Молитва — это переживание воскресения, это возрождение, это рождение нового видения… это новое измерение, это новый взгляд на вещи, это новый образ жизни. Не нечто такое, что ты делаешь; но нечто такое, чем ты становишься. Это состояние бытия — не имеющее ничего общего со словами, которые ты произносишь в храме, мечети, церкви. Это безмолвный диалог с существованием.

Это сонастроенность со всеобщим, с целым… войти в гармонию с целым — это молитва. Это опыт великий и безграничный, и никакая точность в нем невозможна. Он неопределим; любое определение несоразмерно мало. Любое определение передает какую-то часть, но всего лишь часть. Многое остается недосказанным.

Опыт молитвы настолько всеобъемлющий, что содержит в себе противоречия. Поэтому кто-то может сказать: «Молитва есть молчание» — и будет прав, абсолютно прав. Кто-то другой может сказать: «Молитва есть диалог» — и тоже быть правым, потому что молитва есть диалог в молчании. На первый взгляд «диалог» и «молчание» противоречат друг другу. В диалоге говорят, в молчании слушают. В диалоге беседуют, в молчании просто пребывают: сказать нечего.

Что можно сказать? Ты можешь склониться в поклоне. Ты можешь праздновать. И все-таки твой поклон, твое служение, твое празднование, твоя благодарность… все это по-прежнему попытки высказать. Ты пытаешься высказать без слов, потому что слова так малы, а сердцу хочется высказать себя так полно. Итак, это диалог, хотя и в молчании. В каком-то смысле это беседа, в которой участвуешь ты и все существование, — существование, которое становится твоей возлюбленной, которое становится твоим «Ты». И все же в молитве нет ни «Я», ни «Ты» — одно и другое исчезает. То и другое сливается воедино, соединяется в одно целое, органическое целое. Как капля росы в океане, ты исчезаешь. Ничто не разделяет тебя и существование. Какой может быть диалог?

Оба определения верны. Те, кто называет молитву диалогом, — как христиане, как иудеи, как индуисты, — правы. Но они говорят лишь о частице величайшего опыта, называемого молитвой. Буддисты говорят, что диалога нет. Джайнизм говорит, что диалога нет, — потому что нет ни «Я», ни «Ты». Лишь абсолютное молчание. Они тоже правы — но правда и то, что подходить к молитве точно очень трудно.

Молитва должна оставаться размытой, неуловимой, без четких очертаний. Молитва должна оставаться непостижимой. Ты видишь ее лишь мельком, словно мимолетный проблеск, но не можешь уловить целиком, потрогать руками. Она не сводится к простому определению.

В отличие от науки, религия не может давать определений. Если спросить науку, в науке все точно. Ты спрашиваешь: «Что такое вода?», — и наука говорит: «Н₂0». Так просто! Исчерпывающе просто. «Н₂0» — и этим все сказано, потому что вода относится к объективному миру. Объект поддается анализу.

Молитва относится к миру субъективности. Это не объект, который поддается анализу. Собственно говоря, молитву нельзя никому показать. Если кто-нибудь станет настаивать: «Что-то я не вижу в тебе никакой молитвы», — ты не сможешь показать ему свою молитву, не сможешь даже доказать ее существования. Молитва похожа на любовь — скорее на любовь, чем на Н₂0 воды. Любовь столь же неопределима.

Всегда помни: есть вещи, которые под тобой, а есть вещи, которые над тобой. В тех вещах, которые под тобой, возможна точность. Но в тех вещах, которые над тобой, ты не можешь быть точным. Они больше тебя. Если существует молитва, не молитва существует в тебе — наоборот: ты существуешь в молитве. Молитва выше тебя. Ты просто вибрируешь в этом необъятном измерении, в этом сверхизобилии.

Но нас учили, особенно в нынешний век науки, во всем придерживаться точности. И это упорное стремление к точности разрушило много такого, что было в жизни красивого и ценного. Если нечто не поддается точному определению, ум пытается отрицать его существование.

Нельзя точно определить божественность, и ум говорит: «Значит, божественность не может существовать». Нельзя точно определить любовь; тогда ум говорит: «Любовь нам только пригрезилась, не более». Нельзя точно определить красоту; тогда ум говорит: «Красоту мы просто придумали. В ней нет ничего, кроме наших фантазий». Но что же тогда остается? Значит, в мире больше нет красоты, нет любви, нет добра? Значит, мир лишился всякого смысла? Нет, сам мир остался прежним и не лишился смысла; его лишает смысла только ваше доведенное до безумия стремление к точности.

Смысл — явление тонкое. Он как аромат цветка. Его нельзя поймать, потрогать руками, но он существует — сможешь ты его поймать или нет, сможешь ты положить его сейф или нет. Он все равно существует!

Как определить музыку? Если ты начнешь ее определять, она будет разрушена. Тогда останется только организованный набор звуков, не более… Определенного рода шум, организованный таким образом, чтобы он больше не казался шумом. Успокоительный, приятный для слуха шум. Только и всего? Неужели в музыке больше ничего нет? Нет, в музыке есть нечто большее, чем ноты; нечто большее, чем полная совокупность нот.

Если развивать этот вопрос дальше… тогда что такое поэзия? Только набор слов, расположенных в определенном порядке? Нет. Это нечто такое, что случается, когда слова расположены в определенном порядке, — но большее, чем определенный порядок слов. Это не грамматика, это не язык — это нечто трансцендентальное; нечто, вызываемое к жизни словами. Слова дают повод к тому, чтобы случилась поэзия.

И точно так же — в музыке. Инструменты, ноты, звуки служат к тому, чтобы случилось молчание, — которое и есть музыка. Музыка — между двумя звуками, поэзия — между двумя словами; все, что живо и осмысленно, — между строк… Никогда не в самих строках — всегда между строк; нужно учиться читать в промежутках, в просветах, в паузах.

Но все же о молитве можно что-то сказать… — хотя ничего точного сказать нельзя, так что я не могу исполнить твоего желания. Этому препятствует сама природа молитвы, и кощунственно было бы пойти против ее природы.

Итак, первое, что я могу сказать о молитве: это чувство безмерной благодарности, признательности. У тебя есть возможность быть здесь, в этом мире, во всей его красоте, со всеми его деревьями и реками, горами и звездами. В этой поразительной красоте ты живешь, ты пульсируешь жизнью. Ты не заслужил этой возможности. Ты получил ее в дар. Молитва возносит благодарность за этот дар жизни. Просто дышать — это такая радость!.. просто открывать глаза — и видеть зелень листьев!.. — или щебетание птиц, или звуки бегущей воды, или безмолвие ночи в ее бархатной тьме… Или закат, или утренняя заря… мы этого не заслужили! Все это мы получили в дар, но даже не высказали благодарности.

Существует Бог или нет, но мы обязаны благодарностью. Люди думают: «Если Бог есть, мы его поблагодарим». Я же говорю вам прямо противоположное: «Вы найдете Бога, если станете благодарить». Другого пути нет. Вы найдете Бога, если вы станете благодарны, потому что Бог случается лишь в этом измерении благодарности. Вы не смотрите ушами и не слушаете глазами: глаза могут только видеть, уши могут только слышать, — точно так, лишь благодарность может найти Бога, лишь благодарность способна чувствовать Бога.

И второе: молитва — это образ жизни. Это не определенный набор действий, выполняемый как некий утренний ритуал. Если молитва выполняется как ритуал, она теряет всякий смысл. Если молитва выполняется как ритуал, она не принесет тебе религиозности — она сделает тебя индуистом, она сделает тебя мусульманином, но не принесет религиозности. Пусть молитва будет чем-то абсолютно неформальным: чем-то из самого сердца… не ритуалом, — поспешно совершаемым по утрам, потому что «так надо»; потому что тебя так учили; потому что ты исполняешь свой долг. Не совершив ритуал, ты чувствуешь себя немного виноватым; совершив ритуал, ты не получаешь от него ни капли радости. Когда ритуал не совершен, получается только чувство вины. Чтобы избежать чувства вины, ты совершаешь ритуал. Это не молитва.

Молитва — это образ жизни.

Что я имею в виду? Человек молитвы пребывает в молитве двадцать четыре часа в сутки. Он спит в молитве; сам его сон — своего рода молитва. Во сне он так расслаблен, будто спит на руках у вселенной. Засыпая, он спит в божественности. Просыпаясь, он просыпается в божественности. Он открывает глаза, и первой в его сердце и в его существо входит благодарность, бесконечная благодарность. Он ест божественность, он пьет божественность. Он ступает в божественности. Он дышит в божественности, он дышит божественностью. Все его двадцать четыре часа молитва длится непрестанно. Как фоновая музыка на краю слуха, молитва звучит непрерывно. Что бы он ни делал, неважно: молитва продолжается.

Я не говорю, чтобы ты повторял «Рама, Рама, Рама» или «Алла, Алла, Алла». Повторение ничего не даст. Если ты начнешь повторять «Рам, Рам, Рам», — это нарушит нормальный ход жизни. За рулем — ты не сможешь нормально вести машину, потому что ум будет раздвоен. Ни в какую работу ты не сможешь вкладывать себя полностью. Так что не надо ничего повторять. Слова и повторение тут вообще не при чем; молитва — своего рода чувство, своего рода присутствие. Можешь представить себе спящую мать: ночью она спит, рядом спит ее ребенок… может быть, в сезон дождей, когда в небе тучи и гремит гром. Ее не разбудят раскаты грома. Но стоит ребенку чуть пошевелиться во сне, заплакать, и она тут же проснется. Гром не мог ее разбудить, но ребенок… Даже во сне некая часть ее существа помнит о ребенке. Так же и молитва.

Ты живешь повседневной жизнью, совершаешь обычные действия, работаешь, но глубоко внутри, в святая святых своего существа, хранишь непрестанный поклон существованию — продолжается молитва, продолжается благодарность. Иногда, в какой-то момент молчания, молитва выйдет на поверхность; в обычное же время она продолжается внутренне, подспудно.

В молитве живут; в молитве не требуют… В молитве ты вверяешь себя молчанию и неизвестности существования.

Мы так малы; существование так необъятно… мы явились сюда лишь на считанные мгновения; существование же всегда было и всегда будет. Мы лишь небольшие волны в этом необъятном океане. Мы можем просить, но не вправе требовать. Мы можем просить, потому что мы не чужды существованию; мы в нем не посторонние. Мы ему сродни. Мы ему сопричастны. Существование населило нами свою вселенную. По воле существования мы существуем. Мы можем просить. Но в просьбе нет ноты требования. Мы благодарны, если просьба исполнена. Мы благодарны, если просьба не исполнена. Помни это. В этом красота молитвы.

Если просьба исполнена, мы благодарны, — очевидно. Если просьба не исполнена, мы все равно благодарны. Почему мы благодарны, даже когда просьба не исполнена? Потому что человек, который знает, что такое молитва, который живет молитвой, знает также, что иногда мы просим того, что для нас нехорошо. Существованию виднее. Если просьба полезна для нас, она будет исполнена. Если просьба не полезна, она не будет исполнена.

Как-то я слышал…

Любимая кукла маленькой девочки упала и разбилась вдребезги. Всхлипывая над осколками, девочка сказала брату:

— Я помолюсь Богу, чтобы он собрал осколки и сделал куклу целой.

— И ты думаешь, Бог ответит на твою молитву?

— Ответит. Вот увидишь.

Через два часа брат вернулся и спросил сестру:

— Ну как? Бог уже ответил?

— Ответил, — сказала она и указала на осколки. — Он сказал «нет».

Это и есть молитва. Ты вправе просить, но не вправе требовать. Нет — значит нет. В конце концов, решение принимает Бог. Требование подразумевает, что ты уже все решил. Требование означает: ты хочешь, чтобы существование исполнило твою волю. Просьба значит только: «Я кладу свое желание к твоим ногам, но на все твоя воля — да свершится воля Твоя; да приидет Царствие Твое…» Эти последние слова Иисуса на кресте — вот что такое молитва!

Остерхус говорит: «Никто не может молиться без слов, потому что никто не существует вне языка, и всё суть диалог». Будда говорит, что молитва есть молчание. И оба правы. Остерхус прав — в определенном смысле это верно: никто не может молиться без слов, потому что никто не существует вне языка. Язык для нас почти то же самое, что для рыбы океан. Язык наш океан.

Так что Остерхус прав. И он вполне понимает важность языка, потому что он поэт. Только поэт вполне понимает важность языка — не лингвист, не грамматик. Грамматик знает только тело языка; поэт знает его сердце, его душу, его дух, его невидимое измерение. Остерхус прав: никто не существует вне языка, и всё суть диалог.

Да, молитва — это своего рода диалог. Часть говорит с целым. Часть обращается к целому. И этому диалогу тебе нужно будет научиться.

С тобой никогда не бывало, чтобы тебе вдруг захотелось заговорить с деревьями?.. — хотя ты прекрасно знаешь, что они тебе не ответят? Доводилось тебе иногда поздороваться с розой, цветущей на ветке? Может быть, ты ничего не говорил вслух, потому что это выглядело бы так нелепо, — но разве не возникало в тебе такого желания? Разве тебе не хотелось иногда поговорить со звездами? Если нет, ты потерял способность чувствовать. Доводилось тебе коснуться камня, — с любовью, с нежностью?.. ощущая его поверхность?.. Хотелось тебе когда-нибудь что-то сказать всему невидимому, что тебя окружает? Это и есть молитва, это и есть диалог.

Но придется набраться храбрости. Да, понадобится настоящая храбрость — только тогда может случиться молитва. Очень легко ходить в церковь и молиться, потому что у людей так принято. Никто не назовет тебя сумасшедшим. Напротив, тебя станут считать высокорелигиозным человеком, достойным человеком, добрым христианином — или католиком, или индуистом. Ты получишь только всеобщее уважение. Но если ты станешь разговаривать с деревьями… Только подумай: разговаривать в церкви с распятием, то есть с куском мертвого дерева, можно — а заговорить с деревом, с живым деревом, нельзя! Но если разговаривать с живым деревом нельзя, как же можно разговаривать с распятием?

Начни разговаривать с существованием, с природой. Будь немного сумасшедшим. Освободись когда-нибудь из тюрьмы своего так называемого здравого ума. Он как раз и ведет к безумию, этот так называемый здравый ум. Каждый день тысячи людей сходят с ума. Каждый день тысячи людей на всей Земле кончают жизнь самоубийством. А миллионы продолжают жить серой и бесцветной жизнью — и не по какой-нибудь причине, а по одной-единственной: они не знают молитвы. Они не научились разговаривать с существованием. Они не сумели излить свое сердце. Знаешь, почему в современном мире психоанализ приобрел такое значение? Потому что люди разучились молиться.

Психоаналитик сейчас вытесняет священника, и по одной-единственной причине: раньше люди изливали сердце природе, теперь же они не находят, кому излить сердце. Они идут к психоаналитику, они платят деньги. Психоаналитик слушает — они изливают сердце. Это абсолютно бессмысленно. С таким же успехом можно сидеть у себя в саду. К тому же в качестве психоаналитиков деревья куда как лучше: они слушают так внимательно, так чутко. Говори с камнями!.. Им можно сказать что угодно, они ни на что не обидятся. Ты сможешь излить сердце — и весь твой груз, все твое напряжение спадет.

В прошлом жизнь человека была так свободна от тяжести, так свободна от напряжения. И причина та, что каждый умел войти в молитву. Молитва случалась естественно. Человек выходил к горам и рекам, к солнцу и к луне, и он разговаривал с ними… все это лица Бога!.. — проявления божественного. Трепещущие жизнью, пульсирующие этим мгновением, сейчас.

Так что, когда я говорю, чтобы ты начал разговаривать с деревьями, я даю тебе первый урок молитвы. Церкви созданы человеком. Избегай всего, что создано человеком, потому что все созданное человеком несет в себе весь человеческий невроз. Не лучше ли обратиться к чему-то, созданному Богом? Если ты хочешь почувствовать Бога, обратись к тому, что создано Богом, — иди туда, где ты найдешь его печать.

Церкви созданы человеком — и храмы, и мечети. В них ты найдешь только человека, человека со своей политикой. В них ты найдешь только человека, человека со всей своей глупостью. Деревья так не глупы; звезды так не глупы. Иди к ним, открой им сердце — вступи в диалог с природой. И однажды случится чудо, когда внезапно ты увидишь, что дерево откликнулось. Тогда ты узнаешь, что такое молитва; тогда ты поймешь Остерхуса, который говорит, что молитва есть диалог. Да, однажды дерево отзывается — нужно только дождаться, нужно только, чтобы хватило терпения. Нужно только убедить дерево, что да, ты вправду обращаешься к нему или к ней, говоришь с ним или с ней — вот и все. На это потребуется немного времени.

Человек обходился с деревьями так жестоко, что они замкнулись и стали недоверчивы. Дай дереву понять, дай дереву почувствовать, что ты не сумасшедший, что в тебе нет насилия, нет агрессивности — что ты пришел к нему с любовью, с величайшей любовью.

Итак, молитва должна начаться с диалога — но с кем же? Я предлагаю диалог с природой. В такой диалог может вступить даже атеист. Я не привношу в него Бога. Сначала войди в диалог с природой — это азы молитвы. А затем, вместе с природой, мало-помалу, начни двигаться в молчание. Сидя рядом с цветущей розой, иди вместе с ней в молчание без мысли и слова: ты и роза, вместе без слов, и между вами — лишь пульс молчания… волны молчания.

В диалоге ты познаешь божественное в мире проявленного, в природном мире; в молчании же ты познаешь божественное как непроявленное. Будда тоже прав: он говорит о самой вершине молитвы. Но эта вершина становится достижимой, только если ты начинаешь с того, что к тебе всего ближе. Путь к высочайшему начинается с самого близкого.

У древних иудеев было особое слово — маранатха. Оно значит: «Приди, Господь, приди!» Это и есть молитва: «Я готов. Мое сердце открыто тебе! Я жду. Приди, Господь, приди!» —…ожидая с величайшим терпением, распахнув настежь все свои двери и окна, чтобы его ветер свободно веял в тебе, чтобы его солнце проникло в святая святых твоего существа и наполнило тебя светом: «Приди, Господь, приди!»

У иудеев было еще другое слово, осанна— что значит: «Приди и избавь нас! Приди и избавь нас от нашего невежества! Приди и избавь нас от нашей ограниченности. Приди и избавь нас от наших пределов, освободи из этой тюрьмы, в которую мы сами себя заточили. Приди и дай нам свободу! Приди и избавь — приди и освободи нас!»

Само имя Христа, «Иисус», значит: «Тот, кто освобождает». Изначально его звали Иешуа — или Иисус. Его имя значит: «Пришедший, чтобы освободить». Слова «Осанна» и «Иешуа» на иврите однокоренные, и они связаны друг с другом как вопрос и ответ, как надежда и осуществление, как молитва и отклик, ответ молитве.

Если в молитве ты поглощен, жарко и страстно, ответ приходит. Иисус стал ответом на многие молитвы. Будда стал ответом на многие молитвы, — как и Махавира, и Мухаммед, и Нанак. Это ответы! Прими их как ответы тем многим, кто молился. Мастер появляется, когда ученик готов, — никак иначе. Если ученик воистину подготовил сердце, открылся, стал уязвимым, сбросил с себя доспехи — мгновенно появляется мастер. Ученик — это вопрос; мастер — ответ.

Молитва как мост между вопросом и ответом, между учеником и мастером, между искателем и искомым, между самым близким, непосредственно близким и самым далеким, высочайшим, между желанием и осуществлением.

Молитва рождается из нашей любви, в переживании любви — точно так же, как когда мы обращаемся друг к другу… Может быть, тебе приходилось чувствовать, каким разным может быть одно и то же слово? Мы говорим одними и теми же словами, но качество меняется. Когда слово «ты» обращено к человеку, который тебе безразличен, в этом слове нет молитвы… Но когда ты говоришь «ты» женщине или мужчине, которых любишь, — слово одно и то же, но качество стало иным. Когда ты говоришь то же самое слово «ты» любимой женщине, в нем есть молитва, в нем есть любовь. Слово трепещет жизнью, пульсирует, струится. Когда ты говоришь «ты» первому встречному на базарной площади, это слово безжизненно.

Молитва постепенно возникла из опыта любви. Когда один человек любит другого, он наполняется величайшей радостью, — и тем, кто достаточно разумен, тем, кто достаточно осознан, однажды стало ясно: «Если любовь к одному человеку приносит столько радости, сколько же радости мне принесет любовь ко всему сущему!» Любовь проложила путь молитве.

Когда люди любят, они молятся друг другу. Посмотрите, какие у них глаза, когда они смотрят друг на друга. Этот священный взгляд. Может быть, он не продлится дольше мгновения, но в это мгновение пылает пламя. В это мгновение является вестник запредельного. Когда люди любят, они молятся друг другу. Так один влюбленный говорит другому «ты» — в этом слове звучит уважение, и доверительность, и отчаянная жажда. Так кто-то говорит тебе «ты» — и в этом слове звучит надежда, и трепет, и трепет, и сила; и в голосе слышится просьба или ласка.

Может быть, молитва Богу выросла из особенной манеры влюбленных, из их особенного тона, когда они обращаются друг к другу… Да, именно так занималась заря молитвы в человеческом сознании. Если мы можем сказать существованию «ты», — с величайшей любовью, трепетно, отчаянно; стремясь, умоляя, прося; со слезами на глазах, в надежде, в беспомощности, — если мы можем сказать существованию «ты», — это молитва, начало молитвы. Приходит момент, когда исчезают также «я» и «ты» — это конец молитвы, ее кульминация, ее вершина.

В давние времена молитва была настолько в природе вещей, что ни в одном писании не объясняется, что такое молитва. Веды не объясняют, что такое молитва. Коран не объясняет, что такое молитва. Молитва была настолько в природе вещей, считалась чем-то само собой разумеющимся, самоочевидным… Когда нечто самоочевидно, никто не задает вопросов. Теперь же люди спрашивают, что такое молитва, что такое любовь? Эти вещи исчезли из жизни; они превратились в вопросы.

Если вернуться в прошлое, к самым истокам человеческого сознания, никто не спрашивал: «Что такое Бог? Кто такой Бог? Существует ли Бог?». Бог будто ходил среди людей, жил на Земле среди людей. Бог был так очевиден, что ни у кого не вызывал вопросов. Подумай только: спрашивает ли кто-нибудь: «Что такое солнце?.. что такое свет?» — никто не спрашивает.

Но если однажды все человечество внезапно ослепнет, и среди людей явится зрячий, его будут спрашивать: «Что такое солнце?.. что такое свет?» Вопрос просто показывает наше духовное оскудение — как низко мы пали.

В Библии у молитвы нет даже названия. Молитва была таким распространенным опытом, что не нуждалась даже в названии, — в зависимости от своих чувств люди звали, или радовались, или смеялись, или бранились, или умоляли, и все это было молитвой. Но у самой молитвы нет единого названия.

Человек утратил многие способности, и одной из самых важных была способность молиться — потому что только в молитве мы возводим мост между нашим крошечным «я» и бесконечностью, абсолютом.

Ты спрашиваешь: «Что такое молитва? Можно ли сказать точно?»

Я не могу дать точного определения — я могу только указать. Я могу намекнуть. Какие-то указания, намеки я могу тебе дать, но познать молитву ты должен будешь из собственного опыта.

Говорят, людей можно разделить на три группы: тех, усилиями которых что-то происходит; тех, кто наблюдает за тем, что происходит; и тех, кто недоумевает: что происходит? Пожалуйста, примкни к первой категории. Иди в молитву — это единственный способ узнать, что это такое. Люби, если хочешь знать, что такое любовь, — испытай ее вкус. Как можно объяснить человеку, никогда не пробовавшему вино, что это такое и что от него бывает? Он никогда не был пьян. Объяснить никак невозможно. Можно только пригласить его выпить вина, дать ему вина. Пусть он почувствует, что потерялся. Пусть он забудет мир. Пусть он исчезнет в мире опьянения… — и тогда он узнает. Никак по-другому узнать нельзя.

Молитва — это своего рода опьянение. Молитва опьяняет божественным. Но ее знают только пьяницы — знают точно, что это такое. И даже те, кто ее знает, не могут выразить ее словами. Пусть она станет опытом. Давай не будем просто говорить о ней — давай войдем в нее. Сейчас же! Если ты почувствуешь благодарность, тебя окружит великое молчание, на тебя изольется великое благословение. Сейчас же!.. в этот миг!.. ты можешь быть благодарен за все, что сделало для тебя целое.

Если ты религиозный человек, можешь думать о целом как о Боге; если нет, в слове «Бог» нет надобности. Выбрось его из головы. Слова ничего не значат. Обратись к «целому»… Почувствуй его — сколь многое оно сделало для тебя, сколь многое оно тебе дало, какими дарами оно не устает тебя осыпать. Ты даже никогда не благодарил его; ты так неблагодарен. Но оно дарит и дарит неустанно! Оно дарит, ничего не ожидая, оно отдает без всяких условий и оговорок.

И как только в тебе возникает благодарность — а это возможно сейчас же, — приходит молитва. Внутри тебя ничто не движется, полная тишина… но вдруг ты чувствуешь, что склоняешься перед какой-то неведомой силой, перед какой-то таинственной силой. Это поклонение — и есть молитва.

Молитва относится к тем явлениям, которые по своей природе неопределимы; молитва — это аромат любви. Даже любви нельзя дать определения. Любовь — как цветок, нечто осязаемое: цветок можно увидеть, до него можно дотронуться, его можно понюхать, его можно воспринять органами чувств. С закрытыми глазами можно коснуться его и ощутить, какой он на ощупь, ощутить его мягкость; можно увидеть его красоту — она видима. Но молитва — как аромат, отданный ветрам, принесенный в дар небу. Она еще более неопределима, потому что ее нельзя увидеть, ее нельзя потрогать.

С молитвой возможно лишь очень тонкое взаимодействие — в котором нет места словам, в котором нет ничего от философии, нет ничего от теологии. Лишь в молчании вашего сердца, в совершенном молчании сердца вы можете узнать ее проблеск — проблеск того, что такое молитва.

Обычно молитвой называют нечто, не имеющее с молитвой ничего общего; это замаскированное под молитву желание. Вы ходите в храм или в церковь и молитесь Богу — Богу, порожденному вашим же воображением. Ваш Бог — не настоящий Бог, это Бог христианский, Бог индуистский, Бог мусульманский. Как Бог может быть христианским, индуистским или мусульманским? Вы молитесь тому Богу, которого сами же и создали, — или которого по вашему заказу создали для вас священники. Это игрушка, не истина.

А что такое ваши молитвы? Те же самые желания. Вы хотите одного, другого, третьего; чтобы получить желаемое, вы пытаетесь использовать Бога. Вас с самого детства учили определенным молитвам, и вы вызубрили их наизусть; вас заставили их вызубрить. Молитва стала привычной, обыденной, машинальной; вы повторяете ее старательно, но без всякого сердца. Ваша молитва безжизненна, ваша молитва бездыханна, как труп.

Да, когда Иисус называл Бога «авва» — он в буквальном смысле называл его отцом. Когда же вы, обращаясь к Богу, говорите «отче», в ваших устах это ничего не значит. И разница между его «авва» и вашим «отче» огромна. Ваш «отче» — только узаконенная условность, принятая в обществе формальность; в «авва» сердце обращается к сердцу. Иисус относился к существованию как к источнику жизни.

— Что такое молитва? — спрашивает Иисуса ученик.

Иисус падает на колени и начинает молиться.

— Я спрашивал, что такое молитва! — говорит ученик. — Я не просил тебя молиться!

— Никак по-другому нельзя, — отвечает Иисус, — я могу молиться, и ты можешь участвовать. Я приглашаю тебя участвовать в моей молитве. Я не могу сказать, что такое молитва, могу только войти в молитву, — потому что молитва — это состояние бытия, не какое-то действие, которое ты совершаешь.

Лев Толстой написал замечательную историю…

Молитва — это состояние простоты. Она принадлежит не словам, но молчанию.

Великий еврейский философ Мартин Бубер говорит, что молитва — это отношения между «я» и «ты». Он неправ. Он ничего не знает о молитве. Отношения между «я» и «ты»? В молитве нет никакого «я», в молитве нет никакого «ты». Молитва — не диалог между «я» и «ты»; молитва — это слияние. «Я» исчезает в «ты», «ты» исчезает в «я». Нет никого, и некому обращаться, и обращаться не к кому.

Молитва — это река, исчезающая в океане. Молитва — это капля росы, скользящая в озеро с листа лотоса. Когда ранним утром вы видите восход солнца, смотрите в молчании, и внутри вас тоже начинается восход, — это молитва. Когда птица парит в небе, и вы парите в небе; и вы забыли, что вы отдельны, — это молитва. Везде, где исчезает разделенность, возникает молитва. Когда вы становитесь едины с существованием, с вселенским целым, — это молитва.

Быть в эго значит быть без молитвы; быть без эго значит быть в молитве. Это не диалог и даже не монолог. Это несказанное молчание, где нет места словам. Это бескрайнее безмолвное небо, без облаков, без мыслей. В молитве вы не индуисты, не христианине, не мусульмане. В молитве вас нет — в молитве есть Бог.

Молитва — это не техника, не церемония, не формальность. В молитве нет никаких образцов. Это спонтанное движение сердца, так что не спрашивайте, «как…» — в молитве нет и не может быть никаких «как…» Все, что бы ни происходило в нынешний миг, правильно. Если приходят слезы — хорошо. Если вы поете — хорошо. Если вы танцуете — хорошо. Если ничего не происходит, и вы просто остаетесь в молчании — хорошо. Потому что молитва состоит не в способе выражения; она не в форме, она в содержании. Иногда молитвенно молчание, иногда молитвенно пение. Все зависит от вас, все зависит от сердца. И если я скажу вам петь, и вы станете петь только потому, что это сказал я, молитва с самого начала будет фальшивой. Слушайте свое сердце, чувствуйте свое мгновение; дайте ему решать и не вмешивайтесь. И, что бы ни случилось, все будет хорошо.

Иногда не происходит никаких событий, — но в отсутствии событий как раз и состоит происходящее с вами событие. Вы позволяете, вы не навязываете своей воли. Когда вы спрашиваете, «как…», вы пытаетесь навязать свою волю, пытаетесь планировать. Именно так молитва упускается. Именно так все церкви и религии превратились в церемонии. Они приняли определенную молитву, установили определенную форму — официальную версию, утвержденную. Но как можно утвердить молитву? Как кто-нибудь может дать вам официальную версию?

Молитва должна возникнуть в вас, она должна расцвести изнутри. И у каждого мгновения — собственная молитва, и у каждого настроения — собственная молитва. Никто не знает, что случится в глубине вашего внутреннего мира завтра утром. Как можно знать заранее? Заготовленная молитва фальшива: это по крайней мере можно сказать точно. Ритуализированная молитва — уже не молитва: это можно сказать с абсолютной определенностью. Неритуализированное, спонтанное движение, спонтанный жест — вот что такое молитва.

Иногда, может быть, вам станет очень грустно, — потому что грусть тоже принадлежит Богу, грусть тоже божественна. Необязательно быть всегда счастливым. Тогда ваша молитва — грусть. Тогда пусть сердце плачет, и пусть из глаз текут слезы. Тогда пусть грусть будет вашим приношением Богу. Что бы вы ни нашли в своем сердце, возложите это на алтарь божественного — радость или грусть, иногда даже гнев.

Временами Бог ведет себя возмутительно. Если вы не можете разозлиться на Бога, значит, вы еще не знаете любви. В жизни бывают моменты глубокой ярости. Тогда пусть вашей молитвой будет гнев. Поссорьтесь с Богом: он — ваш, вы — его; любовь не знает формальностей. Любовь может пережить любую ссору. А если не может — значит, это не любовь. Так что временами вам совсем не хочется молиться, — тогда пусть это и будет вашей молитвой. Скажите Богу:

— В другой раз. У меня нет настроения. Как посмотришь, что ты натворил, сразу молиться расхочется!

Но пусть это будет спонтанным движением сердца.

Никогда не будьте с Богом ненастоящим, потому что это способ бежать от того, что есть. Если вы неискренни — в глубине души вы жалуетесь, а притворяетесь, что молитесь… реальна жалоба, а не молитва. Вы фальшивите. Кого вы пытаетесь обмануть? Улыбка у вас на лице не обманет существование: ваша правда ему очевидна. Существование может знать только вашу правду. Поэтому оставьте свою правду как есть. Просто преподнесите свою правду, скажите, что сегодня вы сердиты — сердиты на этот мир, сердиты на существование, сердиты на свою жизнь:

— Что за гадость эта жизнь! Нет, сегодня я не в состоянии. Обойдешься. Я страдаю; пострадай и ты.

Говорите с Богом так, как говорят с близким человеком, с другом, с матерью. Говорите с ним, как говорят с маленьким ребенком.

Я гостил в одной семье; мать велела маленькому ребенку молиться. Ему было интересно, он не хотел идти спать, он хотел побыть со мной еще немного. Но семья была деспотичная, и ему сказали:

— Уже девять часов, ложись спать. И не забудь помолиться.

Он был сердит — я это видел. Он ушел в свою комнату. Я пошел следом, потому что мне хотелось послушать, о чем он будет молиться. Я услышал, как он говорит в темноте:

— Господи! Сделай так, чтобы плохие люди стали хорошими, а хорошие — хорошо поступали.

Он знает, что мама хорошая, что папа хороший — но они поступили нехорошо.

Я слышал и о другом ребенке. Его семья остановилась в гостинице. В первый вечер он стал молиться… Он всегда засыпал при свете ночника, но теперь света не было, электричество отключили. Когда он молился, вдруг электричество отключили. Забираясь в постель, он сказал матери:

— Позволь мне снова встать и помолиться получше, потому что ночь будет очень темная.

Сначала он помолился, как придется, но теперь стало ясно, что ночь будет темной, света нет, и ему стало страшно. Он сказал:

— Позволь мне помолиться снова. Позволь мне встать и помолиться получше, потому что сегодня ночью мне будет страшно.

Правда момента, безоговорочная правда — какой бы она ни была — должна быть вашей молитвой. И как только вы сдадитесь правде момента, вы начнете расти, и вы познаете молитву в ее величайшей красоте. Но если вы будете просто повторять определенные слова, определенную технику, тогда вы все упустите. Вы никогда не ступите на путь, вы останетесь на обочине.

Самой по себе молитвы недостаточно, потому что молитва относится к одному пути, просветление относится к другому. Молитва принадлежит пути преданного, бхакты, суфия. Он говорит: «Я не хочу никакого просветления. Я хочу только играть с тобой, Господи, играть без конца — в тысячу и одну игру, в тысяче и одном мире, в тысяче и одной жизни. Я не хочу, чтобы кончилась эта игра, эта лила — она прекрасна. Я хочу участвовать в ней всегда. Сделай меня достойным, чтобы я мог, оставаясь здесь и сейчас, вечно играть с тобой в прятки».

Молитва принадлежит пути преданного, влюбленного. Влюбленный любит оковы любви, он никоим образом не пытается от них избавиться. Больше того, он молится лишь о том, чтобы его сочли достойным, и Бог продолжал бы игру, в которую он играет. Эта игра прекрасна — он не просит от нее освобождения.

Слово «просветление» принадлежит пути медитации. Человек медитации говорит: «Хватит. Довольно я страдал — теперь дай мне быть свободным». По сути дела, он не может просить. Он пытается молиться, но не может, потому что на пути медитации даже молитва становится рабством. Махавира никогда не молился, Будда никогда не молился. Для Будды молитва была бессмысленна; он прилагал все усилия к тому, чтобы освободиться от нее. Так что, если вы хотите просветления, не молитесь, потому что молитва создаст рабство. Это любовь в самой тонкой форме. Ее цепи из золота, но цепи есть цепи.

Я слышал…

Если вы вправду хотите пойти на рыбалку, не отпрашивайтесь — идите. Просьбы не помогут. Тогда вы остаетесь в одиночестве… если хотите быть просветленным. Тогда для вас нет Бога; тогда нет никого, и никто не может помочь. Потому что, если вы нуждаетесь в чьей-то помощи, сама помощь становится рабством. На пути медитации невозможна никакая помощь — возможно только указать путь. Будда говорил: «Будды лишь указывают путь. Они не могут оказать существенной помощи. Вы должны идти в одиночестве, вы должны быть светом самим себе». Молитва не поможет, поможет медитация. Медитация даст вам ясность.

Точно так и с просветлением. Бросьте ключи! Дверь открыта. Никто не преграждает вам путь. И если вы ищете просветления, для вас — путь медитации. Если же вы ищете вечной лилы, вечной игры, не стоит мыслить в категориях просветления.

В конечном итоге результат один и тот же. Бхакта, преданный, находит просветление в этой прекрасной игре, разыгрывая эту прекрасную лилу; медитирующий понимает красоту этой игры, когда достигает просветления. Но они идут с разных сторон, с разной методологией, с разным мировоззрением.

Здесь должна быть полная ясность, иначе можно запутаться. Любовь или медитация — этот выбор должен быть четким; и потом держитесь выбранного пути. В конечном итоге все, что произошло на другом пути, произойдет и с вами — так что не беспокойтесь. Но это случится только на самой вершине. Все дороги сходятся на вершине горы, но каждая ведет к ней по-своему.

В первую очередь это значит две вещи. Первая: жизнь, какой ее знают снаружи, не приносит осуществленности; жизнь, какой ее знают снаружи, бессмысленна. Как только человек осознает тот факт, что в жизни нет никакого смысла, начинается поиск. Это негативная сторона, но без этой негативной составляющей не сможет возникнуть позитивная. Духовный поиск означает в первую очередь негативное чувство — чувство, что жизнь, какова она есть, бессмысленна, и весь этот процесс венчается только смертью: «Прах во прах». В конечном итоге человек остается с пустыми руками. Вы претерпеваете жизнь в такой агонии, в таком аду — и в конечном итоге оказывается, что ничто не достигнуто.

Такова негативная составляющая духовного поиска, и сама жизнь помогает вам к ней прийти. Эта составляющая — эта негативность, эта разочарованность, эта внутренняя боль — задача, которую должен осуществить мир. Как только вы в полной мере осознаете факт бессмысленности той жизни, которой вы живете, обычно начинаются искания, потому что эта бессмысленность жизни не даст вам покоя. Бессмысленность жизни создает пропасть между вами и всем, что составляет жизнь. Эта брешь неотвратимо растет, становится все шире и шире. Вы чувствуете, что почва ушла у вас из-под ног. Тогда начинается поиск некого смысла, некого блаженства. Это вторая составляющая, позитивная составляющая.

Духовный поиск означает: найти резонанс с реальной действительностью, не с проекцией того, что вам снится. Вся наша жизнь — просто проекция, проекция наших снов. Она устремлена не к тому, чтобы познать реальное, имеющееся, но к тому, чтобы достичь желаемого. Слово «желание» можно принять как символ нашей так называемой жизни — она является проекцией желаемого. Вы не ищете того, что есть, — вы ищете желаемого. Вы продолжаете желать, а жизнь продолжает вас разочаровывать — потому что она такая, как есть. Она не может быть такой, как вам хочется. Вас ждет разочарование. И не потому, что реальность вам противодействует, но потому, что вы не сонастроены с реальностью: вы сонастроены только со своими снами. Ваши сны разобьются вдребезги. Так что, пока вам снится сон, пока вы мечтаете, все хорошо. Когда же любая мечта осуществляется, все оборачивается разочарованием.

Духовный поиск означает это негативное понимание: коренной причиной разочарования является желание. Желать значит добровольно заключать себя в своего рода скорлупу. Желание есть мир. «Быть от мира» значит желать, и желать бесконечно, никогда не осознавая, что желание приводит только к разочарованию. Стоит лишь это осознать, чтобы желание прекратилось — или осталось единственное желание: познать то, что есть.

«Мне нужно не проецировать себя, а познать то, что есть. Я хочу не быть таким-то и таким-то, не чтобы реальность была такой-то и такой-то, но только одного: я хочу знать реальность, реальность без прикрас, какой бы она ни была. Я не должен проецировать. Я не должен вмешиваться. Я хочу встретить реальность такой, как есть».

Духовный поиск в позитивном аспекте означает: встретить существование таким, как есть, без всяких желаний. Если желания нет, механизм проецирования приостанавливается, и вы можете видеть то, что есть. И это «то, что есть» — эта действительность, — стоит вам его узнать, дает вам все.

Желания всегда обещают и никогда не дают. Желания всегда обещают блаженство, экстаз, но обещанное никогда не приходит, и каждое желание выливается лишь в еще большее желание. Каждое желание оставляет на своем месте следующие желания, которые еще сильнее и которые в конце концов ведут к еще большему разочарованию.

Нежелающий ум ведет к духовному поиску. Духовный искатель тот, кто в полной мере осознает бессмысленность желания и готов знать то, что есть. Реальность рядом, совсем рядом, как только человек готов ее знать. Но вы никогда не готовы: вы живете в желаниях, в будущем. Реальность всегда в настоящем — здесь и сейчас, — но вы никогда не в настоящем. Вы всегда в будущем, в желаниях, в снах. В мире своих желаний мы спим и видим сны. А реальность — здесь и сейчас.

Как только вы прекращаете спать, как только сны прерываются, вы пробуждаетесь к реальности, которая здесь и сейчас, в настоящем. Вы рождаетесь заново. С вами случается экстаз, осуществленность — все то, чего вы всегда желали, но никогда не могли достичь. Духовный поиск значит: быть здесь и сейчас, а здесь и сейчас вы можете быть только без желающего ума; желающий ум колеблется… Как маятник, ум движется или в прошлое, в воспоминания, или в будущее, в желания, в сны. Но он никогда не бывает здесь и сейчас, никогда не приходит в позицию «здесь и сейчас». Он раскачивается между одной крайней точкой — прошлым, и другой крайней точкой — будущим. В этих колебаниях между прошлым и будущим мы промахиваемся и не попадаем в точку реальности.

Реальность здесь и сейчас. Она никогда не бывает прошлым и никогда не бывает будущим; это всегда настоящее. Единственный момент — сейчас. Единственное время — сейчас. Сейчас никогда не истекает. Сейчас вечно. Сейчас всегда здесь, но мы не здесь. Быть духовным искателем значит: быть здесь. Если угодно, назовите это медитацией, назовите это йогой, назовите это молитвой — каким бы ни было название, важно другое: ум не должен существовать. А ум существует только вместе с прошлым или будущим — без них ума нет.

Вчера я с кем-то разговаривал, и я сказал, что в настоящем невозможно думать. Как только вы начинаете думать, настоящее превращается в прошлое. Поэтому ум не может существовать в настоящем. Он или существует в памяти о прошлом, или уходит в будущее. С настоящим он никогда не соприкасается — и не может соприкасаться; это невозможно. Так что, если нет мысли, нет и ума. Это «неумствие» и есть медитация. Тогда вы здесь и сейчас. Тогда вы взрываетесь в реальность. Тогда реальность взрывается в вас.

В духовном поиске не ищут мокши, спасения после смерти, — это было бы очередным желанием и даже большей жадностью, чем та, что желает богатства, престижа, власти. В желании мокши жадности еще больше, потому что ему мало жизни, оно заглядывает даже за грань смерти.

Духовный поиск не значит, что вы ищете Бога, потому что и это было бы жадностью. Если вы ищете Бога, ваш ум снова направляет жадность. Должно быть, вы ищете Бога не просто так. Может быть, в самой глубине бессознательного, может быть, сами того не зная, но в своем поиске Бога вы на что-то рассчитываете. Всем этим я не хочу сказать, что, когда духовный поиск приводит к осуществлению, оказывается, что нет Бога. Я не говорю, что, когда вы достигаете медитации и отсутствия ума, нет мокши. Мокша есть. Вы достигаете освобождения, но не желаете его. Когда реальность познана такой, как есть, освобождение случается само собой.

Бог есть — но не потому, что вы этого желали, а потому, что это реальность. И когда вы узнаете реальность, вы узнаете, что она божественна. Реальность божественна. Но ни Бог, ни мокша, ни блаженство не являются целью поиска, потому что, как только появляется желание, вы снова устремляетесь в будущее. Духовный поиск есть разочарование в будущем и пребывание в настоящем, готовность смотреть в лицо всему, что здесь и сейчас, — что бы то ни было. Взрывается божественное, приходит свобода, — но все это не цель поиска; все тени реализации, следствия реализации реального.

Итак, сначала осознайте весь процесс жизни как разочарование. Не должно остаться ни единой иллюзии, иначе вы будете к ней привязаны. Идите как можно глубже в каждый из опытов жизни. Не бегите от них. Узнайте их так глубоко, чтобы в них разочароваться. Не бегите; не отрекайтесь. Только так первая задача будет выполнена, и вы сможете совершить прыжок в здесь и сейчас.

Если вы осознали, что будущее является коренной причиной всего вздора, создаваемого человеческим умом, вы сделали главный шаг — путешествие окончено. Теперь вы готовы осознать то, что есть. В первой задаче, негативной задаче, очень помогает жизнь. Так что войдите в каждый опыт, в каждое желание; узнайте его. Никогда не отрекайтесь, пока до этого не дозреете.

Может оказаться, что вами движет не настоящее разочарование в жизни, а только жадность, пробужденная религиозными обещаниями. Вы не знаете, что жизнь божественна, но заворожены религиозной идеей рая. Тогда все затрудняется, потому что вы не выполнили первую задачу, первую часть. Вторая часть будет очень трудной.

Проживите первую часть, и тогда выполнить вторую будет очень легко. Вторая трудна, только если первая не прожита в полной мере. Тогда вы спрашиваете: «Как медитировать?». Тогда вы говорите: «Ум не останавливается». Тогда вы говорите: «Мыслительный процесс продолжается. Мы не можем его остановить. Как его остановить?». Желание по-прежнему есть, а пока есть желание, оно рождает мысли. Первая часть не выполнена.

Достаточно зрелым для духовного поиска становится тот человек, который ничего не побоялся в жизни и исходил все ее дороги. Он узнал жизнь глубоко, и ничто не осталось непознанным. Тогда медитировать легко, потому что создавать мысли некому, создавать желания некому. Крикните «Ху!» — и вы в настоящем. Самое простое средство приводит вас в молчание. Дзэнскому мастеру достаточно только замахнуться посохом — и вы в настоящем. Если первая часть выполнена, может помочь даже такое простое средство.

Конечно, когда вас схватили за горло, и вы на краю гибели, невозможно быть в будущем, невозможно быть в прошлом. Вы здесь и сейчас. Этот момент слишком опасен, чтобы его пропустить. Если вам просто сказать: «Войди глубоко и узнай, кто ты», — случится трансформация. Вы входите в самадхи; вы останавливаетесь в настоящем.

Окажитесь в настоящем хотя бы на мгновение — и вы познали, встретили, и никогда больше не собьетесь с пути.

Духовное чувство — знать то, что есть: что это такое? Не что-нибудь, это. Что это такое: этот я, который говорит; этот ты, который слушает; это целое? Что это такое? Просто остановитесь, войдите глубоко в это. Пусть оно откроется вам, и откройтесь ему сами. Тогда случится встреча. Эта встреча — то, что вы ищете.

В этой встрече состоит весь поиск. Вот почему мы назвали его йогой. «Йога» значит встреча. Само слово «йога» означает встречу — воссоединение, слияние воедино. Но так называемые духовные искатели не ищут духовности. Они только направляют свои желания в новое измерение. А в этом духовном измерении никакое желание невозможно, потому что духовное измерение открыто лишь тем, кто не желает. Те, кто желают, лишь создают новые иллюзии, новые сны.

Сначала поймите, что желание только стремится, но ничего не достигает. Потом остановитесь, будьте неподвижны — и поймите то, что есть. Все открыто. Лишь мы закрыты в своих желаниях. Все существование открыто. Все двери открыты, но мы бежим так быстро, что не замечаем. И чем более мы разочарованы, тем больше разгоняемся, потому что ум говорит: «Ты бежишь слишком медленно. Вот почему ты ничего не достигаешь». Ум не скажет: «Ты ничего не достигнешь из-за того, что бежишь». Как он может? Это нелогично. Ум говорит: «Ты бежишь слишком медленно — вот почему ты не достигаешь. Беги быстрее. Кто бежит быстрее, достигает». Но спросите у тех, кто бежит быстрее. Ум говорит им то же самое: «Беги еще быстрее. Достигает тот, кто бежит еще быстрее».

Никто ничего не достигает, — но всегда есть кто-то впереди вас и кто-то сзади. Вы кого-то обогнали — но, где бы вы ни были, всегда есть кто-то впереди. Почему? Потому что желание бегает по кругу. Мы бегаем по кругу. Даже если вы бежите очень быстро, те, кого вы обогнали, могут оказаться впереди вас. Из-за того, что мы бегаем по кругу, кто-то всегда впереди, — и всегда вас преследует ощущение, что вы бежите слишком медленно, что кто-то другой достигает, а вы проигрываете.

В этой стране мы узнали многие истины. Мы назвали этот мир сансарой. «Сансара» значит колесо — движетесь не только вы, но и само колесо. Колесо не стоит на месте. Даже если вы остановились, колесо продолжает вращаться. Поэтому нужно не просто остановиться, но еще сойти с колеса.

Сойти с колеса — это и есть саньяса. Просто остановиться мало. Вы должны еще сойти с колеса, потому что, даже если вы сами никуда не бежите, колесо продолжает вращаться. И это колесо так огромно, и оно вращается с такой силой, что, даже стоя на месте, вы продолжаете двигаться. Сойти с колеса — это саньяса; не только остановиться самому, но и сойти с колеса. Не оставайтесь в колесе. Выберитесь из накатанной колеи. Свидетельствуйте ее. Только тогда вы узнаете, из чего складывается колесо, и почему оно продолжает двигаться, даже когда вы стоите.

Колесо создается бесконечными желаниями: всеми желаниями, которые только существовали на свете и существуют сейчас, — всеми желаниями всех людей, всех существ, всех времен. Вы умрете, но созданные вашими желаниями волны останутся. Вас уже нет, но волны ваших желаний расходятся в ноосфере, как круги от брошенного в воду камня. Меня уже нет, но я что-то сказал; и эти слова, эти звуки остаются вибрировать бесконечно.

Каким бы ни было ваше желание — сбывшееся ли, несбывшееся, — как только в ваш ум, в ваше сердце входит желание, вы уже подняли волны, круги уже расходятся. Они останутся после вас. Это колесо, эта сансара, состоит из всех желаний, прошлых и ныне существующих. Его сила — сила всех ныне живущих и всех мертвых прошлого — так велика, что вы не сможете устоять на месте. Вас сметет этой силой, и вы побежите.

Точно так бывает в толпе. Когда вся толпа бежит, вы не можете стоять на месте. Вас просто сметают с места, и приходится бежать. На бегу вы в безопасности; остановиться — значит погибнуть. Чтобы бежать, вам не нужно даже собственной энергии. Если вы не приложите усилия сами, вас понесет толпа. Таково это колесо — колесо желаний. Может быть, вы видели колесо на тибетских изображениях. Оно прекрасно изображено: целое колесо желаний.

Сойти с колеса — это саньяса. Просто выйдите из толпы. Просто спрыгните. Просто сядьте на обочине, скажите «до свиданья». Только теперь вы знаете явление этого колеса. Только теперь вы знаете, что какие-то люди бегут по кругу: они пробегут мимо много раз — теперь вы знаете, что перед вами колесо.

Будда, Махавира могли называть этот мир сансарой, колесом, потому что поняли, что это колесо, сойдя с него. Вы бежите не по прямой, вы бежите по кругу — повторяя одни и те же желания, одни и те же дни, одни и те же ночи, одни и те же разочарования. Вихрь остается прежним: вас толкает сзади, тянет спереди — и вы кружитесь.

Саньяса значит: сделать шаг в сторону, сделать шаг наружу. Это вторая часть саньясы. В саньясе две части. Первая часть — узнать разочарование, узнать боль. Тогда случается чудо: как только вы понимаете, что мир значит боль, что мир значит разочарование, разочарование исчезает бесследно. Разочарование приходит из-за того, что вы надеетесь, что мир вас не разочарует. Страдание приходит из-за того, что вы надеетесь даже тогда, когда знаете, что надежды нет. Надеяться бессмысленно — когда вы это понимаете, вы больше не испытываете отчаяния. Когда вы это понимаете, отчаяние теряет силу. Тогда вам не в чем отчаиваться — потому что нет надежды.

Вот почему буддизм не смог встретить понимания. Западный ум способен истолковать его только как пессимизм. Это заблуждение естественно. Буддизм не пессимистичен. Но западному уму он кажется пессимистичным, потому что называет мир разочарованием, называет мир дуккхой, страданием. Все кажется в черном свете. Но на самом деле все иначе. Земля не знала другого человека, такого же счастливого, такого же блаженного, как Будда, — а если и знала, то очень редко. Будда вовсе не был пессимистом. В чем же секрет? А секрет вот в чем: если вы знаете, что этот мир — дуккха, вы не ожидаете ничего, кроме дуккхи. Только ожидания создают пессимизм. Когда нет ожиданий, нет места и страданию. Достаточно один раз понять, что жизнь значит страдание, и вы больше никогда не будете несчастны; страдание для вас кончилось.

Таким образом, саньясин — не просто разочаровавшийся человек. Саньясин — тот, кто узнал, что разочарование внутренне свойственно миру. Он не разочарован, он чувствует себя как нельзя лучше. Ему не в чем разочаровываться. Что бы ни случилось, он знает, что должно быть так, а не иначе. Даже смерть для него не страдание, потому что смерть несомненна и непреложна.

Как только вы понимаете природу этого вращающегося колеса — этого мира, этой так называемой жизни, этого повторяющегося замкнутого круга, — вы становитесь человеком молчания и блаженства. Теперь вы не надеетесь, поэтому нет и отчаяния. Вы расслабленны и собранны. Чем более вы расслабленны, тем более собранны. Чем острее вы в моменте, тем более свободны от колебаний; в покое и без движения.

В этот самый миг, здесь и сейчас — все, что необходимо познать и постичь. Мокша, Бог, реальность — в этом мгновении, в этот миг. В каком-то смысле, духовный поиск ничего не ищет. В нем нет объекта. Духовный поиск познает то, что есть; и познание это приходит, когда вы в моменте.

Быть в моменте — вот тайный вход; или, если угодно, очевидная тайна. Быть в моменте — очевидная тайна.

Медитация не может складываться из разрозненных отрывков, она должна быть непрерывным усилием. В каждый момент человек должен быть бдительным, осознанным и медитативным. Но ум может вас одурачить: вы медитируете утром, потом откладываете медитацию в сторону; или вы молитесь в храме, потом забываете о молитве. Потом вы возвращаетесь в этот мир в совершенно немедитативном, бессознательном состоянии — как в гипнотическом сне. Такие отрывочные усилия не принесут больших результатов. Как вы можете быть медитативны один час, если вы немедитативны двадцать три часа в сутки? Это невозможно. Внезапно стать медитативным на час невозможно. Вы можете только себя обманывать.

Сознание — это непрерывность, континуум: оно — как река, которая непрерывно течет. Если вы медитативны, вы должны быть медитативны целый день, одно мгновение за другим… и только когда вы медитативны целый день, к вам может прийти цветение. До этого не придет ничего.

Эта дзэнская история кажется абсурдной, но в ней есть глубокий смысл. Мастер, монах, обращался к самому себе — именно таков смысл медитации: обращение к самому себе. Он звал себя по имени. Он спрашивал: «Ты здесь?» И сам отвечал: «Да, господин». Это усилие, величайшее возможное усилие в направлении бдительности. Можете использовать этот метод, он будет очень полезен. Вдруг, идя по улице, позовите себя: «Ты здесь?» Мышление внезапно останавливается — и вы должны ответить: «Да, господин, я здесь». Это помогает сфокусироваться, когда мышление останавливается, и вы медитативны, бдительны.

Это обращение к себе можно практиковать как технику. Вечером, когда вы ложитесь спать, когда вы гасите свет, вдруг скажите: «Ты здесь?» И в этой темноте приходит бдительность. Вы становитесь пламенем, и внутри себя отвечаете: «Да, я здесь».

Потом этот монах говорил: «Протрезвись!» — будь искренним, будь настоящим, не играй в игру. Он обращался сам к себе и говорил: «Протрезвись!» И отвечал: «Да, я буду стараться изо всех сил».

Мы всю жизнь валяем дурака… Вы можете валять дурака, потому что не осознаете, что тратите время впустую, что расходуете энергию впустую — и не осознаете, что в конце концов впустую расходуется вся ваша жизнь. Она течет как сквозь пальцы. Все течет как сквозь пальцы. Только когда приходит смерть, вы можете стать осознанны, бдительны: «Чем я занимался? Что я сделал в жизни? Я упустил величайшую возможность. Зачем я валял дурака?» Вы не были трезвы. Вы никогда не задумывались о том, что делаете.

Жизнь дана не для того, чтобы как-нибудь провести время, — в жизни нужно коснуться в себе чего-то глубокого. Жизнь не на поверхности, не на периферии — она в центре. А вы еще не достигли центра. Протрезвитесь! Вы уже потеряли достаточно времени. Будьте бдительны и посмотрите, чем вы занимаетесь. А чем вы занимаетесь? Ищете денег? По большому счету, в конечном итоге это бесполезно. Это очередная игра — игра в деньги. У вас больше, чем у других, — вам хорошо; у других больше, чем у вас, — вам плохо. Вот и вся игра. Но какой в ней смысл? Что вы выигрываете? Даже если вам будут принадлежать все деньги мира, в момент смерти вы умрете нищим. Так что все богатства мира не дадут богатства вам. Игры не могут дать богатства. Протрезвитесь!

Кто-то один ищет в жизни власти и престижа, кто-то другой ищет секса, а кто-то третий — чего-то третьего. Все это игры. Пока вы не коснетесь центра своего существа, все остается игрой. На поверхности существуют только игры, на поверхности нет ничего реального; на поверхности есть одни лишь волны, — носимые этими волнами, без якоря в глубине собственного существа, вы найдете только страдание. Вот почему он говорил себе: «Протрезвись!» Он говорил: «Не играй в эти игры. Поиграл — и хватит. Не делай больше глупостей. Используй жизнь для того, чтобы бросить якорь; используй жизнь, чтобы укорениться; используй жизнь как возможность достичь божественного. Ты сидишь у самых дверей храма, сидишь на ступеньках и играешь в игры, — а высшее ждет совсем рядом, стоит лишь протянуть руку. Постучи, и двери отворятся». Но мы слишком заняты играми, ни на что другое у нас не остается времени.

«Протрезвиться» значит помнить, что вы делаете и зачем. Даже если вы добьетесь своего, что вы от этого выиграете? Вот парадокс всех глупых игр — когда человек выигрывает, он впервые осознает, что все было бессмысленно с самого начала. Играть продолжают лишь те, кто никогда не выигрывал; те же, кто выиграл, вдруг осознают, что ничего не выиграли. Спросите Александра, спросите Наполеона, чего они достигли.

Вы умираете нищим, даже будучи императором, — кажется, вся эта жизнь была только сном. Совсем как утром, когда кончается сон — и вместе с ним исчезают все царства и империи; так и в смерти приходит своего рода пробуждение. То, что сохраняется в смерти, реально; то, что исчезает, было сном… вот критерий. И когда этот монах говорил: «Протрезвись!» — он имел в виду это: помни о смерти и не теряй время впустую.

Люди живут так, будто они никогда не умрут. Ум говорит: «Смерть всегда случается с другими, не со мной». Даже если вы видите чью-то смерть, вам не приходит в голову, что и с вами случится то же самое.

Если вы видите, что вас ждет смерть, сможете ли вы принимать всерьез эти игры, — где, без единого шанса на выигрыш, на карту нужно поставить всю жизнь? Этот монах был прав, когда говорил себе по утрам: «Протрезвись!» Всякий раз, когда вы готовы снова начать играть в игру, — в семье, в бизнесе, в карьере, в политике, — закройте глаза, окликните себя и скажите: «Протрезвись!» Этот монах отвечал себе: «Да, господин, я буду стараться изо всех сил».

Важно еще, что он вспоминал об этом утром. Почему утром? Утро задает тон, первая мысль утром открывает двери мыслям дня; поэтому все религии настаивают, чтобы человек совершал молитву по крайней мере дважды в день. Если вы можете быть молитвенны целый день, это самое лучшее; если же нет, пусть молитв будет хотя бы две, утренняя и вечерняя. Утром, когда вы свежи, сон кончился, сознание просыпается — ваша первая мысль, молитва, медитация или воспоминание задаст тон на целый день. Двери откроются… потому что одно вытекает из другого. Если утром первым случается гнев, целый день в вас будет нарастать гнев. Утренний гнев становится первым звеном цепи, за которым легко последовать второму, а третье возникает уже само собой — и процесс начался. Теперь, что бы с вами ни случилось, вы ответите гневом. Если утро начинается в молитвенности — или в бдительности: если окликнуть себя вслух, вспомнить — это задает тон.

И так же вечером: когда вы засыпаете, последняя мысль определяет весь характер сна. Если последняя мысль будет медитативной, весь сон станет медитацией; если последняя мысль будет о сексе, мам всю ночь будут сниться сексуальные сны; если последняя мысль будет о деньгах, тогда всю ночь вы проведете на рынке, продавая и покупая. Никакая мысль не случайна: она становится первым звеном цепи и влечет за собой следующие, похожие. Поэтому: молитесь хотя бы дважды в день.

Мусульмане молятся не менее пяти раз. Это прекрасно, потому что, если человек молится пять раз в день, молитва почти непрерывна. Он должен помнить: «Уже утро, уже день, уже время для вечерней молитвы, уже ночь…» Промежутки есть, но две молитвы так близко друг к другу, что почти соединяются. Возникает внутренний поток; вы возвращаетесь к нему снова и снова. Между двумя молитвами трудно рассердиться, между двумя молитвами трудно быть жадным, агрессивным, насильственным. Основной принцип в том, что если человек что-то делает постоянно, в пяти молитвах нет необходимости. Все равно будут промежутки — и вы можете схитрить и заполнить эти промежутки чем-нибудь неподходящим, а это повлияет на молитву. Тогда она не будет настоящей: вы молитесь, но глубоко внутри продолжается и продолжается совершенно другой поток…

Утром этот монах обращался к себе — потому что буддисты не верят в молитву, они верят в медитацию. Это различие необходимо понять. Я сам не верю в молитву, я также придаю больше значения медитации.

Есть два вида религиозных людей: одни молятся, другие медитируют. Буддисты говорят, что никакой молитвы не нужно — нужно просто быть бдительным, осознанным, потому что бдительность приводит в молитвенное состояние. Также бессмысленно молиться Богу. Как можно молиться Богу, которого вы не знаете? Ваша молитва блуждает в потемках; вы не знаете божественного. Если бы вы знали божественное, вам не нужно было бы молиться. Так что в своих молитвах вы просто блуждаете в потемках. Вы обращаетесь к кому-то, кого не знаете, — как же вы можете к нему обращаться? Как ваше обращение может быть подлинным и настоящим, и как оно может быть из сердца? Это просто верование, — а в глубине есть сомнение. В глубине себя вы не уверены, существует ли Бог; в глубине себя вы не уверены, монолог эта молитва или диалог: есть ли кто-нибудь, чтобы услышать вас и ответить, или вы одни и разговариваете сами с собой. Эта неуверенность разрушит все.

Будда настаивал на медитации. Он говорил: «Ничего больше не нужно; знайте, что вы одни». Хотя бы в этом можно быть уверенным: вы существуете. Пусть ваша жизнь опирается на нечто определенное… Можно ли опираться в жизни на неопределенное, сомнительное, существующее только в виде верования, не в виде знания? Но что определенно в этой жизни? Только одно: вы сами. Все остальное можно поставить под сомнение.

Вот я сейчас говорю с вами — может быть, вас нет; может быть, вы мне только снитесь. Вы слушаете меня — может, меня нет; может быть, я вам снюсь… столько раз во сне вы кого-то слушали — и пока сон продолжается, он кажется реальностью. Как вам узнать, не снится ли вам сон? Как вам отличить реальность от сна? Различить никак нельзя. Ни в ком другом нельзя быть уверенным — никак нельзя быть уверенным в другом. Можно быть уверенным только в себе; единственная определенность, которая существует, — вы сами. Почему? Потому что, даже для того, чтобы усомниться в своем существовании, вы должны существовать!

Декарт, отец современной западной философии, начал с сомнения; он сомневался во всем, потому что хотел найти нечто несомненное. Только несомненное может стать фундаментом реальной жизни, подлинной жизни. То, во что нужно верить, не может стать подлинным фундаментом. Это будет шаткий фундамент — вы строите дом на песке. И Декарт сомневался во всем. Легко усомниться в Боге, легко усомниться в реальности мира — может быть, он вам только снится? Но все остальное… Декарт сомневался во всем. А потом он вдруг осознал, что не может сомневаться в собственном существовании, потому что это будет противоречием. Если вы говорите, что сомневаетесь в своем существовании, тем самым вы признаёте, что есть кому сомневаться. Если вы скажете, что можете заблуждаться относительно себя, все равно должен существовать кто-то, даже чтобы заблуждаться. В своем собственном существовании невозможно сомневаться.

Поэтому Махавира, джайнский мистик, не верил в Бога; он верил только в себя, потому что это единственная определенность. Можно расти, опираясь на определенность, — из неопределенности расти нельзя. Когда есть определенность, есть и доверие; в неопределенности возможно только верование — а верование всегда скрывает под собой сомнение.

Многие люди исповедуют теизм. Они верят в Бога, но их верование поверхностно, как шелуха. Достаточно небольшой царапины, небольшого толчка, небольшой встряски — и они начнут сомневаться, и они испугаются. О какой религии можно говорить, если в вас столько сомнений? Необходимо нечто несомненное, неоспоримое.

И Махавира, и Будда придавали главное значение медитации. Они упразднили молитву; они сказали: как вы можете молиться? — вы не знаете божественного, поэтому вы не можете по-настоящему верить. Вы можете заставлять себя верить, но такое вымученное верование будет фальшивым. Вы можете убеждать и уговаривать себя, но это не поможет, потому что аргументы и уговоры всегда будут вашими — и ум будет продолжать колебаться. Поэтому и Будда, и Махавира делали акцент на медитации.

В медитации техника совершенно другая. Не нужно верить, не нужно вовлекать никого другого; в медитации вы одни. Но вы должны разбудить себя. Вот что делает этот монах. Он не обращается к Раме, он не обращается к Аллаху; он обращается к самому себе, потому что ничто другое не определенно. Он зовет самого себя: «Ты здесь?» И он не ждет ответа ни от какого Бога. Он отвечает сам: «Да, господин, я здесь».

Это буддистский подход: в этом мире вы одни. Если вы спите, вы должны позвать себя, вы должны ответить. Это монолог. Не ждите, что вам ответит какой-нибудь Бог, — никого нет, и отвечать некому, и ваши вопросы теряются в пустом небе, и ваших молитв никто не слышит — кроме вас самих их некому услышать. Так что, хотя может показаться, что этот монах ведет себя глупо, на самом деле, возможно, еще глупее все те, кто молится. Он делает нечто более осмысленное: сам себя зовет и сам себе отвечает.

Вы можете сами дать себе бдительность. Я говорю вам: ваше имя — это мантра. Не повторяйте имя Рамы, не повторяйте имя Аллаха — скажите свое собственное имя. Каждый день, много раз, когда вы чувствуете, что спите, когда вы чувствуете, что игра захватила вас и вы в ней потерялись, окликните себя: «Ты здесь?» — и ответьте. Не ждите ни от кого ответа; отвечать некому. Ответьте сами: «Да, господин, я здесь». И не отвечайте словами, почувствуйте этот ответ: «Я здесь». И будьте здесь, будьте бдительны. В этой бдительности мысли останавливаются, в этой бдительности ум исчезает — хотя бы на мгновение. А когда нет ума, есть медитация; когда ум останавливается, рождается медитация.

Помните, медитация не есть нечто, совершаемое умом. Это отсутствие ума: когда деятельность ума прекращается, случается медитация. Это не нечто возникающее из ума, — это нечто из-за пределов ума. А ум останавливается, когда вы бдительны. Так что мы можем заключить, что ваш сон тождествен вашему уму; ваша неосознанность тождественна вашему уму; ваш сомнамбулизм тождествен вашему уму. Вы живете так, будто вы пьяны: не зная, кто вы; не зная, куда вы идете; не зная, зачем вы идете.

И третье, о чем говорит этот монах: не дать другим себя одурачить. Вас постоянно дурачат другие. Мало того, что вы дурачите себя сами, — вас дурачат другие. Как вас дурачат другие? Все общество, культура, цивилизация — это коллективный заговор. Вот почему никакое общество не признает бунтарей; каждое общество требует послушания, конформизма. Никакое общество не разрешает бунтарских мыслей. Почему? Потому что от бунтарских мыслей люди понимают, что все это просто игра; а когда люди осознают, что все это просто игра, они становятся опасны: они выходят за рамки общества.

Общество существует как некое гипнотическое состояние, и гипнотизирующим фактором является толпа. Вы рождаетесь… но когда вы рождаетесь, вы не индуист, не христианин, не парс: это невозможно, потому что сознание не может принадлежать ни к какой секте. Сознание принадлежит целому, оно не может быть сектантским. Ребенок просто есть, он невинен и ничего не знает обо всей этой чепухе — индуисты, буддисты, джайны… Ребенок рождается чистым зеркалом. Но общество тут же начинает его обрабатывать: нужно подогнать его под определенный образец. Ребенок рождается как сама свобода, но общество немедленно начинает убивать его свободу. Надо подогнать его под определенный образец, перекроить по определенной мерке.

Если вы рождаетесь в семье индуистов, родители начинают внушать вам, что вы индуист. Этим они создают гипнотическое состояние. Никто не рождается индуистом, но ребенок невинен — его можно обмануть. Ребенок простодушен. Он верит родителям, которые говорят, что он индуист — и не просто индуист, а брамин; и не просто брамин, а дешаста-брамин. Секты в сектах — точно как китайские шкатулки: одна в другой. И чем более сужается его фокус, тем больше становится его несвобода. Шкатулка становится все меньше и меньше. Когда он родился, он был большой как небо. Потом он стал индуистом, небольшой частью неба; потом он стал брамином — шкатулка стала меньше; потом он стал дешастой — шкатулка стала еще меньше. И так далее, и так далее. Общество толкает его во все более тесные шкатулки, и он должен жить как дешаста-брамин. Всю жизнь он проведет с этой шкатулкой, будет нести на себе эту шкатулку. Это его могила! Он должен выйти из всех этих шкатулок; только тогда он узнает, что такое настоящее сознание.

Потом общество дает концепции; потом общество дает предрассудки; потом общество дает теории, философии, кодексы, религии. И он уже никогда не сможет видеть жизнь своими глазами, без посредничества и интерпретации общества. Когда вы говорите, что что-то хорошо, вы сами не сознаете: действительно вы видите своими глазами, действительно ли вы присутствуете? Действительно ли вы чувствуете, что что-то хорошо, — или это интерпретация общества? Что-то плохо… Вы внимательно посмотрели и пришли к выводу, что это плохо, — или общество научило вас говорить, что это плохо?

Смотрите сами! Индуист смотрит на коровий навоз и думает, что это самое чистое, что только бывает на свете. Никому другому в мире не придет в голову, что коровий навоз чище всего на свете; навоз есть навоз — экскременты. Но индуист считает коровий навоз самым чистым, что бывает на свете. Он с радостью его съест. Он его ест! Никто в мире поверить не сможет, что восемьсот миллионов индусов могут быть одурачены подобным образом, но это так. Когда индуистского ребенка посвящают в индуизм, ему дают панчамриту — особую смесь из пяти ингредиентов. Один из них — коровий помет, другой — коровья моча. Это трудно понять; невозможно поверить, чтобы это было правильно. Но у каждого свои предрассудки. Оставьте ваши предрассудки и смотрите своими глазами.

Но никакое общество не позволяет вам смотреть своими глазами. Оно всегда вмешивается и интерпретирует, и вы остаетесь в дураках. Этот монах по утрам говорил себе: «Не давай другим себя одурачить». И отвечал: «Ни за что, господин, ни за что — я не дам себя одурачить».

Об этом нужно постоянно помнить, потому что другие окружают вас со всех сторон, и они дурачат вас очень тонко. И в наше время как никогда окружающие имеют власть над вами. Вами манипулируют посредством рекламы, радио, газет, телевидения.

В Америке весь рынок построен на способности одурачить покупателя, на способности внушить другим свою идею. Например, гараж на две машины в Америке абсолютно необходим для счастья — без гаража на две машины никак нельзя! Никто не задается вопросом: «Если вы несчастливы с одной машиной, как вы можете быть счастливы с двумя?» Если с одной машиной пятидесяти процентов счастья не хватает, как вы можете быть счастливы с двумя? С одной машиной вы несчастны, с двумя вы будете дважды несчастны — вот и все. Простая математика. Но реклама, пропаганда… все общество построено на манипуляции. Счастье считается своего рода товаром на рынке — пойдите в магазин и купите килограмм счастья; оно продается за деньги.

Как можно купить счастье? Счастье не товар, не вещь; это качество жизни, результат сознательной жизни. Его нельзя купить — это невозможно.

Но послушайте рекламу — и вам расскажут, чего вам не хватает в жизни: вам внушат идею, что счастье можно купить за деньги. Вам внушат чувство, что вам не хватает какой-то вещи; и вы начнете работать ради того, чтобы ее получить; и вы заработаете денег и купите ее. А потом почувствуете, что вас обманули! Но это не очень глубокое чувство, потому что перед тем, как вы поняли, что вас обманули, в ваш ум уже вошел какой-то новый обман, и теперь он толкает вас дальше. Вам необходим летний дом в горах или на море, или вам надо иметь яхту — всегда есть к чему стремиться. Только тогда вы будете счастливы. И вас будут толкать дальше, пока вы не умрете. Режима, пропаганда всю жизнь будут толкать вас дальше и дальше.

Этот монах прав. Это должно быть частью вашей бдительности — вы не должны позволять другим себя одурачить. Все общество живет за счет эксплуатации другого. Эксплуатирует каждый. И эта эксплуатация существует не только на рынке: она есть в храме, в церкви, в синагоге. Она всюду… потому что священник — тоже бизнесмен; папа — супербизнесмен. Вы хотите покоя, покой пользуется спросом — и находятся люди, которые говорят: «Идите к нам, мы дадим вам покой». Вы просите блаженства — и находятся люди, готовые продать вам блаженство. Если Махариши и Махеш Йоги и ему подобные пользуются успехом на Западе, на Востоке они не имеют успеха. В Индии их никто не слушает. Никому нет до них дела.

Но Америка готова слушать любую чепуху. Если вы нашли правильные каналы пропаганды, нашли специалистов по рекламе, больше ничего не нужно!

Если послушать Махариши Махеш Йоги, внутреннее молчание можно купить, не сходя с места, медитацию можно найти за неделю: просто сидите по пятнадцать минут и повторяйте мантру, и вы будете счастливы навечно. А американскому уму, отравленному рекламой, только этого и нужно — тут же собирается толпа. Одни люди сменяются другими, но толпа не убывает, и кажется, будто что-то происходит. Даже храмы и церкви превратились в магазины.

Нельзя купить медитацию, и никто другой вам ее не даст. Вы должны ее достичь. Это не нечто внешнее — это нечто внутреннее, это рост, и этот рост приходит из осознанности. Окликните себя по имени — утром, вечером, днем — всякий раз, когда чувствуете, что спите, позовите себя. И не только позовите — ответьте. И говорите вслух. Не бойтесь других. Хватит бояться других, они уже убили вас этим страхом. Не бойтесь. Даже на рынке — вспомните. Позовите себя по имени: «Тиртха, ты здесь?» И ответьте: «Да, господин».

Пусть люди смеются. Не давайте им себя одурачить. Единственное, чего стоит достичь, — это бдительность; не уважение людей, не респектабельность… потому что это одна из ловушек: респектабельность удерживает вас в повиновении. Вам говорят: «Мы будем тебя уважать. Поклонись и слушайся. Пусть от тебя самого ничего не останется. Иди на поводу у общества — и общество будет тебя уважать». Это двустороннее соглашение: чем лучше у вас получится стать мертвецом, тем большим уважением отплатит вам общество; чем больше в вас будет жизни, тем больше неприятностей нам причинит общество.

Почему распяли Иисуса? Потому что он был живой человек. Наверное, в детстве он говорил себе: «Иисус, не давай другим себя одурачить». И он не дал себя одурачить, поэтому другим и пришлось его распять — он не играл в их игру. Сократа надо было отравить и уничтожить, Мансура надо было убить. Это люди, бежавшие из тюрьмы, и никакими силами вы не убедите их вернуться обратно. Они не пойдут в клетку; они узнали свободу открытого неба.

Помните: будьте внимательны и бдительны. Если вы бдительны, если ваши действия становятся все более и более осознанными, что бы вы ни делали, это будет сделано не в сонном состоянии. Общество всеми силами старается добиться от вас автоматизма, сделать вас роботом, превратить в совершенный, эффективный механизм.

Когда вы начинаете учиться водить машину, вы бдительны, но не эффективны, потому что бдительность, внимание отнимает энергию — а вы должны уделять внимание многим вещам: переключение передач, руль, тормоз, газ, сцепление. Вы так много всего должны осознавать, что не можете быть эффективны, не можете ехать быстро. Но мало-помалу вы приобретаете эффективность, вам больше не нужно осознанности. Вы можете напевать или думать о чем-то своем, или разгадывать кроссворд, а машина сама едет дальше. Тело все делает автоматически. Чем больше в вас становится автоматизма, тем выше эффективность.

Обществу нужна эффективность, поэтому оно требует от вас максимального автоматизма. Общество не заботится о том, чтобы вы были осознанны, — ваша осознанность ему невыгодна. От вас требуется максимум эффективности, производительности. Машины более производительны, чем живые люди. Общество не хочет, чтобы вы были живыми людьми, вы ему нужны как механические приспособления, поэтому оно делает вас более эффективными и менее осознанными. Это автоматизация. Именно так общество вас дурачит. Вы приобретаете эффективность, но теряете душу.

Если вы меня понимаете — главное усилие медитационных техник направлено к тому, чтобы деавтоматизировать вас, снова сделать вас бдительными, снова сделать вас человеком, а не машиной. Сначала вы потеряете эффективность, по пусть вас это не беспокоит. Поначалу все придет в беспорядок… Из-за того, что вы привыкли действовать в «автоматическом режиме», все придет в беспорядок, ничего не будет получаться. Поначалу вам будет трудно, потому что вы привыкли к неосознанной эффективности. Осознанная эффективность потребует долгой работы, но со временем вы научитесь быть эффективным и сохранять осознанность.

Если общество хочет надеяться в будущем стать действительно человечным, во-первых и в главных — перестаньте требовать от детей автоматизма. Даже если потребуется чуть больше времени, чтобы научить их эффективности, пусть они учатся эффективности осознанно; не заставляйте их быть машиной. Времени потребуется больше, потому что нужно будет научиться двум вещам: эффективности и осознанности. По-настоящему человечное общество даст вам осознанность, даже ценой некоторой потери эффективности, — но эффективность придет со временем. Если вы бдительны, вы сможете быть одновременно эффективны и бдительны.

Медитация начинается с деавтоматизации. Тогда вы можете работать с новой осознанностью: тело сохраняет эффективность, сознание сохраняет бдительность. Вы не превращаетесь в машину, вы остаетесь человеком. Если вы становитесь машиной, вы теряете всю человечность.

О такой деавтоматизации и заботится этот монах. С самого утра он обращается к себе и говорит: «Будь бдителен!» Он говорит: «Не дурачь себя!» Он говорит: «Не дай другим себя одурачить!» Вот три уровня осознанности, которых необходимо добиться.

Я слышал…

Несите эту историю внутри, в самом сердце; пусть она станет биением вашего сердца. Найдя корни в медитации, вы найдете и крылья — в сострадании. Вот почему я говорю, что хотел бы дать вам две вещи: корни в этой земле и крылья в этом небе. Медитация — это земля, здесь и сейчас; в это самое мгновение вы найдете глубокие корни в земле. Найдите. А как только у вас будут глубокие корни, ваши крылья достигнут самых высоких небес. Сострадание — небо, медитация — земля; когда медитация и сострадание встречаются, рождается будда.

Идите глубже и глубже в медитацию, чтобы вы могли выше и выше подниматься в сострадании. Чем глубже у дерева корни, тем выше его вершина. Вы видите только крону дерева — корней не видно, но они всегда соразмерны ветвям. Если дерево дотянется до самого неба, его корни должны достичь самого центра земли — пропорционально. Какой глубины будет ваша медитация, такой глубины вы достигнете и в сострадании. Все определяется состраданием… Если вы считаете себя медитативным человеком, но в вас нет сострадания, вы себя обманываете. Сострадание необходимо, потому что это цветение дерева. Медитация лишь ведет к состраданию; целью является сострадание.

Старайтесь быть более и более бдительными. Окликните себя по имени и ответьте — просто чтобы создать больше осознанности. Когда вы станете глубоко осознанны, вы почувствуете новый всплеск энергии.

С вами случится сострадание.

А с состраданием — блаженство, с состраданием — красота, с состраданием — убежденность.