотреть на нее сквозь слезы, ожидая какой-то реакции. Анжела попыталась изобразить на лице ужас и прижала крестницу к себе. Изо рта у обеих шел пар. Дыхание было не слишком свежим, как обычно по утрам.
— Но я не могла этого сделать! Хоть ты-то веришь, что это не я? Ну скажи! Ты моя крестная, ты должна мне верить!
Анжела кивнула и попыталась улыбнуться. Жозетта понемногу успокоилась, уткнувшись лицом ей в грудь. Анжела тихо укачивала девочку. Окончательно перестав плакать, та вдруг подняла голову и с едва заметной улыбкой взглянула на крестную.
— Что такое? — спросила Анжела. — Почему ты на меня так смотришь?
Жозетта прошептала что-то неразборчивое.
— Что?
— А я знаю! Все знаю!
— Что ты знаешь?
— Наш шофер… он мне сказал на лестнице…
— Ты о чем?
— Ну не строй из себя святую невинность, крестная!
— Но я не…
— Он сказал, что вы… э-э-э… были вместе! Но я знаю, что это секрет! Не беспокойся, я никому не скажу!
Полностью сбитая с толку, Анжела лишь растерянно моргала, устремив взор в непроглядную черноту за окнами. У полицейских был такой же усталый вид, как и у обеих француженок. Но, как ни странно, невероятное сообщение Жозетты немного ободрило Анжелу.
— Я за тебя рада, крестная, — добавила та. — Но все-таки… в первый же день!..
И склонила голову ей на плечо. Анжела рассеянно смотрела на отсветы фар на снегу. Глиссер по-прежнему несся вперед, поглощая пространство застывшего фьорда. Это напомнило Анжеле, что у их поездки есть конечная цель. Да, кажется, все это происходит на самом деле…
С того момента, как в комнату вошел комиссар Бьорн, она словно бы сузилась. Жозетта невольно подумала, что этот толстый прямоходящий медведь, явно недовольный тем, что его пробудили от спячки, смотрит на нее с таким видом, словно никак не может решить, под каким соусом ее лучше всего съесть. Впрочем, «толстый» было не совсем правильное слово: человек, сидящий на табурете, придвинутом к письменному столу, казался мощным и внушительным — настолько все в нем было непропорционально. Череп его имел коническую форму: широкий сверху, поросший короткими темными волосами, напоминающими щетину, он резко сужался книзу — косые линии скул образовывали острый угол, смыкаясь на подбородке. Широкий лоб, лицо с правильными, но слегка обрюзгшими чертами, острый подбородок, словно грубо стесанный топором, грубая выдубленная кожа — и, по контрасту, светлые серо-голубые глаза, казавшиеся совершенно круглыми под густыми нависшими бровями. Невозможно было перехватить их взгляд: они смотрели прямо на собеседника и в то же время как будто сквозь него.
Торс Бьорна, обтянутый пиджаком из грубой шерсти, припорошенным пылью, казался величественным, словно у статуи национального героя, стоящей на городской площади. Перед тем как он сел, Жозетта успела обратить внимание на то, что его грудная клетка почти квадратная. Его одежда отчасти скрывала очертания мускулов, но природная мощь все равно ощущалась. Темные вельветовые брюки были усеяны давнишними и свежими жирными пятнами. Все части тела Бьорна казались скроенными по одной и той же — треугольной — модели. Угловатые плечи, выпирающие бицепсы, острые локти. Общее впечатление слегка нарушали толстые круглые ладони, похожие на медвежьи лапы: они казались дружелюбно-уютными, но это было единственное в облике человека-медведя, что не казалось угрожающим.
Жозетта чихнула и быстро подправила потекшую тушь. Комиссар, не вставая, подвинул ближе к ней электрический обогреватель. Сидевшая напротив него девушка — волосы ее слиплись от растаявшего снега, плечи поникли, а потекшая тушь образовала темные дорожки на ее щеках — выглядела совершенно жалкой — в ней не сохранилось ни капли юного задора капитана команды.
Бьорн, громоздящийся на табурете, совершенно исчезнувшем под ним, попытался выбросить из головы невольную ассоциацию с нескладным Гаврошем женского пола, у которого были глаза Пьеро. Игрушечный Пьеро до сих пор висел на двери его спальни. Когда-то он с женой привез его дочери из Франции. Кажется, эта поездка была сто лет назад…
Он глубоко вздохнул и объявил об официальном начале допроса. Мажоретка дисциплинированно поднялась, выпрямилась и вытянула руки по швам. Если бы не казенная обстановка полицейского кабинета, ничто не говорило бы о том, что эта девушка — подозреваемая в убийстве, стоящая перед комиссаром полиции. Можно было подумать, что снисходительный дядюшка собирается отчитать племянницу, совершившую какую-то неслыханную глупость.
— Я ничего не сделала! Ничего не сделала! Просто мы вчера слегка подрались! При чем здесь это? При чем здесь Анжела? При чем здесь я? Вы все — монстры! К тому же вы не понимаете ни слова из того, что я говорю! Это несправедливо!
Последние слова Жозетта проговорила со всхлипом. Неожиданно для нее комиссар произнес по-французски:
— Действия моих коллег законны. Успокойся, мадемуазель. Я все понимаю. Смерть твоей подруги…
— Она мне не подруга!
— Не была, — поправил Бьорн.
— Да, простите. Не была моей подругой…
— Так, погоди. Не будем перескакивать с пятого на десятое — так у вас говорят?
Бьорн порылся в кармане пиджака и извлек оттуда сложенный листок. Развернув его перед глазами Жозетты, комиссар подождал некоторое время, чтобы она догадалась, о чем идет речь.
— Я тебе объясню, что это, — наконец сказал он. — Это распечатка данных с магнитных пропусков отеля. По последнему слову техники…
В глазах Жозетты отражались лишь удивление и страх.
— У меня с техникой некоторые проблемы, но… Короче говоря, когда кто-то входит в свой номер в отеле «Европа» или выходит из него, машина считывает информацию с пропуска. Например, вчера ты вышла из своего номера в два пятьдесят пять ночи, а вернулась в три часа десять минут… Почему, Жозетта?
— Это не я! Я не…
— Разумеется, это ты! Вот, взгляни…
И он продемонстрировал магнитный пропуск.
— Твой пропуск был при тебе, не ближе чем сегодня…
— Не далее чем…
— Что?
— Надо говорить
— Ну конечно. Вам, французам, всегда надо настоять на своем. Я и забыл.
Он почти физически ощущал страх, который испытывала допрашиваемая девушка. Но это был страх не преступника, а жертвы.
— Из-за этого ты и подралась вчера с Адрианой? Вы повздорили, и тебе хотелось настоять на своем?..
— Она всем уши прожужжала, что уверена в своей победе! Ха! Да если бы она знала!.. Это мы должны были победить — наша команда! Это могли быть только мы, и никто другой! Ей бы помолчать!.. Хотя, конечно, то, что случилось после, — это ужасно…
Бьорн пристально смотрел на эту странную девушку: ее руки покрылись мелкими пупырышками от нервного возбуждения, но вместе с тем она так уверенно говорила о своей победе — и, казалось, была совершенно равнодушна к недавней драме…
— Меня интересует, что ты делала, когда отсутствовала в номере, в течение пятнадцати минут.
— Это не я! Не я — вы что, не слышите? Я спала! Я спала всю ночь! Что вы себе вообразили?
Лицо Жозетты стало пунцовым. Ложь. Ложь невиновной, подумал Бьорн, сосредоточенно перекатывая во рту жевательную резинку, которая служила ему для того, чтобы немного ослабить жажду.
Что ж, когда дичь нервничает, надо опустить ружье, это испытанный способ.
— Твоя крестная часто ездит с тобой на соревнования?
— Моя крестная тут вообще ни при чем! Спрашивайте уж с меня!.. Зачем вы вообще ее сюда привезли?
Бьорн вновь сунул ей под нос распечатку. Три строчки были подчеркнуты.
— Слушай, красотка… Мне хочется верить в твою невиновность — в данный момент, по крайней мере, — но обрати внимание, что ты, твоя крестная и несчастная итальянская девушка отсутствовали в своих номерах в одно и то же время.
— Я не знаю… мы не виделись…
Жозетта приоткрыла рот, о чем-то размышляя. Да, на сей раз это была истина, высказанная устами младенца.
— Крестная вообще не хотела сопровождать нас, ее заставили.
— В сауну вчера вечером?
— Нет, я имею в виду в Норвегию.
— Заставили? Кто?
— Ее газета. Сказали, что иначе уволят… Анжела не выносит холода. Понимаете, это такая фобия. И к тому же она терпеть не может мажореток — после несчастного случая с ее сестрой. Она не знает, что я знаю, но моя мама мне рассказала.
— Несчастного случая?
— Ну, мама так сказала. Но все равно, Анжела — моя крестная, я не хочу, чтобы ее в это впутывали. Бедняжка! Девчонки и так уже говорят, что она принесла нам несчастье…
— Вот как? То есть вы теперь не выиграете, я так понял?
— Ну вот еще! Я — лучше всех! Кубок победительницы обещан мне!
«Нас привезли в Осло; там внизу, насколько я понимаю, порт, если вообще можно что-то разобрать в этой вечной ночи… Я не на корабле, не на воде. Моя одиссея достигла верха несуразности…»
Постепенно Анжела начала различать внизу все больше огоньков. Как только глиссер пристал к берегу, Анжелу разлучили с ее крестницей, и сейчас она одна сидела в кабинете, напротив этого грузного человека, который смотрел на нее с явной подозрительностью. Позднее она узнала, что «Бьорн» означает «медведь», и это ее ничуть не удивило. Удивило другое: на комиссаре была поношенная и не слишком чистая одежда, однако обут он был в отличные новые зимние ботинки на меху — фасоном они напомнили ей грубые солдатские ботинки, которые отец носил зимой и летом.
Сквозь оконное стекло, в которое ветер регулярно швырял пригоршни колючего снега, Анжела наблюдала за растущим оживлением в порту. У причала стояло несколько глиссеров. Фигурка в униформе двигалась вдоль них из стороны в сторону, расчищая снег широкой лопатой. За ней тянулся темный след — обнажившийся из-под снега деревянный настил причала, почти сразу же вновь заметаемый снегом, который ветер наносил со стороны фьорда. Но полицейский продолжал неутомимо орудовать лопатой, расчищая подступы к глиссерам — на всякий случай. Ну и страна! Каким же упорством надо обладать ее жителям, чтобы шесть месяцев в году не расставаться со снеговыми лопатами! И не получать ни малейшей награды за свой сизифов труд!
Еще одной деталью, которая удивила Анжелу, была девственная чистота и пустота кабинета. Разумеется, на стеллажах громоздились коробки с папками архивных дел, хранящих в себе уже никому не интересные тайны. Но поверхность стола пустовала, полностью свободная от атрибутов какой-либо служебной деятельности. Интересно, здесь хоть кто-то работает?
Руки комиссара лежали на столе ладонями вниз, подлокотники кресла упирались в столешницу. «Без всякого сомнения, — подумала Анжела, глядя на пятна чернил и кофе, покрывавшие истертую поверхность стола, — это не единственные виды жидкости, которая здесь проливалась. Наверняка этому столу знакома и кровь». Длинные царапины, прорезывавшие поверхность стола, наводили на мрачные мысли о подозреваемых, в отчаянии или нетерпении скребущих ногтями по дереву.
Совсем окоченевшая от холода, Анжела уже смирилась с мыслью, что никогда больше не согреется. Это бесило ее даже больше, чем незаконный арест. Она боялась, как бы холод вновь не привел ее к нервному срыву, но нужно было держать себя в руках: здесь, как и раньше, по дороге сюда, нельзя было демонстрировать ни малейшего признака тревоги. Холод снаружи, холодность внутри. Глядишь, и получится вышибить клин клином…
«Куда все это меня приведет? — думала она. — В тюрьму? В камеру, где еще холоднее, чем здесь? Бедная Жозетта, в чем они тебя обвиняют?.. Будут ли нас бить, выколачивая признание?.. Или просто отправят домой? Господи боже, дом! Мой милый дом, в котором я умирала от тоски, — зачем меня заставили тебя покинуть? Теперь меня сфотографируют — добро пожаловать в ряды политых поливальщиков! — анфас и в профиль, как в кино: бандитская физиономия, в руках — табличка с номером… А потом? Обваляют в смоле и перьях?.. Черт, ну почему этот сквозной ветер раз за разом пролетает через всю комнату, ударяется о несгораемый шкаф и потом рикошетом попадает мне в шею? А если я подтяну покрывало выше, тогда холодно будет ногам. Да и голову я полностью не закрою в любом случае. И без того затылок уже, кажется, обледенел — скоро и мозг застынет, превратится в густой мармелад…»
Холодильник. Мармелад. Мармелад мозга. Она снова взглянула на три фотографии, которые молча разложил перед ней коп. После этого он больше не шелохнулся — сидел неподвижно, наблюдая за ней.
«Все молчит… Это что, такой прием? Гребаная нордическая стратегия? Старина, ты не знаешь, с кем имеешь дело! Если ты будешь молчать, то и я рта не открою. Хватит этих диалогов глухих! Как только мой прекрасный переводчик появится снова, я потребую адвоката и французского консула. Тогда и посмотрим, сколько у тебя останется звездочек на погонах…»
Кипящий внутри гнев, к сожалению, ничуть ее не согревал. Даже кресло, в котором она сидела, казалось ледяным. Анжела слегка приподнялась, чтобы удобнее устроиться. Сидящий напротив нее колосс едва заметно пошевелился. Взгляд его холодных глаз перемещался с лица француженки на фотографии, затем на папку, которую он пока не раскрывал, затем снова на Анжелу. Как ни странно, Анжела смутно чувствовала, что настроен мужчина благожелательно. Невольно сжимаясь под его испытующим взглядом, она все же различала среди этого колючего холода слабую искорку некоего сообщничества. Неожиданно она подумала, что они были созданы для того, чтобы встретиться. Так или иначе, они
Комиссар чихнул, верхняя часть его тела заколыхалась. Из груди донесся сипящий звук — как будто со свистом раздулись кузнечные меха. Можно подумать, этот человек готовится испустить последний вздох… Анжела тактично отвернулась.
— Kaffe? — хрипло спросил он.
Не раздумывая, Анжела кивнула. Этой неожиданной любезности оказалось достаточно, чтобы она тут же забыла о своем возмущении. Бьорн протянул руку к двери, распахнул ее движением указательного пальца и крикнул в коридор, чтобы принесли кофе, сию же секунду. Два кофе.
В ожидании бодрящего горячего напитка Анжела снова взглянула на три лежащие перед ней на столе фотографии и вздрогнула от отвращения. Таких снимков ей делать не доводилось. Ничего не скажешь, они были сделаны профессионально в плане освещения и контрастности, но отображали под разными углами одну и ту же жуткую действительность: проломленный череп итальянской чемпионки, лежащей на скамье в сауне.
Странно, но эти глянцевые черно-белые снимки вызвали у нее ощущение дежавю. Она отогнала эту мысль и уже хотела протянуть руку, чтобы перевернуть фотографии, но ей это не удалось.
С некоторым недоумением она смотрела на свою застывшую руку, лежащую на подлокотнике кресла. Только сейчас Анжела заметила, что снова дрожит, постукивая зубами. Ну конечно. Чтобы хоть как-то размять руку, она с трудом достала носовой платок и шумно высморкалась.
Принесли кофе в высоких картонных стаканчиках с пластиковыми крышками. Напиток оказался некрепким, но горячим; у него был легкий привкус картона. Анжела медленно пила, глядя на Бьорна так пристально, словно хотела взглядом пригвоздить его к стене.
Когда она почувствовала в его дыхании слабый запах алкоголя, все то невольное уважение, которое он внушал ей до сих пор, тут же испарилось. «Не ищите со мной ссор», — словно говорили ее глаза.
Бьорн едва пригубил кофе. Он лишь осторожно поворачивал свой стаканчик в ладонях. Через некоторое время он, медленно двигая пальцами, перевернул фотографии; некий этап бессловесного диалога был пройден, и уже не было необходимости к нему возвращаться.
Обычно фотографии таят в себе ответы, которые становятся очевидными после спокойного размышления, — вначале же преобладает потрясение от вида преступления. Бьорн придавал большое значение фотографиям жертв, обстановке, мелким деталям. Он пропитывался всем этим, словно мысленно расхаживая по своей частной галерее. Обнаружив очередной шедевр, он принимался тщательно изучать его, при необходимости счищать пыль и паутину, чтобы изображение предстало перед ним в изначальном виде.
Что касается нынешнего расследования, то фотограф-стажер сделал довольно убогие снимки. Но, к счастью, у Бьорна по-прежнему сохранялось чутье медведя, и сейчас он вынюхивал детали обстановки, призвав на помощь интуицию, долгие годы бесполезно пылившуюся в книжном шкафу рядом с детективами в мягких обложках. «Эркюль Пуаро». Да, они правы: он и правда все похерил… Хотя нет — иначе он не открыл бы коробку со своими любимыми архивными делами, стоявшую на стеллаже с краю. Если как следует разглядеть клапан на крышке коробки, видно, что ее открывали множество раз. И другие безнадежно забытые коробки были доставлены к нему в кабинет. Кроме того, достаточно было протянуть руку, чтобы нашарить в ящике стола фляжку с водкой. Но сейчас ему совсем не хотелось спиртного. Его язык и нёбо не требовали «законного глоточка».
Бьорн думал: «Проклятые жизни, которые мы все должны проживать… они ведут нас куда придется — и в результате заводят в никуда… проклятые жизни, которые сами находят себе смысл, когда мы его им не находим. Проклятая моя жизнь, забравшая счастье, которое сама же и принесла. Проклятая жизнь, сделавшая из меня Гулливера в том мире, где я чувствовал себя таким маленьким, которая приучила меня к унизительной зависимости… И вот вдруг у меня пропала эта зависимость, эта жажда. Во имя чего ты в один миг сделала меня самым трезвым из людей? Зачем требуешь от меня — я это чувствую, — чтобы я спас эту несчастную душу, которая каким-то образом проникла в приоткрытую дверь моих воспоминаний?»
Он небрежно оттолкнул картонную папку, лежавшую перед ним на столе, как если бы внутри не было ничего для него интересного. В папке лежал один лишь паспорт Анжелы.
— Небогатое досье, — не удержавшись, съязвила она.
— Вообще-то, мадемуазель, я приношу тебе извинения за… излишнее рвение моих коллег. Такая спешка совершенно неуместна, тут я с тобой согласен.
Ошеломленная французским языком комиссара, Анжела не могла понять, куда он клонит. Обычно ее спасало чувство юмора, и сейчас она подыскивала какой-то вариант высказывания, менее обидный, чем ее предыдущая фраза; но юмор, подобно любви и порывам страстей, разбивается о стену невозмутимости.
— Вы хорошо говорите по-французски, sjef.
Это произнесенное по-норвежски слово «шеф» не содержало в себе иронии — скорее было данью вежливости собеседнику, который дал понять, что пока находится на ее стороне.
— Ты убила эту девушку?
— Нет…
При мысли о том, что ее хотят связать с этой ужасной смертью, Анжела вновь почувствовала, что ее как будто парализовало. Холод и огромное расстояние, отделявшие ее от дома, лишили ее той привычной бесстрастности (по сути, сформировавшейся лишь от нехватки страстей), которую надежно защищали стены старого родительского дома, где по-прежнему ощущалось присутствие родителей. Она потеряла все ориентиры — в одну эту фразу полностью уложилось бы ее описание ее нынешнего состояния.
— Ты должна говорить правду. Ты убила эту девушку?
«Возьми себя в руки. Он, кажется, злится, несмотря на эту его нордическую улыбочку. Ты заставляешь его повторять дважды, а это не очень-то разумно». Этот монументальный коп то нравился ей, то не нравился.
Пытаясь успокоиться, Анжела лихорадочно размышляла: «Да, я паникую, это нормально… Эти проклятые фотки — вроде тех катастроф, которые каждый день видишь по ящику… ничего общего со смертью красотки Адрианы. При чем здесь это убийство? Какое оно имеет отношение ко мне? Меня просто послали в командировку, фотографировать… Фотографии — я — убийство… Не нравится мне такая цепочка. И фотографии они сделали никудышные. Я бы добавила красных оттенков в печать — вышло бы куда эффектнее!»
За спиной Бьорна задребезжал телефон — трясся он даже сильнее, чем звонил. Бьорн подался назад и снял трубку.
Последовал короткий обмен фразами с кем-то из соотечественников.
Внимание комиссара вновь сосредоточилось на Анжеле. Он что-то переспросил собеседника и осторожно положил трубку на рычаг. Все время разговора он сидел на самом краю стула. Внезапно он одним рывком поднялся:
— Это ваш переводчик, он же водитель автобуса. Имир.
Лицо Бьорна было абсолютно непроницаемым. Так, теперь ее ход… Имир… Значит, он «признался» Жозетте, что провел с ней ночь? Что ж, этот розыгрыш как нельзя кстати. С необыкновенной легкостью с языка Анжелы полилась ложь:
— Я сделала глупость, комиссар. Конечно, я предпочла бы, чтобы он об этом умолчал… Это получилось так спонтанно… Что теперь об этом подумают?.. Вы понимаете, о чем я?
— Понимаю.
Его глаза требовали более подробных объяснений.
— В самом деле, комиссар, после моего недолгого похода в сауну…
— С двух тридцати пяти до трех ночи. Ровно двадцать пять минут.
Анжела почувствовала, что краснеет.
— Я просто прошлась туда-обратно — только зря потеряла время. Сауна, очевидно, не работает по ночам. Так вот, после этого я вернулась к своему любовнику, и мы вместе провели остаток ночи. Вы знаете, что говорят о французских женщинах?..
— Моя жена была француженка…
Лицо комиссара стал еще более замкнутым. Словно какая-то маленькая неприметная дверца сама собой захлопнулась от сквозняка, вызванного одним-единственным, произнесенным на выдохе словом: глаголом в прошедшем времени.
— Sann!.. Как говорят у вас, вуаля!
Анжела не знала, как реагировать на этот неожиданный шутливый тон. Бьорн раскрыл перед собой ее паспорт и, делая громкие глотки, допил свой кофе.
Анжела не отрываясь смотрела, как ритмично движется кадык комиссара. Затем кадык замер. Послышался булькающий звук. Бьорн поднял паспорт на уровень глаз и всмотрелся в него с каким-то странным выражением лица.
— Анжела, я отлично знаю город, откуда ты родом.
Паспорт легко спланировал на стол. Бьорн сейчас напоминал медведя, который вдруг оказался перед мировыми запасами меда. Комиссар схватил Анжелу за руку и притянул к себе, вынудив ее встать. Затем сделал несколько шагов, таща ее за собой, и остановился у стены, сказав:
— Смотри.
Пытаясь изобразить на лице интерес, чтобы не разозлить своего нового знакомого, Анжела некоторое время смотрела на прикрепленную к стене фотографию.
Это был портрет, черно-белый, с нечеткими контурами. Улыбающаяся пара. В мужчине легко можно было узнать Бьорна, хотя с того момента, когда была сделана фотография, прошло, вероятно, лет двадцать. Он был таким же высоким, как сейчас, хотя не настолько грузным. На пожелтевшем снимке Бьорн выглядел таким же радостным, как жаворонок в весеннем небе. Одной рукой он обнимал молодую женщину, бережно, словно букет хрупких цветов, прижимая ее к себе.
Бьорн молчал. Анжела не пыталась привлечь к себе его внимание. Она прекрасно знала, что любая фотография, даже самая заурядная, хранит в себе некую истину.
Бьорн и его спутница, одетые в униформу, молодые и худощавые, стояли возле решетки, за которой виднелась церковь. Эта церковь была знакома Анжеле с детства. Да, именно там ее крестили. И вот перед оградой этой самой церкви стояла просто до неприличия счастливая пара. На фотографии не было надписи с указанием места и даты — она представляла собой обычный любительский снимок послевоенной поры. Ее отец делал такие снимки сотнями.
— Вот это новость, комиссар… — прошептала Анжела без всякой иронии.
«Папа, это твои шуточки? Ты мне подмигиваешь? Хочешь сказать, что ты здесь? Что ты все время со мной? Или это простое совпадение? Что делать с совпадениями?..»
Затем Бьорн слегка приоткрыл дверь, и на мгновение Анжела увидела длинный серый коридор.
— Йохансен!
Бьорн выкрикнул эту фамилию дважды, и после второго раза в коридоре показался его коллега. Йохансен был из тех заурядных людей, само упоминание фамилии которых вслух, да еще громко, кажется чем-то необычным.
Инспектор казался высоким и в то же время маленьким — такое впечатление создалось у Анжелы при первом взгляде на него. Вроде бы все с его фигурой было в порядке — нечто неправильное замечалось лишь в пропорциях. Ничего уродливого или нелепого, никаких конкретных недостатков. Хотя телосложение инспектора было, пожалуй, более хрупким, чем даже у Анжелы. Рядом с Бьорном он вообще выглядел, выражаясь математическим термином, исчезающе малой величиной. Лицо у него было по-детски розовым, белесые ресницы были редкими и короткими. Казалось, сама судьба избрала его на роль вечного доктора Ватсона. Светлые усы — без сомнения, объект постоянной бережной заботы — нависали над верхней губой, которую Йохансен часто прикусывал в минуты раздумья. На щеках заметна была россыпь веснушек, словно у девочки-подростка. Хрупкие руки свисали вдоль тела, чуть согнутые в локтях, словно он стеснялся их длины.
«Удивительно, как много сразу можно понять о человеке, если хоть ненадолго задержать взгляд на его физиономии», — подумала Анжела, между тем как оба полицейских о чем-то беседовали. Йохансену слабо удавалось скрывать свое изумление: казалось, он не уверен, в здравом ли уме его шеф, отдающий ему приказы.
Но, кажется, все уладилось. Бьорн, больше не обращая внимания на подозреваемую в убийстве Анжелу, распорядился отпустить ее — так же как и Жозетту, спавшую в соседнем кабинете. Вновь увидев крестную, девушка бросилась к ней и крепко обняла ее, не произнося ни слова, не радуясь и не плача. Бьорн велел дать им чистые пледы и снова вызвал глиссер.
— Не беспокойся, Анжела, — прокричал он с набережной ей вслед. — Я…
Продолжения она не услышала — глиссер быстро устремился в непроглядную темноту ее первого «дня» в этой стране вечного холода. Бьорн продолжал выкрикивать какие-то слова — судя по интонации, он хотел ее подбодрить. Затем его силуэт скрылся в облаке взметнувшегося снега и пропал из виду.
Анжела и Жозетта переглянулись и, не сговариваясь, рассмеялись почти беззвучным смехом, не слышным остальным за ревом мотора. Что на самом деле произошло? Ведь ничего? Какой-то мрачный фарс, вот и все. Нелепый, дурной сон…
«Что делать со своими снами?» — спрашивал себя Имир, неподвижно сидевший за рулем в кабине автобуса.
Впереди, на узкой тропинке, стояла девочка-подросток с охапкой цветов в руках.
Каждый раз он видел ее на фоне густого леса.
«За домом был сад, а за ним почти сразу начинался лес. Можно было пройти по лесу хоть две сотни километров и все равно не увидеть никого и ничего, кроме елей, иногда — лося или, если повезет, медведя, которого ветер с юга погнал на поиски приключений…»
Перед глазами ребенка, которым он снова становился во сне, не было ни дома, ни сада. Тропинка, ведущая в лес, как будто выходила из ниоткуда. Девочка вроде бы ждала его, но цветы предназначались не ему. Огромная охапка цветов, едва умещавшаяся в кольце ее белых рук, пестрела разноцветными красками: вверху — фиолетовые, розовые и белые гроздья люпинов; дикие маргаритки вперемешку с колосьями пшеницы, трепетавшими при малейшем дуновении ветра; огромная желтая кувшинка в самом центре букета; а внизу — целый сноп твердых зеленых стеблей.
За спиной девочки начинался лес.
Имир думал о деревьях — о прочной древесной сердцевине в центре ствола, о складках коры, об аромате сока после первых ударов топора…
Мир, полный обещаний для того, кто решается в одиночестве его исследовать. От своего деда Имир слышал сотни рассказов о тайнах леса. Они хранились где-то в глубинах памяти, оживая во сне, каждый раз полном загадок. И каждый раз во сне появлялось это нежное создание, стоящее на опушке леса. Куда вела тропинка, заросшая дикими цветами? Лес, границу которого ты однажды преступал, притягивал снова и снова…
Он думал: «Истории, которые случаются со мной во сне, — ненастоящие. Когда я просыпаюсь, я живу своей жизнью. А что, если сон — просто другая жизнь? Когда я умру, будут ли мне сниться сны? А если я умру и увижу сон, то мне приснится, что я сплю?..»
Незадолго до того он спал в своем третьем доме, прямо на полу, в проходе между кресел, не сняв дубленки. Дед, семейный патриарх, приучил его к суровой жизни. Между тем как снег постепенно заносил железную крышу автобуса, девочка с букетом вернулась снова. Он блуждал среди цветочных ароматов, но внезапный шквальный порыв ветра пробудил его. Он с трудом поднялся, взял термос и выпил его содержимое до последней капли. Потом подумал, что нужно будет завезти женщине-фотографу ее вещи — наверняка она будет ему признательна. Кажется, он слишком много думает об этой француженке, забывшей в самолете багаж… и о застывшем трупе итальянской мажоретки.
Имир включил обогрев салона на полную мощность, чтобы пассажирки не жаловались на холод; впрочем, сегодня они наверняка будут более молчаливыми, чем обычно. Затем обхватил руками полукруглый руль и склонился над ним, придавив всей своей тяжестью — так сильно, что в груди что-то хрустнуло. Пора ехать.
Он надеялся, что организаторы чемпионата не отменили тренировок. У копов он предпочел об этом не спрашивать, потому что эти типы слишком уж въедливые, лучше с ними не связываться. Сейчас неподходящий момент, чтобы лишний раз привлекать к себе внимание. Малейшее подозрение, пусть даже ради перестраховки, — и ему придется сдать свой верный автобус с новыми протекторами на шинах в металлолом… Не будет ни автобуса, ни работы, а значит, не будет и денег, которые по-прежнему нужны для выплаты долгов родителей, разорившихся на торговле фарфором…
Вдалеке появились огоньки глиссера, при резких поворотах взметающего вокруг себя снежные спирали. Имир улыбнулся. Придуманное им алиби «ночи любви» сработало. Он выиграл по всем статьям.
Фабио стоял не шевелясь. Он пристально смотрел на массивные квадратные позолоченные часы, лежавшие перед ним на стойке администратора. Остальные тренеры переглядывались, не решаясь сказать, что минута молчания слишком уж затянулась. Лишние секунды шли одна за другой, но Фабио по-прежнему не поднимал головы.
Наконец советский тренер чуть раздраженно кашлянул. Фабио с достоинством выпрямился, поблагодарил коллег вежливым кивком и надел прибор для определения времени обратно себе на запястье. Застежка браслета звонко щелкнула. Слово взял шотландец, который решительно заявил: свершившаяся драма никоим образом не должна омрачить спортивный настрой команд. И мажоретки, и тренеры должны сохранять присутствие духа.
Коллеги торжественно закивали. Каждый думал о проломленном затылке Адрианы, мертвое тело которой увезли в слишком большом для него пластиковом мешке. После ареста двух француженок возмущенный Альбер предложил коллегам объединиться против произвола местной полиции. Потребовать от нее вычислить настоящего убийцу, захватить его и утопить во фьорде.
Фабио заверил всех, что ему достаточно сделать один звонок «на родину», чтобы заручиться поддержкой «сами понимаете кого». Греческий коллега дал понять, что воспользуется той же тактикой, если хоть один волос упадет с головы кого-то из его подопечных. Холодное оружие. Нет ничего лучше, чем мастерски нанесенный удар. Немец и русский возражали, приводя аргументы в пользу грамотно всаженной пули. Все распалились, послышались самые невероятные обещания. Мажоретки в испуге наблюдали за тренерами из противоположного конца холла. Наконец Имир предложил тренерам продолжить свой разговор позже, за закрытыми дверями.
В завершение военного совета шотландец предложил устроить голосование по поводу тренировок. Было единогласно решено от них не отказываться.
К тому времени, когда аэроглиссер оказался у берега, мажоретки, одетые в разноцветные куртки, высыпали из отеля и небольшими группами начали молча заходить в автобус. Потом Имир закрыл дверь, чтобы не выстудить салон, и попросил не занимать первые ряды кресел.
Тренеры стояли у автобуса, постукивая ногами от холода и согласовывая дальнейшие боевые действия.
— Сколько времени ехать до спорткомплекса? — спросил русский у Имира на ломаном норвежском языке.
— Минут сорок максимум.
Потом Имир спросил, не хотят ли они тоже зайти в автобус, но тренеры, наоборот, отошли от него и выстроились шеренгой, словно почетный караул, встречающий обеих француженок.
У Анжелы и Жозетты был усталый вид. На лице Анжелы не проявилось никаких эмоций под устремленными на нее сочувственными взглядами тренеров. Имир невозмутимо ждал, сидя в кабине и глядя в окно. Когда Анжела, войдя в автобус, проходила мимо него, ей показалось, что все мажоретки впились в них глазами.
Альбер даже не пытался скрыть свое угнетенное состояние, ощущая над головой невидимый дамоклов меч (он всегда считал Дамокла знаменитым фабрикантом холодного оружия).
Снег перестал. Автобус медленно двигался по шоссе Е-6 по направлению к северу. За окнами сменялись почти неотличимые одно от другого предместья. Каждый из тех, кто сидел в автобусе, думал об Адриане. Вчера она была, а сегодня ее нет. Усталость после вчерашнего перелета, ужасный утренний шок, нервное напряжение перед грядущими соревнованиями и особенно эта постоянная темнота делали поездку нескончаемой и мрачной. Взгляды мажореток рассеянно скользили по соседкам, терялись в заснеженном пространстве, иногда на мгновение цеплялись за освещенные окна какого-нибудь дома. Деревья, сплошные деревья и деревянные дома, стоящие отдельно или небольшими группами. Почти перед каждым из них был разбит небольшой сад, в центре которого высилась мачта, украшенная задубевшим на морозе государственным флагом.
Заснеженные долины сменялись другими такими же долинами, дома — такими же домами; время от времени мелькал ярко освещенный торговый центр. Шоссе было идеально ровным, но, к величайшему изумлению Альбера, все водители исправно соблюдали ограничение скорости — пятьдесят километров в час, о котором регулярно напоминали дорожные знаки. Всю дорогу ограничительные радары развлекались, замеряя скорость автобуса при его приближении, что каждый раз вызывало дружные стоны тренеров.
— Как поездка? — не оборачиваясь, прокричал Имир.
Множество пар полусонных глаз посмотрели ему в спину.
— С музыкой будет повеселей!
Из динамиков под потолком раздалась какая-то народная норвежская песня, сопровождаемая гулким топотом ног. Альбер, подмигнув коллегам, протянул Имиру свою кассету. Вскоре послышалась другая мелодия — нечто среднее между военным маршем и эстрадной песенкой: международный гимн мажореток.
— Вот увидите, мадемуазель Анжела, все уладится.
— Спасибо, Альбер, вы очень любезны.
Эта ободряющая реплика, впрочем, не избавила Альбера от обычного для него чуть жалкого вида, еще усугубленного тем, что французский тренер пытался сохранить равновесие, стоя в проходе между кресел, причем одна его рука была с деланой небрежностью засунута в карман.
— Да, кстати, ваша сумка…
— Что, простите?..
— Ваш потерянный багаж… Я пытался получить его вместо вас…
— И что же?
— Безуспешно. На данный момент. Но, поверьте мне, голова каждого виновного полетит с плеч, если…
— Я не уверена, что вы выбрали подходящее выражение, Альбер… учитывая обстоятельства.
— Да, вы правы.
— Женщины всегда правы.
— Вы правы…
— Вот видите.
Альбер порывисто вынул из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и протянул ей.
— Что это? — с испугом произнесла Анжела, подумав, что Альбер намеревается вручить ей любовную записку.
— Извините, я совсем забыл. Когда я пытался выяснить вопрос с вашим багажом, директор отеля передал мне этот телекс для вас.
— О, спасибо.
— Я не мог удержаться и прочел… я вообще сначала подумал, что это для меня. Думаю, сообщение поднимет ваш боевой дух. Что скажете?
— Мм…
— «Освещайте криминальную ситуацию наряду со спортивной».
— Спасибо, Альбер, я умею читать.
Итак, редактор приказывал ей сместить главную ось репортажа. Он заверил, что в случае необходимости ей будет оказана помощь со стороны французских журналистов. Сообщил, что газета, со своей стороны, уже связалась с местными властями, чтобы те обеспечили ей полную свободу передвижения.
— Хорошие новости взбадривают, как удар хлыста.
— Если вы от меня не отвяжетесь, сами получите от меня удар хлыста.
В восторге от того, что она поддержала его шутку, Альбер вернулся к своим коллегам, теснившимся на задних сиденьях, как сардины в банке. Машинально взглянув на свою сумку с камерами, стоявшую под водительским сиденьем, Анжела внезапно ощутила прилив сил.
— Я заберу? — спросила она для проформы, вытаскивая сумку.
Потом, склонившись к уху Имира, прошептала заговорщицким тоном: «Спасибо». Имир остался невозмутимым, лишь понимающе кивнул:
— Да, тебе ведь надо работать. Заодно сделаешь снимки на память. Korpsdrille обычно уезжают довольные, с красивыми снимками.
Присев на ступеньку, Анжела заменила пленку, которая была в фотоаппарате, пленкой с большим числом светочувствительности. Потом, обращаясь к Имиру, вполголоса произнесла фразу, которая заставила его повернуть голову:
— Нам нужно поговорить наедине…
Ей хотелось, чтобы это прозвучало угрожающе, но ее голос дрогнул. Имир взглянул на нее успокаивающе. Анжела отвернулась. Все девицы искоса на них поглядывали. Только Альбер смотрел прямо, с явным неодобрением. Но ведь Жозетта не могла выдать их тайну?.. Разве что их обоюдное влечение слишком уж заметно…
Она сосредоточилась на своей новой миссии. Ее глаз через видоискатель высматривал, подстерегал что-то неожиданное. Ведомая инстинктом, Анжела медленно шла по проходу между креслами, периодически щелкая кнопкой спуска. Рифленые подошвы ботинок обеспечивали надежное сцепление с полом, придавая ее походке уверенность. Дойдя до конца салона, она поменяла кассету с пленкой и обернулась. Проделанный путь принес ей то, чего она даже не ожидала: первый настоящий кадр.
Пошире открыть глаза и смотреть не отрываясь. Время не терпит, время поджимает. Снимок не рождается из идеи — идея возникает из снимка. Разок моргнуть… и вот глаз полностью сосредоточен на созерцании красоты.
Анжела знала, что снимок будет совершенным: в этом ее убеждали и разум и инстинкт. По крайней мере, предчувствовала.
Длинный узкий проход, с двух сторон от него — ряды кресел, над спинками которых виднеются освещенные угловым светом потолочных ламп головы, словно парящие в невесомости. На другом конце прохода свет более мягкий, но более яркий, исходящий из какого-то неведомого источника. Ветровое стекло было единственным содержательным элементом всего кадра. Из-за этого большого светлого пятна создавалось впечатление, что призрачные головы движутся к гибельной бездне.
Автобус начал замедлять ход, рывками сбрасывая скорость, как бы для того, чтобы взбодрить пассажирок. Анжела взглянула на Имира, неподвижно сидевшего за рулем, и вздрогнула — ей показалось, что он ждал этого взгляда.
«Из чего мы сделаны? — думала Анжела. — Как выжить под напором противоречивых эмоций? Разум всегда терпит поражение… Совсем недавно произошло жестокое убийство, буквально в двух шагах от меня. И вот теперь я вздрагиваю, встретившись взглядом с мужчиной… Если быть полностью честной с самой собой, этот жар поднимается откуда-то из глубины живота…»
На пути к выходу она едва не выронила фотоаппарат, но вовремя подхватила. Больше не беспокоясь о холоде, Анжела выпрыгнула из автобуса с решительностью спецназовца, покидающего вертолет, и снова принялась щелкать спусковой кнопкой затвора. Она снимала ступеньки автобуса, спортивные сумки, мажореток, плотными группками направляющихся к окрашенному в голубой цвет широкому приземистому деревянному строению, одиноко стоявшему посреди заснеженной пустыни, — это и был спорткомплекс с гимнастическим залом для тренировок.
Низкий голос Бьорна разносился по сауне, отражаясь от стен:
— …Два часа двадцать пять минут: итальянка выходит из своего номера. Мы знаем, куда она направляется… Через десять минут…
— В два тридцать пять, — уточнил Йохансен.
— Через десять минут из своего номера выходит фотограф. Она говорит, что ее поход в сауну закончился безуспешно. На дорогу туда и обратно нужно меньше восьми минут, если воспользоваться лифтом, и чуть больше, если спускаться и подниматься по лестнице. Если заблудишься по пути — то еще больше… Анжела возвращается в номер через двадцать пять минут.
— В три часа ночи, шеф.
— Ничто не говорит о том, что она отправилась в сауну ради…
— Ради?..
— Ну, ради…
— А, понимаю. Я об этом не подумал. Это он сказал?
— Да, он болтлив, как всякий выходец с Севера…[9]
— А капитан французской команды? Она говорит, что с двух пятидесяти пяти до трех десяти…
— Эта малышка лжет. То ли она напугана, то ли просто хочет защитить свою крестную. Но, так или иначе, время у нее было только на то, чтобы прогуляться до сауны и обратно. На данный момент нет никаких доказательств, что она была в сауне. А ты что думаешь, Йохансен?
— Ты уже все сказал. Я пока ничего не думаю, шеф.
— Ну конечно, ты ничего не думаешь. Ты ждешь меня. Ждешь, когда придет здоровяк Бьорн и обо всем подумает, да?
— Нет-нет, я ничего не жду, шеф.
— В том-то и проблема, Йохансен. Вот уже давно никто ничего ни от кого не ждет. В том числе и ты. Но я жду. Тебя это не смущает?
— Что именно?
— Что мы всегда оказываемся в одиночестве перед лицом противника…
— Такова жизнь, шеф… Но, с твоего позволения, одна деталь. Магнитные карточки нужны только для входа в номера. В сам отель мог войти кто угодно. И выйти, не оставив следов.
— Вот. Ведь можешь же, когда хочешь.
Бьорн попытался встать со скамьи, но это удалось ему только со второго раза. Он пересек сауну и сел на скамью напротив, заскрипевшую под его тяжестью. Йохансен, подойдя, в третий раз протянул ему отчет о результатах вскрытия.
— Взгляни хотя бы.
— Попозже.
— Ты даже не зашел в лабораторию к судмедэкспертам…
— Вскрытие юных девственниц — не самое приятное зрелище.
— Кстати, она уже не была девственницей.
Бьорн приподнял одну бровь:
— Это как-то связано с убийством?
— Нет-нет… просто…
— Просто что? — с раздражением сказал комиссар. — Почему ты сказал «уже не была девственницей»?
Медвежьи брови сдвинулись к переносице.
— У тебя есть дети, Йохансен?
— Э-э… нет… я…
— В каком возрасте ты сам потерял невинность?
— Но… какое отношение…
— Ты ведь почему-то отметил эту деталь.
Белобрысый полицейский, смущенный и сбитый с толку, попытался вновь вернуть Бьорна к обсуждению сути дела:
— Когда судмедэксперт узнал, что расследование поручено тебе, он сказал, что для нас все сделает в первую очередь.
— Можно подумать, у него большая очередь! — Бьорн хмыкнул. — Сам, скорее всего, обрадовался, сразу примчался на запах свежей крови!
— Скорее уж мяса на пару, учитывая место преступления…
Бьорн с изумлением посмотрел на помощника.
— Прости, шеф, — проговорил тот, потупившись, — это была дурацкая шутка…
— Но ведь сауна к тому времени уже остыла. Однако наша итальянка… как там ее?..
— Адриана, — подсказал Йохансен.
— Наша Адриана разгуливала по ней голышом. Одна, в холодной сауне посреди ночи… если только ее не пригласил туда убийца.
— Не пригласил или не пригласила, — выделяя последний слог, сказал Йохансен.
Бьорн испытующе взглянул на помощника, но теперь тот не отвел глаз и добавил:
— Ее могли раздеть уже после убийства, а одежду унести.
— Ну что ж… действительно могли… — согласился комиссар и, подняв медвежью лапу, требовательно произнес: — Ну, давай сюда свой отчет!
Йохансен почтительно протянул ему папку. Бьорн медленно пролистал страницы отчета вперед и назад и поднял глаза:
— Не бог весть что.
— Не знаю… Надо еще раз перечитать на свежую голову.
— Размозжены лоб и затылок. Любого из двух ударов было достаточно, чтобы убить. Второй был лишним.
Бьорн с гримасой недовольства указал на размытую фотографию тела Адрианы, наполовину соскользнувшего со скамейки.
— Кто фотографировал?
— Маленький Хенрик.
— Передай ему от меня, что он бездарь.
— Просто он не дурак выпить. А поскольку вчера была пятница…
— Подумаешь! Я тоже алкоголик, и что?
Йохансен с обескураженным видом опустился на скамью рядом с шефом. Дерево, разбухшее от пара, казалось сырым. Скамья напротив них была запятнана кровью. Кровавый след протянулся по стене до самого пола. Бьорн посмотрел на ведро и веревочную швабру, оставленные уборщицей, и передал папку помощнику. Йохансен, раскрыв ее у себя на коленях, принялся повторно изучать каждую страницу отчета.
Тишину нарушил чей-то кашель. Оба полицейских одновременно повернулись к двери. На пороге стояла уборщица, со страхом оглядывая помещение. Йохансен слегка наклонился к своему патрону и тихо произнес:
— Это она обнаружила тело…
Бьорн поднялся и подошел прямо к женщине:
— Спасибо, что вернулась, мадемуазель.[10]
Огромная фигура Бьорна сейчас закрывала от женщины забрызганную кровью скамейку. Уборщица испуганно смотрела на него — видно было, что потрясение, вызванное увиденным утром, еще не прошло. Боясь, как бы уборщице внезапно не стало дурно, Бьорн подхватил ее под руку, прежде чем подвести к месту преступления.
— Тебе придется рассказать обо всем, что ты видела, — сказал он. — Очень важно, чтобы ты во всех подробностях вспомнила тот момент, когда вошла. Инспектор Йохансен запишет твои показания. Так ведь, Йохансен?
Помощник вскочил со скамьи и слегка щелкнул каблуками.
— Запишешь все показания этой достойной, сознательной особы, — добавил Бьорн и, снова повернувшись к уборщице, продолжал: — Да, прости, я ведь говорю прежде всего с женщиной, а не со служащей отеля… Как тебя зовут?
— Эли, комиссар.
— Красивое имя.
— Спасибо.
Несмотря на обстоятельства, она слегка покраснела, услышав комплимент. Бьорн отметил этот факт, мысленно усмехнувшись с иронией. Он крепче сжал пухлую руку уборщицы и, глядя на нее так пристально, словно хотел загипнотизировать, спросил:
— Итак, Эли, когда ты утром пришла сюда делать уборку… как всегда по утрам, да?.. что ты увидела?
— Нет, комиссар, не всегда… не каждое утро. Я прихожу два раза в неделю. Вчера должен была убираться Сари, новичок, из Шри-Ланки. Но поскольку у него жена должна вот-вот родить… между нами говоря, что-то они увлеклись, это у них уже пятый ребенок!.. Так вот, я его заменила. А если бы все было как всегда, мне не пришлось бы увидеть эту бедную малышку…
— Да, я понимаю. Продолжай.
Уборщица молчала. Нет, так не годится, подумал Бьорн, сохраняя на лице сочувственную улыбку. Он подвел Эли к входу в парную, потом сделал Йохансену знак, чтобы тот подошел, и, положив обе руки на плечи женщины, спросил:
— В какое время ты пришла?
— В полседьмого утра.
— Так, хорошо. В половине седьмого утра ты входишь в сауну. У тебя с собой ведро и швабра — вон они стоят. Это ведь твое ведро и твоя швабра, да?
— Да. Я так испугалась, что бросила их здесь. Но…
— Понимаю. Ты бросила их, потому что испугалась того, что здесь увидела. Вот это меня и интересует больше всего. Я хочу узнать детали.
— Да, комиссар. Обычно я начинаю уборку с коридора и служебных помещений, а под конец прихожу сюда. Сегодня утром я не убиралась, потому что вы были здесь, и…
— Да, конечно.
Бьорн по-прежнему держал ее за плечи, пристально глядя ей в лицо.
— Я так понимаю, когда ты вошла, то не сразу ее увидела. Тебе пришлось повернуться в ту сторону…
Он отпустил ее. Эли невольно повернулась.
— Боже всемогущий… — со стоном произнесла она.
— Продолжай…
— Первое, что я заметила, это что здесь было грязнее, чем обычно. Потом я увидела большой камень… и кровь! Раньше я никогда не видела кровь, то есть так много… и так близко…
— Что ты почувствовала?
— Я не понимаю твоего вопроса, комиссар, — жалобно сказала Эли.
— Ну, например, как ты думаешь, ты была одна в сауне?
Эли вздрогнула и машинально посмотрела по сторонам.
— О, ну конечно, я была одна! То есть… не считая этой бедняжки… Господи, боже мой!..
— Что ты подумала?
Эли снова застонала, но, увидев нетерпеливую гримасу на лице Бьорна, взяла себя в руки.
— Я подумала, что она в темноте наткнулась на печку, потому что та была опрокинута.
— А свет был погашен?
— Нет, горел. То есть это я его включила, когда вошла. Выключатель у двери. Как только я вхожу, сразу включаю свет.
— И все-таки. Ты уверена, что именно ты зажгла свет вчера утром?
— Господи помилуй! А ведь ты прав, комиссар! Я по привычке потянулась к выключателю, щелкнула клавишей… Но свет и правда уже горел! Так что мне пришлось нажать второй раз…
— То есть сауна была освещена. Тебя это не встревожило?
— Нет. Бывает иногда, что некоторые клиенты приходят в сауну ночью… если ты понимаешь, о чем я… а когда уходят, забывают гасить свет. Приходится потом за ними убирать. Иногда я нахожу здесь эти штуки…
Йохансен бросил на шефа заговорщицкий взгляд.
— А сейчас тебе по-прежнему кажется, что она могла наткнуться на печку, опрокинуть ее, а сама упасть и разбить голову о скамейку? — спросил Бьорн.
— Нет… ведь сауна была освещена…
— Давай пока забудем про свет.
— Это настоящая старинная печка — видите, чугунная, с фарфоровыми изразцами… И к тому же в ней камни… Я однажды попыталась сдвинуть ее с места, но женщине в одиночку этого не сделать.
— Эта итальянка была спортсменкой, — напомнил Бьорн.
— Все равно это невозможно.
Эли окинула взглядом фигуру Бьорна, потом бросила взгляд на Йохансена и добавила:
— Даже ты, комиссар, вряд ли смог бы.
— Ну, хорошо. В какой момент ты поняла, что это не был несчастный случай?
— Почти сразу же. Из-за камня, заляпанного кровью, который лежал на полу у скамьи. Да и вообще, не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что тут произошло настоящее сражение…
— Мм… Продолжай.
— Сам видишь, комиссар, камни рассыпаны по полу. Но они не раскатились по всей сауне, а лежат рядом друг с другом, и при этом как бы в форме веера. И ножки печки находятся рядом с теми ямками в полу, которые они же и оставили. То есть если печку повалили, то не случайно, а нарочно. И осторожно. А если бы ее просто опрокинули в драке, то камни валялись бы повсюду. Но они все вместе лежат, и посмотри — на некоторых капли крови. Нет, я готова спорить, что убийца все рассчитал и загодя выбрал оружие. Ты видел этот булыжник? Какая же должна быть ручища у этого человека?..
— Но он мог схватить булыжник двумя руками, — заметил Бьорн.
— Да, и впрямь…
Несколько мгновений Эли стояла в растерянности, приоткрыв рот и искоса глядя на комиссара одним глазом, словно курица, размышляющая, зернышко перед ней или просто соринка. В конце концов она произнесла:
— Ну, вам лучше знать, это ведь ваша работа… Боже всемогущий, бедный ребенок! Ты видел, с какой силой ей размозжили голову? Надо было просто взбеситься, чтобы так ударить!
— Ну хорошо, Эли, пока все. Спасибо за твою наблюдательность — все твои замечания могут быть очень полезны. Правда, Йохансен?
Йохансен, который записывал каждое слово уборщицы с самого начала ее рассказа, кивнул, держа ручку наготове.
— Но перед тем как ты вернешься к работе, — продолжал Бьорн, обращаясь к Эли, — попытайся вспомнить, может, было еще что-нибудь? Какая-нибудь деталь, пусть даже незначительная? Даже дурацкая?..
— Не знаю…
— Я спрашиваю не о том, что ты
— Ну… можно сказать, что…
— Да?..
— Я подумала… сразу же, как ее увидела…
— Что?
— Я подумала: Боже всемогущий, она совсем голая… и наверняка мертвая. И еще — что она красивая.
В сауне воцарилась тишина. Все трое посмотрели на засохшую лужицу крови под скамьей, как будто только что осознали до конца всю дьявольскую природу этой загадки.
Потом Эли поняла, что больше вопросов не будет, и молча вышла в коридор. Йохансен колебался, не решаясь задать шефу вопрос, который беспокоил его с самого начала допроса уборщицы. Бьорн, казалось, полностью был поглощен созерцанием лежавшей на боку печки. Наконец комиссар произнес:
— Да, Йохансен. Причиной смерти наверняка стал удар камнем по затылку. И лишь потом убийца раздробил девушке лоб, чтобы изуродовать ее красивое лицо. Это преступление гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд.
Йохансен облегченно вздохнул — теперь он убедился, что был прав в своих подозрениях. Потом, указав на ведро уборщицы, сказал:
— Бедная женщина, она опять его забыла…
— For helvet! Верни-ка ее.
— Что? — растерянно спросил Йохансен.
— Приведи ее сюда. Быстро!
— О, черт!.. Ну ладно, — проворчал Йохансен, не имея понятия, чем вызвано такое распоряжение.
Когда он привел растерянную Эли, Бьорн стоял посреди сауны, рядом с ведром, из которого торчала ручка швабра. Он пытался казаться спокойным, но видно было, что он невероятно возбужден какой-то внезапной догадкой.
— Эли! — Бьорн посмотрел на уборщицу. — Подумай хорошенько, прежде чем ответить еще на один вопрос.
— Да, комиссар, — испуганно произнесла та.
— Это не игра, Эли! Речь идет об убийстве ни в чем не повинной девушки. Боюсь, будут и другие жертвы…
Йохансен вздрогнул, шокированный таким неожиданным откровением.
— У меня есть одно соображение, и я хочу услышать, что ты думаешь по этому поводу. Как ты думаешь, кто-то мог использовать твой рабочий инвентарь, пока он здесь оставался?
— Н-нет, комиссар, вряд ли. Как я уже сказала, я бросила здесь ведро и швабру, потому что испугалась. На следующий день была моя смена. Сари так и не появился. Поэтому ведро как стояло, так и стоит на том же месте. Похоже, его никто не трогал. И воды в нем столько же, сколько было.
— Прекрасно! — воскликнул Бьорн и сделал знак отойти Йохансену и уборщице.
После чего вынул из ведра швабру, отжал ее на решетке и отставил в сторону. Потом взял ведро и выплеснул всю воду на пол. Под ногами у него растеклась огромная лужа в форме бабочки. Не обращая внимания на изумленные лица Эли и своего помощника, Бьорн принялся тщательно исследовать стенки ведра и веревки в плетении швабры.
— Здесь все обыскали, но в коридоре тоже могли остаться какие-нибудь следы. А Эли сначала мыла коридор, а потом пришла сюда. Может быть, удастся отыскать какую-то улику, пусть самую крошечную… Помогите-ка мне!
Эли и Йохансен, согнувшись, принялись осматривать залитый водой пол — медленно и тщательно, как куры в поисках червяка. Дойдя до противоположной стены, они выпрямились и уже хотели возвращаться, как вдруг Йохансен снова наклонился — так низко, что едва не уткнулся носом в пол.
— Что там? — спросил Бьорн.
— Не пойму…
Бьорн и Эли наклонились рядом с ним. На полу сверкала крошечная золотая искорка.
— Что это? — прошептала Эли.
Бьорн подобрал эту блестящую пылинку с помощью большого пальца и поднес ближе к свету. Потом произнес таким тоном, словно речь шла о самой обычной вещи:
— Золотая блестка.
Куда бы Анжела ни бросила взгляд, она повсюду видела гладкие поверхности и прямые линии. Даже когда команды отдыхали, они не собирались в кружок, а образовывали ровное каре — видимо, так сильно действовала обстановка.
Имир флегматично наблюдал за этой суетой со зрительской трибуны. Разочарованная тем, что он избегает встречаться с ней взглядом, даже когда для этого предоставляется благоприятная возможность, Анжела сфотографировала его так, чтобы он оказался в самом углу снимка.
После этого она убрала фотоаппарат. Если снимать так часто, скоро останешься без пленки. Такая лихорадочная деятельность не была естественной для Анжелы, просто ей хотелось отвлечься от мрачных мыслей. Чем дольше она нацеливала фотоаппарат, глядя в видоискатель, тем меньше на нее давила реальность. В то же время она демонстрировала, что отрабатывает свой хлеб как профессиональный фотограф в самой гуще событий. Щелчок кнопки, урчание мотора, снова щелчок — все это подтверждало легитимность ее присутствия в спортивном зале.
Часть зала была отгорожена огромным черным брезентовым полотнищем, свисавшим с потолка. Посередине был разрез в три метра высотой, сквозь который можно было пройти из основной части зала в импровизированные раздевалки. В качестве перегородок между ними использовались пластмассовые стеллажи для бутылок, на время привезенные из соседней пивной; они были похожи на детали гигантского конструктора «Лего». Над входом в каждый из этих узких отсеков был прикреплен бумажный флаг той или иной страны. От бесконечной беготни мажореток в шортах и футболках туда и обратно брезент постоянно колыхался.
Посреди основной части зала тянулась широкая тренировочная дорожка, над которой на тонких проводах висели громкоговорители — казалось, что они парят в пустоте. Слева и справа от дорожки стояли ограждения с укрепленными на них пестрыми рекламными щитами. С одной стороны ограждения амфитеатром высились длинные ряды скамеек, на которых расположились зрители и журналисты. Из громкоговорителей непрерывно звучал гимн мажореток — как только он заканчивался, сразу начинался снова. Сами мажоретки разминались под присмотром тренеров, выкрикивающих команды на разных языках; тренеры напоминали овчарок, ревностно оберегающих вверенное им стадо и иногда рычащих на какую-нибудь нерадивую овцу, чьи ошибки нарушали общую гармонию. Спортсменки снова и снова повторяли отдельные элементы и целые комплексы движений, добиваясь абсолютной синхронности, которая должна была принести им победу. Обязательная программа. Произвольная программа. Каждая деталь сложного многорукого и многоногого механизма двигалась в общем ритме.
Однако с верхнего ряда зрительских скамеек, где сидел Имир, зрелище внизу казалось сумбурным и жалким. Улыбаясь уголками губ, он наблюдал за взмахами позолоченных капитанских жезлов. Поскольку мажоретки были не в парадных костюмах, а в обычных тренировочных, происходящее выглядело обычной спортивной разминкой. Из-за отсутствия роскоши и блеска ощущения праздника не возникало.
Имир не сразу осознал, что отбивает такт ногой. Заметив это, он поднялся и спустился вниз, к Анжеле, сидевшей на корточках возле своей сумки.
Не вставая, она подняла голову и взглянула на него, как восхищенный турист, зачарованный видом огромной горы, вершина которой теряется в облаках. Она даже не заметила, как он подошел. Несмотря на свою массивность, Имир обладал удивительным свойством — полностью сливался с обстановкой.
— Ты больше не фотографируешь?
— Надо сохранить пленку для продолжения.
— Думаешь, будет продолжение?
— Кто знает.
Она мысленно выругала себя за такой шаблонный ответ, одновременно следя за реакцией своего лжелюбовника. Имир смотрел на нее с той непринужденной доброжелательностью, которая покорила ее с самого начала. Словно вся ее прежняя жизнь была сплошным непрекращающимся испытанием, а этот человек самой судьбой был предназначен для того, чтобы стать для нее тихой пристанью после всех бурь.
— Ты говорила, что хочешь мне что-то сказать…
— Да… Спасибо за твое свидетельство. Но я могла бы выпутаться и сама, поскольку я абсолютно невиновна.
— Я знаю. Но я беспокоился за тебя. В общем-то, я даже не понимаю, зачем сказал… это. Такая идея возникла как будто сама собой во время допроса.
—
Наконец-то ей удалось заставить его улыбнуться по-настоящему. Это воодушевило Анжелу, и она решила продвигаться в глубь новооткрытой территории.
— Ну что ж, не такая уж плохая идея. Во всяком случае, благодаря ней я на свободе.
— Анжела…
— Да?
— Можешь на меня рассчитывать.
— Имир… Вчера вечером ты пытался войти ко мне в номер?
— В самолете у тебя был такой испуганный вид. Мне захотелось придать тебе уверенности. Взять тебя под свою опеку.
«Вот именно так мужчинам и удается вызывать сверхъестественные катастрофы в сердцах женщин!»
Одна из распорядительниц недовольно на них шикнула. Имир покраснел. Анжела попыталась удержать его взглядом, но безуспешно: он повернулся и направился к выходу, пробормотав какое-то невнятное извинение, минуя распорядительницу.
Анжела поднялась, с нарочитой небрежностью прислонилась к стене и подумала: «Какие у него огромные ботинки, я никогда таких не видела. Должно быть, они исходили всю страну… А почему ты думаешь о ботинках? На самом-то деле, дорогая, ты думаешь совсем о другом… Ну-ну, ты сама знаешь, что ничуть не хуже местных красоток, закутанных с головы до ног. Так что хоть раз в жизни будь откровенна сама с собой. Ты думаешь совсем о другом, сексуально озабоченная лицемерка!»
Она окинула взглядом пространство зала с другой стороны разминочной дорожки. Там стояли столы, за которыми распорядители готовили для девушек легкую закуску. На пять секунд динамики умолкли, потом — наверное, в сто двадцатый раз — снова зазвучал гимн мажореток. Хрупкие когорты дрогнули, упражнения возобновились.
Взглянув на черный брезентовый занавес, Анжела заметила легкое колыхание, как будто с той стороны кто-то шел из крайней раздевалки к выходу. Несколько мгновений спустя из разреза в брезентовом полотнище выскользнула мажоретка и направилась к разминочной дорожке. Анжела не сразу узнала ее, а когда узнала, то сначала не поверила глазам.
Девочка двигалась с непринужденной грацией. Похоже было, что она уходила освежиться: на лице и руках блестели капельки воды. Волосы были собраны в тугой узел и покрыты тонкой серебристой сеточкой.
Кристаль.
Зачарованная видением, Анжела вынула из сумки фотоаппарат, присоединила к нему телеобъектив и приблизила изображение, чтобы убедиться, что не ошибается.
Кристаль — единственная из всех мажореток — была одета в парадный костюм из легкой, просвечивающей ткани. Широкие оборки розовой юбки, расшитой серебром, то и дело взлетали вокруг бедер; стройность талии подчеркивал широкий пояс. Каждым своим движением она создавала вокруг себя мини-каскад — шелестящий, сверкающий, почти невесомый.
Да, это действительно была сестра — или ее призрак. Их недавняя ночная встреча произошла в какой-то непонятной реальности между сном и явью, и Анжела не осмеливалась предположить, что это было на самом деле. Сейчас Кристаль полностью завладела ее вниманием. Больше не пытаясь разобраться, видение это или реальность, Анжела смотрела в объектив, пытаясь не упустить сестру из виду ни на секунду. Ей удалось взять себя в руки. Кристаль склонилась над каким-то длинным футляром и, раскрыв его, вынула свой жезл. Тот самый, который был у нее когда-то: тонкий стальной прут, обмотанный клейкой лентой, чтобы не скользил в руках, с позолоченными металлическими шарами на обоих концах.
«У тебя галлюцинация, детка. Вспомни: несколько месяцев после ухода матери отцу казалось, что она по-прежнему в доме!»
Опустившись на корточки, Анжела гусиным шагом передвигалась вдоль стены, старясь держать колени на одной и той же высоте, поскольку на них опирался фотоаппарат. Однако ей никак не удавалось справиться с дрожью в руках. Глядя в объектив, она старалась не упустить ни малейшего из движений рук и ног Кристаль, ни малейшего поворота ее жезла с позолоченными шарами на концах. Словно загипнотизированная, Анжела щелкала спусковой кнопкой затвора, делая снимки крупным планом. От быстрых движений танцующей мажоретки рябило в глазах. Она казалась жар-птицей, подхваченной вихрем.
На столах были расставлены блюда с сэндвичами с креветками и лососем. Тренеры пытались чуть ли не на пальцах объяснить рослым жизнерадостным женщинам из обслуживающего персонала, что предпочли бы еду не такую жирную, но более калорийную. Однако те в ответ так настойчиво и доброжелательно протягивали им плошки с майонезом, что в конце концов наставники мажореток решили больше не спорить и принялись уплетать розовую нежную мякоть. А уж когда специально для тренеров из-под стола был извлечен ящик местного пива, они смирились окончательно. И впрямь нужно было немного снять напряжение. Вскоре они расслабились до такой степени, что почувствовали себя как дома. Фабио торжественно предложил, чтобы по возвращении в отель они отослали костюм погибшей Адрианы ее родителям, приложив к посылке письмо с выражением соболезнований, подписанное всеми мажоретками.
Сами девушки расположились у столов или на трибуне. Быстро распространилась новость об автобусной экскурсии по столице Норвегии после тренировок. От еды всех разморило. Никто не вспомнил про фотографа, чья раскрытая сумка одиноко стояла на пустой скамейке.
Тем временем Анжела, углубившись в лабиринт пустующих раздевалок, возобновила работу. После гигантского сэндвича с креветками и авокадо она, оглушенная стрекотней мажореток, незаметно прошла вдоль стены и скользнула в небольшой просвет между стеной и краем брезентового занавеса. Она следовала не столько за Кристаль, сколько за голосом своей интуиции. Однако пока она меняла кассету с пленкой, интуиция умолкла. Решив не слишком расстраиваться по этому поводу, Анжела предпочла прийти к выводу, что все-таки у нее была галлюцинация. Пытаясь всесторонне обдумать этот факт, она стала мысленно перебирать доводы, подтверждающие и опровергающие собственное душевное здоровье. Да, она по-прежнему видит рядом свою умершую сестру — но, может быть, оттого, что не может смириться с ее смертью? Или, может быть, она просто заснула на ходу и увидела сон? Но как узнать наверняка?
Она рассеянно прислушивалась к шуму голосов, доносившихся с той стороны занавеса, смотрела на одежду, разбросанную по стеллажам для бутылок. Из соседнего отсека просачивался слабый электрический свет. То и дело щелкая кнопкой спуска, Анжела фиксировала на пленку заброшенность и неуют этих времянок. Общий план, мелкие детали. Пластмассовые конструкции. Донышко бутылки, невынутой по недосмотру. Если приглядеться, можно было увидеть в нем собственное размытое отражение.
Вдруг ей показалось, что за одним из стеллажей мелькнула чья-то тень. Анжела вздрогнула и застыла на месте. Тот, кто стоял по другую сторону стеллажа (если там вообще кто-то был), кажется, тоже испугался и остановился.
— Кто там?
Словно в дурацком сериале, она некоторое время ждала ответа, но его не было. Анжела неотрывно смотрела в ту сторону, где заметила движение. Но тот, кто там был (если ей не померещилось), скорее всего, уже исчез. Она подумала, не стоит ли позвать кого-нибудь из зала. Но наконец сама решила туда вернуться.
Один из стеллажей чуть дрогнул.
«Нет, он не мог сдвинуться с места сам по себе. Но, может быть, в том месте неровный пол и стеллаж перекосился?.. Да и к тому же от этой разминки весь зал дрожит… Хорошо бы сейчас под рукой оказался сейсмограф, но его нет… А может быть, мне просто показалось. У меня слишком живое воображение. Надо об этом помнить».
Но вместо того чтобы вернуться в зал, Анжела немного постояла у черного занавеса, глядя на ряды стеллажей, потом на пару секунд закрыла глаза, снова открыла и осторожно, на цыпочках, направилась в соседнюю раздевалку.
На этот раз она никого не увидела, зато услышала. Где-то за стеллажами. Она прошла к середине брезентового полотнища, где был разрез, и остановилась, глядя на узкие отсеки раздевалок по обе стороны от себя. В них было полутемно, в глубине у самой стены вообще ничего нельзя было разглядеть. Границы, образованные стеллажами, казались нечеткими, колеблющимися. Но ведь на самом деле абсолютной темноты не существует. Анжела не привыкла всматриваться в то, что находится в поле ее зрения, просто так — если только не надо было сделать очередной снимок. Однако ей показалось, что она разглядела за сквозной перегородкой чей-то силуэт. Но вместо того чтобы убежать, она приблизилась к стеллажу и, слегка пригнувшись, оперлась на одну из полок.
Анжела не смогла удержаться от крика, увидев в нескольких сантиметрах от себя чужое лицо.
Крик Анжелы почти сразу же был заглушён грохотом упавшего стеллажа. Деревянный пол задрожал, огромное брезентовое полотнище заколыхалось сверху донизу, и на спортзал обрушилась настоящая пыльная буря. Все присутствующие закрыли лицо руками, ожидая, пока пыль уляжется.
Это продолжалось недолго — примерно столько же времени занял бы небольшой камнепад в горах. Затем в наступившей тишине послышался жалобный стон и почти сразу же — торопливый шум шагов, внезапно стихший после громкого раскатистого окрика. Наконец брезентовый занавес резко распахнулся от резкого движения руки комиссара Бьорна.
Пригнувшись и на всякий случай закрыв голову руками, Бьорн переступил через рухнувший стеллаж и оглянулся в поисках пострадавших.
Анжела лежала на полу, засыпанная пластмассовыми обломками, скорчившись и прижимая к животу фотоаппарат. Оглушенная и растерянная, с рассеченным лбом, она без малейшего сопротивления позволила Альберу и одной из норвежских распорядительниц оказать ей первую помощь. Мажоретки, явно перепуганные, наперебой спрашивали ее о самочувствии.
Все еще не в силах произнести ни слова от сильного шока, она поняла, что ее собираются отвести в автобус, но слегка напряглась, услышав, что комиссар Бьорн вызвался отвезти Анжелу в отель, заявив, что ей нужно «немного отдохнуть».
Отворилась спасительная входная дверь. Ледяной воздух окончательно привел Анжелу в себя. Мельком взглянув на Имира, возящегося под капотом автобуса, Бьорн распахнул перед Анжелой дверцу своего «мерседеса».
Когда они отъехали, Имир вернулся в спортзал. Мажоретки собирали свои вещи со стеллажей. Услышав его вопрос, они стали отвечать, перебивая и ревниво отталкивая друг друга. На всех языках ему объяснили, что бедняжка фотограф совсем расклеилась, что неудивительно после всего с ней случившегося.
— Вы имеете в виду арест? — спросил Имир.
— О, нет, — ответила Жозетта. — Мама мне говорила: ей будет очень тяжело оказаться среди десятков мажореток. После несчастного случая с ее сестрой Анжела стала… странная.
— С сестрой? — переспросил Имир.
— Да. У нее была сестра… близняшка.
Несколько французских девушек расслышали слова Жозетты и подвинулись ближе. В руках Жозетты появилась старая газетная вырезка, сложенная вчетверо.
Бьорн с некоторым беспокойством взглянул на свою пассажирку, сидевшую на соседнем сиденье и пристегнутую ремнем безопасности. Одной рукой Анжела вцепилась в подлокотник, другой прижимала компресс к кровоточащей ранке на лбу.
— Извини, если я тебя напугал…
— Напугать меня сильнее уже невозможно.
— Тебе не холодно? Включить обогрев?
— И так сойдет…
— У тебя зуб на зуб не попадает.
Так оно и было. Бьорн протянул руку к приборной панели и передвинул рычажок обогревателя к красной отметке. В салоне машины стало теплее. Через некоторое время Анжела почувствовала себя лучше.
— Видишь, ты понемногу привыкаешь к холоду.
— Вы очень любезны, комиссар, но я
Не поворачивая головы, Бьорн спокойно проговорил:
— Но, к несчастью, в связи с тем, что недавно произошло, твоя газета требует, чтобы ты задержалась.
— Что?.. То есть… Вы уже знаете, что мне поручено?..
— Знаю. Нет проблем. Я не возражаю, чтобы ты делала свою работу.
— А другие?
— Скоро прибудет мой начальник, Крагсет, и отдаст все распоряжения начет расследования…
— Кстати, как оно?
— Движется, движется…
Глядя на заснеженные пространства по обе стороны дороги, Анжела машинально пробормотала:
— В темноте, в темноте…
— Что?
— Нет, ничего…
Ее взгляд упал на приборную доску. Надо же, Три часа дня, а температура — минус восемь! Анжела стиснула зубы: их постукивание в паузах между репликами звучало почти комично.
— Этот водитель автобуса, он же переводчик… вы его знаете? — нерешительно спросила Анжела.
Бьорн искоса на нее взглянул:
— Меньше, чем ты.
— Я вам еще пригожусь, комиссар. Я не глупее Йохансена. К тому же так получилось, что я в самой гуще событий.
Анжела с трудом узнавала дорогу к отелю. Все встречные автомобили ехали так же медленно, как «мерседес» Бьорна. Сорок пять километров в час. Бьорн перехватил ее взгляд, устремленный на спидометр.
— Мы более осторожны, чем вы, французы. У нас в городах разрешенная скорость тридцать — пятьдесят километров, за городом — семьдесят — восемьдесят. Туристов это раздражает. У нас мощные машины, но мы ползаем, как улитки.
— Я ничего не сказала…
— У нас большая страна, но мало жителей. Всего пять миллионов. Хотя это и к лучшему. Меньше различий, проще регулировать проблемы. Наше общественное и политическое сознание более развито. Мы не такие эгоисты, как вы, мы уважаем людей и природу. Вот если бы все остальные жители планеты научились, как мы, соблюдать ограничения скорости, беречь озоновый слой…
«Какой пустой, бессвязный разговор, — подумала Анжела. — Как будто мы сто лет знакомы… К чему он все это говорит? Как это связано с бедной девочкой, которой размозжили голову камнем?..»
— Имир уже известен полицейским службам.
— Вот как?
— Да, но это было давно.
— Давно? Когда?
Кажется, из категории подозреваемой номер один она неожиданно переходит в категорию доверенного лица комиссара… Но не успела Анжела порадоваться этому обстоятельству, как Бьорн ее буквально огорошил, сказав:
— С твоей сестрой, насколько я знаю, произошел несчастный случай. Давно?
Застигнутая врасплох, Анжела почувствовала, что ей внезапно стало жарко. Продолжая смотреть прямо перед собой, она произнесла:
— Да, я вижу, ваше расследование и впрямь движется.
— Не расследование, а мое размышление. Я узнал, что с тобой произошло большое несчастье. Я хочу знать, что именно, вот и все.
— Это было давно. Я все делаю, чтобы забыть…
Бьорн несколько секунд смотрел на Анжелу так пристально, что она ощутила себя пойманной в ловушку.
— Смотрите на дорогу…
Бьорн взглянул в зеркало заднего вида, когда задние колеса машины пробуксовали, угодив в небольшую колею возле разветвления главной дороги. Он резко прибавил скорость, и «мерседес» продолжал путь вдоль берега фьорда.
— В детстве я вместе с сестрой, двойняшкой, была мажореткой. Мы решили ими стать, чтобы доставить отцу удовольствие. Однажды, как раз в день соревнований, с сестрой произошел несчастный случай. Мне больше нечего добавить. Кроме того, что я ненавижу мажореток. И едва выношу свое пребывание здесь.
— У тебя была сестра-двойняшка?.. Надо же, между тобой и Имиром есть кое-что общее…
— Что именно?
— У него тоже был брат-близнец. Они с родителями переехали в Осло двадцать лет назад.
— У Имира был брат-близнец?!
— Да, Бальдр… До чего ж дурацкие имена дали им родители!.. Поначалу я даже думал, что это прозвища, но потом убедился, что они и в документах значатся. Вторые имена.
— А почему дурацкие?
— Это имена полубогов в скандинавской мифологии. Ну вот если бы тебя назвали Венерой, тебе бы понравилось?
— Да, но я ведь настоящая богиня, это разные вещи.
Бьорн пропустил эту шутку мимо ушей и продолжал:
— Имир и Бальдр никогда не расставались. Тебе-то это понять проще, чем кому другому… Их родители были богатые торговцы. Судя по рассказам тех, кто знал эту семью, дети общались только друг с другом. Они жили в собственном доме, первый этаж которого занимал магазин. Там продавались дорогие безделушки, из тех, что дарят на свадьбы и прочие торжества… А потом случилось несчастье. Пожар. На зимнее солнцестояние.
— Солнцестояние?..
— Ну, иначе говоря, под Рождество. Брат Имира погиб.
— Вместе с родителями, — добавил Бьорн, по-актерски выдержав паузу.
«Мерседес» подъехал к отелю. Анжела поняла, что откровения закончились вместе с поездкой. Бьорн остановил машину в начале стоянки и выключил мотор. Потом всем своим массивным корпусом с трудом повернулся к Анжеле. Скрипнула кожа сиденья. Когда Бьорн с грехом пополам переместил при повороте полусогнутую правую ногу, он почувствовал, как руль уперся ему в левый бок. Но комиссару во что бы то ни стало нужно было оказаться прямо напротив Анжелы, прежде чем заговорить снова. Медленно тянулись секунды. Анжела терпеливо ждала продолжения… или начала всего.
Могла ли эта молодая женщина, сидевшая напротив него, напряженная как струна, в порыве гнева размозжить затылок Адрианы? И, не успокоившись на этом, нанести еще несколько ударов, пока не раздробились кости и не обнажился мозг? Могла ли Анжела схватить огромный булыжник обеими руками?
Анжела заметила, что он смотрит на ее руки, лежащие на коленях.
— Комиссар?..
— Да-да, Анжела. Я размышляю, вот и все. Как у вас говорят?.. Взвешиваю слова.
— Вы говорили о пожаре…
— Огонь — это очень большая опасность в нашей стране. Все его боятся. Дело в том, что почти все наши дома деревянные. Целые города выгорали и отстраивались заново по много раз.
— Имир был единственным, кто спасся?
— Его родители тратили огромные суммы на противопожарную сигнализацию, но это не помогло. У Имира были сильные ожоги на ногах. Его обвинили в том, что это он устроил пожар, но суд его оправдал. С тех пор он так и живет в развалинах своего родового гнезда, недалеко от порта.
— На что он живет? Возит туристов?
— Все его знают, называют Здоровяк… Он мастер на все руки. В туристический сезон он работает на все гостиницы одновременно. В остальное время живет затворником где-то на Севере.
Анжела обернулась и взглянула на ярко освещенный отель. Она вдруг ясно представила себе лицо Имира, вопящего от боли перед стеной пламени, пожирающего его брата.
Вот отчего это мгновенно возникшее притяжение.
Роковое притяжение огня и льда.
Так же как она с Кристаль, Имир и Бальдр пережили этот страшный разрыв.
— Это вы расследовали то дело о пожаре, комиссар?
— Я?.. Нет… Я в то время был, как у вас говорят, в свободном плавании.
Он невольно улыбнулся.
— То есть?
— Нет, ничего, — прошептал Бьорн и снова замолчал на несколько секунд, как незадолго до того, когда прикидывал, могла ли Анжела быть убийцей. — А он тебе не рассказывал эту историю?
— У нас было не слишком много времени на разговоры…
— И при виде ожогов у него на ногах ты даже не полюбопытствовала…
— Меня интересовали не ожоги, — сухо перебила комиссара Анжела.
Бьорн вздохнул и произнес с нотой неподдельной печали в голосе:
— Чем тяжелее тело, тем больше нагрузка на сердце…
Слегка смутившись, Анжела снова взглянула на отель. На ступеньках стоял какой-то человек и явно смотрел на их машину.
— Йохансен, — снова вздохнув, сказал Бьорн.
Он застегнул под горло «молнию» своей парки и поднял воротник:
— Ты знаешь, мою дочь тоже звали Анжела… Ну ладно, пошли.
Кода Анжела взялась за ручку, намереваясь открыть тяжелую дверь «мерседеса», она почувствовала, что Бьорн собирается еще что-то добавить. Она посмотрела на комиссара.
— Сдается мне, — сказал он, — что именно твой отец сфотографировал меня с женой в тот день у церкви. Анжела, наша встреча — невероятное совпадение.
Со спины двое полицейских, сидящих в баре отеля, напоминали классическую парочку своих коллег из комиксов: огромный Бьорн, с трудом умещающийся на слишком маленьком для него сиденье, и щуплый Йохансен, обвивший ногами ножки своего табурета.
— Извини, шеф, но я не одобряю твоих действий.
— Я так и предполагал.
— Это правда, что мы задержали их слишком поспешно, но выпускать!.. А теперь еще посвящать одну из подозреваемых в детали расследования…
— А почему бы тебе не оказать мне доверие?
— Доверие?
— Ну да, я уверен, тебе знакомо это слово.
— Но с чего вдруг? При всем моем уважении…
— Ну вот видишь…
— Комиссар, меня всегда восхищала твоя манера вести дела, но…
— Ты говоришь о тех временах, когда ты был стажером. О тех временах, когда мне одному приходилось справляться со всеми здешними ужасами…
— Погоди… ты меня сбил. О чем я говорил?..
— О всякой ерунде, Йохансен. О всякой ненужной ерунде. То, что произошло с этой несчастной девушкой, гораздо серьезнее. Это дело не имеет ничего общего с теми, которые нам приходилось расследовать до сих пор. Оно готовит нам такие сюрпризы, которых ты даже представить себе не можешь!
— Я не верю свидетельству Здоровяка.
— Это почему же?
— Готов спорить на свой жетон, что они не переспали. В первый же вечер? Два незнакомых человека? Да и потом, тайные любовники так себя не ведут…
— Черт возьми, Йохансен! Да что ты знаешь о том, как ведут себя тайные любовники?!
— Не заводись, шеф. Я просто высказал свое мнение. Тебе решать.
— Само собой!
Бьорн с силой ударил ладонью по оцинкованной стойке, заставив Йохансена подскочить. Сожалея о таком резком жесте, комиссар заговорщицки ткнул своего коллегу локтем в бок, отчего тот едва не свалился с табурета.
— Ну, еще что нового?
— Отчет судмедэксперта подтверждает: смерть наступила в результате удара камнем по затылку. Кроме этого, ничего нового.
— А золотая блестка?
— Как ты и предполагал, шеф, она с костюма мажоретки.
— Можно ли узнать, с чьего именно костюма?
— Все костюмы похожи. Есть вариации, но незначительные. Я уже выяснил: каждая девушка шила свой костюм сама, но стандарт во всех странах один и тот же: платье с короткой юбкой, кивер, у капитана — жезл. Что касается деталей, то здесь уже можно фантазировать индивидуально.
— Что еще?
— Пока все.
— А где они сейчас, эти костюмы? На тренировку девушки их не надевали.
— Ребята занимаются обыском. С самого утра.
— Надеюсь, они обыскивают
— Да, шеф.
В этот момент оба мужчины почти одновременно заметили Анжелу, стоявшую у другого конца барной стойки.
— Тебе уже лучше? — осведомился у нее Бьорн непринужденным тоном.
— Да, спасибо. Я немного вздремнула. К счастью, с глазами все в порядке. Это мой основной рабочий инструмент.
— Выпьешь с нами что-нибудь, пока девушки не вернулись?
Йохансен недовольно наморщил нос над своей чашкой кофе с молоком.
— То же, что и мы? — спросил Бьорн.
— Нет, лучше уж пива.
— Хороший выбор. Здешнее пиво — напиток богов. Валькирии наливают его храбрецам в Валгалле.
Йохансен изумленно взглянул на своего начальника. Анжела улыбнулась белобрысому полицейскому любезной светской улыбкой.
Еще в спортзале, когда обрабатывали ее ранку на лбу, Анжела неожиданно подумала: а к чему сопротивляться? Какая-то ее часть продолжала отвергать север, холод, прошлое. Но, если уж быть честной с самой собой, север ей все больше нравился. Особенно благодаря гиганту викингу. Что касается холода, она не могла не признать, что всего за два дня ее криофобия превратилась в обычную зябкость — пожалуй, чрезмерную, но все же переносимую. Что касается убийства, Анжела невольно ощущала, что в ней просыпается репортерский интерес, присущий человеку, который с детства привык к разъездам по следам тех или иных событий.
— Придвиньтесь друг к другу ближе, я вас сфотографирую, — предложила она.
Полицейские в нерешительности переглянулись, потом Йохансен все же придвинулся ближе к шефу.
— Улыбочку…
На первом снимке Йохансен получился чуть размытым, поскольку еще не завершил движения, зато на втором все вышло как надо: оба полицейских смотрели в объектив и непринужденно улыбались. Но третий снимок вполне заслуживал почетного места в домашнем фотоархиве. На нем был запечатлен один Бьорн с очень характерным взглядом, одновременно сообщническим и вызывающим. Он смотрел прямо в объектив и, казалось, говорил: «Ну что, шутки в сторону? Переходим к серьезным вещам? Больше не играем в кошки-мышки?»
Переходим к чему? Не играем во что? К чему это все? Но у Анжелы не было времени на то, чтобы прояснять эти вопросы, так как в бар вошла небольшая группа полицейских, несших в руках расшитые блестками костюмы мажореток.
Йохансен спрыгнул с табурета и жестом военачальника, отдающего приказы в ходе сражения, велел разложить костюмы на столах. Анжела села на его место рядом с Бьорном и, потягивая пиво, принялась наблюдать за действиями полицейских.
Вынув из нагрудного кармана маленький пакетик с лежавшей в нем драгоценной уликой — найденной в сауне блесткой. — Йохансен принялся тщательно сличать ее с теми, что были на всех костюмах. Бьорн, казалось, был совершенно равнодушен к происходящему. Анжела перехватила его взгляд: комиссар пристально смотрел на ее бокал с пивом. На его лбу и висках выступили капельки пота.
— Во имя Одина, налей и мне полпинты! — внезапно крикнул он бармену с нотой агрессивности в голосе.
Йохансен продолжал проверку, переходя от стола к столу. Он склонялся над разложенными костюмами и замирал, почти уткнувшись носом в ткань, потом со вздохом выпрямлялся и качал головой. Бьорн стер пивную пену с губ и, обращаясь к Анжеле, заговорил:
— Я помню твой французский городок. Я был тогда совсем юнцом… военнопленным. Там я и женился. Твои земляки не любили высоких блондинов… что поделаешь. Вернулся домой вместе с ней. Правильно ли я сделал? Мы жили абсолютно счастливо… до того дня, когда наша дочь была найдена убитой.
Удивленная такой откровенностью, Анжела неожиданно для себя самой произнесла:
— Вчера я вам этого не говорила, но ко мне в номер пытался войти еще кто-то третий.
— Да?
— Я даже не знаю… Во всяком случае, он не стучал, а именно пытался войти…
Бьорн посмотрел ей прямо в глаза:
— Ну что ж, мы сдвинулись с мертвой точки.
В это время вернулся Йохансен, сжимавший пакетик с блесткой большим и указательным пальцами. По лицу его было заметно, что он вернулся несолоно хлебавши.
— Ничего, — прокомментировал Бьорн. — Ни к одному костюму не подходит.
— Но…
— Я так и предполагал.
Йохансен покосился на пустой стакан из-под пива, стоящий перед Бьорном, потом взял свою чашку с недопитым кофе и, запрокинув голову, одним глотком осушил ее до дна. Бьорн, казалось, лихорадочно размышлял, глядя на разложенные костюмы.
— Йохансен?
— Да?
— Вы их сосчитали?
— Э-э… нет.
— Так сосчитайте.
Вскоре последовал ответ:
— Шестьдесят два, комиссар.
— А в списке шестьдесят три участницы, — сказал Бьорн.
Анжела почувствовала, что в этот раз ей можно вмешаться.
— Если вы обыскали мой номер, то, конечно, вы должны были обыскать и номер жертвы. Если шестьдесят третий костюм не нашелся, значит, он исчез. А если он исчез, значит… может быть, Адриана надела его, когда пошла в сауну? Когда ее нашли, она была раздета?
— Именно так, — кивнул Бьорн.
Лицо Йохансена прояснилось.
— Значит… это, скорее всего, блестка с костюма Адрианы!
Глядя на Анжелу, один из полицейских удивленно шепнул своему коллеге:
— Это ведь она подозреваемая, да?..
— Какого черта мажоретка в парадном костюме делает в сауне посреди ночи? — прогремел Бьорн.
Этот вопрос разнесся по всему бару, и каждый из полицейских получил возможность несколько раз прокрутить его в голове.
— Верните костюмы на место, — приказал комиссар.
— Все? — спросил Йохансен.
— Да, и сделайте это до того, как девушки вернутся.
Йохансен щелкнул пальцами, и подчиненные удалились.
Какое-то время в баре царило молчание. Анжела крупным планом сфотографировала улику, лежащую на стойке бара. Внезапно она заметила, что лицо Бьорна побагровело. Пытаясь обнаружить причину его волнения, она опустила фотоаппарат. Взгляд Бьорна был устремлен на экран выключенного телевизора, закрепленного над стойкой. Внезапно он вскочил с табурета, осыпая помощника бранью, — это было понятно и без перевода.
— Что на него нашло? — спросила Анжела у Йохансена, когда Бьорн быстрыми шагами вышел из бара.
— Он прав, это моя вина, я об этом не подумал, — почти простонал инспектор, указывая на видеокамеру наблюдения под потолком, наполовину скрытую листьями какого-то вьющегося растения.
Бьорн хмыкнул, разглядывая через стеклянную стену совсем недавно отремонтированный и обставленный новой мебелью кабинет, в котором располагалась служба безопасности отеля.
— Ну и что он тебе сказал?
— Я уже говорил, шеф: он не может найти ключи. Кабинет открывают только раз в неделю, чтобы сменить видеокассету.
— Что-то долго он ищет…
— Сейчас подойдет.
Бьорн на шаг отступил от помощника и критически окинул его взглядом с головы до ног:
— Хороши работнички…
— Извини, шеф. Конечно, надо было сразу догадаться — отель современный, все по последнему слову техники… но…
— Ладно.
Появился директор — он чинно шел по коридору, не ускоряя шага. Полицейские посторонились, пропуская его к двери. Повернув в замке ключ, он обернулся и посмотрел на них с недовольным и одновременно беспокойным видом:
— Вы не трогали дверь?
— Нет, мы ждали вас.
— Но она открыта. Не понимаю…
Бьорн хлопнул его по плечу и легонько отстранил:
— Спасибо. Нам нужен ваш специалист, который занимается аппаратурой.
— Этим занимаюсь я. Оборудование совсем новое и стоило громадных денег. Но наш отель — первоклассное заведение.
— Ну и как, оно хорошо работает? — спросил Бьорн, оглядывая кабинет.
— Я еще не до конца во всем разобрался. Вообще-то я не слишком люблю технику…
— Какое совпадение — я тоже. Ну что ж, объясняйте.
Директор объяснил: в отеле несколько видеокамер. Каждые несколько секунд изображения передаются сюда, на этот монитор, и фиксируются записывающим устройством. Эта машина, «Бетамакс», в отеле единственная — в целях экономии места и расходных средств.
— Внутри вот этого ящика все и записывается?
— Да. Тот же принцип, что у обычного магнитофона, в который вы вставляете кассеты с музыкой.
— Я предпочитаю пластинки — мне нравится, как они потрескивают.
Бьорн одну за другой осмотрел кассеты, стопкой лежавшие на столе, и спросил:
— А вчерашняя кассета внутри?
Директор кивнул. Бьорн уже протянул палец к кнопке «Play» на передней панели машины, но директор его опередил:
— Позвольте, я сам.
Послышался слабый гул, затем шорох пленки. На экране монитора появилось изображение.
Бьорн и директор сели к столу.
— Когда-нибудь так можно будет записывать и фильмы, — потрясенно вздохнув, прошептал Йохансен.
— Мог бы сказать и вслух — не такая уж дурацкая идея, — заметил комиссар.
В благоговейной тишине все трое смотрели на экран, завороженные гипнотизирующим зрелищем пустых коридоров, просторных холлов, бара, кухонь, даже крыши. В углу экрана мелькали цифры — дата, время и номер камеры. Но качество изображения оставляло желать лучшего.
— Думаю, телевидение может не бояться конкуренции, — подал голос Бьорн.
— Да, но долго ли?
Вопрос директора остался без ответа. Если бы не меняющиеся цифры таймера, отсчитывающего минуты и секунды, кадры ничем не отличались бы друг от друга.
— Два часа двадцать пять минут… Жертва только что вышла из своего номера.
— Должно быть, едет в лифте или спускается по лестнице, раз ее не видно.
Йохансен придвинул к себе стул и сел рядом с комиссаром. Внезапно на экране появился яркий блик и мгновенно исчез. Все обернулись. На пороге стояла Анжела с фотоаппаратом в руках.
— Простите…
Прошло еще десять минут, в течение которых никто не шелохнулся, а тишину нарушали лишь слабый шорох пленки и свистящее дыхание Бьорна. На экране по-прежнему виднелись пустые коридоры.
— Можно включить ускоренную перемотку, — предложил директор.
— Нет, — сказал комиссар.
— Очень странно, что мы ее ни разу не увидели, шеф.
— Слишком мало камер. Это все равно что охотиться на лося в тумане.
Медленно протянулись еще десять минут. Мужчины по-прежнему сидели без движения. Анжела убрала фотоаппарат и, не решаясь сесть, отошла к стене, чтобы лучше рассмотреть директора. Этот импозантный, невозмутимый человек произвел на нее впечатление.
— Смотрите! — неожиданно воскликнул Йохансен. — Вот она!
В самом деле, несмотря на слишком темное изображение, они различили белую фигуру, пересекавшую холл. Затем эта же фигура миновала несколько пустых коридоров. При каждой смене камер, когда фигура пропадала из виду, Бьорн вполголоса ругался сквозь зубы.
— Снова появилась! — вскричал Йохансен.
Белая фигура, похожая на призрак, возникла в конце очередного коридора. Полицейские неотрывно следили за ней, в то время как директор комментировал приблизительный маршрут. Через некоторое время он объявил, что «она» вошла в коридор, ведущий в сауну.
— Зажгла свет, — прошептал Йохансен.
Показался коридор, освещенный лампами, автоматически выключившимися через пару минут. Молодая женщина в халате стояла перед закрытой дверью сауны. Казалось, она не решается войти. Она уже повернулась, собираясь уходить, но тут дверь приоткрылась. Женщина вошла.
Анжела, зачарованная, как и все остальные, едва осмелилась прошептать:
— Это я.
Директор и Йохансен медленно повернулись к ней, как будто плохо расслышали. Только Бьорн по-прежнему не отрывал глаз от экрана.
— Два часа сорок пять минут, — сказал он.
— Может, перемотаем обратно, шеф?
— Но вроде бы эта лента только началась?
Вопрос Бьорна был адресован директору, который ответил утвердительно. Бьорн продолжал смотреть на экран.
Каждый думал о жертве, которая, очевидно, вошла в сауну до Анжелы. Но из-за смены камер они этого не увидели.
На экране замелькали пляшущие точки.
— Что такое? — с недовольством произнес Бьорн.
— Эта пленка такая чувствительная, иногда бывает что-то подобное, — ответил директор, которого, судя по всему, уже начал утомлять этот киносеанс.
Йохансен указал на клавишу перемотки. Бьорн кивнул. Помощник отмотал пленку в одну сторону, потом в другую. Нажал на кнопку «Play». Все зрители были явно удивлены, когда на экране появился прибывший утром отряд полицейских.
— Что это? — спросил Бьорн.
— Следующее утро… — проговорил Йохансен.
— Это я вижу. Где продолжение того, что происходило ночью?
— Инспектор, наверное, отмотал пленку слишком далеко, — предположил директор.
Йохансен снова потянулся к клавише перемотки.
— Там есть еще одна клавиша — медленной перемотки, когда вы видите смену кадров на экране, — сказал директор.
Бьорн резко нажал на указанную клавишу.
— Осторожнее, пожалуйста, оборудование совсем новое…
— Давайте я, шеф.
На экране появились полицейские, медленно шествующие по коридорам задом наперед.
Йохансен хихикнул.
— Тут тебе не цирк! — осадил Бьорн помощника.
Внезапно изображение исчезло, и из магнитофона донесся какой-то слабый свист.
— Выключите его, там какая-то неисправность! — Директор привстал. — Выключите!
Не дожидаясь, пока Йохансен исполнит его просьбу, директор сам нажал на кнопку «Stop», затем вынул кассету.
— Ну вот, я так и знал… Вы хоть представляете, сколько стоит такая кассета?..
Бьорн бросил на директора испепеляющий взгляд и забрал кассету. Магнитофон больше не издавал никаких звуков, и тишина была угнетающей. Бьорн коротко взглянул на Анжелу. В этом взгляде можно было прочесть: «Ты ведь не вышла из сауны сразу же — по крайней мере, мы этого не видели. Что там произошло, Анжела?» Она отвернулась. Бьорн тоже отвел глаза и устремил взгляд в пол. Внезапно, увидев стоявшую под столом корзину для бумаг, он склонился над ней и вытащил смятый ком магнитофонной ленты.
— Йохансен, давай-ка почини нам эту пленку.
— Но как?..
— По старинке, скотчем. А перематывать придется пальцем.
Йохансен с грехом пополам распутал скомканный клубок пленки, отрезал кусок, безнадежно смятый в гармошку, остальное склеил скотчем с той пленкой, что была в кассете, и с помощью указательного пальца замотал ее обратно.
— Ну что ж, теперь, может быть, что-то и увидим. Я вставляю кассету?
— Само собой, и поживее!
На экране вновь появился коридор перед входом в сауну. Через тридцать секунд показалась черноволосая девушка в расшитом блестками костюме мажоретки. Мужчины и Анжела были настолько поражены, что никто из них не произнес ни слова.
Мажоретка проскользнула в приоткрытую дверь. По экрану пошли красноватые полосы — только благодаря ним можно было догадаться о смене кадров.
— Адриана вошла в сауну в три часа ночи, — прошептал Бьорн.
Йохансен с изумлением взглянул на комиссара:
— Но ведь она вышла из своего номера в два двадцать пять, шеф! Что же она делала все это время?
— Об этом ты спросишь убийцу…
Анжела внезапно ощутила слабость. Ее как будто вновь окутало влажное тепло остывающей сауны. Пытаясь сохранять на лице невозмутимое выражение, она продолжала смотреть на закрытую дверь. Судя по тем кадрам, которые появлялись на экране после вклейки вырезанной пленки, Адриана вошла в сауну уже после нее.
Склонившись к экрану, Бьорн пытался разобрать показания таймера, но это было невозможно. Он закрыл блокнот. Полосы замелькали чаще. Судя по всему, вклеенная часть пленки подходила к концу. Изображение дергалось, то и дело менялась контрастность.
— Стоп! — громко сказал Бьорн.
Йохансен вскочил и нажал на кнопку «Pause». Несмотря на полосы, пересекавшие экран, можно было различить уже другую фигуру в костюме мажоретки, в другой обстановке.
— Это ресторан, — сказал директор.
Охваченный волнением и любопытством, он тоже подался к экрану. Бьорн откинулся на спинку кресла:
— Нам везет… Здесь тоже можно разобрать время… Три часа ночи.
— Три часа пять минут, шеф, — поправил Йохансен. — Может быть, это Жозетта… Она вышла из своего номера как раз десять минут назад. Если она забрела в ресторан, то, возможно, потому, что заблудилась…
— Faen! — прорычал Бьорн.
Пленка снова оборвалась. Бьорн повернулся так резко, что кресло под ним затрещало.
— Так, ладно. Йохансен, забирай магнитофон.
— Но что мне с ним делать?
— Делай с ним что хочешь, просмотри запись хоть сто раз подряд, кадр за кадром, но выясни, кто эта вторая мажоретка. Составь отчет по минутам: маршруты, номера камер, время — там, где можно его разглядеть… Когда у нас будет четкая картина всех перемещений этой ночью, тогда, возможно, что-то и выяснится…
— Хорошо.
Бьорн поднялся и взглянул на часы.
— Ты не хочешь снова допросить Жозетту, шеф? — спросил Йохансен.
— Завтра. Пусть еще помаринуется.
Комиссар вышел. Анжела последовала за ним и в коридоре спросила:
— Я могу идти к себе?
Бьорн, обернувшись наполовину, ответил:
— Нет, Анжела, немного позже.
Возвышавшаяся над неподвижными льдами фьорда старинная крепость, издавна защищавшая Осло, полнилась непривычными звуками — взрывами девичьего смеха.
По крепостным стенам прогуливались группки мажореток в сопровождении продрогших тренеров. У тех и у других лица были закрыты шарфом или поднятым меховым воротником. Экскурсия подходила к концу. Напоследок все остановились на смотровой площадке, откуда открывался панорамный вид на набережную и гавани. Однако в сумерках можно было разглядеть лишь темную полосу воды, оставшуюся после прохода ледокола, и огоньки снующих по ней катеров.
Вдоль узких улиц тянулись цепочки фонарей. Туристов в это время года было мало. Здесь, в крепости, единственным живым существом кроме них был вооруженный гвардеец в униформе, регулярно обходивший дозором центральную аллею и вымощенный брусчаткой двор.
Столпившись у ворот, десятка два мажореток хихикали, глядя на его маневры. Повинуясь какому-то внутреннему распорядку, часовой регулярно вскидывал оружие вверх, и в стенах крепости эхом повторялись резкий скрип кожи и бряцание металла; затем, шесть раз ударив прикладом в землю, он строевым шагом обходил двор, безупречно оттягивая мысок. Оказавшись перед подъемной решеткой, зубья которой нависали над узким проходом, он делал полуоборот и тем же шагом углублялся в заснеженную аллею.
— Кто-нибудь из вас так может? — спросила одна из мажореток.
Остальные закивали, одновременно представляя себе строевой шаг гвардейца.
— Ничего сложного, — заявила хрупкая непоседливая брюнетка.
Слегка склонив голову набок, она смотрела на подруг, словно ожидая команды.
— Это пара пустяков.
— Ну попробуй, раз ты первая сказала…
Азиатские девушки хлопали ладонями себя по груди, демонстрируя готовность повторить проход гвардейца.
— Жозетта, попробуй и ты!
Предводительница французской команды рассеянно смотрела на горизонт, как будто ее все это не касалось. Затем она перевела взгляд на часового, стоически продолжавшего свои маневры.
— Почему все время я?
— Ну тебе же это нравится…
— Ты никогда не боялась…
Подошла другая группка девушек. Несколько минут все возбужденно переговаривались сразу на многих языках. Наконец каждая команда выбрала свою представительницу, и импровизированное соревнование «часовых» началось.
Одна за другой мажоретки доходили строевым шагом до деревянной будки часового и, остановившись перед бравым норвежцем, приветственно улыбались. Но тот, по примеру своих лондонских собратьев, оставался совершенно бесстрастным, словно был высечен из мрамора. Жозетта даже дважды повторила упражнение. Все новые и новые мажоретки, охваченные духом соревнования, следовали примеру своих «первопроходцев». Русские девушки, вдохновившись военной хореографией, даже пели на ходу какую-то мелодию. Испанки звонко щелкали пальцами в такт шагам. Итальянки, оставшиеся без капитана, маршировали, скорбно склонив головы, словно под звуки похоронного марша. Азиатки, напротив, широко улыбались, соблазнительно поводя плечами и пожирая глазами молодого норвежца.
Уставшие и раздраженные тренеры с трудом передвигали ноги в глубоком снегу, доходившем по середины икр. Наконец они увидели следы своих подопечных — сначала беспорядочные, потом все более четкие и ровные. Что бы ни было тому причиной, тренеры видели перед собой наглядную картину рождения порядка из хаоса. По следам они вышли к воротам, ведущим во внутренний двор крепости. Ворота немного возвышались над пространством двора.
Во дворе целая армия мажореток маршировала ровными рядами друг за другом, со всех сторон окружая часового, словно почетный эскорт на военном параде. Некоторые напевали вполголоса какую-то ритмичную мелодию, чтобы не сбиться с ноги. Со стороны эта мозаика из человеческих фигур казалась каким-то заведенным гигантским механизмом — такое ощущение усиливалось от негромкого гула поющих голосов. Двигавшийся в центре часовой был невозмутим. Кажется, еще никогда шаг его не был настолько близок к совершенству — все в нем было устремлено вперед и вверх.
Ритмичный топот усилился. В стенах крепости как будто стало жарче от этого массового упорядоченного движения. Поневоле завороженные этим зрелищем, тренеры наблюдали за ним, позабыв о холоде, еще усилившемся с наступлением темноты.
Имир, спрятавшийся за выступом стены, видел все с самого начала. Через какое-то время это необычное дефиле захватило его настолько, что он вышел из укрытия, даже не отдавая себе в этом отчета.
Словно лис, пробравшийся в курятник, он крался вдоль стены, приглушенно смеясь сквозь зубы, несмотря на мелкий снег, иголками коловший лицо и засыпавший голову и плечи. Затем, разбежавшись и размахивая руками, проехал несколько метров по скользкой брусчатке. При виде Имира мажоретки с восторгом закричали и, бросившись к нему, окружили его со всех сторон: их стайки образовали четыре больших неровных лепестка вокруг сердцевины, в которую превратился белокурый викинг. Лишь четыре тени продолжали маршировать возле часового, который, кажется, все-таки был слегка выведен из равновесия всеми этими событиями. Тренеры, в свою очередь, беспорядочной толпой устремились к подопечным, тогда как Имир продолжал смеяться, уже в полный голос, гордясь своей удачной шуткой. Наконец в сгустившемся сумраке вся огромная компания, усталая и довольная, направилась к автобусу.
Часовой некоторое время стоял неподвижно, глядя на истоптанный снег, затем снова вытянул ногу вперед и, отважно вскинув голову навстречу ледяному ветру, продолжил свой бесполезный дозор.
Тяготясь вынужденным бездельем, Анжела решила выйти подышать воздухом. Дойдя до автомобильной стоянки, она почувствовала себя одинокой и заброшенной, вернулась и села на ступеньки у входа в отель. Покрывавший их снег, утоптанный ногами постояльцев, казалось, был спаян с камнем в единое целое. Анжела думала, что через пару минут закоченеет, но ничего подобного не случилось. «Невероятно: прошло всего два дня — и я уже не чувствую холода!» Она собрала в ладонь немного снега. В сущности, ее уже почти ничего не удивляло в этом неожиданном путешествии. Поскольку здесь все не так, как в привычном для нее мире, то вполне естественно, что она и чувствует себя по-другому. Но исцеление это или ухудшение?.. Предпочла бы она страдать от холода, как раньше, или наслаждаться, как сейчас, его укусами?.. Так ли уж несовместимы жар и холод? Горячий пар, заполнявший сауну, был так похож на морозный пар холодильника…
Ладонь обжигало холодом — это было болезненное и одновременно приятное ощущение. Наконец Анжела разжала пальцы и стряхнула полурастаявший снег, стараясь больше ни о чем не думать. Потом наскребла еще снега, слепила плотный снежок и бросила его в темноту.
Ей вспомнились зимние баталии времен ее детства. Игра в снежки, штурм снежной крепости… Хохочущие лица и постоянные насмешки над ней… Что на самом деле чувствует несчастный снеговик, невозмутимо стоящий под шквалом снежков и смешков, перерастающих в крики?..
Анжела отряхнула руки, рассыпая крошечные поблескивающие кристаллики снега. Может быть, в них заключалась душа Кристаль?..
«Снег — это просто иллюзия. Невидимое покрывало, наброшенное мне на плечи ветром странствий. Дурной сон. Недолгое забытье. Я — мое собственное видение. Надо очнуться. Если я сейчас открою глаза, то увижу салон самолета, безмятежных пассажиров? Из динамиков зазвучит успокаивающий голос пилота? И получу ли я свой багаж сразу после приземления?..»
— Анжела!.. Анжела!
Бьорн звал ее, распахнув дверцу своего «мерседеса».
— Иду, комиссар!
Два мокрых отпечатка на ее джинсах повторяли форму ягодиц. Анжела ощутила некоторую неловкость и, спускаясь по ступенькам, машинально похлопала себя ниже спины, чтобы стряхнуть остатки снега. Но когда она спустилась, Бьорн жестом ее остановил:
— Завтра… Завтра поговорим!
С этими словами он захлопнул дверцу и так резко тронулся с места, что Анжела почувствовала себя не столько обиженной, сколько растерянной. Скорее даже — полной идиоткой.
Потом она снова села на ступеньки и подумала о недавно открывшихся удивительных совпадениях — о фотографии Бьорна, стоявшего перед церковью в ее родном городке, о брате-близнеце Имира и о своей собственной сестре-близняшке…
«Как относиться к совпадениям? Может быть, это плоды, выросшие из крошечных, почти невидимых зерен? Или грандиозные землетрясения и обвалы, первопричиной которых стали почти незаметные сдвиги почвы?.. Двадцать последних лет моя жизнь течет широкой рекой, которую ничто не может остановить — даже встречные течения, даже водовороты, заставляющие вспомнить о подводных обитателях мезозойской эры… Берега размываются, и река выедает себе пространство у земли… А вдоль берегов то и дело попадаются заурядные случайности, небольшие совпадения… Они тянутся вдоль всей нашей жизни, словно ряды кариатид, — до тех пор, пока не начинают рушиться под тяжестью собственного веса. И тогда река жизни бездумно увлекает их с собой. Они поглощаются, рассыпаются, дробятся; обломки сглаживаются, полируются, превращаются в мелкую гальку — и в один прекрасный день река снова выносит их на поверхность. Они появляются над водой, словно глаза крокодила, они предательски манят… Как их распознать, различить, определить, как понять, почему они оказались в воде и какая сила потом вытолкнула их именно в этот момент? Пытаются ли они доплыть до устья реки? Умеют ли они плавать? Сколько будет длиться их путешествие — до бесконечности?.. Признаки моей эрозии… Знаки или просто совпадения? Эта река неотделима от меня. Я — ее русло и ее вода. Огромные кувшинки моих снов убаюкивают меня иллюзиями. Я не вольна ничего сделать. Я лишь стремлюсь к той огромной дельте, где соединяются все жизни, сколько их есть на свете, и там я наконец успокоюсь и застыну в неподвижности…»
Никто не знает, что произошло.
Все вдруг содрогнулось: земля, ночь, деревья, скованные зимним сном. Их раскрывшиеся глаза были узкими, холодными, осуждающими…
Некоторые подумали о крыльях Золотой бабочки — легком, едва ощутимом дуновении, предвещающем ужас и великие потрясения. Огромная бабочка расправила крылья и окунула их в кровь — словно в красную пыльцу…
Затем она взмыла вверх — бабочка-охотница, высматривающая добычу в трещинах коры. Ее огромные крылья рассекали воздух над кронами деревьев. Это была великолепная бабочка, сверкающая золотой броней, становящейся все прочнее по мере того, как она забирала одну душу за другой. Ласкающие прикосновения ее острых крыльев разрезали хрупкую плоть. Лучше всего было оказаться в их тени… Смеженные белые веки фьордов распахивались, глаза вглядывались в ночь, и в них вспыхивал ужас при виде огромной бабочки со смертоносными крыльями… Что же произошло? Неотвратимая тень добиралась до чистых душ, забирая у них золото и свет. Жар сменялся холодом. Последний всплеск недоверия. Охваченная сомнением, бабочка повернула обратно на север, в глубину таинственного леса. Сейчас крыльям было легче, хотя они и отяжелели под грузом золота. Их цвет изменился: на них было меньше белого, больше красного.
Цинь выскользнула из своей узкой кровати.
От ее шагов по ковру было не больше шума, чем от листка, упавшего на мох. Она была миниатюрной, как и все девушки, прибывшие из Страны восходящего солнца, но не самой хорошенькой из них. Цинь ненавидела свое круглое лицо и пухлые щеки, в которых почти утопали узкие щелочки глаз.
Она бросила осторожный взгляд на соседку по комнате. Та спала глубоким сном. Маленький будильник в оправе из ракушек показывал половину третьего ночи. Несмотря на опущенные шторы, в безликий номер отеля проник тусклый металлический свет северной ночи. Цинь, бесшумно раскрыв свою спортивную сумку, какое-то время перебирала вещи, потом скрылась за дверью ванной.
Затем все так же неслышно, опасаясь разбудить соседку, отворила входную дверь и, перед тем как закрыть ее за собой, на всякий случай еще раз заглянула в номер. Бледное круглое лицо, на котором одновременно отражались тревога и возбуждение, мелькнуло в узком просвете и через миг исчезло.
Виктория не нравилась себе. По десять раз на дню она проклинала свое имя, уверенная в том, что именно из-за него вся ее жизнь — сплошной вызов. Убеждение было настолько прочным, что она буквально видела воочию это имя, сияющее над горизонтом повседневности. Особенно когда оставалась наедине с собой — размышляла и занималась привычными делами в одиночестве.
Участие в парадных маршах по солнечным улицам своего городка стало для нее просто очередным испытанием. Разумеется, ей пришлось стать лучшей. Каждый раз, вскидывая свой жезл к небесам, она слышала, как толпа выкрикивает ее имя. Но Виктория не испытывала от этого никакой радости. Она к этому привыкла.
Давно выработавшийся рефлекс — всегда быть первой — и на этот раз заставил ее прибыть на место раньше остальных. Стоя здесь в своей расшитой золотом парадной форме и машинально крутя в руках жезл, Виктория даже не думала о том, зачем, собственно, она сюда пришла.
Стефани чувствовала себя по-настоящему свободной только во время парадов.
В ее маленьком городке Браункирхе кожаные штаны до колен уже вызывали у многих улыбки, но баварские традиции по-прежнему сохранялись. Городок не особо жаждал перемен. В результате для большого количества берлинских и мюнхенских пенсионеров он стал излюбленным местом отдыха. Даже в самые мрачные послевоенные годы в каждое второе воскресенье месяца мажоретки проходили парадом по главной городской улице. В нынешнем году Стефани была избрана капитаном. Она вела свой полк, стуча в барабан, от старой гимназии до цветочного рынка, делая небольшую остановку возле старинной церкви из побуревшего камня. В завершение мажоретки демонстрировали «мулине» и другие трюки, после чего возвращались в гимназию уже по другой улице, более неровной и змеящейся между домами, понастроенными как придется.
Вот уже несколько месяцев Стефани чувствовала, что у нее как будто вырастают крылья. Она могла маршировать часами, даже целыми днями, неважно, на виду у публики или без нее, под фанфары или обычный магнитофон. Ей не было дела до зрителей, достаточно было, чтобы ею гордились ее близкие. С тех пор как ее выбрали для соревнований за кубок Европы, она спала и видела, как возвращается с победой и торжественно шествует по украшенным в ее честь улицам Браункирхе.
Она надела высокий кивер из синего бархата с золотым шитьем, надвинув на крутой упрямый лоб, поправила золотые эполеты на мощных квадратных плечах и посмотрела на свое отражение в оконном стекле. В вентиляционной трубе завывал ветер. Совсем как дома, где в зимние вечера иногда бывает так холодно, что приходится целый вечер сидеть перед стареньким телевизором, слушая, как ветер воет над остроконечными крышами соседних домов.
Дурацкая норвежская команда ее не слишком беспокоила. Все эти изысканные кривлянья ничего не стоят по сравнению с силой и отточенностью ее движений.
— Ты не пойдешь? Точно?
Эльза, свернувшаяся клубочком под одеялом, отрицательно покачала белокурой кудрявой головой.
— Это все глупости какие-то, — пробормотала она, подавляя зевок.
Стефани снова развернула маленькую тайную записку. Опять та же самая фраза, так что словарь уже не понадобился:
DENN LILLE LARVEN HADDE ET PROBLEM[11]
Еще одно загадочное пророчество, смысл которого был не более ясен, чем одно-единственное слово «ТЫ» в записке, полученной сразу после прибытия. Однако уверенная в победе Стефани отбросила все сомнения, и ей захотелось сжечь записку в пепельнице.
— Где ты взяла зажигалку? — удивленно спросила Эльза.
— Стащила у французского тренера. Кажется, он полный придурок.
— Мы лучше француженок, тут и говорить нечего.
— Мы просто лучшие, вот и все.
— Тогда зачем ты идешь? Это опасно.
Стефани не удостоила Эльзу ответом. Только у самого порога, уже взявшись за дверную ручку, она наконец сказала:
— Я иду за победой. И не забывай, Эльза, это наша тайна.
Сидя по-турецки на кровати, одна в номере, Грациэлла неотрывно смотрела на листок бумаги у себя в руках и чувствовала, что не в силах пошевелиться от ужаса. На листке была изображена бабочка: два позолоченных треугольника, соединенных в одной точке. Грациэлла перевернула листок (это был обрывок какого-то счета на бланке отеля) и еще раз взглянула на дополнительное указание: три часа ночи.
Грациэлла была девушка красивая и простая — даже слишком простая, терявшаяся при столкновении со всем, что было недоступно ее пониманию. Обычно она старалась этого не замечать. В первый вечер после прибытия она предпочла ничего не знать. Потом — ничего не говорить. И вот теперь — новая записка у нее на подушке…
Ее глаза, обычно меланхоличные, были прикованы к рисунку и загадочной фразе:
DEN LILLE LARVEN HADDE BLITT TIL EN NYDELIG
GYLLEN SOMMERFUGL
В дверь тихо постучали.
— Mamma mia! — со стоном произнесла Грациэлла и, не выдержав, разрыдалась.
Позвонить дежурному администратору? Постучать в стену, чтобы услышали в соседнем номере? Позвать на помощь? Грацэлла чувствовала, как кровь застывает в жилах. Но, может быть, на этот раз страх оказался сильнее любопытства (хотя обычно оно пересиливало все остальные чувства) и это привело к тому, что у нее просто разыгралось воображение? Может, никто и не стучал?..
Она вспоминала первый вечер в отеле — во всех подробностях, как наяву. Тогда она сделала вид, что ничего не замечает, но на самом деле от ее внимания не укрылись ни странный вид Адрианы, когда та вышла из ванной, ни быстрый жест, когда она украдкой сунула что-то под подушку. Грациэлла вспомнила и легкий шорох сминаемой бумаги. А ночью, приоткрыв глаза, она молча наблюдала за тем, как Адриана надевает парадный костюм мажоретки, а затем бесшумно выскальзывает в коридор.
Сегодня вечером все иначе. Она — не Адриана, не капитан команды. Победа ей никак не светит. С чего бы кому-то желать ей зла? Она продолжала разглядывать Золотую бабочку, слабо светившуюся в полусумраке. Что же делать? Одеться в парадный костюм? И куда потом идти? В сауну?
Она посмотрела на дверь, и взгляд ее застыл при виде замочной скважины. Грациэлла судорожно глотнула воздух, словно собираясь задуть свечу. Узкое отверстие сейчас было темным — свет из коридора в него не проникал. Кто-то стоял там, за дверью. Неподвижно.
Нежные очертания губ Грациэллы исказились. Сердце подпрыгнуло в груди, обнаженной, лишь слегка прикрытой волосами.
Грациэлла лихорадочно соображала. Номер Фабио, их тренера, находится через пару номеров от того помещения, в котором она сейчас находится. Но прежде чем поднимать тревогу, нужно убедиться, что перед ее дверью действительно кто-то стоит. Девушка аккуратно сложила записку, твердо решив рассказать обо всем, что знала. Пусть даже это совсем немного…
Она встала с кровати и на цыпочках подошла к двери. Проходя мимо зеркала, висевшего на стене, она невольно вздрогнула, но в то же время отдала себе отчет, что из одежды на ней лишь трусики в сиреневых цветочках. Она машинально подтянула их и открыла шкаф. Там, рядом с новой зимней курткой, висел ее парадный костюм. Грациэлла осторожно погладила ткань, расшитую серебряными узорами. Ощущение было приятным и волнующим.
Соня всегда была кокетлива. Уже с трех лет она могла часами расчесывать волосы, глядя в окно на свинцовую гладь необъятного Рыбинского водохранилища.
Вернувшись к себе в номер этим вечером, она не легла спать. Усевшись за стол, она долго разглядывала свое отражение в небольшом овальном зеркальце при свете настольной лампы.
Открытое простодушное личико улыбалось ей, обрамленное эмалевым ободком с разноцветными узорами. Глядя в зеркало, Соня причесывалась: руки словно сами по себе совершали привычный ежевечерний ритуал, разделяя волосы на пряди, придерживая их, расчесывая и заплетая в две тугие, словно плети, косы платинового цвета. Наконец, когда ее соседка по комнате уже посапывала, Соня завершила сооружение своей любимой прически: высокий плотный шиньон, образованный из уложенных на затылке кос, напоминающий огромный экзотический фрукт.
Ее жезл лежал поперек кровати, словно ждал хозяйку.
Соня надела парадный костюм, который до нее носила ее мать на военных парадах, — из темно-зеленой ткани, расшитой золотом и серебром. Белая оторочка на рукавах и по подолу юбки немного смягчала впечатление официальности, возникавшее при виде золоченых эполет и высокой каскетки с государственным гербом.
Осмотрев себя в последний раз и решив, что теперь она полностью готова, Соня слегка поправила витые золоченые шнуры на груди, чтобы лучше подчеркнуть ее очертания, проверила, хорошо ли натянуты гольфы и симметричны ли помпоны на них, — и наконец, подхватив жезл, вышла из комнаты навстречу своему триумфу.
Взявшись за дверную ручку, Грациэлла обратила внимание, что узкая полоска света под дверью исчезла. Девушка облегченно вздохнула: так значит, во всем коридоре не было света. А она так перепугалась! Но тут же возразила сама себе: значит, перед этим кто-то его включил. Итак, сейчас ей придется выйти в абсолютно темный коридор.
Грациэлла была единственной дочерью в семье. Но, несмотря на воспитание — с детства ее готовили к роли будущей жены, и важной составляющей этой роли была кулинария, — у нее сложился характер мальчика, которым, как ей казалось, она должна была родиться. «Эти прекрасные глаза никогда не взглянут равнодушно!» — говорили фанфароны. Она обожала третьеразрядный сериал «Реванш амазонок», который постоянно смотрела по вечерам по своему персональному мини-телевизору, закрывшись у себя в комнате. Эти низкопробные фальшивые амазонки были такими мускулистыми, что с ними не мог сравниться ни один мужчина во всем ее городке. Они жили в пещерах из папье-маше, скакали верхом в кожаных штанах и могли отделать любого самца, ставшего им поперек дороги, так чтобы тот запомнил урок на всю жизнь.
Грациэлла потянула дверную ручку вниз. Дверь со слабым щелчком приоткрылась. Чувствуя, что все мускулы в теле напряжены, Грациэлла осторожно открыла дверь полностью, так что та коснулась стены. Коридор был темным, лишь вдалеке мерцал зеленый огонек над запасным выходом. Даже противоположной стены не было видно. Помня, что кнопка, включающая свет (который через несколько минут выключался сам), где-то рядом, Грациэлла переступила порог и, держась одной рукой за дверной косяк, другой провела по стене. Рука нащупала настенный гобелен; в следующий момент Грациэлла слегка покачнулась, пытаясь удержать равновесие, и вдруг ее бедро уперлось во что-то мягкое и неподвижное.
Она едва не вскрикнула от ужаса, но сила воли, приучившая ее не сдаваться перед любыми испытаниями, и врожденное любопытство приказали ей довершить начатое. Нужно было просто ненадолго вернуться в комнату, чтобы обрести немного уверенности. Грациэлла отступила назад еще до того, как успела додумать эту мысль до конца. Свет из комнаты упал на тележку с грязным бельем, видимо оставленную горничной. Это было кубической формы сооружение из алюминиевых трубок, с подставкой на колесиках. К нему сверху крепился большой полотняный мешок с грязным бельем, сейчас наполовину пустой. Грациэлла, даже немного разочарованная, не могла устоять перед искушением заглянуть в мешок. Она слегка нагнулась, машинально подумав: «Вот как только я наклонюсь пониже, меня толкнут в спину…»
Однако случилось иначе. На голову ей натянули нечто вроде плотного капюшона. Потом ударили по затылку с такой силой, что по телу ее как будто прошел электрический разряд. А потом ее действительно затолкали в мешок с грязным бельем.
Цинь не позволяла себе чересчур отвлекаться на свое отражение в зеркале, хотя сейчас, собираясь на некий тайный смотр посреди ночи, она была красива, как никогда. Зайдя в ванную, она бесшумно оделась, совершая ловкие и точные движения, всегда ей свойственные. Она словно натягивала вторую кожу, лелея про себя самую заветную фантазию. Это было очень давнее воспоминание. Потрепанная книга, которую ее дед купил у букиниста в Киото и часто пролистывал, чтобы убить скуку. Приятели деда, старые господа со сморщенными, словно печеное яблоко, лицами, насмешливо фыркали, когда она показывала им свою любимую картинку на центральном развороте: прекрасный воин в сверкающей золотом одежде сражается с черным рогатым чудовищем, и кончики рогов почти касаются красного плаща. Цинь была уверена, что этот воин — самурай, настолько грозным и одновременно изящным, словно танцор, он выглядел. Дед объяснил ей, что некоторым мужчинам нравится сражаться с быками без всяких на то причин. Подарить ей книгу он отказался. Из этого давнего неудовлетворенного желания, возможно, выросла страсть Цинь к расшитым золотом одеждам. Идя во время парада впереди кортежа, она пылала гордостью, и вся энергия, пробуждавшаяся в ней, трансформировалась в идеальную, каллиграфическую точность движений.
Словно в забытьи, Цинь вышла из комнаты. Не зажигая свет, она шла по коридору, ориентируясь по золотым отблескам, падавшим на стены от ее костюма: словно блуждающие огоньки, они увлекали ее за собой в глубины отеля.
«Никто меня никогда не полюбит» — эта мысль промелькнула в охваченном паникой сознании Грациэллы.
Ее руки были связаны за спиной. Капюшон, который надели ей на голову, на самом деле оказался небольшой выпотрошенной подушкой, замотанной на шее стальной проволокой, больно врезавшейся в горло. Перья кололи лицо, попадали в уши, в нос. Каждый раз, когда Грациэлла приоткрывала рот, чтобы вздохнуть, туда набивался пух, залепляя язык и нёбо.
Она очнулась довольно быстро, но мысли у нее путались. Она висела в мешке вниз головой, ноги запутались в ворохе грязного белья, связанные руки онемели. Кажется, она — точнее, тележка — была неподвижна. Большой полотняный мешок лишь вяло покачивался. Затем до ее ушей донесся какой-то механический рокот. Кричать или даже стонать бесполезно — пух и перья еще сильнее набьются в горло…
Потом ее слегка встряхнуло, и почти сразу раздался металлический лязг: открылись двери лифта. Тележка быстро покатилась по не слишком ровной поверхности, по пути один раз обо что-то ударилась. Наконец послышалось несколько металлических щелчков, мешок сняли с креплений и перевернули. Грациэлла почувствовала, что проваливается в пустоту, но почти сразу же ударилась об пол и заскользила по нему.
Ее тащили волоком, как тюк грязного белья, среди мерного гула и шорохов, наполнявших служебные подвальные помещения.
Итак, вслед за Адрианой она поддалась искушению Золотой бабочки. И теперь это дьявольское существо накажет ее за гордыню, бросив в пламя печи. Что-то подобное она несколько раз видела в фильмах с обилием крови, которые обычно не слишком рекламируют.
Грациэлла напрасно извивалась и пыталась выплюнуть перья, которые уже начали проникать ей в горло: чувство беспомощности было абсолютным. Однако она не ощущала поблизости ничего похожего на тепло раскаленной печи. Вдруг она почувствовала, как ее поднимают и заталкивают вверх ногами в какое-то металлическое изогнутое пространство с множеством маленьких круглых отверстий. После этого тишина стала абсолютно непроницаемой.
Здесь, внутри, пахло мокрой псиной. Грациэлла попыталась повернуться к слабому свету, одновременно ощупывая пальцами связанных рук маленькие круглые отверстия в стальном цилиндре, которым, судя по всему, было место ее заключения; но, стараясь распрямить ноги, она ничего не добилась, а ее согнутые ступни оказались прямо у нее над головой. Внезапно она почувствовала, что ягодицы у нее мокрые. «Здесь вода! И она поднимается!.. Porca miseria, я в стиральной машине!»
Вода действительно быстро поднималась, Грациэлла слышала ее шум и бульканье. Мокрое белье теперь не так сильно спутывало ноги, давая возможность слегка пошевелиться. С жалким писком Грациэлла уперлась в одно из оснований цилиндра, с трудом перевернулась, и ее лицо оказалось прижатым к круглому стеклянному люку.
Охваченная ужасом, она разглядела сквозь ткань лицо Золотой бабочки, неподвижно за ней наблюдавшей.
Заурчал мотор. Барабан начал быстро вращаться. Вода резко хлынула в рот девушки. Намокшие, слипшиеся в комья перья и пух мгновенно заполнили дыхательное горло и трахею, дойдя до самых легких. Воздуха больше не было. Лишь несколько пузырьков поднялось вверх перед расширенными глазами Грациэллы, почти сразу же залепленными густой массой мокрых перьев.
Виктории становилось все жарче. Уже в течение некоторого времени она сидела неподвижно в темном углу, ожидая знака Золотой бабочки. Застывшая в этом странном месте — каком-то подвальном помещении, — испанка терзалась сомнениями: «Я недостаточно красива. Мне недостает смелости, не хватает изящества. Эта проклятая левая нога всегда была моим слабым местом. Она короче правой и искажает фигуру. Я не симметрична. Как это прекрасно — быть симметричной! Тренер постоянно говорит, что я должна работать над равновесием. Слишком поздно. Моя фигура уже сформировалась, а потом начнет деформироваться… Скоро месячные — начнутся как раз в день соревнований… Я буду вся разбухшая от крови… Не везет мне. А отец говорит, что все эти разговоры о везении — ерунда. Не может быть и речи о том, чтобы вернуться без кубка… Отец хочет, чтобы я привезла этот чертов кубок…»
В ее воображении непроизвольно возник образ, удививший ее саму: кубок победительницы, наполненный менструальной кровью, которая сочится из нее, присевшей на корточки над своим трофеем. Виктория решила вообще ни о чем больше не думать. Она смотрела в расстилавшийся перед ней сумрак: он был неподвижен, никакого движения не было заметно в его глубине, никакая бабочка не выпархивала оттуда, неся надежду на золотых крыльях…
На противоположной стене над круглой раковиной из нержавеющей стали поблескивали уцелевшие осколки разбитого зеркала. Чувствуя какое-то странное неодолимое притяжение, Виктория подошла к раковине и склонилась над ней. В раковине лежали остальные осколки.
Ей вдруг сильно захотелось пить.
Она отвернула ржавый кран, но он лишь пронзительно заскрипел. Воды не было.
Подняв глаза, Виктория заметила, что два самых больших осколка на стене — соединенные между собой треугольники, похожие на крылья бабочки.
В следующее мгновение эти крылья стали красными.
Золотая бабочка была у нее за спиной.
Виктория резко обернулась и увидела красную, расшитую золотом ткань, которая тут же окутала ее с ног до головы и плотно спеленала. Затем ее вытолкнули куда-то в темноту, швырнули на пол и поволокли, словно тюк с тряпьем.
Стефани наконец-то отыскала прачечную. От долгого хождения по подземному чреву отеля (вначале она заблудилась и пошла в другое крыло) она устала и запыхалась. «Ну теперь все в порядке», — мысленно произнесла Стефани, пытаясь убедить себя, что ее хладнокровие берет верх над возбуждением. Однако она по-прежнему тяжело дышала.
«Уже, наверно, минут пятнадцать четвертого как минимум», — подумала она, машинально разглядывая светящиеся цифры на панелях огромных стиральных машин. Цифры не совпадали — видимо, они показывали время начала стирки в каждой из них. Стефани оставалось только ждать. Что-то обязательно произойдет — всегда что-то происходит, если не сидеть сложа руки.
«Под лежачий камень вода не течет», — часто повторял ее дед, потом отец, а потом и она сама говорила, поскольку брата у нее не было. Ничегонеделание противоестественно. Невозможно жить, не дыша. А время от времени надо вдыхать поглубже — чтобы преодолеть еще несколько делений на шкале времени, отпущенного на жизнь.
Ночью, в тишине, Стефани маршировала нагишом по своей комнате под звуки воображаемых фанфар, пересекая свободное пространство длиной в несколько метров — от письменного стола до кровати, на которой по-прежнему лежали плюшевые игрушки; то, что она хранит реликвии своего детства, означало, что она стала по-настоящему взрослой, считала Стефани.
Мерное гудение стиральных машин заполняло подвал. Стефани слегка расслабилась, давая отдых напряженным мышцам. Она пыталась отогнать сомнения. Зачем, в самом деле, от нее потребовалось надеть парадный костюм? Ведь на нее никто не смотрит. Если только… это не было частью испытания. Да, она должна показать себя во всей красе. Может быть, ей только кажется, что здесь никого нет. Может быть, какое-то таинственное жюри, искусно спрятавшись, следит за каждым ее движением. Выругав себя за минутную слабость, она принялась выполнять свои коронные упражнения со всем прилежанием, на какое была способна.
Она мельком подумала об этой идиотке Эльзе, которая отказалась идти вместе с ней. Ладно, лишь бы та держала язык за зубами в день триумфа…
Барабаны в стиральных машинах вращались с разной скоростью, в зависимости от того, стирку, полоскание или отжим выполняли, и установленного режима. Когда очередной процесс заканчивался, слышался легкий щелчок таймера и следом за ним — шум сливаемой воды. Иногда эти звуки доносились из двух-трех машин одновременно.
Сосредоточившись на этом своеобразном ритме и больше ни о чем не думая, Стефани выполняла упражнения, и теперь в ее движениях сочетались сила и изящная небрежность. Она двигалась бесшумно, лишь иногда ее жезл негромко ударял в бетонный пол. Со стороны могло показаться, что она не сходит с места, но на самом деле она почти незаметно продвигалась в сторону машин. Их круглые стеклянные глаза, за которыми вращалась неопределенная светлая масса, завораживали Стефани. Вдруг ей показалось, что белок одного глаза наливается кровью. Она отогнала невольную мысль, что это и есть глаза Золотой бабочки, которые сейчас смотрят прямо на нее.
Не прекращая двигаться, она слегка наклонилась к стеклянному люку-иллюминатору, пытаясь понять, что за ним происходит. Внезапно оцепенев, охваченная ужасом баварская мажоретка попыталась закричать, но тут у нее за спиной что-то затарахтело. Обернувшись, она увидела, как в противоположной стене открылся люк над конвейером для транспортировки грязного белья. Кто-то, находившийся по другую сторону стены, включил конвейер.
В последнюю секунду перед тем, как упасть в обморок, Стефани узнала лица девушек, чьи обнаженные мертвые тела лежали на конвейерной ленте среди ворохов грязного белья.
— Мне плевать, что Крагсет прервал свой отпуск! По мне, лучше бы он и дальше прохлаждался! Не надо было будить меня от спячки, но раз уж разбудили — именно я доведу это дело до конца!
— Комиссар Бьорн, — послышался из трубки негромкий, спокойный голос министра, — если бы не это, без всякого преувеличения, чудовищное дело, никому бы и в голову не пришло дать вам второй шанс. Но, разумеется, никто не требует от вас искупать свою вину. Если вам не удалось победить своих демонов за время отсутствия старшего комиссара Крагсета, вы можете сражаться с ними и дальше.
Бьорн с трудом удержался от очередной резкости. Затекшие ноги в тяжелых ботинках нервно постукивали по полу, язык нервно терся о сухое нёбо. С самого отъезда из дому он не выпил ни капли спиртного.
Министр, очевидно пребывавший в холодном бешенстве после прочтения свежих газет (в них так и мелькали заголовки вроде «Кровавая бойня в отеле „Европа“»), продолжал:
— Бьорн… Алло, Бьорн, вы меня слышите?
— Да, хорошо слышу, господин министр.
— Крагсет прибудет завтра. Вы подготовите для него всю нужную информацию. Держите прессу на расстоянии. Black-out.[12] Понятно? Wait-and-see![13] В отеле все должны оставаться в своих номерах. Никого не впускать, никого не выпускать. Если вам не хватает людей, я пришлю военных. И самое главное, ради бога — никакой самодеятельности! Не играйте с подозреваемыми в кошки-мышки. У вас ведь, как я понимаю, уже несколько подозреваемых?
— Да, можно сказать, что так.
— Сколько именно?
— Чуть меньше сотни, господин министр.
— Не устраивайте балаган! Шесть убийств за три дня, у вас под носом!.. Рекордсмены, вашу мать!..
— Семь, господин министр.
— У вас есть другие подозреваемые, кроме этих несчастных девчонок? Все послы столпились сейчас у меня в приемной и требуют объяснений. Вы понимаете, что это значит?
Бьорну ничего не оставалось, как опустить трубку на рычаг. Щелчок в абсолютной тишине, царившей в ресторане отеля, прозвучал очень громко, и все, кто там находился, одновременно повернулись к комиссару, в том числе Йохансен, стоявший за стойкой бара. Глаза инспектора помутнели от усталости, сухие губы были плотно сжаты.
В ресторане собрался почти весь персонал отеля, за исключением нескольких горничных, относивших подносы с завтраком тем постояльцам, которые после страшного известия не решались спуститься вниз, однако все же не утратили аппетита.
У Анжелы, сидевшей за крайним столом с чашкой кофе в руках, глаза были красными от слез, как и у большинства мажореток.
Незадолго до того Эли, отказавшаяся идти убираться в сауну и охотно согласившаяся вместо этого на работу в прачечной, разбудила своим криком весь отель. Страшная весть быстро разлетелась по этажам. Из каждой стиральной машины полицейские извлекли по одному искалеченному, разбухшему от горячей воды телу. Это кошмарное зрелище теперь словно незримо присутствовало перед глазами всех постояльцев отеля.
Бьорн в упор взглянул в мутные, безжизненные глаза своего помощника:
— Йохансен!
— Да, шеф?
— Бурбон. Безо льда.
Йохансен, несколько последних часов не отрывавший глаз от экрана монитора, даже бровью не шевельнул, как будто в таком распоряжении не было ничего необычного.
— А ты сам, кстати, не хочешь? Для бодрости?
— Нет, шеф, я от этого сразу усну. Я всю ночь смотрел видеозаписи.
— И что там?
— Есть одна кассета, — произнес Йохансен с многозначительной интонацией. — Я распорядился, чтобы сделали фотоснимки с нескольких кадров. Но они будут готовы только завтра. А кассету можешь посмотреть, когда захочешь.
— Сначала немного взбодрюсь.
— Ты уверен?
— Уверен.
Йохансен не двинулся с места. Вместо этого он почтительно спросил:
— Это правда, что Крагсет завтра вернется?
Огромное тело Бьорна приподнялось на цыпочках, живот уперся в край оцинкованной стойки. Но его пальцам не удалось дотянуться до бутылки. Йохансен втянул голову в плечи. Бьорн тяжело опустился на пятки:
— Йохансен, давай лучше выйдем на минутку.
Все, кто был в ресторане, провожали их взглядом, пока они не скрылись в кухне. Вскоре оттуда донесся звон разбитой посуды.
Стоя в луже дымящегося кофе, Бьорн держал за воротник помощника, одновременно прижимая его к плите. Голос комиссара грохотал, словно тот говорил из бочки:
— Крагсет когда вернется, тогда и вернется! А пока ты работаешь со мной, напарничек! Если ты не со мной, можешь отправляться на боковую прямо сейчас!
— Нет, все в порядке, шеф, я пока могу обойтись без сна.
— Вот и хорошо. Тогда к делу.
Бьорн отступил на шаг и выпустил воротник инспектора.
— Давай рассказывай, про что кино.
Йохансен выпрямился и заговорил, словно читая сценарий:
— Все спокойно в отеле «Европа»… Но вот какое-то движение в северном крыле… Два часа двадцать восемь минут ночи, жертва выходит из своего номера…
Он замолчал, увидев, что Бьорн его не слушает, а смотрит куда-то вглубь кухни, предостерегающим жестом подняв руку. Йохансен, мгновенно насторожившись, протянул руку к кобуре и шагнул к двери, одновременно повернув голову к начальнику.
— Нет, ничего… мне показалось.
— Тем лучше. На чем я остановился?.. Ах да. Все спокойно в отеле «Европа», и вот…
— Это все я знаю. Я говорю о прошлой ночи, а не о позапрошлой.
— Но я не мог посмотреть вчерашнюю кассету. Ты же сам мне сказал забрать магнитофон в участок…
Бьорн чертыхнулся.
Он направился к двери, две створки которой открывались в обе стороны, потом сделал шаг назад, застегнул куртку и бросил на помощника испепеляющий взгляд со словами:
— Мы здесь на осадном положении, Йохансен. Никого не впускать, никого не выпускать. Министр обещал прислать нам подкрепление. На ночь расставь людей повсюду, хоть у каждого номера! Я не шучу. Еще одно убийство — и ты досрочно отправишься на пенсию. За компанию со мной. — Комиссар с такой силой стукнул кулаком по столу, что ряды бокалов на полках задребезжали. — For Helvete! И чтоб никто не смел тронуть даже волосок на голове Анжелы!
— Успокойся, шеф, — в замешательстве пробормотал инспектор. — Я принесу тебе бурбона…
— Лучше сразу целую бутылку.
— Э-э…
— Организуй мне где-нибудь в зале место для допроса, и каждые пятнадцать минут вызывай нового свидетеля. Сначала девчонок, потом — обслугу.
— Всех в один день?!
— Да.
— Но все вас ждут… там, в холле. И… что я скажу судмедэксперту?
— Ты справишься.
Йохансен невольно приосанился:
— Хорошо, шеф.
— Да, и еще. Мне нужен Здоровяк, чтобы переводил, если я вдруг забуду какое слово.
— Он с утра не появлялся.
— Черт!.. Найди его!
Бьорн уже протянул вперед руки, чтобы распахнуть створки двери, но Йохансен поспешно подошел и прошептал:
— Заодно принесу тебе мятные пастилки…
— Это зачем?
— Чтобы отбить запах спиртного… тебе ведь придется говорить со столькими людьми…
Бьорн поднес ко рту ладони и дохнул. На лице его появилась гримаса отвращения. В благодарность за хорошую идею он слегка хлопнул Йохансена по плечу, отчего тот вылетел через створки обратно в ресторанный зал.
Благодаря этому внезапному явлению инспектора немного ослабло общее напряжение. Йохансен передал подчиненным все распоряжения Бьорна, которые те должны были выполнять, а сам, как и было ему поручено, нашел место для допроса — угол зала, отгороженный искусственными пальмами и дешевым пианино, судя по всему, выполнявшим в основном декоративную функцию. Бьорн решил начинать, не дожидаясь переводчика. Медленно потягивая карамельного цвета алкогольный напиток, он терпеливо выслушивал мажореток, повторяющих примерно одно и то же. Итак, его завтрашний отчет старшему комиссару Крагсету будет предельно краток: все до смерти напутаны, никто ничего не видел, ничего не слышал.
Анжела попыталась приблизиться к Бьорну, но Йохансен вежливо ее отстранил.
— Позвольте мне сказать комиссару нечто важное, инспектор… Мне действительно есть что сказать.
— Я надеюсь…
— Я знаю, кто на той видеокассете…
— И мы тоже знаем — ваша крестница.
— Нет, не в ресторане… я знаю, кто вошел в сауну после меня, точнее, уже после того, как я вышла…
— Нам не известно точно, когда вы вышли. Камера не…
— Вы меня не слушаете. Это не Адриана. Нас всех обманул костюм мажоретки. Это не могла быть она.
Йохансен с трудом удержался от изумленного восклицания, но на всякий случай встал против света, чтобы Анжела не смогла разглядеть его лица. Из всех возможных методов допроса он решил избрать наиболее простой: четкие вопросы для получения столь же четких ответов. Стараясь говорить твердым тоном, исключающим дискуссию, он спросил:
— Итак? Кто же тогда эта другая девушка?
Анжела покачала головой, одновременно пытаясь обойти инспектора:
— Нет, я… позвольте мне поговорить с Бьорном.
Она опустила глаза. Йохансен по-своему истолковал ее смущение и отвернулся.
— Нам нужно поговорить, — нерешительно произнесла Жозетта, остановившись в нескольких шагах от крестной.
Та ответила коротким кивком и, обращаясь к Йохансену, добавила:
— Жозетта — моя крестница… Она очень напутана всем этим… да и кто бы не испугался на ее месте!..
— Спасибо. Кажется, вы ответили на мой вопрос.
Жозетта вышла из зала вместе с остальными мажоретками в сопровождении полицейских, которым было поручено их охранять. Йохансен направился к двери, ведущей в подвал. Решив, что поговорит с Бьорном позже, Анжела, взяв фотоаппарат, последовала за инспектором.
Из-за отсутствия многих работников отеля на своих местах работа медицинских служб оказалась парализована. Снегоочиститель стоял в отсеке гаража, запасных ключей от которого никак не могли найти, поэтому невозможно было убрать огромные сугробы, скрывшие под собой наклонный подъем к гаражам. С проклятиями в адрес местных служащих работники «Скорой» сами вооружились лопатами и принялись раскидывать снег, с трудом удерживая равновесие на наклонной плоскости.
В подвале отеля царил настоящий хаос. Полицейские, закончив первичный осмотр, бесцельно бродили по служебным помещениям, переговариваясь по рации. Никто не решался снова зайти в прачечную, которую между собой уже окрестили «пыточной».
Йохансен, только что спустившийся, направился прямо туда, распорядившись, чтобы никто его не сопровождал. Анжела благоразумно осталась у порога, наблюдая за остальными полицейскими. Затем она сделала несколько снимков: никаких лиц крупным планом, только фигуры в форменной одежде. Затем, убедившись, что никто не обращает на нее внимания, сделала глубокий вдох и проскользнула в прачечную.
У нее сразу же возникло ощущение, что она попала в склеп. Суматоха и беспорядок, какие она наблюдала в соседних помещениях, остались позади; в прачечной царило застывшее безмолвие. Шесть белых полотняных мешков, запятнанных кровью, слишком длинных для своего содержимого, лежали в ряд перед шестью стиральными машинами. Стеклянные иллюминаторы машин были распахнуты, на внешних ободках круглых отверстий также виднелись следы крови.
Анжела пристально изучала эту картину, не в силах отвести взгляд. Затем слегка расслабила пальцы, крепко сжимавшие фотоаппарат, и склонилась над ним — в конце концов, ее присутствие здесь было оправдано только ее работой. Щелчок затвора нарушил жуткую тишину. Анжела невольно всхлипнула, глядя на длинные белые мешки в кровавых пятнах. Потом вспомнила, что Йохансен тоже здесь. Она не сразу его заметила: инспектор сидел на корточках возле сваленного в кучу грязного белья в конце длинного ряда стиральных машин. Невозможно было понять, на что он смотрит, но, судя по его лицу, это было что-то ужасное. Приблизившись, Анжела тоже это увидела: зацепившийся за стальной крючок иллюминатора лоскут человеческой кожи.
Услышав новый щелчок фотоаппарата, Йохансен обернулся, и в его прищуренных глазах мелькнула ярость. Затем инспектор резко выпрямился и направился к двери. У порога он обернулся, судя по всему, удивленный тем, что Анжела не следует за ним.
— Могу я побыть здесь некоторое время? — спросила она.
— Бьорну не стоило бы освобождать вас из-под ареста, — вместо ответа сказал Йохансен. — К счастью, скоро все изменится, уж поверьте мне. Я не знаю, что вы там задумали с вашей крестницей, но я не спущу с вас глаз…
После чего вышел и закрыл за собой дверь.
Чувствуя во рту привкус пыли, Анжела прислонилась спиной к двери. Холодно. Все здесь ужасно холодное, начиная с этой металлической двери, к которой можно примерзнуть… Анжела сделала шаг вперед и глубоко вдохнула влажный воздух прачечной.
Дверь за ее спиной — это железная дверь холодильника.
Она выдохнула воздух, ожидая увидеть облачко пара. Но нет, в окружающей влажной теплоте именно она была самым холодным предметом. Таким же холодным, как содержимое длинных белых мешков…
Анжела думала: «Я пробыла с отцом всего лишь несколько минут. Мне слишком поздно сказали о случившемся. Я приехала так быстро, как только смогла. Ему уже показали, что в холодильнике. Еще один застывший скелет в семейном шкафу… У меня было несколько минут, чтобы подумать вслух обо всем том, о чем я никогда не говорила… Этот холод, этот стылый запах мертвых… Мертвые все похожи, они выглядят так благопристойно, как будто стараются облегчить скорбь своих живых близких… И все одинаково пахнут. Словно лягушки на уроках естествознания… Этот запах отвратительно нейтральный, как будто исходящий из пустоты… И я тоже когда-нибудь умру. И от меня будет исходить этот смрад небытия. Кто будет его вдыхать?.. Несколько минут наедине с холодом, идущим из холодильного шкафа… Наедине с отцом, который больше не отец… И — эта странная кукла из застывшей плоти… Галлюцинация, кратковременное искажение реальности… Драгоценные минуты, чтобы высказать тебе всю свою любовь. Небытие в невесомости. Твое застывшее личико. Замороженный стейк на холодном плиточном полу… Твоя легкая усмешка, словно говорившая мне: „Ты забыла фотоаппарат, сестренка, — ну как же так? Уж сделай последний семейный снимок, хотя бы мысленно. Тогда ты не забудешь меня, когда меня уже не будет рядом. Тебе даже не понадобится делать три дубля. Моргнешь глазом — и готово. Пленка — это ты. Длинная выдержка не потребуется. Твоя чувствительность — твоя свобода. Никакой проявитель не зафиксирует это воспоминание. Отныне тебе придется решать все проблемы самостоятельно. Как взрослой“.
Папа! А ты думаешь о Кристаль? Своей второй дочери? Помнишь, какая она была, застывшая от холода?.. В тот день и меня навсегда окружил ледяной кокон…»
Анжела понимала, откуда шел этот холод. С чего началась эта фобия, всю жизнь преследующая ее. Холод и смерть.
Но она не должна страдать от холода, которого больше нет. Она еще жива. Ей нужно многое сделать. Она должна делать то, чему отец ее научил…
Она положила фотоаппарат на пол и, подойдя к белым мешкам, расстегнула на них «молнии», одну за другой. Ее глазам предстали шесть трупов — с серой, сморщенной и дряблой кожей, словно изжеванные, одни без глаз, другие без лиц. Это было самое невыносимое из всего, что ей доводилось видеть в жизни. Она еле справилась с приступом тошноты. Запах мертвых тел не был отталкивающим — лишь немного неприятным, как запах выстиранного в щелоке белья, которое не слишком хорошо прополоскали.
Затем Анжела подняла фотоаппарат. С трудом сдерживая дрожь в руках, но не в силах сдержать стонов (она прекратила стонать, лишь выйдя из прачечной), она трижды щелкнула кнопкой спуска, даже не глядя в видоискатель. Фотоаппарат она держала в вытянутых руках, как можно дальше от себя, словно он внушал ей отвращение. Она ненавидела себя. Настоящая стервятница…
Ей вдруг захотелось посмотреть на детей. На обычных детей, неважно чьих. Почему она никогда не фотографировала детей?..
Дрожа всем телом, она снова застегнула мешки. Темное небытие таилось где-то здесь, словно в засаде, — она это чувствовала…
Анжела вышла из прачечной и захлопнула за собой дверь. Кажется, полицейских ничуть не удивило ее появление. Те, кто по-прежнему подозревал ее в убийстве мажореток, отвернулись. Остальные вообще не обратили на нее особого внимания. Общая атмосфера в отеле была как в доме с привидениями. Но Анжела знала, что ей предстоит многое сделать и о многом подумать — несмотря на снег, холод и бесконечную ночь.
— Йохансен!
Голос Бьорна разнесся по всем коридорам, и инспектор пошел на зов настолько быстро, насколько позволяло гладкое ковровое покрытие. Комиссар стоял перед одним из широких, во всю стену, ресторанных окон и смотрел на улицу.
Губы Бьорна были влажны от виски, глаза помутнели, но, судя по всему, он действительно взбодрился. Он наблюдал за выгрузкой военных, присланных по распоряжению министра, как тот и обещал. Директор отеля, мертвенно-бледный, в огромной меховой шапке, разговаривал с офицером, жестами показывая, чтобы военные грузовики объехали здание и припарковались на заднем дворе. В это же время наконец подъехали и машины «скорой помощи».
— Цирк!.. — раздраженно проговорил Бьорн.
Потом обернулся в сторону коридора, чтобы снова позвать помощника, но увидел, что тот уже стоит в трех шагах от него и тоже смотрит в окно — видимо, впечатленный количеством людей.
— А, ты уже здесь…
Комиссар замолчал, заметив Анжелу, притаившуюся в зарослях юкки с фотоаппаратом в руках. Бьорн знал, что с такого расстояния она видит в объектив его лицо во всех подробностях. Он попытался напустить на себя небрежно-уверенный вид, одновременно думая: «Никто не знает, рождается ли выражение глаз в самой их глубине или создается мельчайшими, почти незаметными сдвигами лицевых мускулов. Скулы, приподнятые на полмиллиметра, губы, напрягшиеся на четверть секунды, легкая морщинка на лбу, на мгновение появившаяся или, наоборот, разгладившаяся — и вот уже лицо кажется совсем другим… А на самом деле оно все то же…»
— Ну что, Здоровяк приехал? — спросил Бьорн.
— Он еще в пути, — ответил Йохансен.
— В пути? Откуда ж он едет?
— Он вчера вечером повез немецких туристов во Фредрикстад.
— Ты проверил?
— Само собой. Поэтому его и не было сегодня утром. Триста километров туда-обратно, да ночью, да по снегу…
— Я закончил с француженками, немками и нашими. Для допроса остальных мне нужен переводчик.
— Имира вы тоже будете допрашивать?
Оба полицейских повернулись к подошедшей Анжеле.
— Прежде всего он мне нужен как переводчик, чтобы допросить остальных девушек.
— Не забудь про капитана французской команды…
Йохансен, очевидно, произнес эти слова без всякой задней мысли, но для Анжелы они прозвучали как издевка. От Бьорна не укрылось, что его помощник и Анжела переглянулись, и во взгляде одного и другой он заметил вызов.
— Если хочешь, шеф, я сам этим займусь…
Йохансен нервно потер руки, но, заметив неодобрительное выражение лица начальника, сунул их в карманы, — этот жест абсолютно не вязался с его обычной почтительной манерой. Бьорн еще раз взглянул в окно — грузовики в это время объезжали здание — и спросил помощника:
— Кто-нибудь сейчас есть внизу? Надо забрать тела…
— Да, приехал судмедэксперт. Он сказал, что не сможет осмотреть все тела сразу и что ему нужна помощь кого-то из коллег. Воистину, для такого зрелища нужны стальные нервы…
Бьорн поочередно посмотрел на Йохансена и Анжелу. Сам он всячески оттягивал посещение подвала. Все в нем протестовало против новой встречи со смертью. Как уберечь всех этих детей? Как взглянуть на еще одного мертвого ребенка?..
— Присядем на минутку.
Оба его собеседника с готовностью сели; холл в это время постепенно заполнялся людьми в военной форме.
— Итак, вот что нам известно, — официальным тоном начал Бьорн.
Анжела держала фотоаппарат на коленях, одновременно прижимая его снизу к столешнице небольшого круглого столика. Слушая Бьорна, она смотрела на него и видела, как изменилось его лицо. Он уже не был похож на того грозного полицейского, который допрашивал ее за чашкой — точнее, картонным стаканчиком — кофе. Щетина на его щеках и подбородке сейчас была гораздо заметнее, под глазами появились темные круги, взгляд был тревожным. Из-за чего комиссар встревожен? Из-за кого?
— Убийца, — продолжал Бьорн, — каким-то образом выманил девушек из комнат среди ночи, расправился с ними способом, который выдает некую склонность к театральщине, если можно так выразиться, и унес с собой их костюмы. Возможно, мы имеем дело с группой убийц.
Голос Бьорна звучал глухо, как из пещеры. Он откашлялся и посмотрел на собеседников, ожидая их реакции.
— Убить вот так, ради костюмов с блестками… Это полный псих. Сами жертвы не представляли для него никакого интереса. Главными трофеями были костюмы. Какая-то игра? Сколько же вешалок в его гардеробе?..
Анжела сама удивилась, произнеся эти бессвязные фразы. Двое полицейских пристально на нее смотрели.
— Я просто говорю то, что думаю…
— Анжела, твои догадки могут нам помочь. Когда-то ты тоже была мажореткой, и даже капитаном команды, ведь так?
— Что?!
Йохансен устремил на нее изумленный взгляд. Бьорн положил руки на столешницу из фальшивого мрамора и сцепил пальцы. Когда он снова заговорил, его голос был твердым и резким, как раньше.
— Жозетта мне об этом рассказала.
— Это было так давно… — проговорила Анжела. — Я вам уже говорила, все это забыто…
— Девятнадцать лет назад, — уточнил Бьорн.
— В общем-то, это не тайна… Об этом было написано в той газете…
— Анжела, тебе нет необходимости оправдываться. Как я выяснил, ты и твой отец были известными персонами в вашем городке…
— Оставьте моего отца в покое.
Эта фраза щелкнула, как дверь в темную комнату, куда запрещен доступ любым визитерам. Анжела напряглась и побледнела, ее руки сильнее стиснули фотоаппарат. Девятнадцать лет… Она думала, что этот пожар уже давно угас… Йохансен по-прежнему не спускал с нее инквизиторского взгляда. Бьорн протянул руку через стол и положил ей на плечо. Анжела вздрогнула и отстранилась. Глядя на нее с выражением, чем-то напоминавшим родительскую нежность, Бьорн мягко произнес:
— Анжела, нам понадобится твой опыт.
— Ах, вот как, — только и смогла произнести она.
— Ты лучше нас понимаешь, чем живут эти девушки. Тебе нужно будет с ними поговорить. Особенно с Жозеттой. Думаю, она рассказала мне не все. Но тебе она доверяет. И пожалуйста, поделись с нами впечатлениями.
Йохансен, кажется, хотел что-то сказать, но не решался — скорее всего, решил дождаться, пока Бьорн не выложит все карты на стол.
Комиссар так и сделал. Но, против всех ожиданий, последней картой оказалась уже знакомая им фотография убитой итальянки.
— Анжела, я показываю тебе эту фотографию в последний раз. Если ты…
— О, боже мой!.. Он забил ее насмерть… ее собственным жезлом!
Бьорн, удовлетворенный, убрал снимок. Он понял, о чем говорила Анжела.
— На обоих концах жезла закреплены стальные шары, для поддержания равновесия, — добавила она. — Можете мне поверить, комиссар, ими действительно можно серьезно покалечить человека…
Оба полицейских некоторое время размышляли над ее словами.
— Стало быть, орудие убийства принесла сама жертва, — задумчиво сказал Бьорн. — Что и облегчило убийце задачу…
— Этим объясняется и то, почему вмятина на черепе по диаметру не совпадает с камнем, — добавил Йохансен, явно взволнованный.
Анжела поочередно взглянула на обоих мужчин:
— Я поговорю с Жозеттой, если хотите. Но прежде всего вы должны знать, что девушка у двери сауны — та, которую сняла видеокамера, — это она… это не Адриана. Я догадалась по костюму. Я в этом уверена, потому что сама помогла его шить… Это Жозетта. Она солгала мне — не знаю почему, — но я уверена, что она заходила в сауну. Чего я не понимаю, так это того, как я ее не заметила, я ведь была в это время там… Причем вошла незадолго до нее… Поняла, что сауна уже не топится, и почти сразу вышла. Но Жозетту я не видела. Я не понимаю, как могло так получиться, но я говорю вам правду, комиссар.
— Хорошо, хорошо, — успокаивающим тоном произнес Бьорн. — Вот поэтому и нужно, чтобы ты с ней поговорила. Была она в сауне или нет — важный вопрос, но еще важнее узнать, что она собиралась там делать.
Снаружи мелькали синие и красные отблески маячков «скорой помощи». Санитары выносили на носилках последний, шестой белый мешок. Бьорн поднялся:
— Пойду взгляну, что там в подвале.
Оставшись одна, Анжела заменила в фотоаппарате кассету. Она чувствовала себя неуютно, поскольку все же солгала. Солгала сама себе. Она так и не понимала, что произошло тогда в сауне. Не понимала, что творилось с ней самой. Она видела свою умершую сестру, Кристаль… и не видела свою живую крестницу. А Жозетта ее видела? И промолчала, чтобы ее защитить?
Крышка фотоаппарата снова захлопнулась. Последняя пленка. Остальные были в том злополучном чемодане, который улетел на другой конец света. Журналисты советовали ей обязательно взять с собой запас алкоголя, сигарет и пленки, потому что все это в Норвегии безумно дорогое. Если события будут развиваться в том же ключе, то она, пожалуй, и закурит, а то и запьет на пару с Бьорном.
Взглянув в окно, она заметила собственную тень, длинную и плоскую, вытянувшуюся на снегу. По тени из стороны в сторону ходили люди, и Анжеле казалось, что они топчут ее саму, ее заурядную, никому не нужную жизнь. Анжела чувствовала, что готова на все, лишь бы кошмар прекратился. Оказалось, для такого самопожертвования достаточно было, чтобы кто-то вежливо попросил ее о помощи.
Гигантские сугробы тянулись вдоль заснеженной дороги. Деревья, подобно людям, сопротивлялись великой зиме, возвещавшей близкое крушение мира. Снег и вечные льды были его спутниками, он вез их с севера, где, кроме них, не было ничего. Солнце исчезло навсегда. Когда настанут сумерки богов, войны и бедствия потрясут мир. Брат пойдет на брата. Огромные волки побегут по земле, разинув хищную пасть от земли до неба; их глаза и ноздри будут извергать пламя. Один из них проглотит солнце, другой похитит луну. Звезды исчезнут. Земля содрогнется, с корнем выворачивая из себя деревья, обрушивая горы. Корабли, сделанные из ногтей всех умерших, поплывут по водам. Океан поглотит все.
Имир потянулся, так что послышался хруст. За его двухэтажным автобусом осторожно двигалась вереница автомобилей, стараясь ехать по оставленному им следу. Привыкший к невысокой скорости движения, он не испытывал ни малейшего нетерпения. Единственная используемая зимой дорога тянулась вдоль побережья на сотни километров и заканчивалась у фьорда. На берегу, изрезанном многочисленными бухточками, тут и там попадались отдельно стоящие дома, при каждом из которых был собственный мини-порт, сейчас скованный льдом, иногда — деревянный лодочный ангар, окрашенный в красный цвет, а рядом — подъемный или мостовой кран для спуска лодки на воду.
Увидев наконец дорожную стоянку, Имир свернул туда, остановился и вышел из автобуса, чтобы размять ноги.
Когда мимо проследовала длинная цепочка машин, чьи владельцы ехали на работу в Осло, стало тихо — только ветер глухо завывал в кронах гигантских елей и пощелкивал охлаждающийся мотор.
Несмотря на трехдневную щетину, Имир чувствовал, как ветер резко обдувает щеки. Они хорошо знали друг друга, он и этот ветер — то особое движение воздуха, которое предшествует настоящим зимним холодам. Ветер касался щеки, как холодная сталь. Земля, камни, люди и животные — вся природа, живая и неживая, оплакивала этот переход от тепла к морозу. Привычный к холодам от тридцати до сорока градусов ниже нуля — обычное дело на севере, — Имир впивал этот ветер, смаковал его на губах, как поцелуи, чувствуя себя возлюбленным Великой Зимы. Восхищаясь необъятным заснеженным пространством, он слегка сожалел, что не сидит спокойно в тепле маленького деревянного дома, затерянного в снегах… Не то чтобы он устал от этих повторяющихся разъездов, но его угнетала теснота.
Он подумал о старом добром Одине, сражающемся со злыми силами, скачущем впереди всех в своем золотом шлеме, потрясая копьем. Он часто встречал его, когда часами бродил по заснеженной ледяной поверхности озера Янген, сам не зная, куда идет. Гонимый страшным воспоминанием о пожаре, он часто уходил куда глаза глядят — на равнину или в бесконечные лабиринты леса, окаймлявшего равнину. Эти путешествия успокаивали его — лесные пути были куда более простыми и невинными, чем человеческие, на каждом шагу окруженные иллюзиями… Еще несколько лет изнурительной работы — и он выплатит все родительские долги, после чего сможет наконец удалиться от мира…
Сидя на берегу, Имир вновь вспоминал о своем обещании. Огонь с давних пор заставлял его отводить глаза. Лишь холод и снег его умиротворяли. Он мог часами сидеть неподвижно под сенью холодной белизны. Он охотно воображал, как сливается с этой стихией — льдом, снегом, застывшей землей, — становится ее неотъемлемой частью. В нем столько сил, и однако… этот жар и холод, это пустое зеркало, не отражающее лиц… Иногда по ночам он кричал от страха, оставаясь один на острове своей тайны.
«Все это только иллюзия», — по вечерам шептал ему брат в темноте их общей спальни. Бальдр, нежный и всеми любимый, излучающий свет, не по годам разумный, гораздо более подвижный, чем он.
Имиру понадобилось время, чтобы понять, что если на людях родители восхищались его силой, его надежным оберегающим присутствием, то причиной тому был неосознанный стыд. У них родились два мальчика вместо ожидаемых мальчика и девочки. Близнецы росли, и под влиянием жизненных трудностей все больше становилась заметна разница между ними. Здоровяк все больше замыкался в своей роли героя защитника, а его близнец, более мягкий и нежный, с каждым днем становился все менее мужественным. Отвергаемый, хотя и чтимый родителями, Имир довольно рано утратил вкус к чему бы то ни было — в прямом и переносном смысле. Врачи опускали руки перед такой странной нечувствительностью. Мир без вкуса и запаха. Безмолвный и холодный.
Каждую весну, когда вся природа возрождалась заново и наступала пора свадеб, толпы женихов и невест, а также их родственников устремлялись в родительский магазин, пополняя кассу. Родители, в глубине души испытывающие раздражение от такого наплыва клиентов, мало-помалу сворачивали торговлю. В каталогах появлялось все больше хрустальных чаш, хрупких стеклянных миниатюрок с изображениями животных, оправленных в золото, камей и прочих безделушек в таком роде. Так продолжалось до той ночи под Рождество, пока огонь не поглотил эту безвкусную вселенную без остатка.
Имир и Бальдр. Их любовь уцелела под грудами пепла и льда и длилась все эти годы ледяного безмолвия. Любовь близнецов — особое сокровище. Затерянный остров, где обитали два одиночества, остров, которым более сильный из братьев безжалостно правил вдали от остального мира.
Имир смотрел на море, обнимавшее берег распростертыми руками, которые чуть вздрагивали от порывов ветра, швырявшего в них пригоршни снега. Он знал, что легкая белая взвесь заключает в себе мириады крошечных ледяных кристалликов. Каждый из них неповторим. Резкие перемещения этих бессчетных хрустальных звездочек выглядели как миниатюрные белые смерчи. Иногда, скользя по льду на широко расставленных ногах, Имир и Бальдр запутывались в этих длинных вуалях зимы, упиваясь холодом и страхом, что лед проломится под ними, не выдержав веса двух тел.
Слезинки, застывшие на морозе, задержались на его щетине.
По колено утопая в грязном снегу на стоянке, гигант плакал, сам того не замечая. Наконец он напомнил себе, что у него есть цель. Ослабевшая ненадолго пружина снова сжалась. Он поднялся в кабину автобуса, завел мотор и вырулил со стоянки на дорогу, едва различимую во тьме.
Бьорн думал: «Для того чтобы как следует рассмотреть стену, нужно время. Вид стены может доставить не меньше удовольствия, чем красивый пейзаж. На первый взгляд все стены похожи. Нужно смотреть на них с любовью и терпением золотоискателя, просеивающего песок. Это развивает тягу к красоте. Пусть по ним вьется плющ, преодолевая все их неровности, — а мы будем смотреть, утопая в этом блаженном созерцании. Коллективная память требует, чтобы стены были старые, в трещинах и выбоинах, по которым скользят ящерицы… Стены пробуждают эмоции. Кажется, что стены вырастают из прошлого, из незапамятных времен; наши глаза замечают расшатанные камни, которые выступают из них и потихоньку осыпаются в пустоту. Округлый выступ среди ровного пространства… Каждая стена, на которой мы останавливаем взгляд, это будущие руины. Мы стоим перед ними прямо, мы не позволяем им слишком нас зачаровывать. Когда-нибудь мы станцуем на них, с трудом держа равновесие среди их рухнувших зубцов».
Стену, перед которой Бьорн стоял сейчас, он недоверчиво разглядывал уже довольно долго. Ему казалось, что он погрузился в бездумное созерцание, но тут сработал профессиональный навык, и отсутствующий взгляд комиссара оживился. Дыхание его немного участилось, он нервно переступил с ноги на ногу. Глядя на стену прачечной, он представлял себе тени прошлой ночи.
Простая бетонная стена, гладкая, поверхность которой стала пористой от постоянной влажности. Отблеск неонового света казался бликом луны. Бьорн был уверен, что ни стена, ни все помещение не скажут ему ничего особенного. Сцена преступления была лишь игрой театра теней. Сколь бы ужасны ни были эти тени, они являли собой лишь обман воображения.
Бьорн чувствовал, что не должен искать ответ на вопрос «Как?». На это не было времени. Как только нога Крагсета ступит на территорию отеля, он, Бьорн, утратит всю свою власть. У него только один выход — обратиться к самой сути дела и найти ответ на вопрос «Почему?».
Ответить на вопрос «Почему?» означает придать какой-то смысл этим душераздирающим и абсолютно непонятным убийствам. Бьорн по опыту знал, что любой чудовищный поступок имеет под собой прочное непоколебимое основание. Убийство противоестественно. Тем не менее ключ к разгадке лежит не в природе убийства, а в природе того, кто его совершает, утратив равновесие на гребне стены, которой окружено его существование.
Ибо всегда речь идет о стене.
Бьорн тщетно пытался преодолеть путем этих размышлений упадок духа. Вдруг он услышал чьи-то негромкие голоса и обернулся. В дверном проеме столпились тренеры, подталкивая друг друга локтями и не решаясь войти. Некоторые склонили головы в знак скорби перед свершившейся трагедией, другие обводили глазами помещение, словно хотели уловить его атмосферу.
Альбер выглядел менее удрученным, чем все остальные. До сих пор никакие несчастья не затронули французскую команду. Объективно он вел со счетом семь ноль. С сегодняшнего утра его коллеги, до глубины души потрясенные случившимся, смотрели на него с невольным уважением. Но сейчас самым важным было защитить своих подопечных. Не может быть и речи о том, чтобы остаться еще хоть на одну ночь в этом отеле! Альбер собирался потребовать у комиссара, чтобы их всех перевезли в Сторуман — маленький городок, где и должен был проходить чемпионат.
Бьорн стоически выслушал француза, наблюдая за смятением на лице каждого из остальных тренеров, лишь слегка просветлевшем при упоминании о чемпионате. Он уже собирался сказать, что предложенный вариант кажется ему не слишком удачным — ведь Сторуман находится в трехстах километрах к северу от Осло, и на дорогу уйдет в лучшем случае полдня, — как вдруг в его мозгу возник простой и совершенно законный вопрос, который почему-то до сих пор не пришел никому в голову.
Он быстрыми шагами вышел в коридор.
Тренеры осторожно переместились в центр помещения, пристально разглядывая обстановку. Здесь оказалось множество стиральных машин. Мужчины наконец осознали, что находятся в прачечной.
На память ему пришла фраза старого Одина, Древнего Отца, мудрого и понимающего: «Лучше без стеснения задать вопрос, чем, стесняясь, пребывать в неведении».
Старшие классы, голова полна слов и образов, которые учитель поверяет лишь самым лучшим ученикам… Только древние легенды и фантастические существа побуждали Бьорна ходить в школу. Позже, страдая от невнимания одноклассниц, он записал сам себя в усмиренное племя древних великанов. Еще позже, не видя никаких особенных знамений на горизонте собственной судьбы, он решил стать несравненным светочем в изучении того, что сам он называл «маленькие заурядные мифологии». Ему всегда удавалось выявить их даже у самых ограниченных преступников. Вплоть до свидетельствующей о жестоких наклонностях характерной формы основания носа, которую он обнаружил у убийцы собственной дочери, — это была как бы основа персонального мифа этого человека.
Серия убийств, с которой Бьорн столкнулся сейчас, была частью воображаемого узора, воплощавшего в себе маленькую личную мифологию автора (или авторов) преступлений. Один за другим начали появляться отдельные элементы пазла: убитые юные девственницы; похищенные одежды, расшитые золотом; лабиринт коридоров; влажный туман в сауне; подземный грот… Пока Бьорн еще не находил никакого объяснения, не видел связи между этими разрозненными элементами, но ключ к разгадке, комиссар был в этом уверен, таится именно в их совокупности. Его величество Крагсет может действовать собственными методами — на здоровье. Он увидит лишь то, что лежит на поверхности… в длинных белых мешках. Но суть в другом — в той мифической роли, которую играет преступник. Когда миф превосходит реальность, человек должен обладать достаточной силой, чтобы подчинить себе своего внутреннего персонажа — иначе тот выйдет из-под контроля. Победитель на ринге остается только один. Вот его-то и нужно вычислить, пока он не совершит новое преступление.
За фактами скрывается некий смысл, но, тем не менее, прежде всего — факты.
Юные девственницы спускаются в подземный лабиринт, привлеченные некой сияющей химерой…
Нужно расшифровать этот образ, эту маску, эту роль. Вопрос не в том,
— Ты мне веришь, крестная?..
— Конечно…
Анжела и Жозетта сидели на кроватях напротив друг друга, их вытянутые ноги почти соприкасались. С самого начала разговора Анжела чувствовала потребность утешить крестницу, однако по-прежнему держала руки сложенными на коленях. Она ни на секунду не заподозрила, что малышка может быть причастна к убийствам. Но за потоком стенаний и жалоб, которые понемногу начали ее раздражать, явно скрывались умолчания о каких-то маленьких тайнах. Когда девушка наконец замолчала и опустила глаза, Анжела поняла, что та ждет от нее ответной откровенности.
— Что именно твоя мама тебе рассказала?
— О чем? — спросила Жозетта с неискренним удивлением.
— Ну-ка покажи мне ту заметку…
Жозетта растерянно моргнула, потом повернулась к ночному столику.
Анжела стиснула зубы, увидев старую газетную вырезку. Она никогда раньше не читала эту заметку, но событие, о котором в ней говорилось, помнила во всех подробностях. Бремя скорби давило на нее все эти годы. Исчезнет ли оно когда-нибудь?
— Там, в общем-то, никаких деталей… Но теперь все говорят, что ты принесешь нам несчастье… А ты сама как думаешь, мы выиграем кубок?
При одном только упоминании о кубке Анжела в ярости смяла пожелтевший листок. Жозетта, кажется, совсем забыла о недавней гибели семи девушек. Стоявший перед глазами Анжелы образ мертвой, застывшей от холода Кристаль в расшитом костюме мажоретки исчез вместе со скомканной вырезкой.
— Простой пересказ мало о чем говорит, Жозетта…
Она запнулась и с трудом проглотила слюну, словно это было горькое лекарство. Жозетта села по-турецки на край кровати и взяла Анжелу за руки.
— Мне было столько же лет, сколько тебе сейчас…
Жозетта невольно улыбнулась и осторожно расправила заметку, взглядом прося крестную продолжать.
— После ухода матери отец был безутешен… Это продолжалось долгие годы, мы, я и сестра, боялись, что он сойдет с ума… Он постоянно ругал Кристаль, устраивал скандалы из-за пустяков. Мы от него прятались — дом был огромный… Все эти скандалы всегда заканчивались прятками — мы убегали, смеясь во все горло. Когда мы подросли, мы уже ясно видели, что отец не в себе, но мы к нему привыкли, понимаешь?.. Это ему принадлежала идея, чтобы мы стали мажоретками. Мы никогда об этом не думали, нам это казалось какой-то чепухой — но мы на все были готовы, лишь бы он был нами доволен… Отец сделал сотни наших фотографий, почти одинаковых. Надо сказать, что мажоретки-близняшки во главе парадного шествия — это действительно стало сенсацией. Со временем Кристаль стала все больше бояться этой отцовской одержимости… Мы были похожи, но она все же отличалась от меня… была более хрупкой, более уязвимой… может быть, и более красивой. Она и отец ругались перед каждым парадом. Накануне какого-то особо торжественного мероприятия она исчезла.
— Куда?
— Никто не знал. Отец был вне себя от злости. Я промаршировала без нее, в первый и последний раз. Вечером, когда все закончилось, отец окончательно взбесился и начал искать ее по всему дому. Он был уверен, что она где-то спряталась. Я всю ночь ее искала вместе с ним. Это он ее нашел. В холодильном шкафу. Уже застывшую…
— Значит, то, что говорят, правда?
— А что говорят?
— Что она покончила с собой…
— Да нет же! Она просто не смогла открыть дверь изнутри!
— Извини.
— Ничего…
— Поэтому ты с тех пор боишься холода?
— Да, у меня много лет были приступы озноба… И снились кошмары по ночам. А потом это прошло.
— Полностью?
— Теперь твоя очередь рассказывать.
Коленопреклоненный силуэт Бьорна четко вырисовывался в свете лампы, горевшей над запасным выходом. Наклонившись к двери и прижав ухо к замочной скважине, он ловил каждое слово, сказанное в комнате. Услышав смех, он изумился. Кто может смеяться, когда гибнут невинные создания? Подождав несколько минут, пока смех не утих, он постучал.
Дожидаясь, пока ему откроют, он еще раз перебрал трех золотых бабочек. Две их них были нарисованы на рекламных проспектах отеля, на развороте с фотографиями сауны, третья — на квитанции из прачечной. Золотые чернила оставляли блестящие следы на пальцах. Каждое изображение сопровождалось указанием времени и надписью:
You
Den cyllen sommerfugl
Бьорн напевал эту строчку из детской песенки, чтобы немного унять возбуждение. Интуиция привела его к начальному этапу разгадки. Теперь он наконец понял, почему Жозетта отправилась в сауну в тот вечер.
Чувствуя облечение от того, что теперь на нее больше не давит бремя тайны, Жозетта всматривалась в широкое лицо комиссара, который одновременно изучал рисунки и слушал рассказ Анжелы.
Затем Бьорн переключился на Жозетту, даже не пытаясь избавиться от навязчивого мотива песенки, все еще звучавшего в голове. Французская мажоретка была уверена, что она одна получила такое послание, до тех пор, пока Адриана не объявила, что Золотая бабочка выбрала ее. Позапрошлой ночью Жозетта действительно отправилась в сауну, но, услышав чьи-то шаги в коридоре, испугалась и вернулась к себе.
Второе приглашение Золотой бабочки она обнаружила у себя под подушкой. Ее соседка по комнате, насмерть перепуганная, умоляла ее ничего не говорить полиции. С учетом всего случившегося было очевидно, что смертоносное насекомое расширило крут своих адресатов.
Бьорн казался не столько удивленным, сколько заинтригованным.
— Ну, по крайней мере, теперь у нас есть объяснение для ваших позавчерашних ночных прогулок. Теперь мы знаем, что это Жозетта пыталась войти в сауну в три часа ночи. Ты права, Анжела, в ресторане она появилась в три часа пять минут по дороге обратно к себе в номер.
— Ну что ж, тем лучше, — сказала Анжела. — Теперь нужно предупредить всех остальных девушек, чтобы они тут же сообщили вам, если кто-то из них получит очередное послание в том же духе.
— Наоборот, не нужно никому ничего говорить! — возразила Жозетта. — Если Бабочка отправит кому-то очередное послание, можно будет заманить ее саму в ловушку.
— Да, но не забывай, что этот второй гаммельнский крысолов обладает большой силой убеждения, — задумчиво произнес Бьорн. И, убрав сложенные буклеты в карман, добавил:
— Так что одного сачка для бабочек может оказаться недостаточно.
Властный голос, слишком резкий для того, чтобы быть благозвучным, раздавался над головами полицейских, столпившихся в кабинете директора отеля. Каждый невольно приподнимался на цыпочки, чтобы увидеть Крагсета.
Мужчины ростом ниже полутора метров редки в этих широтах. Старший комиссар Крагсет был одним из них. Однако этот бравый полицейский, готовящийся отпраздновать шестидесятилетний юбилей, был блестящим профессионалом. Со дня поступления в полицию он всегда носил серые костюмы одного и того же фасона, — его портной уже привык, что этот клиент, столь необычно сложенный, периодически к нему возвращается. С годами он располнел, отчего стал похож на снеговика: на большой шар туловища был посажен маленький шар головы, окаймленный веерообразной бородой и аккуратно подстриженными седыми волосами. Тонкие и хилые ручки и ножки казались четырьмя спичками, воткнутыми в гигантскую картофелину. Из-за врожденной болезни Крагсет ходил мелкими семенящими шажками. В довершение всего слабое зрение мешало ему различать что-либо на расстоянии дальше полуметра, несмотря на огромные выпуклые очки, из-за которых глаза казались громадными, что усугубляло своеобразие внешнего вида комиссара.
Однако, несмотря на свои многочисленные физические недостатки, Крагсет отлично знал свое дело. Его расследования всегда были тщательны, методичны и необычайно эффективны. Но больше всего удивляло его коллег то, что у него было двое прекрасных и абсолютно здоровых детей и красивая и умная жена, которая каждый день отвозила его на работу в огромном семейном «вольво».
Вскоре Йохансен вышел из кабинета с поручением — разыскать и привести Бьорна как можно скорее. Едва выйдя в холл, инспектор увидел Бьорна, спускавшегося по лестнице в сопровождении француженки фотографа.
— Ну что, Йохансен, дружище, — пророкотал комиссар, явно пребывавший в хорошем расположении духа, — надумал что-нибудь еще?
Инспектор сделал предостерегающий жест, призывая говорить тише, и вполголоса произнес:
— Он уже здесь… Он хочет тебя видеть, немедленно. Он чертовски зол на тебя… Что будем делать?
Бьорн благожелательно посмотрел на него и похлопал по плечу:
— Ну так пойдем к нему, Йохансен, дружище, пойдем! Послушаем, что скажет нам настоящий профессионал… Да, пока я не забыл: есть новости от нашего шофера-полиглота?
— Да, он звонил с бензозаправки, сказал, что задерживается. И что ему нужно будет несколько часов поспать. Он дал координаты другого шофера, на тот случай, если срочно потребуются его услуги.
— Мм… Какой у него адрес?
Йохансен вынул из кармана записную книжку, раскрытую как раз на нужной странице. Рука Бьорна тут же с треском выдрала листок.
Мимо них прошла группа солдат и полицейских: все опустили голову, не осмеливаясь встретиться глазами с Бьорном. Затем, разделившись на тройки — один полицейский и двое солдат, — они направились на посты, определенные для них Крагсетом.
Последний, склонившись над столом, внимательно изучал план отеля и не сразу услышал, как Бьорн с помощником вошли. Затем Крагсет подался немного вперед и, поправив на носу очки, стал методично рассматривать разложенные над планом фотографии, едва не касаясь их носом.
— Ну наконец-то! — воскликнул Бьорн. — Господин старший комиссар!
И с нарочито громким вздохом облегчения опустился в дешевое кресло, заскрипевшее под его весом.
Бородатый гном даже не шелохнулся, лишь наморщил нос, чтобы удержать на нем очки, и несколько секунд пристально смотрел на Бьорна без малейшего признака дружелюбия.
— Мне даже не придется рисовать тебе план — он у тебя перед носом, — весело продолжал Бьорн. — Само собой, это ужасное преступление превосходит все, с чем нам приходилось сталкиваться до сих пор. Но ты, конечно, сумеешь распутать этот клубок. А то у меня руки-крюки… Ну, как твои первые впечатления?
Йохансен удивленно переводил глаза с одного полицейского на другого. Он опасался стычки, но поведение Бьорна его успокоило. Он сел, втайне надеясь, что Крагсет сейчас одним махом разрешит все загадки.
Глаза Крагсета, похожие на большие черные шары за выпуклыми стеклами очков, уставились на Анжелу, стоявшую у самого порога.
— Это она? — спросил он по-французски без тени любезности.
— Французская пресса… Она репортер, — сказал Бьорн, опередив Йохансена, который собирался ответить.
Анжела продемонстрировала фотоаппарат. Взгляд старшего комиссара буквально пригвоздил ее к стене. На протяжении двух-трех секунд у нее было ощущение, что ее просвечивают насквозь, словно рентгеном.
— Хм. Стало быть, ты работаешь рука об руку с подозреваемой, которую велел освободить. Понятно.
— Под мою ответственность.
— У тебя нет никакой ответственности. Официально ты по-прежнему в отставке.
Про себя Анжела возмутилась бесцеремонностью новоприбывшего. На лбу Бьорна вздулась синяя жилка.
— Отведите подозреваемую в ее номер. Я уже распорядился, чтобы этой ночью у каждого номера стоял охранник. Ни одного убийства здесь больше не совершится.
— Тренеры команд предлагают, чтобы всех отвезли в Сторуман… — нерешительно сказал Йохансен.
— С чего вдруг? Этим господам захотелось экскурсий?
— Нет, именно там будут проходить соревнования…
— Понимаю, понимаю… Да, конечно, там будет легче обеспечить их безопасность.
— Вот и я говорю: не такая уж глупая идея, — облегченно кивнув, сказал Йохансен.
— Мы над этим подумаем. Я приму решение, когда еще раз всех допрошу. На данный момент никому не разрешается покинуть Норвегию. Я хочу, чтобы все свидетели были под рукой. Хотя, может быть, Бьорн, ты уже вытряс из них что-нибудь стоящее?
Анжела вздрогнула, увидев, что Бьорн полез в карман. Он вынул оттуда три приглашения Золотой бабочки и протянул старшему комиссару:
— Ну уж не знаю, стоящее или нет…
Крагсет с жадностью схватил добычу. Вертя буклеты маленькими пальчиками, он бормотал:
— Золотая бабочка… Так-так… Бабочка. Золотая. Приглашения. Это приглашения… Эти девушки отправились на свидание… Так, теперь понятно…
— А это что? Снимки с видеокадров? — спросил Бьорн, указывая на фотографии, лежавшие на столе. Он надеялся, что Крагсет позволит ему на них взглянуть.
— Да.
— Есть что-нибудь интересное?
— Поучительное.
Бьорн указал на заметки и разноцветные стрелки на плане отеля и спросил:
— Стало быть, Йохансен восстановил для тебя хронологию событий?
— Да, это оказалось не так уж трудно… учитывая отметки на магнитных картах, фотографии и свидетельские показания… Так. Значит, вот что я об этом думаю, Бьорн. Жертва первой вышла из своего номера, но мы не знаем, в какое время она вошла в сауну. Где она была? С кем? Почему? Загадка… Если только…
Он подтолкнул снимки по направлению к Бьорну и продолжал:
— Как я уже говорил, мы не знаем, в котором часу жертва вошла в сауну. Мы спутали ее с юной француженкой, Жозеттой. Вполне понятная ошибка, ведь все костюмы похожи… Но итальянка на двенадцать сантиметров выше — я велел измерить длину огнетушителя, укрепленного на стене, вот, видите?.. Адриана заслонила бы его целиком… На фотографии Жозетта. Судя по всему, она зашла в сауну и сразу вышла — вероятно, испугалась. Вы также обманулись по поводу ее пребывания в ресторане. На пленке не видно лица… Что же касается вашей протеже, фотографа, которая на тот момент уже была в сауне, я не знаю, говорила ли она вам, что она там делала вдвоем со своей крестницей… либо в компании шофера, Имира. Тот факт, что она провела с ним ночь у себя в номере, не исключает того, что они вместе вышли из ее номера в два часа тридцать пять минут. Серьезный прокол с установлением времени смерти… Но как бы то ни было…
Наслаждаясь произведенным эффектом, Крагсет переводил глаза с лица одного изумленного коллеги на лицо другого.
— Если вы внимательно вглядитесь в этот снимок, то увидите на нем жертву…
Это был снимок с кадра, на котором значилось время: 2.40. Дело происходило в маленьком салоне, где в витрине стоял кубок. Видя, что попытки Бьорна что-либо разглядеть тщетны, Крагсет протянул ему большую лупу.
— Витрина… — подсказал он.
Наконец Бьорн смог разглядеть что-то еще помимо золотых отблесков на стекле. Да, перед его глазами был смутный силуэт мажоретки.
— Значит, вот где это произошло, — пробормотал Бьорн. — Вот где он назначил ей встречу…
— Ну да, старина Бьорн, теперь ты пришел к тому же выводу, что и я. Убийство произошло в салоне, перед витриной с кубком. После этого убийца перенес тело жертвы в сауну, чтобы еще несколькими ударами размозжить ей голову… Так, с этим разобрались. Насчет прошлой ночи пока не могу ничего сказать — я еще не видел пленку.
Крагсет замолчал. Его мясистые губы слегка причмокивали, будто он смаковал хорошее вино. Йохансен был в восторге, ему хотелось аплодировать. Бьорн по-прежнему разглядывал фотографию, исподлобья поглядывая на этого мини-тролля, старшего комиссара, который погрузился в изучение посланий от Золотой бабочки. Лицо Крагсета было неподвижным, лишь глаза бегали за стеклами очков. Наконец он сложил бумаги и сунул их в папку.
— Это никакие не бабочки. Это руны! — объявил старший комиссар.
По застывшему лицу Бьорна Анжела поняла, что маленький человечек раскрыл некий ключевой момент в расследовании.
— Теоретически, — продолжал тот, — древний нордический алфавит включал в себя двадцать четыре руны. Вот эти две действительно похожи на бабочек. Если память мне не изменяет, одна из них символизирует человека, а другая — день, дневной свет…[14]
Бьорн кивнул с невольным уважением.
— Ну что ж, я вижу, расследование в надежных руках, — сказал он. — Стало быть, я могу… возвращаться домой.
Крагсет обогнул стол и прислонился к нему спиной.
— Можешь, — сказал он.
Бьорн решил не затягивать прощание. Он слегка прищелкнул языком и вышел, не глядя на Анжелу.
— Пьяница, — сквозь зубы произнес Крагсет.
И указал подбородком на француженку своему коллеге. Йохансен хотел было схватить ее за руку, но удержался и лишь вежливо попросил следовать за ним. Перед тем как выйти, Анжела обернулась к гному у стола и слегка приподняла фотоаппарат:
— Фото?..
Захваченный врасплох, Крагсет выпрямился и на шаг отступил от стола — теперь он лишь опирался рукой на столешницу. Анжела присела на корточки. Она сделала три недодержанных снимка. В этом безликом кабинете, стены которого были увешаны планами и схемами, маленькая коренастая фигурка инспектора совершенно затерялась — лишь сверкали серебряные очки на носу. Это будет самое яркое пятно на фотографии…
— Спасибо, комиссар.
Когда Анжела и Йохансен выходили, Крагсет по-прежнему стоял у стола, замерев в той же позе и слегка порозовев от смущения.
Они нагнали Бьорна уже в холле.
— Ну что, Йохансен, теперь вся ответственность ложится на тебя, — сказал тот. — Ничего, ты справишься.
Йохансен остановился и нажал кнопку рации, нерешительно глядя на Бьорна:
— Шеф, а ты это знал?.. Про руны…
Рация затрещала, и на инспектора обрушился град вопросов со всех концов отеля.
— Давай распоряжайся. — Бьорн хмыкнул. — Не беспокойся обо мне.
Йохансен в нерешительности отпустил кнопку. Плечи Бьорна поникли. После этих двух ужасных дней Йохансен не мог не восхищаться профессиональными навыками комиссара. Алкоголь их не притупил. Йохансен чувствовал, что отстранение Бьорна от работы скажется на расследовании не лучшим образом. Крагсет, несмотря на весь свой опыт и успешную деятельность, мог утонуть в водовороте этих многочисленных убийств. Однако разум инспектора, а также его неуклонная привычка следовать правилам и соблюдать субординацию требовали от него держаться от Бьорна на расстоянии. Итак, он снова нажал на кнопку рации и принялся отдавать распоряжения.
Бьорн положил одну руку ему на плечо, а другой взял за руку Анжелу:
— Я о ней позабочусь.
Некогда населенная всевластными торговцами, которые диктовали свои правила всему миру, ныне эта область замкнулась в себе. Здешние люди жили мирно, в условиях относительной протекционистской автаркии. Нефтяные танкеры, бороздившие Северное море, не имели ничего общего с древними драккарами. Вдоль берегов горели огромные нефтяные факелы, озарявшие морскую гладь. Эти далекие огни, равнодушные к штормам, успокаивали викинговскую душу современного жителя. Однако дома на побережье по-прежнему были деревянными. Нередки были случаи, когда пламя пожирало один или два из них. Из поколения в поколение передавались воспоминания об охваченном пламенем Бергене. Но каждый раз на пепелище старых домов возводились новые постройки — гордыня людей средневековой Ганзы по-прежнему была жива.
Предки близнецов владели половиной одной из улиц этого города-лабиринта, горделиво возвышавшегося над побережьем. На протяжении веков следующие поколения перебирались все ближе к югу, много раз начиная все с нуля. Наконец семья обосновалась на краю огромной портовой зоны Осло — как можно дальше от запахов рыбы. Дом был построен в точности по образцу тех, что строились в Бергене: в той его части, что была обращена к набережной, располагалась торговая лавка, впоследствии превратившаяся в магазин для новобрачных, — с узким фасадом и высокой остроконечной крышей, стиснутая между двумя хозяйственными пристройками. Сразу за этим строением с прямыми безыскусными очертаниями начиналось маленькое деревянное королевство семьи: анфилада мастерских, галереи, витые лестницы и резные балкончики, за которыми располагались небольшие жилые комнаты. На протяжении десятилетий дом обрастал многочисленными пристройками, с трудом удерживаясь в границах прилегающей к нему улицы; над последним этажом оба непомерно разросшихся фасада смыкались. Стоя рядом с домом на улице и запрокинув голову, можно было увидеть странную, абсолютно искаженную перспективу.
Такая на первый взгляд хаотичная планировка отражала старинные ганзейские традиции. В носовой части этого неподвижного корабля, над складами, располагалась большая зала с обеденным столом, стоявшим у окна — чтобы глава семьи мог наблюдать за погрузкой и выгрузкой товара и во время еды. За ней располагались жилые комнаты и счетоводческие конторы; дальше начинались мастерские, в которых рабочие день и ночь разбирали, сортировали, паковали, заворачивали разнообразные товары.
После пожара, уничтожившего дом почти полностью, Имир жил в единственной уцелевшей его части, самой отдаленной — там, где некогда располагались мастерские. Здесь пахло древесным углем и плесенью. Груды коробок с уцелевшим товаром отделяли его от руин магазина. Все эти годы у него не хватало духа разобрать эти коробки и посмотреть, что внутри. Разве что иногда он наугад открывал одну из них, уже начинавшую потихоньку разваливаться. Обычно там оказывался какой-нибудь полусгнивший хлам или осколки. Если Имир находил какую-нибудь уцелевшую безделушку, он очищал ее от пыли и ставил на один из высоких, наполовину обугленных стеллажей. Когда полуночное солнце проникало сквозь жалюзи, освещая эту разрозненную коллекцию, Имиру казалось, что она явилась сюда из какого-то его полузабытого детского сна. С каждым днем все больше пыли оседало на изысканных вазах, покрытых затейливыми узорами, и абстрактных статуэтках из дутого стекла.
Анжела старательно ставила ноги в следы Бьорна, которые были в два раза шире и длиннее, чем ее собственные. Двухэтажный автобус Имира стоял на некотором расстоянии от дома, на набережной, в таком месте, где ему было бы легко развернуться. Желтый «мерседес» Бьорна, припаркованный недалеко от автобуса, выглядел совершенно неуместно посреди пейзажа, который без преувеличения можно было бы назвать постапокалипсическим: обугленные развалины наполовину сгоревшего дома, рухнувшие почерневшие балки, занесенные снегом, перед входом в наименее поврежденную часть… Свежие следы Имира вели к двери.
Бьорн и Анжела вошли в длинное узкое помещение, пропитанное запахом отсыревшего дерева. Узкие лестницы с крутыми ступеньками поднимались вверх и исчезали в потолке из неровных досок. В конце этого коридора была толстая, но трухлявая деревянная дверь, на которой еще уцелели остатки вывески. В качестве дверной ручки был приспособлен крюк от погрузочного контейнера.
Бьорн провел кончиком пальца по ряду позолоченных цилиндрических колокольчиков над дверью бывшего магазина и улыбнулся:
— У него даже звонок есть…
От его прикосновения колокольчики мелодично зазвенели. Звуки были высокими и чистыми, долго не смолкавшими, словно переливающимися в воздухе. Но никто не появился.
Бьорн толкнул дверь.
— Вы уверены? — спросила Анжела.
— Закрытые двери существуют для того, чтобы их открывали.
Войдя, они невольно замерли от изумления: перед ними был настоящий домашний музей Имира. Сотни стеклянных зверушек, ваз, камей, резных статуэток, украшений из позолоченной или серебристой проволоки… Бьорн едва осмеливался пошевелиться среди всего этого хрупкого великолепия. Дверь все еще оставалась открытой, и голубоватый сумеречный свет озарял ряды безделушек, отчего они будто светились изнутри. Анжела пожалела о том, что фотоаппарат остался в машине. Бьорн тем временем двинулся вперед между рядами стеллажей, и она последовала за ним, привлеченная, как и он, равномерными звуками глубокого дыхания.
Имир спал на скамье, в нише, похожей на альков, подложив свернутую дубленку под голову и плечи, фактически полусидя. Длинные волосы падали на плечи, обрамляя лицо, совершенно преображенное сном. Он казался большим ребенком, погруженным в волшебные грезы.
— Что нам делать? — прошептала Анжела. — Он спит… Мы наверняка не имели права… О!..
Не удержавшись, она осторожно вынула из раскрытой картонной коробки прозрачный стеклянный шар и поднесла к лицу. Этот шар немного походил на шар из ее собственной коллекции. В центре его было что-то вроде блестящей золотой паутинки, окутывающей стайку крошечных воздушных пузырьков: словно дыхание ангела, пойманное в сети мороза. Анжела подумала, что уже очень давно не видела такой очаровательной вещицы.
Она осторожно положила шар обратно в коробку к другим безделушкам. Раздался тихий стеклянный звон.
Имир открыл глаза.
Анжела быстро отдернула руку, словно застигнутая на месте преступления.
Бьорн сел на низкий табурет, спокойно разглядывая Имира. Тот потянулся и сел на скамье. Он выглядел измученным. В переходном состоянии от сна к бодрствованию черты лица казались резкими, глаза — запавшими. Но, судя по всему, он совсем не удивился, увидев в своей берлоге незваных гостей. Он взглянул на открытую дверь, потом перевел глаза на Бьорна, давая понять, что не возмущен незаконным вторжением. Затем бегло взглянул на коробку с безделушками. Анжела уже отошла в сторону, но он заговорщицки ей улыбнулся:
— Они тебе нравятся?
Анжела почувствовала, что краснеет.
— Возьми что хочешь, — предложил Имир.
Она машинально пробормотала что-то в знак благодарности и приблизилась к Бьорну. Имир встал. Его тень накрыла набор бокалов для шампанского.
— Kaffe?
Он резко повернулся, толкнул ногой низкую дверь и, почти наполовину согнувшись, скрылся за ней. Звяканье посуды указывало на то, что маленькая комнатка за дверью, прежде, скорее всего, служившая подсобным помещением при мастерской, теперь использовалась как кухня.
— Входи, если хочешь, комиссар.
Бьорн не заставил просить себя дважды. Его массивная фигура полностью закрыла дверной проем, и на секунду Анжеле показалось, что он сейчас застрянет, но этого не случилось. Сама она осталась у порога.
Прихлебывая кофе из необыкновенно изящной фарфоровой чашки, она наблюдала любопытную сцену: два гиганта беседовали, сидя напротив друг друга за столом, на деревянных скамьях, стоявших у противоположных стен. Как будто двое взрослых решили обосноваться в игровом домике для детей.
Анжела не понимала ни слова из их разговора, но не чувствовала себя оставленной без внимания: Имир время от времени бросал на нее успокаивающий взгляд и дважды поднимался, чтобы подлить ей кофе.
Разговор оставался спокойным до самого конца. Бьорн задавал вопросы, Имир на них отвечал, и его ответы, кажется, удовлетворяли полицейского. Но под конец, когда Бьорн одним глотком допил остававшийся в чашке кофе и уже собирался подняться, Имир положил руку на руку комиссара и ровным голосом произнес какую-то фразу, которая, судя по всему, слегка нарушила умиротворенное состояние последнего. Бьорн встал и сделал Анжеле знак, что они уходят. Имир остался сидеть. Вид у него был слегка расстроенный.
Перед тем как выйти, Анжела невольно шагнула к Имиру — ей очень хотелось взять его за руку. Бьорн, обернувшись, наблюдал за ними. Анжела спросила, можно ли ей будет прийти еще раз с фотоаппаратом, чтобы поснимать безделушки и сделать портрет хозяина. Имир, внимательно посмотрев на нее, ответил:
— Приходи завтра вечером. Я приготовлю настоящий норвежский обед… — Затем перевел взгляд на Бьорна и добавил: — Конечно, если твой друг комиссар не возражает…
Слово «друг» было произнесено с легкой нотой ревности. Не обращая внимания на эти слова, Бьорн слегка поднялся на цыпочки, разглядывая стопку старых каталогов. Потом он взял один из них и, не открывая, сдул с него пыль, а затем осторожно понюхал, словно хотел ощутить уже знакомый запах.
— Я с женой тоже заказывал безделушки к свадьбе у твоих родителей…
Он произнес эти слова, не отрывая глаз от обложки каталога. Имир взглянул на комиссара с сочувствием:
— Можешь его взять. Для меня все это уже не воспоминания — просто предметы.
Бьорн поблагодарил.
Бьорн и Анжела сели в «мерседес». Имир проводил их до набережной и подождал, пока машина тронется с места. Анжела чувствовала себя девчонкой, которую отец приехал забирать со свидания с парнем из старшего класса.
Они не сразу начали разговор. «Мерседес» проехал мимо освещенной витрины с плюшевыми игрушками, которые, казалось, смотрят автомобилю вслед. При виде них Анжела вспомнила о своем желании увидеть лося, настоящего, перед тем как вернуться во Францию. Обычная детская мечта… Пусть будет хотя бы маленькая радость — проблеск света в сумраке этого злополучного путешествия… Стоя перед огромным животным, она бы протянула руку и погладила его… Это желание контакта самого по себе, а не ради того, чтобы запечатлеть его на пленке и фотобумаге, было для нее совершенно новым.
До этого она едва обращала внимания на улицы Осло. Но сегодня вечером окружающий мир, скованный морозом, казался ей сказочным, совершенно не похожим на все то, что она видела раньше. Если бы ее отец был великим фотографом, она бы путешествовала вместе с ним по всему свету. Может быть, тогда она обрела бы некое «планетарное сознание»? И сейчас чувствовала бы себя гораздо уютнее в этой холодной стране?.. Почти все города похожи друг на друга и при этом различны. Люди — на них она насмотрелась; автомобили — она знала, что это такое; деревья, дома, птицы, собаки, фонари, тротуары, окна, магазины, полицейские, лодки, рестораны, площади, парковки, афиши… Очень немногие объекты выделяются на общем одинаковом фоне городов. Даже при небольшом наборе ориентиров можно довольно быстро освоиться в любом городе. Зато природа, в отличие от них, повсюду разная. Может быть, стоит попутешествовать, чтобы стать более человечной? Анжела ощущала себя домоседкой-ксенофобкой, относящейся к любому чужаку с настороженностью и пренебрежением. Может быть, ее цинизм был следствием того, что она повернулась к остальному миру спиной? Однако мечта увидеть живого лося постепенно превращалось для нее в навязчивую идею… Может быть, в ее груди дремлет страсть к путешествиям? Лихорадочная фотоохота за банальными, в сущности, событиями на протяжении многих лет создала для нее некую защитную оболочку из нескольких привычных закольцованных маршрутов, в границах которых происходила повседневная жизнь человеческого муравейника. Круг за кругом его обитатели проходили свое существование, определяемое, по сути, всего одной мотивацией — стремлением к покою или, напротив, к движению.
Она думала: «Может быть, я тоже всего лишь снимок, двухмерное существо? Пиковая дама, побитая в неудачной игре?.. Может быть, весь мир — это огромный карточный стол, за которым играют невидимые гиганты? В игру наподобие покера… Отец, я помню, играл в покер… Иногда по утрам он выглядел таким мрачным, сидел, уткнувшись носом в чашку, потому что накануне проиграл… Может быть, я всего лишь карта? Но в какой игре? И когда она закончится? Плоский мир на зеленом сукне… А тут все белое. Этот оцепеневший мир, ожидающий весны, похож на какой-то диснеевский мультфильм… Я и сама — плоский мультяшный персонаж, карта, мечтающая встретить Алису… Поэтому я и занимаюсь фотографией! Поэтому я и собираю целые коробки снимков, как отец, погребенный под грудами фотографий… Могла бы я жить счастливо? С кучей детей? Мираж… Невозможно сделать фотографию без света. Но, черт возьми, что такое свет? Свет тебе не принадлежит. Тень тебе угрожает. Может быть, достаточно всего лишь открыть глаза пошире и смотреть не только вглубь себя?..»
— Я отвезу тебя в отель.
Голос Бьорна мгновенно смел карточный домик ее мыслей, и они беспорядочно закружились в голове. Новая сдача, новый прикуп, — может быть, на этот раз ей больше повезет?
Они въехали в исторический центр Осло с его ровными улочками, пересекающимися под прямым углом. Все дома, большие и маленькие, были деревянными. Анжела заметила, что горизонтальные доски находят одна на другую: точно так же в старину строились драккары. Затем «мерседес» выехал на площадь, по форме напоминающую луну в третьей четверти, — оставшуюся четверть занимала ратуша. Это было мощное квадратное строение из красного кирпича, непропорционально огромное на фоне разноцветных деревянных домиков, тень которого покрывала почти всю площадь Фритьофа Нансена. По обе стороны широкой парадной лестницы стояли серебристые скульптуры лебедей высотой в несколько метров.
Желтый «мерседес» медленно двигался по узким проездам среди пешеходных зон. Анжела вспомнила, что сегодня суббота, заметив небольшую группу людей — это были радостные молодожены и их спутники — на ступеньках, ведущих к гигантским резным дверям. Вместо белого платья с фатой на невесте был национальный костюм; все остальные также были одеты в народные костюмы разных регионов. Мужчины в кожаных штанах до колен, кажется, совсем не чувствовали холода. Издалека компания напомнила Анжеле фигурки для вырезания, которые она собирала в детстве. В своих длинных пышных юбках, корсажах и облегающих куртках из красной и зеленой шерсти, расшитых золотом, с кружевными воротниками, женщины немного напоминали австриек. Слышались щелчки фотоаппаратов, мелькали вспышки, свет которых отражался в металлических лапах лебедей. Наконец «мерседес» выехал на набережную и поехал вдоль статуй рабочих с горделиво вскинутой головой — можно было подумать, что они привезены из соседней России, отделенной от Норвегии лишь неширокой полосой северных лесов.
Несколько кораблей, построенных еще в прошлые века, и среди них — роскошный трехмачтовик, стоящий на якоре под крепостными стенами, придавали порту вид старинной гравюры. Следуя вдоль берега, «мерседес» довольно быстро выехал за пределы города и направился к западу. Вскоре Анжела стала узнавать дорогу, ведущую к отелю. Только тогда Бьорн заговорил:
— Остерегайся Крагсета. Его вид вызывает жалость, но сам он ни к кому ее не испытывает. Это один из его принципов. Весь мир изначально виновен в его глазах. Если бы он мог, то поставил бы решетку на каждую дверь. Он не терзает себя лишними сомнениями, соображает быстро и терпеть не может, когда ему противоречат. Взглянув ему в глаза, ты увидишь…
— Вы его не любите… А как же вы сами? Вас больше здесь не будет?
— Ты меня не увидишь, но я буду поблизости.
— Смотрите на дорогу!
Бьорн повернулся и прибавил газу. «Мерседес» вильнул. Анжела осторожно коснулась запястья комиссара. Тот резко вывернул руль, «Мерседес» задел бампером плотный снег, скопившийся между двумя автомобилями, припаркованными вдоль тротуара, и поехал прямо.
— Думаете, я не должна снова к нему ехать?
— Я ничего не думаю.
— Мне это нужно для репортажа.
— Угу…
Во время поездки у Анжелы возникло такое ощущение, что она уже много раз ездила вместе с Бьорном в его машине. Анжела говорила себе, что эта дорога, должно быть, выглядит гораздо более живописно весной, когда природа, освобожденная от ледяных оков, наконец расцветает — день ото дня все более пышным цветом.
— Кто же отвезет меня в город завтра вечером, если вас не будет?..
— Просто вызовешь такси-глиссер. В нем не так удобно, как в машине, зато быстрее.
«Мерседес» замедлил ход. Бросив слегка раздраженный взгляд в направлении фьорда, комиссар повел плечами и выключил мотор.
— Я могу у вас кое-что спросить? — сказала Анжела, повернувшись к Бьорну.
— Мм…
— О чем вы недавно говорили с Имиром?
— Ни о чем таком, что могло бы нам помочь… В данный момент.
Это «в данный момент» создавало простор для всевозможных догадок. Бьорн продолжал:
— Он сказал мне вот что: «Я знаю, что ты как я. Мы оба все потеряли. Ты готов на все. После катастрофы думаешь, что остался один… но на самом деле все со всем не так. Те, кто умер, часто остаются самой живой частью нас самих. А самое живучее в нас — это наше детство».
Распрощавшись с комиссаром, Анжела еще какое-то время стояла на парковке, глядя вслед «мерседесу», похожему на гигантского желтого скарабея, и чувствуя, как в душе нарастает нездоровое любопытство. Дежавю? Нет, скорее зрелище, которого она никогда больше не увидит. Отогнав эту неприятную мысль, она потянулась за фотоаппаратом, но опоздала сделать снимок — Бьорн уже отъехал слишком далеко.
В холле стояла тишина. Двое военных в форме защитного цвета без улыбки взглянули на Анжелу. Она с трудом могла вообразить, что для них она — одна из девчонок, которых им поручено охранять. Пропуск они не спросили, да это ничего бы и не дало: здесь, как и в других местах, Анжела никогда не вставляла магнитную карту в считывающее устройство, когда на время покидала отель. Она терпеть не могла эту бесполезную условность — ведь у горничных были ключи от всех номеров. Не говоря уже о том, что ее страшно раздражала необходимость отчитываться в своих приходах и уходах.
Анжела поднялась к себе, по пути никого не встретив, — лишь изредка до нее доносились из-за дверей возбужденные голоса. Войдя в номер, она не раздеваясь рухнула на кровать, идеально застеленную — еще одно раздражающее благодеяние со стороны персонала, который словно хотел стереть все следы ее присутствия. Обычно она всегда сама застилала кровать.
Анжела пристально разглядывала стены и потолок, однако не увидела на них ни следа зловещих теней. Занавески были распахнуты — но куда подевались солнце и луна? Где небо? Пространство за окном казалось абсолютно безжизненным. В коридоре послышались торопливые шаги. Должно быть, это неумолимый Крагсет идет по следу… Анжела протянула руку к ночному столику и взяла телевизионный пульт. Интересно, что показывают по ящику в этой стране?
Говорили, разумеется, по-норвежски. На фоне разноцветных декораций ведущие новостных программ, безукоризненно причесанные, задавали вопросы гостям или вызывали на связь корреспондентов. Внезапно в кадре появился отель «Европа» — Анжела сразу узнала его унылый фасад. Некто Йорген Как-Бишь-Его говорил об ужасной драме, разыгравшейся в этих стенах. Затем появились машины «скорой помощи», едва различимые в темноте. Потом замелькали любительские кадры, при виде которых Анжела не удержалась от безрадостного смеха: мажоретки, шествующие по улицам мимо деревянных домов. Под летним солнцем норвежские улицы выглядели гораздо живописнее, чем сейчас. Одновременно в углу экрана одна за другой появлялись фотографии — полудетские лица семи погибших мажореток. Анжела приподнялась и подвинулась к краю кровати, чувствуя, как по коже пробегают мурашки от этой мрачной фотосессии. Но она не могла оторваться от этих лиц — ей казалось, что глаза мажореток в упор смотрят на нее с той стороны экрана.
Появилась очередная заставка: смутный силуэт на фоне огромного ярко-красного вопросительного знака. Слезы хлынули из глаз Анжелы еще раньше, чем она осознала, что плачет. Они текли, словно подземные воды, вырвавшиеся на поверхность. Сквозь слезы Анжела снова взглянула на экран, где теперь была карта Норвегии с ярко выделенным на ней городком Сторуман. Он оказался гораздо севернее Осло. Когда начался сюжет, можно было обо всем догадаться и без перевода. Стоя перед толпой жителей городка, местный метеоролог, веселый краснощекий норвежец, держал перед собой дымящийся котелок с горячей водой. Когда толпа хором досчитала до трех, он выплеснул воду, которая мгновенно замерзла прямо в воздухе, и образовавшийся лед разбился на мелкие осколки, ударившись о ступеньки лестницы.
Анжела выключила телевизор, положила пульт на прежнее место и свернулась клубком под одеялом.
Для Бьорна перелет на самолете всегда был нелегким делом. За все годы работы он пользовался этим видом транспорта лишь несколько раз, по особо срочным делам. После возвращения на родину с женой он предпочитал поезда и пароходы — возможно, потому, что ему нравилось видеть, как меняются пейзажи вдоль железнодорожных путей или берегов. В последний раз, когда ему довелось совершить авиапутешествие, он сначала выпил двенадцать бутылок пива в аэропорту, а потом еще маленькую сувенирную бутылочку виски из тех, что бесплатно раздавали в самолете. После этого, с трудом поместившись в узкое кресло (и с двух сторон стиснутый соседями), он почувствовал себя так плохо, что перелет превратился в настоящий кошмар. Лихорадочная тревога полностью лишила его силы воли. Каждая воздушная яма была словно удар кулаком под дых. Туалет в самолете был слишком тесным для его габаритов, так что Бьорну пришлось, позабыв всякое самолюбие, закончить вояж, стоя на коленях над унитазом, причем задняя часть тела комиссара, выпиравшая наружу, заблокировала дверь кабины пилотов. Запах рвоты быстро преобразил сочувственные улыбки пассажиров в брезгливые гримасы, и Бьорн сошел с трапа, ощущая всеобщее презрение.
Несмотря на то что с тех пор миновало пятнадцать лет, решение лететь в Берген мгновенно вызвало у Бьорна давнишнее ощущение стыда — омерзительное, как привкус рвоты во рту. Он торопливо побросал вещи в сумку и приехал в аэропорт незадолго до вылета, чтобы не было искушения заглянуть в бар.
Слова Здоровяка не выходили у него из головы.
К счастью, небо было безоблачным, а самолет — наполовину пустым, так что можно было сесть куда угодно. Расположившись с комфортом, Бьорн почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы перенести полет. Стюардессы наперебой одаривали пассажиров улыбками, в иллюминаторы лился холодный лунный свет. Полет занял около часа и прошел совершенно спокойно. Бьорн выпил несколько чашек кофе, глядя в иллюминатор. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась заснеженная равнина, похожая на громадный круг белого ноздреватого домашнего сыра; кромка лесов походила на бороду, окаймляющую старое морщинистое лицо. Только посадка была не слишком мягкой — Бьорну показалось, что он сейчас вылетит из кресла, сорвав ремни, но все обошлось. На этот раз он сошел с трапа достойно, под аплодисменты членов экипажа. Сегодня же вечером он снова с ними увидится, когда полетит обратно.
В Бергене было намного холоднее, чем в Осло. Акватория порта, гораздо более внушительного, чем в столице, была полностью скована льдом. На оконечностях бухты ветром намело целые горы снега. Разноцветные фасады старинных домов, тянувшихся вдоль набережной, выделялись яркими пятнами даже на фоне темного неба. Повторяя про себя адрес колледжа, Бьорн следовал по маршруту, который мысленно начертил еще в самолете. Он без колебаний углубился в деревянный лабиринт улочек старого Бергена. Постепенно он поднимался вверх по склону, на вершине которого располагались наиболее престижные жилые кварталы. Наконец, выйдя на небольшую площадь, он увидел на противоположной ее стороне пансион Святой Марии.
Решетки на всех окнах, железные двери, осыпавшаяся штукатурка на фасаде с первого же взгляда говорили о суровости и дисциплине, царивших в этом учебном заведении, — что, впрочем, было составной частью его хорошей репутации. Лишь подойдя к решетчатой ограде, Бьорн вспомнил, что сейчас самый разгар рождественских каникул. Вряд ли здесь остался кто-то из персонала, кто мог бы помочь ему в его изысканиях… Неужели все путешествие коту под хвост?..
Но все же комиссар толкнул витую чугунную калитку и осторожно вошел в заснеженный двор, вымощенный брусчаткой. В отличие от большинства строений, подобных тому, что занимал пансион, здесь не было крытых галерей, тянувшихся по периметру здания, — вместо них вдоль стен были расставлены лишь каменные скамейки без спинок, над которыми змеились какие-то вьющиеся растения, в это время года лишенные листьев. Чувствуя себя так, словно попал в фильм ужасов, Бьорн нерешительно остановился в нескольких метрах от ступенек, ведущих к входной двери. Наконец он все же поднялся и постучал в окно первого этажа.
В окне появилось лицо старой женщины. Бьорн отметил, что она очень маленького роста: ее подбородок едва возвышался над подоконником. Сначала он подумал, что это, наверно, древняя сгорбленная старушка, но потом изменил мнение, обратив внимание на пологий спуск, идущий параллельно ступенькам, с гладкими металлическими брусьями перил. Женщина слегка стукнула в пол тростью и вопросительно взглянула на Бьорна. Он показал ей полицейское удостоверение. Несколько секунд спустя щелкнула автоматическая задвижка, и дверь с шумом распахнулась.
Женщина показалась на пороге — в кресле на колесах, с абсолютно прямой спиной.
— Что они опять натворили? Кто именно? — вскричала она.
В ее голосе, резком и агрессивном, слышалась характерная хрипотца заядлой курильщицы.
— Никто ничего не сделал, — ответил Бьорн, стараясь говорить как можно более сердечно.
— Они всегда что-то делают! Ужасные дети! Они постоянно устраивают какие-то пакости у меня за спиной!
В конце каждой фразы она ударяла тростью в пол, словно отбивая такт.
— Я комиссар Бьорн, — выдохнул Бьорн, с некоторым трудом преодолев слишком высокие ступеньки.
— Вам не хватает сноровки, комиссар, — заметила женщина.
— Я прибыл из Осло, мадам…
— Мадемуазель, — поправила она. — Я директриса этого заведения. С тысяча девятьсот сорок восьмого года.
Бьорн восхищенно присвистнул и взглянул вверх. Стены выглядели такими же древними, как эта старая дева в инвалидном кресле.
— Вас здесь оставили совсем одну на время каникул?
— Я всегда живу одна, с ними или без них. Давайте ближе к делу — меня ждет работа. Один из этих монстров опять нарушил закон? Что он сделал? Кто это?
— Нет-нет, я же сказал: никто ничего не сделал. Я приехал навести кое-какие справки…
Она резко развернула свое кресло и, зацепившись рукоятью трости за металлическую перекладину — такие же перекладины тянулись по всей длине стен, — въехала внутрь.
— Можете не спешить, раз вы запыхались. Мой кабинет в конце коридора. Там я буду вас ждать.
И на удивление быстро покатилась в своем дребезжащем и поскрипывающем кресле по коридору. Каждый этап перемещения сопровождался звонким стуком трости о металл укрепленного вдоль стены поручня. Бьорн невольно подумал о том благородном учителе или директоре школы, который дал ей шанс получить образование наравне со всеми. Он двинулся следом за ней. Паркет под его тяжелыми шагами слегка поскрипывал. Изо рта Бьорна выходил пар — видимо, во время каникул школа не отапливалась. Внутри было почти так же холодно, как снаружи. Двери классов были распахнуты и подперты стульями, чтобы не закрывались. Чем дальше он продвигался, тем сильнее втягивал голову в плечи, невольно чувствуя себя одним из учеников, вызванных в кабинет директора для наказания.
Нижняя часть двери в этот кабинет была вся в следах от ударов колес инвалидного кресла.
— Входите!
Бьорн вошел, с твердым намерением не забывать, кто он на самом деле и зачем сюда явился. Но от ударившей ему в лицо волны жара у него невольно перехватило дыхание. Кабинет оказался просторным — вероятно, это было самое большое помещение во всем пансионе. Директриса восседала за огромным письменным столом, возвышавшимся над множеством столов меньшего размера, выстроенных в ряды, словно парты в классе. Вдоль стен тянулись стеллажи, доверху плотно заставленные книгами. Целая батарея обогревателей и застарелый запах табака делали воздух в комнате невероятно тяжелым. В довершение всего, несгибаемая старуха дымила очередной сигариллой — судя по всему, она прикуривала одну сигариллу от другой. Чувствуя подступающий приступ мигрени, Бьорн подумал, что в такой обстановке его способности ясно мыслить хватит ненадолго. Новое испытание после самолета, и все в один день — это уж слишком!
Не дожидаясь приглашения, он взял один из стульев и уселся напротив хозяйки кабинета.
— Я хотел бы посмотреть альбомы с фотографиями учеников за период… где-то с пятьдесят второго по пятьдесят пятый год.
— Но я…
— В данный момент я не могу дать вам никаких объяснений. Покажите мне эти альбомы. Я занимаюсь довольно сложным расследованием, и вы можете мне помочь. Я надеюсь, вы вспомните нужные мне сведения.
— Но…
— Пожалуйста.
Эта неожиданная любезность мгновенно заставила разгладиться суровое морщинистое лицо под слоем белой пудры. Кресло повернулось и покатилось вдоль стеллажей. По дороге старуха цеплялась тростью за металлические ножки столов, привинченные к полу.
Вблизи Бьорн имел возможность заметить, что отполированная рукоять трости сильно изогнута, как раз с таким расчетом, чтобы цепляться ею за поручни и выступающие предметы. К тому же она была широкой и мощной — такому орудию мог бы позавидовать капитан Крюк. Ею вполне можно было отбиться от одного или нескольких нападавших.
— Они, должно быть, высоко — в коробках под номерами шестнадцать и семнадцать, — с вызовом сказала директриса.
Бьорн придвинул к стеллажу стоявшую в кабинете стремянку и медленно вскарабкался по ней наверх. С трудом сохраняя равновесие на узенькой верхней платформе, он по очереди снял с полки указанные коробки и спустил их вниз, сопровождая свои перемещения обращенными к директрисе вежливыми улыбками. Затем он переместил коробки на ближайший стол и сам за ним расположился. Директриса подъехала к нему:
— Кого вы ищете?
— Погодите, я вам его покажу. Если мои сведения верны, он должен быть в одном из этих классов. Сколько всего у вас было учеников в тот период?
— С того периода почти ничего не изменилось. У нас всегда было примерно двести пятьдесят учеников, из них около сотни жили здесь постоянно. И сейчас то же самое. Хотя семей, которые ищут для своих детей школу с суровой дисциплиной, становится все больше. Мы вынуждены многим отказывать.
Перед глазами Бьорна мелькали фотографии учеников. В каждом классе попадался кто-то более высокий и крепкий, чем все остальные.
— А вы сами преподавали?
Умение задавать нужные вопросы — великий дар. Чопорная старая дева немного расслабилась:
— Да, когда-то… я вела младшие классы. Но они иногда еще хуже, чем старшие…
— Вот он!.. Простите, я вас перебил…
— Ничего страшного.
Широкое лицо Имира выделялось на фоне остальных. В те времена волосы у него были коротко подстрижены, но Бьорн сразу его узнал. Тем более что мощным телосложением он превосходил всех остальных.
— Значит, это малыш Имир? И что вас интересует?
— Вы его помните?
— Конечно. Я помню всех учеников. Вы думаете, комиссар, что мое кресло и моя трость делают из меня бессердечную мегеру? Тогда вы в плену иллюзий. Неужели я должна объяснять вам, как мало значат внешние признаки?
— А его брата вы помните?
— У него был брат? — удивилась директриса. — Его родители мне ничего не говорили на этот счет.
— Что вы можете сказать о его родителях?
— Не так уж много. Типичные буржуа. Довольно болтливые. В этом сын от них отличался. Его физическая сила давала ему врожденное преимущество. Здоровяк, как его называли, не бросал слов на ветер. Но если кому-то нужна была его помощь, он всегда помогал. У него благородная натура.
— Он хорошо учился?
— Хотите увидеть его табели с оценками?
— Да, если можно.
— Тогда вам придется снова лезть наверх.
Вернувшись с очередной коробкой, Бьорн отыскал табель успеваемости Имира: хорошие оценки, примерное поведение. В характеристике встречались слова «прилежный», «спокойный» и «молчаливый». Нетрудно было догадаться, что после разлуки с братом он замкнулся в себе.
Перед тем как распрощаться, Бьорн, уже стоя на верхней ступеньке наружной лестницы, не сдержался и спросил, указывая на инвалидное кресло директрисы:
— Что с вами случилось?
— Разнимала маленьких монстров, — ответила старая женщина, — когда они затеяли потасовку, которая приняла скверный оборот…
Она зацепилась тростью за металлический поручень и развернула кресло.
— Что ж, прощайте, и удачи вам, комиссар.
Пилот завел моторы самолета. Оказавшись в тепле и комфорте, Бьорн попытался собраться с мыслями. Сидя у иллюминатора, расположенного как раз над огромными винтами, он чувствовал, как в нем нарастает непонятная тревога, с которой он тщетно пытался бороться. Он беспокойно задвигался в кресле, отчего затрясся весь ряд соседних кресел, — и сидевшие в них пассажиры взглянули на него с неудовольствием. Бьорн чувствовал, как на лбу у него выступает холодный пот. Надо было отвлечься, подумать о чем-нибудь другом, чтобы перенести полет более-менее нормально. Тут он заметил пожилого человека, который, стоя в проходе, неуклюже пытался пристроить свою трость на багажную полку. Бьорн невольно сразу вспомнил трость старой директрисы. Он резко вскочил со своего места и, размахивая своим полицейским удостоверением, потребовал, чтобы для него открыли дверь.
Борясь с ветром, он проклинал себя за то, что не сообразил этого раньше: старухина трость некогда была жезлом мажоретки!
По дороге из аэропорта таксист-турок проклинал все, что видел за окном. Въехав в город, он принялся чертыхаться по поводу слишком крутых и заснеженных улиц, после чего устроил Бьорну настоящую обзорную экскурсию по Бергену: кажется, они объехали исторический центр полностью. Потерпев неудачу в штурме очередного склона, таксист уже собирался объехать его, чтобы повторить попытку с другой стороны.
— Подожди здесь, — остановил его Бьорн. — Я говорю, здесь подожди! Ты понимаешь, что тебе говорят? Ты ждать! Я возвращаться! Скоро!
Шофер, видимо вымотавшийся за день работы, взглянул на Бьорна запавшими глазами и автоматически повторил:
— Ждать! Ждать!
Хлопнула дверца. Выплюнув очередную порцию ругательств, турок нажал на газ: такси резко тронулось с места и скрылось из виду.
Бьори остался стоять посреди пустынной площади, оглядываясь по сторонам. Затем нагнул голову под порывами ледяного ветра и снова подошел к чугунной калитке пансиона для трудных учеников.
Казалось, директриса была рада его возвращению. Она то и дело одаривала его улыбкой, достала из ящика стола ароматный чай и поставила кипятить на плитке воду. Затем открыла небольшой шкафчик, где хранились сладкие деликатесы. Бьорн проглотил две коробки бисквитных медвежат с шоколадной начинкой, между тем как директриса рассказывала ему о своем славном прошлом мажоретки.
Комиссару понадобился час, чтобы вывести разговор из целого леса бесполезных сведений на нужную ему тропу. Он по крупице собирал всю интересующую его информацию. Старуха была не глупа — она не спешила выкладывать все сразу. Разговор продолжался до последней капли чая и последней крошки печенья.
Бьорн вежливо отклонил ее предложение вызвать для него такси. С помощью приятно пахнущей копирки она срисовала для него план с карты города.
Комиссар пешком направился через весь город. Здесь, в Бергене, солнце казалось более отдаленным и холодным, безжалостным. Людей на улицах почти не встречалось. Изредка заглядывая в план и одновременно заботясь о том, чтобы не поскользнуться на припорошенном снегом льду, Бьорн пытался вспомнить, когда в последний раз ходил пешком. Тщетно. Он дышал все тяжелее, но вместе с тем ему казалось, что он в хорошей форме. До Академии мажореток оставалось уже недалеко, когда очередной резкий порыв ветра вырвал план у него из рук. Бьорн даже не подумал его догонять. Он лишь проводил взглядом листок, взметнувшийся выше крыш.
Над входом в Академию мажореток, занимавшую часть здания старой гимназии, красовалась эмблема, выгравированная на позолоченной медной пластине: два скрещенных жезла и кивер с перьями.
Двери были закрыты, поблизости не наблюдалось ни одной живой души. Бьорн не колебался ни секунды. Как в старые времена, хороший булыжник решил дело. Замок подался, после того как Бьорн трижды ударил по нему, словно возвещая свой выход на сцену.
Он осторожно прикрыл за собой дверь. В конце коридора, изогнутого в форме буквы «S», оказались два маленьких кабинета, один напротив другого. Стены коридора были увешаны фотографиями мажореток. Бьорн не сразу обратил внимание, что под каждой групповой фотографией стояла дата — год выпуска очередного курса. Он достал карманный фонарик и слегка постучал им по бедру, когда тот замигал — видимо, отошел контакт.
В круглом пятне света возникали десятки улыбающихся лиц под высокими киверами. Бьорн медленно перемещался вдоль стены, разглядывая их: все они казались ему похожими. И наконец он нашел, что искал! Он буквально уткнулся носом в фотографию, чтобы убедиться, что не ошибается. Затем погасил фонарик — только не хватало здесь попасться! — и быстро обыскал кабинеты. Роясь в архивах медицинских свидетельств, он сделал еще одно открытие, даже более ошеломляющее, чем первое.
Эли не часто снились кошмары, но на сей раз, впервые после замужества, именно она разбудила мужа среди ночи. На рассвете, стуча зубами от холода возле плиты, она стряхнула остатки сна и взяла себя в руки. Работа была важнее страхов. Выпив чашку горячего кофе, она выбежала из дому в снежный вихрь, чтобы успеть на первый утренний автобус.
Войдя в спящий отель, Эли невольно подумала, что примерно так же, как она сейчас, чувствовал себя и убийца. Войдя в раздевалку для служащих, где никого не было, она бесшумно переоделась. Взглянув на орудия уборки, она предпочла тряпку венику, потому что, если начать со стирания пыли, а не с подметания, не нужно будет держать голову постоянно опущенной. Начала она с огромных, во всю стену, окон холла. Потом медленными, размеренными шагами, словно цапля на болоте, проследовала вдоль стойки администратора. В этом новеньком, с иголочки, отеле все было чистым и блестящим. Пыль нужно было смахивать разве что для проформы. Постепенно продолжая уборку, Эли все сильнее ощущала какую-то непонятную перемену. Что-то изменилось буквально в самом воздухе отеля, в общей атмосфере… Она с трудом прогнала это ощущение.
Войдя в огромный ресторанный зал, Эли почувствовала себя совсем маленькой. Несколько секунд она стояла неподвижно, с тряпкой в руке. Кажется, кто-то шмыгнул носом, где-то совсем рядом… Нет! Она снова отогнала путающую мысль и начала протирать столы и пепельницы. Теперь остался лишь маленький салон, смежный с залом ресторана, а потом можно будет браться за веник…
Еще до того как зажечь в салоне свет, она выругала себя за то, что сама накликала несчастье своими дурацкими мыслями, так как под ногами у нее что-то захрустело. Это были осколки разбитого стекла. Она резко нажала на выключатель и затаила дыхание, уже готовая завопить от ужаса.
Но вместо этого из ее груди вырвался облегченный вздох. Всего лишь разбитая витрина… Возвышение, на котором стоял трофейный кубок, было усыпано осколками, а сам кубок исчез. И это, сказала себе Эли, самая меньшая из моих забот.
Однако, все же опасаясь, как бы ее саму не обвинили в воровстве, горничная побежала к апартаментам директора. Секунду Эли колебалась, стоит ли его будить. После долгого безрезультатного стука в дверь она вернулась в ресторан, спрашивая себя, что же делать. На этот раз она уже ясно услышала, как кто-то шмыгнул носом — этот звук шел со стороны кухни. Схватив с ближайшего стола пепельницу, чтобы использовать ее в качестве оружия, если придется защищаться, Эли осторожно подошла к открывавшейся в обе стороны двери. Через прозрачный плексиглас она заметила фигуру человека, сидевшего за огромным разделочным столом.
— Господин директор?.. — нерешительно окликнула она.
Да, это был он — в одиночестве сидел на кухне своего отеля, облаченный в бордовый с золотом халат, пил кофе с молоком и что-то бормотал. Увидев Эли, он вздрогнул и привычным жестом поднес к глазам левое запястье — но часов на руке не оказалось.
— Который час?
— Шесть с небольшим утра. Я недавно приступила к работе, и…
— Да-да, я знаю…
— Но кто бы мог это сделать?..
— Кто-кто… конь в пальто!
Пораженная этими словами, столь неуместными в устах чопорного джентльмена, Эли попятилась к двери, но директор вдруг подскочил с места, как ужаленный, и в мгновение ока очутился перед ней.
— С меня хватит происшествий! Хватит с меня, Эли, ты слышишь? Пусть они убираются отсюда! Пусть разъезжаются по домам!
Эли посмотрела на захлопнувшуюся за ним дверь и машинально протерла пепельницу, прежде чем резко поставить ее на стол.
— Но с меня тоже этого хватит! Что они там все себе думают!..
Ряды кастрюль слегка задребезжали от этой вспышки бунта, но она была единственной. Затем Эли снова принялась за работу.
День тянулся долго, словно праздник Всех Святых, который пришелся на воскресенье. Прохожие на улицах сгибались ниже и ниже под снегом с дождем, который все усиливался. Постояльцы отеля избегали смотреть в окна, за которыми стояла ночь: под ее покровом таилось зло… Этот скучный, словно вязкий день утомил всех, кроме Крагсета, неугомонного, как терьер, спущенный с поводка на лугу. Запершись у себя в номерах, мажоретки в страхе ожидали своей очереди. В сопровождении подчиненных Крагсет подолгу допрашивал каждую из них, задавая повторяющиеся вопросы и получая одинаковые ответы. В испуганных глазах девушек явственно читалось «Ни слова!» и «Рот на замок!». Крагсет в ярости топал ногами, но мажоретки продолжали лгать. Так продолжалось весь день. Никто даже и не думал выяснять, сколько времени. Часы и минуты, как будто в результате какой-то зловредной поломки всех часовых механизмов, еле ползли, и это лишь усугубляло тоску. Даже песчинки в песочных часах склеились, как крупинки сахара. Каждое мгновение испытывало на себе груз следующего, в результате чего все они слипались в какой-то вялый ком. Те, кто находил себе дело, потихоньку занимались им, не привлекая к себе внимания. Остальные бездельничали. Но даже если никто не ждал ничего конкретного, у всех было ощущение, что вскоре произойдет что-то ужасное.
Убедившись в том, что прошлую ночь Имир действительно провел за рулем своего автобуса по дороге во Фредрикстад и обратно, Крагсет вызвал его в отель. Идея встречи гнома и гиганта принадлежала Йохансену, который хотел заново проверить все уже известные факты.
Имир, судя по виду, ничуть не возмутился, когда Крагсет прямо с порога поздравил его со столь удачно сложившимся романом с француженкой. Терьер загнал добычу и оскалил клыки:
— Я смотрю, по ночам вам особо не до сна.
— Это преимущество человека, владеющего многими языками, комиссар. Кстати, надолго ли вам понадобятся мои услуги переводчика? Я так долго не спал, что…
— Отоспитесь позже, — отрезал Крагсет.
Сидя в одиночестве в небольшом помещении для персонала, Эли чувствовала, что не в силах пошевелиться. Она пила melkkaffee, уже третий за этот день.
Ее коллеги парами разошлись на уборку номеров. Директор заявил, что никакие трагические события не должны мешать слаженной работе персонала. Он выразил надежду, что его гостьи не будут перевезены в Сторуман до начала соревнований и останутся в отеле в течение еще нескольких дней. Такая резкая перемена мнений объяснялась тем, что пресса, вопреки обыкновению, не нагнетала обстановку сверх меры, и каким-то чудом репутация отеля не пострадала. Втайне директор надеялся, что со временем, когда преступление будет раскрыто и страсти улягутся, в отель потянутся любопытные. Он уже подсчитывал, сколько людей захотят посетить сауну и какой доход ему это принесет.
— Дорогая Эли, — разглагольствовал директор, стоя среди щеток и ведер, — раз уж мы здесь, надо работать, ведь так?.. Сделаем над собой усилие — и вперед! Мы должны держаться как ни в чем не бывало, чтобы не волновать постояльцев.
И, взяв Эли за руку, он подвел ее к тележке для белья, а затем положил обе ее руки на ручки тележки. Горничная не сопротивлялась, ее движения были абсолютно механическими.
— Все будет хорошо, малышка, — подбодрил ее директор. — Все будет хорошо.
В это же время в большой тайне проходил военный совет мажореток. Четыре капитана команд с крайними предосторожностями, особенно беспокоясь о том, как бы их не увидела Жозетта, пробрались сквозь смежные двери между номерами в комнату одной из них.
С первых же слов, с полунамеков выяснилось, что все они согласны в одном: преступления — дело рук их бессердечной французской конкурентки. Кто еще, если не француженка, могла настолько бесцеремонно игнорировать какие-либо моральные принципы! С первого же вечера Жозетта держала себя заносчиво и враждебно, презирая традиционную спортивную солидарность. Придя к такому выводу, четыре мажоретки поздравили друг друга с тем, что сами ведут честную игру, и уже готовы были к принятию общего решения, хотя еще не знали какого именно. Они представляли себе Жозетту, среди ночи разбившую витрину и похитившую кубок; Жозетту, скрывающую лицо под маской Золотой бабочки. Мечта о победе парила над головами, заставляя их кружиться.
А кто-нибудь получил новое приглашение?
Одна из девочек подняла руку. Случайно или нет, но на всех приглашениях Золотой бабочки стоял номер комнаты Жозетты. Какая грубая ловушка!
В конце концов военный совет единодушно решил, во-первых, уничтожить приглашения и, во-вторых, отправиться на встречу всем вместе, вчетвером. Если они будут действовать сообща, у них хватит сил оборвать крылья этой гнусной бабочке.
Жозетта развернула счет из мини-бара, просунутый под дверь номера, и прочитала написанные золотыми чернилами слова:
Она хотела сложить листок и заметила, что он дрожит у нее в руке.
— Интересно, я прямо сейчас умру от страха? — пробормотала она, глядя на свое бледное лицо в зеркале.
И уже собиралась сказать «нет», как вдруг зазвонил телефон. Жозетта бросилась к нему, вскричав:
— Мама!
В одно мгновение она смяла в кулаке мерзкий листок, швырнула его в мусорную корзину и забралась с телефоном на кровать.
Голос матери успокоил ее даже быстрее, чем могли бы это сделать материнские объятия. Как обычно, эмоциональный контакт матери с дочерью спонтанно возник после первых же слов. Несмотря на некоторую сдержанность первоначальных расспросов, в них ощущалась глубокая нежная привязанность, которая соединяла Жозетту с матерью через все континенты и инциденты. Мать утешительным тоном произносила: «Доченька», Жозетта умиротворенно говорила: «Мама». Во Францию почти не просочилась официальная информация о случившемся в Осло, но пресловутое агентство ОТС («одна тетка сказала»), как всегда, работало с опережением. Мать была уверена, что дочь должна срочно возвращаться домой, и Жозетта, успокаивая ее, бахвалилась, как никогда, чтобы рассеять ее тревогу. Она заявила, что ни в коем случае не уедет одна, не бросит свою команду. Она призвала на помощь всю свою интуицию и способность убеждать и, очевидно, нашла именно те слова, которые мать надеялась услышать. Успокоившись, мать Жозетты выразила надежду, что дочь непременно выиграет кубок, и поинтересовалась самочувствием Анжелы. Жозетта заверила ее, что все в порядке, и постепенно разговор пошел о каких-то незначащих мелочах. Затем они распрощались, позабыв сказать о том, как они друг друга любят, и пожалев об этом сразу после того, как положили трубки.
— Я боюсь? — повторила Жозетта, вновь подойдя к зеркалу.
Словно в ответ чей-то голос приглушенно позвал ее из-за двери:
— Жозетта… Жозетта…
После секундного удивления она узнала слащавый голос тренера.
Жозетта босиком подошла по ковровой дорожке к двери и осторожно спросила:
— Месье Альбер?..
— Да, вот пришел узнать, как у тебя дела.
Жозетта, не отвечая, смотрела на дверную ручку.
Та слегка повернулась. Девушка схватила ручку и резко повернула вниз.
— Жозетта, с тобой все в порядке?
Убедив себя, что ей нечего бояться, мажоретка приоткрыла дверь. Лицемерно-заботливая физиономия Альбера просунулась в щель.
— Да, все хорошо, только что я говорила с мамой по телефону…
— Отлично. Ты ее не слишком напугала, я надеюсь?
С этими словами Альбер прижал ладонь к двери и слегка на нее надавил. Жозетта вежливо посторонилась. Когда тренер вошел, она снова закрыла дверь. Интересно, кто-нибудь его видел?
— Твоя соседка ушла?
— Да, они играют в карты… у кого-то в номере.
— Хорошо, хорошо…
Заложив руки за спину, Альбер обошел номер с командирским видом — казалось, что ему не хватало только офицерской тросточки.
— Нужно поддерживать боевой дух, малышка Жозетта. Понимаешь? Боевой настрой — это самое главное. Ты — капитан. Остальные девочки равняются на тебя. Я не играю никакой особой роли. Когда начинаются соревнования, тренер сидит в сторонке.
Альбер повернулся к ней спиной — Жозетта заметила отражение его лица, промелькнувшее в зеркале, — снова развернулся и резко сел:
— Что, если мы повторим несколько упражнений?..
— Здесь?
— Почему бы нет? Для поддержания формы!
— Но здесь тесно. Я могу удариться или сломать себе что-нибудь…
— Не воображай всякие ужасы!
Тренер по-прежнему сидел, пристально глядя на Жозетту.
— Ну, если только немного отодвинуть кровати…
Усы Альбера приподнялись над растянувшимися в улыбке губами.
— Ну конечно!
Словно подбадривая подопечную, он слегка нагнулся вперед и, не вставая, подвинул небольшую кровать:
— Ну что ж, ваш выход, мадемуазель!
— Но мне нужно переодеться в форму…
— Ничего, и так сойдет. Сначала несколько упражнений для растяжки мышц…
Жозетте казалось, что ее пижама придает ей вид маленькой девочки. Но, еще раз взглянув на свое отражение, она убедилась, что это не совсем так: хлопковая пижама плотно облегала уже не вполне детские формы. Она снова подумала, что это не тот вид, в котором ей хотелось бы предстать перед месье Альбером.
— Тра-та-там! Тра-ааа-та-таа-ам!..
Альбер похлопал ее обеими руками по бедрам.
— Прогибаемся…
Он наклонился вперед. Жозетта, чтобы прогнуться назад, шире расставила ноги, отчего ее босые ступни заскользили по ковру.
— Теперь обратно… руки над головой!
Жозетта ощутила приятное покалывание в области плеч и между лопатками. Это больше всего ей нравилось в упражнениях на гибкость.
— И раз… и два… и раз…
Она ритмично прогибалась и выпрямлялась.
После множества повторов она сделала пируэт на месте.
Голова Альбера вынырнула откуда-то снизу, между ее ног.
— И раз… и два… дышим глубже…
Жозетта резко сдвинула ноги, словно ножницы:
— Может быть, сделать комплекс номер четыре?..
— Хорошо, давай!
Альбер поднялся. Глаза его горели от возбуждения, руки плавно двигались вокруг тела ученицы.
— Прогнись вперед!
Пальцем он прочертил невидимую линию на уровне бедер Жозетты.
— Это совсем не так, как в спортзале, месье Альбер…
— Мм…
— Это как-то более… интимно. Странно, вы не находите?..
— Прогни-ись впере-ед…
Жозетта повиновалась, и рука стоявшего сзади Альбера крепче надавила на нижнюю часть ее спины. Другую руку он опускал параллельно ее телу, затем, обхватив за талию, заставил повернуться вбок. Утратив равновесие, Жозетта прильнула вплотную к тренеру, но не смогла выпрямиться. Альбер вернул ее в вертикальное положение. И тут она почувствовала что-то твердое, прижимающееся к ней сзади. Как будто между ней и тренером вдруг оказалась деревянная палка. Вместо того чтобы возмутиться, Жозетта завела руку за спину и похлопала по этой штуковине.
Впервые она столкнулась с такой ситуацией.
Несколько секунд неловкого молчания — и мажоретку и ее тренера охватила паника. Альбер попятился. Жозетта обогнула кровать и сделала вид, что ищет какую-то вещь, которая вдруг срочно ей понадобилась. Тренер, красный как рак, пытаясь скрыть свою неожиданную эрекцию, отступал к двери, бормоча:
— Прошу прощения, Жозетта… Прошу прощения… Я… Это больше не повторится… Это настоящий скандал… я не понимаю, что на меня нашло… прошу прощения… прошу прощения…
Его голос продолжал доноситься уже из коридора, в то время как Жозетта, упав на кровать, корчилась от смеха.
Анжела проснулась, трясясь в ознобе. Она протянула руку к климатизатору и включила отопление на полную мощность. Потом укрылась горой одеял и пледов, чувствуя себя еще более несчастной, чем ребенок, страдающий от лихорадки.
Ночь сейчас или день? Эта неуверенность не давала ей покоя. Она осторожно переместилась к краю кровати, встала и, по-прежнему вся закутанная, подошла к зеркалу у входа.
Только ее лицо виднелось из вороха покрывал. Сейчас оно, как никогда, напоминало лицо сестры.
— Кристаль?.. Это ты?..
Она притворилась, что не замечает, как шевелятся губы у ее отражения, и спросила:
— Ты помнишь, как мы играли?..
Отражение кивнуло. В глазах Кристаль было столько нежности…
— Мы играли в игру «Кто выше?».
— И «Кто красивее?».
— Как будто не знали… Но ведь мы знали?..
— Мы притворялись друг другом, чтобы позлить отца…
— Если бы мы и в тот день так сделали, ты оказалась бы на моем месте, во льду…
— Поиграем в «Зеркало»?..
Анжела приложила руку к зеркалу. Ее сестра-близнец сделала то же самое. Соединенные руки образовали полукружье в холодном зеркальном пространстве. Полное согласие…
— Мне тебя не хватает.
Анжела отпустила свои покрывала, и они соскользнули на пол. Ей захотелось обнять женщину в зеркале. Ощущение было такое же, как в детстве, когда она обняла снеговика. В тот раз она оцарапала себе подбородок.
Чувствуя, как ее снова начинает сотрясать озноб, Анжела отправилась под горячий душ. Постепенно она согрелась. Пар, оседая на поверхности зеркала, скрыл от нее знакомый до мельчайшей черточки образ Кристаль.
Допросы становились все более лаконичными. Йохансен все сильнее восхищался энергичной манерой своего непосредственного начальника вести дела и обещал себе перенять его метод кратких и точных вопросов, так же как прежде намеревался взять на вооружение рассудительность и здравомыслие, коими отличался Бьорн.
К вечеру Крагсет, ничуть не утомившийся, знал все и еще немного сверх того. Коллективный допрос персонала он решил провести позднее, а сейчас направился в сопровождении Имира прямо к номеру француженки-фотографа.
Громко постучав в дверь Анжелы, Крагсет вполголоса что-то приказал Йохансену. Тот, удивленный, направился к служебной лестнице в сопровождении группы полицейских. Имир и Крагсет остались одни перед дверью.
— Lukke орр! — крикнул гном и подергал за ручку двери.
Прошла минута. Гном и гигант с тревогой переглянулись.
Затем Крагсет отступил в сторону, и Имир без слов понял, что от него требуется. Он двумя руками обхватил дверную ручку, слегка пригнул голову, чтобы не удариться о притолоку, и навалился на дверь всем своим весом. Послышался треск, и дверь распахнулась.
Крагсет мелкими шажками устремился внутрь.
Комната оказалась пустой. Возле спинки незаправленной кровати лежал ворох одеял, и это говорило о том, что нынешняя жилица номера недавно здесь была. Крагсет машинально провел рукой по простыне, словно шофер, проверяющий температуру мотора под капотом.
Услышав донесшийся из глубин коридора шум лифта, оба незваных гостя обернулись к двери. Затем послышались шаги, и вскоре на пороге появилась Анжела. В руке у нее был бутерброд с креветками. Заметив выломанный замок, она от изумления перестала жевать.
— Запрещено выходить из номеров! — выкрикнул маленький комиссар по-французски с чудовищным акцентом. — Это опасно, — добавил он, немного смягчив интонацию.
В его голосе звучало искреннее беспокойство за нее. Значит, подумала Анжела, он, по крайней мере, не подозревает ее в убийствах. Двое мужчин столь разного телосложения выломали дверь в номере, который она занимала, чтобы ее спасти. Облегченно вздохнув, Анжела наконец переступила порог:
— Я спускалась, чтобы узнать насчет моего багажа. Он все еще не прибыл… застрял на таможне. Обещают доставить его через день…
Она демонстративно понюхала свитер под мышкой и добавила:
— Пора бы уже!
Имир, стоявший позади Крагсета, перевел. Комиссар оглянулся на него через плечо. Лицо Здоровяка показалось ему чересчур бледным. На висках Имира выступил пот.
— Что вы думаете о Золотой бабочке, мадемуазель? — с места в карьер начал Крагсет.
— Что я могу о ней думать?.. Об этом нужно спрашивать у Бьорна. Ах да, я и забыла, что вы его отстранили. Нечего сказать, удачная мысль… Это все, о чем вы хотели меня спросить?
— Нет, мадемуазель.
— Ну, хорошо, пользуйтесь случаем, пока я еще жива!
Интересно, с чего это вдруг она развеселилась? Такой стиль разговора вряд ли понравится Крагсету, подозревающему всех и вся… Он размеренными шагами приблизился к ней и с видом ковбоя, предлагающего противнику, с которым повздорил в салуне, «выйти поговорить», отчеканил по-французски:
— Я хочу знать все, что комиссар Бьорн вам сказал.
Откуда-то в воздухе появилась не вовремя проснувшаяся норвежская муха. Ф-ссс-шшш! — и ее проглотил климатизатор. Двое мужчин переглянулись. Анжела кивнула на фотоаппараты, лежавшие на столе, и ответила:
— Ничего особенного. Я же просто фотограф.
Крагсет не шелохнулся и не произнес ни слова, явно ожидая продолжения.
— Ничего он мне не сказал, говорю же. Он только… мурлыкал какую-то песенку…
— Что он делал? — спросил Крагсет, перебив Анжелу.
— Пел… Я вот, например, пою фальшиво. Может быть, убийца тоже пел, убивая своих жертв… Во все горло, чтобы заглушить их крики…
Имир в какой-то момент перестал переводить, видимо сбитый с толку всеми этими лирическими отступлениями.
—
Гигант взглянул в расширенные от удивления глаза за стеклами громадных очков и что-то сказал по-норвежски. Анжела тихо добавила:
— Альбер, наш тренер, тоже обожает петь. Он даже сочинил гимн мажореток.
Имир быстро перевел эти фразы. Крагсет кивнул, в шутку изобразив губами несколько звуков, имитирующих простенький мотивчик, словно не придавал услышанному серьезного значения.
Затем он направился к двери, но у порога неожиданно обернулся и выстрелил неожиданным вопросом:
— Вы собираетесь снова встретиться?
— С кем?
Крагсет повел головой в сторону Имира, даже не взглянув на него. Анжела почувствовала, что кровь бросилась ей в лицо.
— Я…
Взгляд Имира был непроницаем. Крагсет вернулся, подошел вплотную к Анжеле и тихо произнес:
— Не могу припомнить, какая нога этого бедного молодого человека обожжена…
Мысленно благодаря Бьорна за полученные от него сведения, она с вызовом взглянула на его коллегу:
— Обе, комиссар.
— Ну что ж, пока все, — кивнул Крагсет и направился к выходу.
Анжела хотела выйти вслед за ним, но он тут же заявил, догадавшись об ее намерении:
— Не выходить из номера!
— Я бы хотела спуститься вместе с вами и попросить администратора переселить меня в другой номер. С невыломанным дверным замком.
Крагсет пару секунд размышлял, затем кивнул и быстро зашагал по коридору, слегка покачиваясь при ходьбе. Он напоминал какого-то заводного зверька — подслеповатого и с чересчур короткими лапками.
Когда старший комиссар удалился, Имир, склонившись к Анжеле, проговорил:
— Откуда ты знаешь про ожоги?..
— Ну, я все-таки репортер…
Он улыбнулся.
— Сегодня вечером, как договорились? — на всякий случай спросила Анжела. — Рыба или мясо?
Имир не задумываясь ответил:
— Мясо. Красное мясо.
Доктор Исаксен, чье имя фигурировало во многих свидетельствах о медосмотре, найденных в Академии мажореток, был еще жив. Сделав пару телефонных звонков, Бьорн разузнал его местопребывание. За последние десятилетия, после окончания войны, через его руки прошли десятки мажореток. Его приемная в свое время располагалась всего через несколько домов от старой гимназии, часть которой занимала Академия. Этот человек, без сомнения, знал большинство жителей этого квартала Бергена. Пережив уже более восьмидесяти суровых норвежских зим, доктор Исаксен мирно доживал свои дни в доме для престарелых, располагавшемся в бывшем кармелитском монастыре.
Небольшой монастырь располагался в самом центре города. Здание было ничем не примечательно, и краска на его фасаде была не более свежей, чем на соседних домах.
Бьорн ожидал увидеть внутри мрачный монастырский интерьер, но, переступив порог, оказался в помещении богатой частной клиники, оборудованной по последнему слову техники. С другой стороны плексигласовой стойки на него приветливо взглянули две очаровательные девицы в белых халатах. Бьорн хотел было выдумать какую-то историю, но профессиональный рефлекс взял верх.
— Добрый день, барышни, я комиссар Бьорн, — сообщил он. — Прибыл из Осло.
И правой рукой протянул им раскрытое удостоверение, одновременно оперевшись локтем левой рукой на стойку.
— В настоящее время я провожу расследование, и мне нужно переговорить с доктором Исаксеном.
Выражение двух лиц мгновенно изменилось, хотя они и не утратили одинаковости: вместо привычной любезности на них отобразилась подобающая случаю серьезность. Бьорн невольно подумал о сиамских близнецах. И тут же в его сознании промелькнула мысль о необычном характере нынешнего расследования, с постоянными «близнецовыми» совпадениями. Истина таилась где-то в средоточии этой симметрии, словно в глубине магического кристалла…
«Близняшки»-регистраторши, видимо выбитые из колеи неожиданным визитом полицейского, продолжали молчать. Бьорн убрал удостоверение и облокотился на стойку уже обеими руками, словно прибывший в отель путешественник, который интересуется, не найдется ли для него свободного номера.
— Я ведь не ошибся, доктор Исаксен действительно проживает в вашем заведении?.. Надеюсь, я прибыл не слишком поздно?
Он тут же пожалел о последних словах, прозвучавших как неудачная шутка.
— Соня, проводи, пожалуйста, комиссара к доктору Исаксену.
Стало быть, одна из девушек была подчиненной, хотя на первый взгляд иерархия совершенно не бросалась в глаза.
Беззвучно ступая в туфлях на микропористой подошве, Соня обогнула стойку со словами:
— Пожалуйста, следуйте за мной.
«Повезло же этому доктору», — невольно подумал Бьорн, глядя на изящную фигурку идущей впереди девушки.
Они шли по коридору вдоль множества дверей, на каждой из которых была табличка с именем и фамилией пациента, выведенными каллиграфическим почерком.
— У вас, судя по всему, заведение высшего класса, — отметил Бьорн.
— Спасибо. Наш персонал считает за честь для себя иметь дело с такими клиентами, как здесь.
— Я уже начинаю подумывать, не застолбить ли мне здесь местечко для себя на будущее.
— Тогда не забудьте захватить прайс-лист, когда будете уходить… Ну вот, мы пришли. Вам придется немного подождать, пока я предупрежу доктора.
Они свернули в боковой коридор, более узкий. Здесь краску на стенах не обновляли годами. Соня открыла дверь, потом снова закрыла ее за спиной Бьорна.
Комиссар в очередной раз удивился, оказавшись в небольшой приемной. У одной стены стояли два продавленных кресла, у другой — банкетка, обтянутая искусственной кожей. В центре располагался небольшой низкий столик, на котором гордо высился огромный кактус и лежали журналы по садоводству, аккуратно уложенные в четыре одинаковые стопки.
Он приоткрыл дверь, в которую только что вошел, и увидел медсестру, уже сворачивающую за угол коридора.
— Простите, здесь точно нет недоразумения?
— В чем именно, комиссар?
— Мы говорим об одном и том же человеке, докторе Исаксене?
— Да.
— Он что, все еще принимает больных?!
— О, нет… мы оборудовали ему кабинет, похожий на тот, который был у него раньше. Он любит проводить там время. Даже в отсутствие пациентов…
Бьорн, ошеломленный этими словами, молча стоял на пороге, по-прежнему наполовину высунувшись в коридор.
— В любом случае, небольшой визит к доктору вам не повредит, комиссар, — с усмешкой сказала медсестра.
Бьорн бесшумно закрыл дверь и, гадая, сколько времени придется ждать, сел на банкетку.
В тишине, почти абсолютной, он слегка расслабился. Впервые за долгое время он чувствовал умиротворение. Постепенно его сознание становилось спокойным, отстраненным от повседневной суеты. Он терпеливо ждал, в каком-то смысле и впрямь чувствуя себя пациентом, ожидающим приема у врача. Он выбрал банкетку, потому что хотел услышать скрип искусственной кожи, от которого давно отвык (к тому же кресла были для него слишком низкими и узкими). Комиссар закрыл глаза, прислушиваясь к голосу интуиции, которая сейчас могла подсказать что-то важное. Ни одной тревожащей мысли, только блаженное ощущение покоя… Бьорн помнил, что прибыл сюда по конкретному делу, но пока тянулось ожидание, он почти забыл о своем расследовании, наслаждаясь скрипом банкетки. В то же время он и его расследование как будто становились единым целым… Он вздрогнул и открыл глаза. Доктор Исаксен стоял в нескольких шагах от него, на пороге своего кабинета.
— Чем могу быть вам полезен?
Бьорн вскочил, как по тревоге:
— Я комиссар Бьорн из уголовной полиции Осло. Здравствуйте, доктор.
Доктор, казалось, ничуть не был впечатлен ни статусом пациента, ни тем, что тот был втрое больше него в объеме.
— Проходите, присаживайтесь.
Бьорн проследовал за ним в кабинет и огляделся. Небольшой письменный стол, заваленный бумагами и медицинскими словарями; длинный смотровой стол с целой системой технических приспособлений, похожий на какой-то сложный пыточный инструмент; на дальней стене — таблица для проверки зрения, рядом с ней — неизбежная деревянная шкала для измерения роста и большие старые весы с противовесом, a чуть дальше — громоздкий рентгеновский аппарат со сменным экраном, укрепленным между двух металлических столбиков, который можно было перемещать вверх-вниз вдоль зубчатых реек, пахнущих свежей смазкой для велосипедных цепей… Комиссару показалось, что он стал персонажем старого кино.
— Моя секретарша не принесла мне вашу карту. Значит, вы у меня впервые?
Бьорн кивнул, глядя на дрожащие узловатые пальцы старика. Доктор вынул из ящика стола чистый лист бристольского картона. На мгновение Бьорн пожалел о том, что переступил порог этого кабинета. Какие хитросплетения судьбы привели его сюда после того, как вытащили из игрового домика его дочери?.. Мертвые лица юных жертв проплыли у него перед глазами…
— Итак, что привело вас ко мне, комиссар? У вас где-нибудь болит? Или вас беспокоит лишний вес?
Внезапно Бьорн понял, как лучше всего себя вести. Этот визит, раз уж он на него решился, должен удовлетворить и его, и Исаксена. Еще до того, как доктор его об этом попросил, Бьорн снял куртку, пиджак и начал расстегивать рубашку.
— Можно только верхние пуговицы, — остановил его Исаксен. — Разувайтесь.
Затем доктор встал из-за стола и нетвердой старческой походкой направился к весам:
— Становитесь на них, дорогой мой гигант.
Бьорн приблизился, немного стесняясь выпирающего живота и чувствуя, что весь вспотел под трикотажной фуфайкой. Он чувствовал себя голым. Ему хотелось схватить свои вещи и бежать, но, вспомнив о двух ангелицах в белых халатах, сидящих на входе, он отказался от этой идеи.
— Давно вы в последний раз взвешивались?
Мужчины обменялись взглядами, достаточно тяжелыми для любых весов. Затем Бьорн шагнул на платформу, и серебристая металлическая линейка с резким щелчком перекосилась в одну сторону. Доктор Исаксен начал перемещать по ней противовес, но она так и не выровнялась. Доктор сочувственно взглянул на пациента:
— Кажется, мое оборудование не рассчитано на ваши габариты…
Сойдя с весов, Бьорн не сдержался и сказал:
— Вы могли бы сразу об этом догадаться.
— Да-да, конечно… Садитесь на этот конец стола. Подождите минутку, я постелю чистую простыню.
Старик быстро засеменил к «пыточному» столу и достал из ящика под ним белоснежную простыню.
— Вы, должно быть, видели сотни детей за годы своей работы, — осторожно сказал Бьорн.
Исаксен обернулся к нему и застыл неподвижно, прижимая простыню к груди:
— А, вот вы зачем пришли… Да, я часто осматривал детей. С ними всегда надо быть особенно внимательным. Они никогда не жалуются… Мне не хватает их любопытных взглядов… Даже больше, чем моей работы как таковой…
Бьорн помог ему расстелить простыню и, поднявшись на металлическую ступеньку, сел на край стола. Доктор отправился к шкафу за стетоскопом. Пока Исаксен был занят поисками, Бьорн задал новый вопрос:
— Вы помните всех своих пациентов?
Доктор улыбнулся:
— У меня фотографическая память… К тому же я храню все записи. — Он указал на небольшую дверь, которая вела в соседнее помещение — очевидно, архив. — Это самое важное. Ни о чем не забывать, ничего не путать, все иметь под рукой.
— Скажите, а близнецы вам часто встречались?
— О да! Часто… Вы знаете, это более распространенное явление, чем принято думать. Просто близнецы далеко не всегда неразлучны. Некоторые живут отдельно, и у каждого своя жизнь. Это, так сказать, близнецы инкогнито…
Доктор закрыл шкаф и направился к своему столу:
— Куда же я его подевал?.. А какой период вас интересует?
— Вскоре после войны… Я говорю о мажоретках.
Исаксен остановился на полпути между письменным и смотровым столом, обратив на Бьорна заблестевшие глаза:
— Мажоретки, вы говорите?.. Да, были и мажоретки… Но близняшки?.. Что-то не припомню…
Бьорн с трудом скрыл разочарование и указал доктору на стетоскоп, висевший у того на шее.
— Ах!.. Благодарю! Голова моя садовая!..
Бьорн позволил себя осмотреть.
— Доктор, я… — наконец заговорил он.
— Тс-с-с! Когда вы говорите, я не слышу, как вы дышите. Помолчите минутку.
Тщательно выслушав дыхательные шумы, старый доктор слегка пожал плечами и вернулся к письменному столу.
— Все хрипит, трещит, свистит… — констатировал Исаксен. — Я не специалист, но при ваши хворях и особенно их страшной запущенности медицина мало что может для вас сделать, дорогой мой гигант…
Он с усталым видом откинулся на спинку вращающегося кресла и, прикрыв глаза, добавил:
— Можете одеваться.
Все то время, пока Бьорн одевался, Исаксен сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Казалось, он едва дышал.
— Доктор?.. — осторожно позвал Бьорн.
Затем он оперся ладонями на письменный стол и слегка наклонился вперед, чтобы убедиться, что Исаксен дышит.
— Доктор?
— Садитесь, пожалуйста.
Бьорн, удивленный, выпрямился. Дрожащие руки с узловатыми пальцами вынули из ящика новый чистый лист бристольского картона.
— Моя секретарша не принесла мне вашу карту. Значит, вы у меня впервые?
Бьорн подумал, не стоит ли ему подняться и уйти, больше ни о чем не спрашивая. Но он не мог оставить начатое расследование. Не может быть, чтобы этот человек, некогда столь хороший профессионал, забыл…
— Я был у вас некоторое время назад. Вы поставили мне совершенно точный диагноз. Но я подумал, может быть, у меня есть второй шанс…
— Вторых шансов не существует, мой бедный друг. Это спасительная ложь, призванная утешить человечество.
Неожиданно старик резким движением вскинул руку и сделал такое движение, словно ловил муху на лету.
— Хоп! Видите? — сказал он и раскрыл перед Бьорном пустую ладонь. — Понимаете, мальчик мой? Вот так…
— А теперь и я вам покажу фокус, доктор.
Комиссар быстро вынул из кармана свидетельство о медосмотре, похищенное им из Академии мажореток. Ему даже не понадобилось ничего дополнительно объяснять — лицо доктора служило подтверждением того, что маневр оказался удачным.
— Я делал вам рентгенограмму во время последнего осмотра? — наконец спросил Исаксен.
Бьорн подумал, что уж если он и хотел бы просветить что-то рентгеном, так это мозг старика.
Он встал, обошел стол и, вежливо усадив обратно в кресло попытавшегося встать доктора, положил перед ним свой листок.
— Вы сообразительный молодой человек, — пробормотал Исаксен.
— Мне нужно, чтобы вы рассказали мне об этой мажоретке, доктор.
— Но речь идет о врачебной тайне… Я никогда не нарушал этого правила… И не собираюсь этого делать сейчас.
Бьорн слегка повысил голос и произнес без всякой угрозы, но властно, как гипнотизер:
— Напрягите же свою фотографическую память, доктор!
И на этот раз показал Исаксену групповую фотографию улыбающихся выпускниц Академии мажореток.
— «Мисс»… Значит, вот что…
— Мисс?..
— Я тогда написал письмо его родителям, но все без толку… Они мне не ответили. А вскоре вся семья уехала из Бергена, не оставив нового адреса… Я больше никогда не видел этого моего пациента…
— Значит, «Мисс»…
— Дорогой друг, знайте, что я ни разу в жизни не выдал врачебной тайны!
Анжела украдкой пробралась в ресторан, где продолжались допросы. Усевшись в углу, она наблюдала за Имиром. Оттуда, где он находился, он не мог ее видеть.
Имир стоически продолжал переводить. Поскольку вопросы и ответы то и дело повторялись, он все чаще использовал стандартные формулировки. Йохансен наблюдал за группой тренеров, собранных отдельно, с подозрительностью овчарки, охраняющей стадо. Крагсет решил допрашивать их всех вместе, как до него делал Бьорн. Имиру пришлось заодно также успокаивать тренеров, поскольку те были в ярости, видя, как благородное дело спорта рушится под натиском варваров. Со всех сторон на него сыпались упреки на всех языках. По выражению лица переводчика Йохансен догадался, что тот уже на пределе сил.
Что касается самого Йохансена, он продолжал неустанно бодрствовать на своем боевом посту в этой невидимой войне. Его новый начальник пока преуспел ненамного больше, чем старый. Столь же активная, сколь и бесцеремонная деятельность маленького человечка в больших очках пока не позволила получить новые сведения о благополучно улетевшей с места преступления Золотой бабочке. Время от времени Крагсет поворачивался к помощнику и в очередной раз взглядом задавал все тот же немой вопрос: «Нашли что-нибудь в мусорных корзинах?» Каждый раз Йохансен отрицательно качал головой.
Инспектор все чаще начинал с сожалением вспоминать о Бьорне, чьих заслуг в этом деле не мог не признать. Он догадывался, что Бьорн отнюдь не вышел из игры и, воспользовавшись тем, что теперь имеет в своем распоряжении достаточно времени, в одиночку пытается проникнуть в тайну рун. Йохансен перечитал отчеты, но обнаружил в них лишь несколько новых деталей странного и страшного преступления. Один из самых свежих отчетов медэкспертов свидетельствовал даже о том, что в стиральные машины были засыпаны стандартные дозы порошка и добавлен кондиционер для смягчения белья.
Тихий щелчок привлек его внимание. Ну конечно, опять эта француженка со своим фотоаппаратом! Он не заметил, как она вошла. Анжела ему решительно не нравилась, но в то же время он понимал, что она не могла быть убийцей. Так же как и Здоровяк: пятьдесят туристов засвидетельствовали, что в ночь «большой стирки» Имир возил их во Фредрикстад. Так что на данный момент оставалось только обшаривать мусорные корзины…
Для выполнения одного небольшого поручения шефа Йохансен на четверть часа отлучился. Он ничто так не любил, как эти небольшие миссии-сюрпризы — безопасные и в то же время могущие дать важные результаты.
Вот и на этот раз он вернулся в ресторан словно окрыленный — все беды в мире не могли бы сейчас омрачить его торжества. Заметив, с каким видом он вошел, Крагсет прервал очередной допрос и направился к помощнику; вдвоем они скрылись за густой стеной искусственной тропической растительности.
— Вы были совершенно правы, комиссар! — возбужденно зашептал Йохансен. — Мне даже не понадобилось перерывать весь номер, я нашел целую стопку этих записок — на французском, естественно, и, очевидно, более или менее недавних. На тетрадных или блокнотных листках, на отдельных листках писчей бумаги и… на рекламных проспектах отеля.
— То есть ты не обыскивал комнату?
— Нет, все эти записки лежали на письменном столе и на ночном столике. Я ничего не тронул.
— Не думаю, что…
— Позволю себе настаивать… Это похоже на стишки или детскую песенку… совсем как…
Внезапный шум заставил Йохансена прерваться. Он и старший комиссар всмотрелись в заросли пластиковых растений. Ничего особенного как будто не случилось — по крайней мере, здесь, — но, кажется, остальные их искали. Через какое-то время торопливо подошел полицейский с радиотелефоном в руке:
— Междугородный вызов, комиссар. Это Бьорн.
Крагсет уже протянул руку к телефону, но внезапно отдернул ее, словно обжегшись:
— Поговори ты, Йохансен.
Инспектор в замешательстве взял трубку. Он с отрешенным видом слушал своего бывшего начальника: тот был настолько возбужден, что говорил не умолкая, и Йохансену не удавалось вставить ни слова. Бьорн требовал Крагсета, но тот так и не пожелал взять трубку. Наконец разговор завершился.
— Ну что? — спросил Крагсет.
— Сказал, что скоро прилетит. Требует, чтобы вы к нему заехали.
— Бьорн летит на самолете?!
— Невероятно, но факт.
— Откуда?
— Он не сказал.
— Он в своем репертуаре… Вечно какие-то дешевые секреты!..
В тишине ресторана послышался резкий скрип кресла. Тренерам, очевидно, хотелось размяться. Йохансен заметил, что Имир куда-то исчез. Но тут из-за дверей кухни послышался звон кастрюль, а вскоре оттуда появился довольно улыбающийся Здоровяк с большим бумажным пакетом, наполненным провизией, в одной руке и с большой мороженицей — в другой. Затем он попросил у полицейских разрешения поехать домой. Если им понадобится транспорт, пусть позвонят ему заранее. Добираться сюда ему полчаса.
Крагсет вопросительно взглянул на помощника. Тот кивнул, но внезапно гном спохватился, сказав:
— Одну минуту… Мне еще нужны твои услуги.
И знаком приказал тренерам сесть. Потом решительно повернулся к Альберу и совершенно неожиданно для всех заявил:
— Я хочу, чтобы ты спел свою… песню.
Внезапно оказавшись в центре всеобщего внимания, Альбер покраснел.
— Какую песню? — пробормотал он.
— Гимн, — перевел Имир после соответствующего пояснения комиссара.
Альбер испытывал примерно такое ощущение, как если бы оказался голым, в одних лишь спортивных туфлях, на лужайке парка Принцев.
— Ну, это не то чтобы гимн, — залепетал он, — это так, для нашего узкого круга… для стариков… просто шутка… a joke!.. И потом, без музыки…
— Пой! — вскричал Крагсет по-французски.
— Давай, француз, пой! — вторил ему Йохансен, притворно нахмурив брови.
Итак, перед всем разнородным сборищем Альбер запел прерывающимся слабым голоском свою оду мажореткам (Имир переводил, что успевал):
Воцарившуюся тишину нарушил чей-то приглушенный короткий смех. Затем послышались и другие смешки. Крагсет даже бровью не повел. Йохансен сел и опустил голову. Только Имир открыто улыбнулся, и хотя улыбка была совершенно беззлобной, этого хватило, чтобы Альбер проклял его на веки вечные.
— Очаровательно, — наконец произнес Крагсет, — но я не уверен, что это поможет моему расследованию.
Малиновые щеки Альбера стали сначала бледно-розовыми, потом пурпурными от гордости и, наконец, багрово-красными от стыда.
Снаружи послышалось гудение моторов и звуки клаксонов.
— А вот и музыканты!
Тренеры толпой устремились к выходу.
— Это musikkorps, — объяснил директор Крагсету. — У нас ведь не просто спортивное соревнование, у нас шоу! Музыканты съехались со всей Европы!
Из машин и микроавтобусов, выстроившихся перед отелем, начали выгружать трубы, литавры, барабаны и аккордеоны. Музыканты быстро заполнили холл. Имир воспользовался этим, чтобы скрыться незамеченным. Столкнувшись с Анжелой, которая опять наводила справки насчет своего багажа, он предложил прислать за ней такси-глиссер к восьми вечера. При мысли о том, что она ускользнет из этого ненавистного отеля на весь вечер, Анжела почувствовала такую радость, что даже пошутила:
— Я уйду по-английски, не прощаясь… никаких парадных выходов под трубы и литавры!
Имир мельком посмотрел на горы музыкальных инструментов, сгруженных на тележки, и фыркнул.
Глядя вслед уходящему прекрасноволосому гиганту, Анжела вздрогнула с головы до пят. Снова этот жар и холод… Кто бы мог подумать, что можно жить такой лихорадочной жизнью?.. Превратиться в живой климатизатор, меняющий регистры с невероятной быстротой… Багажа по-прежнему нет… Выбираясь из толпы музыкантов, она заметила знакомый дуэт полицейских, направлявшихся к служебному выходу.
Анжела вышла на улицу вслед за ними с противоположной стороны здания. Несмотря на холод, увиденная ею сцена заставила вспомнить о чайках на морском пляже: дюжина полицейских, передвигаясь на корточках по снегу, рылась в грудах мусора из опрокинутых контейнеров. Методично изучая все подряд, они складывали отдельно любые клочки бумаги.
— Помоги-ка мне, Йохансен!
Йохансен присел рядом со своим шефом возле деревянного ящика, набитого смятыми рекламными проспектами отеля:
— Что вы ищете, комиссар?
Крагсет оторвался от созерцания мятого, наполовину разорванного листка и сочувственно взглянул на помощника. Затем выставил перед собой маленькие ручки, скрестил большие пальцы, а остальными ритмично помахал, изображая полет бабочки.
Анжела, позабавленная, украдкой сделала пару снимков, без вспышки.
Несколько минут спустя Йохансен держал в левой руке дюжину рисунков с изображением бабочки, сделанных на различных фотографиях из проспектов отеля.
— Ты что, левша? — спросил Крагсет, забирая у него мятую кипу листков.
Старший комиссар поднялся и засеменил к мусорным ящикам, чтобы за ними укрыться. Анжела как тень проследовала за ним. По прошествии нескольких минут к начальнику подошел Йохансен с новой порцией добычи. На этот раз он подал ее начальнику правой рукой, сказав:
— Я одинаково владею обеими руками, шеф.
Комиссар пробормотал что-то неразборчивое и веером развернул в своих лапках листки.
— Ну теперь наш ход! — воскликнул он, словно заядлый игрок в покер, который с трудом скрывает свою радость.
И протянул Йохансену все свои козыри, побуждая того выбрать один из них.
— Я вытяну наугад? — все же уточнил инспектор.
— Давай. Надо же с чего-то начать.
Йохансен вытянул счет из мини-бара для номера «224».
— Боже мой!.. Это комната Жозетты! — потрясенно выдохнула Анжела, склонившись над посланием. Она прочла:
— Ресторан… это приглашение в ресторан!
— Думаете, на эту ночь, шеф?
— Мусорные ящики были еще не до конца заполнены. Стало быть, это послание Жозетта, вероятнее всего, получила сегодня утром. И сразу же от него избавилась.
Крагсет повернул голову к Анжеле:
— Она вам ничего не говорила?
— Нет… Нет…
— Вы нам не лжете? — спросил Йохансен.
— Если бы я лгала, то не призналась бы в этом! Но я не лгу. Комиссар, нужно защитить мою крестницу!
— На сей раз с меня хватит! — Шея Крагсета побагровела. Комиссар буквально испепелил Анжелу взглядом. — Хватит с меня ваших проблем! Я не знаю, что вы думаете! Не знаю, что вы делаете за моей спиной!
— Но я…
— Замолчите! Ступайте к себе в номер и не высовывайтесь оттуда!.. Йохансен, позаботься о том, чтобы для нее нашли другой номер. И поставьте охранника возле ее двери! Нельзя допустить, чтобы она помешала нам сегодня ночью!
— Вы не можете использовать Жозетту как приманку! Вы должны увезти ее в безопасное место, защитить ее! Если с ней что-нибудь…
Крагсет, не слушая, отдал распоряжение помощнику, тот подозвал еще двоих полицейских и приказал им отвести Анжелу в отель. Ее пришлось уводить чуть ли не силой — она упиралась и едва не укусила одного из конвоиров. Крагсет, несмотря на свой маленький рост, смотрел на француженку свысока.
— У нас есть способ его поймать, и не думайте, мадемуазель, что я упущу такой шанс!
— Это слишком рискованно!
— И слышать не желаю! Это Бьорн забил вам голову своими теориями! Знаю я его! Сегодня ночью я поймаю это мерзкое насекомое — Золотую бабочку! И раздавлю своим собственным ботинком!
— А что, если убийца этого и ждет? Если он сам готовит вам ловушку? И вы запутаетесь в собственном сачке…
Последняя фраза повисла в пустоте. Анжела успела перехватить озабоченный взгляд Йохансена, перед тем как ее втолкнули в дверь служебного входа. Она едва не налетела на директора, который выходил в сопровождении военных.
— Господин старший комиссар!
Крагсет обернулся. Директор отеля, еще более бледный, чем обычно, с трудом скрывал гнев. Он не позволил инспектору сказать ни слова и процедил сквозь зубы:
— Довожу до вашего сведения, что технические службы выведены из строя.
— Выведены из строя? — эхом повторил Йохансен.
— Миллионные убытки… Я… мы стараемся все восстановить, чтобы обеспечить вашу работу. Но сегодня прорвало водопровод. Последняя капля, так сказать… Весь персонал сбился с ног.
— То есть водопровод не будет работать сегодня ночью?
— Ни сегодня ночью, ни, боюсь, завтра тоже — до тех пор, пока его не починят.
— Ха! — саркастически произнес Йохансен.
Он хотел добавить еще что-то, но потом спохватился, что не подобает лезть вперед в присутствии начальства.
Тем, кто смотрел на фьорд в конце этого дня, казалось, что по темному небу с северо-западной стороны движется какая-то тень, на его фоне чуть более светлая. Отблески льда падали на эту странную вуаль, сотканную из мельчайших снежинок. Девушки молча смотрели на это предвестие света. Неподвижно замерев у окон в своих комнатах, они ждали, пока светлая тень приблизится к ним.
Смутным обещанием она пронеслась над берегом, над парковкой отеля, скользнула по его фасаду — словно снизошла некая сила, движению которой ничто не могло помешать, — и вновь устремилась к фьорду. Глухая ночная тьма скрыла все лица. Окна превратились в темные провалы пещер, в которых могло случиться все что угодно.
Стоя перед зеркалом, Жозетта пыталась унять дрожь.
— Нет, я не собираюсь превращаться в мокрую курицу, как крестная…
Она потуже затянула под подбородком ремешок кивера. На ней был парадный костюм, и она мечтала о золотом кубке. Кубок — самое главное. Жозетта даже не задавалась вопросом, какой добрый гений его ей принесет. Как бы то ни было, только победа идет в счет. Безоговорочная победа, к которой их так долго готовили… Жозетта вспомнила, как ее дед охотился на бабочек. Иногда он позволял ей подержать огромный сачок. Они ни разу никого не поймали, и дед часто подшучивал над собой по этому поводу. Прогулки с внучкой на природе сами по себе были для него радостью. Жозетта вспомнила, как множество изящных крылатых созданий порхали над колосьями пшеницы… Снова вздрогнув, она подумала, что, наверно, еще не до конца успокоилась после недавней истории с Альбером.
Полностью готовая, она села на единственное в комнате кресло и стала терпеливо ждать назначенного часа, заодно мысленно повторяя все элементы предстоящего выступления. Потом она еще раз вспомнила маршрут, которым тайно проберется на свидание, не будучи замеченной.
Гулко рокотали двигатели самолета. Бьорн досасывал бутылочку виски — последнюю из своих запасов. Соседи отводили глаза. Небольшой сувенирный сундучок, полный бутылочек с ценным горючим, он приобрел в дешевом винном магазинчике аэропорта. Такси доставило его в аэропорт буквально к самому отлету. Из-за этого у него не осталось времени спокойно поразмышлять, и теперь он чувствовал себя виноватым. Но, в конце концов, он сделал очень серьезный шаг в расследовании и должен был это отпраздновать. Ввалившись в отделанный искусственным мрамором магазинчик, расположенный прямо в центре зала аэропорта, Бьорн сначала захотел сразу все скупить, а потом — остаться здесь насовсем, расположиться где-нибудь в уголке и жить спокойной жизнью в этом райском месте, где никогда никого не убивают, где можно целыми днями в свое удовольствие потягивать вино или что-нибудь покрепче. Там он и наткнулся на сундучок, полный маленьких «пробников». Схватив его и расплатившись, он быстро, как вор, бросился к дверям. Сундучок Бьорн выбросил, предварительно рассовав его содержимое по карманам.
Сейчас, слегка захмелев и расслабившись, он вспомнил про рисунки Бальдра, некогда оставленные им во время консультаций у доктора Исаксена. Последний передал их Бьорну, после чего без лишних слов распрощался с комиссаром.
На маленьком откидном столике было недостаточно места, чтобы разложить все рисунки, поэтому Бьорн стал их перебирать, рассматривая по одному. Он перестал замечать что-либо вокруг и уже не слышал шума двигателей. Нарисованные в стилистике детских мультфильмов, по содержанию картинки были очень необычными. Это была мрачная смесь мифологии и героического фэнтези: принцессы, хрупкие блондинки, пронзенные мечами или сжигаемые на кострах, дети, которым отсекли голову, и прочее в таком же духе. Но больше всего Бьорна впечатлил рисунок, на котором были изображены два совершенно одинаковых мальчика, протянувшие друг другу руки над огромным пылающим солнцем.
Эли обегала все коридоры отеля со второго по четвертый этаж. Везде было спокойно. У нее не осталось никаких дел на сегодня, но она все толкала перед собой свою хозяйственную тележку как заведенная. Прицепленное спереди к тележке пластмассовое ведро мерно постукивало, и это был единственный звук, нарушавший тишину. Ведро было новым — старое полицейские забрали на экспертизу. Торчавшая из него новая швабра, слегка наклоненная вперед, напоминала таран на носовой части корабля.
Наступил вечер, клиенты благоразумно заперлись в своих номерах, вся уборка была закончена. У Эли было ощущение, что она обходит отель дозором. Но, так или иначе, ходьба ее успокаивала.
Анжела не знала, чем ей заняться. Одеваться для поездки в гости не было смысла, коль скоро ее здесь заперли. Прошел час, но охранник по-прежнему торчал возле ее двери. Порой она слышала, как он расхаживает из стороны в сторону, словно зверь в клетке. Хотя еще непонятно, кто на самом деле в клетке… этот болван Крагсет, сам себя заточивший в стенах отеля, или она — второстепенная героиня, ждущая своего часа?.. Прекрасный викинг позвал ее в свой дворец из пепла… Он пришлет за ней волшебную карету, которая помчит ее по льду…
Анжела приложила ухо к двери. Нет, невозможно покинуть отель… Она взглянула на экран телевизора, который работал с выключенным звуком. Восемь часов — как раз должно подъехать такси… Анжела подошла к окну и всмотрелась в темноту. С другой стороны шоссе фонари освещали край понтона. Анжела с гневом стукнула кулаком по стеклу. Что же ей делать? Может быть, обольстить охранника, а потом его нейтрализовать?..
Пять минут девятого. Невозможно связаться с Имиром, если не изобрести какой-то хитроумный способ… Она воображала его в полуразрушенном лабиринте деревянных комнат, сидящего за накрытым столом, при свечах… Нет, свечи — это плохая идея. Призрак пожара будет постоянно о себе напоминать.
Десять минут девятого. Ее охранник кашлял в коридоре, ничуть не пытаясь скрыть свое присутствие. С понтона съехало такси, развернулось и исчезло. Ну вот! Правильно она сделала, что не стала переодеваться… Да впрочем, во что бы она переоделась? Чертов багаж!..
Страшно разозленная из-за несостоявшегося свидания со своим вероятным любовником, она проглотила пару снотворных таблеток, надеясь, что хотя бы во сне будет избавлена от кошмаров.
Сквозь прозрачное стекло каминных часов лицо Имира казалось детским. Эти часы были единственными в своем роде, и родители так никогда и не решились внести их в каталог товаров. Сквозь стекло отчетливо был виден механизм. Позолоченные зубчатые колесики казались еще более хрупкими, чем стеклянный футляр. Стрелки остановились двадцать лет назад.
Но сейчас, глядя в пустоту, Имир не видел ни стрелок, ни шестеренок, ни самих часов, которыми некогда так восторгался. В его груди теплился ровный умиротворяющий огонек его истории. Сейчас это был не злой разрушительный огонь, как в былые времена. Эта женщина, Анжела, настоящий дар Провидения, восхищала его по множеству причин. Не нужно смотреть на часы… Она придет? Он обернулся к столу, на котором поблескивали бокалы и серебряные приборы и дымилось обещанное жаркое. Кажется, оно удалось на славу…
Через некоторое время он со вздохом поднялся и надел дубленку.
Двое полицейских поводили носом, ловя доносящиеся из кухни запахи и чувствуя, как подводит животы от голода. Воспользовавшись маленьким ростом, Крагсет спрятался в нише за большой расписной глиняной вазой. Скрытый зарослями юкки, он мог обозревать весь ресторанный зал, хотя вид был довольно расплывчатым из-за слабого зрения старшего комиссара. Время от времени пластиковые заросли шевелились. С тех пор как Йохансен принес ему тощий сэндвич с лососем, прошло три часа. Слышалось лишь равномерное гудение вентиляторов и пощелкивание огромных холодильников. Подкрепления ожидали сигнала. В коридорах остались лишь немногочисленные полицейские, в чью задачу входило наблюдать за перемещениями Жозетты. Сеть была расставлена. Подумав о сети, комиссар невольно представил себе садок с лангустами в рыбном ресторане… Крагсет машинально собрал кончиком пальца крошки сэндвича, просыпавшиеся на колени. Из ниши, в которой спрятался Йохансен, донесся тяжелый вздох.
— Тс-с-с! — зашипел Крагсет.
— Простите, шеф.
Крагсет протер стекла очков, затем снова водрузил их на нос. Теперь он видел немного четче. Он взглянул на часы, потом решил перебраться к Йохансену. Помощник пребывал в блаженном полудремотном состоянии.
— Ну как, Йохансен? Держишься?
— Я размышлял…
— Ну-ка подвинься.
Прижавшись друг к другу в тесной нише, они некоторое время молчали.
— Думаете, он придет?
— Конечно! По логике вещей, так и должно быть.
— Ну, если вы уверены…
— А ты — нет?
— Не подумайте плохого, шеф, но мне кажется, что надо бы, как говорил Бьорн, вплотную заняться мотивами…
— Да, конечно! Но какая сейчас от этого польза? Мы опять вернемся по старым следам. Сейчас нужно его поймать. Это охота. Он убивает. Мы устраиваем засаду. Ловим его. Он больше не убивает.
— Да, но…
— Поверь мне, мотивы, которые могли привести к таким страшным преступлениям, превосходят всякое человеческое понимание.
— Но все-таки, комиссар, убивать ради костюмов мажореток, расшитых блестками…
— А, вот ты о каком мотиве…
— Ну да…
— Проводя расследование, никогда не нужно ставить телегу впереди лошади.
Йохансен промолчал, но подумал, что, если бы он сидел в телеге, ему не хотелось бы поменяться местами с лошадью.
Следуя заранее составленному плану, четыре мажоретки в парадных костюмах осторожно прошли через сквозные двери смежных номеров к комнате Жозетты. Капитан немецкой команды тихо постучала в дверь. Никакого ответа.
— Переходим к пункту два.
Русская протянула ей фальшивое послание. На сложенном листке была нарисована все та же бабочка — золотым лаком для ногтей, который нашелся у одной японки.
— Тс-с-с…
Под дверью, выходящей в коридор, появилась тень. Кажется, кто-то остановился, прислушиваясь к их перешептываниям. Потом тень исчезла.
Все по очереди прикладывали ухо к замочной скважине на двери Жозетты, но в комнате француженки было тихо. На лице каждой мажоретки отразилось легкое беспокойство, но почти сразу оно сменилось решительностью. Хрупкая азиатка, словно воин ниндзя, сделала условный знак испанке, та раскрыла свой швейцарский нож и в течение нескольких минут, показавшихся всем нескончаемыми, пыталась открыть замок. При каждом шорохе мажоретки с тревогой смотрели на дверь, ведущую в коридор. Возясь со своим орудием, испанка втайне надеялась, что сейчас кто-нибудь предложит ее сменить, но напрасно.
Отчаявшись, она обратила к союзницам покрытое бисеринками пота лицо. Тогда к двери подошла норвежка… и совершила чудо — просто повернула дверную ручку. Дверь открылась.
— Открыто! — прошептали голоса на четырех языках.
Крепче сжав свои жезлы, они гуськом вошли в комнату Жозетты. Небольшой светильник над кроватью был включен. Быстро оглядев комнату, девушки убедились, что ничего страшного здесь не произошло. Комната была пуста, только и всего. Пошептавшись, они решили не уходить, спрятаться и ждать. Жозетта скоро вернется, и тогда состоится решающая встреча. Одна за другой мажоретки юркнули в большой платяной шкаф. Последняя закрыла дверь изнутри на небольшой крючок. Прижавшись друг к другу, как сардины в банке, они какое-то время нервно хихикали, потом замолчали — слышалось лишь их размеренное дыхание.
В это же время Жозетта, словно ящерица, скользила вдоль стены по коридору. Едва выйдя из комнаты, она чертыхнулась про себя, услышав какой-то шум. Но отсутствие охраны в коридоре оказалось приятным сюрпризом. Жозетта шла, стараясь двигаться бесшумно, но это было невозможно: блестки и золотое шитье при трении друг о друга все же слегка шуршали.
Внезапно она услышала звук тяжелых, вероятнее всего, мужских шагов. Обернувшись, Жозетта поняла, что отошла от своей комнаты уже слишком далеко и не успеет вернуться. Мажоретка со всех ног устремилась к запасному выходу. Ей показалось, что она заметила силуэт полицейского. Несмотря на щелчок двери, шаги не ускорились. Жозетта издала торжествующее восклицание и тут же, прижав ко рту сжатый кулак, прикусила костяшки пальцев.
Йохансен на мгновение высунул голову из укрытия и включил рацию:
— Шеф, так и есть, она вышла из комнаты.
— Она спускается?
— Да.
Крагсет завозился, усаживаясь по возможности удобнее, и поднял воротник:
— Йохансен.
— Да?
— Скажи всем, пусть оставляют посты и незаметно проводят ее вниз, пока она не окажется здесь. Не будем рисковать.
«Я сплю… я сплю… это все коктейль из спиртного и снотворного… Но я не хочу засыпать вот так — совсем одна… Я сплю, но я думаю. Я могла бы, наверно, пошевелить большим пальцем ноги, но мне не хочется… Прежде всего — пальцем какой ноги? Левой или правой? Где мой багаж? А если я сама — свой собственный багаж? Все важные вещи у меня внутри. Чья рука меня откроет?»
Вытянувшись на спине и натянув одеяло до подбородка, Анжела не могла шелохнуться, чувствуя, что ее как будто прибили гвоздями к кровати.
По комнате пронеслось легкое холодное дуновение. Это не позволило Анжеле полностью погрузиться в сон.
«Как измерить глубину сна? Чем ее измеряют? Ловцами снов? Они простирают свои нити в глубь нашего сознания… Они соблазняют обещаниями пробуждения… Если бы я знала, где проснусь, то подплыла бы к самой поверхности сна, разинув рот, как рыба, готовая схватить приманку… Я всплыла бы над моей кроватью… В детстве я любила лежать на воде… отец поддерживал меня снизу, и я не боялась утонуть…»
Снова дуновение… Веки Анжелы дрогнули, но они все еще были тяжелыми и плотно сомкнутыми.
«А что, если я не смогу открыть глаза? Если темнота — мой последний дом? Если в ней — мое освобождение? Нет, это было бы слишком легко… А если сон начнется сейчас, когда я открою глаза? Он будет здесь, и тогда все обретет смысл… Пусть у меня получится!»
Усилием воли она попыталась напрячь все те мельчайшие глазные мускулы, названия которых даже не знала. Ресницы разомкнулись. Анжела увидела знакомую обстановку своего номера, хотя все казалось расплывчатым, бесплотным. Если она попробует взять какую-нибудь вещь, та просочится у нее сквозь пальцы…
— Кристаль?
Тень ничего не ответила. Может быть, и не было никакой тени…
Наконец обстановка обрела четкость, и перед Анжелой предстала путающая реальность: гигант викинг, улыбаясь, стоял прямо перед ней. В первое мгновение Анжела подумала, что он пришел устроить ей сцену, но тут же эта мысль показалась ей совершенно абсурдной.
Он пришел, чтобы ее увидеть. Он ласкал ее взглядом.
Анжела вспомнила, что не приехала на свидание, поскольку не смогла уйти из охраняемого номера. Она слегка приподнялась, с видом знатной дамы, которой горничная утром приносит кофе в постель на серебряном подносе:
— Как ты вошел?
Имир приложил палец к губам и сел на край кровати. Анжела всегда терпеть этого не могла. Ее ужасно раздражало, когда кто-то садился к ней на постель.
— Я тебя ждал. Сидел и ждал. Такси не пришло?
— Если бы! Я была готова, но Крагсет приказал меня не выпускать. Поставил охранника у моей двери.
— Я никого не видел… И дверь была не заперта.
— Я так расстроилась из-за этого… ужасно расстроилась… я…
Его рука, скользнув по простыне, легла на ее руку. Он слегка надавил на нее сквозь ткань. Анжела ощутила ледяной холод.
— Ты совсем замерз!
Имир продолжал улыбаться.
— Я бы дала тебе чего-нибудь согревающего, но, увы, я все выпила, — сказала она, указывая на мини-бар.
— Ничего, обойдусь. Я и без того слегка пьян… не от вина, но ощущение похожее.
Анжела подумала: «Мне надо прекратить болтать, иначе он никогда не ляжет ко мне в постель».
— Как ты вошел?
— Ты меня об этом уже спрашивала.
— Здесь кругом охрана… Полиция, военные… Я не смогла выйти. Этот мерзкий коротышка запер меня здесь, как принцессу в башне.
— Ты мне это уже говорила.
— Ах да!
— В отеле полное затишье.
— А…
Анжела чувствовала себя идиоткой. Да еще оказавшейся во власти человека, холодного словно айсберг.
Кажется, Имир наконец решился. Опершись на локоть, он склонил голову к ее лицу.
— Но… — пробормотала Анжела для проформы.
Потом она его поцеловала. Ей просто не оставалось ничего другого: преимущество было на его стороне. Он придавил ее к кровати всем своим весом, и ей на мгновение показалось, что он собирается ее съесть.
Поцелуй Имира оледенил Анжелу. Она машинально вынула руки из-под простыни и погрузила их в его волосы. Ощущение было такое, словно пальцы утопают в шерсти огромного лохматого пса. Затем обняла его. Она хотела быть повелительницей. Прижать его к себе, сорвать с него одежду, съесть его раньше, чем он ее…
Долго еще он будет ее целовать?.. Во всяком случае, он немного расслабился.
«В сущности, все мужчины разные, вопреки расхожему мнению, — думала Анжела. — Но я хочу, чтобы он говорил мне нежные слова».
Догадался ли Имир о ее мыслях? Он мягко отстранился и взглянул на нее так, словно она была восьмым чудом света.
— Я не слишком холодный?
Анжела, улыбаясь, покачала головой.
— Анжела… знаешь… я не…
— Что?
— Нет, ничего…
— Иди ко мне.
Он снял ботинки, затем приподнял одеяло и, к великому удивлению Анжелы, забрался под него как был, полностью одетым. Она не ожидала этого, но ничего не сказала. По-прежнему взволнованная подростковой настойчивостью его поцелуев, она в то же время чувствовала, что эффект снотворного начал проявляться снова. Она обмякла в его руках, погружаясь в забытье.
Прежде чем заснуть, она услышала, как Имир прошептал:
— Не сейчас… не сразу… не так…
Изнутри шкафа раздвижные дверцы виделись как сплошная стена мрака, непроглядной, угрожающей тьмы. Казалось, нигде больше нельзя испытывать настолько гнетущее ощущение, как в этом тесном шкафу.
Каждая из четырех девушек, прижимающихся друг к другу, невольно смотрела на тонкую, едва различимую вертикальную полоску света между дверцей и стенкой шкафа. С течением времени она все больше их гипнотизировала. Порой одна из мажореток замечала отблеск этого света в глазах соседки. Этого было достаточно, чтобы немного приободриться. Первый приступ веселья прошел, и девушки ждали возвращения Жозетты в полном молчании. Ни одна из них не осмелилась бы признаться остальным, что ей страшно в этой темной клетке. Мысленно все начали воображать самое худшее. Так порой действует на людей абсолютная темнота.
Чувствуя неудобство от больших металлических крюков, свисавших со стальной перекладины прямо над их головами, они поневоле представляли, что находятся не в шкафу, а в подсобке мясника или в сушильне для кож. Вспоминали фильмы ужасов, в которых космонавты, атакованные пришельцами, задыхались в своих поврежденных скафандрах еще до того, как быть разорванными на куски.
Наконец дверь комнаты отворилась. Каждая из четырех мажореток инстинктивно нащупывала руки соседок и лихорадочно их сжимала. Вскоре страх девушек сменился паническим ужасом: вошла явно не Жозетта! Ее шаги были бы слышны, она бы двигалась быстро, энергично, может быть, положила бы что-то на стол, отодвинула стул — но в любом случае не стояла бы молча у порога! А тот, кто вошел, кажется, стоял не шелохнувшись. Или двигался очень тихо.
Они тоже замерли. Возможно, их жизнь зависела от того, останутся ли они незамеченными. Девушки буквально перестали дышать. Четыре пары глаз были неотрывно прикованы к полоске света, которая стала почти неразличимой — словно чья-то тень упала между окном и шкафом.
Затем послышались удаляющиеся шаги. Мажоретки почти одновременно вздохнули с облегчением. Но тут же щелкнул выключатель светильника, и в комнате погас свет. Тонкая светлая полоска в углу двери стала заметнее — можно было различить блики золотого шитья на костюмах мажореток.
В темноте Золотая бабочка начала петь — странным надтреснутым голосом:
Мажоретки, дрожа, прижимались к задней стенке шкафа. Все они думали об одном и том же: Жозетта не могла быть Золотой бабочкой. Даже если ее голос, по их мнению, был ужасно противным — сейчас пела явно не она.
Невозможно было определить, принадлежит этот голос ребенку или взрослому. Было такое ощущение, что голос только недавно начал ломаться, поскольку то и дело менялся тембр. Однако тот, кто пел, ничуть не фальшивил.
Одна из мажореток застонала. Струйка мочи потекла по ее ногам. Остальные девушки, открывшие рот, чтобы дышать неслышно, источали едкий запах неодолимого страха. Моча растеклась лужей под их ногами и просочилась наружу.
Бабочка замолчала.
Послышался шорох ее громадных крыльев, и она оказалась у шкафа. Девушки пронзительно закричали. Резким движением она толкнула дверь в сторону, и ее гнев обрушился на несчастных мажореток.
Их крики сотрясли стены отеля. Слыша их, остальные девушки в своих номерах съеживались под одеялами, охваченные ужасом. Некоторые тоже кричали, думая, что станут следующей жертвой Золотой бабочки. Любительницы острых ощущений, напротив, вслушивались в эти вопли, чтобы лучше ощутить саму атмосферу творящегося кошмара, насквозь ею пропитаться. Каждая думала об участи жертв, но не могла ее себе вообразить.
Один за другим полицейские и военные пересекали полутемный холл, двигаясь неслышно, как тени. Они скользили вдоль стен и зарослей растений, пригнувшись и согнув ноги в коленях.
— Что происходит? Где девчонка? Вы ее упустили?
Крагсет и Йохансен выбрались из своих укрытий.
Вскоре все подразделение было в сборе. Никто не видел Жозетты, растворившейся, словно по волшебству, где-то между двумя этажами.
— Может быть, она спустилась в подвал? — предположил Йохансен.
— Но зачем?
— Ну, например, чтобы пройти через подвальный коридор и сразу выйти с другой стороны…
— А это зачем?
Полицейские сгруппировались вокруг комиссара на некотором отдалении.
— Может быть, мы ошиблись по поводу места встречи…
При этих словах лицо Крагсета исказилось.
— Ошиблись?! Почему же в послании было написано «Приятного аппетита»? Где же еще должна была состояться встреча, как не в ресторане?
— А может быть, имелась в виду кухня?
— Кухня!
Все устремились туда. Сначала осмотрели дверь служебного входа, за которой находился небольшой тамбур, откуда можно было выйти на другую лестницу.
— Здесь слишком много народу!
От усталости и раздражения Крагсет испытывал нервную дрожь. Он оставил при себе Йохасена и еще трех человек, остальных отправил на прежние посты.
В кухне было множество шкафов, шкафчиков, ниш. Трое полицейских и Йохансен быстро все осмотрели и, ничего не обнаружив, вернулись к Крагсету, стоявшему на пороге. Он выглядел настолько разочарованным, что никто из подчиненных не осмелился озвучить тот факт, что на кухне Жозетты не было.
— Приятного аппетита… Приятного аппетита… — бормотал Крагсет.
— Может быть, она вернулась в свою комнату? — неуверенно предположил Йохансен.
— Приятного аппетита… Ладно, поднимайтесь наверх. И разбудите всех! Слышишь, Йохансен? Всех! Пусть все мажоретки и тренеры выстроятся перед своими номерами, как на параде!
Йохансен хотел громко щелкнуть пальцами, отдавая приказ, но щелчок получился беззвучным. Небольшая группа, недовольно бормоча, покинула кухню.
Затаившись в темноте, Жозетта прислушивалась к затихающему шуму шагов. Про себя она ликовала: ее план сработал идеально. Несколько раз полицейские сдвигали дверцу стенного люка, за которой находилась нижняя платформа ступенчатого подъемника для подачи блюд из кухни в зал, и каждый раз сердце Жозетты подскакивало в груди. Но каждый раз, удостоверившись, что платформа пуста, они снова закрывали дверцу, не подумав о том, что эта платформа — не единственная.
Дождавшись момента, когда наступила полная тишина, Жозетта обмотанными тряпками руками потянула толстую цепь, покрытую жирной смазкой. Медленно, сантиметр за сантиметром, подъемник опустился. Жозетта спрыгнула на пол, потянулась, повертела головой. Все тело затекло от долгой неподвижности. Затем она подобрала свой жезл и вернула ступенчатый подъемник из нескольких платформ в исходное положение.
В кухне было множество блестящих предметов, но все же ничто не могло сравниться с ее костюмом, сверкавшим и переливавшимся в свете неоновых ламп. Взгляд Жозетты упал на впечатляющий набор ножей.
— Я не боюсь.
Это было правдой. Взглянув на ряды бокалов, она вновь подумала о кубке победительницы.
— Он может быть только моим. Это мой Грааль…
Продолжая что-то шептать, Жозетта взглянула на себя в медное сияющее дно огромной кастрюли. Ей ухмыльнулась нелепая растянутая физиономия.
Внезапно лицо Жозетты застыло от изумления. В кухне погас свет. Кто-то неслышно вошел и выключил его.
Еще раньше, чем Жозетта успела обернуться, она поняла, что Золотая бабочка здесь. В груди мажоретки затрепетала радость. Значит, это не розыгрыш!
— Я знала, что это ты…
Огромная и величественная, Золотая бабочка стояла неподвижно. Крылья за ее спиной почти касались плиточного пола, из-за чего казалось, она над ним парит.
— Что я должна делать?
В устремленных на нее глазах не отражалось ничего.
— Хочешь, чтобы я устроила выступление?.. Только для тебя?..
Бабочка словно увеличилась в росте, ее крылья распахнулись еще шире. Было ли это побуждением к действию? Жозетте показалось, что она заметила кивок. Затем глаза мажоретки расширились от изумления: Бабочка неожиданно запела — неприятным трескучим голосом.
Жозетта начала показательное выступление. Нога Бабочки отбивала такт. В точности как на тренировках.
Пространства в распоряжении Жозетты было немного — всего несколько квадратных метров. С трудом удерживаясь от того, чтобы не вертеть головой, проверяя, следит за ней Бабочка или нет, она старалась оставаться на одном месте, переходя от одного элемента выступления к другому. Из-за того, что потолок был довольно низкий, высоко вскидывать жезл было нельзя — к жалости Жозетты, так как это она проделывала лучше всех остальных. Вместо этого она проделала целую серию других сложных упражнений. Вдруг жезл выскользнул у нее из рук и с шумом покатился по полу.
Подняла его уже не ее рука.
В беспорядочной спешке усталые полицейские обошли все коридоры, стуча в двери номеров и будя жильцов. Мажоретки выглядели осунувшимися. Они не сопротивлялись, когда полицейские буквально выталкивали их из комнат. Далеко не сразу они поняли, что от них требуется только одно: стоять в коридоре у дверей своих номеров и молча ждать Крагсета.
Йохансена старший комиссар послал будить директора отеля, чтобы требовать от него заблокировать лифты. Убежденный, что это существенно ограничит маршруты Жозетты, Крагсет пожалел о своем решении, когда, задыхаясь, с трудом добрался до последнего этажа по лестнице.
Оказалось, что норвежские мажоретки слышали крики. Ужасные крики. Дрожа от страха, они едва осмеливались выйти за дверь. Одна из них созналась:
— Они все пошли на встречу с француженкой.
— Кто все? С какой француженкой? — прорычал Крагсет.
— Капитаны команд… — пролепетала мажоретка, которая была выше комиссара на целую голову.
— За мной, в номер фотографа! — вскричал гном.
Пробежав несколько коридоров и оказавшись у цели, Крагсет в изнеможении остановился. Испуганные голоса девушек, переговаривающихся на разных языках, действовали ему на нервы.
— Ну наконец-то! — с облегчением выдохнул он, увидев Здоровяка, спорившего о чем-то с группой полицейских у распахнутой двери в номер Анжелы.
Красный от смущения, в наброшенной на плечи дубленке, но при этом без ботинок, Имир повторил, обращаясь к Крагсету:
— Она спит… С ней все в порядке… она спит…
Не обращая внимания на нервные смешки, Крагсет вошел в комнату:
— Ты уверен, что она спит?
— Да, я и сам здесь спал… с ней.
Крагсет потряс Анжелу за плечо и убедился, что она действительно спит беспробудным сном. Обнаружив на ночном столике упаковку снотворных таблеток, он сжал ее в кулаке и гневно вскинул над головой:
— А это что? Это ты ей дал?
— Нет, комиссар. Честное слово. Я пригласил ее к себе на ужин, но она не приехала, поэтому я сам приехал сюда…
— Мы это выясним…
Крагсет замер, осознав, что речь шла о другой француженке. Воистину этой ночью он делал все не так… Во всю силу легких он закричал:
— Йохансен!
И, тут же забыв про Имира, бегом устремился по коридору, готовый к очередному страшному открытию. Йохансен уже бежал ему навстречу, по пятам сопровождаемый директором отеля. У инспектора было такое лицо, словно он с трудом сдерживал рыдания.
— Вы бы видели это, комиссар!.. Настоящая бойня!..
Ноги у Анжелы подкашивались. Слушая и не слыша раздававшиеся вокруг голоса, она никак не могла понять, что до такой степени угнетает старшего комиссара и его подчиненных. При этом шли они довольно быстро, и ей с трудом удавалось не отставать.
Один из военных привел их к первой комнате из анфилады смежных номеров. Она была пуста, следующая за ней — тоже. Вместо того чтобы выйти в коридор, они продолжали переходить из одной комнаты в другую через сквозные двери, распахнутые настежь.
Анжеле казалось, что она попала в какой-то заколдованный коридор, состоящий из сплошных дверей. У нее было неприятное ощущение, что она не движется вперед, а шагает на месте — на одном и том же пороге одной и той же двери между двумя комнатами, уходящими в бесконечность. Обстановка в номерах была одинаковая, менялись лишь сумки на полу и одежда на кровати.
Последней была комната Жозетты.
Столпившись в комнате, они смотрели на раздвижные дверцы платяного шкафа, которые сейчас были закрыты.
— Это ты закрыл? — спросил Крагсет дежурившего в комнате военного.
— Да, — пробормотал тот. — Даже не знаю почему…
Крагсет сдвинул одну створку в сторону.
Четыре обнаженных тела, которые время от времени еще судорожно подергивались, были подвешены за шею к металлическим крюкам.
Это было тем более ужасно, что абсолютно необъяснимо.
Крагсет сжал кулаки и изо всех сил ударил ими о стену. Потом снял очки и долго протирал стекла платком. Кажется, в первый раз коллеги увидели его глаза, без очков казавшиеся гораздо меньше. С трудом сдерживая слезы, Крагсет судорожно сглотнул и вновь взглянул на тела, очертания которых сейчас расплывались у него перед глазами.
Одна из девушек обмочилась. Йохансен открыл окно, в то время как его начальник медленно задвигал дверцу. Нога одной из жертв высунулась из шкафа, пришлось заталкивать ее внутрь. Крючки тихо звякнули, столкнувшись.
Возле опрокинутого стула на полу стояла спортивная сумка с изображенным на ней галльским петухом. Однако Жозетты среди жертв не оказалось. Означало ли это, что она жива? Единственный уцелевший капитан команды… Неспособная утешиться этой мыслью, Анжела разрыдалась.
Крагсет шагнул к ней:
— Ты видела? Он повесил их по росту! Они его не интересовали, ему нужны были только их костюмы…
В самом деле, это выглядело каким-то мрачным фарсом, но было очевидно: убийца задушил девушек, снял с них костюмы, а затем методично развесил тела в шкафу, позаботившись даже о том, чтобы упорядочить их по росту.
В «комнате ужасов» поминутно вспыхивали фотоаппараты: работала бригада судмедэкспертов. С момента их появления прошло уже много часов. Всеми, кто находился в отеле, завладело оцепенение. Жозетта по-прежнему не появилась.
Занимался день, но в номерах и коридорах царила абсолютная тишина. Слышался лишь негромкий мерный рокот климатизаторов, словно весь отель был гигантским холодильником. Машины «скорой помощи» медленно выезжали со стоянки. Крагсет приказал увезти тела до того, как появятся журналисты: ему нужна была хоть небольшая передышка, прежде чем репортеры вновь начнут отравлять ему жизнь.
Чувствуя себя на пределе сил, он предоставил Йохансену распоряжаться в отеле. Все полицейские были мобилизованы на то, чтобы успокоить мажореток и тренеров, которые в панике собирали вещи, намереваясь уехать из отеля как можно быстрее куда угодно. Военные получили приказ заблокировать все выходы. И на этот раз Йохансен потребовал буквально исполнить приказание. В противном случае, сказал он, провинившихся ждут жестокие санкции. Между тем Крагсет в сопровождении небольшой группы полицейских продолжал поиски французской мажоретки. Он велел Имиру и Анжеле следовать за ним, но те, казалось, не в силах были сдвинуться с места. Анжела не произнесла ни слова с тех пор, как открыли шкаф.
Постепенно коридоры опустели. Крагсет в одиночестве прошел неверными шагами по одному из них и повернул за угол — наверно, в сотый раз за текущий день. В изнеможении он прислонился к стене и прижался щекой к прохладному металлу огнетушителя.
— Тебе надо отдохнуть, комиссар.
Услышав гулкий голос Имира, Крагсет вздрогнул.
— Я как пес, который идет по следу за добычей, — проговорил он. — Я не остановлюсь до тех пор, пока последняя жертва не будет найдена.
— Последняя?..
В тоне гиганта не было никакой иронии. Его тень почти достигала потолка. Не дождавшись ответа, он двинулся дальше и вскоре скрылся за углом.
— Ты потерял свою подопечную? — крикнул вдогонку Крагсет.
— Она спускается на лифте! — отозвался викинг, которому не было нужды повышать голос, чтобы быть услышанным.
Анжела больше не раздумывала. Лифт шел вниз. Она спускалась. Она не знала, что окажется за дверями, когда те распахнутся. Она предпочитала об этом не думать.
Пахло затхлостью. Это был запах старых пыльных ковров или матов, грудой сваленных в углу школьного спортзала. С тех пор как она покинула французскую землю, ей приходилось постоянно находиться в закрытых помещениях. Самолет, отель, ее номер, лифт… Ей нужен воздух! И если он окажется слишком холодным для ее легких — что ж, тем хуже.
Лифт мягко остановился на первом этаже. В нерешительности стоя перед распахнувшимися дверями, она снова подумала: «Зачем искать? Я знаю, что найду. Почему я не видела, как она ушла? Это случилось снова…»
Анжела вышла в холл, полный людей. Военные, такие же уставшие, как и она, едва передвигали ноги. Пока они разыскивали Жозетту, они успели забыть, как она выглядит.
Анжела направилась к дверям ресторана. Оттуда вышли двое полицейских, на ходу сообщив ей, что ничего не нашли.
Запах плесени продолжал ее преследовать.
Возникло воспоминание об отце: измотанный, обессиленный, он сидит на полу с видом человека, который все потерял. Они искали Кристаль только вдвоем. Она с плачем подняла его за воротник и, толкая перед собой, заставила продолжать поиски. Она убеждала себя в том, что Кристаль просто сбежала. Жизнь без сестры казалась ей худшим, что только могло случиться.
Створки двери, ведущей в кухню, захлопнулись у нее за спиной. Анжела почувствовала, что к глазам подступают слезы. Она отдалась на волю холода, позволяя ему направлять ее. Прижав обе ладони к двери огромного холодильника, она почувствовала, как начинает дрожать.
«Здесь».
Вцепившись обеими руками в ручку двери, она подумала, как и в тот раз, давным-давно: «Здесь или вообще нигде…»
Ручка повернулась. Анжела осторожно потянула на себя тяжелую дверь. Как тогда… Дрожа всем телом, она всматривалась в неподвижную завесу ледяного пара.
— Кристаль! — позвала она, вглядываясь в смутные очертания предметов на полках.
Внезапно осознала ошибку и громко сказала:
— Жозетта!
Ледяной пар начал понемногу выходить, распространяясь по кухне. Решетчатые стальные полки ломились от запасов продовольствия. Огромные замороженные куски мяса, казалось, висят в пустоте — они полностью закрывали собой полки. Анжела осторожно шагнула вправо, всматриваясь в ледяные недра холодильника.
Холодильник. Сауна. Жар и холод, объединившись, породили смерть.
— Нет! — простонала Анжела.
Она едва не поскользнулась, рванувшись к покрытому сверкающим инеем телу, скорчившемуся в углу. Лицо мажоретки тоже заиндевело. Анжела, плача, опустилась на колени:
— Кристаль… Кристаль…
Потом с трудом поднялась, содрогаясь от рыданий, и невольно обернулась, ища глазами отца.
На пороге стоял Крагсет, растерянно на нее глядя. Анжела пошатнулась, и маленький человечек устремился к ней. Он осторожно подвел ее к столу и усадил на табурет. Затем объявил по рации тревогу и вернулся к холодильнику.
На кухне было жарко, поэтому плиточный пол стал скользким. Крагсет вернулся к обнаженному телу Жозетты и снова протер запотевшие стекла очков. Ему даже не пришлось сильно наклоняться, чтобы разглядеть большую кровавую рану у девушки на затылке.
Девушка умерла не от холода — или, во всяком случае, холод лишь довершил дело. Удар был нанесен с такой силой, что на затылке осталась большая круглая вмятина. Застывшая кровь удерживала мозг от вытекания. Жозетте нанесли всего один удар, но его, пожалуй, хватило бы, чтобы убить быка на скотобойне.
Тревога нависла над отелем, словно тяжелая плотная туча. После утренних выпусков новостей беспокойство мгновенно охватило всю страну. Кажется, к вечеру не осталось ни одного жителя, который не слышал бы о трагедии, разыгравшейся в стенах отеля «Европа».
Крагсет держался из последних сил. Командир военного подразделения взял на себя охрану внешних рубежей. Но старшего комиссара ожидала неизбежная встреча с журналистами, ему также предстояла печальная необходимость сообщить о происшедшем родственникам жертв.
Анжела сознавала: пусть на мгновение, но она всерьез поверила, что видит Кристаль на месте своей крестницы. Еще никогда прежде она не испытывала большего смятения.
Она ступила на очень зыбкую почву.
«Я сильная, — повторяла она про себя, — я всегда была сильной».
— Я сама позвоню матери Жозетты, — сказала она Красгету, — так будет лучше.
Тот взглянул на нее с сочувствием и хотел что-то сказать, но в этот момент к нему подошел один из подчиненных:
— Невозможно вывезти тела…
— Судмедэксперт еще не закончил?
— Не в этом дело. Собрались журналисты, целая толпа. Они везде. Торчат у каждого выхода.
Наружная лестница охранялась военными, но пространство перед входом в отель напоминало съемочную площадку в самый разгар работы. Единственная разница заключалась в том, что журналисты были настоящими. Они прибыли, чтобы посмотреть на настоящие трупы и задать настоящие вопросы.
Анжела, Имир и подошедший полицейский смотрели на Крагсета так, словно от его ответов на вопросы зависела их жизнь. Затем к ним присоединился и командир военного подразделения.
— Наверно, придется тебе с ними встретиться, — хмуро сказал он, обращаясь к комиссару.
— Еще пару минут…
— Будешь говорить с ними внутри или снаружи?
— Ни в коем случае не пускать никого в отель! Слышишь? Никого!
— Мы контролируем все выходы, — заверил его военный, удаляясь.
— Контролируют они… Скажи, я встречусь с ними на стоянке. — И, повернувшись к подчиненному, добавил: — Пока я их отвлекаю, вынесите тела через черный ход, по которому выносят мусор.
— Вы идете, комиссар? — спросила Анжела. Ее глаза еще больше покраснели и распухли. Лишь огромные ладони Имира, лежавшие у нее на плечах, помогали ей не сломаться окончательно.
— Значит, ты… позвонишь? — на всякий случай переспросил Крагсет.
Анжела молча кивнула.
— Спасибо, Анжела… В такой ситуации хуже всего услышать голос незнакомца, да еще и говорящего на плохом английском…
Появился директор отеля. За три дня этот и без того унылый человек превратился в настоящего зомби. Серая кожа, один и тот же помятый костюм… В руке у него была сумка, которую он протянул Анжеле со словами:
— Мадемуазель… тысяча извинений… ваш багаж. Его доставили из аэропорта еще вчера, но по ошибке он оказался среди багажа другой группы…
Анжела узнала старую отцовскую кожаную сумку. Ее долгожданный багаж, который успел слетать на тропические острова… Она так хотела увидеть свой багаж все это время, и вот теперь он был совершенно ей безразличен.
В сопровождении военного Крагсет направился к выходу. За ними последовал и директор.
— Анжела?.. Анжела?.. Я провожу тебя до твоего номера…
Имир по-прежнему стоял к ней вплотную. У него был настолько обеспокоенный вид, что она попыталась улыбнуться:
— Нет, все в порядке. Мне наконец-то привезли багаж. Теперь я хотя бы найду себе занятие — разберу вещи…
— Хочешь приехать сегодня вечером? Я снова пришлю за тобой такси в то же время, что и вчера… И приготовлю новый ужин.
При мысли о еде Анжелу слегка затошнило. Она убрала руки Имира со своих плеч, сказав:
— Мне нужно позвонить…
В этот момент ей пришла мысль в голову.
— Заодно позвоню Бьорну, — добавила Анжела. — Да, нужно, чтобы он был в курсе дел.
И, больше не глядя на Имира, вцепилась в свою сумку как в единственное утешение. Она набросила широкий ремень на плечо и пошла к себе, чтобы сделать два самых тяжелых в своей жизни телефонных звонка.
Вернувшись домой, Бьорн обнаружил, что дверь гаража чуть ли не до середины занесена снегом. Он оставил свой «танк» снаружи, среди огромных сугробов, и, утопая в снегу, направился к крыльцу, оставляя огромные следы, похожие на медвежьи. На крыльце тоже был небольшой сугроб снега, осыпавшегося с крыши.
На стенах узкого полутемного холла дрожали отблески люстры из стеклянных ромбов, покрытых цветной эмалью. По мере того как Бьорн поднимался наверх, становилось все темнее.
Коробки с архивными делами, наскоро отобранные в комиссариате, Бьорн сгрузил на банкетку в коридорчике второго этажа. Снежные отпечатки его мощных рифленых подошв по пути наверх были более четкими из-за этого дополнительного груза. Идя в гостиную, в обратном направлении, он оставлял уже менее заметные следы.
Горы папок, громоздившиеся на низком журнальном столике и на ковре, свидетельствовали о том, что их пытались более-менее классифицировать. Пустые пивные бутылки покрывали пол между канапе и маленьким секретером, валялись среди стопок журналов, еще запечатанных в целлофан. Одинокая бутылка стояла у самого входа в кухню, сохраняя хрупкое равновесие на ободке большой плетеной корзины с тремя ручками и множеством отверстий в виде маленьких сердечек.
Дверь черного хода была закрыта неплотно, и при каждом ударе ветра дверная щеколда, казалось, готова была сорваться.
В углу гостиной хрипел старый радиоприемник — рычажок звукоснимателя был повернут до упора. Прерывистый треск был отчетливо слышен в пустом доме, так же как громкое урчание старого холодильника, который время от времени, отключаясь, вздрагивал всем своим огромным металлическим корпусом. Эти звуки не оживляли дом — скорее, напоминали жалобы призраков. Лестница, некогда натертая воском и сверкающая, потемнела и расшаталась, так что теперь больше напоминала подъем на эшафот.
Внезапно зазвонил телефон. После сигнала автоответчика послышался женский голос:
— Комиссар, это Эли… горничная из отеля «Европа». Алло!.. Это я тогда обнаружила тело в сауне, ты помнишь?.. Вот решила позвонить… нашла телефон в справочнике… Алло?.. Ты просил меня позвонить, если я вспомню что-нибудь… Так вот, я вспомнила… Надеюсь, эта машина меня запишет?.. В то утро, когда я нашла бедную девочку в сауне… когда я только пришла на работу, я заметила на парковке — той, которая за отелем…
Послышался пронзительный гудок, и голос оборвался.
Через некоторое время снаружи раздались другие звуки: удары мощной деревянной дубинки обрушились на фасад игрового домика.
В глубине сада была видна фигура Бьорна, регулярно взмахивающего дубинкой со стальным наконечником и с силой ударяющего в бревенчатую стену. Щепки летели во все стороны, полукруглым ковром устилая пространство под ногами комиссара.
Иногда Бьорн, задыхающийся, весь в поту, ненадолго прерывался, доставал из кармана плоскую фляжку и подносил ее ко рту с такой же жадностью, как легочный больной — кислородную подушку.
Он совершенно не чувствовал холода. По его вискам струился пот. Комиссар хотел выплеснуть всю свою ярость, которая распирала грудную клетку и бушевала в крови. Края бревен, сходившихся на углах, где смыкались стены, были уже измочалены. Бьорн твердой рукой сжимал дубинку, и сейчас никто не смог бы его остановить — и ничто. Все его внимание было поглощено выбором наиболее подходящего места для следующего удара.
По дороге домой из аэропорта он неожиданно для себя завернул в комиссариат. Не обращая внимания на вопросы коллег, он забрал множество коробок с архивными делами и загрузил их в машину. Когда-то он точно так же брал их с собой… К великому его удивлению, ключ, который он нашел, открыл одну удивительную дверцу, хотя, возможно, она и не была напрямую связана с нынешним расследованием. Но ответ на вопрос «Почему?» мог бы послужить и ответом на вопрос «Кто?». Осветить прошлое… Близнецы, Золотая бабочка, руны, мажоретки и их костюмы… Не было ни одного прямого оказательства, что все это как-то связано между собой, но Бьорн чувствовал, что рано или поздно оно всплывет. Истина, словно молния, всегда вспыхивает в самый неожиданный момент.
Он все крепче сжимал дубинку. Р-раз! Стальной наконечник скользнул вниз, Бьорн потерял равновесие и рухнул на колени среди щепок. Пот заливал ему глаза, струился по шее, стекал на руки. Бьорн поднял голову и посмотрел на игровой домик — свое убежище, свою боль, свою единственную истину. Что толку сражаться с деревом? Любое стремление покорить природу тщетно…
Дубинка бесшумно упала в снег. Бьорн осознал, что дышит тяжело, как бык, выбившийся из сил. Пошатываясь, он добрел до двери и с хриплым вздохом облегчения растянулся на полу среди хрупкой, почти игрушечной мебели.
— Подожди минутку!
Вертя в руках небольшую круглую печать, судмедэксперт пристально взглянул на Крагсета покрасневшими от усталости и недосыпа глазами.
— Подожди-ка, дружище, — повторил тот, снова спускаясь по двум ступенькам, ведущим в слишком тесную лабораторию. — Дай-ка мне еще раз взглянуть на… материал.
— А что такое?
— Так, одна идея… Скорее даже интуиция… Давай их всех сюда!
«Опять!» — подумал судмедэксперт, кладя печать на стол рядом со своими орудиями безболезненных пыток.
«Мертвые мертвы, и я не причиняю им боли», — повторял он каждый раз, приступая к очередному вскрытию.
Он снова сдвинул маску со лба на нижнюю часть лица и принялся открывать огромные стальные ячейки, в которых хранились трупы.
— Что, все никак не насмотришься? — проворчал он.
— К сожалению, ты совершенно прав. Люди совсем разучились смотреть… Давай-давай открывай и другие.
— Другие?
— Да, все. Все тела показывай. Начиная с самой первой жертвы.
Медик повиновался. Металлические каталки слегка позвякивали.
— Кажется, ты не сильно продвинулся в этом деле, комиссар, — заметил судмедэсперт.
— Что, у меня такой безнадежный вид?
— Да.
— Кто угодно отчается, когда не за что зацепиться… В эту ночь проклятая бабочка была в двух шагах от нас! И мы ее упустили! Вся наша полиция — сборище кретинов!
— Ну не всегда…
— Нам не хватает опыта. У нас слишком мало дел. Нужны какие-то тренинги…
— Но… эти руны…
— Руны, дорогой друг, это все фантазии нашего Бьорна!
Судмедэксперт знал, кто именно первым заговорил о рунах, но промолчал.
— По крайней мере, есть некоторые совпадения, как в случае с орудием убийства, — добавил Крагсет.
— Диаметр вмятины на черепе…
— Да… Но, к несчастью, все стальные шары на жезлах мажореток одинакового размера…
— И этот размер утвержден Федерацией мажореток.
— Кажется, ты помнишь все отчеты наизусть.
— Мне здесь скучно, вот и развлекаюсь чтением… Двум жертвам были нанесены совершенно одинаковые удары. Глубина и диаметр вмятин совпадают до миллиметра.
— Ну и что толку? Единственный подозреваемый, подходящий на роль Золотой бабочки, здоровенный громила, — настоящий чемпион по алиби! Девчонки врут! Их тренеры слишком глупы для того, чтобы задумать настолько хитроумную постановку убийств…
—
— Я подумал о костюмах… Черт, зачем ему эти костюмы? Во всяком случае, они исчезли. Мы перерыли весь отель… Директор, конечно, тот еще фрукт, но профиль убийцы с ним как-то не вяжется.
— Профиль?..
— Именно профиль. Серийными убийцами становятся не случайно.
— Я знаю.
— Я знаю, что ты знаешь… Иногда я спрашиваю себя: может быть, Бьорн был прав, когда советовал начать с мотивов, а не с фактов?
— Руны…
— Хм… руны…
Во время разговора Крагсет переходил от одного мертвого тела к другому, иногда склоняясь, чтобы внимательнее всмотреться в лицо или прочитать данные на специальных табличках.
— Я всегда надеялся, что когда-нибудь увижу погибшую жертву, которая успела перед смертью разглядеть преступника. Потому что по выражению ее лица, навсегда застывшего, можно было бы что-то понять… Я уверен, что можно было бы, вглядываясь в ее черты, в глаза, получить важную информацию. Но, увы, ужас и боль почему-то делают лица мертвых замкнутыми и невыразительными.
Судмедэксперт с усилием выкатил застрявшую последнюю каталку.
— В последнее время здесь тесновато…
Он уже протянул руку к «молнии» на чехле, но Крагсет жестом его остановил:
— Не нужно. Помоги-ка мне, я хочу привести их в порядок…
— Что?.. В какой порядок?
— Хочу расположить их в порядке убывания… или, если хочешь, ухода со сцены.
Судмедэксперт помог комиссару переставить каталки нужным образом. Вскоре оба оказались в центре круга, образованного из мертвых тел. Комиссар вынул из кармана стопку мятых посланий от Золотой бабочки и разложил их в хронологическом порядке.
— Нет… нет… это ничего нам не дает. Подожди-ка… Да!
Чуть не опрокинув изумленного судмедэксперта, Крагсет снова бросился к каталкам:
— Да, одной интуиции недостаточно. Я чуть было не забыл метод!
Осмотрев несколько тел, он в отчаянии взглянул на врача:
— Какой же я идиот!..
— Но, в конце концов, каждый из нас может ошибиться…
— Да знаю я!.. Но эта песенка!.. Черт, как же это вылетело у меня из головы?..
Судмедэксперт, ничего не понимая, на всякий случай сделал вид, что углубился в свои записи.
— Я ведь помню ее с детства! Мама мне ее пела… Когда Красгет произнес первую строчку, медик тоже вспомнил, о какой песенке идет речь. И внезапно двое живых среди двух десятков мертвых запели ее дуэтом:
В это же время Бьорн в гуще сумерек вокруг игрового домика глуховатым голосом пел ту же песенку на французском языке:
Сидя на полу, как огромный младенец, он смотрел на верхушки высоких елей сквозь витражное оконце. Пальцы его выпустили пустую фляжку, и она с легким стуком упала на пол рядом с ножкой резной детской табуретки. Бьорн поднял голову и стукнул кулаком в дверь. Жилы на его шее вздулись, и он поморщился, вновь подумав о колыбельной. Охваченный гневом, он закричал:
— Анжела! Анжела! Все, все мы слепцы, как и ты, мой бедный Крагсет! Когда ты наконец прозреешь, никого из девчонок не останется в живых! Золотая бабочка — это просто химера! Тень у тебя перед глазами, фальшивка, отвлекающий маневр! Бабочка — не хищник, она не убивает ради выживания, да и времени у нее на это нет! Ее жизнь — как крохотное пламя свечи, которое почти сразу гасит ветер!.. Эй, Крагсет! Что ты на это скажешь?
Бьорн поднял пустую фляжку и поднес ее к глазам, пытаясь поймать отблеск вечернего света. На мгновение ему это удалось, и он разглядел мимолетное отражение в металле своей побагровевшей физиономии.
— Все время эта история с двойниками!.. Двое!.. Всегда! Опять и опять та же история… А если вдруг останется один, то ничего больше не будет… никогда уже ничего не произойдет.
Он слышал свой понемногу затихающий голос, почти видел, как тот растворяется в сумраке.
Когда Бьорн с иронией спрашивал себя, уж не начинает ли исходить от его тела видимое излучение, как у медиума, он вдруг заметил тень человека, стоящего снаружи, за окном, и, кажется, наблюдающего за ним.
Затем раздался грохот. С первого удара дубинка пробила жестяную крышу, задела его ухо и сорвала клочок кожи со щеки. Плечо хрустнуло, и Бьорн почувствовал резкую боль, как от ожога.
Не имея в данный момент ни достаточно силы, ни ясности сознания, Бьорн пробормотал сквозь зубы ругательство и, зажав в кулаке фляжку, словно гранату, занес ее над головой. Почти в тот же миг стальной наконечник дубинки вышиб оконный переплет.
Следующий удар пришелся в челюсть комиссара. Бьорн, оглушенный, мешком рухнул на пол, уже не чувствуя новых ударов.
Несколько минут спустя густой снег уже засыпал следы непрошеного гостя, так же как и развалины игрового домика.
В тени большого дома все казалось застывшим. Ни звука, ни шороха. Сад был скован ледяным безмолвием.
Анжела положила трубку, машинально вытерла потную ладонь о покрывало кровати и дала волю душившим ее слезам. Только что она говорила с матерью Жозетты, и та, не попрощавшись, повесила трубку. По ее голосу Анжела немедленно поняла, что с этого момента ее отношения с лучшей подругой никогда не будут прежними.
Она даже не могла вспомнить, что именно говорила. Став вестником смерти, как могла она теперь возвратиться домой?.. Да и зачем возвращаться?.. Она посмотрела на сумку, стоящую на кровати, не разобранную, готовую к отъезду. Но куда ехать? На мгновение пришла мысль о теплой стране, все равно какой… Но когда человеку приходится сообщать о серийных убийствах, он становится нечувствителен к любым радостям жизни.
Сумка. Итак, теперь есть во что переодеться. Приглашение Имира по-прежнему остается в силе. Анжела бросила взгляд в окно — на дебаркадере было пусто. Затем посмотрела на часы. Если такси не опаздывает, оно должно прибыть через пять минут.
Широкая стальная «молния» на сумке издала громкий пронзительный звук, характерный для прочных надежных застежек былых времен.
Поверх одежды лежал окровавленный жезл мажоретки.
Анжела схватила его. К одному из стальных шаров прилип клок белокурых волос Жозетты.
От накатившей на нее волны ужаса Анжела пошатнулась. Ей мгновенно стало жарко, словно она стояла у раскаленной печи. Мельком она увидела на стене свою тень и поняла, что по-прежнему сжимает в руке орудие, которым некогда так хорошо владела…
Услышав снаружи шум, она взглянула в окно. Небольшой аэроглиссер, над ветровым стеклом которого мигал красно-зеленый огонек, подъезжал к причалу. Водитель смотрел в сторону отеля.
Разрываемая противоречивыми побуждениями, Анжела подбежала к кровати, сунула жезл обратно в сумку и с отвращением ее застегнула. На переодевание уже не оставалось времени. Не могло быть и речи о том, чтобы задержаться в номере хотя бы на минуту. Нужно делать то, что уже намечено. Имир сумеет ее успокоить, а может быть, даже поведает ей все свои тайны… Она взяла фотоаппарат, набросила пуховик и тайком, словно воровка, покинула отель.
Водитель помог ей забраться на сиденье. Лица водителя не было видно под шлемом-маской, покрытым снегом. Крикнув что-то сквозь шум мотора, он бросил ей теплый плед и, поддев ногой небольшую выдвижную лестницу, втянул ее внутрь кабины. Анжела склонилась над коробкой, наполненной старыми рукавицами разного вида. Вместо того чтобы выбрать подходящие по размеру, она схватила самые большие, которые закрыли ее руки почти до локтей.
Аэроглиссер быстро пересекал гладкое заснеженное пространство под беззвездным небом. Береговые прожекторы бросали слабые отсветы на снег, отчего он едва заметно поблескивал в почти полной темноте. Чувствуя себя абсолютно беспомощной, оказавшейся во власти какого-то неведомого рока, Анжела бездумно смотрела в спину водителя. Она подняла воротник куртки, натянула сильнее капюшон и туго затянула завязки. Теперь наружу выглядывали только ее раскрасневшиеся округлые щеки, делая ее похожей на закутанного ребенка-переростка, сидящего на заднем сиденье родительской машины. По лицу ее текли слезы, застывая еще до того, как дойти до подбородка.
По мере приближения к Осло на берегу становилось все больше огней. Внезапно глиссер резко повернул вправо и помчался на северо-восток, пересекая гавань по диагонали.
После часа непрерывных изматывающих разговоров с родителями жертв, доверившими ему плоть от плоти своей, Альбер чувствовал себя выжатым, как половая тряпка. Никогда еще он не пребывал в таком отчаянии. За эти несколько дней все его мечты рассыпались в прах. Он привык считать себя защитой и опорой для окружающих, маяком среди жизненных бурь. С юных лет он был убежден, что избежать насмешек окружающих можно, только выковав в себе прочный внутренний стержень. Благодаря нему Альбер чувствовал себя несокрушимым. «Непобедимый» — это было его любимое слово. Он никогда не испытывал моральных страданий — высокий коэффициент интеллекта ему этого не позволял. Сейчас, просидев долгое время в полной неподвижности на своей кровати, он решил действовать.
— В конце концов, какого черта?..
Он надел свой лучший костюм, приготовленный для церемонии вручения кубка, рассовал по карманам бутылочки из мини-бара и направился к номеру Анжелы, готовый при необходимости взять его штурмом.
Поездка заняла не больше десяти минут. С помощью водителя Анжела сошла на дебаркадер и, дрожа всем телом, подумала: «Если бы дело происходило в сказке, мой пуховик превратился бы в платье с длинным шлейфом, а ботинки — в хрустальные туфельки. Меня встретили бы эльфы в остроконечных колпаках и повели бы под руки, и при каждом моем шаге из-под ног взлетала бы звездная пыль… Кучер приветствовал бы меня почтительной улыбкой, я села бы в волшебную карету, и она помчала бы меня в замок, к моему прекрасному викингу…»
Водитель кричал ей что-то сквозь шум мотора, но она не могла ни разобрать слов, ни даже догадаться об их значении по движениям губ, скрытых шлемом-маской. Все, что ей оставалось сделать, — изобразить на лице вопросительную гримасу.
Анжела похлопала по карманам в знак того, что готова расплатиться, но водитель знаками дал ей понять, что поездка уже оплачена. Тогда чего же он хотел? Слегка раздраженная, Анжела беспомощно развела в стороны руки. Шофер резким движением сдернул с них рукавицы, снова заскочил в кабину и скрылся в ночи.
Несостоявшаяся принцесса оказалась в одиночестве на слабо освещенной набережной. Она узнала полуразрушенный дворец Имира, возвышавшийся всего в двух десятках метров от нее.
— Может, я просто приехала раньше, — предположила она вслух, чтобы придать себе уверенности.
И, осторожно ступая по снегу, двинулась вперед. Хотя ее движения были неуверенными, одна лишь мысль о том, что она находится на твердой земле, помогала сохранять равновесие. На ум ей пришли слова «центр тяжести», и она невольно хмыкнула: неужели есть какой-то центр, где ей придется еще тяжелее, чем было в последние дни?..
— Анжела!.. — услышала она голос Имира.
Она даже не заметила его появления.
— Имир!
«Тихо, тихо, дорогуша. Что на тебя нашло? Зачем так вопить? Ты еще повисни у него на шее, дрыгая ногами…»
— Таксист ошибся дебаркадером… Извини, что так получилось…
Он замолчал, разглядев выражение лица Анжелы. С трудом удерживаясь от слез, она прижалась к Имиру.
— Ты напугана, — сказал он, склонившись к ней (голова Анжелы была на уровне его груди).
Имир неловко провел рукой по ее капюшону, из-под которого доносились всхлипы, машинально оглядел пустынные набережные и заснеженный ночной фьорд. Потом глубоко вздохнул в знак сочувствия. Эта бедная малышка вцепилась в него, словно ребенок в ногу отца. От этого Имир ощущал приятное тепло в груди. Это настоящее сокровище, кладезь чистых беспримесных эмоций. Нужно его беречь.
Имир слегка приподнял Анжелу и подхватил ее на руки. Взгляд молодой женщины, обращенный к нему, словно молил о защите.
— Я приготовил лучший ужин в твоей жизни, — пошутил Имир.
Мелкий снег заметал следы гиганта, постепенно удалявшегося от набережной. Высоко поднимая ноги, он переступил через сугробы на обочине шоссе и углубился в заснеженные деревянные руины — это было все, что осталось от волшебного замка короля Имира.
Йохансен, стоя у своей кровати в вышитых ночных туфлях, пристально смотрел на телефонную трубку, из которой раздавались короткие гудки.
— Я так и знал! — наконец раздраженно сказал он.
— Что ты знал? — послышался сонный голос из-под копны спутанных белокурых волос.
— Француженка! Это она! А теперь она сбежала! Девушки видели, как она выходит из отеля и садится в такси. И как ты думаешь, дорогая, что нашли в ее комнате?
— Какая француженка? — заинтересованно спросила фру Йохансен, высунув нос из-под одеяла.
Таксиста без труда отыскали и выяснили, куда он отвез Анжелу. То, что она не взяла с собой сумку, лишь укрепило Йохансена в его подозрениях. Однако он предпочел не сообщать об этом Крагсету немедленно. Инспектор вызвал подкрепление, и через некоторое время несколько полицейских машин уже ехали в сторону порта.
— Адриану, живую или мертвую, я в ту ночь видела в сауне… Мои глаза не хотели ее видеть. Иногда отказываешься видеть… Нет?.. Извини… Мне жаль… Жаль, что я выгляжу смешной, — повторила Анжела, не переставая жевать мясо.
За последний час она извинилась уже раз двадцать. Красное вино ударило ей в голову, и молчать было невозможно. Она рассказывала о своих кошмарах, о реальных событиях, о своих ощущениях, обо всем, что знала (или они оба знали), что видела, что ее ужасало — вплоть до столь долгожданной сумки, наконец доставленной в отель. Подкрепившись невероятно вкусной лосятиной, приготовленной хозяином дома, она хотела освободиться от всех своих переживаний. Почти всех. Так как то, что беспокоило ее больше всего, так и осталась невысказанным между карпаччо из оленины и стейком из лосятины.
Как рассказать Имиру о Кристаль? О своей Кристаль…
Анжела положила себе на тарелку еще один гренок в винном соусе, намазала его паштетом из сельдерея и добавила немного тушеного лука. На прозрачных блюдах, расставленных вокруг огромного разветвленного подсвечника со множеством свечей, хватало закусок. Имир перехватил ее взгляд, брошенный в сторону блюда с запеченным картофелем, ловко взял вилкой самую большую картофелину и элегантным жестом переправил ей на тарелку.
С самого начала ужина Имир слушал свою гостью с возрастающим с течением времени вниманием, задавая уточняющие вопросы в тех случаях, когда не был уверен, что понял ее правильно (тем более что говорила Анжела с набитым ртом), иногда просил повторить сказанное.
Этот ее хозяин совсем не был похож на того Имира, которого она привыкла видеть до сих пор. Может быть, здесь, в своем убежище, он чувствовал себя более непринужденно. Обилие блюд устанавливало некоторую дистанцию между гостьей и хозяином. Сложно было представить, что они смогут обменяться поцелуем, а потом вместе отправиться в постель. Но в данный момент Анжела об этом даже не думала.
«Я знала, — говорила она себе, — я всегда знала, что он будет здесь, чтобы меня защищать».
— Еще немного Бэмби?
Анжела отрицательно покачала головой, наблюдая за тем, как Имир отрезает себе кусок elggbiff. Казалось, нож без всяких усилий рассекает мясо с кровью. Когда Имир жевал, челюсти его энергично двигались, превращая улыбку в гримасу.
Впервые во время ужина наступило молчание. Имир продолжал пристально смотреть Анжеле в глаза.
Внезапно она подумала: «О боже, он смотрит на меня как на еду! Он меня сейчас съест, прямо живьем!»
Ей никогда прежде не доводилось есть из такой красивой посуды. Отблески огня свечей играли на блюдах из резного стекла и хрустальных бокалах. Язычки пламени чуть вздрагивали, когда Имир делал резкое движение или порыв ветра с набережной проносился над руинами деревянного дома. Но Анжеле не было холодно: Имир поставил по обе стороны от нее две большие жаровни.
Держа руку над огоньком свечи, она спросила:
— Тебе никогда не хотелось переехать в другое место?
Имир тоже протянул руку к пламени:
— Огонь причиняет не больше вреда, чем холод. Боль от того и другого — просто иллюзия.
Анжела удивленно округлила глаза и невольно поморщилась, услышав треск горящих волосков.
— Огонь — это мой секрет.
Не выдержав, она отстранила его руку от пламени и взглядом в очередной раз попросила извинения.
Однако не отпустила его сразу. Анжела продолжала держать на весу мощную руку Имира, одновременно слегка поглаживая ее большим пальцем. Захватывающее ощущение заставляло ее продлевать эту ласку. Затем ее и его рука осторожно опустились на скатерть возле подсвечника. Хрупкий восковой лес свечей слегка дрогнул. Теперь Анжела смотрела на Имира совсем другим взглядом.
— Я знаю, что здесь произошло… — Она быстро обвела взглядом небольшую комнату, как если бы могла видеть сквозь ее стены каждый уголок этого бывшего деревянного дворца. — Комиссар Бьорн мне рассказал о твоем брате-близнеце…
— Бьорн ничего не знает.
— Так или иначе, это меня не касается… — проговорила Анжела.
Но взгляд ее говорил совсем другое: «О, пожалуйста, расскажи…»
— Хочешь знать мою тайну?
Тембр его голоса смягчился. К тому времени они уже перешли к десерту. Анжела смущенно улыбнулась, пытаясь придумать подходящий ответ.
— Но… если ты мне расскажешь… это уже не будет тайной.
— Хорошо. Тебе, Анжела, я могу все рассказать.
Имир поднялся, чтобы убрать пустые тарелки.
— Но прежде… Tilsorte bondepiker!
— Согласна!
Ее имя в устах гиганта звучало музыкой. Новая обжигающая волна поднялась от низа живота, разливаясь по всему телу.
Имир, повернувшись к ней спиной, распахнул дверь холодильника и застыл неподвижно, загораживая свет. Затем протянул руки внутрь холодильника, но вместо звона посуды Анжела услышала какие-то непонятные звуки. Имир по-прежнему не оборачивался — без сомнения, он делал что-то со своим кулинарным шедевром, чтобы довести его до полного совершенства.
Внезапно Анжела подумала: «Это голова Кристаль! Он заморозил ее и сейчас заставит меня ее съесть! Меня, которая так боится льда… Что там у него? Желе из мозгов? Мороженое из мажоретки? Какая же я дура, что все выболтала!.. Теперь он знает… теперь у нас уже есть одна тайна на двоих. Никаких секретов Полишинеля… Окровавленный жезл. В моей сумке. Я должна была позвонить Бьорну. Еще не поздно это сделать. Только не отсюда. Потом… после…»
— Ну вот, — довольно сказал он, обернувшись.
И поставил перед ней блюдо с чем-то большим и круглым, покрытым слоем взбитых сливок. Чувствуя, как от лица мгновенно отхлынула кровь, Анжела торопливо глотнула вина и спросила:
— Что это?
— Tilsorte bondepiker… это означает «Крестьянские девушки под вуалями».
— Вот как?..
Огромный нож легко разрезал шарообразный десерт пополам. Нет, это не могла быть голова мажоретки… На сей раз Анжела молча извинилась сама перед собой за лишние страхи и, отправив в рот первую ложку, невольно простонала от удовольствия. Глядя в глаза друг другу, хозяин и гостья молча поглощали шедевр кулинарной простоты.
— Я рад, что тебе нравится, — наконец сказал Имир. — Сам я не могу почувствовать вкуса.
Удивленная этими словами, Анжела перестала жевать — впрочем, лишь на короткое время, которое понадобилось на то, чтобы взглядом выразить сочувствие по поводу такой досадной нечувствительности.
— Но это же… картошка! — внезапно воскликнула она, догадавшись, что составляло основу блюда.
Имир кивнул:
— Да… картошка.
— Но…
— Но что?..
— О, я поняла!
Картофелины были разной плотности и, кажется, разные на вкус.
— Ну, так что? — спросил кулинар.
— Они неодинаково пропечены!
— Браво, Анжела!
— А еще к ним, кажется, добавлен мед…
— Да. Мед — пища богов, источник божественной силы.
Он поделился с ней частью своей порции, предварительно щедро окунув ее во взбитые сливки. Затем, указывая кончиком ножа на разноцветные кусочки необычного десерта, пояснил:
— Я добавлял к ним разные приправы, и ты наверняка догадаешься какие.
— И собственноручно взбивал сливки?
— Конечно.
Откинувшись на спинку стула, Анжела зааплодировала. Ей даже не было стыдно, что она так объелась.
— Спасибо, невероятно вкусно, — сказала она. — А теперь продолжение.
— Все еще голодна?
— Нет, — ответила она, смеясь, — я имела в виду продолжение истории. Ту ужасную тайну, которую ты обещал мне поведать.
— А, да. Мой брат… Бальдр. Так вот, представь себе, он не умер! — воскликнул Имир с громким смехом.
— Что?.. Не умер?..
— Нет!
— А не он ли устроил пожар?
— Да!
— Я была в этом уверена!
— Ну, я ему чуть-чуть помог!
— Как нехорошо!
Смеясь, они допили вино из бокалов — закончилась уже вторая бутылка.
— Думаешь, Бьорн не догадался?
— Он мог догадаться, кто устроил пожар, но ни за что не догадается о моем брате.
— Ты его прячешь?
— Он сам прячется!
— Где?
Анжела боязливо огляделась, как если бы из стены в любой момент мог показаться призрак.
— Бальдр живет далеко отсюда, один, в лесу. Он больше не любит людей. Когда-нибудь и я там поселюсь вместе с ним.
— Но тогда…
Это незаконченное «но тогда» беспомощно повисло в воздухе, как надломленная ветка. В то же время Анжела понимала, что этот (ставший для них общим) секрет должен что-то значить. Иначе зачем гигант норвежец рассказал ей о нем? Да, и прежде всего — почему он даже не пытается ее закадрить?
«Закадрить» — до чего омерзительное все-таки слово!
Имир тоже откинулся на спинку стула, спокойно разглядывая гостью. Одну руку он положил на живот, другую — на рукоять ножа.
При взгляде на этого огра Анжела застыла — как снаружи, так и внутри. Но в то же время она чувствовала, что перед ней мужчина, почти по-детски невинный, и ничто не могло бы убедить ее в том, что он может представлять для нее опасность.
Внезапно она осознала свое собственное ужасающее равнодушие. Столько смертей… а ей как будто все равно. Неужели у нее настолько холодное сердце?.. Осталось ли в ней хоть немного от прежней Анжелы? Кто была Анжела? Какая-то другая женщина, прятавшаяся в убежище… от чего? Может быть, Имир не хочет притрагиваться к ней именно потому, что она холодная?..
«Я холодная, — думала та часть ее сознания, которая была действительно ее. — У меня холодные конечности. Доктор назвал это „синдром Рейно“… Чаще всего им страдают женщины. Женщины, которые всегда чувствуют холод и нуждаются в том, чтобы их согрели… Эти женщины суровы на вид, но на самом деле хрупки, как стекло. Никак не забуду слова школьного врача: „Будь осторожна, девочка, у тебя хорошие связки, но хрупкие кости. Остерегайся падать с лестниц!“ Но мои кости выдержали и худшее. Ничего не поделаешь. Я холодная. Мне нужно, чтобы меня согрели. Я готова ради этого на любую крайность… Но вот увидишь — этот огромный тип, что сидит напротив, всего лишь предложит тебе отвар ромашки после столь сытного ужина, а потом вежливо проводит тебя в отель…
— Нет, только не в отель!
— Да, ты права, Анжела, в отель тебе нельзя. Там тебя ждут неприятные истины.
— Какие истины?
— Лицемерка. Жезл в твоей сумке!
— Может, в
— Не умничай!
— Заткнись!».
Имир молчал, видимо, догадываясь о ее внутренней смуте. Наконец он позвал:
— Анжела! С тобой все в порядке?
— Кажется, в последнее время во мне что-то разладилось, — попыталась пошутить она.
Ее маленький подбородок задрожал. Рука Имира, лежавшая на столе, осторожно подвинулась к ее руке и коснулась ее кончиками пальцев.
— Мне ты можешь сказать.
— Не могу! — простонала она.
Какой-то приводной ремень в ее внутреннем механизме лопнул и теперь беспомощно болтался, как обрывок ленты на ветру. Ее хрупкая рука накрыла руку человека, который поверил ей свою тайну.
Словно утопающая, она вцепилась в эту руку помощи. Их пальцы сплелись, как любовники, готовые соединиться.
— Не плачь, Анжела, твои слезы замерзнут…
Разве кто-нибудь когда-нибудь говорил ей что-то более очаровательное?.. Но почему сейчас?
На мгновение она представила себя на огромной пустынной площади, под крышей портика укрывшейся от грозы, не знающей, чего или кого ждать… Дождь хлещет, она поднимает воротник, сдерживает слезы, на ее лице, скрытом от посторонних взглядов, отражается глубочайшее замешательство, губы беззвучно шевелятся, она разговаривает со своим внутренним голосом, кружится в вихре своих мыслей, спрашивает себя, откуда появится призрак. Она топает ногами, чтобы доказать себе, что все еще жива, находится между небом и землей и пока не собирается ни в рай, ни в ад. Она просто тень, не знающая, как вернуться к себе.
Имир сжал ее руку, словно пытаясь придать ей сил. Анжела перестала сдерживаться. Сквозь рыдания она наконец произнесла вслух то, что терзало ее гораздо сильнее, чем смерть несчастных мажореток:
— Может быть, это я убила Адриану!
— Что ты говоришь?! — вскричал Имир.
— Я не знаю, я это сделала или не я… — прошептала она.
Он понял всю серьезность этой исповеди. Анжела почувствовала, что его рука немного ослабла. Имир более пристально взглянул на Анжелу, ожидая продолжения.
— Я не знаю, что произошло в сауне… Единственное, что я знаю, это что я видела как наяву мою умершую сестру, Кристаль… я разговаривала с ней! Она мне отвечала! Или это была мажоретка, очень похожая на нее. Но Адриана совсем на нее не похожа… Я не ожидала никого увидеть, я зашла в сауну уже полусонная. Может быть, это была галлюцинация… Я не хотела видеть эту девушку. Не спрашивай меня почему. Я не знаю, что с ней случилось. Я не знаю, что происходит в моей собственной голове… У меня продолжаются видения, Кристаль снова со мной говорит. Я ее вижу. Я уже не знаю, кто есть кто. Жозетта… Адриана… Кристаль… теперь они все… О боже, теперь все они мертвы!..
Имир выпустил ее руку. Кажется, он был потрясен. Однако она не заметила в его взгляде даже намека на жалость — скорее, это был интерес естествоиспытателя. Затем, словно вспомнив о своей обязанности защитника, он заговорил, медленно подбирая слова:
— Может быть, все не так серьезно…
— Серьезно! Куда уж серьезнее!.. Извини… Я сама не знаю, что говорю… Я устала, от вина у меня кружится голова… Мне нужно возвращаться…
— В отель?
Парализованная воспоминанием об окровавленном жезле, лежавшем в ее сумке, Анжела судорожно вцепилась в край столешницы, чувствуя, как хлебные крошки прилипают к ладоням.
«Кристаль…»
— Кристаль? — эхом повторил Имир, словно услышал этот мысленный зов. — Да нет, конечно, это была мажоретка, похожая на нее. Ты просто спутала… Немудрено — усталость, холод…
— Да, холод… Ты прав, холод…
Она больше ничего не видела, кроме его глаз. Они были как два факела, горевшие ярким ровным пламенем. Два сигнальных огня, освещавшие путь к спасению. Раньше она не обратила на это внимания, но теперь ее притягивала открытая дверь, за которой тянулся полуразрушенный коридор этого замка из пепла…
— Хочешь еще что-нибудь съесть?
— Нет, спасибо.
— Теперь нам остается только дождаться рассвета…
Имир произнес эту фразу с таким загадочным видом, что Анжела невольно повторила:
— Рассвета…
— Именно… Рассвет, человек, кристальная чистота… Если ты будешь твоей сестрой, конечно…
— Я не понимаю, что ты говоришь. Я слишком много выпила…
— Не обращай внимания, у меня тоже бывают свои… отклонения.
Он встал, подошел к шкафу и вынул оттуда пачку каких-то бумаг. Потом передвинул свой стул и сел рядом с Анжелой, заняв угол стола. Имир ничего не говорил, и вид у него был сосредоточенный. Анжела вытерла слезы большим бумажным полотенцем, напоследок высморкалась в него и встала за спиной Имира, уперев одну руку в бедро. Он методично перебирал какие-то документы и фотографии.
— Ага, вот оно, — произнес он и развернул длинный список с именами и фотографиями.
— У тебя есть все фотографии?
— Мне это прислали из Федерации мажореток. Здесь все, кого я перевозил в своем автобусе.
Вместе с ним она просмотрела весь список сверху донизу и в обратном направлении.
Имир запрокинул голову, чтобы увидеть Анжелу, стоявшую позади него. Она никогда еще не видела его лица под таким углом. Ей достаточно было лишь слегка наклониться, чтобы…
— Ну что, кто-нибудь из них похож на твою сестру?
Анжела взяла лист бумаги у него из рук:
— Нет.
На всякий случай она еще раз проверила. Но всем мажореткам было далеко до красоты, отличавшей Кристаль.
Итак, никого…
— Как она была одета?
Анжелу снова сковал холод. Имир смотрел на нее так, как будто спрашивал: «Ты уверена?»
Ее рука, прижатая к бедру, уперлась в него чуть сильнее, и тут же она ощутила слабую боль от недавнего ожога, который получила, когда случайно прислонилась к печи в сауне. Итак, все это было на самом деле…
Ей захотелось стянуть брюки и показать Имиру ожог, чтобы убедить его в реальности случившегося. Но ей было слишком холодно.
Внезапно по комнате пронесся сквозной ветер.
Имир и Анжела почти одновременно повернули голову к двери, услышав снаружи шум шагов.
Йохансен ступил на набережную обутой в меховой ботинок ногой. Отважный инспектор вздохнул так глубоко, что даже поперхнулся холодным воздухом и закашлялся, вызвав удивленные взгляды коллег. Затем изо рта его вырвалось слабое сипение. Однако сопровождавшая Йохансена группа поняла приказ без слов и следом за инспектором углубилась в деревянные лабиринты.
Имиру хватило нескольких секунд, чтобы понять, что делать. Свернув скатерть с остатками ужина, он сунул получившийся узел в картонную коробку. Анжела молча, не вмешиваясь, наблюдала за Имиром. Затем он распахнул ближайший к нему шкаф и буквально втолкнул туда гостью. Она оказалась в темном тесном пространстве, полном фигурок животных из стекла.
В этом хрупком окружении она боялась шелохнуться. Прозрачные фигурки поблескивали в темноте, несмотря на покрывавший их слой пыли. Каким-то чудом ничего не опрокинув, она протиснулась в дальний угол шкафа мимо этого зверинца.
С другой стороны этой хрупкой преграды на мгновение появилось лицо Имира. Приложив палец к губам, он чуть слышно произнес: «Тс-с-с!» — это больше было похоже на печальный вздох, чем на предупреждение. Затем деревянная дверца, скрипнув, снова закрылась. Щелкнула задвижка, и Имир пошел открывать полицейским.
Удары в дверь и голос Йохансена отдались во всем теле Анжелы, проникая до самых костей. Это были вибрации риска, настоящей опасности, которые пронзали ее, сковывая мельчайшие движения. Ничего общего с нервным ознобом или худшими ночными кошмарами… Еще не смерть, готовая наложить на нее руку, но ее предвестие, звуковая волна убийственного оцепенения…
Слабый свет проникал сквозь щели шкафа, иногда падая на какие-то из фигурок, отчего те вспыхивали и переливалась, словно драгоценности. Анжеле казалось, что своими крошечными разноцветными глазками стеклянные животные за ней наблюдают. Кажется, они слегка посмеиваются над ней или проявляют вежливое любопытство. Она одна из них? Стоявшая ближе всех к ней маленькая очаровательная лисичка тоже словно бы предупреждала ее: «Ты слишком хрупкая. У тебя хрупкие кости. Ты можешь разбиться, как стекло».
Медленно тянулись минуты. Поясницу, колени, локти Анжелы то и дело сводили судороги. Мордочка лисички покалывала щеку. В конце концов Анжела тоже стала ощущать себя неодушевленным предметом в деревянном футляре, всецело отданном на милость Йохансена.
Свыкнувшись со своим новым состоянием, она начала прислушиваться к голосам. Говорили по-норвежски, так что она не понимала ни слова, но тон инспектора, поначалу вызывавший ощущение, будто он вел допрос, постепенно смягчился. По звукам отодвигаемых стульев и звону бокалов она догадалась, что Имир предложил неожиданным визитерам выпить по стаканчику. Теперь она слышала только его рокочущий голос. Что, интересно, Имир говорит? Мысленно она умоляла его как можно быстрее заканчивать. Ее тело превращалось в согнутый лук, страстно желающий распрямиться. Она боялась, что не выдержит и рухнет из шкафа прямо на пол, как тряпичная кукла.
Песчинки секунд ссыпались в пригоршни минут. Напряженные мускулы Анжелы порой судорожно вздрагивали, затем окончательно онемели. Вздрогнув от боли, она случайно задела лисичку, и та провалилась в целый табун крылатых лошадей (некоторые из них лежали вверх ногами).
Голоса в комнате смолкли. Потом мужчины снова заговорили, несколько человек — одновременно, и все их голоса перекрыл голос Йохансена. Судя по интонации, он отдал какой-то приказ. Имир засмеялся, но этот смех никто не поддержал. Заскрипели отодвигаемые стулья.
Стараясь сделаться как можно более незаметной за грудами разноцветных стеклянных фигурок, Анжела затаила дыхание. Краем глаз она заметила, что на стеклянные крылья одной из лошадей налипла паутина. Шаги приблизились. Несколько теней одна за другой пересекли полоски света, проникавшего сквозь щели.
Дверца широко распахнулась. Это был Имир, чья огромная фигура почти полностью заслонила падавший снаружи свет. Слева и справа от него стояли полицейские. Йохансен тоже приблизился и с подозрительным видом заглянул в шкаф.
Каким-то чудом — возможно, из-за многочисленных бликов света на стекле, слепящих глаза, — инспектор не заметил Анжелу. Только глаза Имира, казалось, смотрят прямо на нее сквозь ряды стеклянных зверушек. Или, может быть, для всех остальных она стала невидимой — такой же прозрачной, как фигурки вокруг нее?..
Затем Имир протянул руку и пронес перед лицом брезгливо отшатнувшегося Йохансена бедную дохлую мышку, шея у которой была перебита стальной перекладиной мышеловки. Потом дверь снова захлопнулась, отчего фигурки слабо зазвенели.
Когда Имир проводил полицейских и вернулся, он нашел Анжелу совершенно измученной. Подхватив ее на руки, он осторожно извлек ее наружу из стеклянного царства. Потолок приблизился. Словно жертва снежного обвала, она неподвижно лежала на руках своего спасителя, ощущая исходящее от них тепло.
— Мне жарко…
— Слишком много эмоций для тебя…
— Я не должна скрываться. Мне нужно сдаться властям.
— Как хочешь.
Он слегка наклонился, собираясь опустить ее на пол, но Анжела судорожно вцепилась в его плечи:
— Нет!..
Имир, улыбнувшись, снова выпрямился. Анжеле казалось, что эту улыбку она знает давным-давно. Ни один человек в мире не понимал ее лучше, чем этот прекрасный викинг с длинной роскошной шевелюрой. Но отчего тогда она испытывала такой страх, оказавшись в его объятиях? Отчего он выглядит таким растерянным? В конце концов, какое значение имеют для них все эти полицейские дела?..
— Ну так что? — мягко спросил он, склоняясь над ней.
— Увези меня…
— Tag! Я знаю, где тебя спрятать!
— Где?
— На краю света, где никто тебя никогда не найдет. У моего брата.
Снежинки таяли на руках, тонкие сверкающие струйки стекали между застывшими пальцами. Дрожащие отблески скользили по сомкнутым векам. Анжела шмыгнула носом и поморгала, чтобы разлепились смерзшиеся ресницы. Потом попыталась слегка разжать сведенную судорогой руку. Кожа треснула. Две капельки застыли между складками плоти и пустотой.
Оцепеневшая от холода, девочка глубоко вдохнула колючий воздух, подышала на замерзшие руки.
Снег продолжал падать густыми крупными хлопьями, и под ногами у нее уже намело небольшой плотный сугроб.
Узкий шлейф пара медленно поднимался от земли, скользил над влажной мостовой. Затем целые клубы голубоватого пара вырвались наружу и стали медленно растекаться по улице, скользя вдоль стен.
И вдруг Анжела словно взорвалась изнутри — точнее, что-то вырвалось из нее!
Тошнотворный запах усиливался с каждой минутой, между тем как ее тело медленно изгибалось. Теперь каждая его часть словно бы действовала самостоятельно, отдельно от других. У нее оказалось три руки: две были похожи на человеческие, а третья, поменьше, торчала из тела на уровне ребер. Под ее шагами проваливался снег. Она двигалась почти комичным образом — короткими рывками, выпятив грудь и запрокинув голову.
Тень отделилась от стены. Охваченная ужасом, Анжела открыла пасть, собираясь закричать. Ее тело засветилось изнутри бледно-голубым светом. От собственного пронзительного вопля у нее едва не лопнули барабанные перепонки. Ее огромные золотистые глаза вспыхнули. Странная фея животного царства, которой она стала, светилась изнутри все ярче, и свет становился все насыщеннее. Постепенно он стал темно-синим, потом снова ослаб до прежнего голубоватого свечения. Она захрипела. Фигура ее отца, наполовину скованная льдом, склонилась над ней, держа палец на спусковой кнопке затвора фотоаппарата.
Анжела попыталась пошевелиться, но кристальная оболочка льда сковала ее движения. В тот момент, когда отец уже собирался ее снять, она снова вспыхнула ярким голубым сиянием, которое ее оживило. Ледяная оболочка раскололась, и столб голубого света вознесся к ночному небу, озаряя две маленькие жалкие фигурки внизу.
Потом чья-то тень упала на перекресток.
Тень на перекрестке.
Тень, нависшая над ней.
Упавшая тень.
Тень…
Охвативший Анжелу холод ледяным потом выступил на коже.
Судорожно вцепившись в плед, Анжела медленно выплывала из омута завораживающего и страшного сновидения.
Тускло-серое небо полярной ночи. Расплывчатые очертания внедорожника, ровно катящегося по шоссе. Она повернулась к водителю. Тот выглядел таким безмятежным… Заметил ли он, что ей снился кошмар?
«Может быть, он вообще меня не видел, — подумала она. — Во сне мы все — призраки».
«Все в порядке?» — казалось, спрашивала его рука, на миг коснувшаяся бедра Анжелы. Придерживая руль другой рукой, Имир склонился над ней:
— Ты спала целых семь часов. Это хорошо!
— А ты? — спросила она слегка хриплым после сна голосом.
Оказалось, он бодрствовал всю ночь. Впервые Анжела видела его обычным человеком, сморенным усталостью: сероватый оттенок кожи, широкие круги под глазами до самых скул, отросшая щетина… Согнутый над рулем, он походил на торговца подержанным товаром, высматривающего себе подходящее место на барахолке.
Анжела потянулась. Мотор джипа мощно рокотал, автомобиль шел ровно, лишь иногда слегка подскакивая на выбоинах. И разумеется, стояла все та же серая ночь, а вокруг расстилалась бесконечная белизна, насколько хватало глаз, — ничего подобного Анжела в жизни не видела.
— Хочешь, я поведу? — предложила она.
От роли «дорожной подружки» она непринужденно перешла к роли жены, которая вместе с мужем едет в семейный отпуск.
Анжела всегда презирала девиц, которые присваивают себе право полостью завладевать вниманием водителя. Такой тип «подружки шофера» всем знаком. Но чего они хотят? Каковы их мотивы? Бравировать тем, что водитель постоянно обращает на них внимание? К тому же всегда найдется одна, которая будет поминутно хвататься за руль и давать советы, как ехать, не давая водителю вставить слова.
— Да, было бы хорошо, — сказал Имир, зевнув, — мне надо немного поспать. Ты справишься с такой машиной?
Анжела растерялась: вообще-то она предложила помощь только из вежливости, не думая, что он согласится.
— Почему нет? — тем не менее ответила она. — Я прилично вожу. Но сначала мне нужно пописать…
Анжела машинально посмотрела по сторонам, словно надеясь обнаружить придорожный туалет.
— Это не проблема, — спокойно проговорил Имир, движением головы указывая на дорожный знак с надписью «WC — 200 m» на обочине.
— Молодцы же вы, норвежцы! — сказала она со смехом. — Ничего не скажешь, молодцы!
Стремление здешних жителей к комфорту всюду бросалось в глаза. И действительно, вскоре у дороги, словно вынырнув из ниоткуда, показался деревянный туалет.
Анжела ожидала найти внутри вонь, грязь и обычную дырку в полу, но вместо этого обнаружила вполне современные удобства, запас туалетной бумаги и даже работающую сушилку для рук над раковиной.
Она покинула эту уютную тихую пристань даже с некоторым сожалением.
Имир ждал Анжелу, сидя на пассажирском сиденье, готовый играть роль друга-попутчика.
Старый «ренджровер» был почти вдвое больше, чем небольшая французская машина Анжелы, но, едва положив руки на широкий руль, она, как настоящий профессионал, на слух выбрала оптимальный режим работы двигателя, осторожно отпуская педаль, когда чувствовала, что нужно сбросить обороты.
Имир молчал, но по его расслабленной позе и размеренному дыханию чувствовалось, что он полностью ей доверяет.
На протяжении многих километров они никого не встретили. Невозможно было сбиться с дороги, поскольку она была единственной. Время от времени она исчезала. Тогда Анжела, пытаясь сохранять спокойствие, сильнее сжимала руль чуть повлажневшими руками, следя за малейшими изменениями рельефа почвы в свете фар и выбирая наиболее ровное пространство.
Покосившись на Имира, она увидела, что он уснул, привалившись к стеклу. Ее попутчик больше ни на что не реагировал. Стрелки часов на приборной доске показывали девять. Утра или вечера? Произведя быстрый расчет в уме, Анжела поняла, что день заканчивался.
Еще никогда в жизни, за все свои тридцать пять лет, она не чувствовала себя настолько запутавшейся. Однако сейчас, сжимая руль, она всячески пыталась убедить себя, что владеет ситуацией.
Без всяких неурядиц автомобиль миновал городок под названием Гутбрандсдаль, совершенно пустынный, и начал понемногу углубляться в лес.
За поворотом, в тени заснеженного пригорка, Анжела заметила какую-то небольшую фигурку.
Кристаль, опустив голову, стояла на обочине шоссе.
Как эта призрачная автостопщица могла оказаться здесь? Может быть, разбудить Имира, чтобы тот ее увидел?
Анжела свернула, но, казалось, ничуть не приблизилась к Кристаль. Еще через какое-то время Анжела поняла, что не остановится. Пальцы ее дрожали от желания повернуть руль чуть в сторону. Если призрачное создание осмелится ступить на дорогу, то исчезнет, развеянное светом фар.
Дорога снова выровнялась, и Анжела полностью сосредоточилась на вождении.
«Не отвлекаться, не распыляться, не допускать разброда в мыслях», — твердо сказала она себе.
То, что показалось ей полудетской фигуркой, было заснеженной склоненной веткой росшего у каменистого пригорка кустарника. Среди камней струился узкий ручеек — возможно, образовавшийся из подтаявшего за день снега.
Анжела слегка улыбнулась своему очередному отклонению в восприятии реальности. «Да ты совсем спятила, дорогуша! Тебе всюду мерещатся призраки… А может быть, они рождаются в твоей собственной голове? Может быть, у меня действительно что-то неладное с головой? Например, размягчение мозга… Или просто какое-то механическое повреждение? Разладился какой-то моторчик, лишь немногим более сложный, чем в машине?.. Кто бы смог поднять капот и устранить эту неполадку? Хотя бы из научного интереса… Что хорошо в науке, так это то, что каждый вопрос порождает десятки других… Вот, например, в моем случае — кто является неизвестным в уравнении? Икс или игрек? Мужчина или женщина? Или это уравнение с двумя неизвестными? Слишком много проблем, одной мне не справиться… Кажется, дорога уходит вверх… надо бы перейти на пониженную передачу…»
Пытаясь сдвинуть рычаг переключения скоростей, она почувствовала сопротивление. Наконец, помогая себе всем телом, она смогла справиться с возникшей проблемой, не сломав при этом коробку передач.
Имир, ненадолго проснувшись, что-то пробормотал, потом поерзал на сиденье, устраиваясь удобнее, но перед этим ободряюще похлопал Анжелу по плечу. Этот жест она всегда терпеть не могла, кто бы его ни совершал, — но сейчас ее окатила волна радости, и она мгновенно почувствовала прилив сил.
— Скоро мой день рождения, — сказала она, словно продолжая совсем недавно прерванный разговор.
Имир открыл один глаз и слегка пошевелился, словно собираясь выпрямиться, но ничего не сказал — лишь провел языком по губам.
— Через два дня мне стукнет тридцать пять, — добавила Анжела.
— Нам тоже!
— Кому
Имир, окончательно проснувшись, повернулся к ней. Покосившись на него, Анжела увидела, что он радостно улыбается.
— Через два дня Йоль — зимнее солнцестояние. Ну что ж, будет лишний повод отпраздновать его с размахом! Хотел бы я к вам присоединиться!..
Последнюю фразу Имир произнес с сожалением. Уже стемнело, и Анжела включила дальний свет фар. Она взглянула на отражение Имира в лобовом стекле и упавшим голосом произнесла:
— Как?.. Значит, ты не останешься?..
Он ничего не ответил, лишь продолжал молча на нее смотреть. Глаза Анжелы были прикованы к дороге, но она чувствовала на себе взгляд Имира. Наконец, не выдержав, она снова спросила:
— Тебе нужно возвращаться в Осло? Да? Чтобы не вызвать подозрений?..
Имир снова промолчал.
— Ты сделал это только ради меня… Но из-за чего вдруг?..
Внезапно Имир взялся за руль и взглядом приказал Анжеле уступить ему место. Не отпуская руль, она скользнула вбок, давая Имиру возможность передвинуться.
Забравшись с ногами на нагретое им сиденье, Анжела принялась любоваться четким профилем гиганта. Невозмутимый, несокрушимый, он, казалось, преследует некую цель, известную только ему и находящуюся где-то далеко впереди них.
Анжела изучала взглядом своего героя. Она пыталась представить его свободным от одежды, но это ей с трудом удавалось: от мысленных образов его обнаженных плеч, груди, живота, бедер ее вожделеющий взгляд неизменно возвращался к его рукам. Небрежно лежащие на руле, они были почти неподвижны: казалось, он управляет автомобилем лишь кончиками пальцев.
— Но может быть, у тебя получится приехать?.. — наконец неуверенно проговорила она.
Имир обратил к ней взгляд, в котором читалось то же самое желание:
— Да, Анжела. Я приеду с тобой повидаться в канун Йоля. Мы приготовим тебе сюрприз.
— О, тогда у меня будет двойной праздник!
«Моркволл», — прочитала она на указателе в свете фар.
Ничто не предвещало, что в этих краях может оказаться хоть какой-то населенный пункт. Однако, преодолев ступенчатый спуск, многочисленными уступами сбегающий вниз между елей, они внезапно оказались у воды.
Еще один фьорд? Нет, с дороги, которая пролегала по небольшой возвышенности, Анжела заметила линию горизонта над белой полоской заснеженного пространства, окаймлявшей озеро. За последние дни ее глаза более-менее привыкли к темноте. Конечно, ее инстинкт, смутная внутренняя логика продолжали использовать повадки дневного животного, но Анжела чувствовала, что за время пребывания в этой северной стране претерпела некую мутацию.
— Озеро Янген! — объявил Имир.
Растянувшиеся вдоль правого берега примерно полсотни деревянных домов, некогда окрашенных в разные цвета, но сейчас сильно поблекших, и составляли городок Моркволл. Не было видно ни одного магазина, ни одного автомобиля, ни одной живой души. Главная улица, она же проезжая часть, была девственно-чистой — никаких следов. Анжела мысленно заменила снег песком и с легкостью представила себя в фермерской повозке первопроходцев на Диком Западе, сидящей сбоку от Джона Уэйна.
«— Ну-ну, у тебя богатая фантазия, дорогуша.
— Да нет, просто здесь все белым-бело, как нигде.
— И что?
— И вот белое небо отражается в белой земле, которая отражается в белых деревьях, которые отражаются в белом небе… Здесь даже тени превращаются в свет.
— Может быть, ну и что?».
Она смирилась. Внутренний голос замолчал.
Внедорожник приближался к последним строениям. Имир, казалось, не собирается сбавлять ход.
— Мы не остановимся? Разве мы еще не доехали? — нерешительно спросила Анжела.
Имир искоса на нее взглянул, и в этом взгляде была легкая насмешка и какое-то непонятное обещание. Анжела почувствовала сильное любопытство.
Уже не было смысла задавать вопросы, так как последние дома остались позади. «Ренджровер» снова ехал по необъятной заснеженной пустыне.
Дорога изгибалась дугой вдоль берега озера. Но вместо того чтобы ехать по ней, Имир включил нейтральную передачу, заглушил мотор и, улыбаясь до ушей, направил машину прямо вниз по склону.
Снег с глухим шорохом проминался под колесами, как взбиваемая подушка. По обе стороны машины словно взлетали облака сахарной пудры. Затем колеса медленно заскользили по льду.
Хохоча как мальчишка, Имир крутил руль в обе стороны, одновременно и сам наклоняясь то вправо, то влево.
У Анжелы не было никакого желания смеяться. Не в силах больше выдержать его взгляда, который показался ей совершенно безумным, она вцепилась в ручку дверцы, глядя на застывшее озеро:
— Мы сейчас провалимся! Ты спятил!
— Не бойся, Анжела! Ничего страшного! Я в этом разбираюсь с детства, знаешь ли. В такие зимы лед прочный. Даже лисы не нужны, чтобы это понять!
— Лисы?..
— Да, лисы! — Имир снова захохотал.
Анжела еще раз оглядела поверхность озера, похожую на верхнюю часть торта под слоем глазури. Откуда взяться лисам? Да и что им тут делать?..
Имир снова завел мотор, включил третью скорость и с явным наслаждением позволил машине катиться вперед на малых оборотах.
Казалось, он знал, что делает. Анжела слегка успокоилась, когда мотор снова заработал. Теперь ей дышалось легче. Имир тоже успокоился.
— Когда мы были маленькие, дед водил нас на озеро охотиться или рыбачить. Зимой дорога через озеро самая короткая, но не всегда самая безопасная. Прежде чем ступить на лед, нужно посмотреть, есть ли на нем лисьи следы. Лисы очень осторожны. Там, где прошла лиса, человек точно пройдет, лед его выдержит.
— Но эта машина гораздо тяжелее и человека, и лисы…
Некоторое время он удивленно смотрел на нее, потом серьезным тоном произнес:
— Да, ты права.
Противоположный берег приблизился в мгновение ока. Здесь было темно из-за огромных деревьев с густыми кронами. Имир слегка сменил курс, выбирая путь там, где было меньше деревьев.
— Кажется, будто мы плывем в лодке, — сказала Анжела, чтобы хоть как-то нарушить гнетущее молчание.
— Да, Анжела, как говорят у вас, мы в одной лодке.
— На кого вы охотились с дедом?
— На кого только не охотились. На кабанов, лосей, волков…
— Волков?..
— А тебе доводилось охотиться?
— Мне? О боже, нет! Разве что за мухами и за черными мыслями…
— Мой брат — великий охотник. Вот увидишь, он и тебя научит.
— Вы шутите, дорогой друг.
Имир снова перешел на пониженную передачу:
— Держись!
Анжела и так держалась изо всех сил, вцепившись обеими руками в дверную ручку. Капот «Ренджровера» углубился в снег. Через пару секунд взвихрилось облако снега, и машина остановилась в нескольких метрах от деревьев.
— Ну вот, — с довольным видом сказал Имир, словно пилот, удачно посадивший самолет.
— Что вот? — спросила Анжела, испепелив его взглядом.
— Мы выехали прямо на дорогу.
— Какую дорогу?..
Она посмотрела на стену деревьев, которая вряд ли скрывала за собой землю обетованную — скорее вызывала ощущение темного, непроходимого леса.
— Вот там. — Имир указал на единственный небольшой просвет в этой стене.
Он выключил мотор. Воцарилась тишина. Казалось, машина поймана в огромную белую ладонь снежного гиганта. Было слышно лишь дыхание сидевших внутри людей. Потом их взгляды встретились и замерли.
— Ну вот, даже не поцеловались, — сказал Имир.
Анжела, покраснев, придвинулась ближе и разомкнула губы.
— Я имел в виду, что мы ни во что не врезались, — добавил норвежец. — Но кажется, застряли…
Он с трудом приоткрыл дверь, заваленную снегом, и выбрался наружу.
Интересно, случайной вышла оговорка или нет? Поди пойми этих мужчин…
Следя за Имиром, Анжела увидела, что он открыл багажник и вынул оттуда два небольших заступа для расчистки снега.
— Ты идешь? — крикнул он.
Холодный воздух ворвался внутрь через распахнутую дверь, и Анжела принялась дышать на пальцы.
— Посмотри в ящике для вещей!
Там нашлась пара новых теплых рукавиц, как раз подходящих Анжеле по размеру, и шерстяная шапочка. Уклониться от работы было невозможно.
Анжела с силой толкнула дверь и буквально вывалилась в снег.
Имир протянул ей заступ, который в его руках казался игрушечным, зато в руках Анжелы сразу стал невероятно громоздким.
— Нужно расчистить место, чтобы я смог развернуться, — объяснил он. — Приступаем!
— Как
— Я должен возвращаться в Осло.
— Да, в самом деле…
— Копай!
— Да…
Было так холодно, что, очевидно, оставалось только двигаться, чтобы не замерзнуть.
— У меня ноздри смерзлись! — простонала Анжела.
— Двигайся! Не стой без движения! Двигайся, только не слишком энергично, иначе пот заледенеет.
Оба принялись молча раскапывать заваленный снегом «ренджровер». Из-за того, что Анжела постоянно смотрела на снег, слегка поблескивавший в серо-голубом свете непонятного дня-ночи, у нее заболели глаза. Однако работа согрела ее до такой степени, что она удвоила усилия.
Лишь один вопрос не давал ей покоя.
Когда Имир с довольным видом взглянул на результаты их трудов и бросил свой заступ обратно в багажник, Анжела воткнула свое орудие в снег и спросила:
— А как же я? Останусь здесь?
— Никаких проблем. Мой брат должен был услышать шум мотора. Он сейчас придет. Он всегда меня встречает. Не бойся.
— Можно мне сейчас вернуться в машину?
— Да. Я срублю дерево и разведу костер.
Анжела захлопнула за собой дверцу изо всех сил, чтобы мифический брат Имира наверняка это услышал.
С тех пор как она и Имир здесь остановились, его жесты и голос стали более резкими. Возможно, его волновала предстоящая встреча Анжелы с его братом. Ей очень хотелось увидеть обоих близнецов стоящими рядом, оказаться в доме их детства. Драма прошлого казалась ей очень отдаленной. Так же как и ее собственная жизнь, ее страна, ее отец, ее фотографии…
После всех испытаний в стране, где нет ни дня, ни ночи, ей предстояло войти в бесконечный лес. Даже если ей не суждено будет выйти оттуда невредимой, она ни за что не пожалеет о своем путешествии. А Бьорн?.. Где он? Что он делает, вновь отставленный из следователей? Вспоминает ли о ней?
Анжела прогнала все эти беспорядочные мысли, увидев огонь костра.
В восхищении она смотрела сквозь огонь на Имира, и у нее складывалось впечатление, что его фигура окаймлена высокими языками пламени. Ей казалось, что он разговаривает с ними. Хотя на самом деле, конечно, он, скорее всего, разговаривал с самим собой — как часто делала и она. Разве можно обращаться к огню с таким серьезным видом? Имир взглянул на Анжелу сквозь завесу пламени, потом достал из багажника большое покрывало:
— Можешь выходить! Посмотрим на огонь!
— Но…
Однако Имир уже распахнул дверь машины и протягивал Анжеле руку.
Несколько мгновений спустя она была с головы до ног укутана в покрывало и сидела у костра, словно индейская женщина, ожидавшая возвращения мужа — воина и охотника.
Имир, опустившийся на корточки возле Анжелы, смотрел на нее каким-то необычным взглядом. Под благотворным влиянием тепла в ней понемногу начинало пробуждаться желание. Когда Имир склонился над ней, она подумала: «Сейчас…» Но, как выяснилось, он всего лишь хотел размяться. Его суставы захрустели громче, чем ветки в пламени. Он подтянул ствол срубленного дерева ближе к центру костра, потом взглянул на часы и сказал, поморщившись:
— Мне нужно ехать, прямо сейчас.
Перед тем как вернуться к машине, он вынул из кармана фляжку со спиртным, а также небольшой листок бумаги, на котором были написаны какие-то слова:
— Вот, возьми. Записку отдашь моему брату.
Сев в машину, он завел мотор, развернулся, потом устремил на Анжелу прощальный взгляд — какой-то необыкновенно грустный. И наконец, направил внедорожник в сторону озера.
Вспыхнули фары — словно красные глаза убегающего животного.
«— Анжела! Он тебя бросил!
— Да нет же, не паникуй! Он не мог бросить меня здесь совсем одну! Это же чистое безумие!
— Вот именно. Но ты же сумасшедшая!».
Только без паники. Во всем этом конечно же есть какой-то смысл.
Чувствуя себя одинокой, как никогда, Анжела уселась, согнувшись под своим покрывалом и приблизив колени к груди. Ей хотелось, как черепахе, втянуть в себя руки, ноги, голову. Покрывало теперь было самым большим сокровищем из всего, чем она когда-либо владела. Только не раскисать. Брат Имира конечно же скоро придет.
Она выпила немного талой воды, смешав ее со спиртным из фляжки, и погрузилась в созерцание языков пламени. Невозможно было их сосчитать или даже отделить друг от друга. Они ровно гудели и поднимались прямо вверх, видимо радуясь полному отсутствию ветра. От их буйной пляски на расслабленное лицо Анжелы падали красно-золотые отблески.
Ее зрачки, слегка расширенные от алкоголя, были устремлены на густую стену деревьев. Неужели кто то живой и впрямь мог оттуда появиться?
Подталкивая ближе к костру оставшуюся часть ствола, она продолжала задавать себе тот же самый вопрос. Вокруг нее сгущалась темнота. Лес как будто понемногу приближался к ней бесшумными шагами хищника. Озеро теперь было больше похоже на темную бездну. Не выдержав, Анжела всхлипнула. Слезы подействовали на нее благотворно: она немного успокоилась и даже согрелась. Вскоре уже нельзя было разлить ничего вокруг — лишь костер, в котором догорали последние сучья. Анжела наклонилась вперед, чувствуя на щеках слабое тепло.
«Интересно, что я чувствую сильнее — холод или страх?» — подумала она, пытаясь не возвращаться к печальному факту: «Он меня бросил».
Одна в полярной ночи, стиснув зубы, чтобы не стучали, Анжела смотрела на умирающее пламя и чувствовала, что ей так холодно, как будто она оказалась в одном из своих кошмаров.
Оцепеневшая, скованная холодом, Анжела вытряхнула на язык последние капли, еще остававшиеся во фляжке. Потом бросила фляжку в погасший костер. Чтобы сохранить тепло, она сжалась под покрывалом, обхватив руками голову и уткнув подбородок в колени. Сначала она хотела сесть прямо в пепел костра, чтобы проверить справедливость утверждения, что если тепло ягодицам, то тепло и всему телу, но в конце концов отказалась от этой идеи.
Вдруг она услышала волчий вой.
И вслед за ним — возбужденный собачий лай, сквозь который тут же прорвался повелительный человеческий голос.
Анжела стоически выпрямилась в своей импровизированной мантии, вглядываясь в тот едва заметный просвет среди деревьев, на который указал ей Имир.
Над деревьями поднялось облако снежной пыли. Затем снег улегся, и опять стало тихо. Потом Анжела снова услышала шум: у нее возникло ощущение, что кто-то приближается, но не по ровному пути, а периодически съезжая в низины, откуда не доходит звук.
Она почти ничего не различала — лишь какое-то рыжеватое пятно, то появляющееся, то исчезающее на неровной дороге в окружении снежных завихрений. Кажется, ненадолго оно замедлилось, пытаясь преодолеть очередную преграду. Сначала Анжеле показалось, что в руке у человека длинный кнут, которым он хлещет своих зверей, но, когда человек выехал из леса, оказалось, что никакого кнута не было.
Она увидела воочию то, о чем раньше только читала: легкие узкие сани, запряженные сворой ездовых собак, мчавшейся во весь дух.
Кожаная упряжь была почти незаметна в густой собачьей шерсти, и казалось, что сани движутся благодаря какому-то волшебству. Вскоре Анжела смогла примерно сосчитать собак. Их оказалось около дюжины: огромные шерстяные комья с энтузиазмом мчались вперед, ведомые двумя наиболее крупными животными.
На плечах возницы была меховая шкура, очень похожая на шкуры собак. Наушники меховой шапки развевались на ветру. Внезапно Анжела осознала, что если она может видеть его, то он тоже может ее видеть. Она машинальным и абсолютно неуместным жестом попыталась поправить волосы под шапкой.
Всего через пару минут Бальдр и его свора оказались прямо в центре утоптанной площадки, где недавно был разведен костер. Яростный лай собак заглушили резкие окрики хозяина, и все стихло.
Анжела снова невольно сжалась, поскольку собаки подбежали почти вплотную к ней. Они глухо рычали и порой кусали друг друга. Пар от их дыхания образовал густое облако. Казалось, они ничуть не устали. Анжела заметила, что вожаки своры, две хаски[15] с синими глазами в черных ободках, бело-коричневой шерстью и пятнами на голове, не отрывают от нее глаз. Она не знала, на собак или на их хозяина ей лучше смотреть.
Бальдр едва удостоил ее взглядом, сойдя с pulka — низких саней. Затем достал из них бидон и напоил собак. И только после этого приблизился к Анжеле.
— Tag, — сказал он, кашлянув.
Анжела произнесла то же самое слово, услышанное ранее от Имира. Поскольку внешне Бальдр был его копией, Анжела больше смотрела на его одежду, которая была не просто несовременной, а походила на ту, которую носили в этих краях, вероятно, несколько столетий назад. Казалось, Бальдр выпал откуда-то из другого времени, специально чтобы ее разыскать. Итак, в лесах Великого Севера нынешняя модная тенденция заключалась в преимущественном внимании к изделиям из меха и кожи.
Телосложение Бальдра было таким же впечатляющим, как и у его брата-близнеца. Сейчас Бальдр казался выше и мощнее благодаря тяжелым ботинкам на меху и длинной дубленке с накладными карманами и широкими меховыми обшлагами и воротником. Кроме того, на нем было нечто вроде кожаного нагрудника, закрывавшего нижнюю часть лица, для защиты от ветра. Видны были только глаза — два серо-голубых огня, как у Имира. Сейчас они изучали записку. Когда Бальдр дочитал, его глаза словно бы стали еще ярче.
— Ты будешь желанной гостьей в нашем доме, — удивительно мягко и непринужденно произнес он.
— Вы тоже говорите по-французски! — воскликнула Анжела, не скрывая облегчения.
— Я говорю на шести языках… живых. Я их выучил по книгам.
С этими словами он сделал знак, приглашая ее следовать за ним к саням.
— Я люблю книги, — продолжал он. — Брат всегда мне их привозит. Но сегодня в первый раз он привез кого-то живого. Ты тоже будешь для меня книгой… в каком-то смысле.
Словно кучер, приглашающий подняться в свой фиакр, Бальдр откинул меховую полость, укрывавшую сани, и помог Анжеле сесть.
— Спасибо… Бальдр, — сказала она, наблюдая за его реакцией на произнесенное имя.
Но он, казалось, не обратил на ее слова особого внимания. Зато собаки, оборачиваясь, смотрели на нее явно враждебно.
— Они не злые, — заверил ее Бальдр, прежде чем она успела что-то спросить.
Внезапно две собаки сцепились — кажется, они оспаривали друг у друга место. Вожак грозно залаял, но это лишь усилило общую возню. Сани задрожали. Бальдр шагнул в гущу собак, чтобы их разнять.
Вцепившись в пахнущую псиной полость, Анжела с изумлением увидела, как Бальдр схватил одну из собак за загривок, поднял на уровень лица и укусил за ухо. Жалобный визг мгновенно заставил остальных животных прекратить грызню, и свора успокоилась.
Бальдр сплюнул и вернулся к саням. Он заботливо укутал Анжелу в меховые покрывала, потом повернулся к ней спиной. Он остался стоять, упираясь расставленными ногами в бортики саней. В ту же секунду, как он положил руки на опорную перекладину, собаки замерли в напряженных позах, поскуливая от возбуждения. Анжела с наслаждением подвигалась среди теплых покрывал, затем высвободила руку и ухватилась за широкий кожаный ремень, прикрепленный к дну саней.
Множество мохнатых голов с высунутым языком повернулись к Бальдру. Внимательные взгляды, навостренные уши, виляющие хвосты, напряженные лапы. И все собаки дергали постромки, как одержимые. Бальдр гулким голосом выкрикнул какую-то команду и выдернул из снега огромный крюк, служивший своеобразным якорем. Хотя никаких поводьев между возницей и животными не было, сани вздрогнули, и собаки помчались к лесу.
Лай прекратился, так же как и резкие рывки саней в самом начале пути, и поездка превратилась в неожиданно захватывающее удовольствие. Прежде всего, радовало отсутствие шума мотора в сочетании с удивительной скоростью. Частое ритмичное дыхание и легкий топот собак, скрип полозьев по снегу создавали приятный убаюкивающий звуковой фон.
Из-за спины Бальдра Анжела почти не видела собак — только гигантский веер пушистых хвостов. Она высунула голову из меховых покрывал и посмотрела по сторонам. Если слегка напрячь фантазию, можно было убедить себя, что слышишь легкий звон колокольчиков. Анжела засмеялась от радости и запрокинула голову, позволяя ветру свистеть ей в уши.
В памяти промелькнули детские катания на санках с горок, потом юношеские поездки на мотоциклах то с одним, то с другим поклонником, в которого вцепляешься изо всех сил, чтобы не свалиться… И вот теперь, словно несчастная принцесса из сказки, она убегает в сказочный лес от своих невзгод…
Сани затряслись и немного замедлили ход. Дорога начала изгибаться, подниматься, спускаться. Чтобы собакам было легче на подъемах, Бальдр время от времени спрыгивал с саней и бежал рядом, шумно дыша. Затем деревья плотнее сомкнулись по обе стороны дороги. Сейчас сани ехали по краю расселины, проходящей вдоль невысокого горного выступа, которая все углублялась, спускаясь к самым корням, к глубинному сердцу леса.
Бальдр что-то прокричал над головой Анжелы. Она подняла голову, но не смогла ничего увидеть, кроме наброшенной на его плечи заиндевелой шкуры, развевавшейся на ветру. Видимо, он приказал собакам замедлить ход, так как дорога стала наклонной. Увидев, что он сильно наклонился в сторону, чтобы как можно сильнее уравновесить собой сани, Анжела подумала, что ей нужно сделать то же самое. Она храбро выкарабкалась из своего мехового кокона и наклонилась над бортиком с той же стороны, что и Бальдр. Ее встряхнуло, в лицо полетел снег. Но Бальдр, не говоря ни слова, приподнял ее и вернул на место, как нашкодившего щенка.
На этот раз именно он расхохотался. Продолжая подавать команды, на которые вожаки своры отвечали отрывистым лаем, он одновременно смотрел на свою пассажирку.
Дорога снова выровнялась, и вскоре сани выехали на открытое пространство.
— Можешь встать, если хочешь. Мы почти приехали!
Анжела не заставила просить себя дважды и встала рядом с Бальдром, ухватившись за перекладину и прижимаясь к нему боком.
Боль была так сильна, что Бьорн не мог ни определить ее источник, ни разобраться, в каком состоянии пребывают отдельные части тела, ни даже понять, в какой позе он находится. Единственным образом, четко отпечатавшимся в его сознании, было лицо того, кто бросил его здесь умирать.
От холода и боли сердце билось медленнее. Этот здоровенный скот избил его до полусмерти, лоскутьями сдирая кожу и рассекая плоть огромной дубинкой.
К счастью, заснеженные обломки убежища Бьорна образовали вокруг него некое подобие панциря и камеры искусственного охлаждения одновременно. Пот, выступивший на его теле от страха и судорожных движений, впитался в этот неожиданно образовавшийся кокон. Тело почти окоченело от холода, но, в конце концов, это не так страшно — по крайней мере, голова цела.
«Малер», — подумал Бьорн. Неожиданный проблеск сознания, который помог ему собраться с духом, был вызван всплывшей в памяти мелодией. Не избавив его от резкой стреляющей боли, несколько нот, тем не менее, каким-то волшебным образом полностью вернули ему ясность сознания. Это была одна из самых печальных и самых красивых мелодий, которые ему доводилось слышать.
Воспоминания, и среди них недавние важные сведения, с усилиями пробивались в его сознание, словно бы не принадлежали ему, а приходили извне. Эта музыка, этот едва ощутимый ритм сделали идею выживания главнейшей на данный момент. Два лица выплыли из тумана в ореоле нот. Он никогда не мог забыть мелодии, утешавшей его после ухода дочери, затем жены.
Нежность мелодии вела его среди мертвецов. Потом он неожиданно вспомнил, что у него разбита голова, и вдруг испугался, что не узнает своего лица — не вспомнит, каким оно было еще вчера. Вдруг оно уже старое?.. В детстве он любил вглядываться в лицо каждого встречного старика, оно казалось ему прекрасным: морщины заслоняли собой любые шрамы и образовывали целые картины, пейзажи прожитых жизней, такие умиротворенные, вокруг светлых озер глаз и немых лощин губ…
Постепенно Бьорн начал ощущать свое тело — туловище, конечности и голова были на месте, а значит, можно было продолжать жить.
Он понял, что в ушах звенит от полной тишины. Сад был безмолвен. Ветер прекратился, больше не слышно было его свиста среди развалин.
Один за другим, мускулы начали рефлекторно подрагивать. Бьорн попытался улыбнуться, надеясь на то, что улыбка выглядит победоносной. Жалкая победа. Вскоре он с разочарованием понял, что его кажущееся возрождение к жизни — не более чем судорожный озноб. Через час он застынет, онемеет, не сможет пошевелиться. Он пытался справиться с болью, но понимал, что более серьезную опасность представляет холод. Гнев придал Бьорну сил, он зашевелился и пополз. Сантиметр за сантиметром.
Извиваясь, словно агонизирующая змея, он скользил между обломками досок. Миновав их, он зарылся лицом в нежный холодный снег, и это прикосновение взбодрило его не хуже ледяного душа. Теперь от дома его отделяло не больше полутора десятков метров. Чувствуя себя скарабеем в огромной пустыне, Бьорн пополз, оставляя за собой широкий неровный след, усеянный красными пятнами.
Чтобы сберечь силы, он разделял каждое движение на множество крохотных фаз, соответствующих вдохам и выдохам. Три первых метра он преодолел за десять минут. Потом его движения еще более замедлились: он полз, испуская стон при каждом рывке, и ему казалось, что время замедляется, а дом становится все дальше. Он старался не отрывать глаз от небольшой боковой лестницы, ведущей в кухню, но все больше сомневался в том, что ему удастся по ней подняться.
Вдруг его колено ударилось обо что-то под снегом. Бьорн зарычал от боли и с усилием приподнял заднюю часть тела. Оказалось, он волочил колено по какому-то препятствию, пока оно, преодолев его, не соскользнуло с другой стороны.
Усилием воли ему удалось заставить себя двигаться механически, не думая о цели, — и фасад дома наконец занял поле его зрения целиком. Бьорн различил неровный рельеф обледеневших ступенек. Подумав о том, что его ждет, он отнюдь не почувствовал себя лучше.
Наконец его рука коснулась нижней ступеньки. Он сделал рывок и попытался ухватиться за вторую. Даже в обычном состоянии такой подъем был бы не самым легким. Ведро с солью для посыпания льда находилось с другой стороны дома, у главного входа. Черт, стоило ли ползти через весь сад ради того, чтобы окоченеть здесь, лежа животом на ступеньках?.. Как бы принести ведро?..
Огромная снежинка влетела прямо ему в глаз. Бьорн яростно тряхнул головой, совсем забыв о сломанной челюсти, которую от этого движения пронзило адской болью. Чтобы хоть слегка унять ее, Бьорн склонил голову на целительный снег, повернувшись лицом к стене.
Трещина в матовом стекле подвального окна показалась ему подбадривающей улыбкой. Ему оставалось лишь толкнуть стекло, что он и сделал — прямо лбом. Стекло выпало. И тут же тепло подвала волной окутало его голову, заполнило потные складки на шее.
Бьорн благословил свое принятое некогда решение сделать подвальное окно достаточно большим.
В пустом оконном проеме окровавленное лицо Бьорна напоминало морду бездомного кота, ищущего на ночь убежища после драки. Он просунул в проем обе руки и, ухватившись изнутри за углы рамы, продвинулся вперед. В какой-то момент ему показалось, что он не пролезет полностью и застрянет. Но плечи постепенно, сантиметр за сантиметром, проходили внутрь. Вид огня, трепетавшего позади закопченной заслонки парового котла, дал ему небольшую крупицу надежды. Со скоростью улитки он продолжал продвигаться, скребя носками ботинок заснеженную неровную землю снаружи. Жар подвала понемногу высушил его куртку, разбухшую от растаявшего снега; материал сжался, и это облегчило продвижение. К тому же Бьорн, чувствуя, что освобождение близко, удвоил усилия.
Наконец он протиснулся в окно полностью и упал на мешки с картошкой, откуда скатился к основанию котла. Теперь можно было отдохнуть. Бьорн с облегчением вытянулся и прикрыл глаза, чувствуя, что сердцебиение снова замедляется.
Прежде чем в глазах у него снова помутилось, ему показалось, что он видит на стене движущуюся картинку, как в кино. Неровный горизонт зимнего пейзажа, утопающего в ночной темноте… Крошечная фигурка, бегущая, не разбирая дороги, в надежде на спасительное убежище — и не знающая, что бежит прямо в пасть кровожадного огра…
Удастся ли ему предупредить Анжелу? Или за ней уже захлопнулась ловушка? Скорее всего, да. Эта чертовски романтичная женщина наверняка даже о ней не заподозрила. А Крагсет и Йохансен — сумеют ли они разгадать подоплеку дела?..
Бьорн закрыл глаза. Уже на пороге забытья он одними губами произнес имя Анжелы.
Анжела с первого взгляда влюбилась в деревянный дом близнецов, дом их детства, принадлежавший их отцу, а раньше — деду и, несомненно, многим поколениям предков до него. Бальдр с гордостью сообщил ей, что с тех давних пор в доме почти ничего не изменилось. Бальдр жил, как и его предки, по-простому. В доме не было ни электричества, ни водопровода.
Но это оказалось не единственным поводом для удивления: войдя в дом, Анжела продолжала удивляться чуть ли не на каждом шагу. И даже если ее хозяин старался сделать все, чтобы облегчить ей жизнь в подобных условиях, она привыкала к ним не без труда.
Дом был столь же суровым внутри, сколь очаровательным казался снаружи. Небольшие низкие двери запирались на обычный деревянный засов. Входя, Бальдр вынужден был сильно наклоняться; круглая выемка в середине верхней перекладины свидетельствовала о том, что он — а до него наверняка и многие другие — не раз об этом забывал.
Собачья свора жила в сенях, отделенных от большой жилой комнаты — skali — тонкой дощатой перегородкой. Щели между досками были достаточно широкими, чтобы пропускать тепло и запахи. Анжела быстро привыкла к запаху псины, пропитавшему весь дом. По ночам то и дело слышалось рычание собак, грызшихся между собой, или отрывистый лай одного из животных во сне — должно быть, им снились огромные заснеженные пространства.
Оба вожака своры — Сколл и Хати — постоянно оспаривали друг у друга главенство. Бальдр называл их «псами луны»; это было одно из его выражений, которые восхищали Анжелу.
В центре комнаты был очаг — широкое прямоугольное углубление в полу. Бальдр сжигал в нем огромные бревна целиком. Если ему нужно было что-то в противоположной части комнаты, он просто перешагивал через огонь. Кроме одной кровати в комнате была еще дополнительная — в алькове с дверцами, запиравшемся, как шкаф. У стены с множеством маленьких окон в квадратных деревянных переплетах стоял мощный деревянный стол, вдоль которого тянулись скамьи. Анжела сразу выбрала себе место — за одним из концов стола, где можно было сидеть, прислонившись спиной к выемке в стене, образовавшейся от прикосновения десятков других спин. Одна из стен комнаты была сплошь в книгах; они стояли на грубых деревянных открытых полках со скошенными краями и так плотно примыкали друг к другу, что не было видно переплетов — одни лишь корешки, некоторые сильно пожелтевшие.
Когда Бальдр хотел процитировать Анжеле что-нибудь из «Старшей Эдды», он брал очки для чтения, всегда лежавшие на углу стола, снимал с полки книгу, и тут же с ним происходила удивительная метаморфоза: лесной варвар превращался в ученого отшельника, одержимого мифологией и поэзией. С первых же часов знакомства с ним Анжела поняла, что это один из тех маргиналов, которые словно замкнуты в своих отдельных вселенных. Его страсть к чтению подобного рода, развившаяся благодаря полному одиночеству, носила характер некой безобидной мании. Во всяком случае, явно безобидной для Анжелы, пребывающей на седьмом небе от счастья, — единственной зрительницы, из первого ряда лож наблюдающей за этим необычным представлением, так сильно отличающимся от всего, что она видела раньше.
Перейдя от одного брата к другому, она как будто прошла сквозь еще одно зеркало. Такие моменты были невероятно захватывающими. Анжела догадывалась, что будут и другие, еще более фантастические.
Хотя Бальдр пережил ту же семейную драму, что и его брат, по натуре он сильно отличался от Имира, будучи более живым, веселым, образованным и утонченным. Сумрачная и немного тяжеловесная красота Имира приобретала в чертах его близнеца какой-то странный мистический отсвет. Каждый его жест, каждое тщательно обдуманное слово были настолько же непринужденными, как и его ниспадающие на плечи светло-русые волосы.
Говоря о своих собаках, Бальдр сказал, что Сколл преследует солнце и однажды его настигнет и проглотит, а Хати проглотит луну. Или рассказывал о ветре — божестве в облике орла, который нагоняет бури взмахами своих огромных крыльев. Они так сильны, что могут заставить море выйти из берегов или раздуть лесной пожар. Анжела, совершенно очарованная, чувствовала, что влюбляется в этого человека даже сильнее, чем в его брата-близнеца.
К исходу бессонной ночи, проведенной возле очага напротив Бальдра, с пылом повествующего о древних мирах и о нашем мире, обреченном исчезнуть, когда настанут сумерки богов, Анжела начала потихоньку клевать носом. Бальдр, спохватившись, извинился и встал, при этом его голова почти коснулась деревянной балки, на которую падали отблески пламени. Анжела не заметила тяжелого молотка у него за поясом.
Бальдр постелил ей шкуры у огня, но она выразила настойчивое желание спать в алькове.
Когда Анжела закрыла за собой створки, Бальдр снова заговорил. Она бы охотно слушала его и дальше, но ее сморила усталость. Ничего не оставалось, как заснуть. Заснуть вдалеке от враждебного мира, гораздо более жестокого, чем лунные псы, рычащие посреди заснеженного леса — «белой гривы равнины», как называл его Бальдр. Анжеле хотелось забыться как можно быстрее, чтобы не думать о том, что могло оказаться правдой, о том, что неизбежно ее ожидало, о том, кто такие были Имир и Бальдр, о том, что сделал бы ее отец, оказавшись в отеле «Европа» в период недавних трагических событий, о Жозетте, которая, возможно, сейчас наблюдала за ней с небес, о славном толстяке Бьорне, который, кажется, к ней привязался…
Внезапно Анжела поняла, что должна признать очевидную истину.
Ее хозяин, похожий на полубога, как никто другой, подходил на роль Золотой бабочки. И вот теперь он взял ее под крыло. Этот дом, где нашла убежище его больная душа, — не был ли он куколкой, откуда вышла бабочка?.. Откуда в этом создании столько красоты?.. И кому здесь на нее любоваться, кроме собак, сейчас возившихся за перегородкой?..
Наконец пришла настоящая ночь, та, что успокаивает душу. Забравшись под звериные шкуры, Анжела погрузилась в сон. Пребывая в сладостном забытье, лишенном сновидений, она улавливала, как поскрипывают половицы под ногами гиганта. Или, может быть, это скрипели балки — от непривычного тепла, вызванного присутствием женщины? Или деревья в лесу пели ей колыбельную?..
Проснувшись утром, Анжела ожидала увидеть солнце, но почти сразу поняла: глупо ждать, что оно встанет сегодня исключительно ради нее. Здесь, на севере, отсутствие солнца над горизонтом ощущалось еще сильнее, чем в Осло. К счастью, как вспомнила Анжела, завтра зимнее солнцестояние, а потом день начнет прибавляться.
Вытянувшись на спине под грудой шкур, более тяжелых, чем она сама, и скрестив руки под головой, Анжела постаралась отогнать внезапное дурацкое видение: оба близнеца празднуют Йоль, чокаясь огромными, размером с ведро, кружками с пивом.
Голос Бальдра пробудил ее окончательно. Это был крик — но непонятно, боли или удовольствия. Анжела приоткрыла одну створку алькова и увидела, что комната пуста. Огонь слегка потрескивал в очаге.
Набросив на плечи шкуру, словно мантию, Анжела пошла к окну. Снег, даже в темноте, сиял белизной. Зрелище, представшее ее глазам, было гораздо интереснее восхода солнца: Бальдр, полностью обнаженный, разбил лед в поилке для собак и теперь обливался ледяной водой, стоя на снегу.
— Утренний туалет викинга, — с улыбкой прошептала Анжела, отпуская себе невольный грех вуайеризма.
Бальдр нисколько не походил на спортсменов, которых она иногда фотографировала в раздевалках. На теле его не было волос, и тем больше оно напоминало монументальную скульптуру. Это был хищник, красующийся среди своих владений. Ожоги на ногах лишь добавляли мужественности его облику. И как хищник, он фыркал и рычал. Кожа его была такой бледной, что он слился бы с окружающим пейзажем, если бы Анжеле вздумалось этого викинга сфотографировать. Впрочем, она не испытывала такой потребности.
Увидев, что Бальдр развернулся и быстро направляется к дому, она отскочила от окна и снова спряталась в алькове.
Прошло несколько минут. Анжела не решалась выходить. Глупо было бы рассчитывать на горячие круассаны… Да и существует ли хоть что-нибудь за пределами этого дома, затерянного во времени? В какой мир Имир ее привез?
Они пробудились, после того как настали сумерки богов, — Бальдр и Анжела, единственные уцелевшие, избранные судьбой, чтобы вновь продолжить род человеческий. В священном восторге она бросится в объятия этого человека, этого мужчины, обладающего таким потрясающим телом. Еще никогда ее самоотверженность не была так тесно связана с любовью. И что, спросила она себя с долей цинизма, вы обзаведетесь кучей маленьких викингов?
Голос полубога вернул ее к реальности:
— Вставай! Хочешь принять ванну?
Кровь Анжелы заледенела при этих словах. Она осторожно открыла створку и, увидев улыбку на лице Бальдра, на всякий случай сразу же посмотрела вниз. Но он был полностью одет.
— Нужно поторопиться, а то вода остынет.
Последнее слово вызвало у нее вздох облегчения.
Если вода может остыть, значит, она теплая! Наконец хоть что-то теплое, хорошее, настоящее. Что-то привычное.
Анжела широко распахнула створки и увидела по ту сторону очага длинное оцинкованное корыто, над которым поднимался пар. Невольно спросив себя, не собирается ли Бальдр сварить ее в кипятке, чтобы мясо размягчилось, и только потом съесть, она все же решила искупаться — слишком сильным было желание принять горячую ванну.
— Ты останешься здесь? — спросила она с легким замешательством.
Из-за неопределенной интонации Бальдр принял ее вопрос за утверждение. Он кивнул и взял ее за руку:
— Не беспокойся, я о тебе позабочусь.
О, эта проклятая фраза, которую так мечтают услышать все женщины!
Все существо Анжелы требовало заботы и внимания.
И дальше произошло нечто немыслимое: Бальдр освободил ее от шкуры, в которую она была укутана, и погрузил в горячую воду. Он намыливал ее, массировал, обмывал — и все это без единого слова, без единого взгляда, без единого двусмысленного жеста.
Потрясенная, Анжела подумала: «Вот так меня мыли в детстве».
Этим все и ограничилось.
Сушеные фрукты, крепкий чай с пряным ароматом, огромные бутерброды с сочными кусками семги, прилипавшими к зубам… Насытившаяся и довольная, Анжела подвинулась на скамье, прислонившись спиной к стене, и, кажется, снова задремала. Во всяком случае, исчезновения Бальдра она не заметила. Когда, очнувшись, Анжела обнаружила, что его нет, она не решилась его искать, тем более что не знала, остался он где-то в доме или ушел. Хотя ей уже давно не терпелось изучить весь дом и прежде всего — подняться по небольшой пологой лестнице, лишенной перил, в комнату Бальдра.
Вместо этого она еще раз внимательно осмотрела комнату, в которой находилась. Сейчас Анжела чувствовала себя вполне уверенно. Такая быстрая адаптация удивила ее саму. Странно, но чем сильнее отличалась обстановка от той, к которой она привыкла в своей французской провинции, тем она казалась ближе и родней. Интересно, что положено делать жене викинга, когда муж уходит на охоту?..
Она отнесла миски в каменный чан для мытья посуды. Вообще-то, в этом архаичном дизайне есть своя прелесть… Анжела непроизвольно рукой поискала краны, но их, разумеется, не оказалось. Рядом стояло ведро с водой, наполовину пустое. Ее хозяйственное рвение испарилось как по волшебству. Пожалуй, лучше подбросить дров в очаг… Ей удалось сдвинуть одно из бревен, лежавших у двери, докатить его до углубления в полу и столкнуть туда. Огромное облако пепла взвилось до самого потолка. Задыхаясь от кашля и проклиная себя за глупость, Анжела с трудом добралась до входной двери и распахнула ее. В лицо ей ударил поток ледяного воздуха.
«Господи, да что ж тебе на месте не сидится? Ты гостья, сиди смирно и будь вежливой — больше от тебя ничего не требуется! На улице такая хорошая погода, к тому же наконец день. Раз уж ты не знаешь, за каким чертом ты здесь, лучше всего наслаждаться природой и ни о чем не думать!»
В сером сумраке раздалось какое-то хриплое ворчание. Как выяснилось, инстинкт самосохранения у Анжелы продолжал существовать, потому что в течение нескольких секунд все ее чувства обострились. На всякий случай она отступила к порогу, затем пристально осмотрела окрестности.
Слух быстро подсказал ей, что означают услышанные звуки: судя по всему, это было довольное свиное хрюканье. Анжела надела куртку и ботинки, решив обойти все хозяйские владения.
Напротив главного дома располагался небольшой домик вроде шале, на сваях. По бокам его тянулись колонны из гладко обтесанного дерева, соединенные поверху полукруглыми сводами, так что стены представляли собой ряды ниш. Анжела поднялась по лестнице на узкую террасу и толкнула дверь, окруженную высокой стрельчатой аркой, подумав, что дом как будто предназначался для огромной куклы.
За дверью оказались мешки и ящики со съестными припасами, а к деревянным потолочным балкам были подвешены вяленые мясо и рыба. Эта замечательная кладовая могла обеспечивать потребности хозяина в еде на протяжении многих месяцев.
Когда Анжела снова вышла на улицу, ее глаза уже настолько привыкли к полусумраку, что в расширенных зрачках искрились отблески снега.
Ей показалось, что она услышала голос Бальдра. Она обогнула дом и направилась к небольшому загону, образованному частоколом. Этот забор из вбитых в землю один подле другого кольев был похож на те ограды, которые ей доводилось видеть в глухих деревушках Бретани.
Бальдр, кажется, разговаривал с собаками. Но, прислушавшись, Анжела подумала, что это не столько разговор, сколько некая торжественная литания, обращенная к каким-то высшим силам.
Глядя одним глазом в узкий просвет между двумя кольями, она пыталась понять, что происходит. Бальдр сидел на корточках возле неподвижного животного и что-то негромко говорил ему на ухо, словно всадник, желающий подбодрить коня.
Анжела никогда раньше не видела настоящего кабана. Вид у него был спокойный, пятачок изредка подрагивал, словно животное принюхивалось. Бальдр чесал его щетину чем-то вроде гребня, кажется, костяного. Ноги кабана почти полностью утопали в грязном снегу. Бальдр что-то ласково приговаривал, левой рукой орудуя гребнем, а правой рукой поглаживая кабаний бок.
Анжела не сомневалась, что кабан с легкостью растопчет ее, если ему вдруг не понравится ее присутствие. Но, заметив, что на корыте с едой написано его имя, она успокоила себя тем, что это не простой домашний скот, а домашний любимец — стало быть, по идее должен быть хорошо вышколен.
— Поздоровайся, Сонаргольт, — насмешливо сказал Бальдр.
Кабан перестал хрюкать и, тяжело ступая, двинулся к частоколу. Анжела в страхе попятилась. Чувствуя себя застигнутой на месте преступления, она пыталась сделать вид, что просто случайно шла мимо.
— Это кабан? — с глупым видом спросила она.
— Да, — ответил Бальдр. — Сонаргольт.
— А он не опасен? Зачем он тебе? Чтобы съесть?
— О, нет… Еще с тех пор, как он был маленьким кабанчиком, Сонаргольт — самая важная персона в этом доме.
— Ах вот как…
Бальдр обогнул ограду с внутренней стороны и вышел навстречу Анжеле. Она заметила, что калитки в заборе нет. По-собачьи виляя хвостом, кабан бросился вслед за хозяином. Но короткий повелительный окрик заставил его мгновенно остановиться.
— Я хотела посмотреть на собак… — робко проговорила Анжела.
— Ты выспалась? — не дослушав ее, спросил Бальдр.
— Да, спасибо.
— Это хорошо, потому что тебе понадобятся силы для охоты.
— Что?!
— Зато после охоты я покажу тебе самую красивую вещь на свете.
— Вот как?
— Да, Анжела.
Ее восхищала та манера, с какой он произносил ее имя. Если в устах Имира оно казалось немного неестественным, то в устах Бальдра, чей голос был более мелодичным, оно звучало как музыка.
Собаки, заслышав их приближение, залаяли и запрыгали вокруг саней.
— Не сегодня, не сегодня… — успокаивающе произнес Бальдр.
Собаки прекрасно его поняли и стали крутиться у них под ногами, словно огромные мохнатые клубки. Бальдр, улыбаясь, слегка отстранил их, одновременно наблюдая за Анжелой. Ей с трудом удавалось держаться на ногах, противостоя натиску животных. Потом она заметила, что вожаки кусают самых назойливых собак. Анжела безбоязненно погрузила руки в густую теплую шерсть обоих вожаков и сказала, гладя две головы треугольной формы, обращенные к ней:
— Сколл… Хати?..
Она говорила им, что они самые прекрасные псы на свете, что им повезло жить в таком чудесном месте.
Потом она заметила пристальный взгляд Бальдра. Его улыбка сменилась каким-то странным выражением. Он как будто смотрел сквозь нее. Анжела вдруг ощутила огромный неподвижный лес у себя за спиной.
— Она в лесу — эта прекрасная вещь, которую ты мне хочешь показать?
— Да, Анжела.
— Далеко отсюда? Мы пойдем пешком? Долго идти?
— Не очень.
Раньше Анжела никогда не ходила на снегоступах. Но, хотя и понимая, что со стороны наверняка выглядит комично, она держалась хорошо — давала о себе знать натура прирожденного исследователя. Анжела не отрывала глаз от следов Бальдра — это был единственный способ сохранять равновесие. Ее проводник редко оборачивался — ему не было нужды ее видеть, чтобы знать, рядом ли она. Хотя он старался идти не слишком быстро, каждый его шаг равнялся двум шагам Анжелы.
После двух часов этого карикатурного похода, словно на ходулях, Анжела была вся в поту, но, по крайней мере, у нее ничего не болело. Ну что ж, не ближний свет, но и не конец света…
Время от времени она видела изогнутые или сломанные деревья, нарушавшие четкий черно-белый узор заснеженного леса. Бальдр и Анжела шли по укрытой снегом дороге, не встречая никого по пути. Словно бы сам лес их сопровождал. Снег просыпался им на головы с веток деревьев, клонящихся под его тяжестью. Удастся ли увидеть небо? Хотя какое там небо… вокруг расстилался сплошной снежный океан. Высокие деревья напоминали мачты затонувших кораблей.
Анжела думала: «Я иду по воде. Ведь снег — это просто вода в другом состоянии. Значит, я в сущности иду по воде. Пары снегоступов достаточно, чтобы уменьшить вес моего тела. Я плыву по „гриве равнины“. Я не знаю, приближаюсь я к своей настоящей жизни или удаляюсь от нее. Существую ли я еще для кого-нибудь в том, оставленном мире? Кто-нибудь меня ищет? Беспокоится обо мне? Может быть, повернуть обратно? Но как это сделать на дурацких снегоступах?.. Нет, не нужно больше ни о чем думать. Просто идти».
Они сняли снегоступы, повесили их на дерево и свернули с дороги. Покрытые снегом бесформенные возвышения лишь отдаленно напоминали скалы. Бальдр с легкостью взбирался по ним, хватаясь за стволы и ветки деревьев. В какой-то момент он протянул руку Анжеле, и та, задыхающаяся, но преисполненная любопытства, вцепилась в нее изо всех сил. В следующий миг она уже стояла рядом с Бальдром, вся в снегу с головы до ног. Она рада была увидеть, что он тоже тяжело дышит. Хотя ей показалось, что причиной тому было скорее возбуждение, чем усталость.
Она позволила ему отряхнуть снег с ее одежды и подумала: «Я знаю, зачем я сюда пришла. Чтобы увидеть Ледяной Дворец».
Бальдр выпрямился и некоторое время стоял, не шелохнувшись. Затем положил руки на плечи Анжелы и сказал:
— Смотри хорошенько, Анжела. Не торопись. Для того чтобы как следует все рассмотреть, нужно время.
Никогда еще выражение «объять взглядом» не казалось ей столь уместным. Над каскадом сталактитов поднимался глухой неровный гул. Сверху нависал полукруглый ледяной выступ, переливающийся всеми оттенками голубого и зеленого. С него медленно стекали ручейки воды, застывая и превращаясь во все более мощные сосульки — настоящие колонны из прозрачного льда. Сверкающая архитектура полярной ночи. Огромные ледяные щупальца, цепляющиеся за скалу. Среди них гулял ветер — его завывание было слышно издалека. Самые древние сталактиты достигали земли и застывали среди плотной ледяной пены. Некоторые раздваивались, словно пускали корни, — и очередная конструкция Ледяного Дворца была завершена. Теперь могло показаться, что столб замершей воды поднялся из земли, а весь каскад устремляется к небу.
Чтобы объять эту красоту, достаточно было одного, но долгого взгляда.
Анжела улыбнулась, представив себе, какой мог бы получиться кадр.
— Вот он, мой дворец. Тебе нравится?
Она обратила к Бальдру восторженное лицо ребенка, не ожидавшего такого сюрприза.
— Туда можно зайти?
Рука об руку они вошли в узкий, слегка наклонный проход между ледяными колоннами и оказались перед зеркальной стеной застывшей воды.
Анжела напрасно искала в ней хоть небольшой просвет. Бальдр молча указал ей на левый угол Дворца. Обогнув его, они оказались перед непрозрачной ледяной перегородкой. Без всяких объяснений Бальдр стянул перчатки, прижал к перегородке обе ладони и улыбнулся Анжеле, взглядом предлагая ей сделать то же самое. Она сняла рукавицы, сунула их в карманы и, ощутив прикосновение леденящего холода, не удержалась от вскрика. Бальдр осторожно поглаживал лед. Она стала делать то же самое. Их дыхание заглушал шум струящейся воды. Облачка пара, поднимавшиеся от их губ, обволакивали прижатые ко льду ладони.
Постепенно они словно бы срастались со льдом, превращались с ним в единое целое. Холод стал казаться теплом, лед под пальцами оживал, начинал трепетать. Четыре ладони все глубже погружались в его кристальную плоть. И вдруг перегородка подалась и рухнула. Груда осколков посыпалась к их ногам. Анжелу охватила радость — она чувствовала себя так, словно каким-то волшебством открыла магическую дверь.
Они вошли во Дворец.
Несмотря на отсутствие солнца, внутри было светлее, чем снаружи. Может быть, целая река заснула здесь на зиму? Изломанный рельеф стен украшали созвездия чуть подрагивающих светлых пятен — эти яркие отблески делали видимыми все неровности и уступы пещеры. Бальдр и Анжела находились словно в сердцевине огромного ледяного дерева, прозрачная, изрезанная морщинами кора которого, освещенная снаружи, преломляла свет и дробила его на тысячи бликов.
Может быть, Ледяной Дворец был некой гранью, отделяющей светлый мир от темного, потустороннего? Она и Бальдр были единственными, кто уцелел после сумерек богов. Укрывшись в сердце снегов, они выжили, питаясь плодами охоты, и теперь дадут жизнь новым поколениям. Ледяной Дворец, гигантский сгусток энергии, станет их мифическим древом жизни. Это самый тайный из миров, в которые только можно попасть.
И этот мир был холоден как смерть. Анжела подумала, что если бы она не ощущала теплую, живую руку Бальдра, то вряд ли смогла бы отсюда выбраться. Нужно было уходить. Даже у Бальдра начали слегка постукивать зубы.
— Видишь? — спросил он.
— Нет, ничего не вижу… то есть не слишком много.
— Ты не туда смотришь. Вот, прямо перед нами…
Бальдр говорил о какой-то вещи, которая, судя по всему, здесь находилась. Обведя глазами пещеру и снова ничего не обнаружив, Анжела шагнула ближе к нему, чтобы проследить за направлением его взгляда.
Теперь она различила что-то вроде квадратной каменной плиты в толще льда.
— Дед мне рассказывал, что в старые времена здесь совершались жертвоприношения.
Анжела слегка вздрогнула.
— Ничего себе!.. — выдохнула она.
Довольный произведенным эффектом, Бальдр продолжал:
— Смотри, эта каменная плита — алтарь. Сейчас трудно разглядеть, но на ней даже есть специальный желобок для стока крови…
— Забавно… — Анжела нервно хмыкнула.
— Знать о прошлом — это важно. И то, что ты сейчас здесь, тоже важно. Поэтому я тебе и рассказываю.
В его голосе прозвучала меланхоличная нота.
Они продолжали обходить это замкнутое пространство, похожее на яйцо изнутри. После нескольких шагов было уже непонятно, где их магическая дверь. Все вокруг казалось темной бездной. Бальдр помог Анжеле снова надеть рукавицы. Несмотря на темноту, Анжела догадалась, что он улыбается — улыбкой хищника, которая должна была бы привести ее в ужас, но она подумала: «Сейчас он распахнет дубленку, чтобы меня укрыть. Как раньше, в самолете, это сделал Имир. Может быть, эта ледяная пещера — ловушка? Зачем мне понадобилось проникать в его тайны? Знания в конечном счете не приносят ничего, кроме сожалений…»
— В последний раз такие холода стояли в год пожара… Самая худшая ночь в нашей жизни.
— Но, по крайней мере, вы остались живы.
— Мм… Настанет срок, и воцарится одно-единственное время года — зима. Великая зима станет предвестием конца света. Три года не будет лета, а потом весь мир сгорит.
— Черт!.. Невесело…
— К счастью, как следует из моего имени, боги даровали мне три жизненных срока, — шутливо сказал Бальдр. — Жизнь с богами, жизнь в мире преображений… сияющая жизнь после сумерек богов…
«Или у этого парня плохо с головой, или он поэт…»
По-прежнему в темноте, слыша со всех сторон падение капель оттаявшего снега, гигант и хрупкая девушка шли вперед, приближаясь к рокочущему водопаду. Почва под ногами стала более мягкой, пружинистой. Невидимая морось оседала на их лицах. Дыша открытым ртом, Анжела цеплялась за руку своего спутника. Внезапно Бальдр отдернул руку и скользнул в узкую расселину в стене. Анжела судорожно глотнула холодный воздух и последовала за ним. Она уже не видела никакой беды в том, чтобы исчезнуть здесь навсегда. Пусть расселина поглотит ее и выплюнет с другой стороны, в водопад, откуда она упадет в пушистый мягкий снег…
Бальдр, смеясь, стряхнул снег с волос и снова протянул Анжеле руку, помогая выбраться.
— Правда же, ничего красивее ты не видела в жизни?
— О да.
Анжела тоже отряхнула с куртки снег.
«Я — хладный Млечный Путь…»
— Снег идет, — произнесла она слегка обеспокоенным тоном.
— Да, — ответил Бальдр, — хороший снег для охоты.
— Не думаю, что из меня получилась бы хорошая охотница… А ты охотишься часто?
Анжела задала вопрос для проформы: она чувствовала, что этот человек — один из лучших охотников на свете.
— Настоящий охотник спит меньше птицы, — торжественно заговорил Бальдр. — Он видит на многие мили, ночью не хуже, чем днем. У него такой тонкий слух, что он слышит, как пробивается из-под земли трава и отрастает шерсть на спине баранов… Идем!
Анжела слушала его как зачарованная. Бальдр и сам, казалось, впадал в некий транс от собственных речей. Из его уст звучали имена богов, которых она никогда раньше не слышала. Ее мысли замедлялись, словно скованные холодом, ее губы склеивала изморозь. Но из гордости Анжела старалась держаться как ни в чем не бывало и подбадривающе улыбалась всякий раз, когда Бальдр искал ее взгляд.
Чем дальше они отходили от водопада, тем лес становился реже. Походка Бальдра понемногу менялась, и теперь он двигался медленным и словно скользящим шагом, почти так же легко, как и Анжела. Она поняла, что охота уже началась.
Перед ними возник необычный пейзаж: около сотни молодых деревьев обступили углубление в земле, окруженное скалами и желтоватыми глыбами льда. Несколько старых деревьев, росших по краям углубления, словно присматривали за остальными. Они выглядели нездоровыми — почти высохшими, с россыпями каких-то неприятного вида пятен на коре. Лоскутья отслоившейся коры устилали землю у их корней.
Бальдр прошептал:
— Когда-то здесь было святилище, в котором боги вершили правосудие. Ясень — священное дерево. Но ясень Иггдрасиль не похож на остальные. Под его корнями находится источник, воды которого дают знания и мудрость. Мировой Змей медленно подтачивает корни. Здесь, на этой поляне, чувствуешь, что находишься во владениях изначальных сил туманного мира. Мы, смертные, редко видим то, что происходит прямо у нас перед глазами. Иггдрасиль постоянно подвергается нападениям тех, кто живет в его ветвях… Возле источника мудрости поднимается в небо радужный мост. Боги сходят по нему, когда покидают свои небесные жилища. Когда настанут сумерки богов, Иггдрасиль сотрясется, а вместе с ним и вся земля.
Лес плотной стеной окружал этот анклав. Лесные шорохи убаюкивали юные деревца; они слегка покачивались во сне, и от едва ощутимого движения воздуха чуть шевелились заснеженные нахмуренные брови старого ясеня. Ветер здесь был другой — он не налетал сверху, а носился у самой земли из стороны в сторону, словно играющий пес, кусая за ноги деревья, обутые в белые меховые сапоги. За опушкой начинался настоящий лес, казавшийся стальным: ветви постукивали друг о друга со слабым металлическим звоном. Сотни отпечатков птичьих лапок, голубоватые на белом снегу, были похожи на упавшие звезды. Интересно, как здесь летом? Деревья вспоминают, что такое солнце, на полянах распускаются золотые цветы… Анжеле очень хотелось сюда вернуться. Увидеть вересковые пустоши. Всласть поваляться среди растений…
Бальдр прижал палец к ее губам, прося хранить молчание.
Сам он бесшумно заскользил вдоль деревьев. Она следила за ним до тех пор, пока не перестала различать его дубленку с меховой оторочкой среди стволов. Бахрома сосулек на ветвях слегка позвенела, потом на опушке снова воцарилась тишина.
Оказавшись в одиночестве, Анжела почувствовала себя совершенно беззащитной. Теперь все вокруг казалось ей мрачным и угрожающим: лес в сером нимбе сумерек, место божественного судилища, не знающего милосердия…
Маленькая одинокая женщина, Анжела была сейчас всего лишь заблудившейся скиталицей. В наказание лишенная тепла, изгнанная из привычного мира, осужденная вечно ждать возвращения охотника…
Анжела вдруг вспомнила о своем раздробленном отражении в зеркальной плитке в ванной комнате отеля. Если бы можно было вернуться в тот момент!.. Все было бы иначе. Ни одно трагическое событие не омрачило бы ее жизнь. Она не узнала бы ни Имира, ни Бальдра. А теперь ее ужасает одна только мысль, что она так долго была одна, и она совершенно теряется, если кто-то из братьев-викингов исчезает…
Стоя на краю сумрачного леса, Анжела снова задала себе вопрос: кого из двух близнецов ей больше недостает? И почему ее так угнетает отсутствие мужчины, почти незнакомого, — только потому, что при первой же встрече он распахнул ей объятия?..
«Развернись и беги. Сейчас же. Беги к югу и не оборачивайся, пока тебя еще не поглотили сумерки…»
До ее ушей донесся глухой стук, потом стена деревьев чуть дрогнула. И сразу вслед за этим исполнилась ее мечта — ведь она летела на север, в сущности, лишь затем, чтобы увидеть лося.
Она забыла взять с собой фотоаппарат. Она даже не могла вспомнить, где он. Кажется, она занималась ремеслом фотографа совсем в другой жизни…
Присутствие лесного животного отвлекло Анжелу от этих мыслей.
Вот он. Лось.
Этот бородатый, рогатый конь с ногами оленя был огромным — гораздо больше, чем она предполагала.
Он чесал бок о морщинистую кору старого ясеня. Анжела решила подойти ближе.
Заметив чужака в своих владениях, лось, казалось, ничуть не встревожился — вид у него оставался неизменно благодушным. Такое спокойное создание не могло быть злым, сказала себе Анжела, разглядывая огромную гору мускулов на длинных крепких ногах, глубоко уходящих в снег.
Остановившись в нескольких метрах от лося, Анжела оценила истинный размах его рогов. Ничего похожего на рога оленей, которых она в детстве видела в зоопарке. Сам лось казался массивным нагромождением мягких бархатистых округлостей. Интересно, можно ли определить его возраст по короне рогов?.. Он выглядел одновременно величественным и смешным. Даже слегка глуповатым. Огромная отвислая нижняя губа придавала ему сходство с пожилым военным в отставке, ожидающим награды, стоически переносящим все тяготы жизни.
Еще три шага к новому норвежскому знакомцу… Ей хотелось его потрогать, как-нибудь его назвать…
Лось перестал тереться о дерево. Шкура его была в снегу, осыпавшемся с ветвей. Призвав на помощь воображение, можно было представить его себе верблюдом снежной пустыни, а Имира и Бальдра — туарегами. Все то же самое, только на юге, а не на севере. Не лучше ли жара, чем холод?
Лось фыркнул, из ноздрей его вырвались белые струйки. Челюсти задвигались. В сущности, это просто северная корова. Маленькие глаза смотрели на Анжелу без всякой враждебности. Наконец она все же решилась протянуть руку и погладить круглый влажный нос с широкими ноздрями, похожий на шар для боулинга.
Животное и человек смотрели друг на друга.
Взгляд лося не был бессмысленным. Анжела с трудом преодолела искушение прошептать что-нибудь ласкательное ему на ухо. Почему бы не забраться ему на спину и не помчаться через лес? Ей пришла в голову абсурдная мысль, что это шутка Бальдра: он принял облик животного, чтобы ее соблазнить. Люди, обладавшие способностью превращаться в животных, сохраняли человеческий взгляд и после метаморфозы.
Вдруг она почувствовала, что по телу лося пробежала дрожь. В следующую секунду он весь словно наэлектризовался, и Анжела отступила на шаг. В таком виде лось нравился ей даже больше — на длинных напряженных ногах, с вытянутой шеей, обращенным в сторону леса взглядом. Рога возвышалась над тревожно вскинутой головой, как древесная крона. Лось и был самым большим деревом в лесу.
Затем он бросил на Анжелу последний взгляд — как ей показалось, заговорщицкий, — развернулся и исчез за деревьями, взметнув за собой облако снежной пыли — такое густое, что Анжела смогла разглядеть лишь смутную гигантскую тень, мелькнувшую среди деревьев.
Анжела взволнованно прислушивалась к удаляющимся скачкам лося, гадая, что могло его напутать. Затем отогнала мелькнувшую ужасную мысль, убеждая себя в том, что такой зверь не мог стать охотничьей добычей.
Внезапно топот копыт послышался снова, совсем близко. Сердце Анжелы затрепетало. Звуки были немного другими — более частыми, более резкими. Она предчувствовала, что сейчас произойдет что-то серьезное.
На поляну выбежал северный олень.
По размерам он был меньше лося. На бегу он с силой раздвигал ветки, так что в гуще деревьев за его спиной остался широкий неровный проем. Покрытые сосульками ветки мелодично позванивали вслед оленю. Слышно было его громкое прерывистое дыхание. По бежевой шерсти струился пот.
Анжела инстинктивно прижалась к ясеню, как будто он мог ее защитить. Олень коротко взглянул на нее и тут же потерял к ней всякий интерес.
Он сильно наклонил голову, так что его рога зарылись в снег. Потом, повернув голову к лесу, глухо простонал и побежал в противоположном направлении. Затем снова остановился. Он дрожал всем телом, покрытым испариной страха. С рогов падали капли тающего снега.
Послышался треск сучьев, и на поляну выбежал Бальдр. Гигантскими прыжками он понесся к оленю.
Тот бросился бежать. Бальдр немного изменил направление движения — вместо того чтобы преследовать жертву по ее же следам, побежал параллельно ей.
После целого ряда убийств, совершенных рядом с ней, но не увиденных ею, сейчас Анжела была единственной зрительницей, которая из первого ряда могла наблюдать за еще одним. В голове ее промелькнула мысль, что оно будет не менее отвратительным, чем все предыдущие.
Анжела увидела руку Бальдра, выхватившего из-за пояса тяжелый молот.
Олень остановился и замер, заметив жест убийцы. Затем продолжил бег, уже с трудом передвигаясь на подкашивающихся ногах. Бальдр, не останавливаясь, вскинул молот и метнул его изо всех сил.
Молот пронесся через всю поляну.
Он с такой силой обрушился на голову оленя, что тот прокатился по снегу еще несколько метров.
Крепко обхватив морщинистый ствол ясеня, Анжела вскрикнула от ужаса, когда увидела Бальдра, склонившегося над жертвой с огромным ножом в руке, чтобы прикончить ее.
— Снег перестал, так что ты сможешь вернуться по нашим следам. Не беспокойся — если ты не найдешь дом, он сам тебя найдет.
С трудом скрывая отвращение, Анжела молча повернулась и отправилась в обратный путь, провожаемая сочувственным взглядом Бальдра.
Дыша хрипло, как загнанный зверь, с трудом передвигаясь на снегоступах, она пыталась отогнать ужасное видение красоты, уничтоженной варваром, крови, хлещущей на снег… Анжела убеждала себя, что все хорошо, что ее лось, живой и невредимый, молча сопровождает ее, скрываясь за стеной деревьев… Она продолжала размышлять: «Моя походка легче, чем в пятнадцать лет… Разве могла я предположить совсем недавно, когда садилась в самолет, что моя жизнь так переменится? Разве могла вообразить все, что со мной случится? Разве могла представить, что груз, который давил мне на плечи много лет, внезапно исчезнет? Что же составляло груз моих несчастий?..»
Не останавливаясь, не думая о дороге, которая ее вела, чувствуя, что все тело гудит от невероятной усталости, а кровь закипает при мысли о двух парах глаз и рук ее обоих викингов, Анжела наконец вышла к подножию небольшого пригорка, на котором стоял дом.
Она толкнула дверь и первым делом, словно уже давно к этому привыкла, разожгла в очаге огонь.
Анжела засмеялась от радости, а потом с жадностью принялась есть вяленое мясо, оставшееся на столе. Мысли беспорядочно перескакивали с одного на другое: «Я — хозяйка волшебного замка в заснеженном лесу. Господин Бальдр ушел на охоту. Мне нужно принарядиться к его возвращению. Но перед этим я пойду и проведаю наших зверей… Господи, все эти ужасы!.. Где сейчас те девушки, с которыми я прилетела в Норвегию?.. Моя авантюра закончилась там, где началась моя уверенность. Почему все мечты теряют свой волшебный привкус, как только осуществляются? Почему самое невероятное событие, осуществившись, становится самым что ни на есть заурядным? Когда-то мне хотелось знать, как так получается, что сначала нечто существует, потом перестает существовать. Эхо тех бесполезных вопросов преследует меня и по сей день… Я когда-нибудь повзрослею?»
Совершенно естественным образом всплыло воспоминание о сестре. Кристаль не покидала ее. Эта тень, которая ничуть не нуждалась в свете, неотступно следовала за ней по огромным заснеженным пространствам.
Горячее дыхание собак успокоило Анжелу. Их взгляды казались безразличными, но она чувствовала, что они реагируют на любое ее движение, на любое произнесенное шепотом ласковое слово. Согревшись в окружении мохнатых животных, сейчас она испытывала желание оказаться в объятиях Бальдра. Сбившись в кучу вокруг этой странной пришелицы, которую они уже признали за свою, хаски позволяли гладить и трепать себя, даже хватать поперек туловища, как покорные кошки в бесцеремонных детских руках. Возможно, они предвкушали пробежку. Под их дружелюбными взглядами Анжела совсем расслабилась и даже сказала себе, что, может быть, Кристаль никогда больше не покажется.
Анжела вдруг до такой степени ощутила жажду жизни, стремление использовать каждый из оставшихся дней на всю катушку, что подумала: теперь уже ничто не помешает ей повзрослеть. Стать твердой и решительной. Эта уверенность возникла по какой-то необъяснимой причине — точнее, даже без всяких видимых причин.
Она подумала: «Я глупа! Все во мне хрупко, словно кристалл. Школьный врач мне это постоянно повторял. Я думала, что он говорит о теле, но он опасался за мой внутренний мир. Никто и ничто не согреет меня, если я сама этого не сделаю. Кристаль умерла. Но я — я жива! В тот день, когда я увидела тебя мертвой, дорогая сестричка, я и сама как будто застыла навсегда… Утрата, боль… Я превратилась в сплошной поток слез. Я стала призраком Кристаль. И отец…»
Анжела встала, отчего собаки беспокойно завозились. Она прикрыла дверцу собачьей клети и пошла взглянуть, как себя чувствует Сонаргольт.
Она не смогла удержаться от смеха, перехватив недовольный косой взгляд кабана. Поистине он был чересчур темным пятном среди этого удивительного белого мира. Если собаки не нарушали окружающей гармонии, напротив, были ее частью, то огромный неуклюжий кабан находился с ней в явном противоречии. Он смотрел на Анжелу так, словно его раздражало ее присутствие.
«Да что же это такое, боже мой? — подумала Анжела, резко отворачиваясь. — Какое отношение имеет этот свин к той новой, сияющей жизни, которая меня ожидает?»
Завтра будет зимнее солнцестояние, а после него день начнет удлиняться. Свет вернется в мир. От этого и у нее прибавится сил. Здесь, как нигде, благодаря владычеству природы чувствовалась гармоничная связь физического и духовного начал. Чья душа с ней говорит? Хотя… каждый может слышать голос только своей души, не так ли?
«А что, если Кристаль — моя душа? Кто знает?.. Все взаимосвязано… Правое полушарие мозга управляет левой частью тела, и наоборот. Может быть, и весь мир устроен по такому принципу? Земля разделена на север и юг, человеческое тело — на левую и правую стороны… Что означает этот крест?.. Я потеряла свой север так легко… Эта асимметрия играет со мной злые шутки… Пересечения так естественны. В нас живет потребность слияния, стремление распахнуть объятия, чтобы с кем-то соединиться… Стать единым целым с кем-то — значит преодолеть свою асимметрию. Может быть, душа — это и есть такое единство? Иначе зачем двое должны стать одним? Кто моя вторая половинка? Бальдр Нежный или Имир Прекрасноволосый? Мы должны были встретиться, одержимые своими двойниками… Что, если Бальдр любит во мне Кристаль?.. А меня бросит здесь одну, на произвол великой зимы…»
Хозяин дома наконец вернулся, принеся вечер на подошвах своих сапог. Он нашел свою гостью сидящей за столом перед стопками книг. И он, и она выглядели одинаково усталыми.
Анжела с любопытством следила за каждым движением Бальдра. Очистив от снега освежеванную тушу оленя, он разрезал ее на куски. Натерев каждый кусок смесью трав, которую высыпал из старинной аптекарской банки в каменную ступку и тщательно растер, он принялся жарить мясо над очагом, изредка поливая его какой-то ароматной настойкой. Сидя на дальнем от очага конце стола, Анжела неотрывно смотрела на стальную решетку над огнем.
Наконец Бальдр вылил на куски мяса последние капли настойки, напоследок еще немного размяв готовящееся жаркое, поднял глаза и взглянул на Анжелу. Та улыбалась. Ее собственные щеки казались ей круглыми до неприличия. Мужчина и женщина обменялись жестокими заговорщицкими улыбками, словно наемные убийцы, чувствующие, как от совершенного злодеяния в них нарастает физическая тяга друг к другу.
Бальдр протянул Анжеле старинный рог для вина. Она слегка смочила губы в содержимом рога. Напиток был крепким и обжигающим.
Затем, указав на фотоаппарат, лежавший на подоконнике, Бальдр проговорил:
— Что-то ты про него совсем забыла.
Но в его взгляде не было осуждения.
— Фотографировать — это самое дурное свойство моей натуры.
— Не понимаю.
Взгляд Бальдра стал неподвижным. Ее взгляд — тоже. Хозяин дома продолжал стоять напротив нее, у противоположного конца стола. Бальдру недоставало лишь белого фартука мясника.
— Я стала фотографом только потому, что унаследовала это ремесло от отца. Это было так… естественно. За несколько предыдущих дней я сфотографировала слишком много мертвых… Теперь я знаю, что это занятие — не для меня. Я больше не хочу увековечивать людей в фотографиях…
— Ты…
— Моя сестра Кристаль и я, мы были двойняшки — выросли с отцом… После ее смерти…
Анжела остановилась, ожидая реакции Бальдра, но брат-близнец Имира казался бесстрастным.
— После этого я осталась с отцом одна. Мы были как два призрака в огромном доме. Два призрака, которые больше не могли друг друга любить.
Глаза Бальдра блеснули. Кажется, он был более взволнован, чем она предполагала. Анжела продолжала уже более твердо:
— Это отец нашел тело Кристаль. Когда я прибежала, он собирался ее фотографировать. Успел сделать всего один снимок… Этого я ему никогда не простила. Я возненавидела его. Я отплатила ему тем, что навязала ему свое присутствие. Лишенное всякой радости жизни. Все эти годы я была как живой труп рядом с ним. Да, мы были как два призрака…
На этот раз она сказала все. Дошла до самого конца. Бальдр был на грани слез. Чтобы заставить его тоже заговорить, она добавила:
— Твой брат был прав — у нас много общего. Он рассказывал мне о вашем… несчастном случае.
— Каком несчастном случае? — с изумлением и явным раздражением произнес Бальдр. — Имир тебе рассказал о каком-то несчастном случае?
— О пожаре… разве это не несчастный случай?
— А, пожар!..
Он тут же успокоился, обуздав уже зарождавшийся в нем гнев.
— И что именно он тебе рассказал?
Анжела испытала нерешительность, удивленная его недавней реакцией.
— Он говорил, что на Рождество…
— Да?..
Бальдр смотрел куда-то в пустоту. Анжела почувствовала, что и у нее к глазам подступают слезы.
— …вы устроили пожар…
— Не мы! Они!
— Что?!..
— Видишь ли, наши родители были монстры. Обычные монстры. Обычные, как тот мир, в котором ты жила… Мы вынуждены были жить с ними, приноравливаться к их безумию… В тот вечер, на Рождество, они напились. И попытались меня сжечь.
— Попытались… что?!
— Да, Анжела, ты хорошо расслышала. Они хотели сжечь ребенка, которого ненавидели и не могли больше выносить… Но огонь перекинулся на весь дом, и они оказались в ловушке. А я убежал вместе с Имиром. Я попросил брата спрятать меня, защитить от этого мира. Здесь, как видишь, я стал сильнее.
Теперь Анжела смотрела на Бальдра, как на самое чистое и невинное из всех земных существ. Так же как и она, он прошел через такие испытания, которые полностью преображают человека. Он казался ей восхитительным. Гораздо более желанным, чем Имир.
Воздух в доме пропитался чудесным запахом жареной оленины с печеной картошкой под соусом. Тело Анжелы отяжелело от такого сытного обеда, но она бы не отказалась от десерта. Поедая оленя, которого Бальдр убил собственными руками, она забавлялась мыслью о том, что и сама когда-нибудь пойдет викингу на ужин, здесь, в этой комнате, между очагом и библиотекой.
Она размышляла об Имире.
Она размышляла о своем предательстве.
Она не знала, что именно об этом думать.
Она разглядывала большую комнату. Представляла обоих братьев, сидящих рядом возле полок, заполненных книгами, оружием, рабочими инструментами и домашней утварью. Два существа, предназначенных судьбой для выживания в суровых условиях, две симметричные части одного целого, разделенные темным провалом могилы, в которую им предстояло опустить ее душу юной девушки…
От Бальдра исходили почти физически ощутимые волны желания, смешанные с ароматом жареного мяса. Насытившись, он аккуратно положил нож и вилку крест-накрест на изящную тарелку: кончик ножа, блестящий от жира, оказался на бедре выпуклого стеклянного ангелочка.
Бальдр ощутил теплое дуновение — словно легкий ветерок вырвался из его воображаемого мира и нежно коснулся лица.
Он представлял себе, что подставляет лицо солнцу. Этот образ действительно его согревал.
Он вспомнил голос деда, знавшего названия всех цветов, росших на обочинах тропинки, но запрещавшего ему с братом их рвать — «потому что лес нам не принадлежит».
«На другом конце стола, на другом поле она ждет, чтобы я стал ее цветком», — бессвязно думал викинг.
Сколько раз он и брат блуждали по лесу? Два воина, охраняющие границы, установленные патриархом… Сколько раз ему хотелось нарвать этих запретных цветов и разложить их вокруг тела брата, поверженного им в бою! Устроить торжественное погребение на лугу…
— О чем ты думаешь?
Деревья вновь превратились в стены дома, клеткой сомкнувшиеся вокруг них.
— Так, ни о чем особенном… детские воспоминания…
— Но это и есть самое важное.
— Воспоминания детства отличаются от других. Для них не существует временных рамок. Они — как панические вдохи и выдохи истинного времени, единственного времени в сердце метронома… Истинные воспоминания ни хороши и ни плохи…
Анжела протянула к нему руки, затем развела их в стороны для объятия.
Она и Бальдр должны быть вместе, чтобы обрести реальное существование… Момент настал.
Если руки мужчины не стремятся к захвату, значит, они парализованы. Но никогда еще Анжела не чувствовала столь крепких объятий. Ласки Бальдра приводили ее в состояние, близкое к одержимости. Гигант буквально пожирал ее. Тело Анжелы было настолько миниатюрным по сравнению с ним, что он мог вертеть ее, как куклу. Он словно пробовал ее на вкус, и ему это нравилось — он рычал и стонал от удовольствия. Скованная в движениях, она, тем не менее, тоже ощущала себя исследовательницей огромного тела этого мужчины.
Она думала: «Я не должна думать».
Но все равно думала: «Он мой любовник».
Язык Бальдра скользнул между ее грудей, поднялся выше и остановился у плеча. Затем возобновил движение снизу вверх, вдоль живота, подрагивая от возбуждения. Он неутомимо скользил по этому нежному, трепещущему пространству, лаская его и поглаживая. Он провел рукой между ее ног, еще усилив лихорадочный жар ее тела. Затем, обхватив одной рукой ее талию, а другой — затылок, приподнял ее и склонился к ее губам, целуя этот полураскрывшийся цветок.
Он снова застонал, на лице его появилось выражение, словно у ребенка, получившего вожделенный подарок и забывшего обо всем на свете. Он словно выпивал ее, причем каждый глоток был как последний.
Видение Ледяного Дворца, сверкающего застывшего водопада не покидало ее мысли. Руки Бальдра скользили вдоль ее спины, губы замерли, прижавшись к шее. Анжела чуть скосила глаза, наблюдая за отблесками пламени на стене.
Отвечая на его ласки, она представляла себя скульпторшей, которая шлифует, преобразует, доводит до совершенства созданный ею великолепный монумент. Затем Анжела обняла Бальдра так крепко, словно собиралась задушить. Они перекатывались друг через друга, не разжимая объятий и не размыкая губ, запечатанных божественной болью, — кольцо плоти в отблесках пламени…
Потом они взглянули друг на друга, освобожденные и счастливые.
Имир прижал губы к груди своей возлюбленной:
— Моя госпожа, моя женщина, моя королева…
Анжела снова впилась в его губы поцелуем. Слышалось лишь их прерывистое дыхание и потрескивание очага. Их тела были горячи от внутреннего жара. Анжела затаила дыхание, чувствуя стук сердца мужчины рядом со своим сердцем. Он снова застонал, чувствуя, как его пальцы погружаются в тайную реку. Анжела смотрела на него. Бальдр осторожно посадил ее к себе на колени. Ее пылающая щека коснулась его груди, равномерно вздымавшейся и опадавшей. Бальдр привстал на коленях, словно хотел, чтобы и он сам, и Анжела стали выше. Она почувствовала его мощные руки на своих бедрах. Чем сильнее она чувствовала вновь охватившее его желание, тем большее удовольствие испытывала.
На стене чья-то тень неумолимо надвигалась на тень Анжелы.
Божественный лось…
Бальдр отогнал мысль об охоте, о смертельном ударе, о жертвоприношении. Он весь обмяк, зная, что он сам — жертва. Он взглянул в лицо запрокинувшей голову Анжелы. Ее шея и грудь слегка порозовели. Ладони она положила ему на плечи.
Ее взгляд…
Смущаясь из-за того, что позволил себе расслабиться, Бальдр отвел глаза. Одна его рука ласкала ее грудь, другая поглаживала щеку. Затем он произнес двусложное слово, которого она не поняла:
— Фрейя…
Анжела притянула его к себе, с немой мольбой зарылась лицом в его волосы.
Бальдр уже ничего не видел, кроме огромного луга.
У Анжелы больше не было лица. Он гнался за своей мечтой по освещенной солнцем опушке леса. Деревья расступались, давая ему дорогу.
Прижавшись щекой к груди Бальдра, Анжела слушала стук его сердца. Ей казалось, что она даже слышит, как потрескивает его грудная клетка. Анжела по-прежнему не открывала глаза, чтобы подольше насладиться блаженным забытьём.
Она представляла в мыслях все случившееся. Страсть. Жесты. Дыхание любви. Огонь и надежду.
Неожиданно к ней пришло одно воспоминание из детства. В то лето ей с Кристаль было по восемь лет. С утра до ночи они лазили по приморским скалам, пока родители дремали на пляже под желтым зонтиком.
Будучи подчиненной в тандеме, Анжела не осмеливалась попросить Кристаль показать ей ракушки, которых та набирала полные горсти, потом очищала от водорослей и раскладывала на песке. На жаре створки ракушек постепенно раскрывались.
Вечером сестры бросали их обратно в море.
Однажды отец спросил, чего ради целый день собирать эти сокровища, если вечером с ними расстаешься.
Анжелу восхитил ответ Кристаль, которая просто сказала: «Ради красоты жеста».
…Ее рука осторожно погладила след ожога на бедре. С каждым днем это свидетельство встречи с Кристаль становилось все незаметнее.
Бальдр, пленник хрупких объятий своей богини, смотрел в потолок, черный, как беззвездное ночное небо. Потом перевел взгляд на ужасные длинные шрамы от ожогов у себя на ногах. Мыском ноги столкнул бревно в очаг, и вверх с треском взмыл целый сноп искр.
Анжела, крепче сжимая его плечи, смотрела, как сеется сверху мелкий огненный дождь. Потом обхватила Бальдра руками и ногами, словно собиралась вскарабкаться по нему, чувствуя вновь подступающую волну желания.
Его лицо изменилось. Длинные волосы рассыпались по доскам пола. Скулы, лоб, подбородок — все это была лишь мозаика теней. Анжела по-прежнему обнимала его, но сейчас он казался ей бесплотным, просвечивающим, как призрак. Вот и он тоже… Кажется, он даже перестал дышать. Анжела приложила ухо к его груди. Стук сердца не был слышен. Охваченная паникой, она воскликнула:
— Имир!
В его глазах вновь появился свет. Анжела отстранилась, смущенная своей оговоркой. Он мягко взглянул на нее:
— Как ты меня назвала?
— Бальдр… Извини. Это случайно вырвалось… Ты почти не дышал, и я испугалась. У меня было такое ощущение, что я потеряла вас обоих сразу.
Он провел рукой по ее лбу, погладил по волосам.
— А ты как меня назвал?.. Фрида?
— Фрейя…
Во взгляде Анжелы читался немой вопрос.
— Шестая богиня, самая почитаемая из всех… Она приносит мир и победу. Ей я молюсь чаще всего. Ее именем называют все, что красиво. Если ты согласишься стать моей Фрейей… тогда твое имя будут призывать, чтобы стать счастливыми в любви.
Анжела потерлась щекой о его шею, запустив пальцы в его волосы.
— Твои слезы станут каплями золота… Снаружи, откуда-то издалека, донесся страшный треск и грохот.
— Что это?
— Лед на озере… Зиме скоро конец.
Альбер не отвечал на стук, и Йохансен распорядился, чтобы дверь номера взломали.
Среди разбросанных в беспорядке вещей — этот внешних хаос, очевидно, отражал внутреннее смятение — злополучный французский тренер лежал одетым на неразобранной кровати, уткнувшись в мокрую от слез подушку. На ночном столике у изголовья стоял открытый зеленый флакончик, снятая белая крышечка валялась тут же. Однако Йохансен не верил в трагическую версию событий. Француз идиот, но не настолько же.
Инспектор подхватил его на руки, словно хрупкого старичка, и дотащил до ванной. Альбер без всякого сопротивления позволил освежить себя холодной водой.
Федерация мажореток решила отменить соревнования. Девушки разъезжались по домам. Вызвали Имира, чтобы он отвез их в аэропорт. Йохансен предложил Альберу подбросить его на своей машине. Со слезами на глазах француз сел в автомобиль, избегая смотреть на девушек, которые в полном молчании поднимались в автобус.
Шестьдесят с лишним километров вдоль фьорда — и самолет навсегда унесет выживших вместе с их общей тайной.
Из-за языкового барьера инспектор и его пассажир ехали молча, глядя прямо перед собой. Их взгляды упирались в тяжелый зад автобуса, покрытый снизу грязным снегом. Ощущение и у Йохансена, и у Альбера было такое, что они оба едут на похороны.
Йохансен с нетерпением думал о возвращении. Теперь, после всеобщего отъезда, его с Крагсетом основная работа только начинается. Объяснения случившимся ужасам по-прежнему нет. Руна, найденная в сумке Анжелы вместе с орудием убийства, символизировала кристалл. И что с того? Ознакомившись с соответствующей информацией из энциклопедии, Крагсет ограничился тем, что кивком поблагодарил помощника. Возможно, он уже раньше это знал. Начальники, они всегда знают больше тебя…
Заметив вытаращенные глаза и открытый рот Альбера, Йохансен удивленно повернулся к нему. Француз уставился прямо перед собой в ветровое стекло.
— Альбер?..
Йохансен взглянул на дорогу и понял, что вызвало такую реакцию его пассажира.
С автобусом творилось нечто странное. Что-то ритмично хлопало на уровне задних колес, и этот звук все усиливался. Йохансен вцепился обеими руками в руль и отпустил педаль газа. Альбер вскрикнул. Широкая каучуковая полоса протектора сорвалась с шины и покатилась по шоссе.
Огромный красный автобус накренился на одну сторону, потом на другую, утрачивая равновесие из-за расшатывающихся колес. Словно утка со сломанной лапой, он переваливался с боку на бок все сильнее и сильнее. Потом он замедлил ход, и его колеса со спущенными шинами углубились в снег.
Еще через пару секунд, не вписавшись в поворот, автобус проломил придорожное ограждение и заскользил вниз по склону.
Йохансену удалось выполнить аварийное торможение — в точности так, как учили на курсах экстремального вождения.
Неподвижно стоя перед широкой бороздой, тянувшейся по снегу за обезумевшим автобусом, Альбер и Йохансен, потрясенные, молча наблюдали за тяжелой красной рокочущей громадой, медленно ползущей вниз, выдирающей и ломающей на своем пути молодые ели.
И вот, словно в завершение сложной программы, автобус развернулся и проехал некоторое расстояние задом наперед.
«Бак справа…» — промелькнуло в мозгу Альбера.
Лишь небольшое возвышение отделяло автобус от заснеженного фьорда.
В следующий миг, налетев на него, автобус опрокинулся. Взрыв в глубинах металлической громады произошел даже раньше, чем она успела удариться о лед.
С высоты своих полутора метров Эли взглянула на Крагсета, стоявшего на пороге в подсобное помещение. Она всегда чтила иерархию, но сейчас ей подумалось, что комиссару придется встать на перевернутое хозяйственное ведро, чтобы обратиться к ней с вопросами.
Поскольку он явился к ней почти сразу же, как только она пришла в отель, Эли даже не успела надеть рабочий халат. Сейчас на ней была старая спортивная куртка на молнии, в которой она всегда отправлялась на работу, и Эли чувствовала себя неловко перед этим одетым с иголочки человеком. Но потом она сказала себе, что с его зрением он вряд ли разглядит пятна на куртке, и полностью сосредоточилась на предстоящем разговоре. Крагсет мягко спросил:
— Что ты сказала Бьорну такого, чего не говорила нам?
Этот вопрос, подобно другим необъяснимым вещам, привел уборщицу в замешательство. Но ведь у всего должно быть объяснение…
— Как вы узнали, что я ему звонила? — потрясение спросила она, мельком бросив взгляд на телефон, висевший на стене раздевалки.
Крагсет показал ей список телефонных вызовов из отеля:
— Это было нетрудно. В тот день ты единственная из всего персонала сюда заходила.
— Но я с ним так и не поговорила…
Крагсет пощелкал языком и сказал:
— Твой вызов длился больше минуты!
— Я оставила сообщение на автоответчике… Разве комиссар вам ничего не сказал?
Судя по усмешке Крагсета, он был удовлетворен и одновременно слегка раздражен. Затем он осторожными шажками, словно кот, вошел в комнату:
— Итак? Что ты ему сказала, чего не говорила раньше?
— Про катер…
— Какой катер?
— Катер Здоровяка, там, у причала.
— Какого здоровяка?
Про себя Эли подумала, что для Крагсета конечно же все мужчины — здоровяки.
— Имира, — объяснила она, едва удержавшись от улыбки при мысли о том, как выглядели бы эти двое мужчин рядом: нос комиссара уткнулся бы в пупок огромному водителю. — Я и раньше видела этот его аэроглиссер — не очень большой, примерно такой же есть у одного родственника мужа, они вместе на нем ездят охотиться на уток. Один раз и я на нем прокатилась — очень он быстрый. Ну и вот, в то утро, после… массовых убийств, я пришла на работу раньше всех и увидела этот катер у причала напротив отеля, чуть сбоку.
Комиссар нервно постукивал подошвами ботинок по полу. Запрокинув голову, он так пристально смотрел в потолок, словно искал несуществующую люстру.
Эли кашлянула, чтобы нарушить эту гнетущую тишину.
Крагсет резко поднял перед собой обе согнутые в локтях руки и щелкнул всеми десятью пальцами:
— Faen!
Висящий на стене телефон зазвонил.
— Мне подойти? — нерешительно спросила Эли.
Крагсет кивнул и протянул руку за трубкой.
Какое-то время он молча слушал. Эли наблюдала за его неподвижными зрачками за стеклами очков. Потом, побледнев, он без единого слова вернул ей трубку.
Машины спасательных служб вереницей тянулись вдоль фьорда, наполовину скрытого сумерками. Цепочка красно-белых огней заканчивалась коротким завитком вокруг батареи прожекторов, освещавших мощный подъемный кран буксира.
Крагсет, Йохансен и Альбер, замерзшие до дрожи, притопывали ногами, стоя на обочине шоссе у разрушенного ограждения, — его обломки уже полностью занесло снегом.
— Тела унесло течением! — со стоном сказал Йохансен.
— Не думаю, что получится отправить за ними водолазов, — проворчал Крагсет, глядя на огромную прорубь, образовавшуюся от падения автобуса и сейчас, когда подъемник вытащил его на берег, уже понемногу начинающую снова зарастать льдом.
Подъемный кран заскрипел, словно эхо их сожалений. Огромные крючья на конце троса ударялись о ледяные края проруби. Сидящий в кабине водитель склонился над рычагами, словно рыбак, пытающийся поймать морское чудовище. Черные клубы выхлопного газа обрушились на полицейских, укрывшихся за колесами размером с них самих. Рев двигателя заглушил их судорожный кашель. Выдвижные опоры подъемника, ушедшие глубоко в землю, задрожали.
Поднимаясь над водой, автобус отламывал огромные куски льда по краям проруби с такой же легкостью, словно это были плитки белого шоколада.
Наконец весь обгоревший каркас повис в воздухе, извергая из своих недр тысячи литров соленой воды. Крановщик мастерски орудовал рычагами. От усилий он откинулся на спинку сиденья, оттянув один из рычагов до предела. Автобус с грохотом опустился на берег.
Крагсет дал знак выключить мотор. Воцарилась тишина.
Все взгляды устремились на то, в чем с трудом можно было распознать останки мажореток. Несколько тел, наполовину обугленных, наполовину обледенелых, скорчились среди каркасов кресел. Водительское кресло было пусто, так же как и багажное отделение, дверцы которого, искореженные взрывом, раскачивались на ветру над темными провалами ячеек.
— Взрыв произошел в багажном отделении, — констатировал Йохансен.
— Оно слева? — удивился Альбер.
Пока все собравшиеся молча смотрели на металлический остов, освещенный прожекторами, Крагсет осторожно приблизился к кромке воды. Альбер и Йохансен следовали за ним.
— Итак, завершающая часть гекатомбы… на сей раз совершенно непредвиденная… — пробормотал комиссар упавшим голосом.
Он повернул голову к Альберу и пристально взглянул на него сквозь толстые линзы очков.
Несчастный француз не понял ни слова, но отреагировал жестом, показавшимся ему уместным: он медленно перекрестился.
Рыло кабана погрузилось в отбросы. Личинки забились во влажные ноздри. В полном восторге Сонаргольт ритмично двигал челюстями. Его зубы перемалывали мелкие камешки с такой же легкостью, как обугленные косточки. Толстый зад возбужденно подрагивал. Кабан был не слишком голоден, но хотел воздать должное заботе хозяина. Поставив обе передние полусогнутые ноги на край кормушки, он мотал головой от наслаждения. Закончив трапезу, он отошел от кормушки и, смешно взбрыкнув, мелкой рысью побежал вдоль загона. Словно козленок, он принялся неуклюже скакать от радости, топча грязное пространство своего владения со всей своей кабаньей мощью. Но поскольку он не привык тратить много усилий, то быстро утомился и упал в бурый снег. Лягая копытами по воздуху, он долго перекатывался с боку на бок. Наконец он поднялся. Мускулы его мощного тела подрагивали под влажной от пота и снега шкурой. Короткие клыки были покрыты слюной. Он громко всхрюкивал от притворной ярости, играя сам с собой, как в прежней дикой жизни, от которой у него остались лишь смутные воспоминания. Сейчас Сонаргольт совсем не походил на грозного мифического кабана, принадлежащего полубогу.
Проснувшись, Анжела обнаружила, что лежит под меховым покрывалом в одиночестве. Свернувшись клубком, она подумала, что мужчины всюду одинаковы — даже в глухих норвежских лесах.
Взглянув на мутный серый свет за окном, она задала себе тот же бесполезный вопрос, что и вчера: сколько времени? Как будто здесь и сейчас это могло иметь какое-то значение.
Скорее покинуть это ложе, пропитанное сентиментальными воспоминаниями… Где он? Ушел на охоту? Что у них у всех в голове?.. Скорей! Нужно уйти до его возвращения! Сможет ли она выдержать его взгляд? Сможет ли он взглянуть на нее?
Занимался новый день. Пробуждалась животная и растительная жизнь. Снег окружал этот мир ореолом таинственного зыбкого света.
Анжела решилась. Она встала, оделась, проверила фотоаппарат и отправилась в Ледяной Дворец, чтобы окончательно убедиться в реальности его существования.
Анжела была немало горда собой, отыскав верную дорогу самостоятельно. Все мышцы ее тела болели. Она повесила снегоступы на плечи и с этими деревянными крыльями, хлопающими при каждом ее шаге, вторглась в ледяное святилище.
На этот раз она прошла под сводом полупрозрачных колонн у застывшего водопада. Ей хотелось запечатлеть это зрелище, но в толстых рукавицах невозможно было управляться с фотоаппаратом. Закусив губы, она сдернула рукавицы. Пальцы мгновенно приклеились к металлическому корпусу.
От холода сработал спусковой механизм. Анжела ощутила механическую мощь крошечного стального монстра в ее руках, жаждущего поглощать свет.
Когда-то давно ей нравилось снимать. Неважно что. Фотоаппарат был словно третьей рукой, которая видела предмет, не касаясь его. Рукой с открытым глазом на ладони. Объектив был магическим кристаллом, сквозь который она видела окружающий мир таким, каким нельзя было его увидеть обычным зрением. Она показывала глубинную суть вещей за внешней оболочкой тем, у кого не было терпения, чтобы в них всматриваться. Каждый снимок был отражением этой изначальной сути.
Вспышка осветила ледяной интерьер дворца. И внезапно он утратил все свое очарование. Образ, увиденный в видоискатель и на мгновение после щелчка сохранившийся перед глазами, был совсем не таким, как раньше, — сейчас перед ней был застывший, парализованный мир. Анжела пыталась построить кадр как-то иначе, но каждый раз, взглянув в видоискатель, видела все то же самое: неподвижная вода, обреченная существовать в ледяной темнице. Ночь, сковавшая день, смотрела на нее угрожающими глазами из каждой льдинки.
Анжела опустила висевший на шее фотоаппарат и сунула онемевшие от холода руки в карманы. Она раздумывала, стоит ли ей в одиночестве заходить в святилище за водопадом.
Позади мощной ледяной колонны мелькнула какая-то смутная тень.
— Кристаль?..
«Я пришла ради нее. Я пришла, чтобы в последний раз с ней увидеться и проститься навсегда».
Ее сон наяву, тогда в сауне, повторялся снова. Значит, такие вещи возможны. Если зайти достаточно далеко. Если повернуться спиной ко всему привычному.
— Кристаль!..
Забыв об опасности, Анжела мелкими шажками продвигалась по замерзшему водному пространству. Скользя, она преодолела несколько последних метров и, смеясь, ухватилась за один из ледяных сталагмитов.
«Я схожу с ума», — подумала она, углубляясь в холодные внутренние покои.
Когда началась эта игра в прятки?..
Анфилады Дворца казались бесконечными. Анжела запыхалась, но ее глаза, привыкшие к полусумраку, без труда различали впереди тень — хотя та как будто не вела ее, а все сильнее запутывала.
— Кристаль! Подожди!
И вдруг Кристаль оказалась прямо перед ней.
На ней был сверкающий костюм мажоретки. Она смотрела на сестру нежно и слегка укоризненно. Она висела в воздухе, ноги ее были выпрямлены и напряжены. Она напоминала гигантскую сверкающую каплю, повисшую под сводом этого волшебного хрустального грота… Полусогнутые руки словно вскидывали невидимый жезл.
«Фея Динь-динь…».[16]
Фея Динь-динь существует только в сказке, Анжела…
Силуэт Кристаль был окружен тысячами мелких, застывших во льду пузырьков воздуха. Это напомнило Анжеле красивую хрупкую безделушку из магазина Имира — стеклянный шар с украшением из золотой проволоки внутри, окруженным пузырьками.
«Не плачь! Это крокодиловы слезы!..»
Она сделала шаг вперед и оцепенела: у Кристаль не было лица. Вместо него зияла пустота. Это была иллюзия, созданная отблесками преломляющегося на ледяных гранях света.
«Господи, это же я! Все остальное — просто обман зрения…»
Она схватила фотоаппарат, наскоро выстроила кадр и, как всегда, сделала три снимка. Вспышки на миг освещали ледяные стены этого волшебного замка, лишенного теней, по которому бродил лишь ее собственный призрак…
Неконтролируемая дрожь поднималась от ступней ее ног. Земля под ногами дрожала? Грот собирался обрушиться, чтобы стать ее гробницей?.. И никто об этом не узнает… Нет, это дрожали ее собственные руки, плечи — все тело дрожало. Движимая инстинктом самосохранения, Анжела быстро зачехлила фотоаппарат, надела рукавицы и, вытянув руки перед собой, помчалась обратно — той же дорогой, что и пришла.
Ее сердце сжималось от ужаса, громкое прерывистое дыхание эхом отдавалось от сводов. Она бежала на гул водопада, становившийся все слышнее, пока наконец не выбралась на воздух.
Оказавшись снаружи, она надела снегоступы и повернулась спиной к Ледяному Дворцу, надеясь больше никогда туда не вернуться.
Отправленный Крагсетом во владения Имира, Йохансен толком не знал, с чего начать в этом деревянном лабиринте. Теория Альбера насчет резервуара в сгоревшем автобусе ничего не доказывала. Не оставалось никакого сомнения, что Здоровяк вывез француженку у них из-под носа. Итак, они сообщники? В чем? Инспектор чувствовал себя беспомощным. Ему не хватало начальника — какого бы то ни было. Куда, интересно, поехал сам Крагсет, отправив его сюда одного и не дав никаких точных указаний?..
Крагсет осторожно прикрыл за собой входную дверь. Как обычно, все жесты маленького человечка отличались необыкновенной точностью. Жизнь в расплывчатом мире требовала от него постоянного внимания.
То, что Бьорн никак не отреагировал на долгие звонки в дверь, было не слишком удивительно. Крагсет подозревал, что найдет этого пьяницу в его излюбленном состоянии. Но едва лишь он сделал несколько шагов по холлу, как почуял неладное. Невозможно было объяснить это с рациональной точки зрения, но он сознавал, что в доме что-то не так. Царивший кругом беспорядок совсем не сочетался с гнетущей тишиной.
Крагсет поправил очки на своем похожем на старую увядшую морковь носу, это не улучшало видения, но служило признаком того, что он приступил к очередному расследованию.
На полу громоздились распотрошенные папки с делами и отдельные бумаги, свидетельствуя о долгих лихорадочных поисках. Видимо, они принесли свои плоды: часть папок осталась нетронутой. Он опять пришел слишком поздно…
Привлеченный мигающим красным глазком автоответчика, комиссар нажал кнопку и выругался, услышав уже знакомое сообщение Эли. Он подтянул к себе аппарат и убедился, что время звонка совпадает с тем, которое было указано в списке звонков из отеля. После этого никто больше Бьорну не звонил. Если комиссар не ответил на тот звонок, значит, он так и не появился дома. Куда же он подевался? На кухне оказалось несколько непочатых бутылок со спиртным.
— Бьорн!.. Комиссар Бьорн!
Крагсет осознал, что не позвал Бьорна раньше, когда вошел: инстинкт подсказывал ему, что дом пуст. Может быть, стоит вызвать подкрепление?.. Крагсет машинально протянул руку к отсутствующей кобуре. Он никогда не носил оружия — для него оно было слишком тяжелым, перекашивало его тело на один бок и портило вид идеально сидящих костюмов. Кроме того, он вряд ли смог бы попасть даже в лося, стоящего перед ним в узком коридоре.
Крагсет присел на краю софы и просмотрел все оставшиеся папки. Быстро пробегая подносимые к самым глазам листки, он бормотал проклятия, все менее и менее слышные.
Бьорн привез сюда все отчеты о многолетней давности пожаре в магазине фарфора. Его рукой были тщательно подчеркнуты строчки, касавшиеся близнецов: яркие следы фломастера облегчали поиск нужных сведений. На фотографии в газетной вырезке, датированной днем пожара, Имир, чье лицо было все в слезах и копоти, с ненавистью смотрел в объектив.
Сложенный листок, засунутый под пустую бутылку из-под пива, привлек внимание Крагсета. В центре листка было написано имя Анжелы, от которого в разные стороны отходили стрелки к другим именам, связанным между собой или стоящим отдельно. Крупными буквами были написаны имена Имира и Бальдра.
Итак. Бьорн раньше всех напал на след француженки фотографа.
Крагсет поднял вверх коротенькие руки, словно умоляя бога-покровителя копов прийти к нему на помощь. Но ответом ему была та же давящая тишина, еще усугубленная невероятной жарой. Крагсет обрушил кулаки на низкий журнальный столик. Один кулак пришелся по старому глянцевому каталогу товаров. На пыльной обложке еще остались следы пальцев Бьорна. Подпрыгивая от нетерпения на кожаном диване, Крагсет пролистал каталог и, обнаружив вырванную страницу, в ярости подскочил к телефону.
Несмотря на хрупкое телосложение, Йохансен чувствовал себя в бывшем магазине безделушек как слон в посудной лавке. Услышав телефонный звонок, он вздрогнул и чуть не свалился с приставной лестницы, стоя на которой осматривал затянутые паутиной полки. Потеряв равновесие, он схватился за этажерку, заставленную посудой. Звон разбитого стекла преследовал его, пока он бежал по лабиринту полуразрушенных комнат к телефону, продолжавшему настойчиво звонить.
Возбужденный голос Крагсета приказал ему немедленно раздобыть каталог товаров.
— Страница шестьдесят три, Йохансен! Что там у нас на шестьдесят третьей странице?
Инспектор принялся лихорадочно обшаривать все углы, пока не нашел стопку старых каталогов. Схватив один из них, он галопом прискакал обратно к телефону и, зажав трубку между ухом и плечом, стал перелистывать страницы.
— Нашел! Одну минуту, комиссар…
— Ну-ну, что там?
— Декоративные предметы… безделушки…
— Без… чего?
— Безделушки… Вазы, украшения, запаянные в стекло… в общем, изделия из стекла, чтобы радовать глаз…
— И больше ничего?
— Нет…
— Ты уверен?
— Абсолютно.
— А текст? Там что-нибудь написано? Что-то вроде аннотации к каждому товару? Есть что-нибудь в этом роде?
— Нет, шеф. К сожалению.
— Это точно шестьдесят третья страница?
— Да.
— А на обратной стороне что?
— О, вот здесь как раз описания товаров, с указанием цен. Комиссар?..
Но Крагсет уже отосоединился.
Досадуя на себя за то, что не смог оказаться полезным, Йохансен нервно пригладил усы. Затем, как выгнанный с урока школьник, медленно вышел из комнаты, понурив голову.
Стоя посреди гостиной с прижатыми к груди папками, Крагсет не знал, что ему делать. Устроить широкомасштабный розыск? Ждать новостей от Бьорна? Капелька пота скользнула по его обвисшей щеке к верхней губе.
«Возьми себя в руки, Крагсет!»
Он слизал капельку пота кончиком языка. У нее был тот же неприятный привкус, что у затхлого, удушливого воздуха, который удивил его еще при входе.
Уже взявшись за ручку входной двери, он услышал характерное пощелкивание парового котла из подвала. Зачем, интересно, отапливать пустой дом? Вряд ли Бьорн может позволить себе лишние расходы, при его-то пенсии… По доброте душевной Крагсет задержался, поискал глазами термостат и удивленно поправил очки, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают: стрелка зашкаливала далеко за красную отметку. Ну что ж, он сделает сегодня хоть одно полезное дело… Крагсет положил папки возле двери и начал спускаться в подвал.
Бьорн лежал там, у основания котла. Его лицо было таким же серым, как цементный пол. Вокруг его губ налипли остатки печеной картошки вперемешку с запекшейся кровью.
Охваченный ужасом, Крагсет поспешил к своему старому знакомому. Пальцы его коснулись яремной вены. Затем он прижал ухо к широкой груди Бьорна. Тот дышал — хотя и слабо, но равномерно. Это вселяло надежду.
На пределе сил Анжела выбралась на дорогу. Хотя на первый взгляд огромный лес казался ей лишенным каких-либо ориентиров, она шаг за шагом, продвигаясь от дерева к дереву, узнавала мелкие приметы, на которые обращала внимание по пути сюда: низкая, сильно изогнутая ветка, круглый заснеженный холмик, узкий проход между деревьями, по которому можно было передвигать снегоступы только друг за другом…
«Я чувствую себя как дома в этих лесных владениях, где ничто мне не принадлежит», — с удивлением подумала она.
Безмятежная, взбодренная приливом адреналина, она торопилась вернуться в свой дом. Она пыталась понять, что же заставляет ее ускориться, не заботясь о своем теле, обессиленном любовью и сегодняшней одинокой прогулкой.
Уже завидев дом, она неожиданно вспомнила: «Сегодня же твой день рождения! Они обещали устроить тебе сюрприз!»
За последним поворотом она рухнула от усталости.
И тут она услышала крики.
Анжела затаила дыхание. Она заметила, что ремни снегоступов, покрытые снегом, настолько задубели, что она вряд ли смогла бы их развязать.
Крики доносились из дома. Аккомпанементом им служил собачий лай. Один из псов лаял громче остальных. Он словно отвечал на голоса… двоих людей.
— Имир!..
Имир вернулся. Как и обещал. Ради нее. Рассказал ли ему брат о прошлой ночи, которую он и она провели вместе? Близнецы рассказывают друг другу обо всем… Сможет ли Имир простить ее?
Анжела с трудом брела по снегу. Снегоступы замедляли ее движение. Она узнала срывавшийся на крик голос Имира и более сдержанный голос Бальдра.
Один из братьев был в ярости, другой пытался успокоить близнеца.
Лихорадочно дергая ногами, Анжела в конце концов освободилась от снегоступов. Собаки замолчали, почуяв ее приближение. В доме что-то загрохотало. Анжела, все более встревоженная, почти бежала, слыша, как крики превращаются в вопли.
Все сцены ревности похожи. Чтобы понять, в чем дело, не обязательно знать язык.
Когда она огибала дом, собаки, поскуливая, столпились у деревянной стены. Сколл и Хати словно просили ее урезонить сорящихся человеческих самцов.
А что, если они поубивают друг друга из-за нее?..
Голоса тем временем стихли. Затем Анжела услышала стук шагов по наружной лестнице и, как ей показалось, различила какие-то тени, метнувшиеся к деревьям.
— Имир!.. Бальдр!..
Никто не ответил.
Входная дверь была распахнута. Внутри все указывало на недавнюю схватку. Опрокинутая мебель валялась вокруг очага. Приблизившись, Анжела увидела, что многие из книг Бальдра сожжены. Беспомощно опустившись на колени на краю мини-преисподней, Анжела невольно застонала, ломая руки.
Глухой, словно загробный голос Бальдра заставил ее вздрогнуть всем телом.
— Оставь их… Они больше не нужны.
Его лицо было все в поту, рубашка разорвана и покрыта пятнами крови. На груди виднелся длинный порез. Бальдр был так же невероятно бледен, как Имир, когда она в последний раз видела его за рулем внедорожника.
— Он уехал? — все же решилась она спросить.
Бальдр поднял опрокинутый стол и тяжело опустился на скамью:
— Он не смог принять… Но это не важно. Он вернется. Он всегда возвращается. Вот увидишь. Прозвище его обязывает…
— Прозвище?
Несмотря на его безразличный вид, Анжела поняла, что он ждет расспросов.
— Имир — это прозвище?
— Да, вроде того. Когда мы были подростками, у нас были имена для игр… Древние называли этим именем двойственное существо, гермафродита…
— Древние… кто?
— Наши предки…
На этот раз Анжела промолчала. Торжественным и одновременно мягким тоном Бальдр продолжал:
— Когда холодные облака водяного тумана столкнулись с облаками жара, из крупинок инея возникло первое живое существо — Имир. Пока он спал, из его испарины родились мужчина и женщина. Потом Один и его братья убили Имира и из его тела создали мир. Его растекшаяся кровь затопила все. Первая раса — гиганты — исчезла…
— Похоже на вымирание динозавров…
— Для меня Имир — это облако, возникшее в результате Большого взрыва… Сгусток во Вселенной… Вот почему он не боится умирать. Как я говорил, он всегда возвращается.
— А ты?
— Имир и я — это в некотором смысле одно и то же.
— А твое прозвище?
— Смерть — всего лишь переход… Сказано, что после своей трагической гибели, после сумерек богов Бальдр возродится в преображенном мире.
— Да, теперь я лучше понимаю…
— Ты нас понимаешь?.. Ты уверена?..
Встречала ли она у кого-нибудь еще такой загадочный взгляд? Бальдр сделал ей знак сесть. Наконец-то его лицо озарилось слабой улыбкой. Анжела подошла и села на скамью, хотя все же на некотором расстоянии от него. В окно ударяли порывы ветра, налетавшие со стороны громадного леса.
— Не будь такой грустной, Анжела. Я и брат с детства жили как кошка с собакой… У моего брата слишком много ярости в душе. Он плохо ее контролирует. И особенно с тех пор… как появилась ты.
Анжела смущенно отвернулась. Ей хотелось бежать за Имиром, вернуть его — чтобы насладиться счастьем обнимать их обоих, слушать стук сердца у каждой своей ладони… Две полусферы совершенного замкнутого мира…
— Мой брат — добрый человек. Посмотри, что он тебе привез.
Бальдр наклонился и достал из-под скамьи какой-то круглый предмет, обернутый плотной блестящей бумагой.
— Держи, это тебе. С днем рождения!
И положил подарок перед ней на стол.
Растроганная, Анжела принялась разворачивать тяжелый таинственный предмет. Бумага хрустела под ее пальцами. Бальдр встал, чтобы принести вино и два бокала. Ожидая реакции Анжелы, он остановился по другую сторону очага, держа бутылку и бокалы на весу.
— Меня восхищает, когда мужчина помнит о таких вещах!
Имир не забыл, как ей понравилось это стеклянное украшение…
Анжела подняла тяжелый стеклянный шар, с узорным переплетением тонких золотистых проволочек внутри, в котором застряли крошечные пузырьки воздуха.
— Как красиво!.. Это действительно золото?
Голос Бальдра опять стал солнечным, когда он ответил:
— Может быть… Блеск золота отгоняет ночные кошмары.
Анжела подумала об одной фотографии, сделанной украдкой. Эфемерное видение, пойманное и заключенное в вечности… Далекое воспоминание из лицейских времен. Класс естественных наук. Модель молекулы в плексигласовом шаре.
«Мы состоим из таких красивых вещей!» — в восторге подумала тогда она.
Бальдр по-прежнему стоял не шелохнувшись, наблюдая за ней с другой стороны умирающего пламени. Анжела подняла шар к свету и слегка повернула. В тот же миг ей стал ясен смысл узора: это были два золотых треугольника, впаянные в магический кристалл… Поверх крыльев Золотой бабочки, поверх пламени глаза Анжелы встретились с пылающими глазами викинга.
Доктор в изумлении рассматривал рентгеновские снимки черепной коробки, в которых только он и мог разобраться.
— Вы уверены?
— Да, комиссар, это невероятно, но рентгеновский аппарат ошибиться не может. Ваш коллега — настоящий колосс!
— Скоро он сможет говорить?
— Ну, поскольку у него сломана челюсть, боюсь, что нет.
— Спасибо, доктор.
Доктор вышел, оставив Крагсета наедине с Бьорном, лежавшим в отдельной палате, по-прежнему без сознания. Маленький человечек сидел на краю кресла у изголовья кровати, вцепившись обеими руками в подлокотники.
«Очнись… Очнись… Очнись…»
Даже с такого близкого расстояния Крагсет не мог четко разглядеть лица Бьорна, напоминавшего лицо мумии. Все остальное выглядело еще более смутно: опутанное проводами тело комиссара казалось гибридом человека и Франкенштейна.
Дверь приоткрылась, и на цыпочках вошел Йохансен.
— Ты бы лучше пошумел, — проворчал Крагсет, — глядишь, он бы очнулся.
— Вы так думаете, шеф?
Вместо ответа Крагсет нетерпеливо поерзал в кресле. Йохансен несколько минут просидел молча. Из-за угнетенного вида начальника у инспектора создалось мрачное впечатление, что они бодрствуют у ложа мертвеца. К счастью, регулярное попискивание аппаратуры, словно жизненный метроном, свидетельствовало о том, что Бьорн жив.
— Альбер был прав. У нас пока нет доказательств, что взрыв автобуса был предумышленным, но зато мы обнаружили, что шины были проколоты ножом.
— Ножом?
— С зазубренным лезвием.
— Хм… Охотник?
— Или ныряльщик…
Крагсет не разглядел лукавого выражения на лице подчиненного, но изменившийся тембр голоса его заинтересовал.
— Ныряльщик, говоришь?
— Я навел справки у единственного поставщика снаряжения для подводного плавания. Угадайте, кто был его последним заказчиком?
— Так-так… Он приобрел гипотермический комбинезон?
— И вот еще что. Когда мы проверяли документы на автобус, нас ждал еще один сюрприз. Так сказать, вишенка на торте. У Здоровяка, оказывается, есть еще и автомобиль. «Ренджровер».
Крагсет соскочил с кресла и вплотную приблизился к кровати.
— Ты ведь это знал, не так ли? Ты знал, что это его рук дело! А если не знал, то догадывался, как обычно.
Йохансен с опаской покосился на дверь. Если кто-нибудь сейчас войдет, то увидит комиссара, который трясет как грушу своего коллегу, чудом избежавшего смерти…
— Успокойтесь, шеф.
Крагсет отошел от кровати и начал рыться в шкафчике с вещами Бьорна.
— Шеф… Это не очень…
— Не очень что?
Крагсет внезапно застыл. Обе его руки так и оставались в карманах куртки Бьорна. Потом на физиономии старшего комиссара отразилось торжество, и он выхватил из кармана смятую журнальную страницу. Он снова подошел к кровати и, развернув страницу поверх простыни, уткнулся носом в фотографии. Потом, чертыхнувшись, перевел глаза на помощника:
— Ну и что это, Йохансен?
— Шестьдесят третья страница…
— Да, но вот это? Говори, что ты видишь?
Йохансен приблизился и увидел, что палец Крагсета упирается в одну из фотографий.
Два золотых треугольника в стеклянном шаре ни о чем ему не сказали, но подпись была красноречива:
Странный туман, шепчущиеся голоса, пощелкивание, осторожно открываемые двери… Бьорн поднимался из глубин забытья, пробивая густые облака, застилавшие сознание. Ни верха, ни низа словно не существовало… Вернуться. Вернуться.
Мысль о монстре всплыла у него в голове.
«
Приборы вокруг фиксировали мельчайшие движения, происходящие внутри его организма, но он пока об этом не знал. Он слышал голоса — но чьи? Голоса что-то ему говорили… Наконец он смог открыть глаза. Больничная палата и его бывшие коллеги, крайне возбужденные, кажется, спорящие… Стон Бьорна заставил их мгновенно замолчать.
Вызванные Йохансеном врачи были вынуждены признать, что, хотя их пациент вернулся из очень дальнего далека, вернулся он в здравом уме и невероятно энергичным.
Крагсет дрожал от нетерпения. Не в силах удержаться, он забрасывал Бьорна вопросами. Лица двух коллег, которые Бьорн видел между быстро двигающимися руками врачей, то и дело поворачивались друг к другу с выразительными гримасами. Затем Йохансен додумался принести из холла paper-board, и под руководством инспектора началась увлекательная игра «Вопросы и ответы в картинках».
Однако никаких четких выводов в ходе разгадки ребуса сделать так и не удалось. Самую важную информацию Бьорну никак не удавалось сообщить, и это приводило его в отчаяние. Анжела… Берген… суровая интернатская директриса… хрупкий доктор, блуждающий в склеротических сумерках… Лица и события всплывали в его памяти, но он не мог вспомнить последних слов доктора Исаксена. Дубинка, обрушенная на его голову, выбила из памяти некоторые детали…
— Имир наверняка поехал на север! Надо его задержать! — воскликнул Йохансен.
— Не пори горячку, — недовольно заметил Крагсет. Он видел, что подчиненный с трудом держит себя в руках.
— Эли видела его аэроглиссер на причале у отеля в ночь «большой стирки». Бьорн утверждал, что ему хватило бы времени на все, включая дорогу во Фредрикстад и обратно.
— Да.
— Имир сам вывел из строя свой автобус, а потом спасся с помощью гидрокостюма, который надел под обычную одежду. Это же вполне очевидные факты! Разве нет?
— Я с тобой вполне согласен, Йохансен… Так что же, наш Здоровяк — самый страшный убийца, какого только знала Норвегия?..
— Нужно найти Имира, комиссар! Нужно найти Имира…
Превозмогая боль в сломанной челюсти, Бьорн собрал все силы и произнес одно-единственное слово, больше похожее на стон. Но коллеги сразу его поняли.
— Анжела, да, — повторил Крагсет, — Анжела… Нужно найти Анжелу. Бедная девочка… Из твоих записок следует, что она потеряла сестру-двойняшку. И в прошлом была мажореткой. Близнецы, Анжела… повторяющаяся история с двойниками.
Бьорн слабо кивнул.
— Этой несчастной девушке никогда бы не стоило встречаться с Имиром.
Затем Крагсет наклонился к самому лицу Бьорна, чтобы быть уверенным, что тот подтвердит его соображение:
— Эти руны… все эти шуточки… Какое-то эхо событий детства? Мажоретки… их блестящие костюмы… Имир хотел спрятаться за этими костюмами?
При этих словах Бьорн вздрогнул всем телом.
Итак, они были на верном пути.
Осененный внезапной догадкой, Йохансен вскинул руку с фломастером. Он писал и в то же время произносил:
— А что, если… брат Имира выжил? А что, если… оба близнеца уцелели после пожара?!
— Вот это уже лучше, — удовлетворенно сказал Крагсет, заметив, что в глазах Бьорна при этих словах блеснуло одобрение. — Знать бы еще, кто именно из братьев выжил?
День зимнего солнцестояния почти не отличался от ночи. Анжела мрачно думала: «Это твой день рождения. Ты повзрослела, но что толку — ты по-прежнему не более свободна, чем эта бабочка в стеклянном шаре!..»
Каждый раз, когда она переходила к перегородке, отделяющей жилую комнату от загона для собак, те начинали ворчать. Она помогла Бальдру навести порядок в доме. Говорили они мало. Анжела не решалась затрагивать темы Золотой бабочки, ссоры двух братьев, подаренного ей украшения, которое само по себе проясняло какие-то вещи, но именно поэтому они становились еще более ужасающими. Каждая из ее мыслей была омыта волнами страха, поднимающимися из недавнего прошлого. Чем больше она пыталась их отогнать, тем сильнее чувствовала, как мрачнеет хозяин дома. Она искоса наблюдала за ним: он передвигался на четвереньках по полу, разбирая книги, вытащенные из огня, и что-то бормотал. Его грубые руки охотника ласкали книжные переплеты. На нее он даже не смотрел. Он и она были словно два случайных любовника, встретившиеся в мотеле на краю света, которым наутро не о чем разговаривать. Наконец Анжела решилась ему сказать, что, может быть… может быть, ей пора возвращаться в город.
Бальдр повернул голову. Это была голова хищника, запертого в клетку без двери.
— Сейчас? Ты хочешь уехать сейчас? В канун Йоля?..
Непонятно было, чего больше в его голосе — гнева или разочарования.
Но затем он снова вернулся к своему занятию, ничего не добавив.
— Мне все равно пришлось бы когда-нибудь вернуться. У меня своя жизнь… там.
Бальдр обернулся, холодно сказав:
— Нет.
И, нагруженный книгами, тяжелыми шагами поднялся по лестнице наверх.
Анжела осталась стоять у окна, этакой женой моряка. Она не знала, стоит ли ждать возвращения Имира. Каждое дерево в фальшивой ночи казалось часовым на посту.
«Итак, это я. Я сама превратила себя в пленницу. Никакой музыки в этом доме… Ни одной фотографии. Щелкни его на память — и сваливай отсюда. Хватит! Будь хорошей девочкой. Сделай над собой усилие. Держись как ни в чем не бывало. Приготовь ему что-нибудь на обед».
И Анжела лихорадочно занялась готовкой, плывя наудачу в море приправ, названий которых она не понимала.
Стоя у небольшой старинной печи, Анжела в последний раз помешала кушанье, которым она намеревалась ублажить своего дикаря. Это блюдо без названия состояло из всего, что попалось ей под руку. Потом Анжела взяла наугад небольшой горшочек с приправами и щедро посыпала угощение. Выглядело оно не слишком аппетитно.
Наконец она услышала поскрипывание древних ступенек. Спустился Бальдр — сгорбленный, осунувшийся, с потухшими глазами, — на него было страшно смотреть. Даже волосы его, казалось, потемнели. Он приблизился неверными шагами, тяжело дыша.
— Вот, я сделала что могла… По-простому…
Оставалось надеяться, что этому огру будет не до кулинарных тонкостей. Анжела уговаривала себя, что не так уж все и плохо, но так и не смогла притронуться к кушанью в своей тарелке, потрясенная ужасным видом гиганта, расправляющегося со своей порцией.
Анжеле хотелось заткнуть уши — так сильно Бальдр чавкал. Его зубы с легкостью перемалывали мясо и овощи. Только ли голод выманил его из убежища наверху? Ей удалось перехватить его взгляд, и она прочитала там глубокую печаль, смешанную с неким вызовом или, может быть, упреком.
Наконец Анжела решила попробовать свою стряпню. Но едва она положила в рот маленький кусочек мяса, приправы буквально обожгли ей язык. Она тут же выплюнула кусочек обратно в тарелку. Бальдр с презрением взглянул на нее и тут же положил себе щедрую порцию добавки. Но это ведь совершенно несъедобно! Должно быть, у него стальное нёбо…
Анжела почти бегом бросилась к умывальнику, чтобы выпить холодной воды, и тут ей в голову пришла совершенно неправдоподобная мысль. Дрожа, она молилась о том, чтобы он ни о чем не догадался по ее лицу.
«Счастливая идиотка! Заметит или нет — ну и что это меняет? Ты здесь. Он здесь. Вы одни в огромном лесу. А может быть, он тоже потерял вкус еще в детстве… Но если то, о чем ты подозреваешь, правда, то остается только выяснить, под каким соусом он тебя съест».
Стоя спиной к столу, она взяла два бокала и початую бутылку и разлила вино по бокалам. В один из них она незаметно насыпала соли.
Некоторое время гигант даже не обращал внимания на поставленный перед ним бокал. Анжела прилагала огромные усилия, чтобы не наблюдать за Бальдром слишком пристально. Не опускать глаза. И не смотреть на крошечную крупицу соли, прилипшую к стеклянной стенке бокала…
Насытившись, Бальдр оттолкнул тарелку и грузно поднялся из-за стола. С чего-то ему взбрело в голову сильнее разжечь огонь в очаге. Бальдр начал сталкивать в углубление бревна, подкатывая их к краю мыском ноги. Анжела чувствовала, что нервы у нее на пределе. От вина кровь прилила к щекам. Не зная, какую манеру поведения лучше избрать, она села на скамью спиной к стене, наблюдая за варваром, который непрерывно расхаживал от очага к окну, словно высматривал кого-то или что-то в полусумраке ночи-дня.
«Чего он ждет? — думала она. — На что надеется? Догадался он, что я догадалась?..»
Внезапно он схватил свой бокал и осушил его одним глотком, кажется совершенно не ощутив вкуса соли. Затем устремил лихорадочный взгляд на Анжелу.
«Он зовет меня на помощь? Или сейчас набросится на меня и швырнет в огонь?»
Чтобы создать иллюзию, что она ничего не замечает, Анжела едва слышно спросила:
— Так что? Ты отвезешь меня завтра в город?
Вместо ответа гигант огромным прыжком перемахнул очаг и очутился перед Анжелой. В его волосах запутались искры. Пол содрогнулся от его прыжка. Анжела даже не смогла закричать — она окаменела от ужаса.
Бальдр протянул к ней руку. В этом жесте не было ничего угрожающего. Раскрытая громадная ладонь. И вот она снова сомкнулась: гигант схватил Анжелу за волосы.
Не выпуская ее, он развернулся, отчего ее шея изогнулась. Анжела пришла в ужас. Сейчас он сломает ей шею, как сухую ветку… Она выбросила руки вперед, чтобы смягчить падение, но он уже сделал еще один шаг. Анжела потеряла равновесие и неловко упала на пол.
Бальдр тащил ее, как мешок с мусором. Анжела попыталась перевернуться на спину, чтобы не удариться лицом об пол. Она хотела вцепиться в ножки стола, у раскаленной кромки очага. Она цеплялась за все, до чего могла дотянуться. Затылок адски болел, словно разламывался. Голова ударилась о подножие лестницы. Ее плечи, поясница, ноги — каждая часть тела ударялась о каждую ступеньку.
«Лестница!
Анжела завопила. Ответом ей было глухое, словно звериное, ворчание, в котором явственно различалась лишь ненависть. Ноги Анжелы ударились о верхнюю ступеньку. Викинг вместе со своей жертвой исчез в сумраке второго этажа.
Туризм возобновился. Клиенты приезжали, уезжали, отдыхали. Номера сияли чистотой. Слаженная работа персонала была почти незаметной.
Статус Эли в глазах ее коллег изменился. Теперь она была «та самая». Отныне для нее не было проблемой попросить отгул или самой выбрать для себя удобный график работы на неделю. Больше всего ей нравилось работать в ресторане. Она любила, чтобы все стояло на своих местах и блестело. Это было восхитительно. Здесь с ней уж точно не могло случиться ничего страшного.
К несчастью, маленький французик с обвисшими усиками остался в отеле и, судя по всему, не собирался в ближайшее время уезжать. Он бродил по коридорам бесшумно, как тень, словно боялся разбудить мертвых.
Сегодня он с самого утра обосновался в ресторане. Занимаясь своими делами, Эли испытывала раздражение всякий раз, как ей нужно было мимо него проходить. Он заговаривал с ней в той же беспокойной манере, что и все эти шриланкийцы, становящиеся словно одержимыми с наступлением весны.
Она принесла французу заказанную тартинку с сыром и семгой. Перед тем как поставить тарелку на стол, она машинально вытерла мокрое пятно на столешнице. Казалось, Альбер пристально рассматривает узоры на своих ладонях. Но потом Эли поняла, что он плачет.
Она со вздохом села за стол напротив него, подыскивая слова утешения на своем рудиментарном английском и одновременно подвигая к Альберу тарелку. Он всхлипнул:
— Sorry…
— How do you do, mister Albert?
— Not very well, thank you.[17]
Урок английского, вводный курс…
Он впился зубами в тартинку.
— Albert, do you have some good news about commissaire Bjorn?[18]
Альбер перестал жевать:
— Why?
— He's awake… You didn't know that?[19]
Кажется, мозг француза соображал с лихорадочной скоростью.
— То есть?.. Бьорн очнулся? Up?
— Yes…
— Но тогда… если ему лучше… — пробормотал Альбер, машинально прожевывая кусочек семги, застрявший у него между зубами.
Он вскочил из-за стола и бегом устремился к выходу. Эли слегка удивилась, но решила отнестись к этому философски. Она пересела на место Альбера и доела тартинку, чтобы не выбрасывать.
Альбер обеими руками распахнул створки стеклянной больничной двери. Он говорил себе, что, если понадобится, найдет в себе силы пробежать все коридоры — но все-таки отыщет Бьорна. Из-за сильного акцента и волнения никто из персонала не мог понять английского языка Альбера.
Эхо многочисленных голосов, суета людей в белых халатах встревожили его. Наконец он влетел в палату Бьорна. Несколько врачей пытались связать пациента, которому удалось наглотаться морфия без их ведома. Бьорн мычал что-то неразборчивое сквозь повязку на сломанной челюсти.
При виде физиономии Альбера в глазах комиссара мелькнул проблеск узнавания. На столике у кровати лежала груда мифологических энциклопедий. Он пролистал одну из них и указал Альберу на одно короткое слово.
Альбер склонился над книгой и прочитал: «Йоль».
Ничего не понимая, он нерешительно выпрямился. Взгляд Бьорна был умоляющим.
Слушая лишь голос своего мужества, Альбер обернулся к группе врачей. Он выкрикивал какие-то беспорядочные приказы, и усики его гневно подрагивали. Результат последовал незамедлительно. Двое верзил в белых халатах набросились на него и бесцеремонно выставили за дверь. Ему ничего не оставалось, как срочно отправиться на поиски комиссара Крагсета.
Анжела дрожала. Все тело ломило так сильно, что она боялась пошевелиться.
После лестницы он протащил ее по коридору, потом швырнул в эту маленькую комнатушку без мебели. Несмотря на полумрак, Анжела заметила серо-стальной блеск его глаз и, разглядев их выражение, оцепенела от ужаса. Потом с криком принялась отбиваться, думая, что он собирается ею овладеть, но он лишь сорвал с нее одежду.
«Господи боже! Он разрубит меня на куски!»
Он расхохотался, как злой мальчишка, и, забрав ее одежду, захлопнул за собой дверь.
«Убежать? Но куда я пойду? Господи, я умру здесь, и даже не знаю как!»
Ветер завывал вокруг дома. Нагая, как новорожденная, Анжела уже ни о чем не думала, наблюдая за пляской теней на стене.
Вскоре она различила два голоса, поющих хором.
«Он вернулся!»
Она ползком добралась вдоль стены до двери, приложила ухо к замочной скважине.
Нет, все-таки голос был только один.
«Я знаю этот голос. Я знаю эту песню».
Она вспомнила об этом, так же как и обо всем, что ей рассказывал Бьорн. Когда она ехала в его «мерседесе», он напевал эту меланхоличную песенку. Но на этот раз песенка звучала по-французски:
Образ Бьорна, возникший в сознании, придал ей сил. Она взялась за дверную ручку, чтобы подняться на ноги.
«Когда он уходил, он просто захлопнул дверь. Не запер. Я могу выйти, если захочу».
Еще не до конца в это веря, она медленно открыла дверь. Теперь Анжела лучше слышала голос норвежца:
Песня Золотой бабочки… Ей показалось, что он был не один, потому что голос певца сопровождался музыкой.
Анжела на цыпочках прокралась по коридору к лестнице.
«Я могу убежать, если захочу. Я свободна. Собаки меня любят. Они меня увезут…»
По мере приближения голос казался ей все более печальным, почти душераздирающим. Невозможно было сказать, в мелодии ли дело, ритме слов или тембре, но эта простенькая песенка была до краев наполнена эмоциями. Регулярное постукивание, тоже ей знакомое, метрономом задавало темп.
Анжела осторожно заглянула сквозь приоткрытую дверь в комнату хозяина дома. Это была детская комната, безупречно прибранная. Комната маленькой девочки. Чья она? Неужели Имира?
Ссора двух братьев… она была всего лишь разыграна в лицах одним из них! Анжела проклинала себя за то, что оказалась такой идиоткой. Там, в комнате, был Имир. Имир, который еще в детстве утратил вкус… Имир, который пережил своего брата Бальдра. Имир, который выдал себя за собственного близнеца, чтобы легче было ее соблазнить. Бальдр мертв. Только один брат выжил. И обезумел от скорби.
Имир с обожженными ногами под короткой юбкой…
Остолбенев от изумления, Анжела продолжала наблюдать за самым абсурдным зрелищем во всей своей жизни: перед зеркальным шкафом стоял Имир, одетый в костюм мажоретки, невероятно тесный для него, и с яростью ударял в пол жезлом, отбивая ритм. Вместе со слезами по его лицу стекала тушь для ресниц.
Анжела не знала, смеяться или вопить от ужаса.
Пластинка остановилась.
Имир наблюдал за Анжелой в зеркало, не оборачиваясь. Кажется, он ничуть не был удивлен, увидев ее на пороге.
Ярость гиганта утонула в глубине ярко-голубых глаз.
Она видела его горящие безумием глаза — две пещеры, залитые светом. Один глаз был Имира. Другой — Бальдра.
От шагов гиганта затрясся весь дом. Его ступни целовали половицы. Анжела не шевелилась. Да и к чему шевелиться? Насилие от любимого мужчины столь желанно…
По каким-то тайным причинам, корни которых уходили в глубины сердца отчаявшегося близнеца, его трофеем была она.
Анжеле показалось, что она воочию увидела смерть. Та протянула к ней костлявые руки, чтобы забрать ее душу. Пустые глаза собирались ее поглотить.
Анжела отпрянула, словно испуганная лошадь. Как бы ей хотелось сейчас взвиться на дыбы и разбить уродливую маску ударами копыт! Но вместо этого она пятилась неверными шагами, загипнотизированная этой огромной неуклюжей мажореткой, которая размахивала перед ней руками.
«Мама! Папа! Спасите меня!»
Кто издал этот бесполезный вопль? Имир, Бальдр, Анжела, Кристаль?
Он нагнал ее на вершине лестницы.
Волосы Анжелы снова спутались в пальцах гиганта. Она почувствовала, как ее ступни заскользили по краю верхней ступеньки. Но вместо того чтобы попробовать удержаться, она выбрала свободное падение.
«Остерегайся падать с лестниц, ты можешь разбиться, как стекло…»
Имир не сможет собрать ее и склеить. Ему останется лишь множество сувениров из осколков стеклянной женщины…
Анжела покатилась по лестнице. Ее голова стукнулась о ступеньки — один раз, другой… Падать в пустоту. Падать в ночь. Тело ежесекундно обо что-то ударялось, но оставалось невредимым. Кости не ломались. Школьный врач был идиот…
Имир начал спускаться. Теперь он дышал спокойнее. Каждая ступенька приближала его к его добыче.
Анжела подняла голову. На его лице не было прежней огненной ярости — лишь ледяная уверенность. Окутанный сумраком, гигант приближался.
Теперь, когда Анжела приняла решение действовать, она смогла подняться. Она выпрямилась — невредимая, полная энергии, гораздо более сильная, чем ее сестра.
Монстр перепрыгнул последние ступеньки. Оказавшись почти вплотную рядом с ним, Анжела ощутила себя крошечной.
Он буквально обрушился на нее, сбив ее с ног.
Задыхаясь, Анжела вцепилась в край углубления в полу и подтянулась изо всех сил. Имир с удивлением почувствовал, как она выскальзывает у него из рук.
Она бросилась в провал очага.
В эту адскую бездну.
Холодный пепел мгновенно облепил ее с головы до ног. На мгновение Анжела подумала, что сейчас тоже рассыплется в прах, смешается с ним. Над ней появилось лицо Имира. В следующее мгновение он тоже спрыгнул и оказался рядом с ней. Анжела со стоном попятилась, по-прежнему оставаясь на четвереньках. Ее пальцы нащупали что-то среди пепла.
Он был весь перепачкан, но она благословила его — свой стеклянный шар.
Размахнувшись изо всех сил, она швырнула его в лицо Имира.
Гигант остановился, пошатнулся, согнулся пополам. Затем рухнул на колени. Со лба побежала струйка крови, заливая один глаз. Анжела, переместившись на противоположную сторону очага, с усилием поднялась на ноги, оцарапав спину о каменную стенку. Имир прижал обе ладони к стенке по обе стороны от Анжелы, потом сунул руку под одежду мажоретки, выхватил уже знакомый Анжеле молот и занес его над ее головой.
Молот был как раз над серединой ее лба. Анжела с легкостью могла вычислить траекторию его движения. Во взгляде Имира что-то дрогнуло. И рука ужасной мажоретки дрогнула тоже.
Они вдвоем были в адской бездне. Они заменили собой языки пламени. Они готовы были убить друг друга.
«Поговори с ним!» — прошептала ей Кристаль.
Анжела вновь изобразила взгляд влюбленной женщины. Она пыталась расшифровать выражение глаз Имира. Хотя бы одного…
— Имир! Йоль! Сегодня же Йоль!..
Побелевшие костяшки пальцев, сжимавших рукоять молота, обрели свой обычный цвет.
— Имир! Ты мне обещал!
Он осторожно положил молот на бортик углубления:
— Да… Йоль…
— Ты мне обещал!.. — прорыдала Анжела. — Йоль!..
— Йоль — это не обещание, Анжела. Ты — наше обещание.
Он взял обнаженную женщину на руки и, упершись коленом в каменный бортик, рывком выбрался наверх вместе с ней.
Невозможно было представить себе ситуацию, в которой мужчина обладал бы большей полнотой власти над женщиной.
Когда он снова нес ее по лестнице наверх, она спросила:
— А что бывает на Йоль?
— Дикая охота. Она начнется сейчас.
Над Осло разразилась снежная буря. Она двигалась к северу. Вертолет поднялся в воздух без разрешения и теперь опасно раскачивался от мощных порывов ветра. Но дежурный пилот вынужден был уступить требованиям комиссара Крагсета. Маленький человечек грозил ему всеми карами, если тот срочно не доставит комиссара и его спутников в Моркволл.
При ясной погоде перелет занял бы не больше получаса. Но в таких условиях, как сейчас, нельзя было ничего предполагать заранее. Не было никакой уверенности в том, что им не придется повернуть обратно.
Разношерстная компания пассажиров хваталась за все, до чего могла дотянуться. Бьорн сидел между Йохансеном и Альбером на самом удобном месте, упираясь ногами в ящик со спасательными жилетами. Крагсет занял место второго пилота. Он ничего перед собой не видел, но маршрут был четко отпечатан у него в голове.
Моркволл был родным городом деда близнецов. Нотариус подтвердил, что в собственности Имира до сих пор находится дом его предка. Наверняка это и было его тайное убежище. Расстояние до него по времени совпадало с отлучками Здоровяка.
Вертолет, рассекая белые завихрения, с ревом взлетел в черное небо и взял курс на Моркволл, двигаясь вдоль границы фьорда.
Йохансен был погружен в чтение объемистого тома мифологической энциклопедии, который он позаботился захватить с собой. Он читал и перечитывал одну и ту же главу. Бьорн смотрел на него почти отеческим взглядом. Дозы морфия произвели свой эффект. Ему удалось даже невнятно произнести:
— Прочти вслух!
Пытаясь заглушить рев моторов, Йохансен отрывисто выкрикивал:
— Точная дата неизвестна!.. Среди зимы!.. Просили богов… чтобы год выдался спокойным и изобильным!.. Этот праздник — что-то вроде нашего Рождества… Приносили в жертву кабана, Сонаглота… то есть Сонаргольта!.. В ночь, когда была буря!.. Ночь Дикой охоты! Солнечные воины, приемные сыновья Одина!.. Они как будто хотели приблизиться к живым!..
Йохансен замолчал и покосился на Альбера, словно раздумывая, стоит ли читать дальше. Француз, напряженный, как тетива лука, разумеется, ничего не понимал, но явно подозревал самое худшее.
— Йоль — это праздник света! — снова закричал Йохансен. — Момент перехода между двумя жизненными циклами, когда реальность становится общей для них! Совершается жертвоприношение!.. Смерть… смерть привлечена светом, зарождающимся в сердце ночи…
Анжела в недоумении смотрела на огромный раскрытый чемодан — она не понимала, зачем Имир показал его ей. Все костюмы мажореток были здесь. Гигант утратил всякую агрессивность. Словно торговец поношенной одеждой, пытающийся продать свое тряпье, он кивком указал ей на чемодан — видимо, предлагая выбрать что-то для себя.
Анжела опустилась на колени рядом с чемоданом. В конце концов, ей надо было чем-то прикрыть наготу.
— Поищи хорошенько. Кто знает, может быть, найдешь подходящий размер… — насмешливо сказал Имир.
Анжела с недоверчивым видом разглядывала расшитые блестками юбки, жесткие корсеты… Внезапно она выхватила один костюм из вороха остальных и поднесла его ближе к глазам. Она рассматривала его так пристально, словно находилась в магазине уцененных товаров.
— Тебе нравится?
По ткани длинными полосами тянулись кровавые следы.
Он расхохотался. Анжела попыталась сохранить невозмутимое выражение лица.
— Ты должна быть красивой на церемонии!
Мысли проносились в ее мозгу с быстротой молнии. Но ни одна не могла помочь принять верное решение. Анжела машинально начала одеваться для своего последнего парада, оглушенная безумным бредом викинга, который говорил не умолкая:
— Теперь ты понимаешь? Кристаль и ты — это одно и то же… Я-то сразу ее увидел, ту
Она поняла, что выход только один.
— Да, любовь моя… Ты прав… Ты все знал с самого начала…
Она заметила, что у него изо рта течет слюна. Две тонкие струйки сбегали из уголков губ.
— Но мой жезл?.. Любовь моя, где мой жезл?.. Ты же понимаешь, что без него я буду выглядеть не лучшим образом…
Он застыл в нерешительности:
— Я положил его в твою сумку… Ты оставила ее в отеле…
— Как же нам теперь быть?
Она обхватила лицо гиганта обеими руками и притянула почти вплотную к своему:
— Он нужен мне, потому что я хочу, чтобы Йоль получился прекрасным. Ты согласен со мной?
— Да. Да… — прошептал Имир.
— Найди мне другой!
Он резко вскочил и помчался к двери.
Когда он исчез, Анжела подбежала к маленькому окошку, распахнула его и выпрыгнула наружу.
Она мешком свалилась в глубокий снег. Мгновенно оцепеневшая от холода, она с трудом смогла подняться, но это не убавило ее решительности. С голыми ногами, в нелепом костюме, расшитом блестками, она исчезла в снежных завихрениях начинающейся бури.
Вертолет, словно огромный шмель, сдуваемый порывами ветра, после нескольких неудачных попыток наконец приземлился.
— Кажется, мы прямо посреди дороги.
— Дороги?! Какой дороги, Йохансен?
Бьорн выхватил у него фотокопию плана Моркволла и прижал ее к стеклу кабины:
— Посвети-ка!
Йохансен включил карманный фонарик.
Крагсет, обернувшийся к ним из своего кресла, выглядел еще комичнее, чем всегда, в огромных желтых наушниках. Он слегка наморщил нос, будто вынюхивая информацию.
Пилот спросил, не выключить ли мотор. Не получив ни от кого ответа, он решил это сделать самостоятельно.
— Мы так или иначе не взлетим, пока это все не прекратится! Температура падала несколько дней, а потом раз — и потепление! От этого и началась буря.
— Мы как раз недалеко от его дома! — отчетливо произнес Бьорн.
Йохансен кивнул, соглашаясь с ним. Он указал на паукообразный силуэт погрузочного крана у берега озера, равномерно раскачивающийся под шквальными ударами ветра.
— Вы уверены? — спросил Крагсет.
— Выходим! — приказным тоном сказал Бьорн.
— Только не ты, Бьорн! — заявил Крагсет. — Ты слишком слаб, ты…
Бьорн взглянул на него, словно разозленный гризли, и закинул в рот еще пару амфетаминовых пилюль.
— Как открывается эта хрень? — проворчал он, дергая ручку дверцы.
Застегнув до подбородка форменные военные парки разных размеров и накинув капюшоны на голову, боевая четверка покинула вертолет, оставив пилота в одиночестве. Они миновали несколько домов с обледенелыми окнами.
Лишь у одного из них подъезд был расчищен.
— Это здесь! Номер шестьдесят три!
Бьорн толкнул приоткрытую дверь гаража. Пусто.
Ежеминутно протирая очки, Крагсет решил идти до конца и наверняка убедиться в том, о чем он догадывался.
— Итак, это здесь? — переспросил он.
— Да, шеф, — хором ответили коллеги.
— Йохансен, обходи дом сзади. Я с Бьорном зайду с главного входа.
Все трое одновременно посмотрели на Альбера, словно только что вспомнив о его присутствии.
Альбер, чье лицо в окружении белой меховой оторочки капюшона было ярко-малиновым, не отрывал глаз от револьвера, который инспектор только что вынул из кобуры. Единственным оружием, которое Альбер до этого момента видел в своей жизни, было охотничье ружье, висевшее над камином в баре табачной лавки. После невероятной авантюры с перелетом этот блестящий револьвер заставил его наконец полностью осознать ужасающую реальность: обычный деревянный дом, перед которым они стояли, был прибежищем убийцы. Монстра, уничтожившего десятки юных девушек. Альбер сунул руку в карман и отогнул лезвие швейцарского ножа.
Остальные знаками дали ему понять, чтобы он спрятался в каком-нибудь укрытии.
Они взломали двери и со всеми предосторожностями проникли внутрь. Внутри пахло хищником. Это был запах жилища одинокого охотника. В единственной комнате первого этажа заметны были следы недавнего присутствия. На столе в кухне лежала целая груда магнитных пропусков из отеля «Европа».
Когда Альбер решился присоединиться к полицейским, те уже закончили свой краткий осмотр и теперь все вместе стояли перед стеной, на которой были вырезаны знаки в странной последовательности:
Вместе с полицейскими Альбер принялся разглядывать эти символы. Два из них напоминали бабочек из посланий убийцы. Йохансен, потрясая фотокопией, воскликнул:
— Те же самые! Они те же самые!
Бьорн провел кончиком пальца по трем последним рунам и сказал:
— Рассвет, человек, кристалл… Faen! — внезапно воскликнул он.
Его палец указал на связку документов. Крагсет опередил его и схватил ее первым:
— Это то, что он забрал у тебя, так?
Бьорн кивнул, и трое мужчин склонились над бумагами поверх головы Крагсета. Это была стопка детских рисунков, копия предостерегающего письма доктора Исаксена и групповая фотография из Академии мажореток.
— Вот он, Здоровяк, — сказал Йохансен, указывая на мажоретку, которая была на голову выше остальных.
— Нет, это Мисс, — пробормотал Бьорн.
И как только он произнес вслух это прозвище, все сведения, полученные от Исаксена, разом вспомнились. Прежде чем передать ему вещественные доказательства, старый доктор наконец выговорился, освободившись от воспоминания, которое камнем лежало у него на сердце все эти годы.
Во время медосмотров в Академии мажореток Исаксена заинтересовал явный аутизм одной из учениц по прозвищу Мисс. Он уже привык к тому, что эта девочка не позволяет до себя дотрагиваться во время осмотра, и не настаивал, разрешая ей вместо этого рисовать на своих бланках для рецептов. Каждый раз, когда он пытался к ней приблизиться, он наталкивался на ее настороженный взгляд. Доктор терпеливо расспрашивал ее о здоровье, об учебе, о школьной жизни, но единственными ответами были многочисленные бесформенные пятна, которые она рисовала на листках бумаги. Он сохранял их, надеясь добиться хоть какого-то прогресса. Пока он ничего не понимал в этих волнах бурлящей лавы, которую ребенок выплескивал на бумагу. Однажды доктор сказал, что хотел бы встретиться с родителями девочки. Рука Мисс на мгновение замерла над листом бумаги, а потом впервые провела ровную черту, затем другую. Между доктором и пациенткой наконец установилась связь.
Сначала Исаксен был убежден, что Мисс пытается нарисовать своей неумелой детской рукой портрет родителей. Но она дала ему понять, что речь идет о ней. С тех пор она часто изображала себя, но всегда пририсовывала рядом своего двойника — точно такую же фигурку, только с короткими волосами. Постепенно ее визиты становились все реже. И на занятиях она тоже почти не появлялась. Никто не знал, что с ней. Во время последних визитов к доктору Исаксену она почти лихорадочно рисовала. Ее стиль заметно улучшился. Это были уже не смутные наброски, а настоящие рисунки, которые мажоретка заканчивала всегда в слезах. Так продолжалось до того дня, пока доктору наконец не удалось ее осмотреть. Вначале он ее успокоил, тихо укачивая на руках, затем осторожно раздел для осмотра. Мисс позволила это сделать, опустив глаза. Потрясенный увиденным и одновременно уязвленный тем, что не догадался обо всем сразу, Исаксен осмотрел подростка. Мальчик признался ему, что родители заставляют его переодеваться девочкой. С тех пор он и мальчик больше не виделись.
— Вот так, — заключил Бьорн, невольно воспроизведя интонацию доктора.
Остальные, потрясенные этим открытием, рассматривали групповую фотографию и копию письма. Крагсет мысленно ругал себя за то, что не подумал об этом раньше. Затем покачал головой и обошел комнату, тщательно всматриваясь в каждый попадающийся в поле зрения предмет. Вдруг старший комиссар застыл на месте, не завершив шага и забыв опустить поднятую ногу на пол, словно датский дог. Потом сделал шаг назад. На этажерке с посудой стояла фотография, наполовину скрытая коробочками успокоительных таблеток. Крагсет протянул к ней руки, но не дотянулся.
— Бьорн, будь добр…
Бьори снял фотографию с полки. Крагсет поднес ее к глазам, затем торжествующе помахал ею в воздухе.
На снимке были оба близнеца — Имир и Мисс. Они вернулись с рыбалки вместе с дедом и сейчас с гордостью демонстрировали свой улов у крыльца дома, стоящего, кажется, прямо посреди леса.
— Карту, живо!
Йохансен развернул карту так быстро, что она просвистела в воздухе, словно кнут.
Они быстро обнаружили одно-единственное строение среди лесов, окружающих озеро Янген.
— Я видел в гараже снегоступы, — проворчал Бьорн.
Сонаргольт фыркнул. Он не понимал, чего хочет от него хозяин. Резкими и неуклюжими движениями тот пытался выгнать его из загона. Но для этого был совершенно неподходящий момент. Биологические часы кабана говорили, что сейчас самое время для еды. Хотя наверняка будут все те же гнилые отбросы… Он бы с удовольствием попробовал что-нибудь другое. Его желудок мечтал о куске свежего мяса. Бац! Удар ногой в бок заставил кабана взвизгнуть от удивления. Конечно, удар был недостаточно сильным, чтобы причинить настоящую боль, но все равно это уже переходило всякие границы. Человек с бранью схватил кабана в охапку. На мгновение клыкастая кабанья морда оказалась рядом с налитым кровью человеческим лицом. Прежде Сонаргольт никогда не видел у хозяина такого взгляда. Глаза человека пылали злобой. Это отбило у кабана всякое желание быть послушным. Он тоже мог разозлиться, причем гораздо быстрее, чем можно было предположить. Он вырвался, но рука хозяина схватила его за ногу на лету. Словно пастух барана, хозяин поволок кабана за собой. Разозлившись, Сонаргольт согнулся, настолько это было возможно для его грузной туши, и укусил руку, каждый день приносившую ему еду. Человек и кабан оказались в крови одновременно. Хозяин поднял свой тяжелый молот полубога и обрушил на голову животного. Кабан пошатнулся. Его маленькие круглые глазки расширились от удивления. Потом он упал.
Едва лишь гигант запряг собак в сани, он повелительно закричал на них, побуждая к бегу. Повинуясь, Сколл и Хати рванули с места, и сани резко тронулись, вырвав из земли удерживающий их крюк. Захваченный врасплох, гигант едва успел ухватиться за перекладину. Он услышал, как крюк со свистом улетел куда-то в темноту. Но, к счастью, в санях остались шкуры — самые широкие и теплые. Боковая скоба впилась ему в бедро. Согнув ноги, он пытался удержать сани. Трос натянулся, и острый наконечник выдрал у него кусочек кожи. Услышав громкий вопль хозяина, собаки поняли его как приказ остановиться и резко встали.
Растянувшись на снегу во весь рост, гигант увидел, что сани остановились впереди, на небольшом расстоянии от него. Он поднялся, отряхнулся, выплюнул снег. Охваченный гневом из-за этого фальстарта, морщась от боли в ноге, на которую едва можно было ступить, он с трудом сел в сани. Собакам не понадобилось никаких приказов — почувствовав, как руки хозяина тяжело оперлись о перекладину, они рванули вперед, яростные, как и он.
Сколл и Хати были умны и быстро догадались, кому принадлежит извилистая цепочка беспорядочных следов. Запах этих следов был им знаком, хотя, смешанный с молекулами льда, он слегка изменился. Время от времени они зарывались носом в снег и возбужденно принюхивались к следам Анжелы, высунув язык и роняя слюну со своих острых клыков. Глухие к указаниям человека, они видели перед собой лишь образ: женщину с ласковыми руками.
Наконец возница предоставил им самим искать дорогу. Его глаза блестели. Привыкший лучше всякого другого видеть в темноте огромного северного леса, он теперь точно знал, куда ведет едва заметная тропинка из небольших узких следов.
Бежать, выбиваясь из сил, не имело никакого смысла. Ежеминутно оступаясь в снегу и налетая на деревья, Анжела наконец это поняла. Нужно было успокоиться и как-то упорядочить свое продвижение.
Само по себе это было поразительно: несмотря на всю сложность ее личности, ее эмоций, ее истории, сейчас имело значение только одно — насколько хорошо она умеет управлять собственным телом. Вся ее жизнь зависела только от ее выносливости и ее рефлексов.
Она поднялась, пытаясь сосредоточить все усилия на том, чтобы удержаться на ногах. Выпрямиться. Идти ровно. Направление не так важно, как сама способность двигаться. Ставить одну ногу перед другой, снова и снова. Идти. От холода ее мышцы окоченели. Ветер бил в лицо, мешая дышать. Снежинки падали на волосы и ресницы, и ей приходилось постоянно смахивать их рукой.
Тонкая ткань ее костюма ничуть не защищала от холода. Те части тела, что оставались открытыми, были ярко-розового цвета. Босые ноги утопали в снегу. Она не чувствовала своего тела. Боль была где-то уже за пределами ощущений. Анжеле казалось, что ее кости скрипят, а мышцы до того напряжены, что вот-вот разорвутся.
У нее осталась одна-единственная простая альтернатива: выжить или умереть.
Тем проще было принять одно-единственное решение.
Встать, выпрямить ноги, вытянуть руки вдоль тела, держать голову прямо — все это придавало ее телу нужную долю равновесия. Она вспомнила скелет, стоящий в школьном кабинете анатомии, все эти отдельные кости и связки…
«Мне нужно заново научиться ходить».
Она выставила ногу вперед, продолжая держать вес тела на другой ноге. Чуть согнула ногу в колене, приподняла, опустила. Ступня коснулась земли. Первый шаг сделан. Автоматически она перенесла вес тела на эту ногу и выставила вперед другую, повторив все то же самое.
«Я иду».
Заодно нужно было учитывать длину шага и глубину снега.
«Я могу идти быстрее».
Чем больше она ускоряла движения, тем реже ее ноги касались земли одновременно.
«Я бегу!»
Ее скачки постепенно удлинялись. Ступня ударялась о землю раньше, чем на нее полностью переходил вес тела. И тут же пальцы ноги снова отталкивались от земли. Корпус размеренно покачивался, облегчая бег.
Внезапно снег под левой ногой провалился, и она увязла в нем почти до бедра. На секунду у Анжелы перехватило дыхание. Правая нога согнулась до упора, так, что колено оказалось на уровне плеча. Руки принялись лихорадочно шарить вокруг, ища, за что зацепиться.
В отчаянии она с трудом добралась до переплетения обледенелых корней, твердых, как железо, и скользких. Цепляясь за них, она выкарабкалась из углубления. Потом, двигаясь судорожными рывками, как сломанная заводная игрушка, продолжала путь к замерзшему водопаду — она решила добраться туда во что бы то ни стало. Ибо мерный шум, уже достигавший ее слуха, не мог быть не чем иным, как песнью Ледяного Дворца.
«Я тоньше и легче его. Я смогу пройти там, где он не пройдет… Чтобы получить мою шкуру, ему придется ждать весны, когда все растает…
— Да, но это значит, что твоя шкура так и останется там…»
Анжела даже не могла вспомнить, как оказалась внутри Ледяного Дворца. Ее способность восприятия была ослаблена бурей. Чтобы продвигаться вперед, Анжеле приходилось опираться на заснеженные стены, а они словно уплывали из-под ее рук. Шквальный ветер заставлял ее держаться прямо из последних сил, подниматься, когда она падала, а пригоршни снега, которые он швырял ей в лицо, взбадривали ее.
Наконец она прижалась всем телом к ледяной колонне. Та была гораздо холоднее, чем все, что можно было себе вообразить. И вокруг был целый лес этих диковинных прозрачных деревьев. Снег больше не хлестал в лицо, воздух был на удивление неподвижным. Рева бури не было слышно. Только отдаленный шум воды, текущей в своей ледяной оболочке.
«Мне это удалось!»
Больше не нужно было никуда бежать. Она была в своем дворце. Двери открылись для нее сами собой — ей даже не пришлось искать проход. Может быть, сама река, приблизившись к ней, протянула свои ледяные щупальца, чтобы прижать ее к своей гладкой холодной груди.
Анжела прищурилась, невольно представив себе, как щелки ее глаз светятся в темноте, словно у кошки. Может быть, близнецы и правы: в этом волшебном лесном мире возможны любые превращения.
Она узнала своды грота, ощетинившиеся длинными сверкающими пиками. Весна освободит эту застывшую воду, позволит ей стекать вниз… Анжела взглянула под ноги и увидела струящуюся воду под застывшей ледяной поверхностью. Она стояла прямо на реке. Но ей было все равно. Ее сознание словно отсутствовало — она даже не испытывала страха перед возможным падением.
Некоторое время она шла вдоль стены, поверху которой проносились порывы ветра снаружи. Он словно шептал ей: «Я лесной ветер, но я пролечу у тебя над головой, делая вид, что я тебя не заметил».
Она прижала обе ладони к ледяной створке, уверенная, что недавно сделанный проход уже снова затянуло льдом. Укусы холода были невыносимо жестокими, но она не отнимала рук. Это и есть инстинкт выживания? Ее сердце, наверняка обледеневшее сильнее, чем водопад, продолжало биться.
«Не прекращай думать. Думай!»
Она чувствовала, что сознанию это удается все с большим трудом.
«Что бы я ни делала, я всегда возвращаюсь в холод. Я заменила собой Кристаль. Но я не Кристаль. Я просто стала прозрачной, как и она. А моя душа — видима? Замерзнуть не значит умереть. Нужно, чтобы я дрожала. Как маленькая девочка ночью под одеялом, которая стучит зубами от страха, услышав голос откуда-то из глубин дома… Призраки, вы все еще кричите…»
Анжела опустилась на корточки и обхватила руками колени, прислонившись спиной к углублению в ледяной стене. Теперь прикосновение льда казалось ей нежным. Понемногу они превращались в единое целое: лед слегка подтаивал, принимая форму ее тела, и одновременно она вмерзала в него. Ее расшитый блестками костюм делал ее похожей на облако звездной пыли в ледяных небесах.
«И нет никого, чтобы мной восхищаться!»
Она всхлипнула. Слезинка застыла в уголке глаза крошечной ледяной звездочкой.
«Ну, вот и все, теперь я больше не шевелюсь. Мне хорошо. Я наконец-то успокоилась. Бабочка в хрустальном коконе…»
Она продолжала думать — такими же обрывками фраз. Потом попыталась вздрогнуть, постучать зубами. Безрезультатно. Что остается делать, кроме как восхищаться Ледяным Дворцом изнутри? Он ведь действительно красив… Прямо перед ней струи воды скользили вдоль вогнутой стены в своих ледяных оковах.
Ее сердце билось все медленнее, сберегая последние силы в последние моменты жизни.
Она думала: «Попытайся сохранить немного сил, дорогое мое сердечко, потому что я, может быть, еще воскресну…»
Один удар был сильнее остальных. Анжеле показалось, что она услышала легкий треск, как от разрываемой ткани.
«Ты расколешься на части от холода!»
Снова послышался шум, перерастающий в оглушительный грохот.
«Это озеро! Лед на озере треснул! Оно освободится, разделит лес на две части… Это будет похоже на конец света! И этот грот тоже расколется. Я провалюсь в бездну…»
Внезапно застывший каскад разбил свои оковы. Поток воды хлынул в грот. От грохота задрожали стены. Сталактиты начали рушиться с потолка.
«Стены дворца поддаются. Сейчас он обрушится на меня. Ну что ж… красивая смерть».
Стена рассыпалась и превратилась в воду, открыв широкую арку прямо в огромный лес.
Хаос настиг Анжелу, скорчившуюся в своей ледяной нише, теперь закрытой со всех сторон. Огромное снежное облако медленно оседало, открывая лесной пейзаж. Грохот теперь доносился откуда-то из глубин водопада. Захваченная апокалипсическим зрелищем сотен ледяных осколков, смешивающихся, врезающихся друг в друга, Анжела ясно ощущала, что ее тело охвачено дрожью. Может быть, этот неожиданный обвал снова привел в рабочее состояние все жизненные механизмы внутри нее. Немного огня, хрупкого, словно ангельское дыхание, возвращалось в топку ее плоти. В ней снова теплилась жизнь.
Сквозь ледяную перегородку она разглядела чьи-то движущиеся силуэты.
«Это он! Он меня нашел!»
Видение прояснилось: викинг и его собачья упряжка боролись с бурей. Ледяная преграда заглушала вой собак.
«Они воют по мне!»
В облаке снега, взрыхленного собачьими лапами, гигант то появлялся, то исчезал. Хлопья снега оседали на ледяной стене, преобразовывая реалистический пейзаж в картину пуантилиста.
— Анжела!.. Анжела!.. Анжела!..
Его мощный рев пробивался сквозь рев бури. Темные стихийные силы объединились с монстром. Лес ревел вместе с ним. Анжела смотрела на него сквозь узоры, образующиеся на ледяной стене от ее дыхания. Он ее не видел, но знал: она здесь. Собаки привезли его по ее следам прямо в Ледяной Дворец. Она слышала их лай и поскуливание. Их ноздри с силой втягивали воздух.
Потом Анжела расслышала хрюканье кабана. Хозяин вытащил его из саней и взвалил себе на плечи. Несколько шагов — и вот он уже стоял перед ней. Сонаргольт задергался. Пошатнувшись, хозяин бросил его на землю, достал из-за пояса молот и обрушил мощный удар на загривок кабана:
— Будь храбрым, Сонаргольт.
Кабан медленно завалился на снег. Его пятачок уперся в большой осколок льда, и от слабого дыхания во льду образовалась лунка.
— Анжела! Я знаю, ты меня слышишь! Покажись! Выходи!
Не пытаясь ее отыскать, он склонился над телом кабана. Одним рывком, резко выдохнув, он снова вскинул его на плечи и положил куда-то над головой Анжелы.
Теперь она видела только огромные, отороченные мехом сапоги. Они отступили от стены. Чувствовалось, что викинга переполняет гнев. Он вынул из ножен огромный охотничий нож:
— Ты поняла наконец? Ты поняла, что я и ты похожи? Анжела! Я не существую! И ты не существуешь! Но Йоль нас спасет, Анжела! Жертвоприношение нас спасет! Мы должны принести в жертву себя, какие мы сейчас есть, чтобы вернуться в мир живых! Ты и я! Мы возродимся с рассветом! Мы будем любить друг друга! Анжела! Ты поняла наконец? Свет дня, могущество человека, чистота кристалла!
Анжела поняла только одно: она сидит прямо под алтарем, который Имир показывал ей раньше. Готова ли она для жертвоприношения?
Гном Крагсет, медведь Бьорн и их сподвижники Альбер и Йохансен боролись со снежными вихрями. Они шли по замерзшему озеру, и страшный треск заставлял дрожать его ледяную поверхность под их снегоступами.
Невыносимый визг забиваемого кабана, кажется, был слышен во всем лесу. Каждый из четверых едва мог слышать соседа и чувствовал себя лишенным всякой поддержки. Ветер то и дело обрушивался на них, пронзительно завывая. Лед мог проломиться под их шагами, буря могла раскидать их поодиночке, ночь могла их погубить. Но небольшой отряд лишь теснее сплачивался и продолжал идти вперед.
Бьорн бежал быстро, хотя и прихрамывал на одну ногу. Во всю мощь легких он выкрикивал имя Анжелы.
Он снова видел, как бежит среди хорошеньких домиков своего квартала, наталкиваясь на соседей, изумленных его безумным видом, и кричит сорванным от долгих бесплодных поисков голосом. Все полицейские подразделения были мобилизованы в ту ночь… Они нашли ее на рассвете, в игровом домике в саду. Анжелу, его дочь, его хрупкое бесценное сокровище.
— Анжела!
Йохансен тоже кричал изо всех сил, как будто хотел заглушить крики Бьорна. Инспектор сделал свой выбор, здесь и сейчас, под ударами бури. Он не притворялся перед собой — он действительно не испытывал никакого страха. На том берегу озера их ждало завершение миссии. Он чувствовал надежный груз двух револьверов в обоих карманах: Крагсет отдал ему свой, заявив, что инспектор наверняка получит шкуру этого психа в качестве боевого трофея.
Сам Крагсет с легкостью скакал по льду. Теперь он даже не пытался протирать очки, залепленные снегом, — это было бесполезно. Крагсет не звал Анжелу, но дышал громко, как тюлень. Его новые ботинки с шипами скрипели при каждом прыжке. Он старался прыгать как можно выше, чтобы не споткнуться о возможные препятствия. Хотя, мельком подумал он, замерзшая поверхность озера должна быть ровной… Логично. Впрочем, все постепенно становилось логично. Логика привела их в это место. Вопли кабана тоже были совершенно логичны — поскольку настал праздник Йоль. На их стороне было численное превосходство — так что будет вполне логично, если убийцу удастся задержать без особого труда. Об этой славной эпопее он будет рассказывать своим внукам, когда уйдет на пенсию с должности начальника полиции Осло…
Успеют ли они прибыть на место прежде, чем крики животного сменятся человеческими?
«Это моя вина, мадемуазель Анжела!» — непрестанно повторял про себя Альбер, совершенно растерянный, замерзший, неспособный сдержать слез. Его героические усы превратились в сосульки, свисающие по углам рта. Он бежал спасать последнюю уцелевшую мажоретку. Этот поступок, продиктованный бескорыстной храбростью, стоил всех кубков в мире…
«Я бегу как одержимый! Это все, что я могу сделать. Здоровяку я на один зуб… Но, мадемуазель Анжела… мне бы так хотелось стать тем, кто вас спасет!..»
Они уже различали противоположный берег и лес. Солдаты удачи сплотились теснее. Они знали, что там, за колючей завесой снега, им предстоит битва с силами зла.
Визг кабана резко оборвался. Теперь они слышали лишь собственное свистящее дыхание и беспорядочный топот ног по ледяной поверхности, которая по мере приближения к берегу становилась все более рыхлой.
Ледяная темница Анжелы под алтарем вибрировала от визга кабана, которого викинг умело прикончил. Все кругом было забрызгано кровью и внутренностями. Гигант повторял нараспев одну и ту же фразу. Слова были не похожи на те, которые Анжела более-менее привыкла различать в современном норвежском. Но, услышав имя Одина, она поняла, что это древняя молитва, обращенная к верховному скандинавскому божеству.
Ледяные стены, внутри которых скрывалась Анжела, помутнели от крови. Сквозь них больше ничего нельзя было увидеть. Она даже не могла больше дышать. Она чувствовала себя побежденной. Какому богу ей молиться? Один-единственный стон вырвался откуда-то из глубины ее гортани. Ее дыхание столкнулось с тонкой струйкой крови, просочившейся в трещину во льду. На поверхность поднялось несколько крошечных красных пузырьков.
Собаки тут же залаяли, повернувшись к алтарю. Викинг опустился на колени. Он очистил снегом широкое лезвие ножа, потом ладонью стер кровь с ледяной перегородки и разглядел за ней лицо Анжелы.
От его вопля задрожал весь лес.
Он принялся колоть лед ножом.
Словно из глубин кошмарного сна Анжела видела, как гигант замахивается рукой с ножом и обрушивает его на ледяную преграду, снова и снова. И вот лезвие уже оказалось в сантиметре от ее лица…
Наконец в ее укрытие ворвался поток воздуха. Осколки от пробитой бреши осыпались к подножию алтаря. Анжела чувствовала, как скользит вниз под тяжестью собственного тела. Затем руки гиганта выхватили ее из ледяного кокона. Он торжествующе поднял ее над головой, словно боевой трофей. И швырнул на алтарь, залитый кровью Сонаргольта.
Бьорн прислонился спиной к стволу дерева, обрушив на себя каскад снежной пыли с потревоженных ветвей. Он чувствовал, что его раны открылись и кровь пропитывает повязки. Пошарив в карманах, он нашел последнюю амфетаминовую капсулу и проглотил ее, зажевав горстью снега. Затем поискал глазами своих соратников. Здесь, под кронами деревьев, ветер был слабее. Бьорн заметил три силуэта, которые понемногу отдалялись. Вскоре они начали подниматься по наклонно уходящей вверх тропинке, преодолевая последнюю преграду, отделявшую их от убийцы и жертвы.
Затем Бьорн увидел, как они остановились и обернулись, как бы прося его к ним присоединиться. Он с трудом двинулся вперед, цепляясь по пути за стволы деревьев и взрыхляя ногами снег, все сильнее налипавший на ботинки.
Из-за обледеневших перчаток Йохансен не сразу смог вынуть револьверы из карманов. Сцена, представшая его глазам, не имела ничего общего ни с одним из полицейских задержаний, в которых он участвовал раньше: убийца мажореток опустил свою жертву на обледеневший камень, красный от крови, на котором уже лежала туша мертвой свиньи. Точнее, нет, кабана — он был совсем как на картинке в энциклопедии. Йохансен терпеть не мог охоту и любил животных. Он взвел курки обоих револьверов и бросился вперед.
Открыв все лезвия своего швейцарского ножа, Альбер устремился за ним, издав победный боевой клич. Так вопить ему еще никогда не доводилось — впрочем, как и драться.
Образ Анжелы в окровавленных руках монстра заставил его собрать все силы, он рванулся вперед и в результате оказался вторым. Он чувствовал, как его тело наливается мощью, душа загорается жаждой битвы, кулаки становятся стальными. Он бежал так быстро, что скоро обогнал Йохансена. Заметив в руках инспектора два револьвера, он подумал, что, может быть, стоило бы попросить один для себя. Все же одних его кулаков будет недостаточно, чтобы сокрушить громадного викинга…
Альбер рассчитывал на эффект внезапности, но было уже поздно. Именно его крик встревожил монстра, и тот величественно развернулся. Альбер увидел, что вся его дубленка спереди в крови и налипших ошметках внутренностей убитого животного. Но, по крайней мере, он остолбенел от изумления, увидев французского тренера. Альбер воспользовался этим для выбора оптимальной стратегии. Он решил занять позицию, с которой вернее всего поразит противника. Нагромождение ледяных обломков рядом с алтарем должно было послужить ему трамплином, с которого он бросится сверху на гиганта и вцепится ему в горло. А потом задушит его собственными руками.
Чем ближе Альбер был к противнику, тем лучше он различал лицо Анжелы, лежащей на алтаре. Она была жива. Ее глаза были открыты. Ее тело слабо шевелилось среди мерзких останков убитого кабана.
Готовый отбить нападающего с такой же легкостью, как бейсбольный мяч, викинг сделал шаг вперед. Всего один.
В разгоряченной голове Альбера звучало дурацкое «Ха-ха-ааа!» мультяшных супергероев. Он прыгнул на противника как гепард. Его ноги угодили точно туда, куда он и рассчитывал, — на небольшое возвышение из ледяных обломков. Но, увы, они провалились у него под ногами. Потеряв равновесие, он упал. Кулак гиганта просвистел прямо над его головой.
Услышав выстрелы, Крагсет вздрогнул и остановился. Итак, его помощник применил оружие. Комиссар благоразумно решил остаться на месте. Он знал, что Бьорн скоро будет здесь, а это гораздо более серьезное подкрепление, чем он. Крагсет сосредоточенно вглядывался в смутное пространство перед собой, следя за продвижением Альбера. Когда тот замер, комиссар сделал вывод, что он достиг цели. О дальнейшем не было смысла гадать. Там, возле огромного смутного красно-коричневого пятна — их противника, — происходило что-то ужасное. Крагсета беспокоило то, что он не слышит голоса Анжелы. А еще больше — то, что не было заметно никакой реакции гиганта на выстрелы. Звонкие щелчки пуль по стенам свидетельствовали о том, что они никого не задели. Крагсет ждал новых выстрелов, но вместо этого услышал голос Йохансена, который в панике прокричал ему:
— Прямо перед вами, комиссар!
Крагсет посмотрел вниз и увидел у своих ног расплывчатые очертания револьвера. Раз уж Йохансен решился доверить ему оружие, значит, дела совсем плохи… Отчаянные крики Йохансена и Альбера сопровождал громкий лай собак.
Бьорн зачерпнул горсть снега и растер лицо. К этому времени боль почти стихла. Он ощутил прилив сил и бросился вперед. С первого же взгляда на происходящее он убедился, что жертвоприношение не совершилось, и облегченно вздохнул. Они успели вовремя.
На большом камне, служившем алтарем, лежала полуодетая Анжела в луже крови. Свора собак атаковала несчастных Альбера и Йохансена. Последний не решался стрелять из опасения задеть Анжелу. Безумец оставил свою жертву и сейчас потрясал огромным зазубренным ножом, приближаясь к Крагсету. Маленький человечек стоял на коленях и наугад целился в противника, представлявшегося ему огромной мохнатой горой в своей длинной, отороченной мехом дубленке.
— Крагсет! Не стреляй! Анжела рядом! — закричал Бьорн.
Гном и гигант одновременно обернулись к нему.
Чувствуя, что безумец колеблется, Бьорн собрался с силами и бросился на него. Тот тоже устремился ему навстречу.
— Сдавайтесь! На землю! — закричал Крагсет, направляя револьвер в их сторону.
Йохансен и Альбер завопили. Собаки в ответ залаяли еще громче. Два сцепившихся гиганта ревели от ярости.
«Бьорн!»
Среди адского шума и грохота Анжела узнала его голос.
Она соскользнула с алтаря. Охваченная внезапной надеждой, она решилась открыть глаза и увидела настоящую битву титанов.
Один — человеко-зверь в бесформенных шкурах, с окровавленным зазубренным ножом в руке; другой — огромная мощная мумия, сплошь покрытая бинтами.
Йохансен сжался как пружина. Сейчас или никогда…
Нужно представить, что это учебная тренировка. В голове ничего лишнего, время замедлило ход, рука больше не дрожит… В мешанине густой собачьей шерсти и обнаженных клыков глаз Йохансена вычислил идеальную траекторию полета пули. Когда лезвие ножа пересекло эту невидимую линию, он без колебаний спустил курок.
Викинг издал удивленное ворчание. Только Бьорн услышал, как пуля щелкнула о лезвие. Крагсет торжествующе завопил, уверенный в победе. Это был вопль охотника, затравившего добычу.
Анжела с трудом подползла к собакам.
Она думала: «Сколл, Хати, увезите меня подальше отсюда!»
— Сколл! Хати!
Ее повелительный окрик заставил собак застыть на месте. Они изумленно смотрели на это нечто, ползущее к ним, — нечто, у которого был запах еды.
Анжела помнила, как управлять санями. Сейчас они были опрокинуты. Ей удалось, вцепившись в перекладину, поставить их прямо, и она тут же зарылась в груду шкур. Собаки совершенно забыли об остальных людях и принялись в нетерпении подпрыгивать на месте. Анжела увидела, как Сколл и Хати наводят порядок, кусая за лапы других, особенно ретивых собак.
Они ждали ее приказа.
Ей удалось издать всего лишь хриплый крик, но этого оказалось достаточно. Собаки чуть присели на полусогнутых лапах, а потом резко рванули с места. Вцепившись одной рукой в перекладину, а другой — в кожаный ремень, Анжела еще успела заметить поверженного викинга, отбивающегося от противников. Бьорн пытался его связать, в то время как Крагсет и Йохансен навалились ему на ноги, а доблестный Альбер удерживал за шею.
Собаки радостно помчались. Они бежали вниз по склону по извилистым лесным тропинкам. Они отталкивали друг друга, чтобы оказаться впереди, когда на дороге появлялось какое-нибудь препятствие и нужно было сделать рывок, чтобы его преодолеть. Они хорошо чувствовали руку женщины на перекладине саней. Ей лишь нужно было не отпускать свою опору, потому что это послужило бы для собак сигналом остановиться. А этого они не хотели. Никогда еще их лапы не двигались так быстро. Никогда еще их груз не был таким легким. Они скользили животом по глубокому снегу. Задрав голову кверху, Сколл и Хати жадно втягивали ноздрями воздух огромной равнины, куда они скорее хотели попасть, — равнины, под которой пряталась вода в ожидании тепла.
Собаки мечтали о ней. Мчаться по твердой воде, быть самой лучшей на свете стаей, грациозной и сильной, без хозяина за спиной — если не считать этой женщины, которая не столько управляет ими, сколько сама отдалась на их волю…
Лес становился реже. Крик огромной белой птицы указал им верную дорогу.
Гигант сознавал, что впадает в крайнюю степень ярости — безудержной, не знающей границ.
«Брат мой! Дай мне твою силу!»
Жалкий поверженный монстр, он различал сквозь пелену слез лишь бессилие воинов иного мира.
Очень спокойный, несмотря на то что все у него кровоточило, снаружи и внутри, он с легкостью стряхнул их с себя и успешно отражал каждую их попытку вновь его захватить. Он с молниеносной быстротой вращался в облаке снежного вихря. Волосы его искрились под первыми лучами солнца. Он был величественен, словно сошедший на землю небожитель. Его глаза пылали обещанием смерти. Его красные руки раскидывали противников. Он швырял их в снег, снова и снова. Вокруг него образовалось широкое истоптанное пространство. Схватив очередного противника за воротник, он сталкивал его с собой лоб в лоб. Череп противника трещал. Потом он стискивал противника так, что у них обоих перехватывало дыхание и кровь вновь начинала сочиться из ран.
Наконец гигант швырнул тело побежденного Бьорна поверх двух других. Затем с презрением взглянул на мелкого усатика, который рухнул на колени от страха. Лицо его было скорее серым, чем белым. Револьвер ходил ходуном в его руках.
Оказавшись на земле, Альбер подобрал револьвер Йохансена. Но руки у тренера мажореток так дрожали, словно он целился во все сразу. Вооружиться, прицелиться, выстрелить… Он вспомнил ярмарочный тир.
Пуля просвистела между деревьев.
Альбер сильнее сжал нагревшийся револьвер в кулаке. Он широко раскрыл глаза, пытаясь разглядеть свою цель. Но та уже затерялась в темном лесу их будущих кошмаров.
Монстр скрылся.
Укутавшись в звериные шкуры до самых глаз, Анжела смотрела на переплетения веток у себя над головой. Собаки замедлили бег, и сани теперь ехали не так быстро и хаотично, как раньше. Анжела рискнула высунуть голову из-под шкур и осмотреться. От окружающей красоты у нее перехватило дыхание. Буря всюду оставила свой след. Словно от дуновения сказочного великана, ветки всех деревьев были вытянуты горизонтально, в одном направлении, лишь концы их слегка склонялись к земле под тяжестью снега. Чем дальше ехали сани, тем светлее становилось вокруг. Она оглянулась, но позади ничего не было видно — как будто все поглотила жадная бездна ночи. Но Анжела отогнала страхи. Ее кровь снова циркулировала по жилам, мысли стали связными. В меховом коконе, сменившем ледяной, она вспоминала обо всем — о своих ошибках, о своих желаниях, о своей храбрости, о последнем взгляде Кристаль, теперь навсегда успокоившейся и далекой.
Сколл и Хати возбужденно зарычали.
Озеро!
Анжеле удалось подняться и встать во весь рост, держась за перекладину. Сани быстро скользили к опушке леса. Огромное заснеженное пространство уже виднелось среди деревьев: белое зеркало, освещающее ночь. И тут она услышала хруст.
Это был не лед на озере.
Сбоку от нее, между деревьями, мчалось что-то огромное. Да, конечно, это он, ее ужасный, непобедимый гигант. Отныне он всегда будет преследовать ее… Анжела закрыла глаза, чтобы заставить призрак исчезнуть. Но окровавленная шкура монстра хлопала на ветру в ритме его движений. Он бежал ей наперерез. Он охотился. Каждое его движение было точно рассчитано.
Выставив вперед расставленные руки и опустив голову, гигант с разбегу ударил в борт саней с такой силой, словно хотел расколоть их на части.
Это произошло на вершине небольшого пригорка. Собаки только начали сбегать вниз, с силой выбрасывая вперед лапы, — и сани потеряли равновесие.
Собаки были удивлены, внезапно заскользив вниз и вбок. Огромный меховой клубок скатился в расселину, упряжь лопнула, собаки уткнулись головой в снег, чтобы как-то затормозить это беспорядочное кувырканье. Но сани под тяжестью своего веса увлекли за собой в падение их всех.
Кровь Анжелы застыла в жилах, дыхание перехватило. Впереди ничего больше не было — пейзаж продолжался внизу. Сани заскользили по другому склону и налетели на пень с огромными разветвлениями корней.
— Сколл! Хати!
Но вожаки, еще недавно такие послушные, никак не отреагировали на зов.
Собаки запутались в постромках и судорожно дергались, пытаясь освободиться. Постепенно всем это удалось, и они разбежались в разные стороны.
Гигант опустился на колени, растерянно глядя на весь этот разгром:
— Анжела!
Пошатываясь, он дошел до пня. Потом перебрал обломки саней и разбросанные шкуры. Одной не хватало.
Едва различимая цепочка следов Анжелы тянулась в сторону озера.
«Мне нужна музыка. Нужно, чтобы кто-то спел мне колыбельную. Обретя утешение красоты, я обрету свои истинные чувства».
Пейзаж, расстилавшийся перед Анжелой, напоминал лунный: на льду в разных сторонах виднелись то наросты, то углубления. Она плотнее запахнула шкуру на плечах. Оставалось лишь перейти озеро. На другом берегу ждал ее весь остальной мир. Ее мир. Ее жизнь.
Она уже поставила ногу на скользкую поверхность, как вдруг вспомнила: «Лисы… Самый короткий путь не всегда самый безопасный. Лисы осторожнее меня. Я должна поискать их следы».
— Анжела!
Она услышала этот крик, но не обернулась.
Едва заметная пунктирная линия следов, извилистая и неровная, терялась вдалеке. Куда она ведет?.. Постепенно Анжела удалялась от берега, следуя лисьей тропинкой, повторяющей очертания береговой линии.
Она его предала, она его любила, она ему солгала, она…
Он заметил ее. Свою мажоретку в расшитом блестками костюме, семенящую по ледяной поверхности озера.
Он тоже шагнул на лед и огромными прыжками стал удаляться от берега, догоняя ее. Несмотря на его состояние, его ноги почти не скользили на льду — он давно привык по нему ходить.
Анжела продолжала идти по льду, делая частые, мелкие шаги, опустив голову и не отрывая глаз от небольших следов, кое-где более отчетливых. Куда приведет ее эта ненадежная тропинка? Гонится ли хищник за ней по пятам или ждет ее в конце спасительного пути?
Она остановилась и обернулась.
И даже не слишком удивилась, увидев тень гигантской бабочки, летящей над озером.
Он размахивал руками, чтобы сохранять равновесие. Полы дубленки взмывали в воздух, словно два огромных крыла. Монстр почти грациозно скользил за убегающей жертвой, следуя самым коротким путем.
«Она моя!»
Их общие страдания подходили к концу. Он испытывал от этого облегчение. Значит, это произойдет посреди озера — огромного глаза окрестного пейзажа, на импровизированном, девственном алтаре… Он вспомнил, как его дед и брат с хохотом ныряли в это озеро.
Он сделал шаг в сторону — лишний шаг — и почувствовал, что озеро под ним зашевелилось. Он обернулся и увидел широкую черную молнию трещины, которая все увеличивалась, быстро двигаясь к нему. Следом появилась другая трещина, и еще одна… Они множились, разветвлялись. Он был центром, к которому они сходились.
Широкий провал разверзся прямо у него под ногами.
Оглушительный треск ударил ей в спину, как выстрел. Анжела обернулась и поискала глазами стрелка. Должно быть, он стрелял не в нее, а в гиганта, потому что тот неподвижно стоял в десятке метров от нее. Сейчас он даже казался меньше ростом.
— Анжела!
Этот крик был умоляющим. Поверхность озера дрожала. Анжела несколько секунд колебалась, стоит ли сходить с лисьей тропинки или оставаться. И тоже остановилась, не решаясь сдвинуться с места.
«Иди вперед! Иди вперед и не оборачивайся!»
Ноги монстра постепенно уходили в толщу льда.
— Анжела!
Лед под ним проломился, образовав вокруг него несколько широких зигзагообразных лепестков. Он попытался выкарабкаться, цепляясь за более прочные из них, но все вокруг пришло в движение. Если раньше озеро казалось ему глазом, то теперь это была разверстая пасть.
— Анжела! Помоги мне!
Самый большой обломок опрокинулся вместе с ним. Послышался короткий всплеск. Ледяной блок ушел под воду, оставив после себя широкий черный провал.
Анжела смотрела на глыбы льда, покачивающиеся на воде. На поверхность поднялась стайка пузырьков воздуха.
— Имир!
Анжела упала на колени, потом на живот и подползла к краю провала. Прижавшись подбородком к ледяной поверхности, она вглядывалась в черную бездну.
Оттуда снова поднялись пузырьки — кажется, на сей раз с большей глубины, чем раньше. Анжела опустила в воду руку и тут же вскрикнула, ощутив стальные тиски холода. Но потом она выровняла дыхание и снова погрузила руку под воду, как можно глубже. Пальцы ее опутали мягкие пряди, похожие на водоросли. Она намотала их на кулак и с силой рванула Имира за волосы вверх.
Руки, поднявшиеся над водой в окружении снопов брызг, вцепились в края провала по обе стороны от Анжелы. Она разжала пальцы и попятилась назад, увидев искаженное до неузнаваемости лицо.
Он попытался выбраться, но намокшая, отяжелевшая дубленка тянула вниз, и его руки, всего в нескольких сантиметрах от рук Анжелы, постоянно соскальзывали.
Он попытался что-то сказать. Его глаза, наполовину прикрытые веками, уже ничего не выражали. Прозрачная ледяная маска закрывала часть лица.
Видеть его настолько уязвимым было так… трогательно. Анжела тщетно пыталась отыскать в своем сердце какие-то другие эмоции.
Ледяные руки смерти сжали ее руки и потянули к себе. Он хотел получить немного тепла.
— Нет! Имир! Нет!
— Не Имир… Бальдр…
Он запечатлел ледяной поцелуй на ее губах, затем разжал руки:
— Я должен тебе сказать, Анжела… Я собирался все тебе рассказать после Йоля…
Вес гиганта понемногу подтягивал ее к краю провала. Она попыталась затормозить это движение, упираясь в лед мысками ног. Он из последних сил вскинул вверх руку и обнял ее за плечи:
— Стеклянный шар… Моя Золотая бабочка… Это тайна моего детства… Я никогда не расставался с ней… Родители ненавидели Имира… Подрастая, мой брат приводил их в ужас своей силой… Это мне они пели колыбельные… И меня они решили воспитать как девочку, свою дочь. Я не просто должен был переодеваться, я должен был на самом деле быть девочкой — сначала школьницей, потом мажореткой… Я стал слабым… и трусливым… Отец бил Имира каждый день, чтобы тот молчал… В тот вечер, под Рождество, я спрятался, когда они связали Имира. Он выкрикивал мое имя в пламени… Я все видел. Я прижимал свой стеклянный шар к сердцу. Потом я поднес его к глазам… Умирая, Имир смотрел на меня сквозь крылья Золотой бабочки… Я не должен был пережить его. Потом, позже… я занял место моего брата. Я окреп, стал мужчиной… Ради него… Потом ради тебя… Я думал, что ты будешь той, кто поймет меня…
— Бальдр… — простонала Анжела.
Это навсегда останется их тайной…
Он выпустил ее руку.
Бальдр, Имир навеки исчезли в темном чреве зимы.
Осло, 21 марта
Дорогая Анжела.
Бесконечно благодарен тебе за фотографии. Ты даже не представляешь, я уверен, какая здесь буйная природа летом. Для тебя моя страна, без сомнения, останется миром белизны и пустоты. Если бы ты только видела, как сейчас все зеленеет, цветет, сверкает… Люди улыбаются.
Мне понадобилось время, чтобы сделать то, что я хотел, но теперь все готово: я заново отстроил игровой домик моей дочери. Я туда больше никогда не хожу, но мне приятно на него смотреть. Нужно будет еще больше времени, чтобы обновить большой дом, но, надеюсь, с обещанной мне — и долгожданной — пенсией я смогу себе это позволить. В нем всегда будет комната для тебя и, само собой, для кого угодно, кого ты захочешь с собой привезти.
Крагсет сейчас в доме отдыха, я его навещаю каждую неделю. Он хорошо помнит обо всем случившемся, и мы можем наконец спокойно обсудить расследование. Он говорит мне комплименты и настаивает, чтобы я вернулся на работу в полицию, на его место, но нет. Если я столкнусь еще с одним подобным преступлением, то тогда уж точно сойду с ума.
Я ни разу больше не видел твоего соотечественника. Я только знаю, что он все еще в Норвегии. Требует звать себя «месье Альбер» и по-прежнему живет в отеле «Европа».
В сущности, здесь, в Осло, уже все обо всем забыли. Плохо ли это? Или, наоборот, есть повод порадоваться? Я сначала хотел написать «посмотреть на все со стороны», но потом понял, что для нас это невозможно — коль скоро нам пришлось оказаться в гуще всего случившегося. Все эти невидимые ужасы в обители смерти чуть было не одержали над нами верх.
Но самое главное, что мы выжили.
P. S. Как ты кричала в тот день над озером… Когда мы наконец тебя нашли, никто уже и не надеялся на счастливый исход. Иногда я вижу во сне твою хрупкую фигурку посреди белого озера, в сверкающем наряде, со звериной шкурой на плечах, в окружении собак… Ты казалась одной из тех мифических богинь, о которых я читал в детстве.
Париж, 21 июня
Дорогой Бьорн.
Странно, но по возвращении мне стоило труда привыкнуть к смене дня и ночи. Я боялась встретиться с родственниками жертв, но моя газета так раздула мою «драматическую эпопею», что на меня теперь все смотрят просто как на какую-то диковинную зверушку.
Я очень рада была узнать, что ты тоже решил заняться хозяйством. У меня ушло несколько недель, чтобы разгрести завалы фотографий в отцовском кабинете, но теперь все завершено. Я рассортировала тысячи снимков, разложила их по датам и продала антиквару. Я нашла негатив того снимка, где изображены ты с женой. Эта фотография в конечном счете стала больше чем случайностью — счастливым совпадением. На том же ролике были и другие. Это я сохранила, вместе с теми фотографиями нашей боевой команды, которые ты уже видел.
Что же касается снимков для моего репортажа, я едва не сожгла их все сразу же, как только вынула из ванночки с проявителем. Но нет, я их все же сохранила. Они являются доказательством моей ужасной тайны. Это почти единственные вещи, которые я увезла с собой. Я оставила в отеле все свои камеры и материалы — отныне они больше мне не нужны, чтобы видеть мир.
Да ты уже наверняка обо всем догадался, увидев, что я пишу из Парижа. Я продала дом. Я ищу новую работу. Мне нужно было уехать из моей маленькой провинции. Нельзя всю жизнь жить на одном и том же месте, от этого рано стареешь. То, что я пережила в Норвегии, было, прежде всего, путешествием. Я хочу, чтобы моя жизнь изменилась, я не хочу оставаться неподвижной.
Я знаю, что ты меня понимаешь.
Раньше я не отдавала себе в этом отчет, но смерть Кристаль и недавняя смерть отца были для меня невыносимо тяжким грузом.
Сейчас я много читаю. Раньше я вообще не читала.
Я обязательно приеду тебя навестить! Дай мне только время стать единственной и настоящей Анжелой. Женщиной, о существовании которой я раньше даже не подозревала.
P. S. Забыла сказать — я теперь вообще не мерзну! И еще: должна признаться, у меня есть одна мечта. Я никогда никому об этом не говорила, но несколько лет назад я получила открытку от матери. Она живет в Марокко. Жаркая страна! Итак, у меня объявилась мать, исчезнувшая давным-давно. Как ты думаешь — может, мне съездить к ней в гости?
Мажоретки (от фр.
В оригинале именно
То есть не оказывающая воздействия на светочувствительный материал. Автор, очевидно, намеренно использует этот специальный термин, художественно обыгрывая параллели между внутренним и профессиональным миром героини.
Великая пустота, согласно учению древнегреческого философа Демокрита, это пустое пространство, в котором движутся атомы, соединяясь или разъединяясь, создавая так все многообразие природных форм.
Шерпа — проводник или носильщик в Гималаях.
Тише едешь, дальше будешь! (
Но какое несчастье! (
Танец смерти.
Имеется в виду Северная Норвегия.
На самом деле обращение к незамужней женщине в Норвегии — «йомфру», но автор, видимо по забывчивости, использует французское обращение, хотя оба собеседника — норвежцы.
Первая строчка стихотворения, полный перевод которого приводится далее.
Здесь: полная секретность (
Выжидательная политика (
Имеются в виду руны Манназ и Дагаз.
Хаски — порода ездовых собак.
Фея Динь-динь — персонаж сказки «Питер Пэн и Венди» шотландского драматурга и романиста Дж. Барри.
— Простите…
— Как вы себя чувствуете, мистер Альбер?
— Не очень хорошо, спасибо (
— Альбер, вы слышали хорошие новости о комиссаре Бьорне? (
— А что?
— Он очнулся… Вы не знали? (