Оазис Зедри, 62 год Ку’афа Коварного

(—1750 год по имперскому летосчислению)

Акмен-хотеп, Любимец Богов, царь-жрец Ка-Сабара и владыка Хрупких Пиков, проснулся в предрассветный час рядом со своими наложницами и прислушался. Звуки в тишине пустыни разносились далеко; Акмен-хотеп слышал отдаленное мычание быков там, где жрецы осматривали стада, и ржание коней в загоне на краю оазиса. С севера раздавался обнадеживающий звон серебряных колокольчиков и бряцанье медных кимвалов — юные послушницы Неру по периметру обходили военный лагерь, отгоняя прочь голодных духов пустыни.

Царь-жрец глубоко вдохнул, наполняя легкие священным фимиамом, курившимся в трех маленьких жаровнях. Разум его был ясным и дух непотревоженным — хорошее знамение перед битвой. Прохлада пустынной ночи приятно овевала кожу. Двигаясь осторожно, Акмен-хотеп высвободился из объятий своих женщин и выскользнул из-под тяжелых шкур. Он опустился на колени перед блестящим медным идолом, стоявшим в изголовье ложа, и поклонился шеду, благодаря его за то, что тот охранял его душу во время сна. Царь-жрец обмакнул палец в небольшой сосуд с ладаном, стоявший у ног идола, и умастил лоб сурового крылатого быка. Идол словно замерцал в слабом свете — дух принял подношение.

Кто-то поскреб по тяжелой ткани, закрывавшей вход в шатер. Менукет, любимый слуга царя-жреца, вполз внутрь и прижался лбом к песчаному полу. На старике была белая юбка и сандалии из тонкой кожи с ремешками, доходившими почти до коленей. Широкий кожаный ремень опоясывал его, кожаная повязка, усыпанная полудрагоценными камнями, охватывала изборожденный морщинами лоб. Чтобы согреть старые кости, Менукет укутал узкие плечи шерстяной накидкой.

— Да пребудут с тобой благословения богов, о великий, — прошептал слуга. — Твои полководцы, Сузеб и Пак-амн, ждут возле шатра. Что пожелаешь?

Акмен-хотеп вскинул над головой мускулистые руки и потянулся так, что задел ладонями потолок шатра. Как и все люди Ка-Сабара, он был гигантом, почти семи футов ростом. В свои восемьдесят четыре года он находился в полном расцвете, худощавый и сильный, несмотря на изнеживающую роскошь царского дворца.

На широких плечах и плоском лице виднелись многочисленные шрамы, каждый из которых являлся жертвой Гехебу, богу земли и дарителю силы. Цари-жрецы Ка-Сабара издавна считались грозными воинами, и Акмен-хотеп был истинным сыном божества — покровителя города.

— Подай боевое одеяние, — приказал он, — и позови полководцев.

Любимый раб склонил бритую голову и вышел. Спустя несколько мгновений в шатер вошли полдюжины рабов и внесли деревянные сундуки и кедровый табурет для царя. Как и Менукет, рабы были одеты в юбки и сандалии, но головы покрыли хек’эмами — тонкими церемониальными покрывалами, не позволявшими недостойным видеть царя-жреца во всем его великолепии.

Рабы действовали безмолвно и быстро, готовя своего господина к сражению. На угли бросили еще благовоний, Акмен-хотепу поднесли вина в золотом кубке. Пока он пил, проворные руки мыли его и умащивали маслами, заплетали бороду в косу, скрепляя ее блестящими плетеными кожаными ремешками. Царя-жреца нарядили в складчатую юбку из тончайшей белой ткани, на ноги надели красные кожаные сандалии, а на поясе застегнули ремень, сделанный из пластин чеканного золота, инкрустированных лазуритом. На запястья надели широкие золотые браслеты с начертанными на них благословениями Гехеба, а на бритую голову — бронзовый шлем, увенчанный мордой рычащего льва. Потом двое старых рабов облачили мощный торс царя-жреца в доспехи из переплетенных кожаных ремней, а шею закрыли широким золотым ожерельем с символами, защищающими от стрелы и меча.

Когда с одеванием было покончено, в шатер вошли двое других рабов, тоже в покрывалах. Они несли подносы, полные фиников, сыра и медовых хлебцев, чтобы хозяин мог подкрепиться. Следом шли два военачальника, оба в доспехах. Они упали на колени перед своим повелителем и коснулись лбами пола.

— Встаньте! — приказал Акмен-хотеп. Полководцы выпрямились и сели на пол. Царь-жрец устроился на кедровом табурете. — Каковы вести о враге?

— Армия Узурпатора разбила лагерь вдоль горной цепи к северу от оазиса, как мы и ожидали, — ответил Сузеб.

Лучшего воина Акмен-хотепа называли Львом Ка-Сабара, и был он выше остальных; даже в склоненном положении голова его находилась почти на одном уровне с головой сидящего царя-жреца, поэтому ему приходилось сильно сгибать шею, чтобы выказать подобающее почтение. Его красивое лицо с квадратным подбородком было чисто выбрито, как и голова. Шлем Сузеб держал под мышкой, прижимая его могучей рукой.

— Последние вражеские воины прибыли всего несколько часов назад, и похоже, они здорово натерпелись во время похода.

Акмен-хотеп спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Наши часовые слышат стоны и испуганный ропот из вражеского лагеря, — объяснил Сузеб. — Кроме того, там не видно ни шатров, ни зажженных костров.

Царь-жрец кивнул.

— Что сообщают лазутчики?

Сузеб повернулся к своему соратнику. Пак-амн, Мастер Коня, был одним из самых богатых людей в Ка-Сабаре. Его вьющиеся, смазанные маслом черные волосы падали на покатые плечи, а доспехи были украшены золотыми ромбами. Военачальник прочистил горло.

— Ни один из наших лазутчиков еще не вернулся, — доложил он, склонив голову. — Они должны прибыть с минуты на минуту.

Акмен-хотеп отмахнулся.

— Каковы знамения? — спросил он.

— Зеленая Ведьма спрятала лицо, — объявил Пак-амн, имея в виду Сахмет, зловещую зеленую луну. — А жрец Гехеба утверждает, что видел пустынного льва, в одиночку охотившегося среди западных дюн. Жрец говорит, что пасть льва была темной от крови.

Царь-жрец нахмурился, глядя на обоих полководцев.

— Это прекрасные предзнаменования, но что говорят оракулы? — спросил он.

Настала очередь Сузеба с сожалением склонить голову.

— Верховный жрец заверил меня, что сразу после утреннего жертвоприношения он проведет обряд предсказания, — произнес лучший воин. — Пока у него не было такой возможности. Даже старшие жрецы заняты сейчас черной работой…

— Разумеется, — прервал его Акмен-хотеп и поморщился, вспомнив тень, павшую на Ка-Сабар и прочие города Неехары всего лишь месяц назад. Все жрецы и послушники, кого задел этот прилив темноты, умерли почти мгновенно, оставив храмы опустевшими.

Акмен-хотеп не сомневался, что проклятая тень зародилась в Кхемри. Все зло, поражавшее Благословенную Землю в последние два столетия, можно было поставить в вину правящему там тирану, и царь-жрец поклялся, что Нагаш в конце концов ответит богам за свои преступления.

Кхемри, Живой Город, 44 год Ксара Безликого

(—1968 год по имперскому летосчислению)

На седьмой день после смерти тело царя-жреца Хетепа забрали из храма Джафа, расположенного в южном квартале Живого Города, и переправили на паланкине черного дерева в Дом Вечной Жизни. Паланкин несли не рабы. Его на своих плечах тащили ушебти Хетепа, а следом шли самые могущественные военачальники царя, низко опустив головы и измазав себя пеплом и грязью.

Толпы скорбящих заполнили улицы Живого Города, чтобы почтить память Хетепа, пока паланкин будут проносить мимо. Мужчины и дети опускались на колени и прижимались лицом к земле, а матери рыдали, рвали на себе волосы и взывали к Джафу, богу мертвых, умоляя вернуть их повелителя обратно на землю, к живым. Водой, взятой из Реки Жизни, великой Дарительницы Долгоденствия, обрызгивали паланкин и слезно молились. Горшечники принесли кубки и миски, обожженные в день смерти Хетепа, и разбивали их на кусочки, кидая вслед паланкину царя-жреца. В купеческом квартале богатые торговцы швыряли на землю перед кортежем золотые монеты, на отполированный металл попадали отблески священного огня Птра, и монеты словно пылали под ногами ушебти.

Напротив, улицы в аристократических кварталах к северу от дворца были тихи. Многие дома погрузились в траур или готовили непомерный выкуп, чтобы вернуть своих родственников, пропавших после сокрушительного поражения под Зандри неделю назад. Атмосфера печали и страха окутывала процессию, как саван. Хетеп правил Кхемри более четверти века и с помощью дипломатии и военной доблести заставил города Неехары забыть междоусобицу и зажить мирно. Неехара наслаждалась периодом процветания, невиданным здесь уже пять столетий, со времен великого Сеттры.

И все это погибло за один-единственный день на берегах Реки Жизни. Армия Хетепа была разбита воинами Зандри, а ушебти провалили свою священную миссию — защищать царя. Новость разнеслась по Благословенной Земле, как песчаная буря, сметая все на своем пути.

Молчаливая процессия пришла на дворцовую территорию, где все домочадцы царя выстроились вдоль большой аллеи, ведущей к храму мертвых Сеттры. Когда паланкин приблизился, знать и рабы одинаково распростерлись на земле. Многие всхлипывали в открытую, зная, что скоро присоединятся к великому царю на его пути в загробную жизнь.

Сеттра выстроил свой храм на востоке от дворца; он был обращен к Реке Жизни, которая текла к подножию Гор Рассвета, символизируя путь души после смерти. Аллея вела к большой площади под крышей, которую поддерживали огромные колонны из песчаника, тянувшиеся к величественному входу в храм. Широкая кедровая крыша отбрасывала прохладную благоухающую тень, особенно приятную во время свирепой, иссушающей дневной жары. Шаги между колоннами звучали странно — тяжелая равномерная поступь превращалась в траурный барабанный бой.

В дальнем конце площади были открыты ведущие в храм двери высотой тридцать футов, густо покрытые вырезанными священными символами. По обе их стороны возвышались базальтовые статуи устрашающих воинов с головами совы — хорексы, слуги Усириана, бога подземного царства.

Когда ушебти приблизились, из тени за высокими дверями вышла торжественная процессия — жрецы, одетые в церемониальные, девственно-белые мантии, на смуглой коже хной нарисованы сотни священных символов. На каждом жреце была маска чеканного золота, точно такая, как погребальные маски великих царей, лежащих в своих гробницах в песках на востоке, и широкий золотой пояс, украшенный топазами и лазуритом.

Жрецы молча ждали, пока ушебти поставят паланкин на землю и раздвинут тяжелые занавеси, скрывавшие тело царя-жреца. Хетепа плотно замотали в белый погребальный саван, а руки скрестили на узкой груди. На прикрытое саваном лицо великого царя положили богато украшенную погребальную маску.

Впервые в своей жизни ушебти опустились на колени, а потом простерлись ниц не перед своим царем и хозяином, но погребальные жрецы не обратили внимания на этих великих воинов. Они подошли к паланкину и осторожно сняли с него тело своего великого подопечного. Попарно подставили плечи под закутанное саваном тело и понесли его в храм Сеттры, куда допускались только мертвые и их слуги.

Когда-то давным-давно погребальный ритуал предназначался только для царей-жрецов Кхемри, но со временем стал доступен всем, кто мог себе позволить оплатить услуги жрецов. Стоимость этих услуг была высока. Но никто не жаловался на цену, даже если всю жизнь приходилось экономить, во всем ограничивая себя. Бессмертие того стоило.

Жрецы понесли тело царя в глубину храма, через огромные залы со стенами из песчаника, покрытыми замысловатыми мозаичными картинами семивековой давности, изображавшими Великое паломничество с Востока и Завет Богов. На этих стенах великий Птра вел свой народ к Реке Жизни и Гехеб засевал темную землю зерном и получал богатый урожай, чтобы народ был здоровым и сильным. Тахот Мудрый раскрывал людям секреты обработки камня и возведения храмов, а когда построили первые города, великолепная Асаф поднялась из тростника у реки и познакомила людей с чудесами цивилизации.

За всеми этими дивными залами находилось одно помещение, темное, с низким потолком. Гладкий красный песчаник сменялся там блестящими блоками отполированного базальта, соединенными так искусно, что невозможно было увидеть швы между плитами. Тут и там резьба слегка оттенялась серебряной пудрой или драгоценным растертым жемчугом: пейзажи плодородных долин и широкая река, а на далеком горизонте возвышалась горная гряда. Детали были расплывчаты и выглядели еще более эфемерными из-за неверного света масляных ламп, мерцавших вокруг мраморных похоронных носилок в центре комнаты. Страна Мертвых манила к себе, как манит соблазнительный мираж в пустыне, исчезающий, стоит к нему приблизиться.

Жрецы положили тело царя на носилки и с благоговением сняли с него саван. Слуги Хетепа обмыли тело еще на поле боя, а потом жрецы Джафа дополнительно обтерли его раствором древних трав и земных солей. Угловатое лицо великого царя казалось безмятежным, хотя щеки и глаза ввалились, а тонкие губы приобрели странный сине-черный оттенок.

Пока жрецы работали, в комнату молча то входили, то выходили послушники. Они принесли глиняные горшки с дорогими чернилами и тонкие кисточки из верблюжьего волоса, чтобы нарисовать на коже Хетепа символы защиты и неприкосновенности, а еще кувшины со свежими травами, ароматизированной водой и земными солями. Самыми последними пришли четверо молодых жрецов и принесли резные алебастровые кувшины, в которых будут храниться жизненно важные органы Хетепа до его воскресения.

Старшие жрецы работали быстро, подготавливая тело. Жрецы городских храмов объявили, что коронация наследника и его священное бракосочетание состоятся на закате, всего через семь часов, поэтому времени до погребения умершего царя оставалось совсем немного. Сняв саван, жрецы встали вокруг носилок и посмотрели на статуи Джафа и Усириана, высившиеся по обе стороны церемониальных дверей. Старший жрец, Шепсу-хет, поднял изукрашенные руки и приготовился произнести Заклинание Открытых Дверей — первый шаг к получению дозволения Усириана однажды вернуть дух Хетепа в Благословенную Землю.

Но едва жрец начал говорить, как ощутил холодок, пробежавший по его спине, и неприятное покалывание в затылке под тяжестью враждебного взгляда; должно быть, так страдает мышь, которую гипнотизирует кобра. Шепсу-хет обернулся и увидел, что в дверном проеме кто-то стоит. Другие жрецы тоже посмотрели туда и поспешно преклонили колени.

Нагаш, сын Хетепа, верховный жрец погребального культа Живого Города, наградил жрецов презрительным взглядом.

— И что все это значит? — требовательно вопросил он звучным голосом.

Старшие жрецы нерешительно переглянулись, всем своим видом — поникшими плечами и неуверенными движениями — выдавая беспокойство. Наконец они повернулись к Шепсу-хету. Тот собрал все свое мужество и ответил:

— Время дорого, о святейший. — Голос из-под маски звучал приглушенно. — Я подумал, ты захочешь, чтобы мы сразу же начали ритуал.

Нагаш, в тридцать два года ставший верховным жрецом, самым юным в истории Неехары, посмотрел на Шепсу-хета долгим взглядом и наградил его мрачной улыбкой. Ростом выше любого жителя Кхемри, Нагаш, казалось, заполнял собой всю погребальную комнату. Он предпочитал одежду воина мантии жреца. Белую юбку он перетягивал широким поясом из тонкой кожи, усыпанным рубинами и украшенным золотым орнаментом с изображением скарабеев. На ногах его были сандалии из красной кожи, а мускулистые плечи и руки он прикрывал одеянием с широкими рукавами. На загорелой груди ярко выделялись боевые шрамы, полученные в бурные годы юности.

Он унаследовал отцовские правильные черты лица, однако без мягкости Хетепа: квадратный подбородок, орлиный нос, глаза цвета отполированного оникса. Узкая бородка была заплетена в косичку с полосками чеканного золота, а голова чисто выбрита и намаслена так, что глянцево блестела.

— Ты еще раз продемонстрировал, почему верховный жрец я, а не ты, — произнес Нагаш, входя в комнату. Он двигался с грацией дикого кота, почти беззвучно скользя по каменному полу. — Ты старый болван, Шепсу-хет. Я сам позабочусь о своем отце. — Он махнул рукой на дверь у себя за спиной. — Убирайтесь. Если мне потребуется помощь стаи болтливых мартышек, я за вами пошлю.

Старшие жрецы дрогнули под угрожающим взглядом Нагаша. Все, как один, быстро встали и зашаркали прочь из комнаты. Шепсу-хет вышел последним, и выражение его лица невозможно было угадать под гладкой золотой маской. Когда он ушел, в дверь скользнул юный жрец. В отличие от Нагаша, юноша был в обычной белой мантии с простым золотым поясом, но его исполосованное шрамами лицо светилось дерзкой усмешкой, а карие глаза смотрели проницательно и остро.

— Этот с радостью доставит тебе неприятности, хозяин, — пробормотал он, глядя, как удаляется Шепсу-хет.

Нагаш обошел носилки и скрестил руки на груди, внимательно изучая тело отца.

— Ты думаешь, что мне следует его убить? — рассеянно спросил он.

Юный жрец усмехнулся:

— Должно быть, ему уже лет сто пятьдесят. Существуют травы, которые можно подсыпать в вино, — совсем простые, что имеются в любой храмовой кухне, но они становятся смертельными, если их правильно сочетать. Или в купальне из-под его ног может выползти гадюка.

Нагаш едва заметно пожал плечами, слушая вполуха. Его внимание занимало тело отца. Он искал признаки, по которым можно было бы определить, как умер царь-жрец. После того как жрецы обмыли с содой тело Хетепа, его кожа приобрела желтоватый оттенок, что не могло полностью скрыть серую трупную бледность. Несмотря на почтенный возраст — сто лет, Хетеп сохранил изрядную долю боевой силы, которой обладал в расцвете жизни. Нагаш внимательно посмотрел на мускулы царя и нахмурился, заметив потемневшие вены и раздувшийся живот.

— Слишком много вина и роскоши, — пробормотал он. — Твое поражение записано в обмякших линиях твоего тела, отец. Успех сделал тебя слабым.

Юный жрец фыркнул и произнес:

— А я-то думал, что в этом и есть смысл успеха.

Кефру был старшим сыном богатого торговца и с удовольствием тратил отцовские деньги на вино и игру в кости. Шрам, изуродовавший левую сторону его лица, он получил в пьяной драке на ножах рядом с игорным домом. Его противник, сын влиятельного аристократа из двора Хетепа, умер несколько дней спустя, и Кефру решил, что лучше начать новую жизнь в качестве служителя погребального культа, чем быть приговоренным к казни. Он оказался неспособным учеником и равнодушным жрецом, но обладал острым умом и исключительной кровожадностью, и Нагаш счел это полезным. Он назначил Кефру своим личным слугой в тот самый день, когда стал верховным жрецом Кхемри.

— Успех — для глупцов, — заявил Нагаш. — Это яд, лишающий воли и ослабляющий решимость. Хетеп узнал это на собственном горьком опыте.

Кефру выгнул бровь, глядя на хозяина, и сказал:

— Ты наверняка будешь править по-другому.

Нагаш злобно посмотрел на юного жреца. В шестнадцать лет он отправился с отцовской армией на восток через древнюю Долину Царей, а потом на юг сквозь знойные душные джунгли, бывшие, согласно легенде, родиной его народа. Три года Хетеп сражался с ордами тамошних людей-ящеров, одновременно начав строить огромную крепость Разетру, как бастион против их постоянных набегов на город Ливару. Когда Хетеп свалился с лихорадкой, командование экспедицией принял на себя Нагаш. Почти шесть месяцев он возглавлял воинов отца и руководил армией в жестоком сражении, в котором они наголову разбили людей-ящеров.

Эти шесть месяцев Нагаш правил как настоящий царь и держал страну железной хваткой, но когда Хетеп достаточно оправился, чтобы пуститься в долгий путь домой, он передал Разетру одному из своих военачальников и забрал Нагаша обратно в Живой Город. Тем, кто выжил после этой кампании, настрого запретили рассказывать о коротком правлении Нагаша. Его восхваляли как великого воина, но не более того, а по возвращении в Кхемри царь отослал Нагаша в храм Сеттры на обучение. Теперь, тринадцать лет спустя, Разетра превратилась в небольшой, но процветающий город с собственным царем-жрецом.

Верховный жрец взялся за украшенный драгоценными камнями ирхеп у себя за поясом.

— Если бы аристократы передавали наследство первенцам, как делают варварские племена на севере, все пошло бы совершенно по-другому, — заметил Нагаш. — А они выбирают вторых сыновей, а нас запирают в храмах.

— Первенцев отдают богам в обмен на Благословенную Землю, которую те нам подарили, — отозвался Кефру с заметной горечью в голосе. — Могло быть и хуже. По крайней мере, не приносят в жертву, как в прежние времена.

— Боги должны принимать козлов и быть довольными, — отрезал Нагаш. — Они нуждаются в нас куда сильнее, чем мы в них.

Кефру переступил с ноги на ногу, внезапно почувствовав себя весьма неуютно, и тревожно взглянул на угрюмые статуи в другом конце комнаты.

— Ты, конечно же, так не думаешь, — поспешно произнес он. — Без них страна погибнет. Древнее Соглашение…

— По древнему Соглашению нам дали миску песка в обмен на вечное рабство, — заявил Нагаш. — Боги предложили сделать так, чтобы наши поля цвели и пустыня к нам не подступала, а в награду потребовали поклонение и преданность. Подумай об этом, Кефру. Они с готовностью подарили нам рай в обмен на наши молитвы и наших первенцев. Боги были в отчаянии. Без нас они были слабыми. Мы могли их поработить, заставить склониться перед нашей волей, а вместо этого сами оказались в рабстве, отдавая им силу, которую могли бы использовать. Настоящая власть находится здесь, в этом мире, — добавил Нагаш, для убедительности постучав по мраморным носилкам, — а не в том. Думаю, Сеттра это понимал, вот почему он искал секрет вечной жизни. Если мы перестанем бояться смерти, у богов вообще не останется над нами власти.

— Секрет, который не дается жрецам погребального культа вот уже пять сотен лет, — подчеркнул Кефру.

— Все потому, что наше волшебство зависит от благосклонности богов, — ответил Нагаш. — Все наши ритуалы и заклинания подпитываются их энергией. Полагаешь, они помогут нам ускользнуть из своих рук? — Верховный жрец сжал кулаки. — Не думай, что я льщу сам себе, когда говорю, что обладаю самым великим умом во всей Неехаре. За тринадцать лет я узнал все, что известно жрецам культа о жизни и смерти. Знания у меня есть, Кефру. Мне не хватает власти.

Нагаш говорил, и глаза его лихорадочно блестели, а голос возвысился почти до крика. Взволнованность верховного жреца ошеломила Кефру.

— Однажды ты обретешь ее, хозяин, — запинаясь, выговорил юный жрец. Он вдруг испугался. — Наверняка это только вопрос времени.

Нагаш замолчал, поморгал и наконец взял себя в руки и сказал:

— Да. Конечно. Только время.

Верховный жрец посмотрел на тело отца и вытащил из-за пояса кривой бронзовый нож.

— Принеси первый кувшин, — приказал он. — Не хочу, чтобы Шепсу-хет обвинил меня в пренебрежении долгом.

Кефру быстро подбежал к стоявшим алебастровым кувшинам и выбрал один, формой напоминающий гиппопотама. Эти канопы предназначались для хранения четырех жизненно важных органов умершего царя: печени, легких, желудка и кишок. На кувшинах были вырезаны символы, которые будут охранять органы до тех пор, пока они снова не понадобятся. Юный жрец поставил тяжелый кувшин рядом с Нагашем, пробормотал молитву Джафу, богу мертвых, и снял крышку. Нагаш занес бронзовый кинжал над животом отца и замер, наслаждаясь моментом.

— Никаких следов ран, — заметил он. — Может быть, сердце не выдержало пыла битвы?

Кефру покачал головой.

— Это колдовство, хозяин, — сказал он. — Я слышал, что армия Зандри призвала чары, поразившие царя-жреца и его военачальников в стороне от поля боя. И никто из наших жрецов не смог этому помешать. Когда Хетеп пал, наше войско лишилось сердца, и воины Зандри легко отбили атаку. Все бежали в смятении.

Нагаш подумал и сказал:

— Но покровитель Зандри — Ку’аф, а это не похоже на утонченное коварство бога-змея.

— Однако мне рассказывали именно так, хозяин, — пожал плечами Кефру.

Нахмурившись, Нагаш опустил руку и сделал первый разрез, располосовав живот от пупа до грудины. Живот царя моментально опал. Из него через край носилок и дальше, на пол, хлынула зловонная, пенящаяся, черная, как деготь, жидкость.

Кефру приглушенно выругался, отпрыгнув в сторону. Нагаш тоже отступил, удивленно наморщив лоб. Через мгновение липкий густой поток иссяк, и верховный жрец, осторожно переступив через лужу, вернулся к телу Хетепа.

Острием ножа он сделал четыре дополнительных перпендикулярных надреза, чтобы расширить рану, и откинул лоскут кожи. То, что Нагаш увидел внутри, заставило его потрясенно зашипеть.

Внутренние органы царя-жреца какой-то магической силой сплавились воедино. Кишечник и желудок скрутились в узловатый шар, и невозможно было понять, где начинается одно и заканчивается другое. Точно так же диафрагма и легкие превратились в нездоровую массу, формой напоминающую луковицу, словно рак сожрал Хетепа изнутри.

Верховный жрец не знал ни одного бога, способного сотворить такое.

Кефру робко приблизился к столу. Когда он увидел, что сталось с Хетепом, его лицо искривилось от омерзения.

— Какое грязное колдовство могло это сделать? — ахнул он.

Нагаш его не слушал. Верховный жрец склонился над трупом отца, завороженно и восторженно изучая перекрученные останки великого царя, и его темные глаза засверкали странным голодным блеском.

Оазис Зедри, 62 год Ку’афа Коварного

(—1750 год по имперскому летосчислению)

Крики ужаса разнеслись над полем боя, когда тьма, как быстрая волна прилива, потекла вниз по каменистому склону, заливая окровавленные пески. Акмен-хотеп, царь-жрец Ка-Сабара, видел, как ужасная тень проносится над пехотой Нагаша и враги обретают новые силы. Они ринулись вперед, на передние ряды Бронзового Войска, свирепо рубили и разили гигантских воинов, но царь не знал, проистекала их вновь обретенная свирепость из отваги или из страха.

Колесница Акмен-хотепа подскочила и дернулась назад. Возничий сыпал проклятиями, пытаясь удержать обезумевших коней. Жуткий гудящий звук ритмично пульсировал, отвлекая сражающихся. Царь-жрец видел, как воины по двое, по трое пробегают мимо его колесницы в сторону залитого солнцем оазиса. Его войска дрогнули, неожиданно лишившись мужества.

Тьма залила вражеские шеренги и коснулась линии сражения. Люди в ужасе кричали. Все больше и больше воинов из арьергарда армии Акмен-хотепа поворачивались и убегали, не желая сталкиваться с колдовской тенью.

Царь-жрец выругался и огляделся с возрастающим отчаянием. Через несколько секунд тьма дойдет и до него. Нужно действовать быстро и вновь подчинить себе войско, пока оно окончательно не утратило дисциплину. Его телохранители-ушебти уже действовали, плотным оборонительным кольцом окружив царя-жреца. Акмен-хотеп заметил оставшихся рядом гонцов. Те стояли в нескольких ярдах позади его колесницы и смотрели на приближающуюся тьму с ощутимым страхом.

— Гонцы! — прокричал он, поманив их пальцем. — Сюда! Быстро!

Четверо юношей радостно кинулись к колеснице. Акмен-хотеп поднял руку.

— Наверх! И держитесь крепче! — крикнул он, перекрывая шум.

Пока юноши забирались на колесницу, он кинул взгляд на восток, высматривая Сузеба с его колесницами. Если арьергард сломлен, Лев со своими людьми должен был атаковать воинов Нагаша, чтобы дать пехоте время отступить и перестроиться. Однако колесниц царь так и не увидел. Снова поднялась пыль, и сквозь пелену Акмен-хотеп различал только неясные очертания людей, метавшихся взад и вперед.

Времени больше не было. Следовало немедленно отдать приказ, или воины сами все решат. Царь-жрец ощутил на языке привкус желчи, отыскивая взглядом сигнальщика. К счастью, тот не потерял голову и велел своему возничему держаться слева от Акмен-хотепа.

— Труби отступление! — прокричал царь-жрец.

Сигнальщик, находившийся в пяти ярдах от него, кивнул и поднес к губам бронзовый рог.

Долгая пронзительная нота разнеслась над полем боя, и тут мистическая тьма добралась до царя-жреца.

Акмен-хотеп ощутил ледяной порыв ветра, в воздухе застрекотали и затрещали крылья каких-то насекомых. На несколько мгновений царь-жрец просто ослеп — темная туча перекрыла пылавшее солнце; от ужаса перехватило дыхание. В темноте звуки странным образом усиливались. Акмен-хотеп слышал, как сыплет ужасными ругательствами его возничий, слышал, как испуганно ржут лошади, слышал лязг оружия и крики воинов, бьющихся в нескольких дюжинах ярдов от него.

Глаза царя постепенно привыкли, и он уже начал различать детали. Пелена тьмы над воинами находилась в постоянном движении, и сквозь нее пробивался тусклый свет, так что казалось, будто равнина погрузилась в сумерки. Царь-жрец видел слабый блеск копий и шлемов Бронзового Войска, все еще сражавшегося с вражеской армией, но его бойцы постепенно сдавали позиции. Десятки отставших воинов, спотыкаясь, брели через поле боя. Акмен-хотеп обрадовался тому, что некоторые из них возвращались в свои полки, но многие просто потрясенно бродили по кругу.

Еще не все потеряно, решил царь-жрец. Там, на юге, он по-прежнему видел оазис, залитый светом Птра. Если войско, поддерживая порядок, сумеет выбраться на солнечный свет, они смогут проявить твердость и отразить нападение Узурпатора, но Акмен-хотеп понимал: без помощи они этого не сделают.

Царь-жрец посмотрел на гонцов и спросил:

— Кто из вас бегает быстрее?

Четверо юношей переглянулись, и самый младший из них поднял руку.

— Меня называют Декеру, о великий, — сказал он с гордостью, — потому что я бегаю стремительно, как горный олень.

Акмен-хотеп улыбнулся.

— Декеру. Это хорошо. — Он положил широкую ладонь на плечо мальчика. — Беги и скажи жрецам, чтобы они поспешили и присоединились к нам. Если мы хотим победить, боги должны быть с нами.

Декеру кивнул. Лицо мальчика было сосредоточенным, и царь-жрец чувствовал, как юное тело дрожит под его рукой. Акмен-хотеп легонько сжал плечо мальчика, и Декеру побежал, спрыгнув с колесницы и мгновенно исчезнув в сумраке.

Царь-жрец выпрямился и попытался критически оценить происходящее. Боевые порядки на севере превратились в бесформенную толпу. Войско отошло примерно ярдов на пятьдесят и продолжало отступать.

Акмен-хотеп нахмурился. Вслед за отступающей армией через равнину, спотыкаясь, брели воины. Откуда они идут?

И тут что-то тяжелое ударилось в колесницу царя справа, возле лучника. Тот испуганно вскрикнул и отпрянул, заметив, что кто-то пытается перебраться через укрепленный бронзой борт колесницы. Акмен-хотеп увидел окровавленную руку, потянувшуюся к лучнику и вцепившуюся в его доспехи, и тут, к ужасу царя-жреца, непонятное существо с поразительной силой выдернуло лучника из колесницы.

Кони испуганно заржали. Акмен-хотеп услышал, как возничий громко выругался и хлестнул лошадь. Колесница дернулась вперед. Царь-жрец пошатнулся и схватился за свой хопеш — странное существо снова показалось над бортом колесницы и теперь потянулось к нему. От нападающего исходила невыносимая вонь. Акмен-хотеп учуял горький запах крови и лопнувших кишок, как от трупа. Существо придвинулось ближе, забулькало и зашипело. Царь всмотрелся сквозь сумрак и понял, что это такое.

Это был один из несчастных солдат Узурпатора, одетый в одну лишь рваную, залитую кровью юбку. Его грудь была раздавлена бронзовым колесом колесницы, чье-то копье оцарапало щеку воина и скользнуло ниже, к основанию шеи, оставив там кровавую зияющую рану. С бледного лица этого существа свисал лоскут окровавленной кожи, и царь-жрец успел разглядеть белую кость, когда челюсти монстра приоткрылись и оттуда снова послышалось змеиное шипение.

Прежде чем существо дотянулось до царя, ушебти Акмен-хотепа с рычанием шагнул между ними и взмахнул ритуальным мечом. Бронза лязгнула, ударившись о кость, монстр свалился с колесницы. Его отсеченная голова подпрыгнула и укатилась во тьму. Вокруг бушевало сражение, и свите Акмен-хотепа пришлось вступить в бой. Царская колесница неслась вперед, на юг, и за ее борта уцепились сразу три твари. Царь-жрец сообразил, что на одном из монстров надеты доспехи из кожи и бронзы, принадлежавшие его собственным воинам. Он с трудом подавил вопль ужаса. Нечестивая мощь Нагаша куда больше, чем он думал! Мертвые встают с окровавленной земли и выполняют его гнусные приказы!

Один из гонцов отчаянно закричал. Царь-жрец резко повернулся, но мальчик уже исчез, его уволокли во тьму. Остальные дети в ужасе взвыли, сбившись в кучку на передней части колесницы. Рядом с царем-жрецом стоял его преданный телохранитель, широко расставив ноги и подняв меч, готовый защитить хозяина от любого врага, живого или мертвого.

Слева раздался треск дерева и отчаянное конское ржание. Акмен-хотеп увидел, что один из возничих не может больше удерживать упряжку. Запаниковавшие лошади резко дернулись, и колесница перевернулась. Желудок царя сжался, когда он заметил, как сверкнула на песке бронза — рожок его сигнальщика. Более дюжины ходячих трупов направились к перевернувшейся колеснице и ее оглушенным седокам. Первым попался потерявший сознание лучник, которого монстры разрубили на куски своими каменными топорами.

Акмен-хотеп услышал пронзительный вопль обезумевшего от ужаса возничего. В этот миг ушебти, обязанный защищать сигнальщика, с львиным рыком прыгнул в гущу нежити и взмахнул ритуальным мечом. С каждым ударом гигант отбрасывал в сторону разрубленные тела тварей, пожиная жуткий урожай, но вокруг него смыкалось кольцо все новых и новых оживших мертвецов, они размахивали окровавленным оружием или вцеплялись в верного телохранителя когтистыми руками.

Колесница резко повернулась и понеслась в сторону оазиса. Акмен-хотеп с трудом удержал равновесие. Он вытягивал шею, пытаясь разглядеть, что происходит на поле боя. Отступление прекратилось. Теперь его войско атаковали и спереди, и сзади. Царь-жрец в бессильном отчаянии стиснул кулаки — сигнальщик погиб, и он лишился единственной возможности сообщаться с войском. Подумав о несчастном отважном Декеру, без оружия бегущем по равнине, заполненной ходячими мертвецами, царь окончательно пал духом. Он больше ничего не мог сделать. Выживут ли они, зависит только от воли богов.

Оазис Зедри, 62 год Ку’афа Коварного

(—1750 год по имперскому летосчислению)

Акмен-хотеп услышал грохот копыт и в бессильной ярости стиснул зубы. Легкая кавалерия Пак-амна отступала под натиском внезапной атаки Узурпатора. Крики и вопли с дальнего конца поля боя слились в беспорядочный рев. Это было не скучное лязганье металла о металл, а настоящая бойня. Если левый фланг еще не рухнул, это вот-вот случится.

Мимо царской колесницы бесконечным потоком бежали люди с изможденными лицами, искаженными страхом. А за ними следом надвигалась неотвратимая волна смерти — новая армия мертвой плоти, оживленной злобной волей.

Царь-жрец кричал до тех пор, пока не охрип, пытаясь вернуть воинов в бой. Сначала у него даже получалось собирать беглецов тут и там и приказывать им вернуться в свои поредевшие полки, но едва появились мертвецы, его воины вновь потеряли самообладание.

И если не сделать ничего, чтобы отогнать нежить, Бронзовое Войско будет уничтожено. А если доблестные воины Ка-Сабара не смогут тягаться с армией Узурпатора Нагаша, Неехара будет обречена.

И ни единого следа жрецов! Акмен-хотеп смирился с тем, что у юного Декеру не было шансов противостоять прячущемуся во тьме ужасу. Все, что теперь оставалось, — достичь оазиса и оказать сопротивление там, надеясь, что омерзительная тьма не сможет распространяться дальше.

И вдруг всего в нескольких ярдах от колесницы возникло перламутровое свечение. Возничий в тревоге вскрикнул, но царь-жрец, подбадривая, положил руку на его плечо. Акмен-хотеп уже слышал голоса, сливающиеся в ровный уверенный речитатив.

— Жрецы! — закричал он, воспряв духом.

Акмен-хотеп и его ушебти направили свои колесницы вдоль шеренги жриц Неру в белых мантиях, бесстрашно стоявших на пути приближающей нежити и читавших Заклинание Бдительного Стража. От их кожи исходило сияние богини луны, оттесняя тьму и даруя перепуганным воинам чувство безопасности. Позади жриц Акмен-хотеп заметил их предводительницу Калифру, молившуюся богине, а еще дальше — Мемнета и жрецов Птра, поглощенных спором с Сухетом и жрецами Пхакта.

Перекрывая отдаленный шум битвы и крики отступающих воинов, раздался гулкий, громоподобный голос. Это Хашепра, верховный жрец Гехеба, человек с железными мускулами, обращался к солдатам Бронзового Войска.

— Тьма приходит и тьма уходит, а земля не сдвигается с места! — воскликнул он. — Стойте неколебимо, как горы, и Гехеб благословит вас мощью, дабы поразить врагов!

Сила голоса Хашепры и его суровая, устрашающая внешность оказали желаемый эффект. Люди вновь обрели мужество и прекратили безудержный бег. Медленно, но верно восстанавливалась дисциплина. Но не поздно ли?

Странные, жуткие стоны послышались из сумрака — первые ряды нежити подошли к преграде из лунного света, созданной жрицами Неру. Существа замерли, прикрывая лица своими окровавленными конечностями. Они шипели и вскрикивали, но не могли двинуться дальше. Акмен-хотеп вознес благодарственную молитву Небесному Совету и велел возничему подъехать к Мемнету.

Заметив приближающегося царя, жрецы солнца и неба прекратили спор, но Акмен-хотеп видел, как напряжены их лица. Он спрыгнул с колесницы, не дожидаясь, когда она остановится, и побежал к мрачным жрецам.

— Хвала всем богам, что вы получили мое сообщение… — начал он.

Мемнет нахмурился:

— Сообщение? Не было никакого сообщения.

— Когда мы увидели выпущенную на свободу тьму, то сразу поняли, что нас призовут, — вмешался Сухет. — Хотя никто из нас и представить не мог, какое нечестивое колдовство подвластно нынче Узурпатору.

— Понятно, — спокойно произнес Акмен-хотеп. — А что насчет этой омерзительной тьмы? Можете вы ее разогнать?

— Все, что мы можем, — это не дать ей растечься дальше, — отрезал Сухет и хмуро посмотрел на царя. — Это не туча пыли или пепла, а нечто живое, может быть, стая жуков или саранчи, призванных адской волей. Их поддерживает ветер, и разогнать это не так-то просто.

— А как насчет света Великого Отца? — спросил Акмен-хотеп верховного жреца. — Разве вы не можете упросить Птра выжечь с неба эту черноту?

— Думаешь, я не пытался, брат? — уныло отозвался Мемнет. Лицо верховного иерофанта побледнело, широко распахнутые глаза были полны страха. — Я умолял. Я приносил жертвы. Я скормил пламени своих доверенных слуг, но Птра не слышит меня!

Акмен-хотеп покачал головой и сказал:

— Ты говоришь бессмыслицу. Соглашение…

— Верховный иерофант пытается сказать, что нам мешают, — мрачно произнес Сухет. — Но я не знаю как. — Он кинул тревожный взгляд в сторону холмов. — Там действует колдовство, о котором я в жизни не слыхивал. Это отвратительная магия, работа владыки тьмы!

— Значит, вы должны ударить по нему всей силой, которая вам доступна! — воскликнул Акмен-хотеп. — Призовите молнию! Пронзите небо огнем Птра! Поразите Узурпатора гневом всех богов!

— Ты не понимаешь, о чем просишь, — ответил Сухет и задрожал. — Цена такой силы…

— Так заплатите ее! — приказал царь. — Не может быть слишком большой цены за то, чтобы избавить Благословенную Землю от этого чудовища! Наши города истекли кровью, он вселил страх в наш народ, опустошил наши сокровищницы, и если мы потерпим поражение здесь, вы думаете, что Нагаш удовлетворится выкупом в виде золотых монет или слитков бронзы? Вы забыли, что он сотворил с Зандри еще во времена наших отцов? Так это будет сущей ерундой по сравнению с местью, которую он обрушит на нас за наше сопротивление.

— Но знамения, — простонал Мемнет. — Я пытался тебя предостеречь. Пока светило солнце, мы могли добиться своего, а сейчас…

Акмен-хотеп угрожающе шагнул к старшему брату.

— Так заставь его снова светить, — прорычал он.

Верховный иерофант собрался возразить, но внезапно возник слабый, но резкий и ясный звук, раздавшийся со стороны западных барханов. Все головы повернулись в поисках его источника. Сухет, чей слух милостью его бога был острее, чем у других, наклонил голову.

— Рога, — произнес он, — но не бронзовые, а из кости.

— Еще одна хитрость Узурпатора? — спросил Мемнет.

— На этот раз нет, — ответил Акмен-хотеп, и лицо его осветилось торжествующей улыбкой. — Наконец-то прибыли князья Бхагара!

Долина Царей, 62 год Ку’афа Коварного

(—1750 год по имперскому летосчислению)

Что-то двигалось за Вратами Рассвета.

Был почти полдень. Рак-амн-хотеп, первый названный этим именем царь-жрец Разетры, потер мозолистой рукой бритую голову и прищурился от бьющего в глаза солнца. Воздух в Долине Царей мерцал, дрожал и время от времени ярко вспыхивал на фоне пыльных меловых туч, поднятых армией союзников. Тонкая блестящая пыль стала их главным врагом во время долгого, мучительного похода в эту извилистую долину. Пыль липла к коже, забивала глаза и горло, из-за нее перетирались оси колесниц. С места, где стоял сейчас окруженный ушебти царь — с невысокого холма чуть в стороне от широкой храмовой дороги, — он видел большие тучи этой пыли, застилающие узкий проход в западной части долины и скрывающие любую опасность, которая могла подстерегать их там.

Там что-то было, это точно. Но что?

Рак-амн-хотеп просунул свои крупные большие пальцы в проймы тяжелой чешуйчатой хламиды и попытался поправить ее так, чтобы стало хоть немного удобнее. Ему давно не доводилось пересекать пески Центральной Неехары, и пусть он терпеливо переносил жару, но кожа прямо горела от пыли, попавшей под тяжелые доспехи. Царь-жрец был человеком невысоким, дородным, с широкой грудью и грубым лицом, на котором застыло задиристое выражение. Копье человекоящера оставило на его левой щеке ямочку, и создавалось впечатление, что он всегда улыбается. Рак-амн-хотеп был человеком жестоким, коварным, беспощадным к врагам и безжалостным в гневе, а гневался царь-жрец Разетры часто. Его небольшой город, расположенный рядом с душными южными джунглями, часто подвергался угрозе со стороны диких племен людей-ящеров. Не проходило ни одного года, чтобы разетрийцы не отражали набегов или сами не устраивали карательных экспедиций в джунгли, сжигая деревни и захватывая заложников.

Годы борьбы с дикими племенами наложили отпечаток на царя-жреца и его воинов. Они носили длинные, ниже колен, тяжелые юбки из толстого хлопка, покрытые выделанной кожей огромных громовых ящеров, помогающей пробираться сквозь густые джунгли. Торсы они закрывали толстыми рубашками из чешуйчатой шкуры ящериц с наложенными сверху костяными пластинами, оберегающими от зубов и когтей. Странные доспехи придавали разетрийцам довольно экзотический вид, особенно на фоне союзников-ливарцев.

С другой стороны, город Ливара и не славился воинскими доблестями. Ливарцам покровительствовал Тахот, бог знания и учения, и они преуспевали за счет наук и ремесел, а не за счет жестоких набегов и завоеваний. Их знать не гналась за драгоценностями и богатыми нарядами, предпочитая вкладывать деньги в свитки, инструменты, сосуды редкого стекла и всевозможные загадочные устройства из бронзы и дерева.

С того места, где стоял царь Разетры, трудно было отличить аристократа Ливары от его раба. Оба были одеты в простые юбки мышиного цвета, кожаные сандалии и темно-коричневые накидки. Единственное отличие, скривившись, отметил Рак-амн-хотеп, в количестве стеклянных и металлических безделушек, которые аристократы носили постоянно. Даже ливарские ушебти выглядели странно, на их телах не было видно никаких следов физического благословения богов, а оружие состояло из палок, ножей и мотков сплетенных в тугие косички веревок. Только глаза выдавали их божественную природу — пронзительные, серые, светящиеся, жесткие и колкие, словно заостренный камень. Казалось, что от ушебти не ускользнет ничего и застать их врасплох невозможно.

Хекменукеп, царь-жрец Ливары, стоял справа среди шумной толпы визирей и писцов всего в нескольких ярдах от Рак-амн-хотепа. Царь пристально смотрел в длинную деревянную трубку с ободками из отполированной меди, положенную на голое плечо раба. Хекменукеп был человеком высоким и худым. Его юбка доходила до костлявых коленей, а накидка только подчеркивала покатость узких плеч. Длинную шею царя обвивала изящная золотая цепь, с нее свисали стеклянные диски, окаймленные медной, серебряной и латунной проволокой. Он скорее походит на чародея, чем на правителя могущественного города, подумал Рак-амн-хотеп.

— Ну? — требовательно спросил царь Разетры. — Видишь ты что-нибудь или нет?

Визири, окружавшие Хекменукепа, беспокойно зашевелились, услышав повелительный голос Рак-амн-хотепа, но сам царь ничуть не взволновался.

— Солнце превращает пыль в крутящуюся занавесь, — ответил он и прищурился, гладя в свое странное приспособление. — Вижу вспышки света и временами тень, но очень трудно разобрать, что все это значит. — Он выпрямился. — Может, сам поглядишь? — предложил царь-жрец, показывая на трубку.

Рак-амн-хотеп нахмурился, взглянув на необычный предмет.

— Я ничего не знаю о Тахоте и его путях, — пробурчал он. — Сомневаюсь, что он благословит меня специальным зрением.

Хекменукеп расхохотался.

— Тут не нужны особые молитвы, — заверил он. — Просто посмотри в трубку, и все. Стекло поможет работе глаза.

Рак-амн-хотеп отважился и взял в руки сомнительную трубку. На западе от холма армии Разетры и Ливары торопливо сворачивали с дороги и формировали боевые порядки под пронзительный вой рогов. Впереди и выше, у выхода из долины, в кружащейся пыли находился передовой отряд легкой кавалерии. Полчаса назад от них прискакал гонец с известием от командира: у Врат Рассвета замечены вражеские войска. И с тех пор ни слова. Может быть, легкие кавалеристы наткнулись на небольшой отрад и вытесняют его, а может быть, сражаются уже против всей армии Кватара?

Рак-амн-хотеп с самого начала знал, что поход в долину превратится в гонку со временем. Долина Царей считалась местом зловещим, преисполненным древней магии и беспокойных духов, обитавших в гробницах прежних неехарцев. Здесь ничего не росло, а ближайший источник воды находился в сотне миль. Высокие отвесные стены, ограждавшие долину, вынуждали путешественников проходить ее всю, от одного конца до другого. Восточный конец, известный как Врата Заката, охранялся городом Махрак и его войском жрецов-воинов. Западный, известный как Врата Рассвета, охраняла Стража Гробниц Кватара. Рак-амн-хотеп знал: у его войска будет шанс на успех только в том случае, если они успеют добраться до Врат Рассвета до того, как Кватар услышит об их приближении и заблокирует выход из долины. Если Стража Гробниц уже следит за Вратами Рассвета, армии союзников придется либо выдержать жестокую, кровавую битву, либо повернуть назад. После выхода из Махрака войско передвигалось по извилистой долине с поразительной скоростью, в основном благодаря парящим повозкам Ливары. При помощи знойного ветра пустыни они, нагруженные армейскими припасами, поднимались довольно высоко над землей и держались вровень с движущимся войском, а не волоклись кое-как медленными упряжками верблюдов или быков. Рак-амн-хотеп осмелился поверить, что их рискованная игра закончится успешно.

Боги смеются, когда люди позволяют себе надеяться, мрачно размышлял царь-жрец, подойдя к странному изобретению Хекменукепа и посмотрев в конец деревянной трубки.

Сначала он увидел только размытый кружок чего-то белого и, нахмурившись, уже собрался отстраниться, как вдруг изображение прояснилось. Рак-амн-хотеп застыл, поняв, что видит клубящиеся тучи с другой стороны долины почти так же четко, как если бы они находились в нескольких ярдах отсюда. Царь-жрец оглянулся на Хекменукепа.

— Как это боги делятся такой властью, не требуя ничего взамен? — спросил он.

Царь Ливары скрестил на груди тощие руки, улыбнулся и наставительным тоном изрек:

— Тахот учит нас, что дары созидания спрятаны в окружающем мире. Если у нас хватает ума, мы можем раскрыть эти тайны и использовать их. Таким способом мы почитаем богов.

Рак-амн-хотеп попытался понять, в чем смысл сказанного, но тут же сдался, пожав плечами. Ночью, когда разобьют лагерь, он принесет Тахоту жертву и будет считать, что отдал долг.

Вернувшись к трубке, царь Разетры понял, что опять ничего не может разглядеть. Он нахмурился и начал отодвигаться от трубки до тех пор, пока снова не увидел дальний конец долины.

Пыль и еще пыль, с раздражением думал он. И тут заметил, как в завесе пыли сверкнуло что-то бронзовое — возможно, шлем или острие копья. Потом на кратчайшее мгновение сгустилась смутная тень. Крупная, быстро двигающаяся — наверняка человек верхом на коне.

— Передовые части уже вступили в бой, — хмуро пробормотал он. — И сражаются они у выхода из долины.

Рак-амн-хотеп задумчиво потер покрытый шрамами подбородок. Годы боевого опыта подсказывали, что происходит за пеленой пыли. В передовом отряде легкой кавалерии насчитывалось пять тысяч человек, более чем достаточно, чтобы в какие-то полчаса одолеть небольшой гарнизон, застигнутый врасплох. А там идет настоящее сражение. Они мечутся взад и вперед в плотной завесе пыли, вместо того чтобы пробивать путь из долины, как гласил приказ.

— Чтобы Ксар с них шкуру спустил! — выругался Рак-амн-хотеп. — Стража Гробниц поджидала нас у Врат Рассвета.

Глаза Хекменукепа широко распахнулись от изумления.

— Как же так? — воскликнул он. — Мы передвигались быстрее, чем это вообще возможно, и наши лазутчики никого не заметили по дороге!

— Кто знает, какими силами обладает гнусный Узурпатор? — произнес у них за спиной резкий голос. — Он больше двух сотен лет незаконно правит в Кхемри. Я не удивлюсь, если все зло в Неехаре сейчас подчиняется ему.

Оба царя обернулись. Небунефер Справедливый одолел последние несколько ярдов подъема и с трудом подковылял к ним. Старый жрец был весь в песке. Песок покрывал его морщинистое лицо, даже бронзовая шапочка потускнела. За ним ухаживало с полдюжины старших жрецов и жриц, каждый из которых воспитывался в храмах Махрака, Города Богов. Все иерофанты были в изящных мантиях богатых расцветок — от сверкающего желтого бога солнца до темно-коричневого с ярко-зеленым Гехеба. Рак-амн-хотеп с тайным удивлением отметил свирепые выражения их лиц. Как долго Жреческий совет Махрака сдерживался, глядя на множащиеся преступления Нагаша, и говорил, что боги позаботятся о справедливости? Но все это длилось лишь до того дня, когда из Кхемри появилась тень, накрывшая тысячи жрецов и послушников по всей Неехаре. Через несколько дней после этого ужасного события Совет уже бил в барабаны войны. При посредничестве иерофантов Разетры и Ливары они сумели создать скороспелый альянс трех городов и открыли свои сундуки, чтобы оплатить кампанию по освобождению Кхемри. К несчастью, Жреческий совет ограничился только золотом. Рак-амн-хотеп просил у них, чтобы отряд знаменитых воинов-жрецов Махрака сопровождал союзническую армию, но город согласился выделить только Небунефера и его небольшую свиту.

— Если Нагаш знает, что мы идем, нам придется столкнуться с объединенным войском Кхемри и Кватара, — прорычал Рак-амн-хотеп. — Мы не в силах победить обоих.

Небунефер решительно покачал головой:

— Наши разведчики в Кхемри сообщают, что Узурпатор отвел свою армию на юг, чтобы сразиться с Бронзовым Войском Ка-Сабара. Резня святых людей по всей Неехаре подтолкнула Акмен-хотепа к объявлению войны Живому Городу.

Хекменукеп задумчиво покивал.

— Это хорошая новость, — сказал он, — но что с остальными городами?

— Нумас и Зандри примкнули к Нагашу вместе с Кватаром, — ответил Небунефер. — Что же до небольших городов, то Бхагар, вероятно, пойдет за Ка-Сабаром, а Бел-Алияд сохранит верность Кхемри.

— А Ламия? — спросил царь Разетры. — У них такая же большая армия, как у нас с Хекменукепом вместе.

— Мы отправили посольство в Ламию, чтобы подтолкнуть их к действию, — пожал плечами Небунефер, — но пока они сохраняют нейтралитет.

— Хотят понять, кто берет верх, — проворчал Рак-амн-хотеп.

— Возможно, — согласился Небунефер. — Ламия связана древними узами с Живым Городом. Очень может быть, что они не хотят обращать оружие против Неферем.

Хекменукеп нахмурился:

— Уже больше столетия никто не видел Неферем. Наверняка она уже освободилась от Нагаша.

— Нет, — с беспокойством ответил Небуферем. — Царица Рассвета не умерла. Мы бы об этом знали.

Внезапно вдоль шеренг союзных сил раздались звуки рогов. Рак-амн-хотеп повернулся и увидел настоящий хаос у входа в долину. Он различал темные фигуры, пляшущие у рваных краев пыльной тучи. Хмурясь, он прижался глазом к трубе Хекменукепа, пытаясь разглядеть, что там происходит. Некоторое время Рак-амн-хотеп видел только кипящую пыль, но затем заметил всадника из передового отряда. Конь был весь в пене, а всадник — в пыли. Пока царь наблюдал, всадник наложил стрелу на лук и выпустил ее в пыльный вихрь, а потом отъехал на дюжину ярдов от его края. То же самое происходило по всей длине пыльной тучи — потрепанная кавалерия союзников определенно отступала.

Через несколько мгновений Рак-амн-хотеп понял почему. Из завесы пыли выступила стена белых щитов. Она увеличивалась и становилась все более различимой. Медленно, но неотвратимо первые шеренги Стражи Гробниц входили в долину.

— Что там? — спросил Хекменукеп. — Что ты видишь?

Рак-амн-хотеп не верил своим глазам.

— Царь Кватара чересчур нетерпелив, — сказал он. — Он решил сразиться с нами тут. — И удивленно покачал головой. — Немухареб совершил ошибку и поступил очень опрометчиво. Если нам повезет, мы заставим его за это заплатить.

— Как? — спросил царь Ливары.

Рак-амн-хотеп снова посмотрел в трубу. Нужно признать, пусть эта штука и странная, но исключительно полезная. Он прикинул скорость, с которой двигался враг, и решил, что у них есть еще полчаса до того, как Стража Гробниц приблизится на расстояние полета стрелы. Царь повернулся к Хекменукепу и спросил:

— Сколько времени вам нужно, чтобы привести боевые машины в готовность?

Царь Ливары посмотрел на своих визирей.

— Тридцать минут, — ответил он. — Может, чуть меньше. Должно быть, сейчас они примерно в полумиле от нас.

Рак-амн-хотеп улыбнулся.

— Посмотрим, так ли они сообразительны, как ты утверждаешь, — произнес он и позвал гонцов, ожидавших у подножия холма.

Кхемри, Живой Город, 44 год Ксара Безликого

(—1968 год по имперскому летосчислению)

Когда день клонился к вечеру, Хетепа, царя-жреца Кхемри, перенесли из Дома Вечной Жизни, чтобы он начал свое путешествие в загробную жизнь. Тело царя забинтовали полосками тончайшего льна, на каждой из которых аккуратно и тщательно, чтобы защищать плоть Хетепа на протяжении долгого времени, были изображены символы Реки и Земли. Руки царя скрестили на груди и обмотали его запястья длинной золотой цепью, называвшейся анх’рам. Цепь прикует дух Хетепа к его телу, чтобы через века загробной жизни он смог его найти. Золотая погребальная маска, сделанная еще при жизни царя лучшими мастеровыми Живого Города, сияла в свете угасающего дня. Гирлянды благоухающих цветов обвивали тело царя, наполняя воздух живым ароматом.

Восемь жрецов в белых одеяниях и пелеринах, сшитых из льняных полосок, символизирующих воскресение плоти, несли паланкин. Лица их были скрыты под безмятежными золотыми масками, двигались они медленно и с ритуальной точностью. Тринадцать послушников в белых одеяниях шли следом за паланкином, посыпав головы белым пеплом и подведя глаза черной краской. Они читали Заклинание Ухода в Сумерки под мерный бой обтянутых кожей барабанов. Самым последним шел верховный жрец в траурном великолепии. В левой руке он держал Посох Веков. Нагаш был одет в ритуальное белое облачение и пелерину. На полосках ткани золотой нитью были вышиты священные символы, а на золотом нагруднике выгравированы солнце, шакал и сова. Белый пепел покрывал лицо верховного жреца, придавая его красивым холодным чертам потусторонний вид.

На огромной площади у храма кортеж ожидала безмолвная толпа. Тхутеп и царские домочадцы стояли по правую сторону от процессии, на фоне их сияющих одеяний выделялись грубые мазки черного пепла на щеках и лбах. Сотня слуг держала вещи, которые будут сопровождать Хетепа в загробной жизни.

Все те, кто служил царю при жизни, будут служить ему и после смерти. Они стояли по левую сторону от процессии. Четыре десятка старых слуг и писцов, все со своими орудиями труда, плотно завернутыми в ткань; более сотни рабов с запавшими глазами и пустыми взглядами; а самые последние — стоические фигуры двух дюжин ушебти, выживших в последней битве царя на берегах Реки Жизни. Ушебти в боевом облачении выстроились четырехугольником, держа наготове свои сверкающие ритуальные мечи. Внутри их четырехугольника стояли трое варваров, подаренных царем-жрецом Зандри, чтобы почтить смерть Хетепа. Друкаи по-прежнему были закованы в цепи. Варвары стояли отдельно друг от друга, не склоняя голов, их темные глаза пылали ненавистью.

Двигаясь под мерный бой барабанов, кортеж прошел через площадь и углубился в город. Следом в полной тишине шла траурная процессия. Все лавки были закрыты, большой базар опустел; безлюдно было даже в отдаленном порту. Жители Живого Города отдали дань уважения своему царю еще утром, так как по древнему закону им запрещалось видеть последнее перемещение в усыпальницу. Золотые монеты, разбросанные купцами утром, по-прежнему лежали на пыльных мостовых, их не тронули ни нищие, ни воры.

В центре города кортеж повернул на восток и вышел через Ворота Усириана за городские стены, на плодородные поля. На севере стайка цапель взлетела из тростника на берегу Реки Жизни, некоторое время держалась параллельно кортежу, а потом повернула назад и опустилась обратно в заросли тростника. Земля к востоку мягко поднималась вверх. Уже были видны самые большие гробницы, они толпились на горизонте, словно крыши расползающегося во все стороны города, а над всеми ними вырисовывалась Великая пирамида. Заходящее солнце окрасило ее грани в алый цвет.

Дорога из утрамбованных камней и песка содержалась в хорошем состоянии, горожане ежегодно приводили ее в порядок, выполняя свою общественную повинность. Всего за полчаса процессия добралась до первой из усыпальниц, высокой базальтовой статуи Усириана всего в нескольких шагах от дороги. Путешественники, направлявшиеся в большой некрополь или выходившие из него, оставляли у ног статуи подношения в виде вина и еды. Дальше процессия прошла мимо усыпальниц Неру и Джафа, Уалатпа, бога-падальщика, и даже кошмарного Сокта, бога отравителей. У каждого участника шествия имелись причины бояться того или иного бога.

Спустя час процессия перевалила через невысокий холм, и теперь перед ней расстилалась равнина, заполненная небольшими, кубической формы склепами, построенными из песчаника и грубо украшенными священными символами. Все это были склепы бедняков, тех, кто всю свою жизнь копил деньги, чтобы оплатить услуги погребальных жрецов. В одной гробнице могло покоиться все семейство: тридцать-сорок тел, сложенных одно на другое, как кирпичи. Склепы хаотично расползлись по неровной земле, нередко сами семейства их и строили. Некоторые склепы успели развалиться, и стервятники пожирали трупы. Огромные черные грифы низко парили над гробницами, садились на пострадавшие от ненастий крыши и с откровенным интересом следили за проходившей мимо процессией.

Дорога закончилась, и теперь кортеж осторожно петлял по лабиринту узких тропинок между убогими склепами. Горожане знали, что можно заблудиться, если зайти в некрополь слишком далеко, и те, кто не успевал выбраться из него до наступления темноты, иногда пропадали навечно. Однако жрецы изучили тут каждый поворот, поскольку во многих отношениях некрополь был для них таким же домом, как Дом Вечной Жизни.

Чем дальше, тем больше и богаче становились гробницы. Теперь встречались величественные строения из базальта или песчаника, покрытые символами защиты и изображениями богов. Здесь хоронили семьи преуспевающих купцов или ремесленников, окружая их статуями и скульптурами, указывавшими на их благочестие и одновременно вынуждая соседей соблюдать почтительную дистанцию. Впрочем, даже там склепы стояли близко друг к другу, заполняя каждый свободный клочок земли.

К тому времени, когда среди гробниц протянулись длинные тени заходящего солнца, процессия вышла на большую площадку в центре некрополя, где строили свои гробницы великие цари прошлого. Посредине возвышалась черная усыпальница Сеттры: массивное кубическое сооружение из черного мрамора, такое же обширное, как дворец в Кхемри. Великий царь и его домочадцы находились внутри вместе с рабами, солдатами, телохранителями, колесницами и лошадьми, дожидаясь дня, когда их призовут вернуться на землю. Двери в эту громадную усыпальницу были сделаны из камня, обшитого пластинами золота, а на массивных стенах вырезаны тысячи могущественных символов и заклинаний.

Потребовалось двадцать лет, чтобы возвести гробницу Сеттры, и за это время погибло больше двух тысяч рабов. Каждый последующий царь пытался его перещеголять, построив еще более грандиозную и роскошную усыпальницу и продемонстрировав грядущим поколениям свое величие. Хетеп начал строить свою в первый же день, как стал царем-жрецом Кхемри. Чтобы завершить строительство Великой пирамиды, потребовалось двадцать пять лет, и это стоило жизни миллиону рабов. Никто, кроме царя, не знал, сколько денег на нее ушло. В день завершения строительства Хетеп приказал задушить зодчего и замуровать его тело в специальном помещении внутри пирамиды.

Это сооружение располагалось на западном краю площадки, вздымаясь более чем на четыре сотни футов и возвышаясь над всеми остальными усыпальницами. Внутри пирамиды имелось восемь отдельных уровней и еще два подземных: достаточно места для целой династии.

К входу в Великую пирамиду вела широкая дорога, вымощенная белым камнем; ее проложили, чтобы все это напоминало фасад Двора Сеттры. Наверху лестницы уже ждали два десятка похоронных жрецов, как безмолвные призраки в тени больших статуй Неру и Гехеба. На камне перед ними располагалась дюжина высоких сосудов с вином. Десяток вооруженных жрецов из храма Усириана стояли на страже перед усыпальницей, прикрыв лица золотыми совиными масками. Когда процессия остановилась у подножия лестницы, старший хорекс вышел вперед и громко спросил:

— Кто явился сюда?

Нагаш поднял свой Посох Веков и ответил:

— Царь. Его время на земле завершено, и дух его уходит в сумерки. Это дом, где он упокоится.

Хорексы низко поклонились и отошли в сторону.

— Пусть царь войдет, — объявил старший. — Место для него готово.

Жрецы, что несли паланкин, медленно прошли мимо стражей и поднялись вверх по лестнице в усыпальницу. Следом шли послушники, чтобы помочь жрецам завершить погребение.

Нагаш поднялся по ступеням к усыпальнице и встал рядом с виночерпиями. Верховный жрец повернулся к толпе и широко раскинул руки.

— Царь вошел в свой дом, — нараспев произнес он. — Где те верные, кто будет почитать его и служить ему в грядущие века?

И тут же высокая, исполненная достоинства женщина вышла из толпы и начала подниматься по широким ступеням. Жена Хетепа Софер была одета в платье из парчи с золотым поясом, усеянным сапфирами и изумрудами. Длинные черные волосы она зачесала наверх и умастила маслом, на голову надела венец царицы. Ей было не больше ста двадцати лет, и ее лицо без единой морщины все еще оставалось прекрасным. Царица остановилась рядом с Нагашем и сказала:

— Я жена Хетепа. Мое место — подле него. Позволь мне войти и лечь рядом.

Нагаш почтительно склонил голову и протянул руку. Из толпы ожидавших жрецов выступил Кефру с золотым кубком в руках. Он наполнил кубок отравленным вином и передал его хозяину. Верховный жрец протянул вино своей матери.

— Выпей, верная жена, — улыбнувшись, произнес он, — и войди в дом своего мужа.

Софер посмотрела на кубок и на мгновение заколебалась. Потом сделала глубокий вдох и взяла у сына яд. Царица закрыла глаза, осушила кубок и вернула его Нагашу. К ней мгновенно подошел другой жрец, подхватил ее под руку и ввел в усыпальницу, где для царицы уже приготовили саркофаг.

Следующими вышли ушебти. Каждый из них принял кубок с ядом почти с благодарностью, радуясь тому, что сможет избавиться от обвиняющих взглядов живых и продолжать охранять своего царя. Еще до того, как ушел последний из преданных, среди рабов началось смятение — они почуяли, что настает их время. Не одного и не двух пришлось волочь по каменным ступеням силой и заставлять выпить священное вино — к вящему ужасу царских домочадцев.

Когда последнего раба увели в усыпальницу, пришло время жертвоприношений. Нагаш снова распростер руки над уменьшившейся толпой и объявил:

— Теперь принесем подношения Усириану, который поведет их души через тьму, чтобы путь в загробную жизнь был для Хетепа мирным. — Он повернулся к Кефру. — Веди сюда варваров, — приказал Нагаш.

Кефру кивнул и сделал жест троим жрецам. Те быстро спустились по ступеням и взялись за варваров. Друкаи шипели и плевались, как разозлившиеся коты, пока их волокли к верховному жрецу.

Кефру с кубком шагнул вперед. Обе женщины тут же начали проклинать Нагаша на своем диком свистящем языке. Мужчина оскалился и прорычал:

— Убей нас, и покончим с этим. Но знай: тот, кто нас убьет, будет проклят во веки веков. Земли его обратятся в прах, и плоть отвалится с костей.

Услышав это, Кефру нерешительно замер, но Нагаш заставил его действовать, наградив гневным взглядом. Друкаи даже не пытались сопротивляться, и когда кубок подносили к их губам, выпивали все до дна, глядя при этом Нагашу прямо в глаза. Один за другим они опустились на каменные плиты и затихли.

Торговая дорога Кхемри, 62 год Ку’афа Коварного

(—1750 год по имперскому летосчислению)

После кровавой битвы при Зедри армия Узурпатора была скорее мертвой, чем живой. Покойники, воскрешенные колдовством Нагаша, могли передвигаться только во тьме, поэтому войско поднималось на закате и шло до рассвета. Потом они останавливались и разбивали палатки для владыки и предводителей, и когда на востоке над Хрупкими Пиками появлялись первые лучи солнца, мертвецы медленно опускались на землю, и торговая дорога напоминала усеянное трупами поле боя. Немногочисленные живые подкреплялись тем, что осталось, и посменно ложились спать, дожидаясь следующего марша.

Хотя они прибыли слишком поздно и уже не смогли изменить ход сражения у Зедри, кавалерия Бхагара была исполнена решимости заставить армию Нагаша дорого заплатить за победу. Незаметно передвигаясь между барханами, разбойники пустыни следовали по пятам за медленно бредущим войском и устраивали молниеносные набеги на фланги. Они стремительно вылетали из пустыни, метали в противника дротики, выпускали град стрел и снова исчезали в песках до того, как враг успевал выставить оборону. Кавалерия Архана пыталась их преследовать, но почти всякий раз натыкалась на тщательно продуманную засаду. Потери росли, но, к великой досаде бхагарцев, погибшие враги вставали и возвращались в строй.

Дни шли, и тактика Бхагара стала меняться. Лазутчики следовали за армией по ночам и докладывали Шахиду бен Алказзару на рассвете, а потом волки пустыни нападали на лагерь в полдень, зная, что столкнутся едва ли с третью войска Узурпатора. Иногда они устраивали засаду на верховые дозоры Архана или похищали несколько десятков безжизненных воинов Нагаша и волокли их в пески, где отсекали им головы и сжигали. А иногда стремились добраться до палаток и дремлющих в них чудовищ. И с каждым разом всадники пустыни умудрялись проникнуть все глубже в лагерь.

Спустя почти неделю после великого сражения у оазиса Рыжий Лис решил, что пора ударить всерьез. Пять дней постоянных стычек измотали живых воинов Нагаша, а численностью они ненамного превосходили всадников бен Алказзара. Князь Бхагара призвал командиров и посвятил их в свой план.

Рассвет шестого дня застал армию Узурпатора на каменистой равнине, где дорога проходила недалеко от подножия Хрупких Пиков. Пустыня слегка отступила на запад, и пески начинались в нескольких милях. В первый раз живые воины армии Кхемри смогли хоть немного расслабиться, решив, что лагерь находится в безопасном месте.

Спрятавшись за барханами, бен Алказзар и две трети его командиров собрались перед Ахметом бен Иззедейном, верховным жрецом Ксара. Князь пустыни и его избранные люди оголили руки и сделали глубокие разрезы бронзовыми кинжалами, позволив крови стечь в золотой сосуд, стоявший у ног бен Иззедейна. Бог пустыни всегда голоден и одаривает только тех, кто с радостью приносит ему личную жертву.

И сразу же ветер пустыни закружил вокруг собравшихся воинов, вздымая в воздух жгучий песок. К тому времени как они вскочили в седла своих скакунов, ветер уже кружил яростным вихрем. Боевые крики воинов заглушал голодный рев Ксара, но костяные рога, как клинки, прорезали этот рев, и всадники, перескочив через барханы, понеслись по каменистой пустыне к вражеской армии.

Живые воины Нагаша увидели шипящую песчаную тучу, несущуюся на них, и поняли, что она предвещает. Они в ужасе повскакивали на ноги, хватаясь за оружие и за поводья перепуганных лошадей. Прошло всего несколько минут, и потрепанные отряды тяжелой кавалерии уже мчались прямиком в бурю, а копейщики выстраивались среди разлагающихся тел своих соратников, готовясь отразить атаку.

Из всех богов Ксар Безликий меньше всего был расположен к людям и чтил Соглашение в лучшем случае через силу. Его дары зачастую оказывались палкой о двух концах, поэтому те, кто ему поклонялся, обращались к Ксару только в состоянии крайней нужды. Яростная буря, вызванная жрецом бен Иззедейном, хлестала и друзей, и врагов, скрывая в свистящем вихре все, что происходило между волками пустыни и кавалерией Нагаша. Всадники в буквальном смысле слова сталкивались друг с другом, выныривая из мрака, обменивались несколькими неистовыми ударами, разъезжались и снова исчезали. Вопли умирающих заглушал голодный ветер, трупы превращались в скелет за несколько мгновений.

Однако всадники пустыни были в своей стихии. Прикрыв лица шарфами в знак преданности своему богу, они легко угадывали изменения ветра и знали, как смотреть сквозь мглу, чтобы увидеть врага. Они скакали с таким мастерством, словно их кони читали мысли своих седоков. Кони пустыни были совершенно особой породой, единственным даром, когда-либо по-настоящему преподнесенным Ксаром своему народу, и ценились своими хозяевами дороже рубинов. Снова и снова сталкивались волки пустыни со своими противниками, и кавалеристы Кхемри вылетали из седел и истекали кровью, упав на землю.

Лошади без всадников, спотыкаясь, выбирались из песчаного вихря и галопом мчались в лагерь Узурпатора. Копейщики видели, что буря неумолимо приближается к ним, и со страхом сжимали оружие. Командиры приказывали сомкнуть ряды, создать прочную стену из щитов и копий, чтобы встретить яростный ветер. Песчаная буря пронеслась над воинами шипящей, ослепляющей волной, колола глаза, царапала кожу. Передние ряды отпрянули, словно столкнувшись с вражеской атакой, но арьергард прикрыл головы щитами и пятился, не разбивая шеренги. Из мглы вылетали дротики, неслись в сомкнутые ряды, вонзались в щиты и впивались в плоть. Люди кричали и падали, и в криках их звучали боль и радость, словно смерть была не концом, а освобождением от пережитых ужасов.

Волки пустыни появились из песчаной бури как призраки перед стеной из щитов, заставили своих коней подняться на дыбы и обрушили на врага сабли и боевые топоры. Всадники пустыни отсекали наконечники копий, оставляли вмятины на шлемах, рубили незащищенные руки и шеи. Люди падали, но, прежде чем их соратники успевали отреагировать, всадники разворачивались и опять исчезали в песчаном вихре.

И все же ряды держались, образовав бронзовую дугу между бурей и безмолвными шатрами, стоявшими вдоль дороги. Воины криками подбадривали тех, кто стоял впереди, и заполняли бреши, оставленные погибшими товарищами. Отвага их была отчаянной — каждый помнил, что случится с его семьей, если они не сумеют одолеть армию Бхагара.

И столь велика была их решимость устоять, несмотря на песчаную бурю, что они не заметили молчаливый отряд всадников, вылетевших из предгорья на востоке и напавших на лагерь с противоположной стороны. Только горстка тяжелых кавалеристов преградила им путь, но они быстро пали, пронзенные стрелами из мощных луков. Волки пустыни пронеслись по усыпанной трупами земле и устремились к незащищенным палаткам, находившимся всего в нескольких сотнях ярдов.

В центре лагеря раздались тревожные крики и резкие звуки рогов. Рабы, пошатываясь, выходили из палаток, размахивая ножами и дубинками. Люди Бхагара сметали их, как тростник, или пригвождали к земле зазубренными дротиками, но самопожертвование рабов задержало атакующих на несколько драгоценных секунд. Когда последний раб пал, послышался оглушительный шелест бесчисленных крыльев. Всадники Бхагара в ужасе и отвращении закричали — над палатками возник столб кружащихся скарабеев, которые распространились по небу, скрывая полуденное солнце.

Город пустыни Бхагар, 62 год Ку’афа Коварного

(—1750 год по имперскому летосчислению)

Утром пятого дня кавалерия Архана поднялась на барханы к востоку от Бхагара и обнаружила Шахида бен Алказзара и его всадников, поджидавших их неподалеку от городского караван-сарая.

На вершине бархана визирь натянул поводья своего боевого коня, отмеченного рунами, и разразился потоком самых невероятных проклятий в затянутое мглой небо. Он безжалостно подгонял своих воинов, останавливался только на рассвете и на закате, чтобы открыть Кувшины Ночи и снова их запечатать. Он десятками убивал людей и лошадей, когда их измученные тела не выдерживали, и возвращал мертвецов обратно в строй. Многие трупы он жертвовал вечно голодным скарабеям, и кости, соединенные черной магией, светились в сверхъестественном сумраке. Все это делалось, чтобы опередить всадников бен Алказзара и напасть на них до того, как те успеют организовать надежную оборону. И все же им удалось обогнать Архана!

Выкрикнув в безразличные небеса весь запас ругательств, он опустился в седло и торопливо обдумал сложившееся положение. Его кавалерия, числом почти две тысячи человек, выстроилась неровной дугой вдоль линии барханов справа и слева от него. На расстоянии пяти сотен ярдов от них дожидалась неровная шеренга всадников пустыни, сгруппировавшихся вокруг развевающихся знамен своих вождей. Передовой отряд Архана численностью чуть больше двух сотен кавалеристов образовал на нейтральной территории между двумя войсками своего рода ненадежный заслон.

— Подай сигнал Шепсу-хуру, пусть отходит назад, — скомандовал визирь своему трубачу, сделав сердитый жест.

Музыкант устало кивнул, поднес рог к губам и вывел сложную мелодию. Передовой отряд мгновенно начал отступать. Архан отметил, что волки пустыни не сделали даже попытки их преследовать.

Шепсу-хур оставил своих воинов у подножия бархана и, пришпорив коня, начал взбираться по песчаному склону. Бессмертный с ног до головы замотался в полоски ткани и кожи. Только его изуродованное лицо оставалось неприкрытым, демонстрируя ужасные раны, полученные им во время сражения у дворца всего несколько недель назад. Никакое количество колдовского зелья Нагаша не помогало затянуться зияющим ранам на щеках и лбу аристократа или восстановить его ссохшиеся губы и обрубок носа.

— Всадники прибыли сюда примерно за час до нас, — доложил изувеченный бессмертный. — Некоторые из них ушли в город, когда появились мы.

— Наверняка предупредить своих, чтобы те уходили в пустыню, — кивнул Архан.

Он знал, что часть горожан скроется — этого избежать невозможно. Люди Бхагара, преданные последователи Ксара, очень хорошо знают пустыню. Однако большинство уже попалось в ловушку. Если они попытаются бежать, его люди их уничтожат.

— Сколько там всадников? — спросил он.

Бессмертный пожал плечами, и кожаные полоски на нем заскрипели.

— Может, три тысячи, — сказал он. — Но их кони на последнем издыхании. Чтобы опередить нас, они мчались что есть мочи.

— Значит, надолго это не затянется, — мрачно кивнул визирь.

Вытащив свой огромный хопеш, Архан подозвал сигнальщика.

— Труби атаку! — приказал он.

Рог пропел свой призыв, и кавалеристы хлынули вниз с песчаного склона барханов. Шепсу-хур повернул коня и помчался вперед, догоняя свой отряд. Архан ударил коня коленями в бока, заставив перейти на рысь. Телохранители сомкнули вокруг него кольцо.

Бхагар был процветающим, но небольшим городом. Его князья не боялись разбойников, и не настолько он был богатым, чтобы привлечь внимание более крупных городов с севера и востока, а поэтому его правители не считали нужным тратить большие деньги на строительство крепостной стены. Сейчас всадники пустыни пытались создать живой барьер на пути воинов визиря, но Архан видел, что они обмякли в своих седлах, а головы их великолепных коней клонятся к земле. Лучше бы Шахид бен Алказзар поберег своих воинов, подумал Архан. Город ему не спасти, но он мог бы попытаться отомстить за него как-нибудь позже, а сейчас гордый князь пустыни погибнет вместе с ним.

Достигнув подножия барханов, всадники Кхемри рассыпались по песчаной пустыне. Бессмертные скакали впереди, за ними тащились угрюмые безмолвные трупы. Живые кавалеристы отстали, теряя присутствие духа при виде своих мертвых соратников. Далеко впереди горделивые кони пустыни вскинули головы и начали бить копытами по песку, учуяв запах мертвечины.

А волки пустыни все медлили и не предпринимали никаких действий, несмотря на приближение врага. Архан всматривался во мглу, пытаясь обнаружить бен Алказзара и его свиту. Как выглядит стяг князя? Визирь никак не мог вспомнить.

Три сотни ярдов… две с половиной. Из толпы бессмертных послышались бешеные вопли и завывания. Кони перешли на галоп. На шеренгу всадников пустыни надвигалась тень — туча скарабеев. Архан смотрел, как всадники превращаются в зловещие силуэты, застывшие на фоне роскошной зелени оазиса.

И тут фигура в арьергарде всадников пустыни вскинула к небесам блестящий скимитар. Он поймал последний луч света, сверкнул гневным огнем Птра, и Архан услышал слабый крик, прорезавший усиливающийся грохот лошадиных копыт.

В рядах наступающей кавалерии зашипел знойный ветер. Архан ощутил его шершавое прикосновение к своей щеке, и вдруг шипение переросло в громкий рев, а мир исчез в яростном песчаном вихре. Громко выругавшись, Архан прикрыл лицо ладонью. Люди удивленно и испуганно кричали, кони ржали. Песчаная буря хлестала обнаженную кожу, пронзая ее миллионом невидимых клинков, даже кожаная одежда расползалась на клочки под этим безжалостным натиском. Заколдованный конь визиря взвился на дыбы и замотал головой. Архан резко дернул поводья, с трудом удерживаясь в седле.

Бешеный порыв ветра продолжался всего несколько секунд. Он пронесся сквозь войско Кхемри, а когда стена песка устремилась дальше, тяжелая кавалерия, разбросанная в разные стороны, дезориентированная, потеряла темп атаки. И тут же воины Архана услышали смертельное пение стрел и ужасающие завывания волков пустыни, ринувшихся в бой вслед за диким ветром Ксара.

Шахида бен Алказзара по праву называли Рыжим Лисом. Почти полностью выбившиеся из сил всадники Бхагара были далеко не беспомощны.

Град стрел и дротиков полетел в оглушенное войско Кхемри. Люди и кони падали на землю мертвые или корчившиеся в агонии. Всадники пустыни наступали, бронза ударялась о бронзу в бешеном бою.

Ярость и свирепость атаки Бхагара могли бы сокрушить войско Кхемри с самого начала, будь все его кавалеристы живыми, из плоти и крови. Но бессмертные и их мертвые воины не испытывали страха и с презрением отнеслись к дротикам и стрелам. Живые кавалеристы дрогнули, но мертвые подняли оружие и вступили в бой.

Мимо рванувшего вперед скакуна Архана в панике пронеслись сразу трое кавалеристов. Зарычав, визирь сразил всех троих залпом колдовских стрел, произнес жуткое заклинание Нагаша и вернул мертвецов в строй. Дымящиеся тела коней неуклюже поднялись, почерневшие всадники забрались обратно в седла. Кавалеристы на мгновение обратили изменившиеся лица к визирю и, как один, повернулись и ринулись в битву.

С громким криком волк пустыни вырвался от двух всадников Кхемри и устремился к Архану. Его темные глаза пылали ненавистью. Визирь повернул коня и воззвал к силе эликсира Нагаша. Кровь его закипела, ему показалось, что нападающий всадник движется медленно и вяло. Архан уклонился от клинка воина и пронзил ему грудь, одновременно произнося темное заклинание, подчиняющее мертвого его воле. Окровавленный труп волка пустыни, едва успев удариться о землю, тут же зашевелился. Мертвец неуклюже поднялся на ноги и, спотыкаясь, отправился на поиски своих бывших соратников.

По всему полю боя мертвые вставали с земли и снова бросались в бой. Люди Бхагара в ужасе кричали, видя, как окровавленные трупы поднимаются на ноги, хватаются за поводья или бьют кинжалом или кулаком. Волки пустыни рубили нежить мечами и топорами, отсекали мертвецам руки, разрубали черепа, но один труп падал, а другой тут же заступал на его место, а у бхагарцев после долгой неистовой скачки по пустыне сил оставалось все меньше.

Сражение было в разгаре, ни одна сторона не желала уступать. Войска перемешались, невозможно было понять, кто берет верх. Архан оглянулся в поисках своего сигнальщика и увидел юношу на земле, недалеко от себя, со стрелой, торчащей из глаза. Зарычав, визирь понял, что ему вряд ли еще потребуется рог. Мертвые и так повинуются его воле, и с каждой минутой их становилось все больше.

Внезапно Архан услышал справа свистящий звук, и в небо, как кулак, взвился столб песка и пыли. Он захватил людей и коней и швырнул их вверх, как игрушки. Визирь оскалил свои острые зубы. Это наверняка сделал верховный жрец Ксара, а значит, бен Алказзар где-то тут, рядом. Понукая коня, Архан устремился к медленно оседающему столбу песка. Следом скакали уцелевшие члены его свиты.

И снова он воззвал к силе эликсира в своей крови и помчался сквозь море раздувшихся тел и мелькающих клинков, сметая на своем пути всех — и врагов, и друзей. Каждый, кого Архан убивал, поднимался и вступал в сражение — с лицом, мучительно искаженным в миг смерти. Наконец визирь добрался до группы всадников пустыни, вокруг которых волной вздымались трупы. Архан тотчас же узнал бен Алказзара в черных кожаных доспехах и развевающейся головной повязке. Князь с окровавленным скимитаром сидел верхом на свирепом белом боевом жеребце, запятнанном кровью. Бен Алказзара окружала дюжина соратников. Они резали и рубили надвигавшуюся на них орду молча, с мрачной решимостью. Воины уже поняли, что обезглавленный труп больше не встанет, и махали мечами, как палачи, снося головы одному мертвецу за другим. Архан с изумлением заметил, что два обезглавленных трупа возле князя принадлежал бессмертным — их отличала белая, как алебастр, кожа.

Рядом с бен Алказзаром находился человек в коричневой одежде верхом на запыленном жеребце. Вместо меча он размахивал изогнутым деревянным посохом. Визирь увидел, как этот человек ткнул своим посохом в группу всадников и воззвал к Ксару. Тотчас же песок под ногами коней взорвался с ревом, напоминающим штормовой ветер, и взметнул изломанные тела на тридцать футов в воздух.

Ругаясь, Архан осмотрелся в поисках метательного оружия, заметил труп коня с торчавшим из него дротиком и поскакал туда. Несмотря на сверхчеловеческую силу визиря, зазубренный наконечник было не так-то легко выдернуть, но в конце концов окровавленное оружие оказалось в руках Архана.

В нескольких десятках шагов справа от него снова взорвался песок, разметав половину свиты визиря. С диким воплем Архан повернулся в седле, изо всех сил метнув дротик в иерофанта.

Жрец в последнюю секунду заметил летевшее в него оружие и поднял посох в отчаянной попытке блокировать бросок Архана. Если бы дротик метнула рука человека, у жреца это могло бы получиться. Но ему не повезло — он двигался недостаточно быстро, и бронзовый наконечник дротика вонзился ему в грудь.

Шахид бен Алаказзар увидел, как упал его жрец. Подняв голову, он встретился взглядом с Арханом, стоявшим в каких-то десяти ярдах от него. Визирь посмотрел в темные глаза князя, улыбнулся и произнес Призывающее Заклинание. Мгновением позже конь князя в ужасе взвился на дыбы. Бен Алказзар пошатнулся, когда восставший жрец попытался сдернуть его с седла. Они какое-то время боролись, потом, испустив дикий вопль, бен Алказзар отвел назад меч и рассек череп старшего брата.

Тело жреца безвольно опустилось на землю. Князь безумным взглядом окинул поле боя, но увидел только море тянувшихся к нему окровавленных рук и вялые, безжизненные лица. Некоторые из тех, кто жадно пытался его схватить, когда-то были его друзьями или родственниками. Бен Алказзар повернулся к Архану и прокричал:

— Довольно! Прекрати этот кошмар, и я сдамся!

Князь сорвал с головы шарф, открыв искаженное страданием красивое лицо.

Архан поднял руку. Хватило единственной мысли, чтобы мертвые воины отступили на шаг и замерли. Лязг оружия стих. Визирь подъехал к князю. Архан улыбался.

— Что ты готов отдать, чтобы твои люди остались в живых? — спросил он.

— Бери все, что захочешь, — сдавленным голосом ответил бен Алказзар. По его загорелым щекам струились слезы. — В Бхагаре достаточно золота, чтобы сделать тебя царем, Архан Черный. Я заплачу любую цену, какую ты назовешь.

Темные глаза Архана заблестели.

— Договорились, — произнес он, и судьба Бхагара была решена.

Кхемри, Живой Город, 44 год Ку’афа Коварного

(—1966 год по имперскому летосчислению)

Посланники Кватара шли к царскому трону во главе процессии придворных, облаченных в ткани цвета кости, с красивыми золотыми масками на лицах, под бой обтянутых кожей барабанов и низкий звон бронзового колокола. Позади двигались два десятка бледнокожих рабов-варваров — голых, за исключением разноцветных полосок ткани на горле и руках, напоминающих перья певчих птиц. В мозолистых руках они держали открытые шкатулки сандалового дерева, украшенные полированной бронзой и полные золотых монет, а также специй и прочих экзотических вещей. День клонился к вечеру, и во Дворе Сеттры было душно из-за облаков курящихся благовоний. Прием длился уже больше четырех часов, и городская знать бросала нетерпеливые взгляды в сторону возвышения, переминаясь с ноги на ногу. Снаружи новый послушник, взяв на себя роль Птра’кафа, сладким певучим голосом призывал богатых и могущественных служить царю. Нагашу казалось, что в голосе юноши слышатся нотки отчаяния.

Верховный жрец скрывался в густых тенях позади высоких мраморных колонн, наблюдая за играми, разворачивающимися перед царским возвышением. Во времена Хетепа на ежемесячном большом приеме при дворе зал заполнился бы на три четверти и сюда явились бы все вторые сыновья аристократических семейств и посланцы всех городов Неехары. В последний раз подобная толпа собралась здесь в день погребения старого царя, а спустя два года большой зал едва заполнился на треть. Газид и остальные прислужники царя расставили прибывших от возвышения до середины зала, чтобы казалось, что их больше, чем есть на самом деле.

— Бойся знати, дары приносящей, — пробормотал Кефру над плечом Нагаша. — Похоже, старик Амамурти решил, что с него довольно. Интересно, он отправится назад в Белый Дворец или снимется с лагеря и переметнется в Зандри?

Почти невидимый в густой тени, Нагаш презрительно фыркнул в сторону посла и его свиты и произнес:

— Судя по богатству его даров, Амамурти окажется на борту баркаса, следующего в Зандри, еще до заката, а о своем расточительстве пожалеет сразу же, как доберется до берега. Старому козлу придется дорого заплатить, чтобы посостязаться за благосклонность Некумета с посольствами, которые там уже обретаются.

С момента гибели Хетепа на берегу Реки Жизни власть и влияние Кхемри вытекали из слабых рук его преемника, как песок. Первым с двором Тхутепа распрощался посланник Разетры, пообещав вечное расположение и поддержку Кхемри. Потом откланялись князья Бхагара, а следом за ними — посланники Бел-Алияда и Ливары. Спустя несколько месяцев до Кхемри дошел слух, что все эти сановники поселились в Зандри и оказывают почтение двору Некумета. Впервые за всю историю власть медленно, но верно ускользала из Живого Города, и, несмотря на все свои пылкие речи и возвышенные идеалы, Тхутеп был бессилен остановить это.

Даже знатные дома Кхемри стали терять уважение к царю. Ни одно из по-настоящему могущественных семейств не являлось по царскому призыву на большой прием. Сначала были искусные отговорки и искренние сожалеют, но теперь они просто игнорировали призыв Птра’кафа. Многие из не столь могущественных домов последовали их примеру, и верховный жрец, рассматривая собравшихся в зале скучающих аристократов, обнаружил, что не знает и половины из них.

Не то чтобы Нагаш постоянно присутствовал в свите Тхутепа после возвышения брата. В последние два года он почти каждую ночь проводил в потайных комнатах Великой пирамиды, пытаясь овладеть колдовским искусством друкаев. Долгие месяцы изучал их вырождающийся язык, долгие часы проводил, слушая их шипящие рассуждения о природе магии. Все, что они говорили, только укрепляло его уверенность: не боги являются источником могущества мира. Эта страна пропитана магией, невидимой и вездесущей, как ветер пустыни. Чувствительные к ней могли направлять ее течение при условии, что у них имелся проницательный ум и сильная воля. Так говорили друкай, и все же, несмотря на все свои усилия, Нагаш ничего не чувствовал.

Верховный жрец остановился за круглой мраморной колонной. Его красивое лицо оставалось в тени.

— Двор полон шакалов и шелудивых псов, — заметил он, с кислым выражением изучая толпу. — Кто все эти болваны?

Кефру подошел к хозяину и ответил:

— В основном третьи и четвертые сыновья без всякой надежды на наследство. Большинство из них здесь из-за общественных долгов и других мелких провинностей. Твой брат посоветовал им явиться на большой прием, пообещав замять дело. — Юный жрец презрительно усмехнулся. — Многих из них я прекрасно знаю.

— Например? — полюбопытствовал великий жрец, прищурившись.

— Ну… — протянул Кефру и качнул головой в сторону группы аристократов, стоявших с противоположной стороны зала. — Вот, например, та стая крыс. Во всем Кхемри не найти худших пьянчуг и игроков. Самый высокий, в центре — это Архан Черный. За кошель монет он готов перерезать глотку родной матери.

Нагаш выгнул тонкую бровь и переспросил:

— Архан Черный?

— Будь мы чуть ближе, чтобы ты смог разглядеть его зубы, ты не стал бы спрашивать, — негромко фыркнул Кефру. — Он жует корень юсеша, как простой рыбак, и улыбка его напоминает щербатый винный кубок. Почти все свои добытые нечестным путем деньги тратит на храм Асаф, и говорят, что ему приходится платить вдвойне, чтобы хоть какая-то жрица согласилась к нему подойти.

— Мой брат делает посмешище из нас всех, — прошипел Нагаш и с омерзением тряхнул головой.

При мысли об изуродованном трупе отца и той ужасной силе, что его убила, руки его сжались в кулаки — эта сила никак ему не подчинялась! Стоило подумать, чего бы он мог достичь, обладай хоть капелькой этого могущества, как к горлу подступала желчь. Он обернулся к Кефру:

— Любой из них подойдет. — Нагаш пренебрежительно повел рукой. — Обещай все, что угодно, только будь осторожен.

— Я знаю нужного человека, хозяин, — торопливо кивнул Кефру. — Можешь на меня положиться.

По выражению его лица Нагаш понял, что юный жрец отлично понимает, чем ему грозит неудача. Коротко кивнув, он отпустил Кефру, и они разошлись в разные стороны. Юный жрец молча скользнул в толпу, а верховный жрец, оставаясь в тени колонн, продолжил свой путь к царскому возвышению. Посланник Кватара добрался до дальнего конца зала, и его низкий поставленный голос отражался от колонн и высокого темного потолка.

— Великий царь Живого Города, от имени Кватара подношу тебе эти сокровища и пятерых рабов с севера в знак нашего уважения. Мы с большим сожалением должны покинуть тебя и надеемся, что благодаря этим дарам ты будешь помнить нас и в наше отсутствие.

Время близилось к вечеру, и как только посол получит разрешение уйти, большой прием будет закончен. Потом царица Тхутепа раздаст благословения всем детям, родившимся после последнего новолуния. Нагаш собирался остаться в тени и понаблюдать за Дочерью Солнца. Он не видел ее со дня погребения Хетепа, но часто думал о ней. Она была изысканной — безупречным цветком, выросшим в храмах Ламии, и не походила ни на одну известную ему женщину. Верховный жрец нередко гадал, каково это — обладать такой женщиной.

Погрузившись в свои похотливые мысли, Нагаш не замечал облаченную в белое фигуру, стоявшую на его пути, до тех пор, пока чуть не наткнулся на нее. Церемониальное одеяние жрицы Птра полностью скрывало ее приземистую фигуру, виднелись лишь морщинистые кисти, плотно сцепленные на талии. Лицо скрывалось за золотой маской, слабо мерцавшей в свете масляных ламп. Женщина низко поклонилась приблизившемуся Нагашу.

— Да пребудут с тобой благословения Великого Отца, о великий, — произнесла она с певучим ламийским акцентом.

Нагаш нахмурился, глядя на нее.

— Мне не нужны благословения от тебя, женщина, — отрезал он.

Похоже, ответ только позабавил ее.

— Пусть будет так, — сказала она. — Я предстала перед тобой по просьбе царицы. Неферем желает поговорить с тобой.

— В самом деле? — пробормотал Нагаш, и на его красивом лице отразилось удивление. — Неожиданная честь. Когда я должен с ней встретиться?

— Сейчас, если ты не против, — ответила женщина, указывая в темноту позади возвышения. — Она ждет в приемной за большим залом. Проводить тебя?

Нагаш фыркнул.

— Я родился в этих залах, женщина, и сам найду дорогу, — бросил он и быстро зашагал в сумрак, оставив жрицу неуклюже кланяться ему вслед. Нагаш пытался понять причину столь неожиданного приглашения, и глаза его смотрели задумчиво. Как правило, Дочь Солнца не устраивает личных встреч ни с кем, кроме самого царя.

Нагаш прошел мимо царского возвышения, и тени сделались еще гуще. Тхутеп сидел на самом краешке трона Сеттры и любезно улыбался посланнику Кватара, все еще не закончившему свою длинную прощальную речь. Небольшая группа телохранителей и чиновников, согласно царской воле, стояла в темноте сразу за возвышением. Нагаш быстро прошел мимо них и приблизился к трем широким каменным дверям в дальней стене зала. Около каждой двери стояли на страже статуи богов: Неру у двери слева, Птра в центре и Гехеб справа. Двое ушебти с огромными ритуальными мечами в руках охраняли среднюю дверь. Их кожа по благословению бога солнца мягко сияла. Около них спокойно и терпеливо стояла жрица. Нагаш подошел, она грациозно поклонилась ему и негромко заговорила с преданными. Те кивнули и отошли в сторону. Верховный жрец мельком взглянул на женщину и распахнул каменную дверь.

Небольшую приемную освещали не менее дюжины масляных ламп, стоявших в нишах, вырезанных в стенах. Превосходные ламийские ковры, привезенные на восток из Шелковых Земель, устилали пол. В воздухе густо пахло курившимися благовониями. Низкие софы широким кольцом стояли в центре комнаты и все были повернуты к мягкому креслу с орнаментом из золотых листьев. Неферем, Дочь Солнца, сидела лицом к двери, выпрямив спину и легко положив руки на подлокотники. На голову она надела ослепительный венец царицы Кхемри, а на грудь — золотое украшение, усыпанное драгоценными камнями и лазуритом. Глаза она подвела темной краской, а кожа ее в свете ламп казалась бронзовой. Царица едва заметно улыбнулась Нагашу, и верховный жрец с удивлением понял, что пульс его участился. Нет, болван Тхутеп не заслуживает такой жены!

Нагаш приблизился к царице, отметив, что в дальнем конце комнаты, на приличном расстоянии, стоят на коленях не меньше полудюжины служанок царицы. Он вежливо поклонился Дочери Солнца.

— Ты звала меня, о святейшая? — осведомился Нагаш.

— Да пребудут с тобой благословения Великого Отца, верховный жрец, — ответила Неферем голосом томным и сочным, как мед. Она говорила с мелодичным ламийским акцентом, и каждое ее движение было изящным и выверенным. Царица указала на софу справа от себя. — Прошу тебя, садись. Желаешь вина или, может быть, перекусить?

— Я не пью вина, — сказал Нагаш. — Оно затуманивает разум и оскверняет чувства, а я не терплю ни того ни другого. — Верховный жрец опустился на край софы. — Но в любом случае благодарю.

Прислужницы в другом конце комнаты беспокойно зашевелились, но царица осталась невозмутимой.

— Мой супруг на днях говорил о тебе, — начала она. — После смерти вашего великого отца он почти не видит тебя.

Нагаш пожал плечами.

— Мой брат и я никогда не были особенно близки, — отозвался он, — а обязанности в храме отнимают почти все мое время. — И прищурился. Конечно, он тщательно скрывал свои посещения Великой пирамиды оба эти года, но вдруг Тхутеп шпионит за ним?

— Разумеется, я знаю, сколь многого требуют от тебя боги, — с понимающим видом произнесла царица, — а твое влияние как верховного жреца погребального культа Кхемри распространяется далеко за пределы Живого Города на всех жрецов Неехары. Кое-кто может сказать, что твоя власть даже соперничает с властью Жреческого совета Махрака.

Нагаш едва заметно улыбнулся.

— Все люди умрут, о святейшая, — сказал он. — В этом источник нашего влияния. — Он небрежно махнул рукой. — Меня занимает великая тайна жизни и смерти, и времени на мелкие политические махинации духовенства у меня просто нет.

Молчавшие женщины снова зашевелились. Неферем внимательно посмотрела на верховного жреца, подперев подбородок кончиками пальцев, и спросила:

— Но цари Неехары почитают своих жрецов за проницательность и мудрость, разве нет?

— Одни больше, другие меньше, — пожал плечами Нагаш. — К примеру, цари-жрецы Ламии довольно равнодушны к требованиям своих святейших.

— Полагаю, все зависит от советов, — возразила царица, — и того, кто их дает.

Нагаш скрестил руки на груди и холодно взглянул на Неферем.

— И какой совет ты хочешь дать мне, о святейшая?

Дочь Солнца улыбнулась.

— У твоего брата довольно дерзкие мечты, — сказала она. — Ваш отец принес в Неехару мир и процветание. Тхутеп, опираясь на это, желает снова объединить страну.

Нагаш выгнул бровь, глядя на царицу.

— Он хочет восстановить империю Сеттры?

— Не империю, — ответила Неферем. — Союз равных, объединенных торговлей и взаимными интересами. — Ее глаза заблестели. — Мы все станем одним народом, связанным с богами Соглашением. Благословенная Земля принадлежит всем нам. Империя Сеттры давала лишь намек на блаженство, которого мы можем достичь, если забудем о соперничестве.

Верховный жрец насмешливо хмыкнул:

— Ты хочешь, чтобы народ Кхемри поверил, будто он равен блохастым конокрадам из Бхагара? Это невозможно!

Неферем выпрямилась в своем кресле, и ее прекрасное лицо сделалось надменным.

— Они уже равны, — отрезала она, — и оба города только выиграют, если поймут это. Чего добилась Неехара за столетия войн, кроме застоя и смертей?

— Смерть — это способ существования мира, — ответил Нагаш. — Зачем человек будет что-то покупать, если он может это захватить? — Верховный жрец встал на ноги. — Хетеп это понимал. Цари-жрецы Неехары склонились перед его властью, потому что он был великим полководцем, и они боялись мощи его армии.

— И посмотри, как недолго продержалось это после его смерти, — сказала Неферем. — Двор Кхемри опустел. Страх может подчинить себе людей, но не может надолго объединить их.

— Без постоянного подкрепления — не может, — прошипел Нагаш. — Тхутеп выказал свое бессилие, когда решил не мстить Зандри за гибель нашего отца. — Он сделал резкий жест в сторону Двора. — Могущественные дома презирают его, а он ничего не делает. И я не удивлюсь, если многие из них вступили в заговор против него. Как он рассчитывает создать союз царей, если не может справиться с собственным двором?

Царица застыла:

— И что, по-твоему, он должен делать?

— Мои желания не имеют значения, — рявкнул Нагаш. — Но если Тхутеп надеется и дальше править Кхемри, ему придется пролить кровь. Должны полететь головы, и здесь, и за пределами Живого Города. Только так города богатеют и становятся могущественными, а не потому, что идут к соседям и молят о помощи.

Подбородок Неферем напрягся, когда царица услышала пренебрежительный тон Нагаша, но голос ее оставался ровным.

— Не буду отрицать, что осуществить мечты моего супруга трудно, — произнесла она. — Мы не закрываем глаза на честолюбивые замыслы Зандри, верховный жрец. Я надеялась, что тебя можно убедить вмешаться от имени твоего брата. Если остальные города объединятся против Некумета…

— С какой целью? Чтобы выбросить мечи и превратиться в нацию купцов? — Нагаш с отвращением скривил губы. — И ты думала, что я отдам свой голос за такую глупость? Ты оскорбляешь меня, о святейшая.

Лицо Неферем окаменело.

— Сожалею, если обидела тебя, — без выражения произнесла она. — Не буду больше отнимать у тебя время, верховный жрец. Мой супруг много говорил мне о твоем блестящем уме, и я знаю, что значит отказаться от собственных амбиций ради служения храму. Я надеялась отвести тебе важную роль в построении будущего Кхемри.

Верховный жрец низко поклонился царице.

— Чтобы построить будущее Кхемри, мне потребуется корона, — холодно сказал он. — Но пока эта привилегия принадлежит царю-жрецу Зандри.

Нагаш круто повернулся и направился к выходу. Вслед ему летел испуганный шепот служанок. Он вернулся в тени Двора Сеттры. Пока Нагаш беседовал с Неферем, большой прием завершился, и в зале стоял гул голосов — юные аристократы спешили выйти на солнце и отправиться на поиски более интересных развлечений. Несколько взволнованных молодых матерей стояли у подножия возвышения и прижимали к себе младенцев, дожидаясь благословения Дочери Солнца. Тхутеп уже ушел, покинув Двор через дверь Неру в дальнем конце зала.

Царское возвышение опустело. Нагаш остановился рядом с ним.

— Корона, — пробормотал он задумчиво, разглядывая трон Сеттры.

Верховный жрец поднялся по каменным ступеням и встал рядом с древним троном. Положив руку на его подлокотник, он смотрел в спины уходивших аристократов, и в глазах Нагаша отражались его темные мысли.

Ка-Сабар, Город Бронзы, 63 год Птра Сияющего

(—1744 год по имперскому летосчислению)

Ветер с востока называли в Городе Бронзы Энмеш-на Гехеб, потому что именно в восточном квартале города находилось большинство литейных мастерских Ка-Сабара. Дыхание Гехеба отдавало шлаками и запахом обожженной меди — слитки руды, добываемой в Хрупких Пиках, плавили в больших тиглях и смешивали с никелем, чтобы получить высококачественную бронзу. Столетиями Ка-Сабар был известен как промышленный город и добился благосостояния, торгуя всем на свете, начиная с пряжек для ремней и кончая отличными мечами и чешуйчатыми доспехами. В эти мрачные дни подобный товар был особенно востребован, и городские горны ночами освещали восточное небо, а над кузницами поднимались облака едкого дыма. Как следует вооружившись, караваны шли по торговой дороге из Кватара со шкатулками золота и серебра и возвращались обратно, нагруженные мечами, кольчугами и щитами, копьями с бронзовыми остриями и корзинами, полными наконечников для стрел. Разетра и Ливара тратили огромные деньги, занимая их у Жреческого совета Махрака, чтобы оснастить свои растущие армии. Визири Акмен-хотепа поражались нескончаемому притоку денег, но сам царь понимал отчаяние, толкавшее на такие траты. Он тоже приводил в порядок свои войска после сокрушительного поражения у Зедри шесть лет назад. Пока это нечестивое чудовище, Нагаш, правит Живым Городом, ни одна душа в Неехаре не может чувствовать себя в безопасности.

Новости о резне у Бхагара стали известны с появлением первых беженцев меньше чем через три недели после того, как Акмен-хотеп вернулся в Ка-Сабар. Долгие недели город был буквально парализован. Люди смотрели на север со все усиливающимся страхом, ожидая появления кошмарной орды Узурпатора. И вдруг по торговой дороге прибыл гонец с письмами от царей Разетры и Ливары. Они восстали против Узурпатора и захватили Кватар, а теперь намерены освободить Кхемри! Акмен-хотеп быстро написал ответное письмо, пообещав поддержку западным царям, и остаток дня провел в храме Гехеба, благодаря богов за спасение своего народа.

Целый месяц не было новостей. Ка-Сабар оплакивал погибших сыновей и думал о будущем. Акмен-хотеп посылал в Белый Дворец одного гонца за другим, дожидаясь хоть словечка от своих новых союзников, но ни один из них не вернулся. И наконец спустя шесть долгих месяцев царь отправил в Кватар небольшой отряд ушебти, чтобы выяснить, что происходит.

Спустя еще два месяца ушебти вернулись. Пешком, с рассказами об ужасе и отчаянии. В ночь резни в Бхагаре небеса над Кватаром рыдали кровью, а через несколько дней весь город был охвачен чумой, да такой, какой еще не ведала Благословенная Земля. Болезнь с одинаковой свирепостью поражала и людей, и животных. За какую-то неделю город накрыла волна убийств и разрушений. Союзнические армии оказались уничтожены, разодраны на клочки изнутри, потому что целые полки заражались лихорадкой войны и нападали на своих же товарищей. Царям Разетры и Ливары пришлось бежать из города, покинув свои войска на милость Махрака, находившегося на другом конце Долины Царей. Согласно слухам, они собирались призвать новых солдат и вернуться в город с армией жрецов-воинов от Жреческого совета, чтобы очистить его и возобновить наступление на Кхемри, но месяцы сменяли годы, и стало ясно, что жрецы Махрака не могут найти выход и противостоять проклятию, поразившему город.

Акмен-хотеп не сомневался, что именно Нагаш стал виновником ужасной чумы. Царь угрюмо восстанавливал потрепанную армию и готовился к худшему. Нагаш не выступил из Кхемри по следам ужасной чумы. Хотя армии союзников были уничтожены, выяснилось, что судьба армии Узурпатора не намного лучше. Как будто только затем, чтобы еще более ухудшить положение дел, в Великой пустыне начались жуткие песчаные бури и пронеслись по всей Центральной Неехаре, так что любые путешествия сделались невозможными на долгие недели. Положение стало безвыходным. Остатки западных армий по-прежнему удерживали Белый Дворец в Кватаре, а Нагаш вершил дела в Живом Городе. Судьба Благословенной Земли висела на волоске и зависела только от того, кто из противников первым восстановит силы.

Кватар, Белый дворец, 63 год Птра Сияющего

(—1744 год по имперскому летосчислению)

Рак-амн-хотеп, царь-жрец Разетры, своими короткими плотными пальцами вцепился в поручни небесной лодки сразу же, как услышал предупредительный рокот духа ветра над головой. Затрещал холст, огромный воздушный пузырь сжался по всей своей тридцатиярдовой длине, и деревянная небесная лодка нырнула вниз, как корабль, переваливший через высокую волну. Царь с трудом подавил испуганный крик — лодка быстро спускалась по изящной дуге, оставив позади Долину Царей и перелетая через выстроенную в форме полумесяца стену Врат Рассвета.

Стоя на носу небесной лодки, Рак-амн-хотеп чувствовал, как горячий ветер, несущий меловую пыль, бьет его по лицу. Земля приближалась с устрашающей скоростью. Лодка меньше чем за минуту пролетела мимо укреплений, защищавших западный выход из долины, и сквозь застилавшие глаза слезы царь-жрец увидел блестящие камни Храмовой дороги, вьющейся по пологому склону в сторону Кватара. Стены города и центральный дворец были нежно-кремового цвета. Благословенное солнце Птра высветлило почти все отвратительные красные пятна, оставшиеся после проклятого дождя Нагаша. Если бог проявит свою милость, лет через десять не останется ни следа от кошмара, который навлек на Кватар Узурпатор.

За городом расстилались обширные равнины Неехары — бесконечные песчаные просторы, изрезанные торговыми путями. К радости царя, воздушный пузырь над его головой снова надулся в ответ на хоровой речитатив жрецов на корме судна, и небесная лодка выровнялась на высоте нескольких сотен футов. Пытаясь успокоить свой взбунтовавшийся желудок, царь всматривался в вершины Хрупких Пиков, тянущихся на север и юг, и в широкую извилистую ленту дарующей долгоденствие Реки Жизни, текущей на запад, к далекому морю. Южный берег реки покрывала густая яркая зелень, а вдоль северного раскинулись плодородные поля Равнин Изобилия, где повелители Нумаса пасли свои табуны и выращивали зерно, кормившее значительную часть Неехары.

К счастью, царь не увидел столбов пыли и облаченных в металл воинов, марширующих через равнины к Кватару. Расстилающиеся поля были безлюдны до самых сверкающих, окутанных туманами Фонтанов Вечной Жизни за много миль на северо-западе. Армия Нагаша все еще не выступила из окрестностей Кхемри, спрятанного за завесой зловещих пурпурно-багровых облаков на северо-западном горизонте. Во всяком случае, в настоящее время Кватару и войскам, разбившим в его окрестностях лагерь, ничего не угрожало.

Лагерь раскинулся на широких лугах к западу от города. Серовато-коричневые палатки выстроились ровными рядами, расположившись вокруг центральной площадки для парадов и муштры, палаток с провизией и походных кузниц. Рядом с временным загоном для лошадей аккуратно стояли разобранные колесницы, а невдалеке высились огромные неуклюжие сооружения, окутанные завитками пара и темного жертвенного дыма. Рак-амн-хотеп видел громадные катапульты, боевых скорпионов и возвышающихся над ними всеми гигантов, сделанных из резного дерева и бронзовых пластин. Армия Ливары прибыла со всей своей боевой мощью, и даже закаленного в битвах царя это зрелище немного пугало.

Духи воздуха шипели и рокотали над головой. Скрипели бревна, стонали канаты, большая небесная лодка развернулась и начала спускаться. Рак-амн-хотеп сообразил, что они садятся на большой луг к югу от Храмовой дороги, примерно в миле от лагеря Ливары. Три остальные небесные лодки уже приземлились на песчаную равнину, и шеренги рабов выгружали из них кувшины с припасами. Небесные лодки спрятали под огромными полотняными пузырями, полными воздушных духов, которые и удерживали суда в вышине. Перестроенные из обычных речных судов, небесные лодки висели под пузырями в паутине крепких канатов толщиной с мужскую руку. В каждую лодку помещалось большое количество груза и до сотни воинов, если их желудки могли выдержать полет.

Когда неделю назад ливарская небесная лодка нашла армию Разетры и предложила перевезти Рак-амн-хотепа в Кватар, царь оставил почти весь свой багаж на земле, а в лодку взял смешанный отряд, состоявший из ушебти и тяжелых пехотинцев. Их испуганные крики и стоны, сопровождавшие приступы тошноты, служили нескончаемым источником веселья для небольшой команды небесной лодки. Но кому царь не завидовал, так это рабам, которым поручили отмывать лодку.

Судно опускалось на луг медленно, по изящной дуге, и, скользнув, скрипя песком и гравием, остановилось в точности как речное судно, швартующееся к берегу. К тому времени как один из послушников на лодке выкинул за борт веревочную лестницу, первые из царских ушебти, спотыкаясь, выбрались на палубу и с благодарностью повернули лица к солнцу. Подавив кривую усмешку, царь приказал воинам спускаться на землю. Он не мог попусту тратить время.

Пока шла высадка, из города примчались три колесницы с придворными Хекменукепа. Один из визирей осторожно выбрался из передней колесницы и терпеливо стал ждать, когда Рак-амн-хотеп спустится по веревочной лестнице.

— Мой владыка царь-жрец Ливары приветствует тебя, о великий, — сказал визирь. — Он просит тебя встретиться с ним в Белом Дворце, где ты сможешь освежиться после путешествия.

Царь пьяно пошатнулся. Ему казалось, что тело все еще летит по воздуху, ноги подгибались.

— Веди, — приказал Рак-амн-хотеп, махнув рукой, и сосредоточился на том, чтобы пройти десять ярдов до колесниц, не рухнув на землю.

Колесницы развернулись и загрохотали через луг в сторону Храмовой дороги. По мощеной поверхности они двигались достаточно ровно, и вскоре возничие пустили коней галопом, но и это казалось медленным после стремительного воздушного путешествия.

Спустя полчаса перед взглядом предстали запятнанные стены Кватара. Рак-амн-хотеп увидел, что городские ворота открыты, но никто не въезжает и не выезжает, несмотря на дневное время. Только несколько воинов стояли дозором у стен, и царь отметил, что они одеты в серо-коричневые юбки ливарских солдат, а не в ослепительно-белые облачения Стражи Гробниц Кватара.

Он слышал, что город сильно пострадал от проклятия Нагаша, но не представлял, что это на самом деле значит, до тех пор, пока колесницы не въехали в распахнутые ворота и не помчались по пустой улице, которая раньше вела на оживленный городской базар. Дома и лавки были засыпаны тонким слоем белого пепла, многие двери испачканы сажей — во время чумы в городе то и дело вспыхивали пожары. Груды засохшего мусора заполняли узкие переулки. Над городом висела тяжелая тишина, приглушая даже грохот и скрип колес. В неподвижном воздухе едко пахло горелым деревом и гниющей плотью. Далеко на северо-востоке в небо поднимались столбы серого дыма — там жрецы погребального культа предавали очищающему огню Птра тела умерших.

Чума закончилась больше года назад, но уцелевшие все еще не до конца разобрались с трупами.

Рак-амн-хотеп проехал через пустой базар, поднимая тучи пепла и пыли, потом через купеческий квартал. Здесь опытный глаз царя отметил, что многие дома были разграблены бандами обезумевших жертв чумы, обломки мебели и осколки посуды валялись у закопченных дверных проемов. Зловещие пятна на стенах некоторых домов напоминали о страшной судьбе их хозяев.

Но разрушения в купеческом квартале не шли ни в какое сравнение с кварталами аристократов. Складывалось впечатление, что горожане возложили всю вину за постигшее их бедствие на царя и тех, кто его поддерживал. Все дома разграбили и подожгли. Когда деревянные части сгорели, стены и крыши обвалились. Лишь самая середина улиц здесь была кое-как расчищена, и колесницы одна за другой проезжали мимо гор битого кирпича и обгоревших бревен.

И только приблизившись к стенам Белого Дворца, Рак-амн-хотеп наконец-то увидел первые признаки жизни. Огромное здание, возведенное, чтобы соперничать с роскошью Дворца Сеттры в Кхемри, и в конце концов затмившее его, было окружено парком с фонтанами, вода в которые поступала из подземных источников. В парке стояло множество старых, засыпанных пеплом палаток и разваливающихся хижин, построенных из обломков глинобитного кирпича. Вокруг фонтанов толпились изможденные люди с запавшими глазами, закутанные в лохмотья. Они стирали одежду и наполняли кувшины водой. Немногие уцелевшие во время чумы провожали колесницы взглядами, полными страха и тоски.

Хотя на стенах Белого Дворца еще оставались следы мерзкого проклятия Нагаша, самого дворца совершенно не коснулся хаос, охвативший город. Воины царской стражи Кватара, облаченные в белые доспехи, стояли у дворцовых ворот и держали огромные кривые мечи. Когда колесницы прогрохотали мимо, они сурово склонили головы, и процессия двинулась дальше по широкой аллее, по обеим сторонам которой выстроились высокие статуи слуг Джафа с головами шакалов. На западе Рак-амн-хотеп увидел белую глыбу погребального храма, а на востоке виднелся зловещий Дворец Заката, храм бога смерти. Сам Белый Дворец — растянувшееся во все стороны строение, облицованное белым мрамором, — находился впереди и возвышался, как сфинкс, над всеми остальными зданиями города.

Проехав по широкой аллее, колесницы остановились на небольшой площадке перед широкими ступенями. Там, в шеренгах по десять человек, ждали воины, одетые в тяжелые чешуйчатые доспехи разетрийской пехоты. Впереди стоял высокий широкоплечий командир. Он отсалютовал мечом, и все воины, как один, издали приветственный клич.

Рак-амн-хотеп приказал вознице развернуть колесницу так, чтобы лучше видеть своих воинов, а те лучше видели его. Величественно улыбаясь, царь приветственно вскинул руки.

— Бесстрашные души! — прокричал он. — Прошло слишком много времени с тех пор, как я лицезрел вас, и я радуюсь, найдя вас в прекрасном состоянии духа! Шесть долгих лет вы удерживали этот город, несмотря на все бедствия. Шесть долгих лет вы одни стояли между чудовищем из Кхемри и царствами на востоке! Вся Разетра знает о ваших отважных деяниях! Ваши имена с почтением перечисляют в храмах, ваши семьи получили от меня богатое вознаграждение в благодарность за вашу службу. Наши братья и кузены уже в пути, сотрясая своей яростью землю! Скоро они встанут рядом с вами, и мы отправимся на восток, чтобы завершить дело, начатое так давно!

Воины встретили эти слова ликующими криками и застучали булавами по щитам. На их лицах появились гордые улыбки, и только по жестким взглядам темных глаз можно было понять, через какие испытания им пришлось пройти. Экреб, командир этого отряда, опустился на одно колено перед царем, выходившим из колесницы.

— Не надо этого! — заявил Рак-амн-хотеп и нетерпеливо замахал рукой на полководца. — После всего, с чем тебе и твоим людям пришлось столкнуться, ты больше никогда ни перед кем не должен склоняться! — Царь быстро шагнул вперед и сжал плечи полководца, буквально силой подняв его.

— Добро пожаловать, о великий, — ответил Экреб низким голосом.

Полководец был крепко сложен и благословен силой и жизненной энергией, как один из любимых сыновей Птра, с широким лицом, тяжелым выпуклым лбом и темными глазами. Солнце светило на его бритую голову и отражалось от золотых колец в ушах.

Его губы изогнулись в кривой усмешке.

— Шесть лет без тебя — это слишком большой срок.

— Ты чересчур добр ко мне, друг мой, — ответил Рак-амн-хотеп.

— Вовсе нет. Мы думали, что ты вернешься через год. Собственно, перед отъездом ты примерно так и сказал.

— Вероятно, я слишком оптимистично оценил положение.

— На пятом году ожидания мы пришли к тому же выводу.

Оба фыркнули, но лицо царя тут же снова сделалось серьезным.

— Ну, насколько все плохо? — негромко спросил он.

Усмешка исчезла с лица Экреба, оно сделалось бесстрастным. Полководец подбирал нужные слова, но в конце концов просто вздохнул.

— Это было ужасно, — признался он. — Никто из нас после этого не сможет вести добродетельную жизнь. Нет такой преисподней, которая сравнится с тем, с чем мы столкнулись в Кватаре.

Рак-амн-хотеп поморщился, увидев взгляд полководца, и посмотрел на ликующих воинов за его спиной.

— Это все, что осталось от сорока тысяч? Едва наберется полк?

Экреб кивнул:

— Только богам известно, сколько дезертировало и сбежало домой в первые месяцы. Мы пытались их остановить, но тут началась чума, и все, что мы могли, — это попытаться остаться в живых. Ливарская армия почти вся погибла в первые шесть месяцев. Мы уцелели только потому, что заперли дворцовые ворота и не пускали сюда толпу. — Экреб пожал плечами. — Хотел бы я поведать тебе истории о мужестве, но правда в том, что мы укрылись за этими стенами и молились, чтобы выжить. В конце концов мы поняли, что чума не может проникнуть во дворец.

Рак-амн-хотеп нахмурился:

— А почему?

Лицо Экреба помрачнело.

— Мы тоже пытались это разгадать, — ответил он, — и в конце концов решили, что есть только одно разумное объяснение: Нагаш этого не хотел. Немухареб боится, что Узурпатор уготовил ему и его семье особую судьбу.

Царь нахмурился еще сильнее:

— Немухареб доставлял вам неприятности?

Экреб помотал головой:

— Нет. Он человек сломленный, топит свои кошмары в вине и млечном соке черного лотоса. Его не свергли только потому, что здесь мы.

— Я удивлен — неужели тут есть кто-то, кто желает занять его место? — угрюмо пробормотал Рак-амн-хотеп. — Сколько жителей города осталось в живых?

— Только боги знают, — ответил Экреб. — Но наверняка меньше тысячи. Поисковые отряды прочесывают поквартально весь город, и мы до сих пор находим трупы. Город превратился в одну большую гробницу. Потребуются поколения, чтобы он возродился, и то неизвестно, получится ли это.

Царь кивнул.

— Теперь мне понятно, почему армия Ливары предпочла встать лагерем за городскими стенами, — произнес он.

— А что насчет нашей армии? — спросил полководец. — Когда они будут здесь?

— Через несколько недель, — вздохнул царь. — Когда ливарская небесная лодка нас нашла, мы были в нескольких днях похода от Долины Царей. Путь от Разетры долог, и передвигаемся мы медленно. Собралось шестьдесят тысяч пехотинцев и кавалеристов, да еще двенадцать тысяч дикарей с их громовыми ящерами. — Рак-амн-хотеп покачал головой. — Не знаю, как Гузебу удалось уговорить меня взять ящеров. Пока от них больше хлопот, чем пользы. К счастью, оказалось, что Нагаш не торопится идти на город, а это волновало меня больше всего.

— За это благодари Хекменукепа и Небунефера, — сказал Экреб.

— Небунефера? — Брови царя удивленно поползли вверх. — А что здесь делает этот старый интриган?

— Прибыл вместе с ливарцами, — ответил полководец, — и почти сразу же отправился в Ка-Сабар. Ходят слухи, что он придумал план, как удержать Нагаша, пока мы соберем свои силы.

— Не уверен, что эта мысль мне понравится. — Царь нахмурился, глядя на дворец. — Пойдем, старый друг, — проворчал он, поманив за собой Экреба. — Пора выяснить, что задумали наши союзники, пока меня тут не было.

Кхемри, Живой Город, 44 год Гехеба Могущественного

(—1962 год по имперскому летосчислению')

Девушка-рабыня стояла на коленях в центре магического круга, тело ее мучительно напряглось, в то время как Нагаш читал Заклинание Жатвы. Девушка приплыла в Живой Город всего два дня назад на невольничьем судне из Зандри — ее забрали в рабство во время нападения на варварские земли на далеком севере. Ясные голубые глаза в молчаливом ужасе уставились на Нагаша, рот широко распахнулся в застывшем вопле боли, обнажив ровные белые зубы и изогнувшийся язык. Плечи дрожали — девушка пыталась сделать вдох. Верховный жрец был весьма осторожен — он оставил ее мышцы подвижными ровно настолько, чтобы она могла вдыхать достаточно воздуха и оставаться в полном сознании. Ему потребовались долгие месяцы и бесчисленные эксперименты, чтобы добиться такой точности.

Сильный голос Нагаша эхом отражался от каменных стен его святая святых под Великой пирамидой. Он продолжал свой безжалостный дикий речитатив и говорил по-неехарски, а не на умирающем змееподобном языке своих пленников. За три года, прошедшие после того, как он убил того болвана-неудачника Имхепа, его понимание варварской магии стремительно росло. Проливать кровь, выпускать душу из оков плоти и костей стало привычным делом.

Речитатив ускорялся и звучал, как колокольный звон. Нагаш полностью сосредоточился на трепещущем сердце рабыни. Оно начало биться в одном ритме с его речитативом, и воздух между магом и рабыней потрескивал от невидимой глазам магической связи. Верховный жрец стиснул кулаки, кожей чувствуя тепло жизненной силы девушки. Его голос возвысился до ликующего крика, от бледной кожи рабыни потянулись тонкие завитки дыма. Девушка больше не дрожала. На ее висках и шее проступили вены. Нагаш чувствовал, как биение ее сердца усилилось до блистательного крещендо. И тут тело рабыни неистово содрогнулось и вспыхнуло столбом шипящего зеленого пламени.

Нагаш погрузил руки в пылающее инферно и сжал горло девушки, чувствуя, как сила струится по его коже. Глубоко вдохнув, он напряг волю, и ее жизнь потекла в него. Его жилы невыносимо пекло, а последние крики рабыни беззвучно отдавались в его костях. Через миг все закончилось, и тело девушки, полностью лишенное жизненных сил, рухнуло к ногам Нагаша, превратившись в горку дымящихся костей.

Но это была только прелюдия, накопление силы перед началом настоящей работы. Укутавшись в бесплотный туман, светясь нечестивой энергией, верховный жрец снова распростер руки и обернулся к деревянной клетке, стоявшей в нескольких футах от магического круга. Внутри шевелились неясные фигуры, скрытые от неверного света угасающих масляных ламп. На этих близнецов, молодых мужчину и женщину благородного происхождения и в расцвете юности, Кефру наткнулся в винном погребе неподалеку от порта. Вообще ему крупно повезло — требования Нагаша для следующего эксперимента были весьма специфическими, пришлось ждать несколько месяцев, пока эта пара попалась в лапы молодого жреца.

Последние слова Заклинания Жатвы еще эхом звучали в комнате, а Нагаш уже начал следующий ритуал. Первые фразы были совсем простыми, они служили всего лишь для того, чтобы верховный жрец смог сосредоточиться, но ритм все убыстрялся, а текст усложнялся. Началась первая фаза превращения.

Нагаш быстро понял, что существует предел могущества человеческой души. Когда Имхеп в последний раз выдохнул и его жизненная сила перетекла в ладони Нагаша, верховный жрец почувствовал, что его жилы превратились в пламя, и вообразил себя богом. Но та чудесная энергия слишком быстро иссякла. Одна человеческая жизнь могла поддержать лишь незначительное заклинание друкаев, но не больше. Душа — всего лишь дуновение ветерка по сравнению с неистовыми ветрами магии, питающими ритуалы друкаев.

Колдун всегда это знал. Это была еще одна хитрая ловушка варваров. Мальхиор мог придерживаться их соглашения, обучая Нагаша магическим заклинаниям и ритуалам друкаев, но при этом прекрасно понимал, что верховный жрец никогда не накопит достаточно силы, чтобы приступить к более могущественным заклинаниям. Подобные попытки требовали десятков, если не сотен человеческих душ — слишком много, чтобы сделать это во время единственного обряда, и слишком масштабно, чтобы не привлечь внимания Тхутепа и городской знати. Мальхиор наверняка надеялся, что жажда власти так влечет Нагаша, что он потеряет голову и поведет себя безрассудно, а это приведет к его гибели. Однако верховный жрец, не поддаваясь искушению, стал применять новообретенную силу совсем иначе, а именно — к магической науке погребального культа Сеттры.

Более двух тысяч лет жрецы культа вечной жизни постигали темные тайны жизни и смерти. Древние свитки содержали в себе теорию ритуалов, обучая, как подчинить душу и управлять плотью. Однако практические результаты были ничтожны по сравнению с обрядами друкаев, потому что в своих заклинаниях жрецы-личи зависели от милости богов. Но все изменилось, когда жизненные силы Имхепа перетекли к Нагашу.

Это новое заклинание основывалось на древнем обряде погребального культа. Нагаш провел чуть ли не целый год, изменяя и исправляя ритуал так, чтобы он отвечал его целям, и сейчас собирался опробовать его. Магическое заклинание, насыщенное энергией, украденной у рабыни, сорвалось с языка Нагаша, как раскат грома. Верховный жрец сосредоточился на двух неясных фигурах, скорчившихся в глубине клетки, и протянул к ним руки. Близнецы тотчас же рухнули на пол, издавая стоны боли и страха. Магическая сила хлынула из его пальцев и заплясала на обнаженных телах.

Нагаш читал заклинание почти час, до тех пор, пока последние капли украденной энергии не вытекли из кончиков его пальцев.

— Шепреш, — возгласил Нагаш, завершая обряд и опуская руки.

Повисла тишина, нарушаемая лишь негромкими сдавленными звуками из клетки и шелестом кисточки в углу комнаты: Кефру еще несколько минут после окончания обряда продолжал записывать свои наблюдения в большущую книгу в кожаной обложке.

Наставники Нагаша отсутствовали. С тех пор как верховный жрец начал применять свои новообретенные способности к магической науке погребального культа, он обнаружил, что все меньше и меньше нуждается в присутствии друкаев. Нагаш подозревал, что очень скоро их соглашение подойдет к концу.

Молодой жрец сделал последнюю запись и посмотрел на хозяина.

— Ну что, обряд удался? — спросил он.

Нагаш кинул еще один взгляд на скулящие фигуры в клетке и сделал неопределенный жест.

— Еще слишком рано для выводов, — ответил он. — Превращение только началось. Приду позже, ночью, тогда уже будет что-то понятно. — Верховный жрец скрестил на груди руки. — Ты проследил за приготовлениями в городе?

Кефру кивнул, закрыл чернильницу и положил кисть. Прошедшие шесть лет оставили свой след на бывшем аристократе. Все еще молодой по неехарским представлениям, жрец, выполнявший опасные поручения своего хозяина, теперь выглядел изможденным, глаза его ввалились. Он проводил слишком много ночей в винных погребах, выбирая жертвы для хозяина, и лицо его сделалось одутловатым, землистого оттенка. Кроме того, он начал брить голову, чтобы скрыть седину на висках. Длинный неровный белый шрам, как борозда, пересекал мясистую левую щеку.

— Все готово, хозяин, — сказал Кефру. — Дом готов, и слуги знают, что делать.

Нагаш настороженно посмотрел на него.

— Мне кажется, ты что-то недоговариваешь, — сказал он.

Кефру аккуратно закрыл книгу и взял ее со стола.

— Это не мое дело, хозяин, — ответил он, поставив книгу на полку рядом с такими же томами.

— Верно, — согласился верховный жрец. — Тем не менее скажи.

Молодой жрец тщательно подбирал слова.

— То, что ты задумал, слишком рискованно, — начал он. — Эти люди — трусы и дураки. Они предадут тебя в один миг…

— От меня они получат куда больше, чем от моего брата, — оборвал его Нагаш. — В точности, как и ты, если помнишь.

— Они смотрят на это по-другому, — настойчиво продолжал Кефру. — У них нет ни власти, ни денег. Тхутеп и влиятельные семейства их просто раздавят, и им это известно. И никакие аргументы их не переубедят.

Нагаш холодно улыбнулся:

— Убеждать их? Вот уж нет. Когда придет время, они сами себя убедят.

Взгляд Кефру скользнул к клетке в дальнем конце комнаты, лицо напряглось.

— Разве мы недостаточно искушали судьбу? — спросил он. — Я потерял счет людям, которых мы убили. В припортовых кварталах уже пошли слухи.

— Искушать судьбу? — словно выплюнул Нагаш. — Судьба — это то, что слабые умы придумали для оправдания своих неудач. — Верховный жрец подошел вплотную к слуге. — У тебя что, коленки трясутся, Кефру? Наше дело только началось.

Молодой жрец посмотрел в глаза Нагаша и побледнел.

— Нет, хозяин, — быстро ответил он. — У меня не трясутся коленки. Приказывай, и я все исполню.

Нагаш внимательно вгляделся в лицо Кефру.

— В таком случае идем, — сказал он.

Кефру долго смотрел вслед верховному жрецу, вышедшему из тускло освещенной комнаты и начавшему долгий извилистый путь на поверхность. Из густой тени клетки послышался влажный булькающий кашель. Кинув последний испуганный взгляд на извивающиеся внутри фигуры, жрец поспешил за хозяином.

Бен-Алияд, Город Специй, 63 год Птра Сияющего

(—1744 год по имперскому летосчислению)

Бхагарец легко скакал по узким дорожкам между палатками, мерцая, как призрак, в предрассветном сумраке. Он стремился в центр военного лагеря, серебряные колокольчики, привязанные к кожаной сбруе лошади пустыни, издавали странные, таинственные звуки, мало сочетавшиеся с барабанным топотом лошадиных копыт, и воинов Бронзового Войска невольно охватывала дрожь. Молодые солдаты поднимались со своих постелей и, спотыкаясь, шли следом за всадником, недоумевая, что это за срочность такая, а ветераны обменивались мрачными взглядами, тянулись за оселками или в последний раз проверяли доспехи.

Бронзовое Войско Ка-Сабара стояло лагерем на западном краю Великой пустыни, расположив палатки большим полукругом возле узкого устья вади, дававшего им приют на последних десяти милях пут. Дорога через пески заняла много недель, несмотря на безошибочные указания всадников Бхагара. Воины шли ночами и прятались от палящей жары днем, и после первой же недели даже самые сильные из них с тоской смотрели на бесконечные пески и боялись, что никогда не выберутся из пустыни. Однако их проводники держали слово, и Бронзовое Войско никогда не отходило дальше чем на три дня пути от оазиса или скрытого тайника с запечатанными кувшинами свежей воды, заготовленной впрок едой и даже кормом для коней. Проводники входили в каждый оазис и вскрывали каждый тайник с жутковатым громким воем, вытаскивали ножи и рассекали себе щеки, принося жертву своему безликому, вечно голодному богу. К тому времени как воины добрались до края пустыни, их проводники были бледными, дрожали, словно в лихорадке, и, глядя широко распахнутыми глазами, едва слышно бормотали молитвы Ксару.

Бхагарцы вывели войско на каменистую равнину всего в миле от Дороги Специй, тянувшейся вдоль западного края пустыни, чуть больше чем в пяти милях от Бел-Алияда. Воины Бронзового Войска выходили на равнину пошатываясь, как грубо разбуженные люди, а бхагарцы закутались в безупречно белые погребальные одежды и намотали на головы тюрбаны весьма сложным образом, называвшимся Эшабир-эль-Хекхет, Беспощадная Маска. Они готовились отомстить за свой жестоко уничтоженный народ.

Но пока приказа к атаке не было. Напротив, Акмен-хотеп велел разбить лагерь и вознести молитвы богам. Они только что завершили суровый переход через беспощадные пески Великой пустыни, и даже бхагарцы согласились, что армия может денек отдохнуть и восстановить силы.

Прошел день, а затем и другой. Начался и закончился третий день, но войско все еще не снималось с места. Бхагарцы начали тревожиться. Неужели царь-жрец не понимает, что рано или поздно на лагерь наткнется караван или пастух и предупредит врага? Они пытались объяснить это царю, но Акмен-хотеп был непоколебим. Он отослал всадников из лагеря, приказав им отправиться на север, все разведать и вернуться с новостями о городе и людях.

И вот спустя пять дней после выхода армии из пустыни всадник-бхагарец мчался к палатке царя с такой скоростью, словно ему на пятки наступали воющие духи убитых.

Он приблизился к палатке в ту минуту, когда Акмен-хотеп со своими военачальниками начинал утреннюю молитву. Гехебу только что принесли в жертву молодого быка — одного из пяти драгоценных животных, прошедших с войском через всю пустыню. Хашепра, верховный жрец бога земли, стоял перед своими опустившимися на колени соплеменниками, раскинув мускулистые руки и высоко подняв окровавленный нож. Двое юных послушников, оба не старше двенадцати лет, трясущимися руками удерживали огромную бронзовую чашу, стараясь не пролить ни единой капли крови умирающего быка.

Послышался топот копыт, и все головы с любопытством поднялись, а царские ушебти вскочили на ноги и с угрожающим видом перегородили всаднику дорогу. Бхагарец натянул поводья на почтительном расстоянии от телохранителей и грациозно спрыгнул на землю.

— Великий царь! — вскричал он. — Твой лагерь обнаружен! Воины Бел-Алияда собираются на равнине к югу от города и готовятся к атаке!

Раздались взволнованные крики, призывы к бою, некоторые аристократы кинулись через лагерь, чтобы поднять воинов на битву, и только Акмен-хотеп остался стоять на коленях, молитвенно вытянув вперед руки и опустив голову. Аристократы, находившиеся ближе всего к царю, тревожно смотрели на Акмен-хотепа, не понимая, что им делать.

Среди них был и Пак-амн. Мастер Коня не сумел вернуть себе благосклонность царя, однако Акмен-хотеп настоял на том, чтобы он вместе с войском отправился в поход на Бел-Алияд. По древней традиции, Мастер Коня считался одним из главных полководцев царя в военное время, а Акмен-хотеп приказал соблюдать все древние традиции. Пак-амн со своей стороны выполнял свои обязанности с бесстрастным прилежанием и усердием.

Мастер Коня окинул взглядом развернувшуюся перед ним сцену и глубоко вздохнул.

— Какие будут приказания, о великий? — сухо спросил он.

Щеки его все еще были впавшими, глаза от сока лотоса провалились, но голос звучал уверенно и твердо.

Акмен-хотеп ответил не сразу. Губы его шевелились в безмолвной молитве. Он провел ладонями по лицу и бритому черепу, словно смывал с себя страх и сомнения.

— Сначала завершим обряд поклонения Гехебу, — спокойно произнес он, — потом позовем верховного иерофанта и принесем жертву Птра, чтобы он повел нас к победе.

И царь сделал жест Хашепре. Жрец кивнул, поманил послушников, и те принесли большую, полную до краев чашу. Пак-амн недовольно сжал губы.

— Время не терпит, — сказал он. — Враг может обрушиться на нас в любое мгновение. Раз уж эти люди с таким рвением служат Узурпатору, я сомневаюсь, что они будут утруждаться долгими молитвами.

— Тем больше у нас оснований продемонстрировать свою преданность богам, — спокойно ответил царь. — Мы сражаемся не за славу и не за деньги. Мы сражаемся, чтобы защитить Благословенную Землю и почтить Соглашение между богами и людьми.

— Воины Бел-Алияда не почувствуют разницы, — недовольным тоном воскликнул Пак-амн, — когда ворвутся в лагерь, разгромят нашу не готовую к бою армию и подожгут палатки!

Акмен-хотеп невозмутимо принял жертвенную чашу и поднес ее к губам. Когда он вернул ее послушникам, подбородок его был влажным от крови.

— Что бы сегодня ни случилось — это воля богов, — сказал царь и многозначительно взглянул на послушников. — Покажешь ли ты свою преданность богу земли, Пак-амн, или намерен продолжать спорить, тем самым еще сильнее задерживая армию?

Пак-амн гневно посмотрел на царя, хотел что-то ответить, но в последний момент осекся и нетерпеливо потянулся к чаше. Кидая тревожные взгляды на север, остальные аристократы последовали его примеру.

Западный торговый тракт, подле Фонтанов Вечной Жизни, 63 год Птра Сияющего

(—1744 год по имперскому летосчислению)

— Кто-то подает сигналы, — сказал Экреб, грациозно встав с низкого кожаного дивана и показав своим кубком с вином в небо.

Рак-амн-хотеп, что-то устало проворчав, оторвался от карт и прищурился, глядя в пыльную даль. Цари Разетры и Ливары в полдень остановились на привал, укрывшись за барханами чуть в стороне от Западного торгового тракта. В тени пальмовой рощицы они составили большие скрипучие повозки Ливары в круг, в этом круге слуги-ливарцы постелили на песок толстые ковры и поставили столы и софы для удобства царей и полководцев. Когда царь Разетры впервые увидел эти массивные повозки, он насмешливо фыркнул и высказал Экребу все, что думает об изнеженности и лени Хекменукепа и ливарской знати, но спустя неделю похода на Кхемри воинственно настроенный разетриец был вынужден признать, что это не самый плохой способ вести кампанию.

Несмотря на стремление поскорее добраться до Живого Города и очистить Благословенную Землю от Нагаша и его приспешников, союзные армии передвигались ужасающе медленно. Разетрийцы потратили почти две недели, чтобы пересечь Долину Царей даже с помощью ливарских небесных лодок, а когда оба войска соединились под Кватаром, они уже не шли, а буквально ползли. Катапульты и прочие боевые машины Ливары часто ломались, и требовались долгие часы, чтобы заменить погнутую ось или треснувшее колесо, а выходцы из джунглей в армии Разетры переносили зной пустыни очень плохо и нуждались в частом отдыхе и большом количестве воды.

Союзнические армии растянулись на много миль и ползли по торговой дороге, словно червяк-землемер: хвост войска утром покидал свой лагерь, а вечером размещался на ночлег в лагере, оставленном с предыдущей ночи головой армии.

При таком медленном передвижении цари и их свиты вставали со своих мехов на рассвете, неторопливо завтракали, читали утренние молитвы и приступали к дневным делам, а войска ползли мимо. Когда ближе к вечеру становились видны последние отряды, цари проводили час-другой, совещаясь с командирами арьергарда и обоза, а когда солнце на западе скрывалось за пеленой пыли, ехали несколько часов подряд, догоняя авангард.

По предварительным прикидкам Рак-амн-хотепа, к этому времени союзные армии уже должны были добраться до окрестностей Кхемри, однако они все еще находились примерно в двух днях пути от Фонтанов Вечной Жизни, а значит, чуть больше, чем в половине пути до конечной цели. Два войска и наемники из джунглей уничтожали провизию, в особенности свежую воду, с ошеломительной быстротой. Громадных громовых ящеров периодически приходилось поливать водой, чтобы их шкуры не пересохли, и укротители сами сидели на половинном пайке, лишь бы их подопечные не погибли.

— Ну что еще такое, во имя всех богов? — проворчал Рак-амн-хотеп, вглядываясь в силуэт ливарской небесной лодки.

Это хитроумное изобретение по сравнению с другими небесными лодками было совсем крохотным: коробка размером чуть меньше колесницы, оплетенная канатами, что свисали с шаровидного пузыря, наполненного духами воздуха. Лодку запросто грузили в заднюю часть одной из громадных ливарских повозок, вытаскивали, когда цари останавливались лагерем, привязывали к двум повозкам крепкой веревкой и поднимали на высоту примерно в сто футов.

В лодке все время находились трое мальчиков. Они осматривали окрестности в умные зрительные трубки и обменивались сообщениями с авангардом войска. Рак-амн-хотеп увидел, как один из мальчиков поднял бронзовый диск размером с тарелку, поймал лучи сияющего света Птра и направил серию ярких вспышек на запад. Потом опустил свое сигнальное устройство и пристально всмотрелся в даль, дожидаясь ответа. Экреб сделал глоток вина и вытер со лба пот.

— Наверное, кавалеристы сообщают, что добрались до источников, — сказал он.

Царь с горестным изумлением хмыкнул:

— Твой оптимизм не перестает меня поражать.

Экреб философски пожал плечами:

— Я шесть лет выживал в Кватаре. Теперь меня ничто не может взволновать.

— Это верно. Давай сыпь мне соль на рану, — буркнул царь, поднялся на ноги и поправил тяжелые чешуйчатые доспехи. — Продолжай в том же духе, и я обращусь с просьбой к верховному жрецу назначить тебя царем-жрецом вместо меня, и тогда я смогу вести беззаботную жизнь ветерана.

— Храни нас боги! — в притворном ужасе воскликнул Экреб. — Ты слишком уродлив, чтобы стать настоящим полководцем-ветераном.

— А то я не знаю, — фыркнул царь, но смех его умолк, потому что один из мальчиков бесстрашно перелез через борт небесной лодки и съехал вниз по одной из длинных веревок. Юный гонец исчез из виду за одной из гигантских повозок; Рак-амн-хотеп быстро зашагал к расстеленным коврам, чтобы вместе с царем Ливары дождаться появления мальчика.

Как и почти ежедневно во время похода, Хекменукеп сидел за низким широким столиком, заваленным листами папируса, которые были исписаны магическими символами и заклинаниями. Вокруг стола столпилось с полдюжины придворных, погрузившихся в дискуссию об алхимии, а сам царь изучал свиток, глядя в один из своих обрамленных бронзой дисков, и делал пометки, обмакивая в чернила кисть тонкого волоса. Слева от Хекменукепа стоял на коленях раб и держал кубок с вином, чтобы царь мог освежиться. Второй раб помахивал над ученой царственной головой опахалом из павлиньих перьев. Погрузившись в мир пропорций и расчетов, царь чувствовал себя совершенно непринужденно, и Рак-амн-хотеп вдруг ощутил горькую зависть к ливарцам.

Хекменукеп поднял глаза как раз тогда, когда гонец проворно обежал повозки и под пристальным взглядом ушебти помчался в его сторону. Царь Ливары растерянно перевел взгляд с Рак-амн-хотепа на широко распахнувшего глаза мальчика.

— Да? В чем дело? — спросил он.

— Солнечный сигнал от Шеш-амуна, — воскликнул мальчик, имея в виду ливарского полководца, командующего авангардом союзников. — Он говорит: вражеская кавалерия обнаружена к востоку от священных источников.

— Проклятье! — прорычал Рак-амн-хотеп и сжал покрытые шрамами руки в кулаки. — И много их там?

Услышав свирепый голос царя, мальчик попятился.

— Тысячу извинений, о великий. Он не сказал.

— Будь их немного, Шеш-амун не стал бы докладывать, — хладнокровно произнес Хекменукеп.

Разетрийского царя эта новость не обрадовала. Он повернулся к Хекменукепу.

— Мне казалось, ты говорил, что Бронзовое Войско оттянет армию Нагаша в Бел-Алияд, — упрекнул он.

— Говорил. — Царь Ливары задумчиво пожал плечами. — Возможно, Нагаш решил разделить свое войско, а если так, это нам на руку.

— Если бы мы успели захватить священные источники, я бы с тобой согласился, — буркнул Рак-амн-хотеп. — А сейчас… наши запасы воды подходят к концу, и если мы очень скоро не окажемся у источников, жара убьет наши войска быстрее, чем это мог бы сделать Нагаш.

Хекменукеп нахмурился:

— И сколько у нас времени?

Разетрийский царь с трудом подавил раздражение. Ну как он может не знать потребностей собственного войска?

— День, может, два, но уж никак не больше, — отрезал Рак-амн-хотеп. — Сейчас дело идет к вечеру. — И начал расхаживать по ковру, обдумывая возможности. Если им очень, очень повезет, кавалерия окажется всего лишь отрядом лазутчиков. Приняв решение, он посмотрел на царя Ливары. — Я отправляюсь вперед, приму командование авангардом и посмотрю, с чем нам придется столкнуться, — объявил он и повернулся к Экребу. — Собирай смешанный отряд из легкой пехоты, лучников и всадников, до которых можешь добраться, и присоединяйся ко мне как можно быстрее, — приказал Рак-амн-хотеп.

Экреб кивнул и легко вскочил на ноги.

— Каков план? — уточнил он.

Похоже, вопрос позабавил разетрийского царя.

— Мой план? — переспросил он. — Буду мчаться по дороге, собрав всех воинов, каких только смогу, и убивать всякое живое существо, оказавшееся на пути между мной и источниками. — Он хлопнул Экреба по плечу. — Не мешкай, старый друг, — добавил Рак-амн-хотеп и поспешил в лагерь, отрывисто призывая возничих колесниц.

Живой Город, 45 год Птра Сияющего

(—1959 год по имперскому летосчислению)

Лучшие зодчие Кхемри постарались обеспечить покойному царю Хетепу удовлетворение любой его потребности в загробном мире. Они построили в Великой пирамиде специальные погреба для хранения высоких кувшинов с зерном и сушеной рыбой, засахаренными финиками, вином и медом. Там были комнаты с роскошной мебелью и сундуки кедрового дерева, набитые богатыми одеяниями. В одной комнате положили связку мумифицированных соколов и любимый лук царя на случай, если ему захочется поохотиться в райских лугах. В других помещениях его ждали мумифицированные кони и большая колесница, сделанная из бронзы и позолоченного дерева.

Имелась даже низкая длинная комната, где стояло превосходное речное судно с мумифицированными гребцами, — вдруг царь пожелает поплавать по Реке Смерти?

Но самая лучшая комната из всех была построена над царскими погребальными помещениями, в самом центре Великой пирамиды. Архитекторы создали великолепный тронный зал со вздымающимися вверх колоннами и плитами полированного мрамора. В дальнем конце зала размещалось возвышение, и на нем располагался одинокий трон, изготовленный не из дерева, а из темного полированного обсидиана. По бокам трона стояли статуи Птра и Джафа — с суровыми лицами, но приветственно поднятыми руками.

Между колоннами по обеим сторонам тронного зала разместили статуи других богов: Неру и Асаф, Гехеба и Тахота, всех богов Неехары, и каждый из них ждал появления души покойного царя, потому что трон на возвышении предназначался не для Хетепа, а для Усириана, зловещего бога преисподней.

Именно в этот тронный зал Хетеп придет на суд богов. Если он прожил добродетельную жизнь, ему позволят уйти на золотые поля рая. А если нет — Усириан ввергнет душу царя в воющие просторы преисподней, где ему придется страдать вечно. Ну, или до того времени, когда жрецы погребального культа сумеют призвать обратно его душу и вернуть царя в мир живых.

Именно здесь Нагаш собирал своих союзников числом более сорока и, сидя на черном троне Усириана, расшатывал и без того ненадежные устои правления своего брата. Если Архана, Раамкета и остальных молодых людей и смущало святотатство некроманта, им все же хватало ума не говорить об этом вслух. Кроме того, он сдержал свое слово, и все они стали очень богатыми и могущественными людьми.

Прошло три года с тех пор, как они внесли свои имена в список заговорщиков на улице Медников, и за это время ужасная чума пронеслась по самым известным домам Кхемри. Болезнь в буквальном смысле слова растворяла свои жертвы изнутри за какие-то дни, иногда — недели. Чтобы исцелиться, храмам Асаф и Тахота отдавали целые состояния, но все, что могли сделать жрецы, — это чуть-чуть продлить агонию. Никто из пораженных чумой не выжил, а лекари так и не сумели понять, как она передается. Болезнь не коснулась ни рабов, ни стражей, ни чиновников — опасности подверглись только люди благородного происхождения. За исключением тех, чьи имена были записаны на папирусе Нагаша.

Смерть собирала свою дань, знатные дома пустели, и многие важные посты при дворе Тхутепа оказались свободными, в том числе и такие, которые столетиями занимали члены одной и той же семьи. В конце концов у впавшего в отчаяние царя не осталось выбора — ему пришлось отдавать эти посты тем, кто еще откликался на приглашение появиться на большом приеме. Удача изменила Кхемри. Про Живой Город забыли все посланники, вспомнив о нем лишь раз, пять лет назад, когда они крайне ненадолго явились сюда, отдавая дань уважения при рождении сына Тхутепа, Сухета.

— Как идут дела с торговлей? — осведомился Нагаш, подперев подбородок сложенными домиком руками и изучая собравшихся.

Жаровни в большом тронном зале горели, протянув длинные пальцы света к высоким колоннам. Каменные боги отбрасывали зловещие тени на мраморные плиты пола. Между союзниками некроманта бесшумно расхаживал Кефру, предлагая желающим прохладительные напитки.

Шепсу-хур взял кубок вина с деревянного подноса проходившего мимо жреца. Тхутеп назначил его на должность Мастера Врат, и теперь он отвечал за взимание пошлин с купеческих караванов, приходивших в Кхемри и покидавших его. Сюда включались корабли, следующие из Зандри, и суда с зерном, приходящие с юга, из Нумаса.

— Цены на базаре выросли почти вдвое, — ответил он, отхлебнув вина. — Зерно, специи, бронза: торговцы из других городов очень усложняют нашу жизнь.

Некромант кивнул.

— Работа Зандри, — объявил он. — Царь Некумет прижимает нас. Он убедил остальных царей повысить цены, чтобы задушить нашу торговлю. — Нагаш повернулся к Раамкету. — И контрабанда наверняка увеличилась раз в десять.

Раамкет скрестил на груди свои толстые руки. Этого дородного аристократа назначили Мастером Наказаний, и теперь он отвечал за городскую стражу. С помощью Нагаша Раамкет очень быстро воспользовался своей властью, чтобы заодно установить контроль над городскими преступными шайками.

— Разбойники в порту и в районе южных ворот занялись очень бойким ремеслом, — фыркнул он. — Собираются отдавать товары торговцам на базаре за половину нормальной цены. В наши дни это очень выгодная сделка, а разбойники здорово наживутся.

Нагаш покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Скажи, пусть продают свои товары по тем же ценам, что и чужеземные торговцы.

Раамкет нахмурился:

— Они об этом и слышать не захотят!

— Не захотят слышать, избавь их от ушей, — отрезал некромант. — Когда придет время Тхутепу отдать свою корону, будет… предпочтительнее, чтобы население поддержало его свержение. — И повернулся к Архану. — В каком настроении сейчас простой народ?

Архан дождался, когда к нему подойдет Кефру, взял кубок, одним большим глотком выпил сразу половину и сердито посмотрел на остаток. Став Мастером Рекрутов, он отвечал за ежегодную перепись и обеспечивал исполнение обязательной ежегодной общественной повинности каждым взрослым горожанином. В военное время он также станет предводителем копейщиков, входящих в основной корпус армии Кхемри.

— Ходят слухи, как ты и хотел, — сказал он. — Боги будто бы наказывают знатные дома за то, что те позволили Тхутепу потерять превосходство Кхемри. Потребовалось не слишком много усилий, чтобы заставить народ повторять это.

Шепсу-хур задумчиво глотнул вина.

— Если люди начнут думать, что чуму наслали боги, — произнес он, — не кинутся ли они прямиком в объятия жрецов? Мне казалось, мы этого не хотим.

Нагаш холодно улыбнулся:

— Они могут отдавать жрецам все свои деньги и преданность заодно, если хотят, — все равно святые люди не в состоянии остановить чуму. — Некромант подался вперед на своем черном троне. — Время Тхутепа на троне Сеттры истекает. Люди волнуются. Еще несколько недель голода и лишений, и они решатся свергнуть моего брата. А мы пока должны восстановить силы и приготовиться к еще одной, последней вспышке так называемой чумы. На этот раз она распространится среди городского купечества. Этого должно быть достаточно, чтобы разжечь беспорядки. — Нагаш махнул рукой, отпуская всех. — Завтра новолуние. Возвращайтесь в полночь со своими жертвоприношениями, прочитаем Заклинание Жатвы.

На этом аудиенция закончилась. Аристократы допили вино, поставили кубки на мраморный пол и без единого слова вышли из зала. Спустя несколько мгновений в нем остался один Кефру, старательно собиравший кубки на деревянный поднос. Нагаш внимательно всмотрелся в своего слугу.

— Ты чего-то недоговариваешь, — произнес он.

Кефру помотал головой:

— Я не знаю, о чем ты, хозяин.

— Я сужу по тому, как старательно ты избегаешь моего взгляда, — холодно сказал некромант. — Не оскорбляй меня жалкими попытками отговориться, Кефру. Это глупо.

Плечи юного жреца задрожали. Он немного помолчал, собираясь с мыслями, поставил деревянный поднос и выпрямился.

— Я боюсь, что ты становишься слишком дерзок, хозяин, — сказал он. — Тхутеп не слепец и не дурак. Исчезновения привлекают все больше и больше внимания. Твои так называемые союзники дюжинами хватают людей на улицах для твоих ежемесячных ритуалов…

— Архан и остальные должны познакомиться с зачатками искусства некромантии, чтобы быть для меня полезными, — прорычал Нагаш, пресекая дальнейшие объяснения, — а проклятие требует очень много силы, чтобы поддерживать его все время оборота луны. — Некромант раздраженно поерзал на троне. — Энергия исчезает слишком быстро.

— Но риск… — начал Кефру, беспомощно разведя руками. — И союзники твои стали чересчур дерзкими. Хватают первую попавшуюся жертву, а у многих есть семьи, и их исчезновение замечают. Я точно знаю, что люди ходят в храмы и требуют официального расследования. Это только вопрос времени — рано или поздно богатый купец или несколько скорбящих семей заплатят жрецам достаточно, и те всерьез этим займутся. А уж потом пройдет совсем немного времени, и все дойдет до царя.

— И что? — рявкнул Нагаш. — Мы последние три года постепенно лишали царя власти. Знатные семейства почти вымерли, и мои люди контролируют все жизненно важные функции города. Я вот думаю, что пора придумать способ повернуть расследование нам на пользу и представить жрецов как толпу продажных, сующих нос не в свое дело болванов. — Тут Нагаш увидел, как побледнел Кефру, и сильно подался вперед. — Ага. Теперь я понимаю, в чем дело. После всего, что мы узнали, после всего, что сделали, ты до сих пор боишься жрецов!

— Нет… нет, они тут ни при чем, — заикаясь, ответил Кефру. Его землистое лицо исказилось от страха. — В этом мире я не боюсь никого, кроме тебя, хозяин, но как же быть с богами? Мы обманывали Джафа и Усириана, лишив их не одной дюжины человеческих душ. Должно быть, гнев их воистину велик.

— И все-таки они ничего не делают, — презрительно бросил Нагаш. — И знаешь почему? Потому что мы восстали, чтобы лишить их власти. Мы постигаем тайны жизни и смерти, Кефру. А если не останется страха и угрозы их суда, боги утратят свою власть над человечеством.

— Да. Да, я все это понимаю, — сказал молодой жрец, и его шрам подчеркнул страдальческое выражение лица. — Но мы пока не бессмертны. Смерть все еще поджидает нас, а после нее — божественный суд. Мы… мы делали ужасные вещи, хозяин. И в учении Усириана нет преисподней достаточно страшной, чтобы расплатиться за наши преступления.

— Оставь это мне, Кефру, — холодно произнес Нагаш. — Всему свое время. А пока мы должны сосредоточиться на том, чтобы отнять у Тхутепа корону. Ты меня понял?

Кефру неохотно кивнул.

— Я понял, хозяин. — Он быстро поклонился и снова вернулся к своему занятию, собрал винные кубки и пошел к боковому проходу, ведущему в нижние уровни, где находились усыпальница Хетепа и кабинет Нагаша. Уже дойдя до колонн на северной стороне зала, Кефру вдруг остановился.

— Еще одно, хозяин, — сказал он. — Твои гости за последние несколько дней здорово преуспели в изучении гробницы. Думаю, Ашниэль почти нашла выход. Поставить новые западни?

Нагаш откинулся на спинку трона. Лицо его было задумчивым.

— Это тоже оставь мне, — бросил он.

Бел-Алияд, Город Специй, 63 год Птра Сияющего

(—1744 год по имперскому летосчислению)

К тому времени как Акмен-хотеп со своими воинами добрался до Бел-Алияда, бхагарцы уничтожили всех, кого смогли отыскать. Горы трупов лежали на узких улочках, людей убивали, когда они пытались убежать от стремительных волков пустыни. Когда перепуганные горожане прятались в домах, безжалостные бхагарцы бросали в окна факелы и трофейные масляные лампы и ждали с луками наготове. Старики, женщины, дети лежали на порогах своих домов, пронзенные стрелами и копьями. Бхагарцы наслаждались резней, их белые одежды и конская упряжь насквозь пропитались кровью невинных.

Повсюду в воздухе висел тяжелый густой запах крови, даже на знаменитом базаре специй. Яркие навесы рынка были разорваны, редчайшие экзотические травы высыпались из разбитых сосудов и были втоптаны в грязь. Всего лишь за полдня Бел-Алияд превратился в руины. В отместку за все то, что утратили, всадники пустыни вырезали его сердце и теперь спокойно сидели верхом на своих конях, опустив мечи, и безмолвно, темными глазами, лишенными мыслей и чувств, смотрели на сотворенный ими ужас.

Акмен-хотеп в окружении ушебти и легкой кавалерии Пак-амна тяжелым шагом направился на базар специй. Они оставили колесницы на окраине города — на тяжелых боевых машинах невозможно было проехать по улицам, не передавив трупы жителей Бел-Алияда.

Окровавленный меч задрожал в руке царя, когда он увидел безмолвные фигуры бхагарцев. Ярость и отчаяние кипели в крови Акмен-хотепа, и когда он попытался заговорить, из горла его вырвался только страдальческий вопль, эхом отразившийся на заваленной трупами площади. Кони пустыни шарахнулись в сторону, услышав этот ужасный вопль, они вскидывали головы и пятились от наступающего на них царя, но бхагарцы бесцветными голосами успокоили лошадей и грациозно соскользнули с седел. Пройдя несколько шагов в сторону царя, они остановились и осторожно сложили свое оружие на землю у его ног.

Некоторые из них стянули с головы тюрбаны, обнажив шеи, другие разорвали на себе залитые кровью одежды и подставили царю грудь. Они отомстили за свой народ и теперь были готовы присоединиться к нему в загробной жизни.

В этот миг Акмен-хотеп с радостью сделал бы им такое одолжение. Он вгляделся в эти мертвенные глаза, и его затошнило от ярости.

— Какое злодеяние! — вскричал он. — Эти люди вам ничего плохого не сделали! Неужели вы думаете, что те, кого вы любили, одобряют то, что вы натворили? Вы убили матерей и их младенцев! Так поступают не воины, но чудовища! Вы ничем не лучше Узурпатора!

Его слова хлестнули бхагарцев, как хлыстом. Один из них взвыл, как пустынная кошка, и схватил свой меч, но успел сделать всего два шага к царю, как один из ушебти Акмен-хотепа вышел вперед и зарубил его. Царские телохранители устремились к бхагарцам, сверкая ритуальными мечами, но их остановил командный окрик — не Акмен-хотепа, а Пак-амна, Мастера Коня.

— Стоять на месте! — прокричал он. — Жизни этих всадников может забрать царь, но не вы!

Верные своей клятве, преданные остановились, дожидаясь приказа хозяина. Акмен-хотеп повернулся на голос Пак-амна, осадившего коня рядом с царем, и гневно сверкнул на него глазами.

— Ты что, намерен просить меня пощадить их, Пак-амн? — рявкнул он. — Только жизнью они могут расплатиться за то, что здесь наделали!

— Ты считаешь меня слепым, о великий? — огрызнулся полководец. — Я видел то же самое, что и ты, но с казнью придется подождать, если мы с тобой надеемся еще раз увидеть Ка-Сабар!

Акмен-хотеп уже хотел ответить резкостью, но прикусил язык. Как ни ужасно, но Пак-амн был прав. Без бхагарцев они просто не найдут обратную дорогу через бесконечные пески Великой пустыни, а долг царя перед народом превыше любых других соображений. Бел-Алияду придется подождать справедливости.

— Схватить их, — приказал он ушебти глухим голосом. — Заберите у них коней и мечи и отведите их в лагерь.

Ушебти неохотно опустили оружие, но повиновались царю. Всадники пустыни не сопротивлялись, когда им связывали за спиной руки веревками, снятыми с их же седел, не возмущались, когда посторонние уводили их священных коней. Они считали, что их жизнь уже закончилась.

— Мы проведем их кружным путем, — предложил Пак-амн. — Чтобы городская знать не увидела. Потом я соберу войска и прикажу разжечь костры.

Акмен-хотеп тяжело кивнул.

— Что я скажу Сухедиру аль-Казему? — пробормотал он, не в силах оторвать взгляд от искалеченных тел на площади.

Мастер Коня набрал побольше воздуха в грудь.

— Мы скажем, что часть наших кавалеристов слишком увлеклась во время сражения и немного пограбила город. Больше ничего. Если мы расскажем правду, начнется мятеж.

Даже потрепанная и разоруженная, армия Бел-Алияда вместе с оставшимися в живых членами городских полков представляла собой значительную угрозу, а по условиям выкупа, предложенным царем, она разместилась в лагере под минимальной охраной. Наемников-варваров закуют в цепи и отправят в Ка-Сабар вместе с Бронзовым Войском — таковы были правила войны в Благословенной Земле.

Акмен-хотеп обдумал это и кивнул. Князю и его людям в конце концов придется сказать правду, но не сегодня. Сегодня у него нет на это мужества.

— Позаботься об этом, — устало произнес он и жестом велел Пак-амну уйти.

Царь в одиночестве стоял на залитой кровью площади, пока бхагарцев уводили, а Пак-амн отдавал приказы своим конникам. Опустив широкие плечи, Акмен-хотеп склонил колени среди тел невинных.

— Простите меня, — повторял он, прижимаясь лбом к горячим камням. — Простите меня.

Бел-Алияд, Город Специй, 63 год Птра Сияющего

(— 1744 год по имперскому летосчислению')

Вино из фиников было густым и приторно-сладким. Акмен-хотеп поднес кубок к губам, сделал глоток и поморщился. Воздух в царской палатке был прохладным и неподвижным. Не горела ни одна лампа, не тлел уголь в жаровне, несмотря на ночную прохладу. Царю прислуживали всего двое рабов; в страхе широко распахнув глаза, они робко стояли на коленях у входа в палатку.

В лагере царила тишина, только издалека слышалась негромкая музыка послушниц Неру, как обычно проводивших ночное бдение. Царь поднял глаза на силуэт, вырисовывавшийся в холодном лунном свете.

— Чего ты хочешь, брат? — спросил он голосом, охрипшим от вина.

Мемнет ответил не сразу. Верховный иерофант еще немного постоял у входа, привыкая к темноте, и только потом устало прошаркал внутрь и сел в кресло рядом с царем. Он сделал жест, раб торопливо прополз по песчаному полу и вложил кубок в руку жреца.

— Решил, что мы с тобой можем выпить вместе, — задумчиво произнес Мемнет, принюхиваясь к сильному запаху фиников и морщась. — А воды нет?

Акмен-хотеп сделал еще глоток.

— Я пью его не ради вкуса, — негромко ответил он.

Верховный жрец кивнул, но ничего не сказал, сделал пробный глоток и произнес:

— Не нужно винить себя за случившееся. Это война.

— Война, — буркнул Акмен-хотеп в кубок. — Это не та война, которую знали наши отцы. Это… это абсурд! — Допил остатки и гневно сверкнул глазами на раба. Тот быстро подполз к нему с новым кувшином. — И чем жестче мы сражаемся, тем становится хуже.

Он резко повернулся. Раб от неожиданности плеснул тягучее вино на руку царю.

— Что с нами происходит, брат? — воскликнул Акмен-хотеп. Его красивое лицо исказило отчаяние. — Неужели боги нас покинули? Куда я ни повернусь, везде смерть и разруха. — Он поднес к лицу наполненный до краев кубок, глядя пустыми глазами. — Иногда я боюсь, что, даже если сумею победить Узурпатора, мы уже никогда не избавимся от него.

Мемнет долго смотрел в свой кубок, потом сделал глоток.

— Возможно, и не должны, — негромко сказал он.

Царь замер. Мемнет не отвечал. На его лице появилось затравленное выражение, и Акмен-хотеп внезапно увидел, как изменились черты брата с того рокового дня под Зедри. Лицо жреца теперь походило на маску, неловко насаженную на череп. Мемнет сделал большой глоток и тяжело вздохнул.

— Ничто не вечно, — произнес он наконец. — И не имеет значения, во что мы верим. — Верховный жрец откинулся на спинку кресла, покрутил в руках блестящий кубок. — Кто помнит имена богов, которым мы поклонялись в джунглях, до того, как пришли в Благословенную Землю? Никто. О них не упоминается даже в самых древних свитках в Махраке. — Он поднял глаза на царя. — Они нас покинули или мы их?

Акмен-хотеп нахмурился, глядя на брата.

— Кто знает? — пожал он плечами. — Это совсем другие времена, и мы больше не те люди, которыми были когда-то.

— И я об этом, — сказал жрец. — Ты спрашиваешь, не покинули ли нас боги. Возможно, лучше спросить, не охладели ли мы к ним. А Нагаш, быть может, просто предвестник новой эры для нашего народа.

— Да как ты можешь такое говорить? — возмутился Акмен-хотеп.

Кажется, обвинительный тон царя ничуть не задел Мемнета.

— Роль жреца — это нечто большее, чем приносить жертвы и собирать десятину, — сказал он. — Мы еще хранители истин. Такова плата, наложенная на нас богами. — Он опустил глаза на тени на земле. — И эти истины не всегда приятно слышать.

Акмен-хотеп обдумывал это, уставившись в свой кубок. Он побледнел, его мучило отчаяние. Но постепенно лицо его стало суровым, брови сошлись в одну линию, губы поджались.

— Я скажу тебе, что я думаю, — медленно произнес он. — Я думаю, истина — это то, что мы делаем сами. Иначе зачем вообще нужны цари? — Царь допил вино одним долгим глотком и поднял пустой кубок к глазам. Кулак его сжался, мышцы на исполосованной шрамами руке напряглись. Акмен-хотеп смял металлический кубок в лепешку. — Ничто не предопределено до тех пор, пока у нас есть мужество сражаться за то, во что мы верим. — Он швырнул кусок металла на землю. — Мы свергнем Узурпатора и выгоним его дух в пустые земли, где ему самое место. И наша страна снова станет прекрасной, потому что я царь и прикажу, чтобы так было!

Мемнет поднял на него взгляд и долго всматривался в его лицо. Глаза жреца походили на темные колодцы, бездонные и непроницаемые, а на губах появился намек на улыбку.

— Ничего другого я от тебя и не ожидал, брат, — сказал он.

Царь хотел что-то ответить, но ему помешали звуки снаружи. Он нахмурился и прислушался. Мемнет склонил голову набок и тоже прислушался.

— Кто-то кричит, — заметил он.

— И не один человек, — добавил царь. — Может быть, это Пак-амн ведет своих солдат обратно в лагерь? Они весь вечер тушили пожары в городе.

Верховный иерофант уставился на остатки вина в своем кубке.

— Присматривай за ним, брат, — предупредил он. — Этот человек с каждым днем становится все опаснее.

Акмен-хотеп помотал головой.

— Пак-амн молод и горд, это верно, но разве опасен? — Однако, едва успев это произнести, он вспомнил их стычку перед самым сражением. «Так веди нас. Пока ты жив».

— Он вернул себе часть уважения, утраченного под Зедри, — сказал иерофант. — Кавалеристы славили его имя после битвы.

— И что в этом плохого? — спросил царь, хотя его уже мучили дурные предчувствия.

— Мастер Коня ясно дал всем понять, что он против войны с Узурпатором, — ответил верховный иерофант. — Кто знает, что он сделает, если поймет, что в состоянии повлиять на довольно большую часть армии?

Отдаленные крики с каждой минутой становились все громче. В конце концов царь понял, что больше не в силах это выносить.

— И что ты хочешь, чтоб я сделал, брат? — спросил он, потянувшись за мечом. — Сегодня на поле боя Пак-амн отлично мне послужил. У меня нет оснований его подозревать.

— И не будет, если он не дурак, — отрезал Мемнет. — Пристально следи за ним, это все, о чем я прошу.

Акмен-хотеп сердито посмотрел на жреца.

— Уже то плохо, что нам приходится остерегаться интриг Еретика, — проворчал он. — А теперь ты заставляешь меня сомневаться в чести моих полководцев!

Прежде чем Мемнет успел ответить, царь схватил свой меч и быстро вышел в холодную ночь. Усилием воли постаравшись выкинуть из головы слова брата, он поспешил на звук голосов. Четверо ушебти, стоявших на страже у палатки, окружили его со всех сторон.

Крики далеко разносились в ночном воздухе и раздавались с западной стороны лагеря. Акмен-хотеп ускорил шаг — крики были исполнены тревоги. Люди выбирались из палаток, полуодетые, держа в руках оружие, и исчезали в темноте. Справа от царя что-то мелькнуло. Он повернул голову и увидел двух послушниц Неру. Спотыкаясь, они шли по боковой дорожке, поддерживая под руки третью. Их церемониальные одеяния были в пятнах крови. Пробормотав ругательство, царь побежал.

Приближаясь к краю лагеря, Акмен-хотеп стал натыкаться на группы перепуганных людей, бегущих ему навстречу, — в юбках, испачканных пылью и сажей, с лицами, бледными от страха. Они не замечали царя, пролетая мимо него, как стайки вспугнутых птиц, и хотели только одного — убежать как можно быстрее.

Пять минут спустя царь оказался на краю расползшегося во все стороны лагеря, в самом центре хаоса и смятения. Верховой воин выкрикивал приказы, одновременно пытаясь удержать коня, а небольшая группа воинов отпирала грубо сколоченный загон, в котором содержались взятые в плен варвары. Второй загон, сделанный для пленных из Бел-Алияда, уже открыли, и те растерянно метались по залитой лунным светом равнине.

Акмен-хотеп подбежал к орущему всаднику, в последний момент сообразив, что это Пак-амн.

— Что происходит? — прокричал он Мастеру Коня.

Пак-амн повернулся в седле и, вытаращив глаза, уставился на внезапно появившегося царя.

— Они идут! — хрипло ответил он.

— Что? — растерялся царь и огляделся, пытаясь сообразить, в чем дело. — Кто идет?

Юный полководец посмотрел на толпу мечущихся пленников, выругался и наклонился так низко, что его лицо оказалось всего на несколько дюймов выше царского.

— А кто, по-твоему? — прошипел он. — Жители Бел-Алияда вернулись к жизни, о великий. Они напали на нас, когда мы уходили из города, и убили треть моих людей. Остальные бежали всю дорогу до лагеря, но времени у нас немного. Мертвые воскресают на поле боя и идут сюда прямо сейчас, пока мы тут беседуем.

Акмен-хотепу показалось, что кровь в его жилах превратилась в лед.

— Но в городе нет колдунов, — беспомощно возразил он. — Сухедир аль-Казем поклялся мне в этом!

— Пойди и посмотри на резню, которую они устроили у городских ворот, если не веришь мне! — заорал Пак-амн. — Старики со вспоротыми животами, матери с перерезанными глотками и растоптанные дети. Они вышли из боковых улиц и переулков и разорвали моих людей на куски голыми руками!

Царь уловил язвительную интонацию в голосе полководца и, гневно сверкнув глазами, сказал:

— Даже если так, у нас есть защита. Жрицы Неру…

— Мертвы или умирают, — отрезал Пак-амн. — На них напали из засады, когда они совершали свой обычный обход. Мы слышали конский топот дальше, на севере. Вероятно, легкая кавалерия, вооруженная луками. Святая защита Неру не охраняет от града стрел.

Царь заскрипел зубами, вспомнив послушниц, которых видел чуть раньше, быстро начал обдумывать сложившееся положение, и сердце его упало: он понял, что оказался в западне. Дневное сражение было всего лишь прелюдией, предназначенной для того, чтобы измучить его людей и увеличить численность вражеских войск. Царь глубоко втянул воздух.

— Хорошо, что ты додумался освободить пленников, — тяжело бросил он.

Пак-амн оскалился.

— Если боги так хороши, наши враги сначала отправятся за ними и дадут нам возможность унести отсюда ноги, — прошипел он.

Безжалостность полководца потрясла царя.

— Мы выстроим войско здесь, — сказал царь, — между Бел-Алиядом и лагерем. Может, сумеем найти запасное оружие и раздать его городским полкам…

Совершенно забывшись, Пак-амн злобно уставился на царя.

— Ты рехнулся? — рявкнул он. — Люди измучены, кони выдохлись, а мертвым все равно — они не будут выстраиваться для боя. Они обойдут нас с флангов и накинутся на лагерь, как муравьи.

— И что ты прикажешь мне сделать, Мастер Коня? — угрожающе прорычал Акмен-хотеп.

Пак-амн заморгал и, кажется, понял, что перешел все границы.

— Мы должны бежать, — ответил он более покорным тоном, — прямо сейчас, пока у нас еще есть время. Собери бхагарцев, может, они помогут нам затеряться в песках.

Царь с отвращением скривил губы, но слова юного полководца имели смысл. Если он начнет бой, то опять сыграет на руку врагу. При мысли о таком позорном бегстве царя замутило, но они сделали то, зачем сюда пришли, выполнили свои обязательства перед союзниками. А теперь у них остались обязательства только перед самими собой и перед своим городом.

Группа варваров слева от царя что-то закричала; они показывали на запад и говорили на своем гортанном языке. Акмен-хотеп отошел от коня Пак-амна и всмотрелся в ту сторону.

Сначала ему почудилось, что равнина колышется медленными волнами, подобными тем, что лениво лижут берега реки, но потом глаза царя привыкли к темноте, и он начал различать круглые опущенные головы и поникшие, покрытые лохмотьями плечи, темные под серебристым светом Неру. Толпа неуклюжих существ молча, шаркая и хромая, направлялась к лагерю. Одни размахивали топорами и копьями, другие тянулись к далекой еще добыче голыми окровавленными руками. Жуткая орда находилась меньше чем в миле от лагеря, двигаясь медленно и неумолимо. Акмен-хотеп ощутил их голод так, словно кто-то прижал к его коже холодный клинок.

Люди из городских полков тоже увидели приближающуюся нежить. Некоторые неуверенно окликали их, решив, что это родня пришла заплатить за них выкуп.

Через несколько минут начнется кровавая бойня, и паника распространится по лагерю, как ветер пустыни. Если у них есть хоть один шанс избежать этого, действовать нужно быстро. С тяжелым сердцем царь повернулся к Пак-амну.

— Иди поднимай своих всадников, — приказал он. — Будете нашим арьергардом. Попробуем уйти.

Пак-амн посмотрел на царя долгим взглядом — его темные глаза скрывала тень. Потом коротко кивнул, пришпорил коня и пустил его в галоп. Царь дождался, пока Мастер Коня скроется в лагере, и начал отдавать приказы телохранителям.

— Немедленно поднимайте командиров, — велел он. — Скажите, чтобы собрали свои отряды и забрали все, что смогут унести. Выступаем через пятнадцать минут.

Ушебти поклонились и помчались в темноту. Акмен-хотеп осмотрелся и увидел, что наемники уже исчезли и сломя голову бегут на юг. Воины Бел-Алияда беспорядочной толпой направлялись на запад, окликая тех, кого узнали в приближающейся орде.

Сгорая со стыда, Акмен-хотеп вознес короткую молитву Усириану, прося, чтобы их души легко нашли свой путь в загробной жизни, повернулся и побежал в центр лагеря.

Кхемри, Живой Город, 45 год Птра Сияющего

(—1959 год по имперскому летосчислению)

Истошные вопли перепуганных жертв резко контрастировали с речитативом, эхом отдававшемся в большом тронном зале в глубине Великой пирамиды. Нагаш стоял в тщательно очерченном ритуальном круге недалеко от того места, где неполных двадцати четыре часа назад нашла свою страшную смерть ведьма варваров Друтейра. Кефру неистово трудился, чтобы избавиться от трупов, а потом выбрал на полу место, где можно начертить ритуальный круг. Только осколки каменной головы Асаф и останки под ней напоминали о магической дуэли, состоявшейся тут прошлой ночью.

В жаровнях ярко пылал огонь, над собравшимися аристократами висели клубы благовоний. Присутствовали все сорок соратников Нагаша, две группы по двадцать. Два десятка людей стояли по периметру магического круга и тоже читали заклинания, остальные внимательно следили за будущими жертвами. Большая их часть была рабами, купленными на невольничьем рынке в порту в этот самый день. Остальные — пьяницы и игроки, которым не повезло; они оказались не в том месте не в то время, а мимо как раз проходил кто-нибудь из людей Нагаша. Одурманенные вином, корнем черного лотоса или запахом курившихся благовоний, оказывавшим слабое наркотическое воздействие, они тем не менее сознавали, какая ужасная судьба их ожидает. Нагаш проводил обряд. Его мощный голос усиливался до крещендо, когда схваченная им жертва начинала гореть. Он выпивал их души и вплетал энергию в заклинание, начатое несколько часов назад, — оно подпитывало проклятие чумы, по-прежнему бушевавшей в Кхемри. Тело некроманта под ритуальной мантией было забинтовано от талии до плеч, на щеках виднелись ожоги, оставленные колдовством друкая. Руки, особенно та, которую распорола Друтейра, страшно болели. Нагаш едва мог ими шевелить, уж не говоря о том, чтобы удерживать вырывающихся рабов и вытягивать из них душу. Его радовали только воспоминания о победе над бывшими наставниками и мысль о том, что корона, которой он так долго добивался, уже почти на его голове. Еще неделя, может быть, две, и он будет готов к решающему шагу.

Жертва ослабла, крики перешли в едва слышный скулеж, и тело вспыхнуло шипящим зеленым пламенем. Нагаш почувствовал, как колдовское пламя лизнуло ему руки, и ликующе запрокинул голову — его пронзили жизненные силы этого юноши. Некромант ощутил головокружительный прилив юности и снова подумал, нет ли способа превратить эту энергию в свою.

Нагаш едва почувствовал, как тело раба превратилось в пепел, добавил украденную жизнь к ткани своего проклятия, завершил Заклинание Жатвы и слегка пошатнулся, опьяненный таким количеством силы. По его подсчетам, они уже успели принести в жертву половину ночной добычи.

— Свободны, — сказал он тем, кто стоял вокруг него. — Идите и пришлите мне остальных. — И поманил к себе Кефру, ждавшего в тени возвышения. — Вина, — приказал Нагаш.

Слуга подошел с небольшим кувшином и кубком чеканного золота. Нагаш вырвал кувшин из рук Кефру и поднес его к губам. Он пил жадно, заливая жгучую жажду.

— Уже лучше, — произнес некромант хрипло, возвращая кувшин слуге.

Тот выпал из дрожащих пальцев Кефру и разбился о камни. Вино смешалось с пеплом, оставшимся от жертв.

— Неуклюжий болван! — рявкнул Нагаш. — Промокни это немедленно! Выпей! Если из-за твоей небрежности смажутся ритуальные надписи… — Некромант замолчал, внезапно заметив выражение немого ужаса на лице молодого жреца, и дернул его за ухо. — Ты услышал хоть слово из сказанного?

Землистое лицо Кефру побледнело. Трясущимся пальцем он показал на клубок воющих жертв.

— Девушка вон там, — пробормотал он. — Юная. С золотым браслетом на руке.

Нагаш раздраженно нахмурился, всматриваясь в толпу несчастных, и через миг обнаружил среди них ту, о ком говорил жрец. Очень юная, гибкая и сильная, глаза с экзотическим оттенком. За такую на рынке могут заплатить слиток серебра ее веса.

— Ну и что с ней такое, будь ты проклят? — прорычал он.

— Она не рабыня, — ответил Кефру глухим от страха голосом. — Разве ты не видишь? Она ламийка. Я встречал ее раньше. Это одна из личных служанок царицы!

Нагаш помедлил.

— Наверняка нет, — произнес он, внимательнее вглядываясь в девушку. — Может, ее схватили во время налета на караван из Ливары или даже Махрака.

— Нет! — простонал Кефру. — Я видел ее во дворце! Какую рабыню выставят на продажу, не сняв с руки золотой браслет? — Забывшись, жрец схватил Нагаша за левую руку. — Я все время, тебя об этом предупреждал! Кто-нибудь, Шепсу-хур или Архан, окончательно обленился и повел себя беспечно! Схватил первую же, кто привлек его внимание, и теперь мы пропали! Царица не успокоится, пока не выяснит, куда делась ее служанка!

Нагаш стряхнул с себя руку Кефру и нетерпеливым жестом подозвал вторую группу аристократов, в которую, что интересно, входили и Шепсу-хур, и Архан.

— Быстро! — рявкнул он. — Давайте ее первой, ту, юную, с золотым браслетом на руке. Сейчас же!

Кефру в ужасе широко распахнул глаза.

— Но ты же не собираешься ее убивать? — спросил он.

Некромант сжал кулаки.

— А что ты думаешь, мы отошлем ее обратно во дворец после всего, что она тут видела? — прошипел он. — Соберись с мужеством, если у тебя от него хоть что-то осталось! Мы уже почти закончили. Еще неделя, от силы две, и все это не будет иметь никакого значения!

К удивлению Нагаша, Кефру отказался повиноваться.

— Ты не можешь этого сделать! — закричал он. — Я не…

Но прежде, чем он успел произнести еще хоть слово, с южной стороны тронного зала раздался свирепый окрик, а вслед за ним — удивленные и испуганные голоса сподвижников Нагаша. Толпа, стоявшая вдоль южной стены зала, словно отпрянула от яркого золотистого сияния, вспыхнувшего между двумя колоннами в самом центре помещения. Нагаш увидел во главе второй группы аристократов Архана, тащившего за руку юную служанку. Тот глянул направо и в ужасе побледнел. Всхлипывая от облегчения, девушка вырвалась и помчалась к сиянию.

Нагаш резко повернулся, кинулся к возвышению и быстро поднялся по разбитым каменным ступеням, чтобы увидеть всю мечущуюся в панике толпу. И тут же понял, что смотрит прямо в разгневанные глаза своего брата Тхутепа. Молодой царь был одет так, словно собрался на войну: бронзовая пластина на груди и плетеные кожаные перевязи на ногах и руках. В правой руке он держал сверкающий хопеш, а на голову надел золотой венец Сеттры. Тхутепа окружала дюжина его ушебти. Именно от них исходил яркий золотистый свет Птра, разгонявший жуткие тени тронного зала. Преданные тоже были в доспехах и с оружием, а на их красивых лицах застыла праведная ярость. В защитном кольце телохранителей, чуть позади царя, стояла, как всегда с царственной осанкой, Хапшур, верховная жрица Неру, сжимая в руке свой изящный посох и гневно глядя на суматоху вокруг. Слева от царя опустилась на колени юная служанка царицы, прижавшись лбом к каменным плитам пола.

Тхутеп заметил брата, и лицо его исказилось от ярости, смешанной со скорбью.

— Газид пытался предупредить меня насчет тебя, — сказал он Нагашу, и его властный голос прорезал шум в тронном зале, как ножом. — Он говорил, что ты представляешь опасность, и не только для меня, но и для Кхемри. И, боги, теперь я вижу, что все это время он был прав!

Нагаш холодно улыбнулся царю.

— Это ты источник всех бед, брат. Ты всегда был чересчур сентиментален, слишком боялся обидеть тех, кто тебя окружает. Хотел, чтобы тебя любили, — презрительно фыркнул он, — а если царь хочет править, его должны бояться!

Некромант широко раскинул руки, жестом обведя весь зал.

— Никто в Неехаре не боится тебя, брат, и меньше всех — я.

— Святотатец! — вскричала Хапшур, потрясая посохом. — Ты оскорбляешь богов, ты предал свой жреческий сан! Настал час расплаты!

Тхутеп направил свой меч на Нагаша и произнес:

— Бежать некуда, брат. Городская стража уже окружила пирамиду, и нам известны все выходы из нее. Именем Птра, Великого Отца, ты и твои приспешники арестованы. Завтра утром, когда взойдет солнце, вы предстанете перед судом и ответите за все свои преступления на храмовой площади Кхемри. И слуги богов вынесут вам приговор.

Среди соратников Нагаша послышались стоны отчаяния, но некромант ощутил только прилив ледяной ярости.

— Так ты хочешь расплаты, брат? — спросил он. — Да будет так.

Он вскинул руку и прокричал длинное заклинание, выпустив целый поток обжигающих, раскаленных стрел, пролетевших над головами его сподвижников и разорвавших на части Хапшур. Верховная жрица испустила всего один отчаянный вопль, когда ее тело раздирали на мелкие кусочки колдовские зубы. Тхутепа и его телохранителей залило фонтаном крови и ошметками мяса.

— Уничтожить их! — приказал Нагаш.

После такой демонстрации силы его приспешники не колебались ни мгновения. Они вытащили мечи и кинжалы и со всех сторон устремились на телохранителей царя, но, несмотря на то что люди Нагаша значительно превосходили их числом, они не могли победить сияющих ушебти. Наделенные сверхчеловеческой быстротой и силой, не говоря уже о боевом искусстве, юные преданные встретили аристократов мощным ликующим криком, и началась страшная битва.

Несмотря на юность и относительную неопытность, ушебти поражали своим мастерством и свирепостью. Аристократы падали, как скошенная пшеница, прежде чем успевали нанести хоть один удар, бой мог закончиться в считаные мгновения.

Нагаш прошипел Заклинание Жатвы и выпил всю жизненную энергию своих павших сподвижников. Чувствуя, как в его жилах кипит сила их душ, он снова вскинул руки и начал выкрикивать одно заклинание за другим. Стрелы летели в темноту, в плотный круг телохранителей, и каждая находила свою цель, с легкостью пронзая доспехи преданных и разрывая плоть и мышцы под ними. Ушебти шатались под ударами, но продолжали сражаться, верные клятве, данной Птра.

Приспешники некроманта сделались более осторожными, сосредоточив усилия на раненых телохранителях. Один из ушебти пошатнулся, когда стрела Нагаша впилась ему в правую щеку. Воспользовавшись этим, один из аристократов метнулся вперед и погрузил меч в горло телохранителя. Преданный упал, но его меч успел взлететь вверх и разрубить напавшего пополам. Оба испустили дух одновременно.

Нагаш выпивал души умирающих и продолжал направлять в преданных потоки смертельной магии. Когда ушебти устремились вперед, пытаясь за спинами людей Нагаша защититься от его заклинаний, он распахнул у них под ногами ямы тьмы. Они бросились назад, на надежный пол, и тогда он метнул в них обжигающее черное пламя. Ушебти приходилось обороняться не только от Нагаша; Архан и несколько наиболее успешных в магии приспешников присоединились к нему. Они метали острые стрелы в осажденных ушебти, поражали их с неожиданных сторон и тем самым давали шанс своим соратникам. Тхутеп все это время не сходил с места, криками поддерживая своих телохранителей. Он несколько раз попытался присоединиться к битве, но преданные отталкивали его назад. Их отвагой и верностью оставалось только восхищаться, но один за другим они погибали. Через несколько минут после начала сражения последний ушебти упал, вонзив меч в грудь одного из людей Нагаша.

Оставшиеся в живых аристократы перебрались через тела своих погибших товарищей и, как шакалы, окружили царя. Тхутеп гневно взглянул на прихвостней некроманта и поднял меч. Поддавшись порыву, он опустил глаза на девушку, скорчившуюся у его ног, и быстро что-то пробормотал. Стремительная, как лань, она вскочила на ноги, кинулась в темноту позади Тхутепа и помчалась к свободе. Это был последний свободный поступок, совершенный Тхутепом. Нагаш произнес властное заклинание, опутавшее сознание Тхутепа. Царь замер на месте, его лицо застыло в ужасе — он понял, что Нагаш сковал его волю и навязал ему свою.

Прихвостни некроманта, увидев, как переменился царь, опустили мечи. Многие отходили, измученные, довольные тем, что сражение закончилось. Царя и его павших телохранителей окружали изуродованные окровавленные трупы. Больше половины людей Нагаша погибли. Выжившие считали, что им крупно повезло.

Нагаш спустился с возвышения, по-прежнему удерживая брата на месте с помощью своего колдовства и чудовищной воли. Он подошел к Тхутепу, и его холодные черты засветились торжеством. Некромант стоял перед Тхутепом, и глаза его пылали. Нарочито медленно он протянул руку и снял с брата царский венец. Тхутеп задрожал от бешенства, но он не мог заставить свои мускулы повиноваться. Некромант улыбнулся.

— Ну давай, — произнес он, — убей меня. Ты все еще держишь меч. Тебе нужно только желание, чтобы им воспользоваться. — Он неторопливо надел венец Сеттры себе на голову, протянул руку и взял Тхутепа за запястье. — Давай. Позволь тебе помочь.

Нагаш поднял руку Тхутепа с мечом и приставил кривой клинок хопеша к своему горлу.

— Вот. Всего-то и нужно слегка повернуть запястье, и вспорешь артерию. Что может быть проще? Давай. Я не буду тебе мешать.

Тхутеп дрожал всем телом. Глаза широко распахнулись и не моргали, лицо побагровело от усилия. По щеке покатилась одинокая слеза. Хопеш не шевельнулся.

Нагаш презрительно фыркнул.

— Как трогательно, — бросил он и отвернулся. — Хватайте его и идите за мной.

В тот же миг путы, сковывавшие царя, исчезли. Тхутеп, все еще пытавшийся с ними справиться, не удержался и упал на руки приспешников Нагаша. Меч у него вырвали, руки заломили за спину и потащили вслед за Нагашем из тронного зала. Царь беспомощно обмяк и сопротивляться уже не мог.

Фонтаны Вечной Жизни, 63 год Птра Сияющего

(—1744 год по имперскому летосчислению)

Пока армия готовилась к сражению, жрецы всю ночь были заняты. Послушницы Неру по периметру обходили большой лагерь союзных войск, поднимали глаза к своей богине и оглашали прохладную ночь пением, чтоб не подпускать к лагерю духов пустых земель. Вокруг костров звенели по бронзе молотки — воины чинили колесницы или боевое снаряжение. Работая, они молились. Кто-то взывал к Птра с просьбой обратить противника в бегство, кто-то молил могущественного Гехеба даровать силу, чтобы победить врага, кто-то обращался к пепельнолицему Джафу, богу смерти, прося, чтобы удары были точными и уверенными. Шум огромного войска смешивался с мычанием быков и блеянием коз, которых жрецы выводили из загонов и тащили к окровавленному алтарю в центре лагеря. Шум перекатывался над песками, как беспокойное дыхание огромного зверя.

Армия Узурпатора ждала всего в каких-то трех милях отсюда, за гребнями барханов и широкой каменистой равниной. Среди сотен темных палаток горели небольшие костерки, да время от времени до ушей союзнических часовых доносилось беспокойное конское ржание, но в остальном вражеский лагерь был безмолвен.

В центре своего лагеря, окруженный двумя десятками бдительных ушебти, Акмен-хотеп выслушивал сообщения лазутчиков и обдумывал план сражения. И еще долго после того, как царь отправил своих военачальников спать, сам он сидел на табурете и размышлял над разложенной перед ним большой картой, изучая позиции своих и вражеских войск. Время от времени полководец Экреб вставал с табурета у входа в большую палатку и наполнял царский кубок смесью травяного отвара и разбавленного водой вина. В дальнем конце главного помещения палатки, на пыльной кушетке, дремал царь Ливары. Когда Хекменукеп всхрапывал, опустив подбородок на узкую грудь, свитки папируса, лежавшие у него на коленях, слегка колыхались.

За два часа до рассвета рабы встали с холодной земли и начали готовить завтрак. Миски с кашей передавались тысячам угрюмолицых воинов, а еще каждому доставался кусок пресного хлеба величиной с ладонь и единственная чашка воды. Аристократы в своих палатках могли позволить себе хлеб и оливы, козий сыр и водоплавающую дичь. Зато тратить воду, чтобы разбавить вино, они не могли, и оно было густым и вязким.

За полчаса до того, как взошло солнце, а небо на востоке просветлело, армия начала строиться. Лошади с грохотом проносились по узким дорожкам — цари отдавали первые приказы. Головные колонн выкрикивали команды своим отрядам, выгоняли воинов из палаток и выстраивали в шеренги. В северо-восточной части лагеря загрохотал гром и бешено засвистела бьющая вверх струя пара; разетрийские кони взвивались на дыбы и в страхе били ногами — там заводили ливарские боевые машины. Шесть громадных фигур медленно поднимались в светлеющее небо. Когда они прикасались друг к другу, их тяжелые доспехи скрипели и стонали.

Земля содрогнулась, когда великаны неуклюже выпрямились. Их вырезанные из дерева и украшенные полированной медью морды были изготовлены в угоду богам: рычащая морда волкодава в честь Гехеба; хитрый загадочный шакал, любимый Джафом; надменный жестокий сокол Пхакта. Воины Разетры и Ливары с благоговейным ужасом смотрели, как эти механизмы подняли громадные каменные булавы и сделали первые шаги к полю боя. Многие обратили внимание, что боевых скорпионов нигде не видно. Как и их покровитель Сокт, хитроумные машины тайно ускользнули ночью, оставив за собой только горки обожженного песка.

В ответ на передвижение боевых машин послышался рев в юго-восточной части лагеря — живые боевые машины разетрийской армии подняли свои бронированные морды, словно кидая вызов далеким гигантам. Громовые ящеры были созданиями массивными, горбатыми, с лапами толщиной в три ствола и мощными хвостами с наростом на конце, напоминающие булавы. Ранним прохладным утром звери были вялыми, несмотря на то что спали на песке, согретом теплом нескольких десятков костров. Их укротители, худощавые и проворные люди-ящеры из южных джунглей, заставляли их подняться, тыкая длинными, похожими на копья палками, и забирались в паланкины из дерева и холста, установленные на бронированных спинах зверей. Люди-ящеры, толпившиеся вокруг здоровенных родичей, переговаривались на своем шипящем, щелкающем языке. Некоторые бахвалились окровавленными черепами, завоеванными во вчерашнем сражении, и приглашали сотоварищей попробовать трофеи на вкус, лизнуть их темными раздвоенными языками.

И едва первые лучи солнца показались из-за горизонта, из центра лагеря послышалось пение множества рогов, и пехота тронулась с места. Передовая линия боевых порядков, двадцать тысяч человек, разделенных на десять полков, растянулась почти на пять миль с севера на юг. Наступали под бдительными взглядами командиров-аристократов; грозные окрики предводителей колонн тоже подгоняли воинов. Кавалерия двигалась следом за ними: восемь тысяч легких кавалеристов, пять тысяч тяжелых и две тысячи колесниц — да еще в придачу двадцать тысяч резерва и вспомогательных войск. Позади них, вздымая густые клубы пыли, двигались огромные боевые машины Ливары и ревущие громовые ящеры Разетры, а самой последней шла разноцветная процессия жрецов: слуги Птра и Гехеба, Пхакта и Неру и даже жрецы Тахота-Ученого в сверкающих одеяниях из меди и стекла.

Армия Востока маршировала к месту сражения, и восходящее солнце светило им в спины, а ночные тени отступали перед ними.

Великая пустыня, 63 год Птра Сияющего

(—1744 год по имперскому летосчислению)

Всадники-скелеты атаковали снова прямо перед рассветом. Они хлынули вниз, к отступающей армии, и кроваво-красное солнце светило им в спину. Высохшие до костей кони и их всадники словно скользили по песку. От их тел, прокаленных зноем пустыни, не осталось ничего, кроме лохмотьев кожи, костей и сухожилий, и все вместе они вряд ли весили больше, чем один живой человек. Воины во главе колонны едва успели прокричать предупреждение, как первые стрелы взвились в воздух.

Вопли и конское ржание в голове войска вывели Акмен-хотепа из ступора. Он и выжившие остатки армии шли с полуночи, уходя все глубже и глубже в пустыню после кошмара у Бел-Алияда. Вражеская кавалерия изводила их всю дорогу, пролетая сквозь беспорядочную колонну и оставляя после себя убитых и раненых. Всадники-мертвецы, числом около тридцати, не могли причинить большого урона, но недостаток численности с лихвой покрывался их неутомимой, полной ненависти решимостью. Боясь, что их догонят мстительные мертвецы Бел-Алияда, Акмен-хотеп не разрешал войску останавливаться, и они шли всю ночь и весь знойный день. А теперь, спотыкаясь, шатаясь, как пьяные, они брели через пески, начиная бредить от изнеможения и безжалостного солнца.

Царь поднял голову, услышав шум в голове колонны.

— Щиты! — хрипло выкрикнул он, заметив первых вражеских всадников.

Конь-скелет мчался галопом. Сквозь дыры в его шкуре Акмен-хотеп видел, как двигаются его кости, слышал, как негромко шлепают растрескавшиеся копыта по песку. С побелевшего черепа всадника свисали ленты похожей на пергамент кожи, развеваясь на ветру, как чудовищные вымпелы. Скелет скакал вдоль колонны, держа наготове изогнутый роговый лук. Проносясь мимо одной из уцелевших колесниц, он натянул тетиву и спустил стрелу. Раздался леденящий кровь крик, и одна из лошадей рухнула на землю.

Ругаясь пересохшими губами, спотыкаясь, Акмен-хотеп направился к скачущему галопом всаднику. Вокруг послышались крики, но царь не обратил на них никакого внимания. Все, что сейчас имело значение, — это необходимость остановить проклятое чудовище, пока оно не убило еще одну лошадь. Взревев от ярости и досады, Акмен-хотеп поднял свой тяжелый хопеш и замахнулся, но всадник-скелет был еще далеко. Он проскакал мимо, натягивая тетиву для следующей жертвы.

— Я здесь! — прокричал Акмен-хотеп удаляющемуся всаднику. — Вернись и сразись со мной, дрянь! Убей царя Ка-Сабара, если осмелишься…

Тут чья-то мощная рука схватила его сзади за шею и подняла вверх, словно он был беспомощным ребенком. В воздухе просвистело оружие. Акмен-хотеп учуял пыльный запах кожи и костей и услышал ужасный треск. Что-то острое ударило его в щеку. Он увидел разлетевшийся на кусочки скелет коня и его всадника, рухнувших перед ним на песок.

— Осторожнее, о великий, — пророкотал возле уха царя низкий голос Хашепры, верховного жреца Гехеба. Огромный жрец скользнул в сторону, держа молот наготове, и потащил Акмен-хотепа за собой. — Преодолей себя, если не хочешь, чтобы твои люди лишились последней надежды. Мы и так в крайне тяжелом положении.

Акмен-хотеп с трудом справлялся с ревом бессильной ярости, рождавшимся в груди. Мимо проскакал еще один вражеский всадник, из его тела торчали стрелы. Это существо вырвало из груди одну из стрел, наложило ее на свою тетиву и выстрелило в живую лошадь. Странное, почти абсурдное зрелище наполнило царя отчаянием и безысходностью.

— Во имя всех богов, как нам сражаться с этими тварями? — хрипло прошептал он. — Каждый, кого мы убиваем, воскресает. Каждый соплеменник, которого мы теряем, обращает свои мертвые руки против нас. — Он с усилием встал на ноги и вырвался из хватки Хашепры. — И на место каждого чудовища, которого мы убиваем, встает сразу десять. — Он повернулся к иерофанту. — Скажи мне, жрец, как можно победить врага, если он неисчислим, как песок в пустыне?

Верховный жрец Гехеба долго смотрел в глаза царю, и Акмен-хотеп увидел на лице жреца отражение собственного отчаяния.

— Одни боги знают, — произнес он наконец и отвернулся. — Возвращайся в колесницу, о великий. Скоро станет темно, а мы многое должны обсудить.

Акмен-хотеп смотрел в спину жрецу, устало тащившемуся к колесницам, стоявшим в какой-то дюжине ярдов от них. При виде безрадостных глаз Хашепры его пронизало холодом до костей.

— Боги знают, — сказал Акмен-хотеп, пытаясь почерпнуть силу в этих словах. — Боги знают.

Словно в оцепенении, царь уселся в колесницу Хашепры. Во время отступления боевые машины использовались как обычные повозки, чтобы погрузить в них припасы, которые удалось захватить из лагеря, а также обеспечить транспортом раненых и знать. Среди мешков с зерном и кувшинов с водой в царской колеснице беспокойно зашевелились двое. Калифру, верховную жрицу Неру, устроили среди груза как можно удобнее. Из ее левого плеча торчал обломок стрелы, и лицо ее во сне было измученным и пылало. Рядом с ней сидел Мемнет, его лоб заливал пот. Толстый жрец прикладывал ко лбу Калифры мокрую тряпку.

— Мы должны остановиться, — сказал Мемнет. — Люди и животные измучены сверх всякой меры. Если мы будем идти дальше, то убьем людей больше, чем это удастся врагу.

— Если мы остановимся, враг нападет в полную свою силу, — устало возразил царь. — Они нас просто задавят.

— Мы же не знаем, есть ли там еще кто-нибудь, кроме этих проклятых всадников, — сказал Хашепра. — О великий, рано или поздно нам придется остановиться. Лучше сейчас, пока у нас еще есть силы оборонять лагерь.

— Кроме того, нужно посчитать людей и посмотреть, сколько их осталось, — заметил Мемнет. — И сколько осталось провизии.

— И поговорить с бхагарцами, — продолжал Хашепра. — Необходимо как можно скорее отыскать тайник с провиантом или оазис.

— Хорошо, хорошо, — сдаваясь, вскинул руку Акмен-хотеп. — Разобьем лагерь здесь и пойдем дальше завтра, до первых лучей солнца. Передайте людям.

Похоже, с принятием решения силы окончательно оставили царя. Ноги словно налились свинцом, и он хотел только одного — заползти в сомнительную тень под колесницей и уснуть. Хашепра начал отдавать приказы гонцам, и тут от конца колонны послышался топот копыт.

Акмен-хотеп резко повернулся, решив, что конники Нагаша вернулись и сейчас снова нанесут удар, но, едва вскинув меч, царь заметил, что и конь, и всадник из плоти и крови, а не из кожи и костей. Он приблизился, и Акмен-хотеп увидел, что это не кто иной, как Пак-амн, и тут царь сообразил, что не видел Мастера Коня после вчерашнего нападения.

— Где ты был? — спросил он, как только юный аристократ осадил своего измученного коня возле колесницы.

На лице Пак-амна мелькнуло раздражение.

— Организовывал арьергард и оценивал наше положение, — отрывисто сказал он. — Думал, тебе захочется узнать, в каком состоянии наше войско, о великий.

Хашепра ощетинился, услышав высокомерный тон молодого аристократа, но Акмен-хотеп жестом остановил его.

— Что ж, докладывай, — приказал он Мастеру Коня.

— У нас осталось две тысячи и пять сотен людей, чуть больше или чуть меньше, — начал Пак-амн. — Примерно треть из них ранены, кто тяжелее, кто легче. Примерно четверть воинов покинули лагерь, захватив в поясных сумках припасов на пару дней. — Пак-амн качнул головой в сторону колесниц. — Надеюсь, вам с обозом повезло больше.

— Это еще нужно проверить, — отозвался Акмен-хотеп. — А что там с бхагарцами?

Лицо Пак-амна помрачнело.

— Уж не знаю, что это — воля богов или так задумал сам Нагаш, но этой ночью бхагарцы пострадали больше всех. Кое-кто клянется, что всадники-скелеты сворачивали с пути, чтобы убивать разбойников пустыни. Из сотни, что вышли с нами из Ка-Сабара, осталось меньше двадцати. — Он пожал плечами. — Возможно, если бы у них имелись мечи, они сумели бы защититься.

Лицо Хашепры потемнело от ярости.

— Самое время вбить в тебя правила приличия, мальчишка, — негромко произнес он.

— Довольно, о святейший, — остановил его Акмен-хотеп. — Вспомни, что ты говорил насчет того, чтобы быть примером для других. Этим поведением Мастер Коня не оскорбляет никого, кроме своих предков.

Пак-амн саркастически фыркнул.

— При чем здесь предки? — сказал он. — Я просто говорю правду. И если царь недостаточно силен, чтобы ее выслушать, значит, он просто не истинный царь.

— Есть правда, а есть подстрекательство к мятежу, — вмешался Мемнет. — Царь вправе казнить тебя за такие речи, Пак-амн.

Мастер Коня злобно взглянул на верховного иерофанта и сказал:

— Я могу назвать не меньше тысячи людей, не согласных с тобой, жрец.

Акмен-хотеп оцепенел. В его голове пронеслось предупреждение Мемнета: «Кто знает, что он сделает, если поймет, что в состоянии повлиять на довольно большую часть армии?»

Стоит сказать слово, и Хашепра убьет юного полководца одним ударом своего молота. И когда приказ был готов сорваться с его уст, Пак-амн повернулся к нему и произнес:

— Прости меня, о великий. Я, как и ты, очень устал и издерган. Но я счастлив сказать, что еще не все потеряно.

— Это как же? — осведомился царь.

— Я поговорил с уцелевшими бхагарцами, — ответил полководец. — Они знают о тайнике с провиантом в дне конного пути отсюда.

— День конного пути — это два или даже больше дней пешком, — возразил Хашепра. — Половина войска погибнет, пока мы доберемся туда.

Пак-амн кивнул.

— Да, если мы не разгрузим колесницы и не отправим их вперед, чтобы забрать продовольствие, — сказал он. — Я могу взять уцелевших бхагарцев в проводники и отобрать еще несколько сотен надежных воинов. А через день вы с остальным войском встретите нас на полпути назад. Это будет непросто, но возможно.

Акмен-хотеп молчал, потирая засыпанные песком глаза. Он пытался вникнуть в план полководца. Звучит разумно… если бы он мог доверять Мастеру Коня. Но можно ли рисковать, отсылая от себя колесницы и проводников, отдавая их под командование Пак-амна? Даже если он назначит командовать экспедицией кого-нибудь другого, откуда ему знать, что этот человек не сторонник Пак-амна? И тогда Мастер Коня может ночью ускользнуть и спокойно вернуться в Ка-Сабар, оставив войско на произвол судьбы.

Царь вопросительно посмотрел на брата. Мемнет промолчал, но взгляд темных глаз был очень красноречивым. Акмен-хотеп вздохнул и покачал головой.

— Мы не можем рисковать ни колесницами, ни проводниками, — сказал он. — Распределим свои припасы и направимся к оазису все вместе.

Пак-амн широко распахнул глаза, услышав решение царя, и гневно стиснул зубы.

— Да будет так, — сдержанно произнес он. — Но в результате люди просто бессмысленно погибнут. Ты пожалеешь о своем решении, Акмен-хотеп, помяни мое слово.

Полководец резко повернулся и быстро направился к своему коню. Акмен-хотеп смотрел ему в спину, обдумывая, следует ли арестовать Пак-амна. Сможет ли его арест предотвратить мятеж или, наоборот, спровоцирует его?

Следующее, что он помнил, — это то, как Хашепра осторожно тряс его за плечо.

— Так что будем делать, о великий? — спрашивал жрец.

Акмен-хотеп встряхнулся, словно пробуждаясь ото сна.

Конь Пак-амна скакал уже довольно далеко, направляясь в хвост колонны.

— Разбивайте лагерь, — хмуро бросил царь. — Потом выберешь самых надежных людей, и пусть они займутся распределением провизии. И отправь посыльных на поиски слуг Неру. Нам потребуется защита для лагеря, потому что уже темнеет.

Хашепра кивнул.

— А потом? — спросил он.

Царь пожал плечами.

— Потом попробуем пережить ночь, — глухо произнес он.

Кхемри, Живой Город, 46 год Уалатпа Терпеливого

(—1950 год по имперскому летосчислению)

Царь-жрец Кхемри скрестил руки на груди и нахмурился, глядя на большой лист пергамента с картой, развернутый на столе.

— Где они сейчас? — спросил Нагаш визиря.

Архан Черный быстро обошел длинный стол и встал рядом с царем. Он сверился со своими записями, нацарапанными на клочке пергамента, и провел пальцем вдоль линии Большого торгового тракта к западу от Кхемри.

— Согласно последним сообщениям наших лазутчиков, армия Зандри сейчас здесь, — сообщил он, показав на точку примерно в неделе пешего марша от Живого Города.

Полдюжины аристократов, в том числе жестокий Раамкет и изможденного вида Шепсу-хур, подались к столу, чтобы как следует расслышать Архана. Библиотека занимала целое крыло во дворце. В молодости Нагаш провел немало времени, изучая древние свитки. Теперь, став царем, он превратил это большое помещение в свой кабинет, где и занимался государственными делами.

Хотя уже давно наступил вечер, в комнате было много писцов, гонцов и замученного вида рабов; все они занимались своими делами под неодобрительным взором старшего служащего библиотеки. Это продолжалось уже много дней — с тех пор, как во дворец прибыл купец-бхагарец, продавший важную новость: царь Зандри Некумет собрал войско и готовится освободить Живой Город от Нагаша Узурпатора. Впервые за последние восемнадцать лет Кхемри оказался на военном положении.

Новость о грядущем нападении не стала большим сюрпризом. Собственно, Нагаш ожидал чего-то подобного и делал необходимые приготовления. Известие о падении Тхутепа пронеслось по Неехаре, как буря, вызвав негодование во дворцах других городов-государств.

Претило не столько низвержение Тхутепа, ибо молодого царя повсеместно считали наивным дурачком, сколько тот факт, что Нагаш нарушил Соглашение с богами, заявив о своих правах на корону. Его жизнь, как перворожденного, принадлежала богам, и своим поступком он создал опасный прецедент, с которым остальные цари мириться не хотели. Хуже того, Нагаш запретил Неферем, жене Тхутепа, присоединиться к мужу в загробной жизни, как того требовал обычай, тем самым поставив под угрозу Соглашение и нанеся богам жестокое оскорбление.

Нагаш потерял счет разгневанным делегациям из священного города Махрака, требовавшим от него немедленно отречься от престола в пользу сына Тхутепа.

Тем временем, как он подозревал, Жреческий совет отправлял посланников в другие города, надеясь собрать армию и силой сместить его. Однако до сих пор цари Неехары предпочитали тянуть время в надежде, что боги (или, что более вероятно, возмущенное население Кхемри) вмешаются и уберегут их от затрат на дорогую военную кампанию.

Целых девять лет боги, как это ни странно, молчали, а народ Кхемри принял правление Нагаша покорно. Его приход к власти ознаменовался окончанием чумы и возвестил начало эпохи покоя и стабильности. Царь пополнил ряды аристократов, возвысив выдающихся купцов, и подавил преступность с помощью тайных соглашений, заключенных с городскими преступными элементами. Инакомыслящих вычисляли очень быстро, и с ними разбирались агенты Раамкета, дав царю возможность заниматься другими делами.

Нагаш с самого начала знал, что это всего лишь вопрос времени. Рано или поздно царь Некумет почувствует себя достаточно сильным, чтобы выступить против Кхемри. И сейчас настал час проверить, что дали труды прошедших лет.

— Что нам известно о его армии? — вопросил царь.

Архан снова сверился со своими записями:

— Наши лазутчики сообщают, что у него восемь тысяч пехотинцев, смешанные отряды копейщиков и варваров, а также две тысячи лучников и пятнадцать сотен колесниц.

Аристократы обменялись взглядами и беспокойно зашептались. Армия Зандри почти в два раза превосходила числом армию Кхемри. Нагаш задумчиво покивал.

— Царь Некумет собрал идеальное войско для того, чтобы сразиться с нами, — сказал он. — Очевидно, шпионы превосходно информируют своего царя. — И взглянул на Раамкета. — Что насчет наших войск?

— Последние полки копейщиков и лучников покинули город в середине дня, как ты и приказал, — ответил тот. — Легкая кавалерия и колесницы заканчивают последние приготовления сейчас, пока мы разговариваем.

Нагаш коротко кивнул и повернулся к Шепсу-хуру.

— Что с твоими войсками? — спросил он.

Красивый аристократ высокомерно усмехнулся.

— Все готово, — беспечно бросил он. — Можем выступить в любую минуту, о великий.

Нагаш еще какое-то время всматривался в карту, а потом удовлетворенно кивнул.

— Значит, и обсуждать больше нечего, — сказал он. — Кавалерия выступает через два часа, как запланировано. Шепсу-хур, ты покинешь Кхемри через час после полуночи. Встретимся здесь, — добавил царь, показывая на точку на берегу Реки Жизни, — на рассвете.

Шепсу-хур поклонился царю, и остальные аристократы восприняли это как сигнал расходиться. Архан быстро свернул карту Неехары, торопливо поклонился и вышел. Два часа для подготовки — это очень мало. Нагаш тут же выкинул все из головы и вернулся к книгам и пергаментам, до того прикрытым картой. Книги и свитки лежали на листе с планом величественной пирамиды. Предполагалось, что в ней будет более десяти уровней с тщательно обустроенными помещениями, больше половины — глубоко под землей. На полях плана размещались точные измерения и списки материалов, требующихся для возведения пирамиды: несколько тонн черного мрамора, сотни фунтов серебра и множество кувшинов драгоценных камней.

Одни лишь затраты на строительные материалы разорят все крупные города Неехары. И все же, с точки зрения Нагаша, каждая мелочь здесь была жизненно важной. Он основывался на знаниях, полученных от друкаев, и на собственных опытах последних полутора десятков лет, и понимал, что именно это необходимо для того, чтобы привлечь ветры черной магии в Неехару и сохранить их силу.

Но его заботила не стоимость сооружения. Пугало время, которое потребуется, чтобы возвести такую громадную конструкцию. Царь обвел пальцем ряд цифр на полях, снова приходя к тому же неизбежному заключению: от двухсот до двухсот пятидесяти лет.

Нагаш прижал ладони к столу и снова перепроверил подсчеты, пытаясь найти способ воплотить грандиозный проект за срок меньший, чем одна человеческая жизнь, и так сосредоточился на этом, что прошло несколько долгих минут, прежде чем понял, что в библиотеке стало совершенно тихо.

Нахмурившись, он поднял глаза и увидел Неферем и ее свиту, стоявших в центре помещения. Дочь Солнца была в царском наряде, включая церемониальный венец и тяжелое золотое солнце с лучами, полагавшееся царице Кхемри. Зеленые глаза она подвела углем, а губы слегка припудрила толченым жемчугом, но все эти ухищрения выглядели дешево в сравнении с природной красотой Неферем. Даже ледяной презрительный взгляд, устремленный на царя, не портил ее потрясающую внешность.

Все в библиотеке: рабы, ученые, даже вечно всем недовольные библиотекари — упали на колени и склонили головы.

— Оставьте нас, — приказал Нагаш, и все присутствовавшие торопливо выскочили за дверь.

Царь оценивающе посмотрел на Неферем. Прошло почти двадцать лет, она полностью расцвела, превратившись в ту легендарную красавицу, какой боги ее задумали, и Нагаш против своей воли еще острее ощутил силу желания.

— Я вижу, ты наконец-то сняла эти проклятые траурные одежды, — заметил он. — И снова выглядишь царицей. Значит ли это, что ты передумала?

Неферем проигнорировала вопрос.

— Я хочу видеть моего сына, — произнесла она. Ее голос с годами сделался ниже, огрубев от горьких рыданий.

— Это исключено, — холодно ответствовал Нагаш.

— Ты берешь Сухета с собой на войну, — сказала царица, и голос ее задрожал от гнева. — Он же еще ребенок, ты, бездушное чудовище.

— Мне прекрасно известен возраст Сухета, — пожал плечами царь. — Поверь, я бы с радостью не брал его, потому что во время очень тяжелой кампании он будет только обузой, но ты не оставляешь мне выбора. Как иначе я могу быть уверен, что ты не натворишь глупостей, пока меня здесь нет?

В глазах Неферем заблестели слезы. Она их проглотила и заговорила с большим достоинством:

— Мое место рядом с моим супругом. И ты знаешь это лучше всех прочих.

— Со временем ты к нему присоединишься, не бойся, — ответил Нагаш. — И как скоро это произойдет, зависит только от тебя.

— Я никогда за тебя не выйду! — закричала Неферем, и слезы все-таки хлынули из глаз. Горячие от ярости, они текли по ее безупречным щекам, оставляя на них черные следы. — Меня тошнит от твоей навязчивой идеи! Продержи меня пленницей во дворце еще сотню лет, и моя ненависть к тебе станет только сильнее!

Нагаш обошел стол и уже был на полпути к царице, когда понял, что происходит. Его рука взлетела вверх, готовая ударить. Служанки Неферем взвыли от ужаса и отчаяния и кинулись вперед, чтобы заслонить от Нагаша возлюбленную царицу. Дочь Солнца даже не дрогнула. Она гневно сверкнула глазами на царя, словно подстрекая его ударить.

Царь замер, ноги его будто прилипли к полу. Тяжело дыша, он с трудом разжал кулак.

— Заткнитесь, вы, коровы! — заорал он на всхлипывающих девушек и жестко посмотрел на царицу. — Твои чувства не имеют ни малейшего значения, — произнес царь сквозь стиснутые зубы. — Посмотрим, останешься ли ты такой же упрямой через пятьдесят лет, когда твой сын окончательно о тебе забудет. — Он подошел еще ближе. — Выбор за тобой, Неферем. Ты подчинишься мне, сейчас или позже.

Царица содрогнулась от гнева и тоски. Слезы текли по ее щекам и падали на каменный пол, но Неферем не сдалась.

— Позволь мне увидеть моего сына, — повторила она. — Пожалуйста. Пусть он перед уходом на войну получит материнское благословение.

Нагаш посмотрел на нее, обдумывая просьбу, сделал еще шаг к Неферем, приблизил свое лицо к ее лицу, посмотрел прямо в глаза царице и улыбнулся.

— Сухет не нуждается в твоих благословениях, — негромко произнес он. — Он все время будет находиться рядом со мной. Думай об этом в наше отсутствие, Неферем, и будь довольна.

Великая пустыня, 63 год Птра Сияющего

(—1744 год по имперскому летосчислению)

В первую ночь всадники-скелеты атаковали временный лагерь несколько раз, и так продолжалось все последующие ночи.

Мертвецы выезжали из темноты, топот копыт по песку почти не был слышен, выпускали один-два залпа стрел в самую гущу людей, а потом резко поворачивались и снова исчезали в ночи. Воины просыпались от крика раненых и с трудом поднимались на ноги, думая, что орды нежити из Бел-Алияда их все-таки догнали. Пошатываясь от усталости, дрожа от страха, они сжимали оружие так, что белели костяшки пальцев, и пытались отыскать врага, но к тому времени он уже исчезал. Замерзшие, возмущенные собственным бессилием, они снова заворачивались в короткие плащи и пытались успокоиться, чтобы поспать еще немного, но через час-другой всадники нападали опять.

Иногда они стреляли наугад. Иногда выбирали определенные цели — целились в любого увиденного жреца, в особенности в послушниц Неру, уцелевших во время резни под Бел-Алиядом. Защита, которую те выстраивали вокруг лагеря, не позволяла нежити приблизиться, но магические чары следовало поддерживать постоянным ночным бдением. Акмен-хотепу пришлось посылать воинов в прочных доспехах, чтобы уберечь послушниц от вражеских стрел, пока они по периметру обходят лагерь под сияющей луной.

Это было рискованно, и телохранители послушниц каждую ночь получали ранения, но без защитных чар армия подвергалась бы опасности не только со стороны всадников Нагаша. Великая пустыня служила пристанищем множеству голодных и злобных духов, охотившихся на людей, и их завывания слышались среди барханов, когда лунный свет тускнел.

А на заре воины обнаруживали, что их стало меньше. Раненые умирали ночью от ран или от холода. Лихорадка Калифры усилилась, потому рана воспалилась. Жрица бредила еще четыре дня и, несмотря на постоянный уход и молитвы Мемнета, все же сдалась. Послушницы, как могли, обработали ее тело и завернули в чистую ткань, приготовив к долгой дороге домой.

Тела простых воинов уносили из лагеря под присмотром Хашепры, верховного жреца Гехеба. Вдалеке от посторонних глаз трупы расчленяли, извлекая внутренние органы, чтобы Нагаш не смог воскресить мертвецов и включить в ряды своей армии. Хашепра поручал их души Джафу и Усириану, а изувеченные тела хоронили в песке.

Воды было мало, еды еще меньше. Спустя три дня пришлось начать забивать раненых коней и тщательно делить их мясо, чтобы каждый воин мог хоть что-то съесть. Не пропадало ничего, даже кровь тщательно собирали в большие жертвенные чаши Гехеба и давали каждому выпить по глотке. Постоянные ночные атаки всадников-скелетов изматывали людей и замедляли передвижение.

Прошло восемь дней, прежде чем Бронзовое Войско достигло первого из бхагарских тайников. Уцелевшие волки пустыни после отступления из Бел-Алияда сделались замкнутыми и агрессивными. Они злились на то, что царь отнял у них мечи, оставив на милость умерших жителей города, но при этом, как ни парадоксально, возмущались, что им не позволили умереть и соединиться со своим родом, как они рассчитывали. Воины Бронзового Войска относились к ним с неприкрытой враждебностью, обвиняя бхагарцев в своем нынешнем жалком положении даже больше, чем Нагаша. После того как одного из проводников подстерегли новобранцы и чуть не забили насмерть, царю пришлось приказать своим ушебти охранять бхагарцев от собственных воинов.

После недели в пустыне, убегая от неумолимой армии мертвецов, оголодавшие люди Акмен-хотепа стали злейшими врагами друг другу.

Западный торговый тракт близ Кватара, Города Мертвых, 63 год Птра Сияющего

(—1744 год по имперскому летосчислению)

Шатаясь и спотыкаясь, словно раненый великан, союзная армия брела по извилистой дороге обратно в Кватар, оставляя за собой кровавый след.

Рак-амн-хотеп приказал войску отдыхать в лагере во время дневного зноя и идти ночью, считая, что преследующая их армия Узурпатора не сможет организовать серьезную атаку под палящим солнцем Птра. На закате и на рассвете кавалерия Нумаса пыталась предпринять пробные нападения, но всякий раз их отражали. Основные силы Нагаша, насколько понимал разетрийский царь, находились на западе не меньше чем в половине дня пути и не прекращали преследования.

Рак-амн-хотеп не сомневался, что Нагаш просто тянет время; так шакал ждет, когда его жертва в пустыне ослабеет, и только тогда приближается и убивает.

Поражение у Фонтанов Вечной Жизни терзало разетрийского царя, человека, который провел всю свою сознательную жизнь на поле боя. Он прочитал все отчеты о битве при Зедри и считал себя более талантливым полководцем, чем Нагаш и Акмен-хотеп, и все равно совершил роковую ошибку, сражаясь с Узурпатором так, словно тот был смертным царем и командовал обычной армией.

Однако Нагаша не взять бешеным натиском или стремительными кавалерийскими атаками. Он может выдержать удары, которые непременно сокрушили бы смертного царя, и восстать снова.

Спустя три недели после битвы у фонтанов царь мог думать только о том, как помочь армии прожить еще день. Отступление оказалось горьким, суровым испытанием, вне всяких сомнений, самым тяжелым походом за всю долгую жизнь Рак-амн-хотепа. Труднее всего было выдержать первые дни после сражения. Фляжки давно опустели. Царь приказал своим ушебти обыскать войско и доставить ему каждую каплю жидкости, которую они только смогут найти. Они конфисковали все вино у аристократов и даже жертвенное вино у жрецов.

Кавалеристы выживали, воспользовавшись старой разбойничьей уловкой — выпивать по чашке лошадиной крови каждый день. Но даже так и воины, и животные быстро слабели, а многие раненые за несколько дней умерли. И только совместные непрестанные усилия ливарских жрецов помогали их царю Хекменукепу все еще цепляться за жизнь.

Нагаш уничтожил своим колдовством небесные лодки, и союзной армии пришлось заплатить за это высокую цену — передвигаться без надлежащего обоза. У них осталось всего несколько повозок, и Рак-амн-хотеп был вынужден отправить подразделения легких кавалеристов на север, в долгий и опасный поход за водой к Реке Жизни. Всю дорогу на них нападали нумасийские конники, но от отваги и решимости кавалеристов зависела судьба армии.

И все же войско понесло огромные потери, как в людях и животных, так и в снаряжении. Ливарцам пришлось испортить все свои механизмы, лишь бы те не попали в руки Узурпатора. Механизмы были взорваны, а некоторые из ливарских инженеров, посвятивших свою жизнь созданию этих чудесных машин, от отчаяния кинулись в пылающий огонь.

Разетрийцы страдали не меньше, особенно их вспомогательные войска из джунглей. Сокращение нормы воды стало смертным приговором гигантским громовым ящерам. Последние громадные звери умерли через неделю после сражения, а затем стали быстро погибать и люди-ящеры. Во время долгих ночных переходов холодная пустыня оглашалась жутковатыми воющими погребальными песнями варваров, скорбящих о гибели сородичей. Песни делались все тише и тише с каждой ночью, и в конце концов их уже некому было петь.

От некогда гордой армии союзников осталась лишь разрозненная толпа измученных людей и лошадей, и Рак-амн-хотепу приходилось прилагать немалые усилия, чтобы не дать воинам бросить оружие и доспехи. Он уже несколько раз наказывал тех, кто оставлял снаряжение, но тем не менее арьергард каждую ночь находил кожаные доспехи и шлемы, бронзовые мечи и копья. Если бы у царя было лишнее дерево, он сажал бы преступников на кол. Будь он проклят, если приведет армию в Кватар и обнаружит, что они по дороге выкинули все оружие и снаряжение, необходимые, чтобы оборонять город от Нагаша.

Хвала богам, войско уже приближалось к Белому Городу, и Хрупкие Пики высились на востоке — их неровные вершины казались невыразительно черными на фоне глубокой синевы небесного свода.

Царь почти каждую ночь ездил взад и вперед вдоль войска, проверяя состояние полков и напоминая командирам об их обязанностях. Это была давняя привычка, приобретенная им в джунглях на юге Разетры, и не раз она сослужила царю добрую службу.

Он как раз находился в середине медленно шагающей колонны, проезжая мимо того, что осталось от обоза. Жрецы шли за скрипящей повозкой, в которой лежал Хекменукеп, и молились о том, чтобы царь выжил. Колесница Рак-амн-хотепа, грохоча, ехала мимо, и тут один из святейших поднял голову и преградил дорогу колеснице царя.

Рак-амн-хотеп подавил недовольство и тронул возничего за плечо, делая знак остановиться. Измученные лошади были только рады. Они опустили головы и начали принюхиваться к пыльной земле в надежде найти там хоть каплю жидкости.

Разетрийский царь прищурился, всматриваясь в приближающегося жреца.

— Небунефер? — удивился он, узнав посланника из Махрака. — Когда это ты стал целителем?

— Не нужно обладать даром целительства, чтобы молиться о здоровье великого царя, — чопорно произнес старый жрец.

Голос его звучал хрипло, осунувшееся лицо сделалось еще более суровым от невзгод, но темные глаза сверкали так же неукротимо, как и всегда.

Разетрийский царь нехотя кивнул, не выдавая сомнений. Небунефер находился среди армейских жрецов с самого выхода из Кватара, но Рак-амн-хотеп почти не сомневался, что старый интриган каким-то образом по-прежнему общается с членами Жреческого совета в Махраке и что сеть его шпионов раскидана по всей Неехаре.

— И как дела у Хекменукепа? — спросил он.

— Положение очень тяжелое, — ответил старый жрец. — Его служители опасаются, что воспаление перекинулось в легкие. — Небунефер скрестил на груди руки и уставился на царя. — Ему необходимо срочно попасть в храм, или, боюсь, он не выживет.

Рак-амн-хотеп показал на восток.

— Кватар уже почти виден, — сказал он. — Завтрашней ночью мы должны дойти до его ворот.

Небунефер не дрогнул:

— Завтрашней ночью может быть слишком поздно, о великий. Если город так близко, нужно поднажать, чтобы попасть в Кватар еще до полудня.

Услышав командные нотки в голосе жреца, разетрийский царь разозлился.

— Люди измучены, — прорычал он. — Если мы заставим их идти после рассвета, по изнуряющей дневной жаре, мы многих потеряем. Неужели жизнь одного царя важнее жизни нескольких сотен воинов?

Небунефер вскинул тонкую бровь:

— Я удивлен, что ты задаешь подобный вопрос, о великий.

Рак-амн-хотеп хмыкнул:

— Сейчас мне нужны копейщики и кавалеристы, а не цари, — отрезал он.

— Но царь — это не просто еще один человек, как ты сам прекрасно знаешь, — возразил Небунефер. — Он представляет своих воинов. Если Хекменукеп умрет, нет никакой гарантии, что ливарское войско не уйдет домой, оставив тебя один на один с Нагашем.

«Старый интриган прав», — хмуро подумал Рак-амн-хотеп, повернулся и посмотрел на восток, пытаясь оценить расстояние до Кватара. Он знал, что отряд кавалеристов должен вернуться от реки как раз перед рассветом.

— Посмотрим, как будут обстоять дела ближе к рассвету, — произнес наконец царь. — Если люди окажутся в состоянии, пойдем дальше. А если нет — что ж, вам придется помолиться еще день.

Ему показалось, что Небунефер хочет продолжать спорить, но, поймав суровый взгляд Рак-амн-хотепа, жрец просто поклонился царю и пошел дальше, догоняя повозку Хекменукепа.

Рак-амн-хотеп посмотрел ему вслед и постучал возничего по плечу.

— Поворачивай, — приказал он. — Вернемся в голову колонны.

Возничий кивнул и дернул поводья. Лошади тронулись с места, по большой дуге повернули на восток и снова выбрались на торговый тракт. Рак-амн-хотеп не обращал внимания на устало передвигавших ноги солдат, мимо которых грохотала колесница. Мысли его были заняты, он пытался решить, что хуже — риск форсированного марша или опасность потерять Хекменукепа, а вместе с ним и ливарское войско.

И очень надеялся, что других сюрпризов ночь не принесет.

Кхемри, Живой Город, 46 год Уалапта Терпеливого

(—1950 год по имперскому летосчислению)

Царь-жрец Кхемри стоял под палящим полуденным солнцем и старался не думать о крови. Он стоял на площадке надсмотрщика на краю Долины Царей и смотрел, как рабы трудятся над фундаментом Черной пирамиды. По приказу Нагаша большую долину в самом центре некрополя Кхемри полностью изменили. Многие десятки небольших гробниц разобрали и перенесли в другие части некрополя, чтобы высвободить место. Через долину провели широкую дорогу, ведущую к реке, чтобы с баркасов можно было перетаскивать большие блоки мрамора, при этом тоже пришлось снести немало гробниц. Пока по дороге на сотнях телег вывозили песок из котлована, предназначенного для подземных уровней пирамиды. В законченном виде Черная пирамида будет доминировать над всеми прочими сооружениями некрополя. Собственно, она станет самым высоким строением во всей Неехаре, меньшего честолюбие царя не допускало.

Нагаш крепко обхватил себя руками. Несмотря на жаркий день, он мерз, ему казалось, что кости сделались хрупкими, увеличивавшаяся слабость высасывала из конечностей силу. Скоро надо будет подкрепиться. Месяцы экспериментов позволили Нагашу отточить процесс поглощения жизненной энергии из крови. Результат ошеломлял. Нагаш за всю свою жизнь и припомнить не мог, когда обладал такой силой и ясностью мысли. Однако эффект был слишком кратким. И всякий раз, когда прилив крови ослабевал, Нагаш чувствовал себя более истощенным и несчастным, чем прежде. Ни еда, ни отдых не избавляли его от ужасного холода, проникающего в кости, и пугающей слабости, делавшей его беспомощным, как дитя. Единственное спасение — новая порция крови. К счастью, перебоев с ее поставками не было.

Вокруг некрополя для рабов разбили несколько десятков лагерей, огороженных по периметру канавами и деревянным частоколом. Патрулировались они кавалеристами из царской армии. После разграбления Зандри к выполнению грандиозного замысла Нагаша присоединили еще тридцать тысяч рабов, в том числе основной корпус войска царя Некумета и две трети его подданных, и каждый день прибывали новые — крупные города Неехары платили дань, надеясь, что их не постигнет та же судьба, что Некумета и его народ.

Сражение на дороге, ведущей к Кхемри, было быстрым в значительной степени благодаря наемным войскам Зандри. Варвары-северяне не верили в богов Благословенной Земли, поэтому заклинания жриц Неру на них не распространялись, и они оказались совершенно беззащитны перед колдовством Нагаша. Он целую ночь мучил воинов, насылая на них призрачные видения и роковые знамения. К полуночи варвары запаниковали и были на грани мятежа, а когда Некумет и его аристократы попытались призвать их к порядку, подняли бунт.

Вражеский лагерь охватил хаос. Армия Зандри повернула оружие против своих же воинов, и разразилась долгая жестокая битва. К рассвету уцелевшие наемники бежали из лагеря, направившись в пустыню, на юг. Оставшееся войско Некумета, голодное и измученное, пало духом, лагерь был разрушен. И тут на дороге позади них появилась армия Нагаша в полной боеготовности.

Несмотря на все пережитое ночью, войско Некумета все же сумело занять боевые позиции и вступить в сражение, но тут их атаковала кавалерия Архана, и боевые порядки Зандри распались под этим натиском. К середине утра царь Некумет предложил Нагашу свои условия капитуляции, однако царь Кхемри наотрез отказался. Никаких условий. Зандри безоговорочно сдается, или их всех до единого вырежут. У пришедшего в смятение Некумета не было выбора, ему пришлось согласиться. К концу дня оставшихся в живых воинов Зандри разоружили и заковали в цепи. Им предстоял долгий переход в Кхемри. С Некумета сняли корону, царский наряд, одели его в дерюгу и отправили домой на блохастом муле. И только добравшись до разрушенных ворот Зандри, он узнал, что сделал с его городом Нагаш.

Известие о сражении пронеслось по Неехаре, как зимняя буря. Потрясенные послы бежали из разрушенного Зандри. Толпы горожан в Кхемри вышли на улицы, приветствуя своего царя-победителя. Превосходство Живого Города было восстановлено одним-единственным ударом, и Нагаш смог наконец всерьез приступить к выполнению своего грандиозного замысла.

Царь еще раз осмотрел котлован и задумчиво покивал. Рядом с ним стояла свита, ученые и рабы, державшие чертежи пирамиды на случай, если Нагашу потребуется с ними свериться. Справа от царя стоял Архан Черный в богатой одежде, с пальцами, унизанными золотыми кольцами, которые он украл у аристократов поверженного Зандри. За свой вклад в разгром армии Зандри он был щедро награжден, назначен главным визирем и надзирателем за строительством Черной пирамиды. Кроме того, именно ему, первому из вассалов, Нагаш дал попробовать эликсир, чтобы снова насладиться энергией молодости.

Нагаш решил, что работы в котловане идут хорошо.

— Продолжайте, — сказал он визирю. — Пусть копают день и ночь, пока не закончат.

— Горожане тоже или только рабы? — осторожно уточнил визирь.

Чтобы ускорить возведение пирамиды, Нагаш приказал переселить в невольничьи лагеря всех городских преступников, а каждого горожанина, обязанного отбыть общественную повинность, отправлять на строительную площадку.

Нагаш обдумал вопрос и взмахнул рукой.

— Самый тяжелый и опасный труд оставляй рабам, — сказал он. — Но свой вклад должен внести каждый.

Архан поклонился.

— Как прикажешь, — ответил он. — Но тогда смертность среди рабов возрастет. Мы уже и так потеряли довольно много из-за голода и болезней.

— Болезни? — Царь нахмурился. — Как такое возможно?

Визирь тревожно переступил с ноги на ногу. Он тоже начинал испытывать муки голода, глаза его ввалились, а руки дрожали от холода.

— Жрецы Асаф и Гехеба не особенно старались очистить лагеря от болезни, — сказал он. — Я пожаловался их иерофантам, но они утверждают, что жрецы заняты другими делами.

— Например, пытаются подорвать мою власть, — прорычал Нагаш.

Со времени его возвышения жрецы постоянно чинили ему препятствия. Они требовали, чтобы он уступил Неферем и согласился уйти, как только Сухет достигнет совершеннолетия. Послушники распространяли среди населения слухи о том, что боги недовольны правлением Нагаша и накажут Кхемри, если Нагаша не свергнут. Наверняка все это делалось по приказу Жреческого совета Махрака, крайне заинтересованного в том, чтобы сохранить влияние над Неехарой. Если бы Нагаш был уверен, что это сойдет ему с рук, он бы с радостью послал воинов сровнять все храмы с землей, а проклятых жрецов отправил бы на работу в лагеря, но, к несчастью, Совет обладал слишком большой властью и влиянием на все крупные города, поэтому пока Нагашу приходилось терпеть его вмешательство.

Мощное тело царя пронзило холодом. Он крепче обхватил себя руками и нахмурился, глядя вниз, в котлован.

— Всех умерших рабочих замуровывай в пирамиду. Хорони их в фундаменте. Скрепляй стены их кровью и костями. Не важно, как именно ты это сделаешь. Понял меня?

Визирь кивнул. Архан лучше и быстрее всех вассалов царя уловил основные принципы некромантии. Энергия смерти, заключенная в пирамиду, поможет сделать грандиозное сооружение более восприимчивым к заклинаниям Нагаша и ветрам черной магии.

— Слушаюсь. — Он снова поклонился.

Нагаш уже собрался уходить, чтобы вернуться к своим занятиям во дворце, как вдруг заметил Кефру, торопливо поднимавшегося по ступенькам на площадку надсмотрщика. Как и Архан, молодой жрец пил колдовской эликсир царя, правда, Кефру согласился на это только после приказа Нагаша. Нежелание слуги приводило Нагаша в недоумение, но было ясно, что подорванному здоровью Кефру вливания колдовской энергии пошли на пользу.

Жрец приблизился к царю и поклонился. Нагаш недовольно посмотрел на него.

— Почему ты не во дворце? — спросил он.

Помимо всего прочего, Кефру должен был следить за Неферем и ее сыном, отделенными друг от друга и размещенными в разных частях дворца. Кефру немного помолчал, переводя дыхание. Под резким солнечным светом было видно, какая у него бледная, с нездоровой желтизной кожа.

— Час назад в город прибыл отряд лазутчиков с сообщением, что царское посольство из Ламии уже близко. Царя Ламашептру ожидают во второй половине дня, он станет просить аудиенции во время большого приема сегодня вечером, — сказал он.

Лицо царя помрачнело.

— Надо полагать, Ламашептра будет настаивать на встрече со своей тетей Неферем и ее сыном.

— Лазутчики о такой просьбе ничего не говорили, — осторожно произнес жрец.

Нагаш сердито посмотрел на него.

— Не будь болваном! — рявкнул он. — Иначе чего ради царь Ламии вдруг бросил свои злачные места и пересек половину страны? — По телу Нагаша пробежала легкая дрожь, но он сумел подавить ее, стиснув зубы. Он подумал, что можно успеть подкрепиться до встречи с Ламашептрой, но решил, что это проявление слабости, и отбросил подобную мысль. — Честно говоря, ничего удивительного тут нет, — продолжил он. — Это было всего лишь вопросом времени. Я ждал, когда же Ламашептра соберется с мужеством и явится сюда, чтобы проверить прочность старых союзов. — Он сердито посмотрел на Кефру. — Сколько с ним воинов?

— Несколько ушебти и сотня кавалеристов, — пожал плечами жрец.

Нагаш кивнул:

— Значит, он не собирается совершать безрассудных поступков. Отлично. — Некромант нетерпеливо махнул рукой. — Сообщи Неферем и Сухету, что сегодня вечером им предстоит присутствовать на большом приеме. Кто знает, может быть, Неферем увидит сына и наконец дрогнет. И тогда вечерний фарс будет стоить того, чтобы его посмотреть.

Кватар, Город Мертвых, 63 год Птра Сияющего

(— 1744 год по имперскому летосчислению)

Армия Востока шла в сторону Города Мертвых всю ночь и на рассвете тоже, все ускоряя шаг.

Первые полки перевалили через барханы на западном краю Долины Усириана около полудня. Завидев белые стены, мерцающие под обжигающим солнечным светом, воины вскинули руки к небу и возблагодарили Великого Отца за спасение. Спотыкаясь и пошатываясь, они спустились по песчаному склону, ломая ряды, — так их манила прохладная вода, свежая еда и тюфяк в тени, где можно спать, ничего не опасаясь. Командиры сделали нерешительную попытку призвать всех к порядку, но в горле у них пересохло, и после нескольких недель на скудной пище они испытывали такой голод, как никогда в жизни. Следующие полки, в свою очередь перевалив через барханы, увидели, как их товарищи сломя голову бегут к городу, и присоединились к ним. И вот взгляду Рак-амн-хотепа, ехавшего в середине колонны, предстал настоящий поток загорелых тел, хлынувший через каменистую равнину в сторону стен Кватара.

Разразившись бранью, царь остановил колесницу. Толпа растянулась больше чем на милю, и он уже никак не мог их остановить, но поклялся, что устроит командирам разнос еще до того, как закончится день. Его присутствие вынуждало остальных сохранять строй. Он видел нетерпение в глазах воинов, но одного взгляда на разъяренное лицо царя хватило, чтобы вспомнить о дисциплине.

Рак-амн-хотеп, обливаясь потом и наблюдая за своим арьергардом, дожидался, пока мимо пройдут все шеренги. Долгое мучительное отступление не будет закончено, пока последний воин не пройдет сквозь городские ворота.

Возничий вытер вспотевший лоб и вытащил из-за пояса плоскую кожаную фляжку. Сначала он предложил ее царю, но Рак-амн-хотеп стоически отказался.

— Пей, — сказал он возничему. — Я потерплю.

Спустя несколько минут царь услышал скрип и грохот колес и ошеломленно прищурился.

— Так быстро? — пробормотал он. — Во имя всех богов, это все, что осталось?

Немногие колесницы и тяжелые кавалеристы проехали мимо царя в строгом порядке, уставшие, но гордые тем, что честно выполнили свой долг, прикрывая отход армии. Разетрийские колесницы тянули кони, взятые из обоза, ибо ящеры джунглей все до одного погибли от зноя. Проезжая мимо царя, возничие вскидывали оружие, салютуя.

Экреб появился вместе с последними всадниками. Он тоже ехал верхом.

— Что ты сделал со своей колесницей, глупец? — спросил царь.

— Променял ее разбойничьей княгине за чашку воды, — невозмутимо ответил тот.

— И она не пыталась соблазнить тебя?

— Может, и пыталась, но я пил воду, мне было не до нее.

Царь даже умудрился устало хмыкнуть.

— Так что случилось с твоей колесницей?

Экреб вздохнул:

— Мы слишком часто натыкались на камни, разъезжая по дороге туда и обратно. Левое колесо раскололось пополам. К счастью, у кавалеристов оказались свободные кони.

— Есть признаки преследования? — спросил Рак-амн-хотеп.

— Никого с самого рассвета. Как раз перед тем, как зашла луна, на нас напали нумасийцы, но они скрылись на западе еще до зари.

Рак-амн-хотеп покивал.

— Должно быть, они решили, что мы, как обычно, разобьем на день лагерь, — сказал он. — А теперь отстали от нас на полдня пути. Это первая хорошая новость за последние недели.

— И как раз вовремя, — согласился Экреб, показав на толпу, бежавшую через равнину. — Люди дошли до предела.

— Только половина, — раздраженно возразил царь. — Это позор, но винить нужно командиров. Уж поверь, вот немного отдохнем, и я с ними разберусь.

— И тогда в Кватаре поднимется вой и скрежет зубовный, — уныло усмехнувшись, добавил полководец, посмотрел на бегущих через равнину людей и озадаченно наморщил лоб.

Рак-амн-хотеп уже хотел приказать возничему трогать, как вдруг заметил выражение лица полководца.

— В чем дело? — спросил он.

— Не знаю, — медленно произнес Экреб. — Но тебе не кажется, что город какой-то странный?

Кватар, Город Мертвых, 63 год Птра Сияющего

(—1744 год по имперскому летосчислению)

Пока Архан Черный пил эликсир, он оставался бессмертным. Боль могла длиться очень долго.

Визирь, издавая булькающие звуки, корчился в липкой луже собственных выделений, задыхаясь под влажным хитиновым покровом из могильных жуков. Одежду и почти всю его кожу они сожрали уже давно, плоть превратилась в месиво, и теперь скарабеи подбирались к нежным внутренним органам. Когда Архан пытался закричать, воздух со свистом вырывался из зияющих дыр в его глотке, а изо рта раздавалось только шуршание и хруст сотен пар жвал.

Нагаш, выпрямив спину, сидел на троне Кватара, и за его спиной шелестела кожа бывшего правителя города. Бессмертные, а также вассалы — цари Нумаса и Зандри — ждали, пока царь выместит свое неудовольствие на визире. Мертвые полководцы Нагаша следили за мучениями Архана с настороженными, подавленными выражениями лиц. Никогда раньше они не видели мук, которые могут претерпевать такие, как они, и все до единого боялись, что станут следующими. Однако царям было еще страшнее. Сехеб и Нунеб, широко распахнув горевшие лихорадочным блеском глаза, лишились чувств, и их ушебти пришлось подхватить царей-близнецов под руки и поддерживать в вертикальном положении до тех пор, пока Нагаш не объявит, что аудиенция закончена. Амн-назир все пил и пил из кубка, стиснув его трясущимися руками, но никакое количество вина и накрошенного туда лотоса не могло затуманить сцену, разворачивающуюся у его ног.

Жуки трудились уже больше часа, из-под кровавых ошметков плоти Архана виднелись желтые кости. Нагаш вытянул руку, его призрачная свита зашелестела, и жуки, оставив обглоданное тело визиря, застрекотали, взлетели и закружились над мраморным полом и обутыми в сандалии ногами бессмертных.

— Ты меня подвел, — сказал Вечный Царь. Он встал с трона и подошел к изувеченному телу Архана. — Я направил врагов прямо тебе в руки, а ты позволил им ускользнуть.

Тело Архана корчилось и дергалось. Он повернул изуродованное лицо к хозяину. В пустых глазницах скопились кровь и слизь. Челюсть неуклюже задвигалась, но изо рта вырвался только тонкий страдальческий хрип.

Вечный Царь протянул руку, из тени позади трона вышел Газид, его слуга. Несчастный слепец нес широкую медную чашу, до краев наполненную густой, исходящей паром красной жидкостью. Он двигался очень осторожно, словно боялся пролить хоть каплю. Бессмертные учуяли запах эликсира, вызвавший у них дрожь. Двое настолько потеряли голову, что сделали пару шагов к чаше, вытянув пересохшие от жажды, посиневшие губы. Нагаш остановил их одним взглядом.

Несколько долгих мгновений тишину в зале нарушали только шарканье шагов слуги по мраморному полу и прерывистое, свистящее дыхание Архана.

Прошло всего семь часов после неудачной засады на городских стенах. Основной корпус войска Нагаша прибыл спустя два часа после заката. Едва царь осознал, что его обманули, он безжалостно погнал войско вперед, но было уже поздно. Армия Востока успела войти в Долину Царей, а ливарцы обрушили за ними Врата Рассвета. Орда скелетов с неутомимостью нежити рыла проход в завале, но потребуются часы, а то и дни, прежде чем они сумеют расчистить путь для армии.

Равнина перед городом мертвых была усеяна трупами. В сражении погибли тысяч пять вражеских воинов, но остальным, а их гораздо больше, удалось уйти. Вечный Царь не обрадовался этой новости.

Газид остановился возле хозяина. Нагаш заглянул в чашу и положил ладонь на красную вздувшуюся поверхность жидкости.

Взгляд некроманта упал на изувеченное тело визиря. Призрачные слуги подлетели к Архану, обвили своими эфирными завитками его руки и ноги и подняли с пола. Он вертикально висел перед хозяином, неуклюже болтаясь в воздухе, как сломанная кукла. Кровь текла по разорванной плоти тягучими струями. Нагаш шагнул вперед и прижал окровавленную ладонь к остаткам лица Архана. Бессмертный замер, кости и хрящи влажно захрустели — колдовская жидкость начала восстанавливать тело визиря. Конечности изгибались и щелкали, их втягивали на место сросшиеся мышцы и сухожилия. Как только сердце Архана заработало в полную силу, кровь потоком хлынула из разорванных артерий и вен, полилась на мраморный пол, но вот сосуды срослись и покрылись бледной пленкой кожи, и кровь перестала течь.

В горле Архана со щелчком восстановились хрящи. Грудь визиря поднялась в мучительном вдохе, он испустил один-единственный страдальческий вопль.

Вечный Царь убрал ладонь с лица Архана. Красный отпечаток его ладони исчез почти мгновенно, впитался, как вода в пересохшую землю. Архан конвульсивно содрогнулся и заговорил, медленно и сбивчиво, потому что губы еще не отросли достаточно, чтобы прикрыть зубы.

— Мы… сделали… все… — шептал он, запинаясь. — Все… что… могли… — Архан снова содрогнулся. Только что появившиеся глаза закатились. — Они… пришли… днем.

— Лучше бы ты сгорел, но выполнил мое задание! — вскричал Нагаш, и огонь в жаровнях заколыхался, словно подул пустынный ветер.

— Так убей меня! — сказал Архан. — Брось в огонь, если это тебя порадует, хозяин.

Нагаш смерил визиря расчетливым взглядом.

— Со временем, возможно. А пока ты будешь мне служить. Мы выступаем в Махрак сразу, как только расчистят проход.

Собравшиеся беспокойно зашевелились, и даже Амн-назир поднял лицо от кубка.

— В Махрак? — хрипло спросил он, словно название ничего ему не говорило.

Сехеб застонал. Нунеб окаменел.

— Это невозможно, — произнес Сехеб трясущимися губами. — Мы не смеем идти на Город Богов! Ты заходишь слишком далеко…

— Ни одному городу Неехары не требуются два правителя, — холодно сказал Нагаш, повернувшись и пригвоздив Сехеба к месту презрительным взглядом. Некромант показал на Нунеба. — Дайте его сюда.

Тотчас же полдюжины бессмертных направились к царям-близнецам, но ушебти шагнули вперед, чтобы защитить царей, их руки метнулись к мечам, висевшим за спиной.

— Нет! — закричал Сехеб и упал на колени. — Прости меня, о великий! Я… я просто оговорился. Я всего лишь хотел сказать, что мы отбросили захватчиков. Запад теперь в безопасности, а наши города заброшены. — Он опасливо осмотрелся и взглянул на Амн-назира, надеясь на его поддержку, но получил в ответ лишь бессмысленный взгляд. — Если ты хочешь завершить уничтожение Разетры и Ливары, так тому и быть, но зачем нападать на Махрак?

— А с кем, по-твоему, мы сражаемся, тупица? — гневно воскликнул Нагаш. — Ты что думаешь, все эти мелкие царьки сами осмелились бросить вызов Кхемри? Нет! Махрак — вот сердце мятежа! Жреческий совет боится меня, потому что я узнал правду про них и их никудышных богов. — Некромант поднял окровавленную руку и сжал кулак. — Когда Махрак падет, все цари сами мне поклонятся и родится новая империя.

Сехеб в ужасе уставился на Вечного Царя. Бессмертные стояли всего в нескольких шагах от него, дожидаясь приказа Нагаша. Собравшись с духом, Сехеб прижался лбом к мраморному полу, как раб.

— Как ты прикажешь, о великий, так и будет, — пробормотал он. — И пусть Махрак падет на колени перед твоим величием.

Нагаш еще немного посмотрел на царей-близнецов и махнул бессмертным рукой, отсылая их.

— Близится последняя битва, — сказал он, когда бледные фигуры вернулись на свои места. — Служите мне хорошо, и все вы будете процветать. И обретете бессмертие.

Некромант еще раз взмахнул рукой, и духи отпустили Архана. Визирь рухнул на пол, все еще слишком слабый, чтобы устоять на ногах, но кожа его уже полностью затянулась. Нагаш внимательно посмотрел на визиря и кивнул.

— Велики будут чудеса грядущей эпохи, — сказал он.

Кхемри, Живой Город, 62 год Ку’афа Коварного

(—1750 год по имперскому летосчислению)

Вечерний ветер, задувающий в открытый проход Двора Сеттры, резко пах гарью. Издали доносились слабые крики и вопли. Кхемри, Живой Город, был объят огнем.

— Объяснитесь! — приказал Нагаш своим бессмертным. Его холодный голос отдавался гулким эхом. — В купеческом квартале третью ночь подряд беспорядки.

Одетые в черное аристократы, всего сто человек, беспокойно бродили по темному двору и тревожно переглядывались. Наконец вперед шагнул Раамкет, решившись ответить.

— Все время одно и то же, — буркнул он. — «Урожай плох. Торговля страдает». Они, как стадо овец, собираются на рынках и блеют одно и то же. А как только стемнеет, наглеют и начинают доставлять неприятности. — Он пожал плечами. — Мы убиваем зачинщиков, когда их ловим, но похоже, что до остальных ничего не доходит.

— Так, может быть, вы слишком с ними церемонитесь? — рявкнул царь. Он нагнулся вперед и вперился гневным взглядом в Раамкета. — Пошли своих людей в квартал, и пусть они убьют всех мужчин, женщин и детей, которых найдут. Нет, лучше посадят их на кол у городских стен, чтобы каждая женщина, что явится за водой, могла насладиться их воплями. Порядок должен быть восстановлен! Ты понял? Убей столько, сколько нужно, чтобы положить конец беспорядкам!

Архан Черный стоял справа от Нагаша, рядом с возвышением. Он сделал большой глоток из своего кубка и уставился в него.

— Убийство стольких людей приведет к обратному результату, — мрачно произнес он. — У нас и так мало рабочих, не говоря уж о городской страже или армии.

Замечание визиря прозвучало в пустоте Двора Сеттры. В зале, когда-то забитом до отказа подобострастными придворными и интриганами-послами, теперь оставались только царь и его бессмертные, да еще кучка рабов и молчаливая царица. Так или иначе, но Черная пирамида поглотила всех.

Это был тяжкий труд, превзошедший все худшие опасения царя. Только на добычу и перевозку мрамора потребовались десятки тысяч рабочих и опытных камнерезов, чтобы правильно отобрать и обтесать массивные черные плиты. Несчастные случаи и ошибки тоже сказывались: то рвался трос, то уставшие рабочие становились невнимательными, и люди в страшных муках погибали под тоннами черного мрамора. За первые десять лет Нагаш потерял половину рабов, вывезенных из Зандри.

И все же работы продолжались. Если темп замедлялся, Нагаш приказывал десятникам трудиться по ночам. Городская стража постоянно присылала в невольничьи лагеря, расположенные за некрополем, игроков, пьяниц и воров в попытке возместить потери. Когда преступники закончились, они отправляли туда любого человека, пойманного на улице после наступления темноты. Большие города тоже продолжали присылать в Кхемри ежемесячную десятину, покупая мир с Узурпатором ценой постоянного притока крови и денег.

И все равно рабочих рук не хватало. Строительство с каждым годом все сильнее отставало от плана, и никто в Кхемри не верил, что оно закончится при жизни Нагаша. Но годы шли, а царь Живого Города не проявлял никаких признаков старения, и его избранные вассалы тоже — их могущество и богатство только возрастали с каждым десятилетием. При дворе пошли шепотки — может, Нагаш и вправду раскрыл глубочайшую тайну погребального культа? Может, он получил благословение богов на то, чтобы править Неехарой и вести ее к новому золотому веку?

Во время больших приемов рядом с Нагашем стала появляться Неферем. Она сидела на меньшем троне, выполняя обязанности царицы, и сплетни становились все мрачнее.

Годы шли, количество смертей возрастало, и срок ежегодной общественной повинности для жителей Кхемри увеличился с месяца до шести, а потом и до восьми. Поля за городом зарастали бурьяном из-за недостатка крестьян, а Кхемри стал тратить золото для покупки зерна на севере. Торговля страдала от нехватки ремесленников и мастеровых, а цены росли. Перспектива такого золотого века не казалась привлекательной.

Ламия первой из больших городов отозвала своих послов и отказалась платить ежемесячную десятину. Остальные последовали ее примеру: Ливара, затем Разетра, Кватар и Ка-Сабар. Они подсчитали, что Кхемри не хватит населения, чтобы собрать достойное войско и силой заставить выполнять свои требования, и не ошиблись. Царь поклялся, что работы на пирамиде будут продолжаться, несмотря ни на что. Нагаш еще раз изменил закон об общественной повинности, и теперь каждый отец и старший сын в городе, будь он благородного происхождения или простолюдин, должен был работать на строительстве постоянно до тех пор, пока пирамида не будет закончена.

Двор быстро опустел. Несколько знатных семейств попытались вообще сбежать из города, надеясь укрыться на востоке. Нагаш приказал послать за ними отряд кавалеристов, пообещав по сто золотых монет за каждого пойманного беглеца. Это была своего рода азартная игра, потому что никто не знал, последуют ли кавалеристы приказу, оказавшись за пределами Кхемри, а отправить с ними бессмертных Нагаш не мог: за то, что его избранные вассалы перестали стареть и обрели могущество, недоступное смертным, им приходилось платить высокую цену. Свет солнца Неехары сжигал их кожу, как огонь, и лишал силы, вынуждая днем искать убежища в самых глубоких подвалах или склепах. Царь долгие десятилетия бился над этой задачей, но так и не нашел решения. Казалось, словно сам Птра восстает против воли Нагаша, бичуя его и бессмертных огнем.

— Жрецы, — мрачно пробормотал Нагаш. — Это все они виноваты.

Он знал, что это правда. Жрецы были освобождены от общественной повинности и проводили дни, прячась в храмах и придумывая способы уничтожить его. Они то и дело спрашивали про Сухета, и Нагаш подозревал, что у них во дворце есть шпионы, которые ищут сына царицы.

Архан беспокойно пошевелился.

— Ты, конечно, прав, хозяин, но что мы можем поделать? Напасть на них все равно что напасть на Махрак. Если мы это сделаем, против нас поднимется вся страна.

Нагаш рассеянно кивнул и перевел взгляд на Неферем. Царица сидела на троне, выпрямив спину, и будто не слышала, о чем они говорят. Ему подумалось: может, она в сговоре со жрецами?

Давать Неферем эликсир было необходимо. Нагаш твердо решил, что будет обладать ее красотой, даже если потребуется тысяча лет, чтобы сломить царицу. Он видел, как эликсир действует на волю его вассалов, — они не в силах устоять перед искушающей тягой, и надеялся, что и царица ему поддастся. Но хотя Неферем стала более покладистой, воля ее не дрогнула.

Правда, она прекратила изводить его вопросами о сыне.

Царь подозревал, что все дело было в этом двуличном жреце Небунефере. Нагаш не сомневался, что это шпион, подосланный Махраком. Он мог свободно входить во дворец и выходить из него, когда сам царь и его бессмертные отсыпались. С этим человеком нужно что-то сделать, решил Нагаш, и как можно скорее. А Махрак потом пусть протестует, сколько влезет.

Тут в открытом проеме двора мелькнула чья-то тень. Бессмертные мгновенно насторожились, руки потянулись к мечам. Нагаш нахмурился. Когда в последний раз на больших приемах появлялись горожане? Двадцать лет назад? Или больше?

— Входи! — приказал царь. Его голос резко прозвучал в тишине. — Что ты хочешь сказать?

После нескольких секунд колебаний в дверном проеме появилась одинокая фигура. Человек приближался к возвышению медленными, неуверенными шагами. Его силуэт четко вырисовывался в лунном свете. Нагаш сразу увидел, что это старик, согнутый и почти уничтоженный годами. Когда тот прошел три четверти пути по длинному гулкому двору, царь узнал его и ощутил прилив гнева.

— Сумеш? Почему ты не возле пирамиды? Что случилось?

Бессмертные зашевелились, когда последний зодчий пирамиды, болезненно шаркая, приблизился к царю. Сумеш выглядел изможденным, а тело его тряслось от старости. Скрюченные пальцы дрожали, а плечи ссутулились.

Сумеш ответил не сразу. Зодчий дошел до основания возвышения, осторожно опустился на колени и обратил лицо к царю.

— О великий, — произнес он дрожащим голосом. — Для меня честь сообщить тебе, что час назад был положен на место последний камень. Черная пирамида построена.

Нагаш несколько мгновений не мог поверить своим ушам. Затем его темные глаза зажглись торжеством.

— Ты превосходно потрудился, зодчий, — сказал он. — Я твой должник и заверяю тебя — ты будешь достойно вознагражден.

Едва последнее слово сорвалось с его уст, Архан подошел к Сумешу со спины и перерезал ему горло от уха до уха. Бессмертные голодно заурчали, увидев, как кровь старика хлынула на мраморные ступени, а труп рухнул на камень лицом вниз. Нагаш посмотрел на алую лужу у своих ног и улыбнулся.

— Похоже, решение нашлось само, — сказал он.

Махрак, Город Надежды, 63 год Птра Сияющего

(—1744 год по имперскому летосчислению)

Голубовато-серый дым вился над тысячами храмов Махрака, наполняя воздух ароматами сандалового дерева, ладана и мирры. В узких улицах и на больших площадях, где верующие собирались на молитву и жертвоприношения, раздавался шум, трубили рога, звенели кимвалы и серебряные колокольчики. Жрецы резали быков, коз и ягнят целыми стадами, предавая огню их мясо и кровь. В некоторых домах молодых рабов опаивали вином с добавлением черного лотоса, а затем отводили на жертвенные костры, пылавшие перед Дворцом Богов. По всему Городу Надежды люди в мольбе вздымали к небесам руки, прося о спасении от ужасной тьмы, надвигающейся с запада.

Жители города имели все основания надеяться, что боги вмешаются. В центре города, на окруженной стеной площади, в самом сердце Дворца Богов, лежал Кепт-ам-шепрет, чудесный Расколотый Камень, спасший от вымирания семь племен в смутные времена Великого переселения.

Лишенные домов, лишенные богов, измученные до полусмерти солнцем и бесконечными обжигающими песками, племена добрались до этой равнины и поняли, что больше не могут сделать ни шагу. В те времена их богами были духи деревьев и источников в джунглях, духи пантеры, обезьяны и питона. Здесь, на этих бескрайних пустых землях, исполненные отчаяния племена начали молиться солнцу и синему небу, прося о спасении, и Птра, Великий Отец, был тронут их мольбами. Он протянул руку, и громадный валун раскололся с грохотом, подобным грому.

Ошеломленные люди собрались вокруг расколотого камня и увидели, как из трещин сочится свежая сладкая вода. Племена напились, разрезая до крови руки об острые края трещин, и так принесли первую жертву богам пустыни. Затем было заключено Великое Соглашение, и родилась Благословенная Земля.

Махрак начался со строительства храмов, по одному на каждого из двенадцати богов, и великолепного дворца, где племена могли собраться все вместе и вознести богам хвалу в священные дни года. Медленно, но верно рос вокруг них город, как это происходит со всеми городами: сначала кварталы скромных строений для рабочих, возводящих храмы, потом рыночные площади и базары, где продавцы предлагают свои товары. Прошли века, племена расселились по всей Неехаре, основали новые большие города, но богатство и влияние Махрака только увеличивались, потому что правители искали в храмах мудрых советов и молитв.

Храмы, растущие вместе с растущим состоянием, были колоссальны: храм Гехеба представлял собой огромный зиккурат, закрывавший горизонт с восточной стороны, и освещался ревущим на его крыше пламенем, не гаснувшим вот уже четыре сотни лет. Рядом расползся во все стороны храм Джафа, представляющий собой целый комплекс низких массивных строений черного мрамора, а к западу, за благоухающими садами Асаф, в замысловатом лабиринте, образованном стенами из отполированного песчаника, возвышалась башня Усириана из слоновой кости.

Дворец Богов, обиталище Жреческого совета Неехары, располагался у подножия массивной пирамиды, возвышавшейся больше чем на двести футов. На ее вершине находился огромный золотой диск, ловивший солнечные лучи и отражавший сияние Птра, как маяк, который было видно на много миль с восточных равнин. Все храмы, даже черные обелиски, возведенные на широкой площади в знак повиновения грозному Ксару Ревущему, сверкали золотом, серебром и бронзой и были окружены глинобитными домишками, построенными на таких узких улочках, что солнечный свет проникал в них только тогда, когда сияющий диск Птра был в зените.

Махрак, самый древний, самый большой и богатый город Неехары, стал домом для многих тысяч жрецов, жриц и ученых — и для десятков тысяч торговцев, ремесленников, рабочих и паломников, служивших им. Многие наиболее состоятельные семейства Неехары имели в городе свои резиденции, а в минувшие столетия в Махрак постоянно приезжали благородные визитеры, ищущие благословения или совета. Но все это происходило до возвышения Узурпатора.

С западной стороны клубящиеся сине-черные тучи уже проплыли над Вратами Заката и приближались к Городу Богов. Стоя на зубчатой стене около западных ворот Махрака, Небунефер спрятал тощие руки в складки мантии и с мрачным удовлетворением кивнул. Армии Разетры и Ливары уходили на юго-восток, пыль все еще клубилась в воздухе вдоль южной линии горизонта, но войско Узурпатора даже не собиралось их преследовать.

Нагаш жаждал расплатиться с Советом, несмотря на цену. Небунефер надеялся, что цена окажется выше, чем Узурпатор в состоянии заплатить, впрочем, это его не остановит. Жаркий ветер дул над стеной, нес с собой песок и заплесневелый запах могилы. Воины стояли на стенах, ожидая появления врага. Махраку никогда раньше не требовалась армия, и даже когда в Кхемри пришел к власти Узурпатор, Жреческий совет не хотел о ней думать. Это было бы равносильно признанию, что власть Нагаша превышает власть богов. Однако при каждом храме имелись свои ушебти, а во всей Благословенной Земле не было воинов лучше.

Преданные являлись паладинами богов, воинами, посвятившими жизнь служению своему божеству и защите истинно верующих. В ответ на их преданность боги преподнесли им чудесные дары, соразмерные вере каждого из ушебти и ценности их деяний. В других городах Неехары ушебти охраняли царей-жрецов, живых воплощений воли богов, но в Махраке преданные охраняли храмы и членов Жреческого совета, по своему положению уступавших только богам.

В далеком Ка-Сабаре ушебти Гехеба были темнокожими гигантами с львиными клыками и светящимися глазами. Но в Махраке преданные Гехеба преобразились, превратившись в огромных человекоподобных львов, обладающих грозной силой и быстротой кошек пустыни, со смертоносными когтями на могучих руках. У преданных Джафа были головы черных как смоль шакалов и пальцы, прикосновение которых несло холодную смерть. Ушебти Птра стали золотокожими титанами, настолько красивыми и ужасными, что на них невозможно было смотреть. Голоса их трубили, как рога, а руками они могли разломить меч.

По традиции, каждому храму разрешалось иметь не больше пяти десятков этих воинов, и сегодня они собрались на стене во всем своем блеске: шесть сотен против многих тысяч Нагаша.

Ушебти Махрака были могучими воинами, но не они одни составляли защиту города. В городские стены и фундаменты были вплетены многочисленные вечные силы: духи пустыни и священные слуги богов, и они проснулись, почувствовав приближение орд Нагаша. Эти стражи не были связаны узами Соглашения (во всяком случае в прямом смысле), поэтому воля Дочери Солнца не могла их изгнать. Узурпатору пришла пора узнать, что боги, хотя и связанные обязательствами, все же далеко не беспомощны.

По рядам преданных справа от Небунефера прошло какое-то волнение. Старый жрец повернулся и увидел, как три властные фигуры, облаченные в желтое, коричневое и черное, идут по стене в его сторону. Небунефер низко поклонился, когда приблизился его наставник, Нек-амн-атеп, верховный иерофант великого Птра. По обе стороны от верховного жреца шли Атеп-неру, верховный жрец Джафа, и нахмурившийся, агрессивно настроенный Канзу, верховный жрец Ксара Безликого.

— Неожиданная честь, о святейшие, — произнес Небунефер. — Преданных, безусловно, воодушевит ваше присутствие.

Нек-амн-атеп раздраженно взмахнул рукой, заставляя жреца замолчать.

— Избавь нас от банальностей, — проворчал иерофант. — Время, проведенное среди царей, сильно тебя испортило, Небунефер. В жизни своей не слышал такого жалкого бреда.

Небунефер развел морщинистыми руками и печально улыбнулся. Иерофант родился в Махраке и никогда из него не выезжал. Насколько было известно старому жрецу, Нек-амн-атеп впервые в жизни поднялся на городскую стену.

— Конечно же, ты прав, о святейший, — дипломатично произнес он. — При дворах наших союзников жизнь приятная и беззаботная; она ничем не напоминает суровое существование, которое мы влачим здесь.

Канзу сердито сверкнул глазами, уловив дерзкий тон Небунефера. Но Нек-амн-атеп вроде бы ничего не заметил. Спрятав руки в рукава тяжелого одеяния, иерофант подошел к краю стены и посмотрел на клубы пыли, закрывавшие линию горизонта.

— Жалею, что поддался на твои уговоры, — недовольно произнес он. — Пусть бы наши союзники остались тут и приняли на себя удар Нагаша.

— И чем бы это закончилось, о святейший? — вздохнул старый жрец. — Армии Разетры и Ливары отчаянно сражались, но их силы на исходе. Если бы они остались, как вознамерился Рак-амн-хотеп, мы бы стояли здесь и смотрели, как их убивают.

Нек-амн-атеп что-то раздраженно буркнул и сказал:

— Зато Нагаш потратил бы силы своего войска на то, чтобы уничтожить их, и может быть, слишком ослаб, чтобы бросить вызов нам.

Гнев, вспыхнувший в Небунефере из-за такого бессердечия, удивил его самого. Возможно, он и в самом деле провел слишком много времени среди царей.

— Преимущество на нашей стороне, о святейший, — твердо сказал он. — Мы позволим Нагашу обломать зубы о наши стены, пока союзники восстанавливают свои армии и возвращаются, чтобы закончить начатое.

Атеп-неру повернулся к Небунеферу.

— И сколько это продлится, жрец? — спросил он замогильным голосом. — Два месяца? Десять? Может быть, год?

Канзу раздраженно что-то проворчал, а затем произнес:

— Год? Что за глупость. Сезон войны почти закончен. Увидев, что он не может сломить нашу оборону, Нагаш отправится в Ливару или отступит в Кватар.

Небунефер сделал глубокий вдох, пытаясь скрыть раздражение. Сколько раз нужно повторять одно и то же?

— Какое Нагашу дело до сезонов войны? — спросил он. — Его воинам не нужно возвращаться в Кхемри, чтобы собрать урожай. — Старый жрец пожал плечами. — Как он считает, его несчастные подданные могут и вовсе умереть с голоду. Собственно, мертвыми они станут для него даже полезнее. Нет, он останется здесь, с этой стороны Долины Царей, до тех пор, пока все восточные города не сгорят или не склонятся перед ним. И не заблуждайтесь — здесь он только начинает свою кампанию. Он знает, что мы подняли против него Разетру и Ливару, возможно, даже подозревает, что мы стоим за нападением на Бел-Алияд. Если он завоюет Махрак, война сразу же закончится. Помяните мое слово, он нападет на нас всеми своими силами, и если не сумеет сломить нашу оборону, нам предстоит долгая и тяжелая осада.

Нек-амн-атеп сцепил руки за спиной, все еще глядя на клубящиеся тучи пыли.

— И сколько город сможет выдерживать осаду? — спросил он.

Атеп-неру постучал длинным пальцем по подбородку.

— Недостатка воды у нас нет и не будет, — сказал он. — Все баки полны, а Расколотый Камень по-прежнему остается источником для всех истинно верующих. Ограничивая выдачу провианта, имеющегося на складах, мы можем продержаться три года, если потребуется.

Нек-амн-атеп повернулся к Небунеферу.

— Три года, — эхом повторил он, и лицо его помрачнело. — Думаешь, осада протянется так долго?

Старый жрец вспомнил свой последний разговор с разетрийским царем. «Возможно, вам предстоит держаться очень долго». Небунефер посмотрел в обеспокоенные глаза наставника.

— Только боги могут ответить, — сказал он.

Махрак, Город Надежды, 63 год Джафа Ужасного

(—1740 год по имперскому летосчислению)

Рабы начали работу в сумерках, сразу же после того, как солнце скрылось на западе, за колдовскими тучами. Они настороженно приближались к черте тьмы группами по пятьдесят-шестьдесят человек, треть группы волокла тележки, а остальные собирали сломанные кости и порванную кожаную упряжь и как можно быстрее грузили все это. За собирателями костей присматривали лучники, стоявшие сразу же за разделительной линией, готовые застрелить любого раба, если у него сдадут нервы и он попытается сбежать до того, как тележку наполнят доверху. Чем ближе рабы подходили к стенам Махрака, тем страшнее им становилось.

Архан Черный стоял на том же самом невысоком бархане, с которого Нагаш отдал приказ атаковать город, и следил за работой группы собирателей костей, находившейся на несколько сотен ярдов впереди остальных. Рядом с визирем на песке сидел писец, расположив на коленях складной столик и приготовившись делать записи. У них за спиной началось движение в большом палаточном городке, раскинутом осаждающими. Они просыпались после дневного сна и готовились к очередной утомительной ночи — следить за линией тьмы и ждать, когда город сдастся.

Спустя четыре года после неудачного начала осады вся равнина с западной стороны от Махрака была засыпана обломками костей, порванными доспехами и сломанным оружием. Бессчетные тысячи воинов снова и снова шли на штурм, но всякий раз их уничтожали пылающими камнями или же они гибли под лапами сфинксов.

Полк за полком направляли они, используя всевозможные тактики, какие только могли придумать Нагаш и его бессмертные. Они устраивали тщательно продуманные ложные атаки и передвижения флангов, надеясь обмануть защитные чары. Поддерживали натиск свирепой бомбардировкой камнями из катапульт и десятками неуклюжих гигантов. Даже пытались прорыть туннели, но все без толку. Защита Махрака была столь же неутомимой, как и неживые воины Нагаша. Месяцы складывались в годы, и долина перед городом превратилась в склад костей.

Потери оказались настолько большими, что осаждающим пришлось заставлять рабов расчищать дорожки в этих завалах, чтобы войска могли передвигаться. Загружали полные тележки, а затем кости сваливали в огромные груды в тылу, где рабы рылись в останках в поисках годных частей для восстановления воинов или создания гигантов. Еще дальше на запад отряды стервятников прочесывали некрополи Кхемри, Нумаса и Зандри, вскрывали могилы крестьян, чтобы пополнить поредевшую армию Нагаша.

Для поддержания осады требовались такие усилия, что накопленной энергии Черной пирамиды стало не хватать. После первого года осады Раамкет был отправлен обратно в Кхемри собирать для жертвоприношений новые души. Ходили слуги, что из Зандри вниз по реке ежемесячно приплывали баркасы, полные рабов с севера, и все они умирали в глубинах пирамиды.

Вечный Царь ясно дал понять своим вассалам: займет это десять лет или десять тысяч лет, но осада будет продолжаться до тех пор, пока от Города Богов не останется и следа.

Архан прищурился, вглядываясь во все сгущающийся сумрак за разделительной линией и оценивая продвижение отряда мусорщиков.

— Две сотни ярдов, — сказал он. Кисть писца зашелестела по папирусу. — Пока ничего.

Группа сильно опередила остальных мусорщиков. Рабы брели по колено в сломанных костях. Небо над ними оставалось ясным, как и ожидалось. Весь последний год осаждающие самыми разными способами испытывали защиту города, собирая сведения о том, как она действует, в надежде наконец-то придумать, как ее снять. Они выяснили, что группы в сто и меньше человек могут пересекать линию тьмы, не вызывая града стрел, и спокойно ходить на расстоянии в четверть мили от города. Зайдя дальше, они становятся добычей сфинксов.

Спорили о том, сколько именно духов пустыни охраняют Махрак. Многие наблюдатели утверждали, что не больше полудюжины, а остальные настаивали, что по меньшей мере два десятка. Сложность заключалась в том, что духи появлялись и исчезали, как им было угодно, как раз в той самой четвертьмильной зоне перед городскими стенами. Они могли уходить в песок, вновь появляться из пыльной тучи, ударять со страшной скоростью и снова исчезать. Несмотря на все усилия, войскам Нагаша до сих пор не удалось ранить ни одного сфинкса, не говоря уж о том, чтобы убить.

Однако если воины Нагаша не могли войти в Махрак, то и выйти оттуда они никому не давали. За последние два года нумасийские патрули захватили множество отрядов фуражиров, и после мучительных пыток пленники признавались, что город находится в отчаянном положении. Продовольственные склады Махрака опустели давным-давно. Кони кончились, крысы тоже. У храма Баст случилась драка, когда толпы умирающих от голода горожан явились за священными кошками. Грозным ушебти Махрака, самым ужасным святым воинам во всей Неехаре, приходилось обращать свою силу против истинно верующих жителей города в отчаянной попытке поддерживать порядок.

Поначалу эти известия радовали Нагаша. Казалось, что город может пасть в любую минуту, но вскоре царь помрачнел. Махрак продолжал держаться одну ужасную ночь за другой, а цари Разетры и Ливары на юге наверняка снова готовили свои армии к сражению.

Внимание Архана привлек топот копыт на дальнем конце бархана. Визирь украдкой кинул взгляд через плечо и увидел гонца в накидке с капюшоном. Тот неуклюже сползал с седла хилой кобылы. Нахмурившись, Архан снова повернулся к рабам, подкрадывавшимся к городу. С каким бы известием ни прибыл гонец, Архан об этом скоро узнает. Вряд ли это что-нибудь важное.

Гонец медленно взобрался на бархан, шумно дыша. Архан слышал, как приближаются его тяжелые шаги, чуял исходящую от него вонь. Визирь с отвращением скривил губы. Гонец заговорил сиплым, дребезжащим голосом.

— Сначала мы предлагали кости. Теперь жертвуем львам пустыни плоть и кровь, — сказал он.

Архана охватило холодное раздражение. Когда-то давно он заставил бы этого человека сильно поплатиться за дерзость.

— У тебя для меня сообщение? — прорычал он. — Или ты решил, рискуя жизнью, зря потратить мое драгоценное время?

Гонец удивил его, невозмутимо хмыкнув.

— Пески времени быстро утекают у нас между пальцами, Архан Черный, — негромко произнес он.

Раздражение сменилось гневом. Архан резко повернулся к гонцу, сжав кулаки, и обнаружил, что смотрит в землистое, затравленное лицо Амн-назира, царя-жреца Зандри.

Бессмертный с трудом удержался и никак не выказал удивления. Взяв себя в руки, он с подозрением покосился на писца, завороженно наблюдавшего за их разговором.

— Оставь нас, — приказал Архан писцу. — Я сам передам царю свои наблюдения.

Писец попытался возразить, но тут же передумал, заметив злобный взгляд Архана. Не сказав ни слова, он схватил свои вещи и торопливо исчез за барханом. Когда он отошел достаточно далеко, Архан снова повернулся к царю.

— Что все это значит? — прошипел он.

Ввалившиеся глаза Амн-назира чуть расширились, то ли от тона визиря, то ли потому, что слова Архана с трудом доходили до его одурманенного вином и корнем лотоса сознания. Амн-назир едва заметно улыбнулся, обнажив гниющие зубы.

— Хотел своими глазами увидеть, как низко пал гордый визирь, — негромко ответил он.

Архан снова разозлился. Он широко раскинул руки.

— Так любуйся! Наслаждайся, о великий! — насмешливо произнес он.

Царь-жрец снова улыбнулся. Из уголка его рта вытекла струйка слюны, он рассеянно вытер ее дрожащей рукой.

— Даже самые могущественные из нас не ограждены от гнева Нагаша, — заметил он.

Архан проглотил колкий ответ. Какой смысл отрицать это? Амн-назир видел, как он корчился, подобно червю, во дворце Кватара. Визирь вспомнил последние слова Шепсу-хура перед тем, как тот отправился навстречу своей судьбе под стены Махрака. «Люди Нумаса и Зандри могут оказаться следующими».

Со стороны Махрака послышался гул и следом — вопли. Выругавшись, Архан повернулся к равнине и увидел, что побоище уже началось.

Три сфинкса стояли на задних лапах над впавшими в панику рабами и лупили вопящих людей огромными, скользкими от крови передними лапами. Тела взлетали в воздух, как соломенные куклы, разорванные когтищами чудищ. Половина рабов были уже мертвы, а остальные в панике помчались назад к разделительной линии.

— Ну давай, — сердито пробормотал Архан, внимательно оглядывая равнину костей. — Вылезай, будь ты проклят!

Один из сфинксов лениво прыгнул в гущу перепуганных рабов, раздавив сразу нескольких тяжелыми лапами и схватив еще одного клыками. Он перекусил раба пополам, выплюнул его и прыгнул к следующей жертве, но тут земля вокруг рабов содрогнулась, и сфинкс подпрыгнул, как испуганный кот.

Массивные создания вылезли из земли по обеим сторонам сфинкса. Зазубренные клешни величиной со взрослого человека цапнули монстра за лапу, суставчатые хвосты, составленные из блестящих костей, укололи чудовище в бок жалом длиной в меч. Три конструкции из костей, сделанные в форме громадного могильного скорпиона, окружили дух пустыни и жалили его в бока снова и снова. Сфинкс отчаянно заревел от ярости и боли.

Раненый сфинкс отступал, волоча поврежденную заднюю лапу и лязгая зубами. Скорпионы безжалостно наступали, собираясь напасть на сфинкса сразу с трех сторон. Внезапный порыв ветра взметнул над ними тучу пыли, и собратья сфинкса прыгнули. Львиноподобные монстры вынырнули из песчаного вихря, хватая своими мощными челюстями хвосты скорпионов. Кости затрещали, обломки полетели в воздух, а духи уже терзали скорпионов.

Через несколько секунд злополучной засаде пришел конец. Шесть чудищ обошли растерзанных скорпионов кругом, повернулись спиной к убегающим рабам и нырнули в водоворот песка. Их темные шкуры смешались с клубящимся песком и исчезли из виду.

Архан посмотрел на изломанных скорпионов и раздраженно покачал головой. Шесть месяцев труда и заклинаний — все пропало за несколько секунд. Визирь поморщился.

— Ну, зато на этот раз нам удалось ранить одну зверюгу, — горестно пробормотал он. — Полагаю, это достижение.

Амн-назир что-то пренебрежительно пробурчал, что вызвало приступ мучительного кашля.

— Нагаш серьезно просчитался, — сказал наконец царь. — Он держит нас тут несколько лет, в то время как наши города превращаются в руины, а наши враги собираются с силами. Если бы мы сразу пошли на Разетру и Ливару, то закончили бы войну в течение месяца. А теперь…

— Что? — оборвал его Архан, с подозрением прищурившись.

Царь помялся.

— У каждого есть предел терпения, — произнес он так тихо, что бессмертный едва расслышал.

Визирь всмотрелся в измученное лицо царя.

— Мы или выдержим, или погибнем, — ответил он.

— Все люди погибают, — сказал Амн-назир. — Иногда хорошая смерть лучше, чем жалкая жизнь.

Архан покачал головой:

— У тебя была возможность восстать против Нагаша много лет назад, но ты предпочел преклонить перед ним колени. Теперь слишком поздно.

— Может быть, — загадочно произнес царь. — А может быть, и нет.

— Хватит играть в детские игры, — взорвался Архан. — Или говори прямо, или молчи.

— Как хочешь, — отозвался Амн-назир. — Царь-жрец Ламии сейчас на пути сюда, а с ним — армия.

Глаза визиря расширились.

— Ты уверен? — спросил он, но едва вопрос сорвался с губ, понял, как глупо это прозвучало.

Амн-назир усмехнулся, наслаждаясь удивлением Архана.

— Мои лазутчики видели его вчера. Завтра он будет здесь.

Провалившаяся засада была забыта. Архан лихорадочно пытался сообразить, каковы будут последствия появления ламийцев.

— Армия, — пробормотал он. — Но зачем? Кого намерен поддержать Ламашиззар — Нагаша или Махрак?

Амн-назир пожал плечами:

— Ламийцы знамениты тем, что умеют держать нос по ветру. Ламашиззар наверняка почуял, что чаша весов колеблется, и решил обернуть это в свою пользу.

Архан подумал и спросил:

— Велика ли ламийская армия?

— Пятьдесят или даже шестьдесят тысяч, — ответил царь. — Пехота и тяжелая кавалерия, все в странных иноземных доспехах.

Визирь покачал головой. В лагере у Нагаша, у стен Махрака, людей в два раза больше.

— Если Ламашиззар выступит против Вечного Царя, он покойник.

— Если будет сражаться один — да, — медленно произнес Амн-назир, кивая.

Бессмертный и царь некоторое время молча смотрели друг на друга.

— Что, люди Нумаса тоже задумали мятеж? — спокойно спросил Архан.

— Я не могу отвечать за Нумас, — ответил Амн-назир с непроницаемым лицом.

Архан шагнул к царю.

— Ты болван, что сказал это мне, — прошипел он. — За такие сведения Нагаш щедро вознаградит меня.

Амн-назир не испугался угрозы.

— И кто же сейчас играет в детские игры? — осведомился он. — Ты что, до сих пор думаешь, будто твой хозяин способен испытывать чувство благодарности? Даже если ты прошепчешь все, что я тебе тут сказал, прямо в ухо Нагашу и он тебе вдруг почему-то поверит и решит действовать, ты и вправду считаешь, что это что-нибудь изменит?

— Так зачем ты ко мне с этим подошел? — рявкнул визирь. — Ты прав. У меня больше нет ни власти, ни влияния. Когда царю хочется позабавиться, он дает мне черную работу, а едой обеспечивает ровно настолько, чтобы я мог влачить жалкое, никчемное существование.

Он собирался сказать еще кое-что, но от стыда придержал язык. Долгие годы ему давали лишь капли драгоценного эликсира, и это причиняло бесконечные страдания. Придя в отчаяние, Архан стал питаться кровью животных. Горькая кровь лошадей, шакалов, даже стервятников частично утоляла жажду, но никак не могла восстановить жизненные силы.

Уже не раз за последние несколько лет Архан подумывал, не исчезнуть ли ему в пустыне, чтобы вернуться обратно в Кхемри. Он знал, где глубоко в Черной пирамиде спрятаны колдовские книги Нагаша, и знал, что где-то в них записан рецепт ужасного эликсира. Этот рецепт навсегда освободит его от Нагаша, но долгие мили по палящей земле между Махраком и Живым Городом пугали Архана в его нынешнем ослабленном состоянии.

— Ты знаешь о Нагаше и о его могуществе больше всех, — сказал Амн-назир. — И кому, как не тебе, мечтать о его низвержении. Это твой шанс — возможно, единственный — избавиться от него. Если придешь к Ламашиззару и расскажешь ему о тайнах Нагаша, этого будет достаточно, чтобы склонить чашу весов.

Архан нахмурился.

— Склонить чашу весов? — Гнев вернулся. — Все эти храбрые разговоры о мятеже всего лишь твои фантазии, так? Ты вообще ни о чем не говорил с Ламашиззаром. Насколько тебе известно, ламийцы думают, будто Махрак вот-вот сдастся, и идут сюда, чтобы снискать благосклонность Нагаша. Ты хочешь использовать меня как прикрытие, поднять вопрос о мятеже и оценить реакцию Ламашиззара до того, как рискнешь собственной шкурой!

В первый раз с начала разговора в мутных глазах Амн-назира вспыхнул гнев.

— Думай, что хочешь, визирь, — холодно произнес он. — Я и не говорил, что знаю ход мыслей Ламашиззара. Но это не меняет ни единого слова из того, что я сказал тебе. — Он поднял трясущиеся руки и натянул на голову капюшон. — Мы с тобой лучше всех знаем, во что превратится Неехара, если Нагаш победит. Махрак долго не продержится, и Ламашиззар наверняка это почуял. Когда это случится, тьма пойдет на восток, а Вечный Царь станет владыкой мертвой страны. Мы стоим на краю, Архан. И это наш последний шанс отойти от края и не рухнуть в пропасть.

Архан ответил не сразу. Он уставился на усыпанную костями равнину, вспоминая Бел-Алияд, Бхагар и Кхемри.

— Владыка мертвой страны, — пробормотал он и глубоко вздохнул. — Я должен это обдумать, о великий. Ты сказал, что Ламашиззар будет здесь завтра?

Визирь оглянулся, но Амн-назир уже отошел и взобрался в седло своей тощей клячи. Архан смотрел ему в спину и думал о будущем.

Махрак, Город Надежды, 63 год Джафа Ужасного

(—1740 год по имперскому летосчислению)

Ламийская армия добралась до Махрака поздним утром следующего дня. Пели фанфары, над войском развевались сотни желтых шелковых стягов. Первыми под яркими разноцветными вымпелами шли полки тяжелой кавалерии, объезжая осажденный город с северной стороны. Серебряные подвески, вплетенные в конскую упряжь, сверкали на солнце, составляя резкий контраст со странными угольно-черными кольчугами и поножами кавалеристов. Следом за тяжелой кавалерией ехали небольшие отряды конных лучников на лоснящихся тонконогих лошадях. Короткие мощные луки лежали поперек деревянных седел, напоминая страшное оружие бхагарцев.

После конных лучников вышагивали длинные колонны копейщиков под шелковыми знаменами, принадлежавшими разным аристократическим домам. На копейщиках были темные металлические доспехи, такие же, как и на кавалеристах. Мечи и наконечники копий тоже были сделаны из металла.

Последними шли пехотинцы. Издали могло показаться, что это тоже копейщики, только им не хватало щитов, а количество воинов в полках было меньше обычного. У каждого воина на плече лежал шест, но, приглядевшись, становилось понятно, что это вовсе не копье. Собственно, эти шесты вообще не походили ни на какое известное оружие. На треть они состояли из твердого дерева толщиной с мужское предплечье и заканчивались утолщением из темного металла, а остальные две трети были изготовлены из неотшлифованной бронзы, скрепленной с деревянной частью ободками из того же темного металла. Мастеровые сделали на них резьбу, так что они напоминали чешуйчатую шкуру ящеров, а бронзовый наконечник походил на клыкастую крокодилью пасть. Челюсти открыты, внутри видна темная полость.

Верховые Зандри, встречавшие ламийцев, смотрели на странных воинов с любопытством и опаской. Все знали, что Ламия — место далекое и экзотическое, а ее народ торгует с таинственными варварами из Шелковых Земель далеко на востоке, и то, что зандрийцы увидели, вполне соответствовало этим представлениям.

Армия остановилась в нескольких сотнях ярдов от позиций Зандри и быстро начала вбивать колышки по периметру, словно собиралась устраивать тут лагерь. Из центра войска двинулась процессия ярких повозок. Несомненно, в них ехали сам ламийский царь и его свита. Новоприбывшие, казалось, не обращали никакого внимания ни на мрачных, уставившихся на них зандрийцев, ни на усыпанную костями равнину перед Махраком, ни на клубящуюся тьму в небе.

Того же нельзя было сказать про жителей осажденного города. Когда показались первые желтые знамена, новость сразу же разлетелась по грязным, заваленным трупами улицам Махрака. К тому времени как ламийская армия остановилась перед лагерем Зандри, полдюжины ушебти поднялись на северную стену города. Они несли хрупкого человека в мантии, весившего не больше ребенка. Медленно и осторожно поставили они Небунефера на ноги, помогли ему положить сморщенные руки на зубцы стены и отошли на почтительное расстояние.

Небунефер смотрел, как появились повозки царя Ламии, а следом за ними катились тяжело груженные повозки обоза. Ум старого жреца оставался все таким же острым, что казалось почти противоестественным. На опыте он убедился, что длительное голодание помогает концентрировать мысли, по крайней мере на короткое время.

Судя по всему, ламийцы не собирались снимать осаду. Десять долгих лет они наблюдали за тем, как разворачивается война против Нагаша, но не поддерживали ни одну из сторон. Небунефер считал, что они хотят увидеть, кто берет верх, и только потом на что-то решаться. Похоже, сейчас они приняли решение.

К жрецу подошел ушебти, поклонился и протянул ему небольшую глиняную чашку с дымящимся напитком. Небунефер взял ее обеими руками, радуясь теплу, хотя солнце светило жарко. Сделал глоток чая — ламийского чая, с горечью подумал старый жрец, привезенного за большие деньги из Шелковых Земель и купленного храмом много лет назад. Когда этот чай заваривали на воде из Расколотого Камня, он приобретал деликатный цветочный вкус. Это все, что осталось у жрецов. Они по нескольку раз заливали кипятком крохотные листики, а потом съедали их.

Никто не знал, сколько обитателей Махрака осталось в живых. Сотни погибли во время бунтов, когда продовольственные запасы подошли к концу, многие сотни умерли позже, когда все настолько ослабли, что уже не могли бунтовать. Целые семьи запирались в домах и посылали самых крепких на поиски еды, а когда надежда таяла — в аптеки за быстродействующим ядом. В городе не осталось ни одной неразграбленной аптеки, и только благодаря усилиям жрецов Гехеба и Асаф в нем еще не разразилась чума.

Ходили слухи о каннибализме в самых бедных кварталах, где отчаявшиеся, умирающие с голоду семьи ели трупы с улиц. Жреческий совет объявил, что подобные деяния будут караться смертью, однако ни один из антропофагов не был найден. На самом деле никто просто не хотел знать, сколько правды в этих рассказах.

Небунефер пил свой чай медленно, морщась от колик в животе, и смотрел, как ламийцы организуют царскую процессию для встречи с Узурпатором. Мысли его то и дело возвращались назад, к последнему разговору с царем Разетры. Хотелось бы знать, что сталось с Рак-амн-хотепом и где он сейчас. Многое могло случиться с человеком за четыре года. Может быть, царь намерен сдержать свое обещание, но если так, Небунефер боялся, что разетрийцы опоздают.

— Я так и думал, что найду тебя здесь, — произнес замогильный голос прямо над ухом Небунефера.

Старый жрец заморгал, пытаясь сообразить, откуда исходит голос, повернул голову и увидел вытянутое, с ввалившимися щеками лицо Атеп-неру, верховного жреца Джафа. За время долгой осады иерофант стал походить на труп еще больше, чем раньше, но, видимо, он не так сильно страдал от лишений и голода, как Небунефер и прочие жрецы.

— Атеп-неру, рад тебя видеть, — произнес Небунефер. Он не говорил, а едва слышно шептал, несмотря на ламийский чай. — Прошло много времени с тех пор, как ты покидал свой храм. Я уже боялся худшего. — Он показал на север. — Полагаю, ты пришел, чтобы посмотреть на прибытие ламийцев.

Верховный жрец Джафа обеспокоенно нахмурился.

— Ничего подобного, — сказал он. — Я пришел, чтобы пригласить тебя во Дворец Богов. Нужно принять решение.

Небунефер отхлебнул чая и поморщился — желудок снова скрутил спазм.

— Мне нечего добавить, — проговорил он, устало покачав головой. — От имени нашего храма будет говорить Нек-амн-атеп, как всегда. Он все может решить сам.

— Нек-амн-атеп мертв, — напрямик сказал Атеп-неру. — Принял ночью яд. По праву старшинства теперь ты верховный иерофант Птра.

Небунефер долго не мог ничего ответить. Он смотрел на чашку в руках, пытаясь справиться с болью в сердце.

— Буду молиться, чтобы Усириан судил его по-доброму, — выговорил он наконец. Потом глубоко вздохнул и выпрямился. — Что нужно решить?

Атеп-неру скрестил на груди тонкие руки.

— Нек-амн-атеп настаивал на пассивном сопротивлении Нагашу, — сказал он. — Теперь, когда он ушел, Канзу высказывается за решительные действия.

Старый жрец понимающе кивнул. Верховный жрец Ксара становился все более несдержанным и сумасбродным по мере того, как тянулась осада.

— И что он предлагает?

— Нападение, разумеется, — отозвался Атеп-неру. — Причем с участием не одних ушебти. Он хочет привлечь к этому каждого оставшегося в живых горожанина. Бросить вызов, пока у нас еще есть силы сражаться.

Небунефер покачал головой и произнес:

— Это будет не сражение, а массовое самоубийство.

— Вот и я так думаю, — ответил Атеп-неру. — Канзу болван, но он сумел переманить на свою сторону многих членов Совета. Мне нужна твоя поддержка, чтобы предложить более разумное решение.

— Например? — осведомился старый жрец.

— Ну как же! Разумеется, сдаться! — воскликнул Атеп-неру. — То, что нам следовало сделать давным-давно, избавив народ от страданий. — Иерофант раскинул руки. — Нагаш наверняка и сам видит, что мы в безвыходном положении. С каждым проведенным здесь днем богатство городов Узурпатора и его союзников истощается. Я уверен, он и сам стремится к переговорам, чтобы покончить с осадой.

— Допустим, это так. Но как же наши союзники? Ведь мы их предаем, — вздохнул Небунефер.

Атеп-неру нахмурился сильнее.

— Наши союзники нас давно бросили! — отрезал он. — Прошло четыре года, Небунефер, а они так и не явились. Никто нас не спасет, кроме нас самих.

Небунефер внимательно посмотрел на Атеп-неру и увидел в его глазах абсолютную убежденность. Старый жрец вздохнул, чувствуя себя более изнуренным, чем когда-либо за свою долгую жизнь. Он повернулся, еще раз взглянул на ламийский лагерь и печально покачал головой.

— Ступай, — сказал Небунефер. — Собирай Совет во Дворце Богов. Я… — он взглянул на свою чашку, — я допью чай.

Иерофант коротко кивнул.

— Значит, увидимся во дворце. Но не заставляй нас слишком долго ждать. Раз сюда явился Ламашиззар, наше положение сделалось еще более опасным.

Атеп-неру круто развернулся и торопливо направился к лестнице.

Небунефер посмотрел вслед уходящему иерофанту и снова обратил взгляд к ламийской армии. Глядя, как развеваются на ветру их шелковые стяги, он сделал еще один глоток чая. Ощущение утраты пронзило его, как меч во время битвы.

Должно быть, это последний день Махрака. Отважное сопротивление города подошло к концу, и не важно, погибнут они в атаке или начнут торговаться, как хозяйка за дешевую ткань на рынке. Это все, что им осталось, других возможностей нет.

Старый жрец выпил горьковатые остатки чая и долгим взглядом уставился на пустую чашку. Затем вытянул руку и швырнул чашку за городскую стену.

Небунефера неожиданно озарило — существует и третья возможность.