«Кто такая?» — вот первая мысль, пришедшая мне в голову, когда я увидел ее в книжном магазине. Ее показала мне мой литературный агент Джоди.

— Вон там твоя горячая поклонница, — сказала она. — Ну точь-в-точь Златовласка.

У нее действительно были золотистые волосы до плеч. Интересно, кто такая?

Вот бы сфотографировать ее, нарисовать ее. Залезть под клетчатую юбку ученицы католической школы, чтобы погладить шелковое бедро. Об этом я, конечно, тоже подумал. Что ж там душой кривить! Мне захотелось поцеловать ее, проверить, действительно ли у нее мягкая, как у ребенка, кожа.

Да, именно так все и началось: с ее призывной улыбки и взгляда опытной женщины.

Пятнадцать, может быть, шестнадцать, не больше. Потертые баретки, сумка через плечо, длинные белые носки: малышка из частной школы, которая случайно оказалась в очереди у книжного магазина, чтобы посмотреть, что там происходит.

Но было в этой девочке нечто особенное. Я даже не имею в виду ее манеру держаться: она стояла, сложив руки на груди, и несколько отстраненно наблюдала за происходящим на книжном празднике.

Скорее всего, здесь дело было в каком-то шике, если можно так выразиться, голливудском шике, несмотря на помятую блузку а-ля Питер Пэн и кардиган, небрежно наброшенный на плечи. Кожу ее покрывал ровный загар (включая и шелковистые бедра, видневшиеся из-под коротенькой юбочки), а длинные распущенные волосы были почти платиновыми. Картину довершала аккуратно наложенная помада (может быть, даже кисточкой), и в результате школьная форма становилась похожей на маскарадный костюм. Причем весьма продуманный.

Она вполне могла быть и молоденькой актрисой, и моделью — за свою жизнь я сфотографировал их видимо-невидимо и прекрасно знаю, что эти юные создания эксплуатируют свою подростковую внешность лет до двадцати пяти — тридцати. Она и правда была довольно хорошенькой. И губы такие пухлые, капризно выпяченные вперед, но рот маленький, совсем детский. Да уж, выглядела она на все сто. Бог ты мой, она была просто прелесть!

Нет, такое объяснение здесь явно не годилось. И вообще она была старше моих маленьких читательниц, которые вместе со своими мамашами толпились вокруг меня. Не принадлежала она и к числу моих преданных поклонников из числа взрослых, которые, смущенно оправдываясь, покупали каждую мою новую книжку.

Нет, она явно не вписывалась в обстановку. И в ярком неоновом свете переполненного книжного магазина она казалась сказочным видением, галлюцинацией.

Однако она выглядела вполне реальной, даже более реальной, чем я сам, а потому было в нашей встрече нечто пророческое.

Я изо всех сил старался не смотреть на нее. Ведь в руках у меня была авторучка, которой я подписывал экземпляры «В поисках Беттины». Книжки протягивали мне мои маленькие читатели, смотревшие на меня влюбленными глазами.

«Розалинде, у которой такое красивое имя», «Бренде, с ее чудными косичками» или «Очаровательной Дороти, с наилучшими пожеланиями».

— Вы что, и тексты сами пишете? — «Да, сам».

— Вы планируете продолжение серии о Беттине? — «Возможно. Хотя эта уже седьмая. Может быть, хватит? Что скажете?»

— А что, Беттина — это реальная маленькая девочка? — «Для меня реальная. А как для вас, не знаю».

— А мультики для утреннего субботнего «Шоу Шарлотты» вы сами делаете? — «Нет, их делают люди с ТВ. Но по моим рисункам».

Очередь от дверей книжного магазина, говорят, растянулась на целый квартал, а ведь сейчас в Сан-Франциско достаточно жарко. В Сан-Франциско жара почему-то всегда приходит неожиданно. Я оглянулся, чтобы проверить, здесь ли она. Да, она все еще была здесь. И снова одарила меня безмятежной сообщнической — в чем сомневаться не приходилось — улыбкой.

Ну давай же, Джереми! Не отвлекайся! Ты не имеешь права разочаровывать публику. Ты должен каждого выслушать и каждому улыбнуться.

Вот появились еще двое ребятишек из колледжа, в джинсах и фуфайках, заляпанных масляной краской, у одного из них в руках был явно подаренный еще на Рождество альбом «Мир Джереми Уокера».

Каждый раз, когда я вижу это претенциозное издание, мне становится немного неловко, но после всех тех лет это свидетельство подлинного признания: текст, изобилующий лестными сравнениями с Руссо, Дали и даже Моне, и целые страницы тошнотворного анализа.

«Книги Уокера с самого начала отличали превосходные иллюстрации. И хотя маленькая девочка, являющаяся его главной героиней, на первый взгляд отличается слащавостью Кейт Гринуэй, сложные декорации, которые ее окружают, настолько оригинальны, что не могут оставить читателя равнодушным».

Мне вовсе не по душе, что кому-то приходится выкладывать пятьдесят долларов за книжку, так как цена просто неприличная.

«Я уже в четыре года знал, что вы художник… Вырезал картинки из ваших книг, вставлял в рамки и вешал на стенку».

Весьма признателен.

«…стоит каждого потраченного пенни. Видел ваши работы в Нью-Йорке, в галерее Райнголда».

Да, в этой галерее ко мне всегда хорошо относились. Старый добрый Райнголд.

«…когда Музей современного искусства наконец признает…»

Вы, конечно, знаете старую шутку. После моей смерти. (Не стоит упоминать о моей картине в Центре Помпиду в Париже. Это было бы неделикатно.)

«…я имею в виду то барахло, которое они называют серьезной живописью! Вы видели…»

Да уж, барахло. Это не я, вы сами сказали.

Не позволяй им уйти с таким ощущением, что я не оправдал их ожиданий, что не слушал их детский лепет насчет «скрытой чувственности» и «света и тени». Хотя, конечно, самолюбию льстит. Причем каждая подписанная мною книга. Но как это все же тошнотворно!

Еще одна молодая мамаша с двумя потрепанными экземплярами старых изданий. Иногда я исхожу на нет, подписывая не новые издания, лежащие передо мной на столах, а старые — читаные-перечитаные.

Конечно, я уносил с собой образы всех этих людей; возвращаясь в свою мастерскую, я представлял их, поднимая кисть. Они окружали меня плотной стеной. Я любил их всех. Однако встречаться с ними лицом к лицу было так мучительно. Нет, лучше уж читать письма, пачками приходящие каждый день из Нью-Йорка, или печатать в полной тишине ответы.

«…не могу заснуть, пока мама не почитает мне „Беттину“…»

Спасибо. Да, большое спасибо. Вы даже представить себе не можете, как мне приятно это слышать.

Да, жара становится просто невыносимой.

— Еще две книги — и все продано, — шепнула мне на ухо Джоди, мой очаровательный агент из Нью-Йорка.

— То есть я скоро смогу выпить?

Осуждающий смех. И ничего не понимающее лицо темноволосой девчушки справа. Я почувствовал, как Джоди предупреждающе сжала мне руку.

— Шучу-шучу, солнышко! Я уже подписал тебе книгу?

— Джереми Уокер вообще не пьет, — вызвав дружный взрыв хохота, заметила стоявшая неподалеку чья-то мамаша.

— Все продано! — поднял руки вверх повернувшийся к очереди продавец. — Все продано!

— Пошли! — ухватила меня за локоть Джоди и, понизив голос, добавила: — А теперь для сведения. Тысяча экземпляров, если хочешь знать.

Один из продавцов предложил послать за угол, в «Даблдэй» за дополнительными экземплярами, кто-то уже даже попытался дозвониться туда.

Я осмотрелся по сторонам. Где там моя Златовласка? Магазин потихоньку пустел.

— Попроси их не делать этого. Не надо больше книг. Я уже не в силах ничего подписывать.

Златовласка исчезла. А я ведь даже краем глаза не видел, как она уходила. Я обшаривал взглядом помещение, надеясь обнаружить в толпе клетчатую юбку, шелковые волосы цвета спелой пшеницы. Ничего.

Джоди тактично напомнила служащим магазина, что мы опаздываем на прием для издателей в «Сен-Франсе». (Прием в честь нашего издательства устраивала Ассоциация американских книготорговых организаций.) И опаздывать было нельзя.

— Ах да, прием. Я совсем про него забыл.

Я хотел было ослабить галстук, но передумал. Каждый раз перед выходом очередной книги в свет я давал себе торжественное обещание подписывать читательские экземпляры одетым неформально: в джемпере и расстегнутой на шее рубашке, чтобы читатели принимали меня таким, как есть, но почему-то не мог заставить себя сделать это. И вот сейчас я парился на жаре в твидовом пиджаке и фланелевых брюках.

— На приеме и напьешься, — прошептала мне на ухо Джоди, потихоньку подталкивая меня в сторону двери. — Так чем ты еще недоволен?

Я на мгновение зажмурил глаза, попытавшись представить себе Златовласку: то, как она стоит со сложенными на груди руками, небрежно облокотившись на стол с книгами. Интересно, жевала ли она резинку? Губы у нее были розовые, как леденец.

— А зачем вообще нужен этот прием?

— Послушай, там будут и другие авторы…

Это означало, что там будет Алекс Клементайн — самый популярный киносценарист сезона (и мой хороший друг), Урсула Холл — дама, пишущая книги по кулинарии, а еще Эван Дандрич — автор шпионских романов, то есть все самые продаваемые писатели. И никаких тебе респектабельных второразрядных литераторов и авторов коротких рассказов.

— Тебе всего лишь надо показаться там. Немного пройтись.

— Может, лучше пройтись до дома?

На улице оказалось еще хуже: от тротуаров шел удушливый запах большого города, что было нехарактерно для Сан-Франциско, а между домами поднимался застойный воздух.

— Ты сможешь сделать это, даже не просыпаясь, — отозвалась Джоди. — Все те же старые репортеры, все те же старые обозреватели…

— Тогда зачем все это надо?! — возмутился я, хотя прекрасно знал ответ.

Мы с Джоди работали вместе уже без малого десять лет. Мы начинали с ней еще в те далекие дни, когда никто особо не рвался брать интервью у детского писателя и возможность подписать одну-две книжки в магазине уже казалась удачей; мы вместе пережили и сумасшествие последних лет, когда выход в свет каждой новой книжки сопровождался шквалом обращений выступить по радио и на телевидении, предложениями анимировать ее, появлением пространных интеллектуальных статей в новостных журналах, а также неизменным вопросом: каково это — быть детским писателем, книги которого в списке бестселлеров литературы для взрослых?

Джоди всегда трудилась в поте лица — сперва, чтобы помочь мне завоевать популярность, а затем, чтобы справиться с ее побочными эффектами. А потому с моей стороны было бы некрасиво не пойти ей навстречу и отказаться от приглашения на прием. Мы переходили Юнион-сквер, лавируя между туристами и праздношатающейся публикой. Тротуары, как всегда, были замусорены, и даже небо над головой казалось каким-то бледным и выцветшим.

— Тебе не придется с ними разговаривать, — сказала Джоди. — Просто улыбайся, и пусть себе угощаются на здоровье да пьют сколько душе угодно. А ты пока посидишь на диванчике. Смотри, у тебя все пальцы в чернилах! Слышал когда-нибудь о существовании шариковых ручек?

— Дорогая моя, ты ведь говоришь с художником!

Тут я снова с легкой грустью вспомнил о Златовласке. Если бы я имел возможность отправиться прямо сейчас домой, то смог бы нарисовать ее, хотя бы набросать ее портрет, пока детали не стерлись из памяти. Например, этот вздернутый носик или этот маленький ротик с надутыми губками. Возможно, она никогда не изменится и, когда ей захочется походить на взрослую женщину, возненавидит свою кукольную внешность.

Но кто она такая? Снова вопрос, на который нет однозначного ответа. Может быть, такая привлекательная наружность всегда создает эффект узнавания. Кто-то, кого я должен был бы знать, кого точно знал, о ком мечтал, в кого был всегда влюблен.

— Как же я устал, — произнес я. — И все эта жара. Даже не представлял себе, что так вымотаюсь.

Хотя правда состояла в том, что я был выжат как лимон, совсем обессилел от бесконечных улыбок и мне жутко хотелось как можно скорее закруглиться.

— Послушай, пусть другие будут в центре внимания. Ты же знаешь Алекса Клементайна. Он всех загипнотизирует.

Да, хорошо иметь рядом такого, как Алекс. И все говорят, его история Тинсельтауна просто потрясающая. Если бы я только мог улизнуть с Алексом, зайти в ближайший бар и вздохнуть свободно. Но Алекс, не в пример мне, обожает подобные мероприятия.

— Ну, тогда остается только надеяться на то, что я обрету второе дыхание.

Итак, мы направились к Пауэлл-стрит, спугнув по дороге стаю голубей. Мужчина на костылях поинтересовался, нет ли у нас мелочи. Женщина-призрак в нелепом серебряном шлеме с крылышками, как у Меркурия, с помощью самопального усилителя оглушала прохожих заунывным пением. Я поднял глаза на угольно-черный фасад отеля, располагавшегося в старом, мрачном и невыразительном здании с башнями.

Мне почему-то вспомнилась одна из голливудских баек Алекса Клементайна. Что-то о звезде немого кино «Фэтти» Арбакле,[1] который случайно ранил девушку в номере этого отеля, — постельный скандал, имевший место в незапамятные времена и безвозвратно разрушивший карьеру актера. Скорее всего, Алекс и сейчас рассказывает эту историю там, наверху. Уж он-то точно не упустит такую возможность.

Водитель переполненного трамвая отчаянно сигналил перегородившей дорогу машине, но мы сумели лихо объехать затор.

— Джереми, ты вполне можешь полежать пару минут. Вытянуть ноги, закрыть глаза. А я принесу тебе кофе. Это президентские апартаменты.

— Итак, мне доведется спать на президентской кровати, — улыбнулся я. — Думаю, стоит взять тебя с собой.

Мне хотелось бы передать то, как ее золотые локоны тяжелой волной падают ей на плечи. Вероятно, она закалывает их сзади, ведь у нее такие густые волосы. Спорим, она считает их слишком уж кудрявыми, и именно это сказала бы мне в ответ, если бы я восхитился их красотой. Но все это лишь внешняя сторона. Как передать движение своей души, когда я заметил ее взгляд? Справа и слева ничего не выражающие лица, а вот в ее глазах было нечто знакомое. Как это передать?

— …президентский сон, и к обеду ты будешь в полном порядке!

Плечо болело, рука тоже. Тысяча книг. Но конечно, я немного кривил душой. Ведь меня обо всем предупреждали.

Холл «Сен-Франсе» сразу же обволок нас золотистым сиянием, шум толпы смешивался со звуками оркестровой музыки. Массивные гранитные колонны с позолоченными капителями. Позвякивание серебра о фарфор. Запах дорогих цветов в холодильных шкафах. Казалось, здесь движется все — даже рисунок на коврах.

— Ты не должен так со мной поступать, — продолжала уговаривать меня Джоди. — Я скажу, что ты устал до предела. Возьму все разговоры на себя…

— Да уж, сама будешь разруливать ситуацию…

А о чем там еще говорить? Сколько недель держится моя книга в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс»? Правда ли, что у меня весь чердак завален рисунками, которых никто не видел? Будет ли в ближайшее время организована выставка моих работ? Как насчет тех двух работ в Центре Помпиду? Неужели французы ценят меня больше американцев? И конечно, масса вопросов о моем альбоме и о субботнем «Шоу Шарлотты», а также о возможном выпуске мультфильмов на студии Уолта Диснея. Но больше всего раздражает меня вопрос: чем отличается от предыдущих книга «В поисках Беттины»?

Ничем. Вот в том-то и проблема. Абсолютно ничем.

Страх в душе потихоньку нарастал. Невозможно повторять одно и то же сто раз кряду, не превращаясь при этом в заводную игрушку. Твое лицо становится неживым, голос тоже, и они это видят. Принимают на свой счет. Причем совсем недавно я позволил себе ряд неосторожных заявлений. Так, в последнем интервью я, сорвавшись, сказал, что если мне глубоко наплевать на «Шоу Шарлотты», то какого черта я должен его стыдиться.

Ну да, четырнадцать миллионов детишек по всей стране смотрят шоу и Шарлотта — мое детище. Так о чем я говорю!

— Ой! Только не поворачивайся! — охнула Джоди. — Но там твоя преданная поклонница…

— Кто?

— Златовласка. Ждет тебя у лифтов. Сейчас я от нее избавлюсь.

— Нет, не смей!

Она действительно была там. Стояла, небрежно прислонившись к стене, как давеча на стол с книгами. Только на сей раз у нее под мышкой была одна из моих книг, в руке сигаретка, которой она время от времени жадно затягивалась, что придавало ей сходство с уличным ребенком.

— Черт меня побери! Она стянула книжку. Зуб даю, — прошипела Джоди. — Она весь день ошивалась в магазине, но ничего не купила…

— Оставь! — шепотом оборвал ее я. — Мы с тобой не из полиции Сан-Франциско.

Златовласка бросила окурок в пепельницу и направилась в нашу сторону. В руках она держала «Дом Беттины». Экземпляр был абсолютно новым, хотя книжка старая. Я написал ее примерно тогда, когда она родилась. От этой мысли мне даже стало немножко не по себе. Я нажал на кнопку вызова лифта.

— Привет, мистер Уокер!

— Привет, Златовласка!

Низкий голос, рождающий ассоциации с карамелью или тающим шоколадом, почти женский голос, исходящий из детского ротика. Я уже с трудом сдерживался.

— Пришлось купить это в другом магазине, — сказала она, вытащив из набитой сумки ручку. Невероятные голубые глаза. — Пока я собиралась, они распродали всю партию.

Вот видишь! Вовсе она не воровка. Я попытался по голосу определить, из каких она мест, но не смог. Резкий, почти британский акцент. Но нет, все же не британский.

— Как тебя зовут, Златовласка? Или мне так и написать: Златовласка?

На носу у нее была россыпь веснушек, светлые ресницы чуть тронуты серой тушью. Выдержка и снова выдержка! Помада, розовая, как жевательная резинка, идеально лежит на пухлых губах. А какая улыбка! Неужели я все еще жив?!

— Белинда, — ответила она. — Но не надо подписывать кому. Просто напишите ваше имя. Этого будет достаточно.

Сдержанная — что есть, то есть. Медленная речь для более четкой артикуляции. Удивительно твердый взгляд.

И все же она была так молода. Если у меня раньше и были хоть какие-то сомнения, то при ближайшем рассмотрении я обнаружил, что она совсем ребенок. Я протянул руку и погладил ее по голове. В этом ведь нет ничего противозаконного? Волосы у нее были густые и в то же время какие-то воздушные. А еще я заметил ямочки у нее на щеках. Две миленькие ямочки.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Уокер.

— Не стоит благодарности, Белинда.

— Я просто услышала, что вы здесь будете. Надеюсь, вы не против?

— Ну что ты, моя красавица! Хочешь пойти на прием?

Неужели я это сказал?!

Джоди, державшая дверь лифта, наградила меня испепеляющим взглядом.

— С удовольствием, мистер Уокер. Если вы действительно этого хотите…

Глаза у нее были даже не голубые, а темно-синие. Синие-синие. Она проскользнула мимо меня в стеклянную кабину. Узкая кость, прямая осанка.

— Конечно хочу, — спохватился я. — Это прием для прессы. Будет толпа народу.

Вот видишь, как все официально. Я не какой-нибудь растлитель малолетних, и никто здесь не собирается хватать тебя за твои роскошные волосы. Роскошные волосы с золотистыми прядями. Вполне натуральный цвет. Но платиновым его точно не назовешь.

— А я-то думала, тебя уже ноги не держат, — заметила Джоди.

Лифт бесшумно взмыл вверх, на крышу старого здания, и неожиданно перед нами внизу раскинулся город во всей своей красоте. Юнион-сквер стала совсем крошечной.

Белинда подняла на меня глаза и, когда я посмотрел на нее, снова улыбнулась, продемонстрировав ямочки на щеках. В левой руке она держала книгу, а в правой — сигарету, которую выудила из кармана блузки. «Голуаз», смятая голубая пачка.

Я потянулся за зажигалкой.

— Нет. Смотрите, что я сейчас сделаю, — сказала она, не вынимая сигарету изо рта.

Той же рукой она вытащила из кармана спички в бумажной обертке, достала одну, согнула ее, закрыла книжечку со спичками и щелкнула по спичке большим пальцем. Я знал этот трюк, но даже подумать не мог, что она собирается его показать.

— Видите? — сказала она, поднося зажженную спичку к сигарете. — Я только что научилась.

Я не смог сдержать смех. Джоди бросила на нее удивленный взгляд. А я уже хохотал во весь голос.

— Да, здорово. Ты сделала это просто замечательно, — похвалил ее я.

— А не рановато ли тебе курить? — спросила Джоди. — Думаю, тебе еще рано курить.

— Отстань от нее. Мы идем на прием, — вступился я за Белинду.

Та давилась от смеха, не спуская с меня внимательных глаз. Я снова погладил ее по голове, потрогав заколку, державшую волосы. Большую серебряную заколку. Волосы у Белинды были настолько густые, что их хватило бы на двоих. А еще мне ужасно хотелось прикоснуться к ее щеке, потрогать ямочки.

Она опустила глаза и, не вынимая сигареты изо рта, порылась в сумке и достала большие солнцезащитные очки.

— Думаю, ей еще рано курить, — не сдавалась Джоди. — Тем более в лифте.

— Но ведь, кроме нас, в лифте никого нет!

Когда двери лифта открылись, Белинда уже была в темных очках.

— Теперь ты в безопасности. Так тебя никто не узнает, — улыбнулся я.

В ответ она только удивленно на меня посмотрела. Массивная квадратная оправа еще сильнее подчеркивала прелесть пухлых губ и нежных щек. У нее была бархатистая, как у ребенка, кожа. Я уже с трудом сдерживался.

— Осторожность никогда не помешает, — ответила она.

Масло. Вот на что был похож ее голос. Масло, которое я, кстати, люблю больше карамели.

Я проснулся от звука захлопнувшейся двери. Электронные часы на прикроватном столике подсказали мне, что спал я не более получаса. Она ушла.

Мой бумажник лежал на сложенных брюках, но деньги остались нетронутыми в серебряном держателе в переднем кармане.

Или она не нашла денег, или грабить меня не входило в ее первоочередные планы. Я об этом как-то не задумывался. Мне надо было срочно одеться, причесаться, заправить кровать и присоединиться к гостям, чтобы отыскать ее. А еще меня мучило чувство вины.

Естественно, ее там не было.

Я уже успел спуститься до первого этажа, когда наконец понял, что все напрасно. У нее была слишком большая фора. И все же я обшаривал устланные тусклыми коврами холлы, бутики и рестораны.

Я даже допросил швейцара. Не видел ли он ее? Не вызывал ли ей такси?

Она снова исчезла. А я стоял душным вечером, думая о том, что сделал это с ней, что ей всего шестнадцать и что она чья-то дочь. И оттого, что секс был потрясающим, легче не становилось.

Не успел я утром открыть глаза, как уже понял, что она ушла.

Зазвонил телефон, и я даже сумел что-то промямлить в трубку, хотя сам не сводил глаз с ночной рубашки, аккуратно висевшей на крючке в шкафу.

Это была Джоди, которая сообщила мне, что меня хотят видеть на ток-шоу в Лос-Анджелесе. С трансляцией на всю страну. Естественно, я буду жить в Беверли-Хиллз.

— А что, обязательно надо туда ехать?

— Джереми, конечно нет. Но послушай, ты сейчас нарасхват. Продавцы ждут тебя на презентации в Чикаго и Бостоне. Подумай над их предложением и перезвони мне.

— Не сейчас, Джоди. Это мне не подходит.

— Джереми, всю дорогу лимузины и апартаменты. Перелеты первым классом.

— Джоди, я знаю. Знаю. Я готов сотрудничать, но не сейчас…

Даже воротничок ночной рубашки был застегнут. Запах духов. Золотистый волосок, приставший к ткани.

Спустившись вниз, я обнаружил, что пепельница и посуда вымыты и поставлены на сушилку. Очень аккуратно.

А еще она нашла заметку обо мне в «Бэй бюллетин», и теперь журнал лежал на кухонном столе, открытый на том месте, где я был сфотографирован на ступенях публичной библиотеки.

Как она, должно быть, смеялась, читая подобную галиматью. Я тут же выбросил журнал в мусорное ведро.

В доме больше не осталось никаких следов ее пребывания. Ни записки, ни нацарапанного адреса, ни номера телефона. Я все проверил и перепроверил.

Но как насчет отснятой черно-белой пленки? Интересно, она все еще в фотоаппарате? Традиционные и старомодные образы. Я позвонил, чтобы отменить назначенную на сегодня встречу за обедом, а потом спустился в подвал, в темную комнату, где проявлял фотографии.

К полудню у меня уже были неплохие снимки. Я развесил их по стенам мастерской, а самые лучшие прикрепил к проволоке перед мольбертом. Их было так много, и все такие соблазнительные.

Хотя она была права, когда говорила, что не является одной из моих маленьких девочек. Она и не была. В отличие от моих маленьких моделей, ее лицо ни в коей мере не напоминало монету без клейма. И все же она была прелестна в общепринятом смысле слова и выглядела так по-детски.

На самом деле она чем-то напоминала призрак, неземное создание. Я хочу сказать, она была словно оторвана от окружающих ее вещей, словно видела или делала такое, что другим и не снилось.

Да, определенно преждевременная зрелость, может быть, чуть-чуть цинизма. Я увидел все это на фотографиях, хотя, когда снимал, ничего такого не заметил.

Перед тем как надеть ночную рубашку, она приняла душ. Волосы у нее были распущены и падали легким кудрявым облаком. И на снимках в них играли лучи света. И она очень естественно играла со светом. На самом деле она вела себя перед объективом абсолютно раскованно. Во время съемки она будто впадала в транс, неохотно отвечая на вопросы и словно чувствуя на себе мой взгляд.

В ней было нечто соблазнительно эксгибиционистское. И она знала, как надо вести себя во время съемки. Она периодически вставляла замечания насчет фокуса или освещения. Но очень деликатно и ненавязчиво. Позволяя мне делать то, что я хотел делать.

У меня никогда не было такой натурщицы, как она. Никакой скованности, никаких неестественных поз, удивительно глубокое понимание того, что от нее требуется.

Лучшей фотографией оказалась та, где Белинда устроилась на карусельной лошадке, выставив голые скрещенные лодыжки из-под длинной ночной рубашки. При этом свет падает сверху. А еще чудесный снимок Белинды, сидящей по-турецки на кровати. Я даже увеличил те фотографии до размера постера.

Очень удачно вышло фото Белинды, стоящей на коленях в гостиной возле старого кукольного дома: ее лицо на фоне башенок, печных труб и окошек с кружевными занавесками, а кругом разбросаны различные игрушки.

То фото оказалось последним. Нам следовало отправиться в постель до начала съемок. Я мечтал заняться с ней любовью прямо на ковре в гостиной, но боялся ее напугать, хотя, если бы я предложил, может, она и не возражала бы. Но я и сам был напуган.

На фотографиях, сделанных на лестнице со свечой и руках, она была прямо-таки вылитая Шарлотта. Я шел впереди нее и снимал, как она поднималась по ступеням. Минимум света. Здесь она действительно выглядела совсем ребенком, ребенком, которого я рисовал сотню раз, вот только было что-то такое в ее глазах, что-то такое… Мы почти не делали это в постели.

Но положить ее на кровать с балдахином… Нет, такого шанса упускать было нельзя. Там она сможет расслабиться, проявит большую готовность получать удовольствие, нежели доставлять его мне, как было в отеле, что и требуется доказать. В первый раз она, скорее всего, не получила удовольствия, но сейчас все обстояло иначе. И для меня было очень важно удовлетворить ее. Я хотел, чтобы она кончила, и она кончила, если, конечно, не была чемпионкой по имитации оргазма. На самом деле мы сделали это дважды. Второй раз оказался удачнее, хотя я был выжат как лимон и мне ужасно хотелось спать, а ночь уже была на исходе.

Однако спать подле нее, чувствовать ее обнаженное тело в этой всегда пустой кровати, холодной пустой кровати, хранящей воспоминания моего детства в Новом Орлеане, было удивительно приятно.

На большинстве снимков она выглядела очень серьезной. На лице ее не было улыбки, но она казалась мягкой, открытой и восприимчивой.

Изучив развешанные на стене фотографии, я лучше узнал строение ее лица: широкие скулы, чуть квадратная челюсть, по-детски туго натянутая кожа вокруг глаз. На снимках веснушек было не видно, но я знал, что они есть.

Лицо скорее детское, чем женское. И все же я целовал ее грудь, ее соски, тонкие волосы на лобке, чувствовал ее промежность в своей руке. Хмм… Настоящая женщина.

Мне вспомнился анекдот, который я услышал несколько лет назад в Голливуде. Я приехал туда для завершения сделки по ремейку телефильма: экранизации романа моей матери, умершей много лет назад, — и мой агент с Западного побережья Клер Кларк пригласил меня на обед в пафосный «Ма мезон».

Тогда весь город только и говорил, что о польском режиссере Романе Полански, арестованном якобы за связь с девочкой-подростком.

«Ну, слышали шутку? — спросила меня мой агент. — Возможно, ей и тринадцать, но тело у нее как у шестилетней».

Я тогда чуть не умер от смеха.

Но в случае Белинды все обстояло по-другому: у нее было лицо шестилетней девочки.

Мне не терпелось тут же начать рисовать — у меня в голове созрел план целой серии, — но я так за нее волновался, что все валилось из рук.

Я знал, что она вернется, конечно вернется, должна вернуться сюда. Но что она делает сейчас? Думаю, родители не могли волноваться за нее так, как я, даже если бы родители и знали о моем существовании.

Последний важный прием в рамках съезда книгоиздателей должен был проходить этим вечером в старом живописном отеле в Саусалито. Это был торжественный обед в честь Алекса Клементайна, который представлял автобиографию, написанную им собственноручно, без посторонней помощи, и мое присутствие было обязательно.

Алекс был моим старым другом. Он играл в наиболее удачных фильмах, снятых по историческим романам моей матери «Эвелин» и «Багровый Марди-Гра». За прошедшие годы мы с ним пуд соли съели. У нас было все: и хорошее и плохое. А недавно, чтобы помочь ему опубликовать последнюю книгу, я свел его со своим литературным агентом и своим издателем. Несколько недель назад я пообещал ему заехать за ним в отель «Стэнфорд-корт» и отвезти на прием в Саусалито.

На наше счастье, день выдался теплым и безоблачным, у ньюйоркцев прямо-таки дух захватило от потрясающих видов Сан-Франциско, открывающихся с воды, и Алекс, седовласый, загорелый, безупречно одетый, обрушил на нас нескончаемый поток калифорнийских готических сказок об убийствах, самоубийствах, трансвестизме и сумасшествии в Тинсельтауне.

И конечно же, он встречался с Рамоном Наварро[3] всего за два дня, как тот был убит геем-проституткой; разговаривал с Мэрилин Монро за несколько часов до ее самоубийства; столкнулся с Сэлом Минео[4] в ночь накануне убийства последнего; был соблазнен неизвестной красоткой на борту яхты Эррола Флинна;[5] находился в холле лондонского отеля «Дорчестер», когда Лиз Тейлор, заболевшую тяжелейшей пневмонией, везли на каталке, чтобы отправить в больницу; а еще чуть было не пошел на вечеринку в дом Шарон Тейт, жены Романа Полански, именно тогда, когда туда вломилась банда Чарльза Мэнсона и безжалостно перебила всех гостей.

Но мы ему все прощали за бесчисленные короткие рассказы о людях, которых он действительно знал. Его актерская карьера продолжалась без малого вот уже сорок лет: начинал он как партнер Барбары Стэнвик,[6] а сейчас играл в идущей по вечерам новой мыльной опере «Полет с шампанским» в паре с неукротимой звездой эротических фильмов Бонни.

«Полет с шампанским» стал хитом среди низкопробной кинохалтуры. И всем хотелось узнать побольше о Бонни.

В шестидесятых эта высокая темноволосая девушка из Далласа покорила Париж, став одной из ярчайших представительниц французской Новой волны наряду с Джин Сиберг и Джейн Фондой. Сиберг умерла. Фонда уже давным-давно вернулась домой. Но Бонни осталась в Европе и после долгих лет съемок в плохих испанских и итальянских фильмах, что никогда не показывали в Америке, вела жизнь затворницы а-ля Бриджит Бардо. Это была жесткая порнография: «Глубокая глотка», «За зеленой дверью», «Дьявол и мисс Джонс», ни в какое сравнение не шедшая со стильными, нередко весьма глубокими эротическими фильмами, в которых Бонни снималась в шестидесятых и которые вытеснили ее, Бардо и многих других с американского рынка.

Все сидящие за столом согласились, что они помнили и любили те фильмы.

Бонни была темноволосой Мэрилин Монро. Пряча глаза за большими очками в роговой оправе, она рассказывала по-французски с мягким американском акцентом об экзистенциалистских страхах своим холодным, безразличным европейским любовникам, которые в конце концов и погубили ее. Моника Витти не могла быть более потерянной, чем она, Лив Ульман — более грустной, а Анита Экберг — более чувственной.

Мы вспоминали захудалые кинотеатры, где смотрели те фильмы, кафе, где после обменивались впечатлениями. Бонни, Бардо, Денев получили одобрение интеллектуалов. Когда они раздевались перед камерой, это было смело и оправданно с художественной точки зрения. А сейчас разве можно хоть кого-нибудь с ними сравнить? У кого-то сохранился журнал «Плейбой», где появились фотографии Бонни в одних только очках в роговой оправе. Кто-то заметил, что «Плейбой» перепечатывает те снимки. И все помнили знаменитую рекламу для «Миднайт минк», на которой Бонни была запечатлена в распахнутом манто, надетом прямо на голое тело.

И каждый из нас признался, к своему стыду, что хотя бы раз, но переключался на стильный, но пошлый «Полет с шампанским», чтобы посмотреть на Бонни. Даже в сорок лет Бонни оставалась все той же несравненной Бонни.

И хотя ее голливудские фильмы оказались провальными, фотографии Бонни красовались на страницах журналов «Пипл» и «Нэшнл инкуайрер» наряду со снимками Джоан Коллинз из сериала «Династия» и Ларри Хагмана — звезды сериала «Даллас». Даже в самом захудалом магазине можно было найти изданную в бумажной обложке биографию Бонни. А куклы Бонни продавались во всех магазинах эксцентричных подарков. Шоу занимало место в верхней десятке. На экран вернулись ее старые фильмы.

Эмоциональная Бонни. Техасская Бонни.

Ну так вот, Алекс обнимал ее совсем недавно, в прошлый понедельник. Да, очаровательная девчонка; да, ей действительно нужны эти очки в роговой оправе: ничего не видит уже в двух футах от себя; да, она постоянно читает, но, конечно, не Сартра, или Кьеркегора, или Симону де Бовуар и «прочую старомодную дребедень». Нет, она читала детективы. Она прямо-таки помешана на них. И нет, она больше не пьет, они отучили ее от выпивки. Кстати, наркотики тоже не употребляет. Кто утверждал обратное?

И вообще, перестаньте поносить «Полет с шампанским»! Как не преминул отметить Алекс, такого шанса ему уже много лет не выпадало. Он занят в семи эпизодах, и ему обещали еще парочку. За всю свою карьеру он еще никогда не ощущал такого выброса адреналина в крови.

Мыльные оперы, транслирующиеся в ночное время, вернули зрителям всех стоящих актеров: Джона Форсайта, Джейн Уайман, Мела Феррера, Лану Тернер. Так где, на хрен, наш художественный вкус?!

Хорошо-хорошо. Но нам нужно что-нибудь горяченькое о Бонни. Как насчет того случая со стрельбой прошлой осенью, когда она приняла своего нового мужа, продюсера «Полета с шампанским» Марти Морески, за грабителя и всадила в него пять пуль в их спальне в Беверли-Хиллз? Даже я обратил тогда внимание на скандальную историю. Ну давай же, Алекс! За этим ведь что-то стоит. Не может не стоять.

Алекс покачал головой. Он может поклясться, что Бонни слепа, как летучая мышь. Они с Марти стали голубками, которых свел вместе «Полет с шампанским». А Марти — режиссер, продюсер и автор сценария фильма. Съемочная группа его обожает. Это все, что мог сказать нам Алекс.

Честь мундира, ворчали мы.

Нет, защищался Алекс. И кроме того, самая интересная сплетня о Бонни — старая история о том, как актриса нашла отца для своего ребенка в те далекие времена, когда была крупной фигурой в зарубежном кино. Неужели мы не слышали эту историю?

Как только Бонни решила родить ребенка, она тут же кинулась на поиски идеального образчика мужского пола. А самым красивым мужчиной, какого она когда-либо видела в своей жизни, оказался светловолосый, голубоглазый парикмахер Джордж Галлахер, известный как Джи-Джи, рост шесть футов четыре дюйма, к тому же сложен как бог. (Тут все из нас, кто видел его в рекламе шампуня, дружно закивали. Ньюйоркцы тоже его знали. Чтобы попасть в его салон, нужно было записываться за три месяца.) Загвоздка состояла в том, что он был геем, абсолютным, окончательным и бесповоротным, и в жизни не лежал в постели с женщиной. На самом деле он признавал единственный надежный способ, простите за выражение, сексуального выхода, а именно самоудовлетворение, стоя на коленях у ног какого-нибудь черного самца в высоких кожаных сапогах.

Бонни поселила его в своих апартаментах в парижском «Ритце». Она угощала Джи-Джи изысканными винами и всяческими деликатесами, возила на своем лимузине на работу в салон на Елисейских Полях и часами обсуждала с ним его сексуальные проблемы, и все было бесполезно, пока она неожиданно не подобрала к нему ключик.

А ключиком тем были грязные разговоры. По-настоящему грязные разговоры. Ведите их с Джи-Джи, и ему будет плевать, кто перед ним. Он сделает это! И, непрерывно нашептывая ему на ухо о наручниках, кожаных сапогах, черных хлыстах и черных членах тайных обществ, Бонни таки затащила его к себе в постель и заставила «делать это» всю ночь, а затем «делать это» во время съемок в Испании ее последнего хита «Смерть под солнцем». Кроме того, он делал ей прически и макияж, выбирал для нее одежду. А она вела с ним грязные разговоры. И они спали вместе в ее гримерной. Но когда она поняла, что забеременела, то вручила ему обратный билет до Парижа, поцеловав на прощание и сказав большое спасибо. Девять месяцев спустя он получил из Далласа, штат Техас, открытку и фотокопию свидетельства о рождении, где в графе «отец» значилось его имя. Ребенок получился великолепный.

— А как сейчас выглядит этот ребенок?

— И не спрашивайте!

Хотя если серьезно, то малютка была настоящей куколкой, просто прелесть. Алекс видел ее в прошлом году на Каннском кинофестивале во время ланча на террасе «Карлтона». Марти Морески еще тогда рыскал в поисках актеров для своего «Полета с шампанским» и снова открыл для себя Бонни — единственную и неповторимую, женщину, которой суждено было стать его женой.

Что касается Джи-Джи, то ему очень понравилось быть отцом такой куколки; он преследовал Бонни и малышку по всей Европе, чтобы хоть пять минут пообщаться с ребенком, подарить игрушечного медвежонка и сделать пару фотоснимков для украшения салона. В конце концов, когда Бонни стала сыта этим по горло, она с помощью юристов заставила Джи-Джи убраться из Европы, и он обосновался в Нью-Йорке, где и открыл новый салон.

Алекс, расскажи еще что-нибудь!

Прием шел своим чередом, анекдоты становились все рискованнее и смешнее, а Алекс — все пьянее, и тут открылась одна очень интересная вещь: ни одна из двусмысленных баек Алекса не вошла в его автобиографию. Ничего скандального о Бонни или о ком-то еще. Алекс не мог причинить боль своим друзьям.

Мы слушали бестселлер, который никому не суждено прочитать. А потому неудивительно, что мой обожаемый агент Джоди и редактор Алекса Диана сидели над нетронутыми напитками с таким видом, будто кол проглотили.

— Ты что, хочешь сказать, ничего этого нет в его книге? — шепотом спросил я Джоди.

— Ни единого слова!

— Что ж так?

— И не спрашивай!

Я знал, надо было сразу провести ее наверх, в мастерскую, и признаться, что рисовал ее в обнаженном виде, а заодно клятвенно пообещать, что никто и никогда не увидит картины.

(Алекс, ты, конечно, был прав.)

Но когда она прошла мимо меня в пыльную гостиную, я почувствовал, что меня будто зачаровали. Из холла и кухни просачивалась узкая полоска тусклого света. Но в самой комнате было темно, и игрушки имели призрачный вид. И в Белинде, с ее черными кружевными чулками, туфлями на «стеклянных» каблуках, волосами, рожками торчащими во все стороны, и раскрашенным лицом, было нечто колдовское. Она прикоснулась к крыше кукольного домика, а потом встала на колени, чтобы пустить поезд по игрушечной железной дороге. Это смотрелось даже лучше, чем тогда, когда на ней была ночная рубашка.

Она сняла свое жуткое пальто под леопарда и забралась на карусельную лошадку. Черное короткое платье держалось только на лямочках на плечах, бахрома и стеклярусная отделка слегка колыхались при каждом ее движении.

Белинда сидела боком, скрестив щиколотки и подняв платье выше колен. Она уперлась лбом в медный шест и обхватила его пальцами над головой. Она переводила взгляд с предмета на предмет, как любил делать я.

Та же поза, что и на картине, где она в ночной рубашке. И на той, где она обнаженная.

— Не шевелись, — сказал я и зажег точечный потолочный светильник над каруселью.

Она посмотрела на меня затуманившимися глазами.

— Не шевелись, — повторил я, залюбовавшись игрой света на ее изогнутой шее, плавной линией подбородка, ложбинкой между грудей. Ее веки и ресницы отливали золотом. И на фоне золотой туши для ресниц глаза казались еще синее.

Я взял фотоаппарат и стал снимать ее в двух ракурсах. Она сидела очень спокойно, но в то же время абсолютно не скованно. Я кружил вокруг нее, а она словно плыла в воздухе, фокусируя взгляд именно так, как мне было нужно.

Потом я остановился и пристально на нее посмотрел.

— Не могла бы ты снять платье? — произнес я.

— А я уж думала, ты никогда не попросишь, — с легкой долей сарказма в голосе ответила она.

— Клянусь, никто не увидит снимков.

— Конечно, я уже такое слышала, — засмеялась она.

— Нет, я серьезно.

Она бросила на меня ничего не выражающий взгляд и, немного помолчав, сказала:

— Но тогда это будет пустой тратой времени и сил!

Я не стал отвечать.

Она скинула туфли, соскользнула на ковер и стянула через голову платье. Ни сорочки, ни бюстгальтера, ни трусиков на ней не было. Если бы я догадался залезть к ней под юбку, то нащупал бы влажные волосы на лобке. Нет, я так не могу! Срочно необходимо переключиться на что-то другое.

Только черный шелковый пояс с подвязками, держащими кружевные чулки. Она отстегнула чулки и сняла их. Затем снова уселась боком на лошадку, скромно скрестив ноги и обхватив правой рукой медный шест. Она, эта похожая на панка девочка-женщина, излучала спокойное удовлетворение. Казалось, еще немножко — и она улыбнется. И она действительно улыбнулась.

Она не испытывала ни малейшего смущения.

Я был настолько потрясен, что даже на секунду перестал фотографировать.

У меня вдруг возникло дурное предчувствие, ощущение, будто должно произойти нечто страшное, какого я еще ни разу в жизни не испытывал. Я чувствовал себя виноватым из-за того, что смотрел на нее. Чувствовал себя виноватым из-за того, что был с ней и фотографировал ее. Я вспомнил свои слова, брошенные в лицо Алексу. Что талант рисовать для детей — мой счастливый билет и для меня нет ничего лучше. Неправда. Ее портреты в стиле ню там, наверху, были лучше. Намного лучше…

Она была так невинна в своей раскрепощенности.

А ее улыбка — такой милой. Милой, и только. Своей улыбкой она явно давала мне понять, что в моей просьбе позировать обнаженной нет ничего дурного. Так уж все сложилось, перевесив чашу весов: ее красота, декадентский макияж, карусельная лошадка, ее созревшее тело, даже ее пухлые щеки с ямочками.

— Ну давай же, Джереми! — воскликнула она. — Что случилось?

— Ничего, — ответил я, щелкнув фотоаппаратом. — Можно мне написать с этого картину?

— Джереми, какой ты смешной, — сказала она, чмокнув жевательной резинкой. — Конечно можно.

В одиннадцать утра Белинда проснулась от собственных жутких криков. Я кубарем скатился с лестницы, вбежал в спальню. Сперва она явно не поняла, где находится и кто я такой. Но потом закрыла глаза и обняла меня за шею.

Я сидел у ее постели, пока она снова не уснула. Она лежала, свернувшись клубком под одеялом, и казалась совсем крошечной. Я курил и думал о нас с ней, о том, как меня угораздило в нее влюбиться, а потом снова принялся за работу.

А потом мы совершили набег на бутики, расположенные на Юнион-стрит. Белинда не хотела, чтобы я тратил деньги, и изо всех сил сопротивлялась. Но для меня было огромным удовольствием переходить из одного модного магазина в другой и покупать Белинде все то, что я хотел бы на ней видеть. Коротенькие плиссированные юбочки, блейзеры, блузки из тончайшего хлопка. «Католическая школа навеки!» — поддразнивала она меня. Но скоро и сама начала получать удовольствие от оргии покупок и уже не протестовала по поводу ценников.

Затем мы отправились в центр города и скупили весь «Ниман-Маркус» и «Сакс». Платья с оборками, жемчуг, затейливо украшенные вещи, моду на которые ввели современные рок-звезды женского пола. У Белинды был верный глаз, привычка к хорошим вещам, и она не обращала никакого внимания на кудахтавших над ней услужливых продавщиц.

Слаксы, бикини, блузки, шелковые куртки — межсезонные вещи, которые в Сан-Франциско можно носить круглый год, — были упакованы в коробки с бантиками и фирменные пакеты.

Я даже купил ей духи — «Джорджио», «Каландр», «Шанель» — со сладкими, невинными запахами, которые я любил. А еще серебряные заколки для волос, всякие мелочи, о которых Белинда не побеспокоилась, типа перчаток, кашемировых шарфов и шерстяных беретов, ставших последним штрихом, если можно так выразиться, и придававших ей сходство с нарядными маленькими англичанками на картинках в книжках.

Я даже нашел очаровательное пальто с бархатным воротником а-ля принцесса. Такое можно носить и в семь лет, и в семнадцать. Я заставил ее купить для полного комплекта норковую муфту, хотя Белинда изо всех сил сопротивлялась и обозвала меня чокнутым, поскольку последний раз она носила муфту в пять лет, да и то в разгар зимы в Стокгольме.

Потом мы отправились обедать в «Гарден-корт» в «Палас-отеле». Не слишком хорошее обслуживание, посредственная еда, но прелестные интерьеры. Мне хотелось видеть Белинду в обстановке старомодной элегантности: на фоне зеркальных французских окон и позолоченных колонн. Кроме того, в «Гарден-корте» у меня всегда поднимается настроение. Может, потому что напоминает мне Новый Орлеан.

А Белинде почему-то вспомнилась Европа, которую она любила. Сейчас девочка выглядела усталой. События последней ночи вконец ее доконали. И все же Белинда явно была взволнована. Иногда она украдкой отхлебывала из моего бокала, но в остальном ее манеры за столом были безупречны. Вилку она держала в левой руке. Континентальный стиль. Она попросила принести рыбный нож и действительно им воспользовалась, хотя я в жизни не видел, чтобы кто-нибудь резал рыбу ножом. Но она даже не заметила, что я обратил внимание на такую, казалось бы, мелочь.

Мы рассказывали друг другу о своей жизни. Я поделился воспоминаниями о своих неудачных браках. Андреа — учительнице — было глубоко наплевать на мою карьеру, а фрилансер Селия постоянно путешествовала. Время от времени они встречались в Нью-Йорке, пропускали по стаканчику, а потом звонили мне, чтобы сказать, какая же я все-таки сволочь. У калифорнийцев именно это и называется семьей.

Белинде страшно понравилось мое выражение. Она слушала меня как завороженная. Я прекрасно понимал: молоденькие девушки всегда именно так слушают мужчин гораздо старше себя, что, однако, нисколько не умаляло моего самоуважения.

— Интересно, а ты действительно любил их? — поинтересовалась Белинда.

— Конечно любил. И до сих пор в каком-то смысле продолжаю любить. Причем каждый из моих браков мог бы длиться вечно, если бы мы не были современными калифорнийцами.

— Что ты имеешь в виду?

— Развод — самое обычное дело, если брак начинает причинять хоть малейшее неудобство. Психиатры и друзья говорят тебе, что ты ненормальный, если не хочешь разорвать отношения по самому пустяковом поводу.

— Ты что, серьезно?

— Абсолютно. Я уже двадцать пять лет варюсь в этом котле. Мы гордимся приобретенным образом жизни. И заметь, ключевое слово здесь «приобретенный». Мы жадные и эгоистичные. Все как один.

— Похоже, ты сожалеешь о своих разрывах.

— Нет. Для меня это трагедия. Я такой же эгоист, как и все остальные. Я не мог обеспечить женам и пятидесятипроцентной эмоциональной отдачи. Так разве я вправе осуждать их за то, что они ушли! И кроме того, я художник.

— Фу, какой противный! — улыбнулась Белинда.

— Послушай, — произнес я. — Мне не хочется говорить о себе. Мне хочется говорить о тебе. Я не имею в виду твою семью и все такое. Расслабься, я помню правила игры.

Белинда ничего не ответила, лишь выжидающе посмотрела на меня.

— Но что с тобой происходит сейчас? — продолжил я. — Чего же ты хочешь? Если не считать желания одеваться, как панк, и по возможности не быть ограбленной.

Белинда пристально на меня посмотрела, словно вопрос задел ее за живое, а потом слегка помрачнела.

— Знаешь, ты постоянно говоришь штампами.

— Я вовсе не хотел тебя обидеть, — улыбнулся я. — Я хотел узнать, чего же ты хочешь.

— А я и не обиделась, — ответила Белинда. — Мне даже понравилось. Но неужели то, чего я хочу, имеет хоть малейшее значение?

— Конечно имеет, — ответил я.

— Разве недостаточно просто делать тебя счастливым? — спросила Белинда, явно поддразнивая меня.

— Конечно недостаточно.

— Послушай, вся беда в том, что я не могу вести себя так, как хочется, пока мне не стукнет восемнадцать. Я пока никто. Ведь меня могут поймать, если я действительно выкину что-нибудь этакое.

Я растерялся и не сразу нашелся что ответить.

— А как насчет школы? — наконец спросил я.

— А что с ней не так?

— Понимаешь, есть масса способов все уладить. Хочу сказать, можно устроить тебя в частную школу. Должны же быть какие-то обходные пути, имена, маленькая ложь…

— Ты чокнутый, — рассмеялась Белинда. — Наверное, снова хочешь увидеть меня в плиссированной юбочке?

— Да уж, буду тебе премного благодарен. Но если серьезно…

— Джереми, разве тебе мало полученного мной образования?! Гувернантки, репетиторы, домашние задания. У меня было все! Я могу читать и писать по-французски, по-итальянски, по-английски. И прямо сейчас без труда поступлю в Беркли или Стэнфорд по результатам вступительных экзаменов. — Белинда поежилась и украдкой отпила из моего бокала.

— Ну так что насчет Беркли или Стэнфорда?

— А что насчет них? Кем я могу стать? Линдой Мерит, чье имя я присвоила? Она не закрыла кредиты.

Голос ее дрогнул. Она выглядела совершенно измученной. Мне захотелось взять ее на руки и отвезти домой, чтобы уложить в постель. День был длинным и трудным, что, безусловно, начинало на ней сказываться.

— А кроме того, — продолжила Белинда, — даже если бы я и не была в бегах, все равно не стала бы поступать в колледж.

— Ну это мои трудности. Но что ты собираешься делать? Чего же ты хочешь? Что тебе нужно прямо сейчас?

Белинда бросила на меня недоверчивый взгляд. И я снова, как тогда, когда мы ехали по Юнион-стрит, почувствовал, что она сдалась. От нее исходило нечто большее, чем чувство усталости или отстраненности, поскольку она не слишком хорошо меня знала. Нет, от нее исходила какая-то невыразимая печаль.

— Белинда, что я могу для тебя сделать? Что могу тебе дать помимо красивых шмоток и крыши над головой? — спросил я ее. — Скажи мне, солнышко! Только скажи.

— Ты чокнутый, — отозвалась она. — Это все равно что достать луну с неба.

— Продолжай, солнышко! Я понимаю, о чем ты. Я, конечно, хорошо устроился. Получил то, чего так хотел, но вот ты…

— Ты что, до сих пор испытываешь чувство вины по отношению ко мне? — Казалось, Белинда вот-вот разрыдается, но потом взяла себя в руки и лучезарно улыбнулась. — Просто… люби меня, — сказала она, пожав плечами, и снова улыбнулась.

При дневном свете ее веснушки казались выгоревшими и очень пикантными. Мне снова захотелось ее поцеловать.

— Я люблю тебя, — произнес я срывающимся голосом, с трудом проглотив ком в горле. Неужели она принимает меня за своего ровесника!

Мы обменялись долгим интимным взглядом, на секунду позабыв, что сидим в переполненном зале ресторана, а между столов под белоснежными скатертями деловито снуют официанты. Мы словно растворились в свете люстр и канделябров.

Белинда сложила губы как для поцелуя, потом лукаво улыбнулась и наклонила голову.

— А я смогу включать рок-музыку на полную громкость и повесить в своей комнате постеры?

— Конечно-конечно. И получишь столько жвачки, сколько душе угодно, забудешь о виски и сигаретах.

— Ну вот, началось!

— Какая разница, сейчас или потом? Хочешь, прочту тебе лекцию о том, какое питание необходимо организму девочки-подростка?

— Я знаю, что необходимо организму девочки-подростка, — промурлыкала Белинда и поцеловала меня в щеку. — Почему бы нам не смотаться отсюда?

К полудню следующего дня она развесила постеры по всем стенам гостевой комнаты. Бельмондо, Делон, Брандо, Гарбо, а также новые лица: Эйден Куинн, Ричард Гир, Мел Гибсон. Из приемника уже целый час истошно вопила Мадонна. Белинда разбирала купленные вещи, аккуратно складывала на полку свитера, гладила блузки, чистила старые туфли, экспериментировала с новыми баночками и скляночками дорогой косметики.

Я со своей стороны только время от времени заглядывал в ее комнату, когда спускался из мастерской на кухню к кофеварке. Три работы были практически закончены, и я занимался тем, что подписывал название внизу холста: «Белинда на карусельной лошадке № 1», «Белинда № 2», «Белинда № 3». Увидев все три картины, выставленные для просушки, я почувствовал легкое головокружение.

В мастерской она тоже вела себя очень хорошо.

Три вечера, что я писал портрет наездницы, Белинда читала в уголке «Вог» на французском или «Пари матч», дремала, смотрела, как я работаю. Она обычно надевала джинсы в обтяжку и футболки из хлопка, а волосы заплетала в косички, чтобы не лезли в глаза. Ее ужасно рассмешили купленные мною в дешевом магазине пластмассовые заколки, но она все же скрепила ими кончики косичек.

(Только ни в коем случае не смотри на складочки джинсовой ткани у нее между ног или на упругие соски, которых не может скрыть бюстгальтер! Не теряй головы, когда она перекатывается на живот и ее грудь касается лакированного деревянного пола! Она взбрыкивает ногами, скрещивает лодыжки. Потом тушит сигарету, допивает кока-колу, в которой благодаря моим увещеваниям нет ни капли виски. На губах помада «Бронзовая бомба».)

Не знаю, сказалось ли ее благотворное влияние или что-то другое, но уже через три дня, ближе к полуночи, я закончил работу над картиной.

И на картине Белинда была изображена именно в той позе, в какой предстала предо мной на лестничной площадке. Конечно, обнаженная. Сапоги, каскетка, одна рука на бедре, в другой хлыст. Великолепно.

На съемки Белинды у меня ушла половина пленки.

Несмотря на узкие бедра, было в ней нечто такое, что можно определить только одним словом: «чувственность». Но для меня тем не менее главным оставалось ее лицо. Похожий на бутон рот, вздернутый нос и глаза зрелой женщины.

Полночь. Внизу бьют напольные часы.

Правая рука болит от усталости. Холст будто обволакивает меня своим внутренним светом. Мне до ужаса надоело вырисовывать детали тонкой кистью из верблюжьего волоса, но я упорно продолжаю свое дело. Мне необходимо углубить цвет драпировки на заднем плане: передать грубую фактуру старинного бархата. Одно ловкое движение пальцами — и вот на правом носке ее сапога уже появился отблеск света. А какой-нибудь дурак будет потом стоять в галерее — потом? в галерее? — и удивляться, что она, кажется, готова протянуть руку и дотронуться до тебя.

Поцеловать тебя. Обнять тебя. Прижать твое лицо к своей груди, как она прижимает мое. Все верно. Совершенно точно.

Белинда лежала на спине, уставившись в потолок. Зевнула. Сказала, что хочет пойти спать. Почему бы мне к ней не присоединиться?

— Скоро пойду, — ответил я.

— Поцелуй меня! — Белинда поднялась с пола и стукнула кулачком меня в грудь. — Ну давай! Оторвись от работы и поцелуй меня!

— Сделай мне одолжение, — попросил я. — Ты можешь лечь сегодня на латунной кровати в гостевой комнате? Я хочу поснимать… Чуть позже.

На той кровати, как на детской кроватке, были съемные бортики, только низенькие.

Хорошо, сказала Белинда. Но только если потом я лягу рядом…

Мы вместе спустились вниз.

В гостевой комнате висела старинная латунная лампа — переделанная в электрическую масляная лампа, которая давала мягкий, неяркий свет. Как раз то, что нужно для съемок.

Я сам надел на Белинду ночную рубашку с крохотными жемчужными пуговками на шее.

Я смотрел, как Белинда расплетает косы и расчесывает волнистые волосы. Белая ткань и жемчужинки о чем-то напоминали, о чем-то таком, связанном с церковью и свечами, — я даже почувствовал дежавю на грани головокружения.

На секунду я не мог понять, в чем дело, но потом на меня вдруг нахлынули воспоминания о давным-давно забытых вещах: о длинных пышных церковных церемониях, на которых я еще ребенком присутствовал в Новом Орлеане бессчетное число раз.

Охапки белоснежных гладиолусов на алтаре, атласные облачения, расшитые так ювелирно, что казалось, будто они расписаны. Муаровые ткани. Фиолетовые, темно-зеленые, золотые. Цвет облачения зависел от торжественности службы. Не знаю, во всех ли католических храмах досконально соблюдали подобные тонкости. Особенно если речь идет о Калифорнии. Я был в местной церкви всего лишь раз, и тогда там пели «Боже, благослови Америку».

Но сейчас я слышал «Veni Creator Spiritus»[12] в исполнении хора мальчиков. То было хорошо знакомое прошлое, с его разрушающимися старыми домами на улицах Гарден-Дистрикт, с огромными храмами в романском или готическом стиле, которые были любовно построены эмигрантами по европейским стандартам: привозное матовое стекло, мрамор, обилие прекрасных статуй.

Все это было давным-давно и за тысячи миль от меня, но существовала неуловимая связь с прошлым: сходство в игре света там и здесь — света, который падал сейчас на чистую, упругую кожу ее лица, на ее детские губы.

Волосы Белинды сплелись в непослушные волнистые пряди и разметались по белой фланелевой ткани.

Я как сейчас помню те минуты в церкви: маленьких девочек, которые были одеты в белые льняные платья с кружевами и, выстроившись в шеренгу в крытой галерее, ждали разрешения войти внутрь. А на нас, мальчиках, были белые костюмчики. Но почему-то я запомнил именно девочек — девочек с их круглыми щечками и красными губками. Шелест нижних юбок. Сложенные ручки. Атласные ленты.

Религиозные процессии, маленькие девочки, разбрасывавшие розовые лепестки из картонных корзиночек по мраморному полу в проходе, где вот-вот должны появиться священнослужители под трепещущим балдахином. Или крестный ход, когда мы все в белом, класс за классом, тесными рядами шествовали по сумрачным узким улочкам нашего прихода, вознося к небу «Аве Мария», а местные жители любовались зрелищем из окон своих домов, где горели свечи в честь Девы Марии. Женщины в бесформенных блеклых платьях шли по тротуару за процессией и читали Розарии.[13]

И тут на меня озарило. У меня возникла идея новой, причудливой, ни на что не похожей картины: карусельная лошадка, кукольный дом, сапоги для верховой езды. Я не сомневался, что, если мне удастся воплотить свою идею, результат будет потрясающий.

И скорее всего, Белинду моя затея не испугает. Только не ее. Она спокойно лежала на подушках, и тогда я поднял латунные бортики, состоящие из тонких прутьев. Чем-то похоже на старинную больничную кровать или позолоченную клетку.

Настоящая колыбель!

Белинда улыбалась мне сонной улыбкой. И меня в очередной раз захлестнуло ощущение невероятного счастья. Ощущение полноты жизни и уверенности.

Золотистые волосы Белинды разметались по подушке. Она сказала, что может спать и при свете. И поэтому я не потревожу ее сон, когда начну фотографировать.

— Спокойной ночи, милый, — прошептала она.

Моя дорогая девочка! Ее губы, теперь без помады, были такими соблазнительно пухлыми и сочными. Нет, ее рот навсегда останется детским — и зовущим к поцелуям.

Когда я проснулся, Белинда уже успела одеться для верховой прогулки. В коротком красном пальто и бриджах она выглядела восхитительно. Сказала, что в районе Марин нашла конюшни, где можно взять напрокат лошадь.

Конечно-конечно, возьми машину. Возвращайся к обеду.

Я смотрел, как она стремительно опустилась на старое кожаное сиденье темно-зеленого «эм-джи» и включила третью передачу. Машина истошно взревела. «Ох уж эти дети», — подумал я.

В кухне все плавало в сигаретном дыму.

И сцепление, похоже, выдержит не больше недели.

Но у меня в мастерской целых пять картин. Я чувствовал себя абсолютно счастливым человеком.

Взяв с собой ее туфельку, я отправился на мини-вэне в центр.

Белая фланель и жемчужные пуговки натолкнули меня на одну мысль. У меня был определенный план, хотя я слегка сомневался, что смогу его реализовать. Я не знал, где можно купить все необходимое.

Но, попав в отдел товаров для новобрачных в супермаркете, я увидел то, что искал. Не простую белую свадебную вуаль, а изысканные венки из белоснежных цветов. Лучше и быть не может. Я стоял на мягком ковре в интимно освещенном, укромном уголке, какие есть в каждом большом магазине, и любовался выставленными там изящными вещицами. Я, сам того не желая, будто опять окунулся в церковную атмосферу. Снова почувствовал то, что, казалось, ушло безвозвратно.

Я с ходу купил вуаль и венок, но вот платья явно не годились для моих целей. А те, что продаются в отделе одежды для детей, на нее не налезут.

В отделе нижнего белья я неожиданно нашел именно то, что нужно: сделанную в Европе очаровательную ночнушку, всю в ленточках и кружавчиках. Там продавались ночные рубашки всевозможных фасонов и разной длины. Но все производили один и тот же эффект. Затейливые, невинные, старомодные.

Я выбрал короткую ночную рубашку, без пояса и без оборок: на тонко прошитой кокетке и, конечно, с жемчужными пуговками. Именно то, что я и искал. И рукава… рукава были слишком хороши, чтобы быть правдой. Короткие рукава фонариком, отделанные гофрированной атласной лентой. На подоле такая же лента. Вот это вещь! Маленькое платье.

На всякий случай я купил еще две, на размер меньше. И кроме того, несколько ночных рубашек других фасонов. В моем доме они точно не пропадут.

За туфлями пришлось идти в детский отдел. Ведь должны же быть маленькие девочки с большой ногой. Наверное, седьмой размер. И действительно, мне удалось найти то, что искал: простые белые кожаные туфли с ремешком. Туфли, конечно, слегка широковаты, но ей же не придется в них ходить.

С белыми чулками проблем не было. Я купил кружевные, хотя это, наверное, неправильно. Простые белые чулки. Именно они врезались мне в память.

Затем я позвонил в цветочный магазин на Восемнадцатой улице, рядом с домом, и заказал цветы. Сказал, что сам заберу их, так как я на машине, и к моему приезду они должны быть готовы. Мне нужны лилии, гладиолусы, розы и вообще все белые цветы. Можно и гвоздики, но в основном те цветы, что ставят в церкви.

Перекусив в ресторане на верхнем этаже «Сакса», я купил восковые свечи и уже собрался было ловить такси, когда вдруг подумал, что не мешало бы позвонить Дэну.

Конечно, большого желания я не испытывал, но ничего не поделаешь: надо так надо.

На мое счастье, Дэн был в суде. И появится только завтра. Но его секретарша сообщила мне, что он горит желанием со мной пообщаться. У меня выключен автоответчик. Интересно, я об этом знаю?

Да, похоже, что знаю. Мне очень жаль. Но может, она в курсе того, что хотел сообщить Дэн.

— Что-то по поводу его предупреждения. Не забыли ли вы о нем?

Чтобы это могло значить? Я уж было почти решился попросить ее передать Дэну, чтобы тот остановился, но промолчал.

Я повесил трубку. Интуиция подсказывала мне, что не мешало бы позвонить Алексу Клементайну.

Алекс уже выехал из «Стэнфорд-корта» и отправился в Сан-Диего в рамках турне по презентации его книги.

Тогда я позвонил в Нью-Йорк своему агенту Джоди. Она сообщила, что у Алекса очень плотный график. Она обязательно передаст, что я хотел с ним связаться.

— Ничего срочного. Не стоит его беспокоить.

— А ты слышал, что на этой неделе его книга оказалась на восьмом месте в списке? Ее раскупают как горячие пирожки.

— Здорово!

— Его приглашают на все ток-шоу страны. Уверяю тебя, дело в этом кошмарном «Полете с шампанским». Я хочу сказать, зрители подсели на ночные мыльные оперы. Представляешь, везде продают кукол, похожих на эту актрисульку Бонни. Двадцать пять долларов — пластмассовые и сто двадцать пять — фарфоровые.

— Ну так раскрути ее на книгу! И постарайся, чтобы было побольше снимков из ее старых фильмов.

— Конечно-конечно. Почему бы вам с Алексом не пригласить ее выпить, а потом уговорить написать историю своей жизни?

— Мне она не по зубам. Придется Алексу действовать в одиночку.

— «В поисках Беттины» по-прежнему хорошо расходится. Пять тысяч экземпляров в неделю.

— Знаю-знаю.

— Тогда как насчет того, чтобы встретиться с читателями еще в паре-тройке книжных магазинов? Ты обещал!

— Да… Послушай, передай Алексу привет, если мне не удастся с ним пересечься.

— Они умоляют, чтобы ты приехал в Беркли и Марин. Джереми, всего час езды.

— Не сейчас, Джоди. Не сейчас.

— Мы пришлем за тобой длиннющий лимузин и двух наших самых прелестных эльфов, которые обо всем позаботятся.

— Может, в ближайшее время…

— Та дама из «Кроникл» в ярости, что ты отложил интервью.

— Какая дама? Ах та! Да-да-да. Но сейчас я не в состоянии общаться с людьми.

— Тебе решать. Ты у нас босс.

Спали мы очень долго. Свечи уже почти догорели. За окном было темно. Открыв глаза, я увидел, что Белинда сидит на кровати и смотрит на меня. На ней уже не было ни чулок, ни рубашки, но зато она снова надела венок и вуаль, которая падала ей на плечи, образуя обволакивающий ее треугольник белого света. Ее грудь и чуть согнутое колено смотрелись просто божественно. Я нежно погладил ее ногу. Розовый цвет ее сосков точь-в-точь совпадал с цветом губ.

Но я боялся посмотреть ей в глаза. Казалось, она даже и не подозревает, какое у нее чудесное тело. Да откуда ей было знать. Ведь она, в сущности, еще ребенок.

— Сфотографируй меня, — тихо попросила она.

— А тебя ничего не пугает? — осторожно поинтересовался я.

— Конечно нет. С какой стати? — удивилась она.

У нее было потрясающее выражение лица — такое не сможет передать даже самый гениальный художник.

А в ногах кровати была установлена камера.

Но я был совсем сонным и словно под кайфом. В спальне удушливо пахло цветами. На потолке в неверном свете свечей танцевали причудливые тени, похожие на резные лепестки гвоздики.

— Хочешь вина? — спросил я. — Оно там, на столике.

Надеюсь, вино поможет мне окончательно проснуться.

Я смотрел, как она наполняет бокал бургундским. Когда она опускала глаза, то выглядела моложе своих лет — может, благодаря светлым бровям и слегка оттопыренной нижней губе. Но когда она смотрела прямо перед собой, то казалась мне мифологическим существом, у которого не было возраста: я представлял ее нимфой, вечно молодой и прекрасной.

Она сидела, согнув ногу в колене, а ее волосы рассыпались по плечам, закрыв грудь. И словно сияла в свете свечей.

— Святое причастие, — сказал я.

Тихо улыбнувшись в ответ, она склонилась надо мной и поцеловала мокрыми от вина губами.

— Это мое тело. Это моя кровь, — прошептала она.

— Единственное, что нам надо, — принять решение, — сказала Белинда. — Сделать выбор. Ведь ты этого хочешь. Ты хочешь, чтобы я была с тобой, и я хочу того же. Делать именно то, что мы и делаем. Быть всегда рядом, жить вместе. И тогда все как-то само собой образуется, уладится.

— Тогда все улажено. Все решено.

— Ты должен видеть во мне свободную личность. Человека, отвечающего за то, что с ним происходит.

— Ну тогда позволь мне выложить все начистоту. Ты прекрасно знаешь, что меня беспокоит. Что кто-то сейчас переживает за тебя и сходит с ума, поскольку понятия не имеет, где ты находишься. Возможно, они думают, что тебя уже нет в живых.

— Нет, так не пойдет! Так мы никогда не договоримся. Ты должен понять, что я порвала с ними. Я решила уйти и ушла. И я твердо сказала им и себе, что все кончено — я уезжаю. Это было мое решение.

— Но разве в твоем возрасте можно принимать подобные решения?

— Мне можно. Это мое тело! Это я. И я взяла свое тело и ушла вместе с ним, — сказала Белинда и, помолчав, добавила: — Дошло до тебя? Если нет, я снова сбегу.

— Дошло, — отозвался я. — И до тебя тоже дошло.

— Что именно?

— Ты сделала выбор. Приняла решение.

На шестой день мы начали ссориться по поводу сигарет.

Какого черта я постоянно лезу с разговорами о смерти от рака и прочей чепухе, лучше бы посмотрел на себя со стороны, ну прямо как занудливый папаша, прости господи, и вообще, неужто я думаю, что она вчера родилась. И вовсе она не выкуривает по две пачки в день и не смолит одну за другой, тем более на улице. И разве я не знаю, что у нее тот самый возраст, когда надо все попробовать, время отрываться по полной, делать глупости, и неужто так трудно понять, что она не собирается всю оставшуюся жизнь дымить как паровоз и вообще практически не затягивается.

— Ах так! Если не хочешь меня слушать, если хочешь сама набивать шишки и наступать на одни и те же грабли, — ради бога, но тогда мы должны установить правила общежития. Я не желаю видеть, как ты травишься, ни в спальне, ни на кухне. Больше никакого курения в комнатах, где мы принимаем пищу или любим друг друга. По-моему, все по справедливости.

В ответ сердитый блеск глаз на красном от ярости лице, стук кухонной двери, возможности которой Белинда явно переоценила, и топот ног по лестнице на чердак. Коттедж тут же оглашают истошные вопли Мадонны. (Может быть, надо было купить ей такой же магнитофон, как в Сан-Франциско?)

Тиканье часов с кукушкой. Нет, это ужасно, ужасно.

Скрип ступенек у нее под ногами.

— Хорошо, если ты действительно не хочешь, чтобы я курила в спальне и в кухне…

— Действительно не хочу. Действительно…

Нижняя губа мило оттопырена, спина подпирает дверную раму, обрезанные джинсы плотно обтягивают загорелые бедра, соски — будто две точки под черной футболкой с эмблемой рок-группы «Благодарные мертвецы».

Тихий голос.

— Хорошо, если это может сделать тебя счастливым.

Шелковая кожа внутренней поверхности рук, обвивших мою шею, ее волосы, упавшие мне на лицо, и поцелуй.

— Даже очень счастливым.

Как только мы вернулись в Сан-Франциско, я приступил к работе над новой картиной. Еще один шаг вперед после «Святого причастия». Идея картины возникла, как только я вошел в гостиную и посмотрел на кукол. «Белинда с куклами».

Почтовый ящик был забит посланиями от Дэна, а еще письмами из Нью-Йорка и Голливуда. Я высыпал всю эту гору писем на стол, даже не потрудившись их распечатать, отключил автоответчик, выключил звонок телефона и поднялся в мастерскую.

— Будь добра, сними одежду, — попросил я Белинду.

Я собирался фотографировать ее прямо здесь, в гостиной, на диване времен королевы Анны, том самом, что фигурировал в книгах об Анжелике.

— Еще один шедевр, которого никто никогда не увидит, — начав стягивать джинсы и свитер, рассмеялась Белинда.

— Лифчик, трусики, все, пожалуйста, — щелкнул я пальцами, чем вызвал у Белинды новый приступ смеха.

Белинда вынула заколки из волос, потом сгребла вещи в охапку и отнесла в коридор.

— Замечательно, — установив свет и треногу, сказал я. — А теперь садись на диван, а я рассажу вокруг тебя кукол.

— А у них есть имена? — спросила Белинда и протянула руки, чтобы взять у меня кукол.

— Мэри Джейн, и Мэри Джейн, и Мэри Джейн, — ответил я, объяснив, какие из них французские, а какая немецкая. — Вот это Брю, стоит немерено, а улыбающийся малыш называется пупсом.

Мои объяснения еще больше развеселили Белинду. Она нежно трогала их спутанные парики и выцветшие платьица. Ей понравились куклы размером побольше, девочки с длинными локонами. Серьезные личики, темные нарисованные бровки. Правда, тут не хватало чулочка, там — туфельки. Нет, надо срочно навести порядок. И сменить ленточки в волосах.

Хотя на самом деле и без чулочек и туфелек они были чудо как хороши, даже несмотря на сколы и истлевший тюль. Но я ничего не сказал Белинде и молча следил за тем, как ее тонкие пальцы сражаются с крохотными пуговками.

Да, именно то, что надо!

И я начал фотографировать. Белинда подняла на меня удивленные глаза. Снято. Прижала к обнаженной груди куклу Брю с длинными волосами, и они обе таращили на меня одинаковые голубые глаза. Усадила кукол себе на колени. Снято. Перекатилась на живот и вытянулась на кушетке среди разбросанных кукол, с их торчащими капорами и шляпками с перьями: подбородок покоится на согнутой в локте, утопающей в красно-коричневом бархате руке, выставленная на всеобщее обозрение голая попка — гладкая, как у младенца. Снято.

Потом Белинда взяла самую большую куклу: кудрявого немецкого пупса в ботиночках на пуговицах, — и легла на спину, раздвинув колени. А куклы смотрели на нее блестящими стеклянными глазами.

Я заметил, что она, как всегда, впала в транс, едва я защелкал затвором фотоаппарата.

И наконец, когда она соскользнула с кушетки, опустилась на колени и повернулась вполоборота, прижимая к себе Брю, по мечтательному выражению ее лица я понял: вот она, моя следующая картина. Две картины — эта и с Белиндой на латунной кровати — ждали меня впереди, и весь остальной мир сразу перестал для меня существовать.

Три дня спустя ко мне в дом вломился Дэн.

— Где ты пропадал? Какого черта не отвечал на мои звонки?!

— Послушай, я работаю. — В руке я держал кисть. От картины с латунной кроватью нас разделяла только прихожая. — Я не хочу, чтобы ты сейчас ко мне входил.

— Не хочешь — что?

— Дэн, послушай…

— Она здесь?

— Нет, сейчас она отправилась кататься верхом, но с минуты на минуту может вернуться.

— Это ужасно! — воскликнул Дэн и, ворвавшись в прихожую, заявил: — Не желаю переступать порог твоего дома, если она здесь.

— Ну так и не переступай.

— Ты, безмозглый дурак, полюбуйся на это фото! — воскликнул Дэн, вытаскивая снимок из плотного конверта.

Я поспешно закрыл за ним дверь и включил свет.

На снимке, вне всякого сомнения, была Белинда. Фотография пять на семь. Белинда в белом платье стоит, прислонившись к каменной балюстраде террасы. Над головой — синее небо, за спиной — безбрежное море. Для меня стало настоящим ударом видеть ее в другой жизни. Даже смотреть на фото было неприятно.

— Переверни, — сказал Дэн.

На обороте я прочел надпись, сделанную ровным, четким почерком: рост, вес, возраст — шестнадцать лет. Имени нет. И обращение: «Кто-нибудь видел эту девушку? Она разыскивается для участия в съемках полнометражного фильма. Вознаграждение за любую информацию о ее местонахождении гарантируется. Полная конфиденциальность. Связь через агентство Эрика Сэмпсона». И адрес в Беверли-Хиллз.

— Где ты взял фотографию?

Дэн забрал у меня снимок и положил обратно в конверт.

— В «доме на полпути» в Хейт, — ответил он. — Этот парень Сэмпсон приезжает сюда, показывает снимки в пристанищах для молодежи, на улице. Кто найдет Мисс Восходящую Звезду, получит награду. Надо лишь позвонить по указанному номеру. Я позвонил по указанному номеру. Говорит, ее ждут на киностудии, она пробовалась на роль, потом исчезла. Имени ее он не знает.

— Что-то не верится.

— Мне тоже. Но парень действительно крутой. И он явно многое о ней знает. Это все, что я могу тебе сказать. Я пустил пробный камень, описав несуществующую девочку. Нет, его малышка хорошо образована, по его словам, владеет тремя языками. И волосы у нее определенно не крашеные. Я тебе больше скажу. Пару звонков в Нью-Йорк подтвердили все мои подозрения. Сэмпсон распространял фотографии и на Восточном побережье.

— Ну и о чем это говорит?

— О деньгах, больших деньгах. Может, о громком имени. Эти люди хотят ее вернуть и не жалеют никаких средств, но не хотят светиться. Я проверил и перепроверил данные об объявленных в розыск несовершеннолетних, и ничего, полный ноль.

— Сумасшествие какое-то.

— То есть они не собираются вешать на нее табличку «Укради меня». Что, однако, вовсе не означает, будто они не потянут тебя в суд, предъявив тебе все мыслимые и немыслимые обвинения в оскорблении нравственности.

— Слушай, давай замнем для ясности.

— А еще, между прочим, я проверил нашего друга Сэмпсона. Никакой он не агент. Он адвокат, а в агентстве курирует вопросы, связанные с бизнесом. Люди такого уровня не занимаются частным сыском.

— Самое забавное, что…

— Что?

— Что это не лишено вероятности. Возможно, она какая-нибудь кинозвезда. Я хочу сказать, не стоит исключать такую возможность.

— Тогда почему он не знает ее имени? Нет, исключено. Чушь собачья!

— А как насчет женщины-режиссера, о которой я упоминал? Сьюзен Джеремайя?

— Пустой номер. Она успешна, реально успешна, выпустила достаточно претенциозный фильм, вызвавший бурю восторга в Каннах, сейчас снимает вполне приличные телефильмы, ее там считают настоящей находкой. Но у нее не имеется пропавших сестер, кузин, племянниц или дочерей. Большая дружная хьюстонская семья. Истинные представители народа с кучей денег в виде недвижимости. Ты не поверишь, настоящая папочкина дочка, водит большой сияющий «кадиллак». Она действительно знает, что делает.

— Неужели ничего…

— Ничегошеньки.

— Хорошо. Ты на славу потрудился. Но теперь мы должны прекратить расследование.

— Что? У тебя с головой все в порядке? Джереми, кончай этот бардак. Дай ей немного денег, и пусть катится на все четыре стороны. Сожги за собой мосты. А потом купи билет на рейс в Катманду. Устрой себе настоящие каникулы там, где тебя никто не найдет. Но если вдруг дерьмо выплывет наружу и она все расскажет, твое слово будет против ее слова, а ты ее в глаза не видел.

— Дэн, тебя слегка заносит. Она ведь не Мата Хари. Она всего-навсего маленькая девочка.

— Джер, Сэмпсон раздает направо и налево стодолларовые купюры каждому, кто может дать хоть какую-нибудь зацепку относительно местонахождения этой маленькой девочки.

— И что, у него есть зацепки?

— Если бы были, то тебя уже сто раз приперли бы к стенке. Только за этот месяц он успел дважды побывать здесь! Все, что ему надо сделать, — это пообщаться с ребятами с той самой Пейдж-стрит или отыскать копа, записавшего твое имя в свой маленький блокнотик.

— Дэн, но все не так просто, как кажется.

— Джер, местные копы видели ее с тобой! У них есть твой адрес. Подбери другую бродяжку, какую-нибудь уличную девчонку, которая никому и на фиг не нужна. Полиция их не трогает, если, конечно, те не стянут что-нибудь из магазина. На улице полно таких детей. Пройдись по Хейт-Эшбери, а там стоит только руку протянуть…

— Послушай, Дэн! Я хочу пока оставить все, как есть.

— Нет.

— Тебе что, нравится работать задаром? Говорю же тебе, дело закрыто.

— Джереми, ты для меня не просто какой-нибудь сраный клиент. Ты мой друг, твою мать!

— Все так, Дэн, но она моя любовница, и я не имею права у нее за спиной совать свой нос в ее дела. Не имею права! Мне и сейчас крайне неприятно, что я получил информацию и не могу ей об этом сообщить. Как мне ей сказать, что я вынюхивал насчет ее прошлого!

— Джер, наш парень наверняка проследит ее путь до дверей твоего дома.

— Да, очень может быть. Но даже если он это сделает, она не пойдет ни с ним, ни с кем-либо другим, если, конечно, сама того не захочет.

— У тебя точно крыша поехала! Ты растерял последние мозги! Мне следует отправить тебя в психушку ради твоего же блага! Ты что, думаешь, это одна из твоих дурацких книжек? Ты должен…

— Послушай, Дэн, ты мой адвокат. И я говорю тебе, что отстраняю тебя от дела. Порви фотографию и забудь все, что я тебе говорил. Когда она созреет, то сама все о себе расскажет. Я знаю, непременно расскажет. А пока… будь что будет. Все как у других.

— Эй, старик, очнись! Похоже, ты меня не слышишь. Твои агенты всю неделю пытаются тебя достать по поводу сделки с «Рейнбоу продакшн», а ты их напариваешь. Ты всех напариваешь. Они не занимаются анимацией книг похитителей и растлителей малолетних.

— Я прекрасно тебя слышу. Я люблю ее. И прямо сейчас для меня только это имеет значение. — «А еще для меня имеет значение то, что происходит со мной, имеет: значение картина там наверху, в мастерской, и я, черт побери, хотел бы вернуться к работе над ней прямо сейчас!»

— Джер, не пудри мне мозги! Господи боже мой, неужели эта малышка тебя околдовала! И что дальше? Сделаешь пластическую операцию, закрасишь седину, начнешь носить рубашки, расстегнутые до пупа, золотые цепи и джинсы, из которых торчат трусы, а еще баловаться кокаином, потому что тогда «молодеешь прямо на глазах»?

— Послушай, Дэн! Я тебе доверяю и очень тебя уважаю. Но сейчас ты не в силах ничего изменить. Ты выполнил свой долг. И неприятности тебе не грозят.

— Черта с два! — Дэн был вне себя от злости. Он оглядел прихожую, затем — гостиную, заваленную игрушками. Он с пристрастием рассматривал то, что видел уже, наверное, тысячу раз. — Джер, я собираюсь нарыть что-нибудь на Сэмпсона. Хочу понять, кто за ним стоит, даже если мне лично придется отправиться ради этого на юг.

Дэн распахнул дверь, и на нас обрушился шум от непрерывного потока машин по Семнадцатой улице. Белинда могла появиться с минуты на минуту.

— Дэн! Я давным-давно понял одну вещь. Я вовсе не хочу знать правду о Белинде. Я только хочу услышать нечто такое, что позволит мне со спокойной душой оставить ее у себя.

— Джер, я не вчера родился. Я догадался еще тогда, когда ты ко мне приходил.

— Знаешь, Дэн, если ты способен принять только один ответ на собственный вопрос, то, пожалуй, лучше и не спрашивать.

— Если что-нибудь выясню, то обязательно тебе позвоню, — сказал Дэн. — Но ты уж будь так любезен, отвечай на звонки. И ради бога, позвони своему агенту. Она, бедняжка, уже три дня пытается с тобой связаться.

Пятнадцатого августа я стоял перед разложенными холстами. Взяв простую белую краску, я начал обрабатывать первые два для серии книг об Анжелике.

До чего странно видеть, как под толстым слоем белой краски исчезает изображение, исчезает моя Анжелика. Пришлось остановиться, чтобы посмотреть на все со стороны.

Анжелика под белой вуалью. Прощай, моя дорогая.

Затем я провел инвентаризацию сделанных работ.

Первая, вторая, третья — «Белинда на карусельной лошадке»: Белинда в ночной рубашке; обнаженная Белинда; обнаженная Белинда, причесанная и накрашенная, как панк.

Четвертая — «Белинда с кукольным домом».

Пятая — «Белинда — обнаженная наездница».

Шестая — «Святое причастие».

Седьмая — «Белинда на латунной кровати».

Восьмая — «Белинда с куклами».

Девятая — «Художник и натурщица»: небольшой холст, не слишком удачный и еще не завершенный. Художник не может изображать себя в обнаженном виде. Это его абсолютно не возбуждает. Любовная сцена фальшивая, помимо всего прочего и потому, что художник не может это делать под щелканье фотоаппарата. Белинда может.

(«Не понимаю твоей зацикленности на сексе, сексе как таковом. Как бы мне хотелось избавить тебя от этого, как бы мне хотелось поцеловать тебя так, как прекрасный принц целует Спящую красавицу: чтобы ты открыла глаза и уже никогда не чувствовала боли».)

Десятая — «Танцующая Белинда». Еще один небольшой холст, на котором изображено, как она обнаженная, волосы заплетены в косички, на шее бусы, извивается на кухонном полу под звуки рок-музыки. Очень и очень хорошо.

Я всегда заканчивал работу над картиной, тщательно выписывая названия, с тем чтобы они стали неотъемлемой частью моего произведения. А теперь я проставлял номера. Все части должны составлять одно неделимое целое.

Но в данном случае не только скорость, с которой я творил, можно было расценивать как чудо. Нет, я и раньше был способен на такие рывки, особенно после того, как меня впервые опубликовали. Тогда я создал так много книг, словно поставил дело на поток.

Чудо состояло в том, что изменился стиль живописи. Картины стали как бы глубже, прозрачнее, резче. Они напрочь освободились от свойственной Джереми Уокеру штампованной манеры исполнения, которую принято было считать его фирменным стилем. В моей живописи больше не было паутины времени и мерзости упадка и запустения.

И все же никогда еще я не писал таких пугающих вещей, как сейчас. На моих картинах Белинда, находящаяся в окружении вполне материальных вещей, точно привидение, сияла неземным светом. Будто удушливую тьму разорвало яркое пламя. Белинда своей чистотой и открытостью словно бросала упрек в лицо зрителям. Обнаженная, с вуалью для Святого причастия на голове, она, казалось, говорила: «Вы свидетели таинства, чистого и прекрасного, а если вам не нравится — это ваши трудности». На самом деле все последние картины, можно сказать, кричали о том же.

Однако что дальше? Я смотрел на холст «Танцующая Белинда». Девочка-сорванец, почти женщина, если не обращать внимания на задорно торчащие косички…

Я уже было собрался позвонить Энди Блатки и сказать: «Послушай, приезжай ко мне, и я покажу тебе эти чертовы картины». Но передумал.

И вот час спустя я принял другое решение. Все бросить и уехать на денек-другой, может быть, принять участие в книжном празднике где-нибудь подальше отсюда или согласиться на встречу с читателями. Да, пожалуй, самое время.

Я позвонил в Нью-Йорк Джоди.

— Если они там у себя в Беркли еще хотят, чтобы я принял участие в «Сплендор ин де грас», я приеду.

Джоди была в восторге, сказала, что договорится о дате. Мы по-прежнему оставались на седьмом месте в списке «Нью-Йорк таймс».

— Знаешь, Джереми, если бы ты отправился в поездку прямо сейчас, то мы смогли бы расширить рамки…

— Начни со «Сплендор ин де грас». Я здорово занят. И мне нужен лимузин, так гораздо проще…

— С тобой всю дорогу будут носиться, как с кинозвездой.

Не успел я отойти от телефона, как из Лос-Анджелеса позвонил Дэн. Мне ужасно не хотелось брать трубку. Но Белинды не было дома, причем с самого утра. А Дэн сыпал в автоответчик обычными угрозами. В результате я не выдержал и поднял трубку.

— Слушай меня внимательно! — сердито произнес я. — Завязывай с этим делом. Я уже говорил, что хочу изменить правила игры. Мне надо, чтобы она сама сказала мне правду.

— Так ты хочешь знать, что я обнаружил, или нет?

— Ладно, выкладывай!

— Наше дело становится все более и более странным. Тот парень Сэмпсон действительно не знает, кто она такая. Он считает, будто шишки с киностудии, которые сказали ему идти туда, не знаю куда, и найти то, не знаю что, явно чокнутые, но приказ спустили с самых верхов «Юнайтед театрикалз». Найти ее, все держать в секрете, в расходах можно не стесняться.

«Юнайтед театрикалз» — очень солидная организация. Старая, как сам Голливуд. Они сняли три фильма по романам моей матери. Они снимают телешоу, выпускают в прокат иностранные фильмы — словом, занимаются всем.

Много лет тому назад я побывал с Алексом на съемочной площадке, видел известную Улицу Большого города, где были сняты тысячи сцен из нью-йоркской жизни, причем я ни секунды не сомневался, что съемки натурные. Там даже имелся гигантский бассейн, где снимались эпизоды с судами на фоне бескрайнего синего неба.

— Я попытался вытянуть из него имена заинтересованных лиц, — тем временем продолжил Дэн, — но этот парень даже в сильном подпитии держит язык за зубами. Киностудия присылает чек. Похоже, он сам толком не знает, на кого работает. Чертовщина какая-то!

— Интересно, Джеремайя работает на «Юнайтед театрикалз»? Вроде я что-то такое читал…

— Да. Впрочем, как и тысячи других людей. И она не входит в правящую верхушку, она режиссер фильма, который показывают по понедельникам в ночное время, она никто. И кроме того, Сэмпсон о ней понятия не имеет. Я попробовал прощупать его. Ничего. А ее мне достать не удалось, так как она сейчас на съемках в Европе. Что касается Сэмпсона, то, похоже, у него ни единой зацепки, где искать Белинду.

— А ты откуда знаешь?

— В следующую пятницу он едет в Нью-Йорк с очередными фотками, затем — в Майами, можешь себе представить — в Майами! — потом снова в Фриско. Он проверяет и Лос-Анджелес. Это все, что я знаю. Но насчет Лос-Анджелеса он тихарится. Говорит: все должно быть шито-крыто. Хотя сам не знает почему. И я что-то не слышал от него о планах расспросить ребятишек с бульвара Сансет. Говорит, Лос-Анджелес — особая статья.

— И что бы это значило, ради всего святого?

— Хочешь знать, что я думаю? Там ее семья. Какое еще может быть объяснение!

— Тогда я не понимаю: они хотят ее найти или нет? Что-то здесь не так.

— Хороший вопрос. Поскольку могу тебя заверить, что в департаменте полиции Лос-Анджелеса в списках пропавших нет никого с ее приметами.

— Странно как-то!

— Если хочешь знать мое мнение, ты тоже ведешь себя как-то странно.

— Послушай, Дэн! Я сожалею о том, что вел себя подобным образом. Я просто… По правде говоря, я в полном замешательстве.

— Послушай, еще пару недель я буду в «Беверли Уилшир». Позвоню, если хоть что-то найду. Но прими мой совет, постарайся выпутаться из этой истории еще до того, как все прояснится.

«Сплендор ин де грас» был одним из тех сказочных магазинов детской книги с постерами с изображением белых единорогов и огромными чучелами животных, на которые могут забираться малыши, с маленькими столиками и стульчиками и книжками на любой вкус и возраст от года до двадцати.

Лимузин подъехал в три часа дня последней пятницы августа.

При обычных обстоятельствах то, что собралось столько народу, должно было безумно льстить моему самолюбию. По меньшей мере сто пятьдесят человек — родители с детьми — собрались в четырех соединяющихся между собой залах магазина, который в свое время был частным жилым домом и где до сих пор сохранились камины, деревянные панели и диванчики под окнами.

Расположившись в большом удобном кресле у камина в первом зале, я битый час подписывал книги и отвечал на простые вопросы.

Дети, которые живут в Беркли, как правило, очень хорошо развиты. Их родители или учатся, или преподают в университете. Или просто живут в этом всемирно известном центре радикализма, предпочитая старые просторные элегантные дома новостройкам, а забитые транспортом трехполосные шоссе — более безопасным горным дорогам на границе графства Контра-Коста.

Детишки засыпали меня вопросами о самих картинках, а также о содержании книжек. Они предъявляли вполне разумные претензии к «Шоу Шарлотты» и высказывали опасения по поводу планируемого анимационного фильма.

Их богемные родители, чистенькие, в линялых джинсах и сандалиях, с младенцами в детских переносках за спиной, свободно рассуждающие о Юнге и о том, что мои маленькие героини являются отражением женского начала в моей душе и аллегорией, которую они находят восхитительной.

Но слишком уж долго душа моя блуждала по тем темным комнатам. Это стало моим фирменным стилем, который в результате сам стал темной комнатой.

— Знаете, иногда мне кажется, что все вот-вот закончится, — вдруг услышал я собственный голос. — Старые дома в книгах давно пора разрушить, я должен прекратить попытки обрести свободу. Я должен наконец выбраться оттуда.

Кивки, гул голосов внимающих мне родителей, окруживших меня тесным кольцом.

— И что снаружи? — спросил меня богемного вида рыжеволосый студент в джинсах и круглых очочках.

— Современная жизнь, — немного подумав, ответил я. — Жизнь, просто жизнь!

Голос мой звучал совсем тихо, я и сам-то себя слышал с трудом.

— Но вы ведь всю свою жизнь можете оставаться художником, знаменуя собой определенную ступень развития человечества.

— Что верно, то верно. Спорить не буду. Но этого явно не достаточно.

Меня тут же засыпали вопросами. Но я понял, почему не отказался от данного мероприятия. Я прощался со своими маленькими читателями. Прощался с их сияющими рожицами, с их безграничной верой, с их невинным энтузиазмом. Прощался с их родителями, которые читали своим отпрыскам мои книги.

— …так нравится, как вы тщательно и детально выписываете руки.

— …и как с каждым шагом Анжелики, поднимающейся на чердак, меняется размер ее тени.

— …вы не находите, что Нальтюс все же гораздо цветистее, чем Бальтюс?

— Конечно-конечно.

Еще кофе, благодарю.

Я использовал вас все те годы, спрятавшись под маской. А теперь пора прощаться. Но что, если я не настолько хорош, чтобы считать себя художником?

Страх. Но еще сильнее радостное возбуждение. Возвращайся домой! Приступай к работе!

Но когда я окинул взглядом собравшихся вокруг меня детей, мне почему-то стало грустно. А вдруг они обидятся на меня из-за того, что я отказался иллюстрировать детские книги, а переключился на картины с Белиндой? А вдруг решат, что я их предал? А вдруг то, что человек, которому они верили, способен рисовать подобные нехорошие, грязные вещи, оставит неизгладимый след в их детской душе? Имею ли я право так поступать?

— Ну, ваши работы всегда были достаточно эротичны. — «Эротичны, эротичны, эротичны!»

Стирать на людях грязное белье.

Однако для меня крайне важно, чтобы мир, каким бы он ни был, понимал то, что я сделал, когда я действительно смог это сделать. И сейчас я прощаюсь со всеми маленькими девочками, которым я долгие годы говорил правильные вещи, с маленькими девочками, которых я ни разу не испугал ни нескромным прикосновением, ни даже невинным поцелуем.

Да, я приехал сюда, чтобы сказать до свидания, и мне самому было страшно. Но я еще в жизни не чувствовал себя так хорошо.

— Ничего не понимаю, — сказал я. — Я думал, ты захочешь с ним познакомиться. Он не только очень известный, но и совершенно очаровательный человек. А кроме того, он мой лучший друг.

— Не сомневаюсь, что он потрясающий. Я видела его по телевизору, я видела его в кинофильмах, но мне не хочется туда идти, — заявила Белинда и уже на повышенных тонах добавила: — А вот куда мне действительно хочется пойти, так это на концерт. Я тебе уже говорила. И вообще, если ты терпеть не можешь рок-концерты и отказываешься составить мне компанию, то пожалуйста, я и одна могу сходить.

— Твоя затея мне не слишком нравится. Я не желаю, чтобы ты туда ходила. И вообще, раньше ты такого не делала.

— А я хочу! Послушай, мне уже шестнадцать!

— Ты сердишься, что я иду на обед с другом?

— С какой стати я должна сердиться!

— Послушай, ты отказалась пойти на прием в музее, ты улизнула из дому, когда Энди устанавливал скульптуру в саду, ты вечно запираешься в своей комнате, когда приходит Шейла. Ты никогда не снимаешь трубку, если вдруг зазвонит телефон. И сейчас речь идет об Алексе, одном из выдающихся киноактеров в истории кинематографа, а ты даже не соизволишь…

— И что, к черту, ты собираешься сказать всем этим людям?! Что я твоя племянница из Канзас-Сити, которая приехала ненадолго погостить? Боже мой, Джереми, включи хоть ненадолго голову! Ты прячешь свои лучшие работы в своей чертовой мастерской и в то же время хочешь демонстрировать меня перед своими друзьями!

— Но в том-то и дело, что Алекс Клементайн — единственный человек, которому не надо ничего объяснять. Алекс никогда не выдает чужих секретов. Он только что написал целую книгу, где ты не найдешь ни одного лишнего слова о знакомых ему людях.

Но зато он вовсю треплется за обедом и во время коктейлей! «Вы бы только видели ту малолетку, что Джереми подцепил в Сан-Франциско! Да-да, именно Джереми». Ну а если я попрошу его никому не говорить?

— Иди без меня…

— Послушай, — начал я. — Ты же так интересуешься кино и…

— Фильмами, Джереми. Фильмами, а вовсе не миром кино и тем более кинозвездами.

— Ладно, пусть фильмами. Но он столько всего знает о фильмах! И вовсе не сплетни из раздела светской хроники. Он работал с лучшими из лучших. Стоит только его разговорить…

— Я не пойду, Джереми!

— Ну и оставайся! Но не вздумай пойти на свою чертову рок-фигню! Не хочу, чтобы ты туда ходила! Не хочу, чтобы ты встречалась с уличной шпаной, так как если тебя кто-то ищет…

— Джереми, ты совсем спятил! Я ухожу, — сказала Белинда, хлопнув дверью спальни.

Я понуро спустился вниз. Едкий запах лака для волос, позвякивание дешевых побрякушек, сопровождавшее каждый ее шаг, пока она курсировала между своей комнатой и ванной.

— Не хочу, чтобы ехала туда одна на машине!

— Я прекрасно доеду на такси, — убийственно вежливо ответила Белинда.

— Я тебя отвезу, — предложил я.

— Не говори глупостей. Иди обедать себе на здоровье со своим другом и не думай обо мне.

— Это просто смешно!

Белинда наконец вышла из комнаты и подошла ко мне. На ней были черные джинсы, блестящая шелковая блузка, кожаный пиджак, на ногах — туфли на стеклянных каблуках. Волосы у нее торчали во все стороны розовыми и золотыми рожками, глаза — как черные космические дыры, рот — как кровавая рана.

— Ты, случайно, не знаешь, где мое леопардовое пальто?

— Господь всемогущий! Только не это, — простонал я.

— Джереми, ну давай же! — воскликнула Белинда, повиснув у меня на шее. Духи с запахом мускуса, позвякивание бус. Податливые груди под мягким шелком. Интересно: она в лифчике или без лифчика? Ее волосы напоминали листья агавы. От ее губ пахло жевательной резинкой.

— Вероятно, там найдется кому за тобой присмотреть? — поинтересовался я.

— О чем ты говоришь! — удивилась Белинда, которая в это время рылась в шкафу в прихожей. — А вот и оно! Господи, ты отдал его в химчистку! Джереми, какой же ты все-таки странный.

— Предположим, что тебя все же разыскивает какой-нибудь частный детектив, — осторожно начал я, чувствуя, как от страха мурашки побежали по коже. Непонятно, хотел я ее напугать или только предупредить. Ведь она имеет право знать. Или не имеет? — А вдруг тебя все же ищут?

Белинда сердито блеснула глазами. Неужели накладные ресницы? Или просто какая-то дрянь из тюбика? Белинда надела пальто, поправила воротник, посмотрелась в зеркало. Джинсы, высокие каблуки — малолетняя проститутка.

Я судорожно сглотнул, набрав в грудь побольше воздуха.

— Он вполне может заглянуть на рок-концерт, — не сдавался я. — Будь ты моей дочкой, я уже давным-давно послал бы кого-нибудь по твоему следу.

— Джер, в таком прикиде он меня в жизни не узнает!

Если еще раз заикнетесь о моих родителях — я уйду. Самый удобный способ избавиться от меня. Без обид. Я встану и просто уйду.

Заперев входную дверь на цепочку, я направился прямиком в ее комнату. Постеры, журналы, пустые сумки, старый чемодан. Сьюзен Джеремайя щурится из-под полей ковбойской шляпы. Сьюзен Джеремайя стоит возле своего длиннющего «кадиллака», та же шляпа, те же сапоги, тот же прищур, та же широкая улыбка.

Видеокассеты под стопкой свитеров. И одна из них, должно быть, «Конец игры».

Я достал кассеты, сгреб их дрожащими руками (это ведь ее вещи!), спустился в кабинет и запер за собой дверь.

Телевизор на столе был маленьким, но последней модели, а видеомагнитофоны — не хуже, чем в других комнатах.

Я сам себе был противен, но отступить уже не мог. Я должен получить ответ, и не важно, что я говорил ей, а что — нет. Это нужно было мне самому.

Итак, вставив кассету в видеомагнитофон, я с пультом в руках сел в кресло.

Старый фильм. Половина титров исчезла, качество отвратительное. Или пиратская копия, или некачественная запись.

Режиссер — Леонардо Галло. Улицы Древнего Рима, забитые полуобнаженными мускулистыми мужчинами и смазливыми красотками. Мелодраматическая музыка. Скорее всего, один из этих отвратительно дублированных, бездарных франко-итальянских фильмов.

Я включил ускоренный просмотр. Я узнал Клаудиу Скартино, а еще шведскую старлетку, имя которой забыл. И конечно, Бонни!

Я почувствовал тяжесть в груди. Вот она — горькая правда, что бы там Алекс ни говорил насчет школы в Швейцарии, но одно дело — подозревать, и совсем другое — знать. И Бонни мелькает в кадре. А иначе зачем Белинде держать у себя такое фуфло!

Вынув кассету, я вставил следующую. Очередная дрянь. Леонардо Галло, опять Клаудиа Скартино, две старые голливудские звезды, шведская милашка по имени Эва Эклинг и снова Бонни. Но зачем Белинде все эти кассеты? Неужели старые фильмы с участием ее матери так много значили для нее?

Я прокрутил еще немного вперед. Прекрасно. Множество самых разнообразных грудей из всех стран мира. Впечатляющая сцена лесбийских утех: Бонни и Клаудиа в римской постели. В другое время у меня даже могло на них встать.

Снова включаю быстрый просмотр.

Варвары нападают на виллу. Американский актер с квадратной челюстью, одетый в шкуры, в рогатом шлеме на голове, хватает за нежное предплечье Клаудиу, которая, завернувшись в полотенце, только-только вылезла из ванны. Рабы с пронзительными криками бросаются врассыпную. На полу качается ваза, явно резиновая. Маленькая девочка в тонкой тунике от страха роняет деренянную куклу… Мужская рука хватает ее за талию — и девочка исчезает из кадра.

Маленькая девочка. Маленькая девочка! Я включил перемотку назад, и вот она уже крупным планом в стоп-кадре. Нет, не может быть — да, это Белинда!

Я перекрутил на другой кадр, нашел еще один крупный план, снова остановил. Белинде здесь шесть-семь лет. Волосы причесаны на прямой пробор, совсем как сейчас. Ох да, брови, маленький рот с пухлой нижней губой… Сомнений быть не может: передо мною Белинда.

Я был настолько ошарашен, что застыл, гладя невидящими глазами на расплывчатую, зернистую телевизионную картинку.

Если у меня и оставались хоть какие-то сомнения, теперь они рассеялись как дым.

Я нажал на кнопку и просмотрел фильм до конца. Она больше не появлялась. В титрах ее имени тоже не было. Я почувствовал неприятный привкус во рту.

Тогда я встал с кресла, налил себе стакан виски и сел обратно.

Мне срочно надо было что-то предпринять, но я не знал, что именно. Позвонить Алексу? Позвонить Дэну? У меня уже не осталось и тени сомнения в том, что я наконец узнал правду. Но не хотелось думать о том, как все обернется для меня или для нее. У меня действительно не было сил думать.

Я сидел, не в силах пошевелиться, забыв даже о стакане с виски, но затем собрался с духом и вставил в видеомагнитофон очередную кассету.

Хорошо, все та же интернациональная компания. Но теперь в костюмах эпохи Возрождения, причем дама из Швеции явно успела набрать вес. Что, правда, вполне нормально, если действие происходит во времена правления семьи Медичи. Ладно, проехали. Но где же Белинда?

А вот наконец и она. Появилась буквально на две секунды. Ее и еще одного ребенка привели, чтобы пожелать родителям спокойной ночи. Прелестные округлые ручки с ямочками сжимают куклу.

Нет, это становится невыносимо! Я быстро перемотал кассету, поскольку Белинда больше не появлялась. Ну что ж, перейдем к следующему фильму.

Очередной отстой. На сей раз вестерн, уже с другим режиссером: каким-то Франко Манцони, но все с теми же Клаудией, Бонни и хорошо знакомыми американскими парнями. У меня возник соблазн перемотать кассету, но я был настроен идти до конца. Да и сам фильм, если судить по более ярким цветам, явно выпущен относительно недавно. Мне не пришлось долго ждать. Дом на ранчо, сцена в гостиной, девочка лет десяти-одиннадцати с вышиванием в руках. Да, это Белинда. Прелестная Белинда. Длинная шея, тонкая талия, но руки по-прежнему в ямочках. Клаудиа Скартино сидит рядом на диване, положив Белинде руку на плечо. Белинда что-то говорит. Я усилил звук. Голос явно не ее, так как фильм дублирован на итальянский. Ужасно!

Я позволил себе расслабиться на несколько минут и сидел, впиваясь глазами в те кадры, где Белинда дана крупным планом. Грудь уже вполне сформировавшаяся, но руки еще детские. Белинда здесь совершенно неотразима. Маленькие пальчики и глаза, кажущиеся огромными на худеньком, вытянутом личике.

Я снова включаю ускоренный просмотр.

Белинда на какой-то грязной улице во время перестрелки. Она цепляется за Клаудиу и не дает ей остановить дуэлянтов. Появляется Бонни в черной шляпе, черных сапогах — вполне в стиле садомазо — и стреляет в Клаудиу. Мужчины застывают на месте. Белинда бьется в истерике.

Можно ли все это назвать игрой? Я был сильно на взводе, а потому не мог судить объективно. В клетчатом хлопчатобумажном платье с широким поясом, с поднятыми вверх руками и развевающимися волосами, Белинда напоминала ребенка с конфетной обертки. Когда она опустилась на колени, я снова заметил холмики ее груди.

Опять ничего не понятно.

Но факт есть факт: та маленькая девочка, моя маленькая девочка, моя Белинда всю свою жизнь снималась в кино. Девочка-подросток, интересующаяся модой и поп-музыкой, оказалась восходящей звездой кино.

Еще два отвратительных вестерна франко-итальянского производства, Белинде примерно столько же лет, и снова Бонни и Клаудиа, но во втором фильме есть пятиминутная сцена погони, когда Белинду преследует какой-то ковбой, явно с целью изнасиловать, а она в ответ бьет негодяя кувшином по голове. Ну уж если это не настоящая актерская игра, тогда я ничего не понимаю в искусстве! «Звездный уровень», конечно, звучит пошло, но отражает суть. Алекс, возможно, дал бы более точное определение. Но мне трудно быть объективным. Белинда была просто восхитительна. Но в титрах имя Белинды не значилось, если только ее не зовут как-то иначе.

И естественно, мысленно я уже представил картину маслом: «Белинда в франко-итальянском фильме».

Но о чем я думаю? Что мы будем как ни в чем не бывало жить дальше?

Еще две кассеты.

И вот внезапно все меняется. Как и раньше, зернистое изображение, но цвета свежие и яркие. Оформление вполне европейское, но название дано на английском:

Вот оно!

Незнакомые мне фамилии, сменяя друг друга, скатываются со склона нависающего над морем утеса, к которому прилепились белые домики типичной греческой деревушки.

Я почувствовал, как у меня застучало в висках. Я был настолько потрясен, что у меня мурашки поползли по коже. Ну ладно, значит, ее действительно зовут Белинда, без фамилии, просто Белинда, коротко и ясно, так же как просто Бонни. Хорошо.

Стряхнув с себя оцепенение, я уставился на экран. На сей раз я не стал переключаться на ускоренный режим просмотра.

Греческий остров. Банда контрабандистов-любителей, состоящая из уроженцев Техаса, которых легко распознать по акценту, скрывается на острове, дожидаясь подходящего момента для переправки кокаина. Двое мужчин, побитых жизнью и озлобленных, их подружки им под стать. Однако все они вызывают сочувствие зрителей, когда начинают мечтать о том, что сделают с полученными деньгами. Очень артистично, динамично, великолепная игра актеров, масса диалогов. Весьма профессиональная работа. Правда, изображение отвратительное, возможно, потому что снимали на шестнадцатимиллиметровую пленку или просто плохая копия.

Я больше не мог терпеть. Где же она? Снова включил ускоренный просмотр.

Ссоры, секс. Отношения не совсем такие, как кажется на первый взгляд. Рыжеволосая женщина после драки с мужчиной одиноко бредет на заре по берегу. Восходит солнце. Неописуемая красота. Женщина останавливается, видит тонкую фигурку девочки, которая едет на лошади вдоль кромки прибоя.

Да, поближе, пожалуйста. Выключаю ускоренный просмотр, Шум прибоя. «И представляем Белинду». Да, все верно. Передо мной была Белинда в одном из тех крошечных белых бикини, которые скорее подчеркивают, а не скрывают наготу. Здесь она ничего подобного не носила.

И она ехала верхом на лошади без седла.

Белинда, очаровательно улыбаясь, едет навстречу рыжеволосой.

Та весьма недурна собой, можно сказать, даже очень красива. Но ей далеко до моей ненаглядной Белинды, которая ее явно затмевает.

Рыжеволосая заговаривает с ней по-английски. Белинда качает головой. Рыжеволосая спрашивает у Белинды, местная ли она. Белинда снова качает головой. Потом что-то говорит рыжеволосой по-гречески. Прелестный акцент, язык такой же мягкий, как итальянский, но более чувственный. С восточным налетом. Теперь качает головой рыжеволосая. Но между ними возникает нечто вроде симпатии.

Белинда показывает рукой в сторону домика на скале, что явно означает приглашение. Она помогает рыжеволосой забраться сзади себя на лошадь. Лошадь грациозно скачет по круто уходящей вверх тропе.

Развевающиеся на ветру волосы, улыбки, неудачные попытки завести разговор. Мне невыносимо было видеть, как Белинда непринужденно сжимает бедрами бока лошади, а луч света играет на ее голом животе. Волосы у нее длиннее, чем сейчас, и спускаются ниже пояса.

В маленьком белом домике Белинда накрывает на стол. Хлеб, апельсины. Своей застывшей красотой эти кадры напоминают мне картину Моранди.[14] Из окна в белой стене виднеется голубой прямоугольник моря. Камера останавливается на лице Белинды, умело подчеркивая его выражение: наивное и простодушное, отнюдь не свойственное реальной Белинде. Впервые за все время действия фильма рыжеволосая явно довольна.

Не думаю, что надо обязательно быть влюбленным в Белинду, чтобы попасть в сети ее обаяния и зачарованно следить, как она учит свою гостью греческим словам, показывая на разные предметы в комнате, как мило смеется над неправильным произношением рыжеволосой, как просто и непринужденно делает самые обыденные вещи: наливает молоко из кувшина, намазывает хлеб маслом.

Постепенно атмосфера в доме становится все более и более чувственной. Рыжеволосая убирает прядь волос с лица, и движения у нее плавные, будто танцующие. Но потом ее лицо снова омрачается и становится напряженным. Она теряет самообладание, а Белинда успокаивает ее и гладит по рыжим волосам.

Детское выражение лица еще больше подчеркивала зрелость ее форм. Видеть все это было выше моих сил. Мне страстно хотелось содрать с нее треугольники белой ткани, увидеть соски в новой оправе.

Рыжеволосая поднимает глаза, и происходит то, что обычно происходит между мужчиной и женщиной: близость перерастает в страсть. Вот они уже обнимаются, а потом и целуются. Никакой музыки. Только шум прибоя.

Как же я мог упустить поворотный момент? Если бы все развивалось между мужчиной и женщиной, то в этом не было бы ничего из ряда вон выходящего. Они встают из-за стола, проходят в спальню, и вот уже сброшены на пол бикини, блузка рыжеволосой, ее трусики. Похоже, они сами точно не знают, что надо делать, но хорошо понимают, что хотят это сделать.

И никакой суетливости, присущей стандартным эротическим фильмам, и никакого туманного мистицизма, характерного для современного кино. Рыжеволосая целует живот Белинды, целует ее бедра. Все сдержанно. И не слишком откровенно. Раскрасневшееся лицо Белинды крупным планом. Да, ее румянец достоин фильма категории X, то есть эротического.

Новый кадр. И снова контрабандисты-любители, к которым присоединяется рыжеволосая женщина. Ее дружок рад ее видеть, хочет с ней помириться, чувствует себя ужасно. Она не держит на него зла и ласково успокаивает. Ему сразу становится легче. Отстраненное выражение ее лица.

Я оставил стоп-кадр и долго сидел, стараясь хоть немного остыть. Я жил с этой девочкой и даже не подозревал, что именно она держит от меня в секрете. Она, оказывается, киноактриса, и ей рукоплескали в Каннах, и ее ищет режиссер, ищут агенты, а я вытащил ее из вонючей дыры на Пейдж-стрит, где ее допрашивали копы, я напустился на нее за то, что пошла на рок-концерт, и я…

Я снова включил быстрый просмотр. Только не думать!

Ссоры, то и дело вспыхивающие между техасцами, какое-то безумие, мужчина бьет женщину, рыжеволосая пытается вмешаться, попадает под горячую руку, наотмашь бьет мужчину. Стоп, ускоренный просмотр, снова стоп. И вот передо мной разворачивается основное действие фильма. Там много курят, много пьют и вовсю раскатывают на мотоциклах. В действительности они даже сами толком не знают, что сделают с деньгами от продажи кокаина. Вот так-то. Они просто сидят и ждут окончательного расчета за наркотики.

По мере того как отношения в их компании постепенно ухудшаются, рыжеволосая постепенно берет власть в свои руки. Под конец все только и думают о том, как бы спрятать огромное количество кокаина в маленькие белые статуэтки. Основание фигурок заделывают гипсом, а сверху прикрывают зеленым войлоком. И простой ручной труд их наконец примиряет.

Ладно, вполне разумно. Возможно, очень даже неплохой фильм, но сейчас меня интересовала исключительно Белинда.

Вот они уже начинают паковать вещи. Пленка практически закончилась.

Неужели они сейчас покинут остров? А как же Белинда?

Нет, еще не конец. На рассвете рыжеволосая покидает лагерь, находит маленький домик, стучится в дверь. Белинда открывает.

Шумит прибой. Белинда прикладывает палец к губам. В соседней комнате спит старик. Женщины вдвоем спускаются к воде. Я раз десять останавливал кассету, когда они раздевались и обнимали друг друга. На сей раз все происходило гораздо медленнее, но более страстно: их бедра соприкасались, губы жадно соединялись, но остальное — в рамках приличий. Акцент сделан не только на тела, но и на лица. Белинда ложится на спину, приподнявшись на локте. Выражение экстаза, которое я столько раз видел на ее лице, когда она была со мной в постели.

Солнечный свет.

Паром увозит прочь обреченную четверку. Белинда следит за ними со скалы. Рыжеволосая устало молчит, оберегая свою тайну. Ее лицо постепенно каменеет.

Шесть утра. Серое небо. Пронизывающий ветер.

Я шел от станции метро по Пауэлл-стрит в сторону Юнион-сквер, сам толком не зная, куда иду и что собираюсь делать. Просто искал тихое место, чтобы отдохнуть и подумать.

Я оставил Белинду на кровати под балдахином. Она спала на боку под ворохом старомодных лоскутных одеял, волосы разметались по подушке. Она хорошенько умылась, смыв боевую раскраску для рок-концерта, и уже больше не напоминала уличную девчонку.

Я оставил возле кровати записку: «Уехал в город по делу. Вернусь поздно».

Дело. Какое дело? Слова выбраны специально, чтобы обидеть и озадачить. Все приличные заведения были закрыты. Работали только бары и сомнительные ночные рестораны. Так что я собирался делать? Что я хотел сделать?

Но одно я знал наверняка. После вчерашнего вечера я не смогу жить как прежде, пока не приду к определенному решению.

Бонни Бланшар родилась в Далласе, штат Техас, в октябре 1942 года в семье успешного пластического хирурга и выросла в доме в Хайленд-Парке. Мать она потеряла в возрасте шести лет. После скоропостижной кончины отца жила со своим братом Дэрилом на ранчо неподалеку от Дентона. Проходила специализацию по философии в Университете Северного Техаса.

«Все считали, что Бонни — просто тупая хорошенькая техасская кукла, — рассказывает Дэрил Бланшар, юрист и финансовый советник Бонни. — И глубоко заблуждались. Моя сестра с отличием окончила среднюю школу в Хайленд-Парке и вообще всегда сидела, уткнувшись носом в книгу. И без своих знаменитых очков практически ничего не видела».

На самом деле жизнь Бонни круто изменил именно музыкальный факультет университета.

«Представьте себе унылый университетский городок, — вспоминает подруга детства Мона Фриман. — Ведь даже за банкой пива приходилось ехать за тридцать миль на север или на юг; и все же здесь попадались длинноволосые джазовые музыканты из Нью-Йорка, которые приезжали поиграть с лабораторным оркестром, как они его называли, и, естественно, привозили с собой поэзию битников и травку».

«Все случилось, когда лабораторный оркестр победил на Джазовом фестивале в Ньюпорте, — рассказывает Дэрил, брат Бонни. — Техасский университет оказался на пике популярности. Сам Стэн Кентон[15] приезжал туда набирать музыкантов. Город гордился своими ребятами. А Бонни, которая до той поры не слушала джаза, вдруг стала носить черные чулки, читать Кьеркегора и приглашать домой типичных персонажей его романов, а еще всех тех музыкантов. Бонни стала принимать участие в джемсейшене, как они это называли, а потом они всей гурьбой уехали во Францию».

«Мы сидели в „Дэ маго“, когда все произошло, — говорит саксофонист Пол Рейзнер. — Мимо проходила группа французов, которые тащили на себе все свое оборудование. И вышло так, что среди них оказался тот парень, Андре Фламбо. Ему хватило одного взгляда на Бонни, чтобы встать на колено и сказать с этим жутким французским акцентом: „Бриджит! Мэрилин! Афродита! Я хочу, чтобы ты снялась в моем фильме“».

«Сладкая тьма» вынесла Бонни на гребень парижской Новой волны вместе с Джин Сиберг и позднее Джейн Фондой.

«За билетами на два ее первых фильма очередь растянулась вокруг всей главной площади Дентона, — вспоминает Мона Фриман. — Что вполне естественно для родного города Бонни. Но только узнав о рекламном щите на Таймс-сквер, мы наконец поняли, что она действительно это сделала. А потом в журнале „Вог“ появилась та потрясающая реклама для „Миднайт минк“».

«Бонни действительно запустила рекламную кампанию для „Миднайт минк“, — говорит Блэр Саквелл, президент „Миднайт минк“. — И та первая фотография прославила Эрика Арлингтона как фотографа, что бы там ни утверждал сам Эрик. Мы лихорадочно пытались решить, какое манто выбрать, стоит ли показывать туфли, что делать с ее волосами и все такое, а потом она вдруг снимает одежду, надевает на голое тело длинное манто нараспашку, поворачивается так, чтобы ничего не было видно, хотя совершенно ясно, что под манто на ней ничего нет, и спрашивает: „А что плохого в босых ногах?“»

«И конечно, все тут же начали перепечатывать рекламную фотографию, — продолжает Мона Фриман. — Представляете, как непривычно: босая Бонни, закутанная в белый мех. „Миднайт минк“ стала тогда жутко популярной».

Десять фильмов за пять лет принесли Бонни известность в Соединенных Штатах и в Европе. Она стала любимицей «Нью-Йорк таймс», «Вэрайети», «Тайм», «Ньюс-уик». Наконец после итальянской «Мастер Долороса» и кассового успеха в Америке Голливуд заплатил ей достаточно, чтобы она могла принять участие в двух высокобюджетных фильмах-катастрофах со звездным составом у себя дома.

«Больше никогда», — заявила Бонни, которая вернулась во Францию, чтобы сняться у Фламбо в «О любви и печали» — своем последнем хорошем фильме, выпущенном в этой стране.

В 1976 году Бонни со своей шестилетней дочерью Белиндой переехала в Испанию и обосновалась в роскошных апартаментах «Палас-отеля», покидая их лишь затем, чтобы сыграть в европейских фильмах своего тогдашнего любовника режиссера Леонардо Галло.

«Почему женщине обязательно выходить замуж, чтобы родить ребенка?! Я смогу воспитать Белинду и научу ее быть такой же независимой, как я сама».

Фильмы Галло, хотя и не шли в Соединенных Штагах, в Европе делали хорошие сборы.

В 1980 году в Лондоне во время съемок телефильма с американской звездой Алексом Клементайном Бонни пришлось срочно госпитализировать.

«То вовсе не было попыткой самоубийства. Не знаю, откуда просочились подобные слухи. Для того чтобы верить в жизнь, вовсе не обязательно верить в Бога».

После этого она снялась еще в десятке зарубежных фильмов. Она работала в Англии, Испании, Италии, Германии, даже в Швеции. Фильмы ужаса, вестерны, приключенческие, кровавая мистика. У нее был весьма широкий диапазон ролей: от хозяйки заведения, занимающейся нелегальной торговлей оружием, до вампира.

«Не важно, что вы думаете о самих фильмах, — пишет Лиз Харпер, пресс-атташе „Юнайтед театрикалз“, — Бонни бесподобна в любом из них. И не стоит забывать о том, что даже в самые неудачные годы она получала от двухсот до пятисот тысяч долларов за фильм».

«Как-то раз мы приехали к ней в Вену, где проходили съемки, — рассказывает Триш, старинная подруга и наперсница Бонни. — Мы не поняли ни сюжета фильма, ни того, была ли героиня Бонни плохой или хорошей. Но Бонни честно отрабатывала свои деньги и в точности исполняла все, что говорил ей режиссер».

После еще двух непонятных случаев госпитализации, в Вене и Риме, Бонни сочла за благо удалиться на свой райский остров Сент-Эспри, который она в свое время приобрела по случаю у одного греческого судового магната.

«За последние два года папарацци сделали больше моих снимков на Сент-Эспри, чем за всю мою предыдущую жизнь. Утром я встаю, выхожу на террасу, а вечером фото уже в итальянской газете».

Марселла Гютрон, бывший агент Бонни, отмечает, что та даже видеть не желает никаких сценариев.

«Качественные эротические фильмы, в которых она снималась у Фламбо, канули в Лету. Их сменило жесткое порно. А великие европейские режиссеры, когда-то работавшие с Бонни, ушли из мира кино. Конечно, совсем другой вопрос, если бы ей поступило предложение от Полански, Феллини или Бергмана».

«Серьезные американские кинорежиссеры к этому времени уже добились признания, — пишет нью-йоркский кинокритик Руди Мейер. — Олдмен, Коппола, Скорсезе, Спилберг, Лукас. Теперь только о них и говорят».

«У нее хватило ума вовремя уйти, — говорит актер, с которым Бонни снималась в Голливуде. — На Сент-Эспри она стала загадкой, приобретя тем самым новую рыночную стоимость. Именно тогда в сетевых магазинах по всей стране появились посвященные ей иллюстрированные издания. „Легендарная Бонни“ и все такое. Конечно, она не имела с этого ни цента, но книга помогали ей оставаться популярной, особенно у студентов. Они даже организовали фестиваль ее имени в Нью-Хейвене, в Беркли и в маленьком арт-хаусе в Лос-Анджелесе».

Сент-Эспри. Вилла из пятнадцати комнат, которая подробно описана в «Архитектурном дайджесте» за 1982 год. Два плавательных бассейна, конюшни, теннисный корт, яхта, две моторные лодки. Друзей из Техаса часто приглашали туда на праздники, званые обеды и встречи. Джилл Флеминг и Триш Коди, старые школьные друзья Бонни, поселились на ее вилле в 1981 году.

Я долго лежал в кровати, размышляя о том, что же делать дальше. Процесс познания и восприятия всегда проходит через несколько этапов. Но самое неприятное состояло в том, что ответ на один вопрос тут же рождал другой вопрос, и теперь я был заинтригован даже больше, чем тогда, когда абсолютно ничего не знал о Белинде. И сейчас я боялся за нас обоих гораздо сильнее, чем раньше.

Для того чтобы спасти нас, чтобы принять решение, о котором она мне говорила, я должен был понимать все от и до. Я не мог просто взять и пойти домой, притворившись, что нашел выход. Я не мог просто взять и обнять ее, притворившись, будто мне наплевать на то, что заставило ее отказаться от Беверли-Хиллз, «Юнайтед театрикалз» и всего остального.

Что касается школы в Швейцарии, я был уверен: это чистой воды прикрытие.

Но мне необходимо было узнать больше.

Я поднял трубку и позвонил Дэну Франклину в «Беверли Уилшир», чтобы сообщить ему номер телефона в «Сен-Франсе», а затем в течение пяти минут попробовал решить для себя вопрос, способен ли я солгать в телефонной беседе.

Я хочу сказать, что телефонные лгуны несколько отличаются от тех, кто врет, глядя вам прямо в глаза. А потому попытка не пытка.

Я позвонил в Нью-Йорк издателю биографии Бонни и назвался Алексом Флинтом, агентом из Сан-Франциско, который, по просьбе клиента, хочет нанять автора для создания биографии одной знаменитости. Я навешал кучу лапши на уши издателю, что заняло у меня пятнадцать минут, но все же выудил нью-йоркский номер телефона авторши биографии Бонни и тут же ей позвонил. Итак, лиха беда начало.

— Ах да, помню-помню. Биография Бонни была полным дерьмом. Я могу состряпать что-нибудь и получше. Я работала для «Вэнити фэйр», «Вог», «Роллинг стоун».

— Вы себя недооцениваете. Книжка вполне солидная. Только одно упущение. В том, что касается Белинды, дочери Бонни. А что сталось с этой маленькой девочкой? Она ведь будет продолжать сниматься в кино?

— Они зациклены на том, чтобы оградить малышку от лишних пересудов. Богиня обещала уделить мне пять минут лишь после того, как я клятвенно заверила ее, что выведу девочку из игры и в книге не будет никаких кадров из «Конца игры».

— Вы имеете в виду «Юнайтед театрикалз»?

— Да и саму Большую Мамочку, у которой, похоже, совсем крыша съехала, по крайней мере на тот момент, когда я ее видела. Странно, что она тогда не пошла прямо по луже на заднем дворе!

— И вы никогда не видели дочь?

— Не-а. Ее упрятали в какую-то школу в Европе. Как они сказали. Но видели бы вы тот материал о девочке, что мне пришлось вырезать!

— Надо же! И что за материал?

— Куча всего из европейских газет. А вы видели рекламу шампуня, в которой она снялась вместе со своим папочкой, когда ей было восемь? Они оба голые выходят из прибоя на Миконосе? Весьма смело. Но они даже не позволили мне упомянуть о Джи-Джи. Это ее отец. А в тринадцать она в Париже на рождественских каникулах две недели крутила роман с арабским принцем. Фотографы по всему городу ходили за ними по пятам. Но самое пикантное было раньше. Именно девочка вызывала Бонни «скорую» всякий раз, когда у той случался передоз. А в девять вызволяла мамашу в Лондоне из кутузки, когда ту прихватили за наркоту. И именно Бонни чуть было не свалилась вместе с ней на машине со скалы прошлым летом на Сент-Эспри!

— Похоже, та еще мамаша…

— Ага. Белинда тогда перехватила руль и в последний момент врезалась в гору. И группа туристов, обожающих бродить по греческим развалинам, все видела. Бонни бежит к перилам, пытается перепрыгнуть и орет на малышку: «Почему ты меня остановила?!» Гид тогда еще ее еле сдержал. Все итальянские газеты только об этом и писали. После того случая туристов на греческие развалины на Сент-Эспри больше не пускают.

— Неудивительно, что они хотят, чтобы все было шито-крыто.

— Да уж, реальная стирка Мамочкиного грязного белья в прайм-тайм! Но мне не следовало так уж рвать задницу за какое-то паршивое пятиминутное интервью с зомби. Она вполне могла читать ответы по карточкам-шпаргалкам. Нечего сказать, поимели они меня тогда!

— А когда малышка вернулась в Швейцарию?

— Без понятия. А что за крупное дело вы хотели мне предложить? Кто ваш клиент?

— Ах да! Фрэнки Дейвис, дрессировщик эпохи немого кино, умирает как хочет рассказать свою историю, настоящую милую ностальгическую историю. Он обещает пятьсот долларов авансом и процент с каждого проданного экземпляра.

— Вы что, издеваетесь надо мной?! Позже перезвоню. — И с этими словами она бросила трубку.

Так что врать оказалось даже легче, чем я думал.

Я тут же позвонил в Лос-Анджелес Уильяму Моррису, чтобы узнать, кто представляет Белинду, дочь Бонни. Мне посоветовали обратиться в «Криэйтив артистс эдженси», что я немедленно и сделал. Я сказал, будто хотел получить Белинду для большой картины в Нью-Йорке, деньги европейские, что немаловажно. Помощник агента Бонни посоветовал мне забыть об этом. Белинда сейчас в школе в Европе.

— Но мы ведь еще в Каннах договаривались с Белиндой! — воскликнул я. — Когда она решила вернуться в школу?

— В прошлом ноябре. Нам очень жаль, но она не собирается возобновлять карьеру в кино.

— Но мне необходимо с ней связаться!

— Извините. — И повесили трубку.

Но когда я наконец вернулся домой, Белинды там не было.

Я поднялся по лестнице и прошел в ее комнату.

Все ее вещи были собраны и лежали на кровати: новые кожаные коричневые чемоданы, которые я ей купил, и старый потрепанный, еще с Хейт.

Я заглянул в шкаф и сразу же понял, что Белинда упаковала абсолютно все. Остались лишь легкий запах жасмина от подушечек для белья да атласные плечики для одежды.

Но багаж пока что оставался в комнате! Даже косметичка. Хотя чемоданы были уже закрыты на замок.

Какое странное, завораживающее зрелище!

Оно напомнило о том, что я видел много-много лет назад: о голых матрасах на кровати моей матери в день ее смерти.

Я как раз вернулся с занятий и поднялся наверх, чтобы узнать, как себя чувствует мать. Мне казалось, она будет болеть еще очень и очень долго. И, увидев голый матрас, я тотчас же понял, что она умерла, пока меня не было.

Ее уже успели отвезти в морг. Лето выдалось жарким, и тело нельзя было оставлять дома до моего возвращения.

«Ступайте на Мэгазин-стрит, — сказала мне сиделка, с которой я столкнулся в дверях спальни. — Вас там уже ждут».

Мне надо было пройти пять кварталов по тихим тенистым улицам Гарден-Дистрикт. Потом я увидел мать в морге. Прощай, моя дорогая Синтия Уокер! Я люблю тебя.

Но Белинда еще никуда не ушла. По крайней мере, пока.

Я отнес в ее комнату коробку из «Сакса», вынул из нее белое с серебром платье и аккуратно повесил на атласные плечики.

Потом поднялся в мастерскую, на всякий случай оставив открытой дверь, чтобы не пропустить момент прихода Белинды.

Я еще раз провел ревизию своих работ.

Теперь у меня уже было полностью готово двенадцать картин, написанных с Белинды в это самое удивительное лето моей взрослой жизни.

Последней картиной, которую я успел закончить, стала еще одна из серии «Художник и натурщица», основанная на фотографиях наших любовных утех. На сей раз у меня вышло гораздо лучше, хотя мне претило писать собственное обнаженное тело, придавившее своей тяжестью хрупкую Белинду. Но сама картина получилась потрясающей, и лицо Белинды, нарисованное в профиль, чем-то напоминало ее лицо в кадре из фильма «Конец игры»: того эпизода, где Белинду ласкает рыжеволосая женщина.

Была ли Белинда на моей картине уже женщиной или еще девочкой? И так как ее детского лица практически не было видно, она казалась вполне созревшей женщиной с нимбом пышных волос, словно у принцессы из сказки.

Незаконченной оставалась лишь одна работа: «Белинда в баре ресторана „Опера“». На картине Белинда нарисована на фоне огромных золоченых зеркал и столиков, причем, как всегда, обнаженной: на ней были только туфли на шпильках и черные перчатки.

Хорошо прорисованная фигура, мрачное лицо, пухлые губы, немигающий взгляд.

Ух, я не мог без дрожи смотреть на картину. Но когда я вглядывался в нее, то начинал понимать, что все, абсолютно все, будет просто прекрасно.

Но сейчас была дорога каждая минута: время терять больше нельзя.

Я принялся аккуратно спускать картины вниз: сперва сухие, затем влажные, потом — сырые и, наконец, совсем мокрые — и начал укладывать их в багажник мини-вэна.

Конечно, повреждений по краям избежать не удастся, но это дело поправимое.

Я все восстановлю, когда мы доберемся до Нового Орлеана. Стойка в багажнике, на которой хоть стеклянные листы перевози, обезопасит полотна.

А позже я пойму, какой будет следующая серия картин. Озарение придет, как только мы окажемся в доме моей матери. Я твердо знал, что так будет.

Белинда, возвращайся скорей! Просто войди в эту дверь и позволь мне тебя обнять! Давай начнем все сначала!

Уложив в багажник картины и самые необходимые вещи, я стал собирать в дорогу свою одежду.

Я хотел отнести в машину и ее чемоданы, но не решился заходить так далеко.

Не вздумает же она убежать без вещей! Надеюсь, что нет. Я хочу сказать, что она ведь оставила и свой жалкий чемоданчик, и косметичку, и…

Однако напольные часы уже пробили три раза, а она так и не появилась.

Где ее искать? Куда звонить?

Я сидел, тупо уставившись на телефонный аппарат на кухонной стене. А что, если позвонить Джорджу Галлахеру, а что, если спросить у него?.. А что, если не он был тем «старым-престарым другом» и вообще ничего ей не говорил? А что, если она просто-напросто расстроилась из-за вчерашней ссоры? Нет, слишком много «а что, если».

Нет, конечно, именно он был тем «старым-престарым другом» и именно он объяснил ей, что к чему. Черт побери, Белинда! Возвращайся скорей!

Я подошел к окну, выходящему на улицу, чтобы проверить, припаркован ли «эм-джи». И как это я раньше не подумал! Если она уехала на машине, то обязательно вернется. Не станет же она красть машину?! Но «эм-джи» был на месте, черт бы его подрал, именно там, где она всегда и парковалась: посреди улицы, неподалеку от навороченного длинного черного лимузина.

Длинный черный лимузин.

В какой-то момент я запаниковал. Неужели я забыл о какой-то чертовой встрече с читателями?! Лимузин приехал за мной? Откровенно говоря, лимузины в моем квартале появлялись только затем, чтобы отвезти меня на очередное мероприятие.

Но нет, все мероприятия остались позади, и последним из них была встреча с читателями в «Сплендор ин де грас». А водитель этого лимузина преспокойно сидел на своем месте, покуривая сигарету. Тонированные стекла не позволили мне разглядеть пассажиров роскошного автомобиля.

Ладно, Белинда не взяла «эм-джи», а это означает, что она где-то поблизости и скоро должна появиться.

В три тридцать телефон наконец зазвонил, но это был Дэн.

— Джереми, пока ты меня не перебил, хочу тебе еще раз сказать. Держись от нее подальше, твою мать!

— Я тебя опередил. Мы на время исчезнем в неизвестном направлении. Писать не обещаю, но непременно позвоню тебе.

— Слушай сюда, придурок! В школу Святой Маргариты в Гштааде пятого ноября поступила просьба принять на семестр, который уже начался, Белинду Бланшар, а одиннадцатого ноября школьному начальству сообщили, что она не приедет. Она сейчас не в школе Святой Маргариты и никогда там не была! Тем не менее они просили отсылать всю корреспонденцию девочки на адрес юридической конторы в Штатах. Школа — это прикрытие.

— Хорошая работа. Но я и так все знал.

— А стрельба имела место в ночь накануне звонка в школу.

— Все верно. Что еще?

— Что ты хочешь сказать своим «что еще»?

— Ты установил наличие взаимосвязи между стрельбой и звонком в школу? Почему они решили отослать Белинду?

— Кончай заниматься поиском взаимосвязей. Дело в том, что если бы информацию можно было раздобыть, просто позвонив приятелю в Гштаад или пригласив на ужин с вином секретаршу из «Юнайтед театрикалз», то материал рано или поздно непременно попал бы в «Инкуайрер». А теперь беги и прячься как можно скорее!

— Я и собираюсь. Я ведь тебе уже сказал.

— Нет, только без нее! Джер, поезжай в Европу, поезжай в Азию!

— Дэн…

— Хорошо-хорошо. А теперь послушай меня. Помимо детективов из агентства Сэмпсона нарисовались еще какие-то люди.

— Объясни толком, кто такие.

— Дэрил Бланшар пустил по следу своих людей, которые действуют так же, как Сэмпсон. Вся почта из школы в Швейцарии переправляется в контору Бланшара в Далласе. Девчушка из «Юнайтед театрикалз» говорит, что Дэрил — настоящая заноза в заднице. Они с Марти постоянно орут друг на друга по телефону.

— Это меня нисколько не удивляет.

— Но, Джереми, подумай своей головой! К чему такое прикрытие?

— Могу только строить предположения. Видимо, в ту ночь между ней и ее отчимом что-то произошло.

— Очень похоже на правду.

— Итак, они боятся утечки информации. Не хотят, чтобы хоть что-нибудь просочилось в газеты. И как мы предполагали с самого начала, ее могли похитить. Ведь она еще несовершеннолетняя.

— Возможно. Но, Джер, посмотри на расклад! Школа Святой Маргариты связывается напрямую с дядей Дэрилом в Техасе. Дэрил в свою очередь напрямую связывается с Морески. И нет ни одного свидетельства в пользу того, что Бонни в курсе. Может, она и не знает, что ее дочка так и не приехала в школу.

— Постой! — Я был так потрясен, что лишился дара речи. Казалось, я был готов ко всему, но только не к такому.

— Такую хитроумную легенду они могли сочинить ради Бонни. Они хотят, чтобы Бонни работала как ни в чем не бывало, а потому скрывают от нее, что ее маленькая дочка сбежала.

— Какой ужас!

— Джереми, неужели ты ничего не понимаешь! От этих парней смердит! Если они до тебя доберутся, а уж они постараются, мы сможем прижучить обоих!

Что там говорила той ночью Белинда? Даже если они и узнают о нас, то ничего не посмеют сделать. Да, именно так она и сказала.

— Бонни — ее законный опекун, — продолжил Дэн. — Я проверял в суде. Бонни много лет сражалась за право на опекунство с биологическим отцом девочки.

— Да-да. Джордж Галлахер. Парикмахер их Нью-Йорка.

— Все точно. И кстати, он обожает дочку. Так что Морески и Бланшару еще придется попрыгать, чтобы прикрыть свои задницы и от него, если все выплывет наружу.

— Надеюсь, ты составил отчет…

— Да уж, можешь мне поверить. И все же, дружище, я тебе точно говорю, эти парни тебе не враги. Пресса — вот кого надо действительно опасаться. Сейчас Бонни — любимое блюдо таблоидов…

— Знаю.

— …а история весьма пикантная. Она так и ждет, чтобы ее откопали. Дочь суперзвезды ударяется в бега, путается с автором детских книжек, который рисует маленьких девочек. Я хочу сказать, благодаря «Полету с шампанским» ты недели две будешь на первой полосе каждой газеты.

— Бонни тоже хороша! У нее у самой мозги-то есть? Неужели за все время она ни разу не позвонила Белинде в школу?

— Ее мозги здесь вовсе ни при чем. Позволь объяснить тебе положение вещей. Перед тобой женщина, которая годами не подходила к телефону, не открывала почту, не нанимала и не увольняла прислугу, не выписывала чеков. Она представления не имеет, как поставить на место нелюбезного продавца, банковского клерка, подобрать себе пару туфель, вызвать такси. В ее доме круглый год находится штат обслуги на все случаи жизни. У Бонни есть свой парикмахер, массажистка, горничная, кухарка, личный секретарь. На студию она ездит в лимузине с персональным шофером. И Марти Морески всегда рядом. Она принимает ванну, а он в это время развлекает ее разговором. Скорее всего, она даже не знает, кто сейчас в Белом доме. Причем так было всегда. На Сент-Эспри ее брат, агенты, техасские подружки заключили ее в такой же защитный кокон. И твоя Белинда была здесь не на последних ролях. Согласно всем отчетам, как только у мамочки случался приступ паники, дочка вместе с остальными тут же заступала на боевое дежурство. А еще во время поездки на машине имела место попытка самоубийства, и результате которой Белинда чуть было не погибла…

— Да, знаю, знаю. Но то, что они делают, — ведь незаконно?

— Это не я, это ты сказал. И, Джер, есть еще кое-что. Понимаешь, если бы меня втянули в подобную историю и я не знал бы, что девочка, живая и невредимая, сейчас с тобой, то наверняка решил бы, что она умерла.

— О чем ты говоришь?

— Джер, все очень похоже на легенду, разработанную, чтобы скрыть убийство. Ее вполне могли бы сжечь в саду или типа того. Я имею в виду мошенничество со школой. Представляешь, что бы случилась, если бы Сьюзен Джеремайя заявилась в полицейское управление Лос-Анджелеса и потребовала провести расследование! Наших парней могли бы притянуть за убийство ребенка.

— Красиво, нечего сказать! — не выдержав, фыркнул я.

— Но давай ближе к делу, — одернул меня Дэн. — Если те парни тебя поймают, то против них у нас есть методы, а вот что делать с прессой — большой вопрос.

Но тут до меня дошло, что здесь возникает еще одна проблема. Я был просто ошеломлен и не знал, что и подумать.

— А вдруг ты прав и они скрывают все от Бонни, а Белинда об этом даже и не подозревает? — спросил я.

— Очень может быть.

— Бонни вызвала бы копов. Так? Бонни позвонила бы чертовым федералам, чтобы те нашли ее дочь. Так? Я имею в виду, между матерью и дочерью должна существовать связь и для Бонни нет ничего важнее дочери.

— Вполне вероятно.

— А что, если Белинда решила, что матери наплевать на нее? Дэн, тогда это многое объясняет. Да-да, именно так. Понимаешь, живет себе девочка, и вот засранец Марти делает с ней что-то нехорошее — и девочку тут же пытаются упрятать в швейцарскую школу, и наша девочка сбегает. А потом до нее доходит, что мать и не думает ее искать. Ни полиции, ничего. Очень и очень некрасиво, если можно так выразиться. И тогда девочка делает финт ушами — и наши плохие парни вычеркивают ее из сценария.

— Может, да, а может, нет. Джереми, вполне возможно, девочка в курсе. Я хочу сказать, что ей стоит сунуть два четвертака в телефон-автомат. Разве не так? Девочка вполне могла позвонить Бонни.

Действительно, разве она не звонила Джорджу глубокой ночью?

— А у нее была возможность добраться до Бонни?

— Черт возьми, она могла бы позвонить Джеремайя. Если бы захотела, то вполне могла бы постучаться в дверь соседям по Беверли-Хиллз. Могла она кому-нибудь позвонить? Нет. Если хочешь знать мое мнение, твоя Белинда отлично понимает, что происходит. И просто решила, что, так сказать, сделала их.

— Хорошо. Послушай меня. Как я тебе уже говорил, сегодня вечером я собираюсь свалить. Я уеду далеко-далеко, и мы с тобой сможем общаться только по телефону.

— Только будь осторожен, Христа ради! Ты знаешь, какими методами действует «Инкуайрер». Они под надуманным предлогом попросят дать интервью, а затем, оттолкнув тебя, взбегут по лестнице и сфотографируют ее одежду в платяном шкафу.

— Можешь мне поверить, на ближайшее время у меня не намечено никаких интервью. Я буду постоянно на связи. И вообще, Дэн, спасибо большое. Отличная работа. Ты великолепен.

— А вот ты глуп, как пробка! Если история попадет в газеты, они тебя просто распнут. Более того, они сделают Дэрила, дядю из Техаса, и Морески, ее отчима, святыми, которые нашли бедного ребенка в логове Растлителя Малолетних.

— До свидания, Дэн!

— Они придут в суд с обналиченными чеками, чтобы доказать, что платили детективам, и заявят, что легенда была разработана для ее же блага.

— Расслабься!

— И ты получишь пятнадцать лет за совращение несовершеннолетней, черт побери!

— А как же Морески?

— А что Морески? На него ничего нет. Нигде не сказано, что он к ней прикасался. И живет-то она с тобой!

— До свидания, Дэн! Я позвоню.

Я не мог смотреть ей в глаза. Это было выше моих сил. Я был слишком ошеломлен тем, что произошло.

Но краем глаза я заметил бежевое облегающее платье и мягкую накидку в тон на плечах. Скорее всего, кашемир, и масса золотых украшений: множество цепочек на шее и браслеты на запястьях. Волосы у нее были распущены, и от нее исходил сильный аромат чуть пряных духов.

Лимузин свернул направо на Маркет-стрит и поехал назад в центр города.

— Не могли бы вы заехать со мной в мой отель, мистер Уокер? — мягко спросила она, еще раз продемонстрировав тягучий техасский акцент. — Там нам никто не помешает.

— Конечно, если вам так будет удобнее, — отозвался я. В голосе моем не слышалось беспокойства, а лишь злость и недоверие, хотя страх обручем сковал голову.

Лимузин прибавил скорость: шоферу явно надоело тащиться в потоке ползущих, как черепахи, машин. Безобразные крытые парковки для машин и безликие здания Маркет-стрит постепенно сменились кинотеатрами, где демонстрировались порнофильмы, кафе, откуда доносилась оглушающая музыка, и бесчисленными магазинами, перед витринами которых толпились прохожие. Уличные фонари безжалостно высвечивали замусоренные тротуары.

— Мисс Бланшар, о чем конкретно вы хотите со мной поговорить? — спросил я, чувствуя, что больше не в силах молчать, поскольку медленно, но верно начинаю паниковать.

— Естественно, о своей дочери, мистер Уокер, — ответила она, растягивая слова, но уже не так явно, как делала это в своих старых фильмах. — Я узнала, что она вот уже больше трех месяцев живет с вами.

Итак, Дэн, а вдруг мать ничего не знает? А что ты посоветуешь мне сделать сейчас? Ехать себе дальше, как ни в чем не бывало? Или выпрыгнуть из машины?

— Как я слышала, вы очень хорошо заботитесь о ней, — тусклым голосом произнесла она, и я почувствовал на себе ее пристальный взгляд.

— Вы только это слышали? — спросил я.

— Мистер Уокер, я знаю о вас все, — мягко сказала она. — Я знаю, что вы очень хорошо заботитесь о ней. И я знаю абсолютно все о том, что вы собой представляете и чем занимаетесь. Я читала ваши книги, когда-то читала их ей вслух.

Конечно, когда она была маленькой девочкой. Но она и сейчас маленькая девочка. Так ведь?

— Мне всегда нравилось то, что вы делаете. И я знаю, что вы очень хороший человек.

— Рад, что вы так думаете, мисс Бланшар.

Я чувствовал, как покрываюсь отвратительным липким потом. Мне очень хотелось открыть окно, однако я был не в силах пошевельнуться.

— И не только я одна. Так считают абсолютно все, — отозвалась моя собеседница. — Ваши друзья по писательскому цеху, ваши агенты здесь, на юге, многие деловые люди. Все в один голос отзываются о вас довольно лестно.

Машина тем временем практически проехала до конца Маркет-стрит. Слева я увидел серую громадину «Хайятт ридженси». Впереди безлюдный в ночное время «Джастин Херман плаза». Здесь было холодно и неуютно.

— И все как один уверяют, что вы очень порядочный человек. Что вы в жизни и мухи не обидели, — продолжила она. — Вас считают вполне здравомыслящим, рассудительным и вообще весьма приятным человеком.

— Приятным? — машинально переспросил я и, посмотрев ей наконец прямо в глаза, произнес: — Не понимаю, к чему вы клоните, мисс Бланшар? Вы хотите сказать, что вовсе не собираетесь звать полицию и арестовывать меня? И что не собираетесь забирать и увозить домой вашу дочь?

— А вы думаете, она со мной поедет, мистер Уокер? Вы думаете, она захочет остаться, если я ее увезу?

— Не знаю, — ответил я, стараясь говорить так же спокойно, как и она.

Лимузин тем временем свернул на крытую подъездную дорожку «Хайятта», встав в хвост очереди из таких же лимузинов и такси. Медленно, бампер к бамперу, мы продвигались к обочине. Суета, толпы людей, портье, торопливо перетаскивающие багаж.

— Мистер Уокер, я не хочу, чтобы дочь возвращалась домой.

Машина резко затормозила.

— Что вы хотите этим сказать? — уставившись на Бонни, с трудом выдавил я.

Она сняла очки и посмотрела на меня свойственным всем близоруким людям туманным взглядом. Потом она надела темные очки, и мне показалось, что теперь уже я словно внезапно ослеп, поскольку в поле моего зрения остался лишь ее рот с пухлыми красными губами.

— Мистер Уокер, я больше не желаю видеть свою дочь, — невозмутимо произнесла Бонни. — А потому очень надеюсь, что нам с вами для ее же блага удастся прийти к определенному соглашению.

Шофер открыл ей дверь машины, и она, отвернувшись от меня, подняла большой бесформенный капюшон накидки и спрятала в нем лицо.

Я молча последовал за ней в холл в сторону стеклянных лифтов. Толпившиеся у стойки портье туристы провожали ее любопытными взглядами. Точно так же несколькими часами раньше, но в холле уже другой гостиницы посетители сворачивали шеи в сторону Алекса. И от моей спутницы тоже исходило нечто вроде сияния.

Накидка элегантно ниспадала с ее плеч, золотые браслеты поблескивали на тонком запястье. Она нажала на кнопку вызова лифта, и уже через секунду мы поднимались в кабине лифта над главным холлом.

Я, опустив глаза, машинально разглядывал роскошную серую плитку внизу, на полу. Из великолепных фонтанов струилась вода, пары кружились под музыку камерных оркестров, каменные террасы, как вавилонские сады, простирались ввысь, к кусочку неба над ними.

И женщина, которая стояла рядом со мной в стеклянной кабине, казалась такой же глянцевой и ненатуральной, как и окружающий нас здесь мир. Лифт остановился. Моя спутница, точно призрак, проскользнула мимо меня.

— Идите за мной, мистер Уокер, — приказала она.

Она действительно была богиней. По сравнению с ней Белинда казалась совсем маленькой и хрупкой. Бонни же, с ее удлиненными пальцами рук, красивым разворотом ног, скрытых складками накидки, изящно очерченным крупным ртом, выглядела слишком уж идеальной, чтобы быть настоящей.

— Что, черт возьми, вы имели в виду, говоря, что больше не желаете видеть свою дочь? — резко спросил я, так и не решившись выйти из лифта. — Как вы посмели мне такое сказать?!

— Идите за мной, мистер Уокер! — повторила Бонни и, схватив меня за рукав, потянула за собой.

— Какого черта! Что все это значит?

— Хорошо, мистер Уокер, — проронила Бонни и вставила ключ в дверь.

Грациозно взметая в стороны полы накидки, Бонни прошла в гостиную и скинула капюшон. Волосы каскадом рассыпались по ее плечам, но ни одна прядка не выбилась из прически.

Обстановка апартаментов отличалась роскошной простотой. Бесформенная новая гостиничная мебель, грубый новый гостиничный ковер. За окнами от пола до потолка виднелись городские джунгли без претензии на стиль или изящество.

Бонни небрежно уронила накидку на кресло. Ее грудь под тонкой шерстяной тканью производила ошеломляющее впечатление, причем даже не из-за размера, а по сравнению с тонюсенькой талией. Обтягивающая юбка придавала движению ее бедер какой-то, если можно так выразиться, вызывающий шик.

Интересно, каково это быть днем и ночью подле такой идеальной женщины? Разве рядом с ней есть место для кого-то еще? Да, но что касается Белинды, красота ее была совсем иного свойства. Как бы получше объяснить? Здесь даже не годятся такие сравнения, как богиня и нимфа, роза и бутон.

Она сняла темные очки и обвела томным взглядом комнату, точно хотела, прежде чем глаза наткнутся на острые углы, впитать в себя приглушенный свет. А потом она посмотрела на меня, и я был потрясен ее сходством с дочерью. Те же скулы, тот же разрез больших глаз, даже выражение лица чем-то похоже. Хотя и с годами у Белинды не будет такого точеного носа, изящно вырезанных губ, такой вызывающей сексапильности.

— Теперь я понимаю, почему вы ей нравитесь, мистер Уокер, — произнесла Бонни все тем же до одури вежливым тоном. Можно даже сказать, приветливо. — Вы не только очень приятный, но и весьма привлекательный мужчина.

Она достала из сумочки сигарету, и я, машинально взяв с журнального столика фирменные спички, дал ей прикурить.

Ты когда-нибудь видела, как Белинда показывает фокус со спичками? Удивительное зрелище!

— Вы гораздо лучше, чем на фотографиях, — произнесла Бонни, пустив колечко дыма. — Этакий старомодный тип мужчины.

— Знаю, — холодно ответил я.

У Бонни была такая же безупречная загорелая кожа, как у Белинды, и ослепительно-белые зубы. И ни единой морщинки, которая говорила бы о возрасте или связанных с ним переживаниях. А ведь даже Алекс не смог избежать следов старения.

— Продолжайте, мисс Бланшар. Я люблю вашу дочь, и вы об этом знаете. А теперь объясните, к чему вы клоните.

— Я тоже ее люблю, мистер Уокер. Иначе мы с вами здесь не разговаривали бы. И хочу, чтобы вы взяли на себя все заботы о ней на определенный период. Пока она не достигнет того возраста, когда сама сможет о себе позаботиться.

Бонни опустилась на маленький красный диванчик, я занял стул напротив. Я закурил сигарету и, к своему удивлению, обнаружил, что машинально перед уходом положил в карман сигареты Белинды.

— Вы хотите, чтобы я взял на себя все заботы о Белинде, — словно робот, повторил я.

Первый шок уже прошел, а с ним — и приступ паники, но зато злость только усилилась.

Неожиданно на лице у Бонни появились следы усталости, и в глазах проскользнуло нечто вроде внутреннего напряжения. Хотя если бы не увеличивающие линзы очков, я, быть может, ничего и не заметил бы. У Бонни даже не было морщинок в углу глаз. Поистине неземная женщина! И меня снова поразила ее неприкрытая чувственность. Ее шерстяное платье отличалось спартанской простотой, так же как и строгие золотые украшения, и все же было в сидящей передо мной красавице нечто искусственное. Интересно, каково это — заниматься с ней любовью?

— Хотите чего-нибудь выпить, мистер Уокер? — спросила она.

На предмете мебели непонятного предназначения, который вполне мог оказаться буфетом, стоял поднос с самыми разными напитками.

— Нет. Я хотел бы поскорее перейти к делу. Не понимаю, чего вы от меня хотите и о чем вы говорите. Вы играете в какие-то весьма странные игры.

— Мистер Уокер, я самый прямолинейный человек из всех, кого знаю. Я вам уже все сказала. Я не хочу видеть свою дочь. Я больше не могу жить с ней в одном доме. И я оставлю вас в покое, если вы будете заботиться о ней, следить за тем, чтобы она была в безопасности и не шлялась неизвестно где.

— А что, если я откажусь? — спросил я. — А вдруг я ее обижу? Или она сама решит уйти?

Бонни окинула меня абсолютно ничего не выражающим взглядом, а потом опустила глаза. Голова ее слегка поникла. Бонни словно отключилась и сидела в такой позе довольно долго, что, признаюсь, слегка нервировало меня. Я даже подумал, не больна ли она.

— Тогда я обращусь в полицию, — наконец едва слышно произнесла она. — И я покажу им фото, на которых вы сняты вместе в постели, — снимки, которые я обнаружила в вашем доме.

Художник и натурщица. Снимки, сделанные в автоматическом режиме.

— Которые вы обнаружили в моем доме?!

Бонни, которая так и сидела с опущенной головой, неожиданно подняла на меня глаза. И этот ее робкий взгляд взбесил меня не меньше, чем ее тихий голос.

— Вы что, заставили кого-то вломиться в мой дом?!

Казалось, прежде чем ответить, она судорожно сглотнула и набрала в грудь побольше воздуха.

— Мистер Уокер, взяли только негативы. Если уж быть точным, тридцать три негатива. Картины с ее изображением не тронули. С чего вдруг вы так взбеленились?! Ведь у вас в доме живет моя дочурка. Я отдам вам три негатива прямо сейчас. А следующую порцию — когда ей исполнится восемнадцать. Что, насколько мне известно, произойдет через год и несколько месяцев. Извините, не успела сосчитать с карандашом в руках. Но думаю, вам лучше знать. Если она останется с вами до достижения ею девятнадцати лет, я отдам вам следующую пачку. Если же вы сумеете удержать ее до тех пор, пока ей не исполнится двадцать один год, я верну вам все. Естественно, вы не сможете выставлять написанные с нее картины. В противном случае это может плохо для вас кончиться.

— А если я пошлю вас к черту, мисс Бланшар?

— Вы не сделаете этого, мистер Уокер. Только не сейчас, когда снимки у меня в руках. — Бонни чуть приподняла тяжелые веки. — И еще кое-какая информация о вас, которую мне удалось собрать.

— Я не верю, что негативы у вас. Если бы кто-нибудь забрался в мой дом, я непременно почувствовал бы. Вы мне лжете.

Бонни не стала мне сразу отвечать. Она сидела пугающе неподвижно, словно механическая кукла, у которой неожиданно кончился завод, или компьютер, обрабатывающий вопрос.

Затем она медленно поднялась с дивана и подошла к креслу, на которое бросила сумку. Она открыла сумку, и я увидел верхнюю часть конверта из толстой бумаги. Я даже успел заметить, что надпись в правом верхнем углу сделана не чьим-то, а моим собственным почерком. Бонни вытащила из конверта полоску негативов.

— Три негатива, мистер Уокер, — сказала она, вложив негативы мне в руку. — И между прочим, мне хорошо известна тематика ваших картин. Я прекрасно представляю, что может обнаружить полиция, когда придет за моей дочерью. И я, кстати, прекрасно представляю, как раздует эту историю пресса. Но если мы сумеем заключить с вами небольшое соглашение, ни одна живая душа не узнает.

Я поднес полоску негативов к лампе. Да, то были самые компрометирующие из них. Что есть, то есть. Я обнимаю Белинду. Мы с Белиндой в постели. Я лежу на Белинде.

Какой-то совершенно чужой человек вломился в мой дом, чтобы взять негативы, чужой человек взломал двери в мастерскую и фотолабораторию, чужой человек рылся в моих вещах. Но когда все это случилось? Какова точная дата вторжения? И как долго мы с Белиндой продолжали жить, ошибочно считая, что нам ничего не угрожает, в то время как тот, чужой, следил за нами и выжидал момент, когда он сможет пробраться внутрь?

Я положил негативы во внутренний карман пиджака, а затем снова опустился на стул. Все мои действия сопровождались суетливыми движениями, характерными для человека на грани нервного срыва.

Я пытался вспомнить все, что говорил мне Дэн. Ладно, допустим, они ничего не скрыли от Бонни, но для чего-то ведь им все же понадобилось прикрытие!

Бонни вернулась на диван, и я вздохнул с облегчением, когда она отошла подальше. Мне не хотелось, чтобы она дотрагивалась до меня. Мне было крайне неприятно, что наши руки соприкоснулись в момент передачи негативов.

— Мистер Уокер, я могу платить определенную сумму, чтобы покрыть ваши расходы на мою дочь…

— Я не нуждаюсь в деньгах. Раз уж вы следили за мной, то могли бы и выяснить, что я вполне обеспеченный человек.

— Да, знаю. И все же мне хотелось бы дать вам деньги, поскольку это мой ребенок и он не должен ни в чем нуждаться.

— И каковы же нижние временные границы вашего шантажа, нашей маленькой торговой сделки?

— Это не шантаж, — нахмурилась Бонни. Образовавшиеся при этом морщинки каким-то чудом сразу исчезли, и лицо ее снова стало гладким и безжизненным, как и ее голос. — И я вам уже говорила: оптимальный вариант — до достижения ею двадцати одного года. Но совершенно обязательно — до ее восемнадцатилетия. Пока ей не исполнится восемнадцать, по закону она еще ребенок. Что бы там она себе ни думала, она не может жить самостоятельно…

Тут она остановилась. Похоже, опять кончился внутренний завод. И все же что-то изменилось. Казалось, она вот-вот заплачет. Я видел, как рыдала Белинда, как ее лицо, точно по волшебству, сразу становилось помятым. Но с Бонни ничего подобного не произошло. Лицо ее оставалось абсолютно неподвижным, а вот глаза слегка затуманились. Она смотрела на меня, но, могу поклясться, не видела меня. А выступившие на глазах слезы катились по щекам так медленно, что напоминали пленку. Казалось, ее внутренний свет потух.

— Вы вполне разумный человек, — медленно произнесла она. — Вы богатый, вы психически устойчивый, вы хороший. Вы не способны причинить ей зло. Вы приглядите за ней. И естественно, себе вы тоже не желаете зла.

— Три месяца, мисс Бланшар. Вот и весь срок нашего знакомства. Как только ей надоест, она встанет и уйдет.

— Она никогда этого не сделает. Уж не знаю, что она вам там наговорила, но я могу поспорить на все свои деньги, все, до последнего цента, что, пока она вас не встретила, жизнь ее была настоящим адом. Она никогда не вернется к прежнему. Она наконец получила то, о чем всегда мечтала. Так же, как и вы.

— И теперь вы можете преспокойно возвращаться в Лос-Анджелес в приятной уверенности, что у вас все тип-топ. Так ведь?

За стеклами очков снова заблестела тонкая пленочка слез, а лицо ее стало еще более усталым. Рот ее был слегка приоткрыт. Она глядела куда-то мимо меня, будто напрочь забыла о моем присутствии. Она сидела, уставившись в стерильную пустоту комнаты, словно меня там и не было вовсе.

— Но что произошло? Почему она убежала? И черт возьми, что заставляет вас вести себя подобным образом: вручать ее судьбу в руки человека, которого вы совершенно не знаете?

Но ответа я не услышал. Она как сидела, так и осталась сидеть.

— Мисс Бланшар, — продолжил я. — С первой же минуты, как я увидел вашу дочь, я не перестаю задавать себе первые два вопроса. Они стали для меня как наваждение. Прошлой ночью я у нее за спиной порылся в ее личных вещах. И нашел фильмы, где она снялась вместе с вами. А сегодня утром я прочел вашу биографию в одном из дешевых изданий. Я знаю о вашем замужестве, о стрельбе, о съемках в сериале…

— И конечно, кое-что знаете от своего адвоката, мистера Дэна Франклина, — перебила она меня и продолжила безжизненным голосом: — Не забудьте о своем адвокате, который ездит по Лос-Анджелесу и задает вопросы…

Прекрасно! Как же я мог об этом забыть?

— Хорошо, — кивнул я. — Я действительно попросил своего адвоката кое-что для меня выяснить. Но я так и не смог понять, что заставило Белинду убежать. И если вы надеетесь, что я покину эту комнату, не узнав правды…

— Мистер Уокер, вы не в том положении, чтобы со мной торговаться. Надеюсь, вы не забыли о негативах? Мне ничего не стоит поднять трубку и позвонить в полицию.

— Ради бога, — сказал я.

Бонни даже не шелохнулась.

— Вызовите полицию, как вы это сделали, когда она сбежала из дому, мисс Бланшар. Можете и газетчиков позвать!

Очень медленно, невероятно медленно она поднесла сигарету к губам. На ее длинных ресницах, словно хрустальные бусинки, повисли слезы. Ее безупречное лицо слегка раскраснелось, губы чуть заметно дрожали.

— Почему вы не сообщили полиции, когда это случилось? Если бы ее фотографии появились в газетах, вы уже через неделю нашли бы ее. Но вы позволили ей бродяжничать в течение девяти месяцев.

Бонни осторожно положила в пепельницу недокуренную сигарету, точно бомбу, которая вот-вот взорвется. Потом она перевела на меня глаза, блестевшие от слез и на секунду превратившиеся в два луча света.

— Наши люди разыскивали ее повсюду, — произнесла Бонни. — Я сама ночь за ночью искала ее. Я ездила на Голливудский бульвар. Я исходила там все вдоль и поперек, расспрашивая местных ребятишек и раздавая ее фотографии. Вы и представить себе не можете, в каких только притонах и ночлежках мне пришлось побывать!

— Но теперь, когда вы ее нашли, то почему-то не хотите принять обратно.

— Да, не хочу. И никогда не хотела. Перед тем как она сбежала, я пыталась отправить ее в закрытую школу. Я даже упаковала ее вещи и все подготовила к отъезду, но она уперлась и не поехала. Все было напрасно. Хотя в школе никто не собирался сажать ее под замок. Когда она была маленькой, то мечтала быть похожей на других детей. А теперь даже слышать об этом не желает.

— Мисс Бланшар, неужели то, что она стала взрослой, такое тяжкое преступление? Конечно, тем самым она, сама того не желая, ввела вашего мужа в искушение попробовать то, чего ему раньше не удавалось!

— Если вам угодно знать, мистер Уокер, то тяжкое преступление состоит в том, что она буквально соблазнила моего молодого мужа под крышей моего же собственного дома. Я их застукала. И попыталась ее за это убить. Я направила на нее пистолет, но мой муж загородил ее собой. И все пять пуль угодили в него. А иначе я убила бы ее, как и собиралась.

Теперь уже я застыл, не в силах пошевелиться, будто у меня кончился завод.

Я запаниковал, в ушах стучало, сердце колотилось как сумасшедшее.

Бонни с невозмутимым видом наблюдала за мной. Лицо ее еще больше раскраснелось. Слезы успели высохнуть. Все ее чувства были хорошо заперты внутри.

— Вы понятия не имеете о наших взаимоотношениях, мистер Уокер. Она была мне больше чем дочь. Она была моей единственной семьей, — произнесла ничего не выражающим голосом Бонни и, горько улыбнувшись, добавила: — Держитесь крепче, мистер Уокер, она действительно с ним спала. Ваша Белинда. Она спала с ним все это время. Я слышала, как они разговаривают друг с другом. И можете мне поверить, мне достаточно было слышать, как они воркуют. Я могла не слышать слов, мистер Уокер, но я прекрасно слышала тон их разговора. Я имею в виду те тихие звуки, что доносились из-за двери. Я взяла пистолет с прикроватного столика, вошла, туда и разрядила всю обойму в ту кровать.

Я медленно достал носовой платок и так же медленно вытер пот со лба и верхней губы.

— А вы уверены, что она сделала именно то, что вы говорите…

— О, она сделала это, мистер Уокер, и я даже могу сказать, почему она это сделала. Для нее все было в новинку, становиться женщиной, — усмехнулась Бонни, — использовать волшебный дар очаровывать мужчин. Все это старо как мир, мистер Уокер. В свое время я тоже применяла направо и налево свою способность пленять представителей противоположного пола. Еще до того, как стать кинозвездой, я пускала в ход свои чары, чтобы получить, например, приглашение на студенческий бал. И когда мы вернулись из больницы, я сказала ей: «Убирайся из моего дома. Я больше не желаю жить с тобой под одной крышей. Ты больше не мой ребенок. Ты для меня абсолютно чужой человек. И ты должна уйти прямо сейчас». А она ответила: «Я уйду, но поеду туда, куда захочу».

— Возможно, все было не так, как вы думаете.

— Она сделала это. — Улыбка на лице Бонни потухла, а голос стал еще тише, хотя она и так говорила не слишком громко. — И я прекрасно знаю, что она чувствовала и о чем она думала. Я тоже когда-то была молодой и глупой. Я тоже отбивала чужих мужей, просто чтобы проверить свою власть над ними и оставить в дураках их жен. Да, конечно, она стала для меня чужим человеком, но чужим человеком, которого я очень хорошо понимаю.

— А вы пробовали выслушать ее версию происшедшего? — покачал я головой.

— Она заявила, что если я насильно отправлю ее в школу, то она пойдет в полицию и скажет, что он ее изнасиловал. Так и сказала. Она обещала навсегда упрятать его за решетку. Она сказала, что уходит и хочет, чтобы никто не стоял у нее на пути, поскольку в противном случае она обратится к газетчикам и нам придется дорого за все заплатить.

— А что, если это правда? Что, если он ее действительно изнасиловал?

— Исключено, мистер Уокер. Только не мою дочь. Она сидит на противозачаточных таблетках уже с двенадцати лет.

— Но вы же продолжаете с ним жить, хотя без его участия тоже не обошлось! Ее вы выгнали, а его оставили.

— Он всего-навсего мужчина, — усмехнулась Бонни. — Я, конечно, знаю его не с сотворения мира, а всего два года. А вот она всю свою сознательную жизнь прожила со мной. Она вышла из моего тела. Он — никто. Поставьте его в правильное место, нажмите нужную кнопку — и он снова будет ручным. Словом, ничего страшного.

— Вы говорите о человеке без моральных принципов, о настоящем животном.

— А вы сами, мистер Уокер? О чем вы думали, ложась с ней в постель?

— Я не был женат на ее матери. Я не жил в доме ее матери. Я не пытался хорошо заработать на ее матери, снимающейся в моем сериале. А это две большие разницы, мисс Бланшар, — сказал я и, не получив ответа, продолжил: — Вы встали на его сторону, мисс Бланшар. В противном случае самолет, совершающий «Полет с шампанским», потерпел бы катастрофу, не успев взлететь. У вас с самого начала было пакетное соглашение. Так ведь?

— Мистер Уокер, вы ничего не знаете, — совершенно невозмутимо ответила Бонни. — В Голливуде пруд пруди холуев типа Морески. Но только одна Бонни. И только на Бонни держится «Полет с шампанским». Так что ваши домыслы никому не интересны.

Я был поражен ее искренней верой в свою правоту. В ее речи не было ни бравады, ни желания оправдаться.

Но прямо на моих глазах лицо ее смягчилось, стало еще прекраснее, хотя в красоте той и не было жизни. Оно было словно лицо на сделанной через фильтр фотографии, передающей при этом всю прелесть оригинала, а также скрытый внутренний огонь. Затем карие глаза Бонни снова заблестели, и она бросила в мою сторону умоляющий взгляд, который я столько раз видел в ее фильмах.

— Мне не было нужды заставлять себя прощать Марти. Нет, я хотела его простить. И для меня это означало нечто гораздо большее, чем просто желание сохранить его или свою роль в «Полете с шампанским». Это означало сохранить свой взгляд на порядок вещей, мистер Уокер. Или на установление приоритетов, — почти интимно прошептала Бонни, а затем с удивившим меня жаром добавила: — Это означало желание просыпаться по утрам, желание дышать полной грудью. Это означало желание жить, мистер Уокер. Просто быть рядом с Марти и работать в его фильме. И пока он предоставляет мне такие возможности, я ими пользуюсь. Я хватаюсь за них. Вот такие дела. Как я уже говорила, все очень просто.

Я видел, как она старается проглотить комок в горле. И она выглядела такой ранимой, такой уязвимой, несмотря на идеальную грудь и скульптурные бедра, обтянутые кашемировым платьем.

— Неважно, кто из них первым начал. Неважно, кто из них виноват. Я просто больше не хочу ее видеть, — сказала Бонни.

Она сидела с поникшей головой, будто ее ударили, и, сплетая и расплетая руки, смотрела невидящими глазами на ковер на полу.

Я не ответил ей, и никакая сила в мире не могла меня заставить заговорить. Но я понял то, что она просила меня понять. Мне неприятно было смотреть на все, что произошло, ее глазами, но она не оставила мне выбора. И я не мог ей солгать. Я прекрасно понимал, что она имела в виду.

Когда Алекс попытался объяснить положение дел, я был точно глухой и не слышал его. Но она все расставила по своим местам.

У меня возникло странное ощущение, что с течением времени, когда я начну стареть и за спиной будет оставаться все больше проигранных битв, но все меньше вещей будет действительно волновать меня, я гораздо лучше смогу понять произошедшее.

Тем не менее я смотрел на Бонни без сострадания. И моя преданность Белинде ничуть не поколебалась. Господи, ей было всего пятнадцать, когда все случилось. Что она могла понимать!

Я даже не пытался осмыслить разговор с Бонни. Я просто представил себе, как еду по шоссе в Кармел и, приехав рано утром в свой коттедж, нахожу там Белинду.

И я снова испугался за свою маленькую девочку, она вдруг показалась мне как никогда одинокой. На душе вдруг стало еще тяжелее. И мне ужасно хотелось защитить Белинду от боли и отчаяния, царящих здесь, в комнате ее матери. Может быть, впервые с того момента, как я увидел Белинду, я наконец понял ее. Действительно понял.

Мне стало понятно, почему она наотрез отказывалась говорить о прошлом. И, как правильно сказала ее мать, неважно, кто из них начал первым, и неважно, кто из них виноват. То, что произошло, стало настоящей катастрофой и для дочери, и для матери, но только один Бог знает всю глубину их страданий.

Но мы с Бонни еще не закончили. Об этом не могло быть и речи. А как бы мне хотелось просто взять и уйти. Будь я проклят, если буду плясать под дудку избалованной дамочки! Она вела темную и непростую игру под стать себе.

— А что, если вам поговорить с Белиндой прямо сейчас? — предложил я, но так и не понял, слышала она меня или нет. — Я могу привезти ее сюда.

— Хватит, я сыта ею по горло, — ответила Бонни.

В комнате повисла тягостная тишина. Слышны были только шум машин на улице да звуки музыки, которую исполнял оркестр в холле.

— Мисс Бланшар, она же ваша дочь!

— Нет, мистер Уокер. Теперь вы возьмете на себя заботу о ней! — И словно выйдя из ступора, Бонни подняла на меня покрасневшие глаза.

— А что, если вы ей нужны? Очень нужны?

— Слишком поздно, мистер Уокер. Слишком поздно, — покачала головой Бонни, тем самым дав мне понять, что спорить бесполезно.

— Ну, тогда я не могу сделать то, о чем вы меня просите, — произнес я, в свою очередь давая понять, что и со мной спорить бесполезно. — Мне не нравится, когда меня шантажируют. Я не собираюсь сотрудничать с вами.

Бонни снова застыла и, чувствуя свою беспомощность, замолчала.

— Что это меняет, мистер Уокер? — спросила Бонни. — Никто не собирается идти в полицию. Вы ведь все прекрасно понимаете. Но если она опять убежит, тогда сразу же звоните мне. Вы способны сделать для меня хоть такую малость?

— Но что, если вы все же ошибаетесь…

— Увезите ее отсюда куда-нибудь подальше, мистер Уокер! Туда, где никто не найдет ни ее, ни картин, для которых она позировала. Уйдите с ней в тень. Два или три года — не имеет значения. А затем вы оба можете поступать, как вам заблагорассудится. Я не собираюсь использовать против вас негативы. Неужели вы не понимаете!

— Тогда, мисс Бланшар, если не возражаете, я заберу их прямо сейчас, — сказал я, поднявшись со стула.

Бонни даже не шелохнулась. Она смотрела на меня и словно не понимала, кто я такой, не говоря уже о том, что я собираюсь делать.

— Не беспокойтесь, я сам возьму, — произнес я и достал из ее сумочки конверт с фотографиями.

Я тщательно проверил содержание конверта. Все на месте. Тогда я пересчитал негативы. Потом поднес один к свету. «Художник и натурщица». Хорошо. Я заглянул в сумочку. Щетка для волос, кошелек, кредитки, косметика. Кроме негативов, ничего моего.

— Вы еще та шантажистка, мисс Бланшар, — заметил я. — Ваши головорезы еще что-нибудь у меня взяли?

Бонни молча смотрела на меня и еле заметно улыбалась, хотя, возможно, мне и показалось. Ее неподвижное лицо каким-то непонятным образом постоянно менялось. Затем она медленно встала, но, похоже, забыла, что собиралась сделать. Вид у нее был какой-то потерянный.

Я даже протянул руку, чтобы успокоить ее, но она проскользнула мимо меня и села за письменный стол у окна от пола до потолка. Она наклонилась над столом, опершись на левый локоть, и стала что-то писать на бумаге с эмблемой отеля.

— Здесь мой домашний адрес и номер моего личного телефона, — сказала она, протягивая мне листок. — Если вдруг что-то не заладится или произойдет какое-нибудь чепэ, позвоните мне. Я сама подойду к телефону. Лично я, а не шестерка со студии или мой дорогой братец, который полагает, что я не знаю, сколько будет дважды два. Если она сбежит, звоните мне в любое время дня и ночи.

— Поговорите с ней.

— И насчет моего дорогого братца. Вы там с ним поосторожнее.

— Он что, не знает, где она сейчас?

— Нет, — покачала головой Бонни. — Но поисков ни за что не бросит. Хочет посадить ее под замок, пока ей не стукнет двадцать один.

— И ради чьего блага: вашего или ее?

— Полагаю, ради нашего общего блага. Дай я ему волю, он бы и Марти посадил под замок.

— Это успокаивает, — произнес я.

— Разве, мистер Уокер? Как думаете, что он с вами сделает, если узнает?

— Но он ведь тоже, как и вы, хочет, чтобы все было шито-крыто. Так ведь? Никакой полиции и, боже упаси, никаких репортеров.

— Не буду спорить. Если б он мог, то уже давно вызвал бы Французский легион, и Эн-би-си, и Си-би-эс. Но он делает то, что я ему говорю.

— Старый добрый братец Дэрил!

— Мистер Уокер, родная кровь много значит для нашей семьи. У нас своих не предают. И он мой брат, не ее.

— Ну если вам удалось проследить за ней до порога моего дома, то что ему мешает это сделать?

Бонни не ответила, а затем улыбнулась уже знакомой мне горькой улыбкой:

— Просто у меня гораздо больше связей, чем у Дэрила.

— Каких, например?

Нет, только не Алекс. Алекс ни за что на свете не предал бы меня. А Джордж Галлахер? Насколько мне известно, он тоже не способен предать Белинду.

— Дэрил думает, она в Нью-Йорке, — произнесла Бонни. — Он думает, она собирается уехать в Европу, чтобы встретиться с режиссером по имени Сьюзен Джеремайя и сняться у нее в фильме. Но даже если он и раскопает правду насчет вас, то не будет ничего предпринимать, не посоветовавшись со мной. Если вы никому не покажете картины, то и ладно. Если же сделаете это, непременно вызовете огонь на себя. У меня не будет другого выхода, как прийти вместе с остальными по вашу душу.

— Даже после нашей сегодняшней встречи? — спросил я. — А вам разве не говорили, что шантаж — уголовно наказуемое преступление, так же как и нарушение границ частной собственности?

Она окинула меня долгим взглядом, а потом сказала:

— Мистер Уокер, разрешите мне немного прояснить ситуацию. Все так устроено, что ни у кого ни на кого ничего нет.

— Я на вашем месте не был бы так уверен, мисс Бланшар. Возможно, у каждого из нас есть камень за пазухой.

Бонни задумалась. Мысленно она опять была далеко от меня.

— Позаботьтесь о Белинде, — наконец произнесла она. — И чтоб ни одна живая душа не видела ваши картины!

Все. Я больше не желал ничего слушать. Я больше не желал ни о чем говорить. Единственное, чего я действительно желал, — это добраться к утру до Кармела. Я повернулся, чтобы уйти.

— Мистер Уокер!

— Да?

— Позвоните мне, если что-то пойдет не так! Днем и ночью, если случится чепэ, если она вдруг уйдет…

— Конечно, мисс Бланшар. Почему бы и не позвонить? Я ведь такой приятный человек.

Уже светало, когда я вылез из мини-вэна и пошел по гравийной дорожке к своему коттеджу в Кармеле.

В доме было тепло и пахло горящими в камине дровами. Молочная белизна неба за окном потихоньку растворялась в ярких красках наступающего дня, и первые лучи солнца осветили пол из каменных плит, удобные старые стулья, стол и закоптившиеся балки над головой.

Я поднялся по лестнице в спальню под крышей. Пахло духами, запах Белинды.

Она лежала, свернувшись клубком в ворохе белья, и ее голые плечи казались бронзовыми на фоне белых простыней. К щеке и верхней губе прилипли влажные золотистые пряди. Я убрал волосы с ее лица, и она перевернулась на спину. Простыня соскользнула с ее плеча, обнажив грудь, веки без единой морщинки были прикрыты.

— Просыпайся, моя Спящая красавица, — сказал я и поцеловал ее. Ее рот ожил под моими губами, а тело напряглось под моей тяжестью.

— Джереми, — прошептала она и, обвив мою шею руками, притянула к себе.

— Давай, моя девочка, пошевеливайся. Вещи уже в машине. Вчера вечером я звонил своей экономке в Новый Орлеан. Она готова к нашему приезду. Если нам удастся выехать прямо сейчас, то послезавтра будем в доме моей матери.

Глаза у нее были еще слегка затуманены. Она заморгала, чтобы стряхнуть остатки сна.

— Я люблю тебя, — выдохнула она.

— Я тебя обожаю. А теперь быстренько спускайся. Я приготовлю тебе завтрак. Мне надо тебе кое-что сказать, и затем сразу в путь.

Я достал из машины продукты, поджарил яичницу с беконом, сварил кофе и, когда она наконец спустилась вниз, еще раз поцеловал ее. Ее длинные волосы, заколотые на макушке, потоком солнечного света спускались по спине. На ней были белые джинсы и мешковатая белая хлопковая водолазка, которая мне особенно нравилась. Белинда напоминала мне белый цветок на длинном стебле.

— Присядь, пожалуйста, — произнес я, когда она бросилась мне помогать, и, поставив на стол еду, налил ей кофе. Потом сел напротив нее и начал непростой разговор: — Как я тебе и обещал, я больше не собираюсь тебя ни о чем спрашивать. Но хочу, чтобы ты знала, что я сделал. Я нашел дешевое издание в бумажной обложке и прочел о тебе и твоей матери. А еще прочел кучу журналов о вас. Кроме того, я послал своего человека на юг кое-что разнюхать. Теперь я знаю все. И хочу заранее повиниться.

Белинда смотрела куда-то мимо меня. У нее было точно такое же отсутствующее выражение лица, как у ее матери. И все же казалось, что она вот-вот заплачет.

Я нашел ее руку и крепко сжал. Белинда не сопротивлялась. Она еще никогда не выглядела такой потерянной.

— Как и обещал, я собираюсь перевернуть эту страницу нашей биографии. Никаких вопросов. Ни единого. Но есть одна вещь, которую ты непременно должна знать. Сьюзен Джеремайя ищет тебя. Она хочет, чтобы ты снялась в ее фильме.

— Знаю, — прошептала она в ответ. — Но это может подождать.

— Ты уверена? Я могу помочь тебе связаться с ней. Но твой дядя Дэрил держит ее под прицелом. Он надеется поймать тебя при первой же попытке с ней встретиться.

— И это знаю.

— Хорошо. Теперь последнее. Самое важное. Я не хочу причинять тебе боль и не хочу, чтобы ты меня возненавидела. Но я должен тебе сказать. Между нами больше не может быть недомолвок.

Только сейчас до меня наконец дошло то, что я не понял вчера вечером в апартаментах Бонни. И как это я мог не заметить, что Белинда своей отрешенностью и молчаливостью удивительно похожа на мать?!

— Ко мне приходила твоя мать, — набрав в грудь побольше воздуха, произнес я.

Белинда ничего мне не ответила.

— Уж не знаю, как она нас нашла, — продолжил я. — Возможно, ее навел на след мой адвокат, который вынюхивал, что к чему. Но как бы там ни было, она приходила ко мне и просила о тебе позаботиться. Она беспокоится о тебе и боится, что ее брат найдет тебя и испортит тебе жизнь. Она просто хочет, чтобы у тебя все было хорошо.

Белинда смотрела на меня так, словно не понимала, о чем я говорю, и не знала, что отвечать.

— Я знаю, что для тебя это шок, жуткий шок, и мне крайне неприятно говорить о таких вещах, но ты должна знать. Я сказал ей, что люблю тебя. Я сказал ей, что буду держать ее в курсе.

Я не понял выражения лица Белинды. Стало ли оно еще печальнее? Готова ли она вот-вот разрыдаться? Она оставалась такой же, какой была, но словно внезапно повзрослевшей, усталой и очень одинокой. И она смотрела на меня в упор.

— Вот такие дела, — с трудом выдавил я. — И если ты сможешь простить меня за то, что я совал нос в твои дела, то сможешь и понять, что худшее позади и теперь все будет хорошо.

Белинда нахмурилась, губы у нее задрожали, и она явно собиралась заплакать. Но у нее не было сил даже на это.

— Не надо, солнышко, все замечательно, честное слово, — сказал я. — Между нами не осталось тайн, способных причинить боль. Теперь все будет хорошо, как никогда. Мы действительно свободны.

— Я люблю тебя, Джереми, — прошептала Белинда. — Я не позволю им обидеть тебя. Ни за что в жизни. Клянусь Богом!

Меня слегка задели ее слова. Неужели из нас двоих именно меня нужно защищать?

— Да, солнышко, — ответил я. — Я тоже никому не дам тебя в обиду. И мы уедем далеко-далеко.

Я и сам не знаю, когда у меня возникли первые сомнения. Но точно не сразу.

Беспокойные сны. Я снова проверил, хорошо ли заперта фотолаборатория. Негативы лежали в металлическом ящике для документов. Именно туда я складывал все после окончания работы. Не хочу, чтобы они сгорели, если вдруг возникнет пожар. Но положил ли я их туда в последний раз? Тысячи комплектов негативов в белых конвертах. Пометил ли? Не помню.

Я попробовал открыть намертво приросший засов, но дубовая дверь не поддалась. Все равно что пытаться отколоть кусочек камня. На двери никаких отметин. Ни единой.

Тут я проснулся. Сон как рукой сняло. Сердце бешено колотилось. Золотые обои в материнской спальне покрыты пятнами сырости, которые в лунном свете блестели, как следы от улиток.

За окном прогрохотал трамвай. Через французские окна в комнату просачивался аромат жасмина. Вспышки света от фар машин на Сент-Чарльз-авеню.

Но где же Белинда?

Я спустился вниз. На кухне горел свет. Монотонно гудел холодильник. Белинда сидела за белым металлическим столом и ела мороженое прямо из картонной коробки. Она была босиком, в коротенькой детской ночной рубашке, из-под которой виднелись фиолетовые трусики.

— Что, не спится? — подняла она на меня глаза.

— Пожалуй, пойду немного порисую.

— Но сейчас только четыре утра!

— Интересно, а когда тебе будет восемнадцать, ты все так же не будешь возражать против того, чтобы я выставлял картины?

— Я люблю тебя. Ты сумасшедший! И говоришь ты совсем не так, как другие. Обычно люди, если им надо что-то выяснить, начинают издалека. Ты же сразу берешь быка за рога. Словно чертишь мелом на доске.

— Я знаю. Ты мне уже говорила. Мои друзья называют это наивностью. Я же называю это глупостью.

— Покажешь картины, когда сам будешь готов. И кстати, Джереми, можешь принять к сведению: я совсем не буду возражать, поскольку мне нравятся твои картины и, если хочешь знать, мне непереносима одна только мысль о том, что придется ждать еще два года. В ноябре, а точнее, седьмого ноября мне исполнится семнадцать. Джереми, и тогда останется всего лишь год! А может, и раньше, если ты не будешь падать духом… — сказала она, отправив в рот ложку клубничного мороженого.

— Думаешь, стоит?

— А что они могут сделать? — прошептала она, и взгляд ее вдруг сделался жестким. Потом она покачала головой и, вздрогнув, на секунду закрыла глаза. — Забудь о них. Делай то, что будет хорошо для тебя. — Она съела еще ложку мороженого и совсем по-детски пожала плечами. — Я хочу сказать, здесь… — Тут она оглядела кухню с высоким потолком. — Я хочу сказать, здесь почему-то кажется, что все в руках Господа. Остального мира просто не существует.

— Ага, Бог и духи, правда и искусство, — отозвался я.

— Что, опять мелом по доске? — хихикнула Белинда и вдруг, снова став серьезной, добавила: — Твои две картины «В постели моей матери» точно сведут их с ума.

— А что в них такого хорошего?

— Да ладно тебе! Мороженого хочешь?

— Нет.

И тогда Белинда продолжила с набитым ртом:

— Ты ведь понимаешь, что я взрослею от картины к картине? Я уже выросла из ночной рубашки Шарлотты, приняла Первое причастие и…

— Да-да, конечно. Но это не ты выросла, а я.

Тут Белинда не выдержала и стала смеяться, качая головой.

— Я живу с сумасшедшим. Но более здравомыслящего человека я в жизни не встречала!

— Ну, тут ты несколько преувеличиваешь.

Я вышел на застекленную галерею. Включил верхний свет. Боже милостивый, те полотна! Что-то такое… Но что? Первые несколько секунд я всегда вижу нечто новое. Что именно?

Она стояла у меня за спиной. Ее топик был таким прозрачным и коротким, что вряд ли сошел бы за предмет одежды. Фиолетовые трусики украшала кружевная отделка. Слава богу, что доморощенные джунгли отделяли нас от всего мира!

— Я больше не кажусь такой невинной. Правда? — спросила Белинда, взглянув на картины.

— Что ты имеешь в виду?

Но я знал. Дело было в тенях под глазами и едва заметных морщинках на лице. С картины смотрела молодая женщина со спелым, точно персик, телом под шелковой сорочкой. Даже пальцы ног, запутавшиеся в смятом покрывале, выглядели сексуально. И меня вдруг пробрала дрожь. Мне стало страшно. Но живший во мне художник был безжалостен — и безмерно счастлив.

Четыре утра. Это уже вошло в привычку. И сон, из-за которого я просыпался в мокром поту, стал обрастать подробностями.

Я больше не осматривал дверь фотолаборатории. Я пытался взломать замок на двери мансарды. Или, может, наоборот, старался сделать все, чтобы туда никто не мог проникнуть? Нет, я старался сделать так, чтобы туда никто не мог проникнуть без моего ведома. Спрятанные ключи. Где бы они могли быть? В баночке со специями на кухонной полке. В банке из матового стекла, на которой значилось «Розмарин».

Один шанс на миллион, что негодяй их сможет найти. Во сне я перебирал баночки: розмарин, тимьян, майоран — и так до бесконечности. Большинство из них пусты, и только в одной лежат ключи от мансарды и фотолаборатории.

Я всегда запирал двери. Так ведь? Да, всегда. Воры могли унести куклы, игрушки, паровозики и прочий хлам. Но только не картины из мансарды и не фотографии из фотолаборатории.

И я показал ей баночку из матового стекла:

«Здесь запасные ключи. Даже если начнется пожар, не пытайся открыть ими дверь. Вызови пожарных и отдай им ключи».

«Хорошо, постараюсь их сохранить», — ответила она.

«Нет-нет. Я только хочу, чтобы ты знала, где лежат ключи».

«Но ты же всегда здесь, — рассмеялась она. — Когда такое случалось, чтобы я была дома, а ты нет?»

Неужели это так?

Но когда такое бывало, чтобы дом оставался пустым? Когда мы уезжали в Кармел? Я всегда запирал двери на все замки, а потом сто раз проверял и перепроверял. Всегда. Или нет? Как насчет того последнего раза, когда она была чем-то взволнована и мы очень спешили? Нет, я проверял.

Четыре утра. Я спустился вниз. В каморке под лестницей был старенький черный телефон. Именно туда я ходил в детстве, когда мне надо было позвонить. Приходилось садиться на маленький колченогий столик, держа в правой руке аппарат, а в левой — трубку. В каморке тогда даже пахло телефонным аппаратом. Но сейчас никакого запаха. Только эта современная гладкая белая штуковина с кнопками.

Я представил себе, как звоню в Калифорнию. И слышу медлительную техасскую речь. Даже не протяжное произношение, а нечто более сложное. И тогда я сказал бы: «Я только хочу узнать, как ваш человек сумел попасть в дом. Как ему удалось отыскать негативы?»

Я работал до четырех утра. Я рассчитывал таким образом избавиться от ночных кошмаров. Рисовать, а не спать именно в то время, когда меня обычно начинают мучить страшные сны. Я сделал набросок, где Белинда стоит на пристани, спиной к реке. Я сумел поймать порыв ветра, развевающего ее волосы. Нарисовал белые туфли, короткий жакет из жатой ткани. Нарисовал тонкую полоску кружева у нее на шее. Я и не старался припомнить детали. Я просто посмотрел вверх и представил себе ее образ. Я сказал своей руке: «Сделай это!» И вот к четырем утра Белинда уже стояла на пристани и смотрела прямо на меня, а река за ее спиной была безбрежным коричневым потоком, сливающимся с темно-серым небом. И она говорила мне: «Не позволяй мне причинять тебе боль».

«Не позволяй мне причинять тебе боль».

Через пять дней после ее отъезда мне по почте пришел конверт, в котором лежала тетрадь.

Я пытался поговорить с ней после той жуткой ссоры. Но на душе у меня было пакостно. Мне было страшно заходить в ее комнату, говорить, что я раскаиваюсь, что прошу прощения, и слова застревали у меня в горле. На ее лице, плечах и нежных руках остались следы от побоев. Я сказал тогда, что мы справимся. Все проходит, и это пройдет. Надо поговорить. Ведь не может же все вот так кончиться. Но в ответ мне было только молчание. Ее привычное молчание, а еще мертвый, потухший взгляд, устремленный мимо меня на листву за оконным стеклом.

Ну, начну с того, что это не слезливая история моей жизни с матерью. Словом, не рассказ о том, как она пила или сидела на таблетках, о ее неадекватности и вообще о том, что она сделала или не сделала. Я пока не готова лечь на кушетку мозгоправа и обсуждать свое украденное детство.

По правде говоря, моя жизнь была сплошным праздником. Мы с мамой путешествовали по Европе, и я начиная с младенческого возраста снималась в эпизодах из ее фильмов. Положа руку на сердце, я могу сказать, что предпочитала жить в отелях «Дорчестер» в Лондоне, или «Бристоль» в Вене, либо «Гранд-Бретань» в Афинах, чем в каком-нибудь доме у дороги в Ориндже, штат Калифорния. Чего уж там душой кривить!

И я рада, что общалась не с детьми из закрытой частной школы или из голливудской средней школы, а со студентами колледжа, которые иногда путешествовали вместе с нами. Мне нравились эти ребята, которые приехали со всех концов света и обладали потрясающей энергетикой. И они могли дать мне больше, чем любая школа.

Я хочу сказать, что, конечно, не самое большое счастье — вытирать за ней блевотину, вызывать гостиничного доктора в четыре утра или вставать между мамой и Леонардо Галло, вливавшего виски ей в глотку, чтобы она из состояния алкогольного психоза перешла в состояние полной отключки. И для меня не самым большим удовольствием было терпеть перепады ее настроения и вспышки ярости. Но мама, при всех ее недостатках, — очень щедрый и широкий человек, и она мне никогда ни в чем не отказывала.

Но, Джереми, чтобы понять, что здесь произошло, ты должен узнать больше о моей маме. Что касается мамы, то вряд ли еще найдется второй такой человек, как она.

На моей памяти она пыталась убить себя по крайней мере пять раз. Причем если бы две ее попытки удались, то она убила бы не только себя, но и меня. В первый раз она включила газ в гостевом домике на ранчо в Техасе. Я тогда играла на полу, а она вошла, легла на кровать и отрубилась.

Во второй раз, уже на Сент-Эспри, она попыталась съехать на машине, где мы сидели вдвоем, со скалы.

В тот, первый раз я ничего не поняла, поскольку была слишком мала. Пришел мой дядя Дэрил, выключил газ и вывел нас на свежий воздух. Я поняла, что произошло, только из разговоров вокруг. Говорили, что у нее депрессия и за ней нужен глаз да глаз. А дядя Дэрил непрерывно твердил: «И Белинда, ведь Белинда тоже была там». Думаю, тот случай отложился где-то в тайниках моей памяти, чтобы я могла осмыслить его позднее.

Но когда все повторилось на Сент-Эспри, я пришла в бешенство. Я хочу сказать, мама хотела угробить нас обеих.

Хотя мама никогда не рассматривала вопрос в таком аспекте. Она ни словом не обмолвилась о том, что поставила мою жизнь под угрозу. Она даже как-то спросила меня: «Почему ты остановила меня? Зачем схватилась за руль?»

Если посмотреть на нее с этой стороны, то сразу можно понять, что она сумасшедшая. А уж я насмотрелась на ее безумные выходки.

Когда она порвала с Леонардо Галло, я как раз была уже недели две в закрытой школе в Швейцарии. Мне позвонили из больницы. Мама приняла слишком много таблеток, но сейчас она в порядке и хочет, чтобы я приехала. Было всего четыре утра, но она велела меня разбудить и отвезти в аэропорт. А когда я прилетела в Рим, ее уже там не было. Она выписалась из больницы и отправилась во Флоренцию, потому что за ней приехала ее старая техасская приятельница Триш. И я целых два дня не знала, куда они отправились.

Я тогда чуть с ума не сошла. Я была совершенно одна в той квартире в Риме, и Галло названивал каждый час, а под дверью дежурили репортеры.

Но самое ужасное, что я сгорала от стыда. Мне было стыдно, когда позвонили из школы, мне было стыдно, когда заявились соседи. Мне было стыдно, что я оказалась там совсем одна.

Когда мама наконец позвонила, то она не нашла ничего лучшего, как сказать: «Белинда, для меня самое главное было не видеть Леонардо. Ты же понимаешь, что я сейчас чувствую».

Я ей этого никогда не забуду. Не забуду свой стыд, свои отчаянные попытки заставить поверить всех взрослых вокруг, что я не одна и обо мне заботятся.

И я никогда не забуду, как мама сказала: «Белинда, мне теперь гораздо лучше. Триш и Джилл заботятся обо мне. Жизнь прекрасна и удивительна! Ну как ты не можешь понять?»

Конечно, я все понимала. Я уже тогда знала, что спорить с мамой абсолютно бесполезно. Она не любила ссориться. Она терялась и очень расстраивалась. Если кто-нибудь слишком сильно на нее наезжал, она тут же ударялась в слезы и начинала говорить о смерти своей матери: что, дескать, ей, бедняжке, в возрасте семи лет пришлось хоронить родную мать и лучше бы она умерла тогда вместе с ней. Ее мать умерла от белой горячки, в полном одиночестве в огромном особняке в Хайленд-Парке. Когда мама заводила свою шарманку, то ее уже было не остановить.

Но иногда я все же выходила из себя. И тогда я начинала орать на нее по пустякам. А она смотрела на меня своими огромными карими глазами как на сумасшедшую. И потом я чувствовала себя полной идиоткой. Ведь мама и сама-то плохо понимала, что происходит вокруг.

После этого она и слышать не хотела о том, чтобы я вернулась в школу. Итак, те две недели в закрытой школе стали первыми и последними.

Но с тех пор я следила за тем, чтобы у меня были деньги. У меня в сумочке всегда лежало несколько тысяч баксов в дорожных чеках. А еще я старалась иметь приличный запас налички. Я больше не желала попадать в такое дурацкое положение, как тогда.

Когда в прошлом году я все же сбежала, то у меня с собой было не меньше шести штук. У меня и сейчас осталось немножко от тех денег и еще то, что дал мне мой папа, а потом и ты. Я, как скупой рыцарь, коплю деньги. И по ночам хожу и проверяю, на месте ли они. А вот одежда, украшения, вещи, которые можно купить за деньги, меня не слишком волнуют. Впрочем, ты и сам знаешь. Но мне необходимо иметь при себе определенную сумму «на черный день».

Но не буду забегать вперед. И хочу еще раз повторить, что я не считаю себя несчастным ребенком. Полагаю, мне тогда все было в новинку, столько интересного происходило вокруг, да и мама была такой нежной и любящей, такой теплой и понимающей. Хотя позже теплота ее оказалась какой-то обезличенной и даже засасывающей. Но только не тогда, когда я была маленькой. Полагаю, в то время я особенно нуждалась в материнском тепле.

Даже когда мы обосновались на Сент-Эспри, поначалу все шло хорошо. К нам в гости приезжала масса народу: Блэр Саквелл из «Миднайт минк», который стал мне хорошим другом, а еще Галло, Фламбо — мамин первый любовник, актеры и актрисы со всей Европы.

Триш или Джилл непременно брали меня с собой, когда ездили за покупками в Афины, в Рим, в Париж. Мама построила конюшню для лошадей, которых мне подарила. Она пригласила специально для меня тренера по верховой езде, а еще у меня была гувернантка и наперсница — чудесная девушка из Англии, приобщившая меня к чтению. Я ездила кататься на лыжах, ездила в Египет и Израиль, мне приглашали в качестве преподавателей студентов из Южного методистского университета.[20] На Сент-Эспри у нас была не жизнь, а сплошной праздник.

Когда Триш случайно узнала, что я спала в Париже с тем арабским мальчиком — принцем из Саудовской Аравии, который стал моим первым любовником, — она не рассердилась и не слишком расстроилась. Она просто отвела меня к врачу, чтобы тот выписал мне таблетки, и велела мне предохраняться. И мы поговорили о сексе, что было очень по-техасски и вполне в духе Триш.

«Понимаешь, ты там поосторожнее, я не говорю о том, чтобы не подзалететь и все такое, словом, мальчик должен тебе по-настоящему нравиться, и вообще (хи-хи) не советую сразу прыгать (хи-хи) к кому-то в постель».

Потом она рассказала мне, что когда им с мамой было по тринадцать лет, то они переспали с мальчиками из Техасского сельскохозяйственного университета, а противозачаточных средств у них с собой не было, и потому они разогрели банки с «севен-ап», хорошенько встряхнули и использовали содержимое для спринцевания. Ужас, до чего негигиенично! Но они просто помирали со смеху. «Так что, солнышко, постарайся не забеременеть», — заключила свой рассказ Триш.

Мне кажется, чтобы это понять, надо хорошо знать техасских женщин. Я имею в виду девочек, которые родились и выросли в Техасе, подобно маме, Триш и Джилл. Они вышли из семей, отцами-основателями которых были не расстающиеся с Библией твердокаменные баптисты, но во времена маминых родителей кодекс поведения значительно упростился: надо много работать, делать деньги, стараться, чтобы тебя не застукали в постели с дружком, ну и конечно, чтобы все было в рамках приличия. Словом, те жители Далласа, с которыми я знакома, не были отягощены грузом традиций. Они были материалистами и практичными людьми, и то значение, которое они придавали тому, как все выглядит со стороны, невозможно переоценить.

Я хочу сказать, что в средней школе мама, Триш и Джилл, по их словам, отрывались по полной, но при этом красиво одевались, хорошо говорили, имели кучу денег, пили только по-тихому, и все было прекрасно. Даже мама моей мамы не позволяла себе ни глотка вне стен своего особняка. Она и умерла в шелковом неглиже и шелковых шлепанцах. «Она не была потаскушкой, ну, понимаешь, не шлялась по барам, только не моя мать, она ничего подобного себе не позволяла», — говорила о ней мама. То есть грешить греши, но фасон держи.

Отсюда, родом из детства, и унаследованный мною дух свободы. А ведь мама стала суперзвездой еще до моего рождения. А потому обычные правила поведения ей не годились. И некому было научить меня стесняться своего тела.

Но вернемся к моему рассказу. На Сент-Эспри всем заправляли Триш с Джилл, но, как и мама, они частенько набирались, причем пивом, и мне нередко приходилось ложиться спать под аккомпанемент их пьяных техасских голосов, смеха и звуков шумного веселья.

Но где-то внутри я начинала чувствовать, что маме с каждым днем делалось все хуже. Ее голубая мечта — быть суперзвездой — постепенно ускользала из рук и становилась все более и более недостижимой.

Единственное, что держало ее на плаву, — снимки для рекламы. А потом был тот потрясающий постер Эрика Арлингтона. Постер, пользовавшийся бешеной популярностью и продававшийся везде. Ну да, это было что-то. Но были еще и Триш с Джилл, которые постоянно подпитывали мамины страхи и мамино тщеславие. Которые презрительно фыркали, если показывали новый фильм, увы, без маминого участия, и не уставали доказывать себе, что любая молодая актриса и в подметки не годится моей маме. Они устраивали настоящий цирк из просмотра кинокартины какого-нибудь режиссера, которому в свое время отказала мама. Я хочу сказать, что ничего не происходило. Они смеялись, болтали, выпивали — и все.

И хотя они ухаживали за мамой, заставляли ее есть и рано ложиться спать, но ни разу не были с ней до конца откровенны. Они были союзниками — и только. До самого конца. Но, как сам увидишь, маме, если она действительно рассчитывала вернуться, требовалось нечто большее.

Я не могла спокойно смотреть, как мама постепенно опускается: с этим срочно нужно было что-то делать. Когда мне было двенадцать, я купила на Родосе мотороллер «Веспа» и привезла его домой на пароходе. И я раскатывала по всему острову, выжимая из своей малютки пятьдесят пять миль в час, и в моей голове лихорадочно крутились мысли о том, что мы заперты на Сент-Эспри, совсем как в какой-нибудь французской пьесе.

Потом приехал Блэр Саквелл, который искренне за меня переживал. Он сел сзади меня на «Веспу», подметая двор своим подбитым норкой пальто, и мы поехали к заросшим травой развалинам храма Афины. Блэр попытался меня успокоить, говоря, что я еще так молода и ссылка на Сент-Эспри не может длиться вечно. В один прекрасный день я непременно отсюда уеду. Блэр, конечно, был хорошим другом, но Сент-Эспри мне настолько осточертел, что я уже начала подумывать о побеге.

Ну, все кончилось в тот день, когда появилась Сьюзен Джеремайя. Я понимаю, что ты все о ней знаешь, поскольку сам подтвердил это в Кармеле. И безусловно, видел в моей комнате постер с ее портретом.

Итак, Сьюзен и ее съемочная группа высадились без разрешения на Сент-Эспри, что, впрочем, уже неоднократно делали сотни людей до нее. Но когда Сьюзен сказала, что она из Техаса, мама ответила: «Заходи, не стесняйся».

Я еще не встречала таких женщин, как Сьюзен, хотя, можешь мне поверить, за свою жизнь я навидалась актрис из всех стран мира.

От Сьюзен у меня просто дух захватывало. Сначала я, правда, решила, что шляпа и ковбойские сапоги — это уже перебор. Мы все родом из Далласа. Я родилась в Далласе. И постоянно ездила на ранчо дяди Дэрила. Но никто из нас так не одевался.

Но уже через двадцать четыре часа стало понятно, что подобная одежда прямо-таки создана для нее. В своих ковбойских сапогах она прошагала много миль по воде, пескам и высокой траве, карабкалась в них по горным тропам. Она носила исключительно джинсы и мужские рубашки. У нее даже и платья-то никогда не было.

Когда мы спустя какое-то время оказались в Каннах, я думала, что уж здесь Сьюзен точно наденет нормальную женскую одежду. Но не тут-то было. Сьюзен всю дорогу ходила в своем прикиде для родео, совсем как в фильме «Ковбой из Райнстоуна»: в атласной рубашке, брюках, с сигаретой в зубах — словом, полный отпад. Сьюзен, может, и не соответствует общепринятым канонам красоты, но по-своему очень недурна.

Я хочу сказать, она высокая и худощавая, в ней есть нечто типично техасское: высокие скулы и глубоко посаженные глаза. Волосы у нее коротко стриженные, вьющиеся, словно уложенные дорогим стилистом, хотя я точно знаю, что она ничего с ними не делает.

От Сьюзен у всех захватывает дух. И она прекрасно умеет обращаться с прессой. Она смотрит прямо на репортеров и говорит: «Я понимаю, чего вы хотите», но в обиду себя никогда не дает.

Ну ладно. Вот так она выглядела, и такие у нее были манеры. Но ее внутреннее содержание было еще более поразительным. Сьюзен была глубоко убеждена, что может все. Остановить Сьюзен было невозможно. Если Сьюзен чего-то хотела, то и секунды не проходило, как она уже тянула за этим руку.

Приехав на Сент-Эспри, она села напротив мамы на террасе и с ходу принялась нахваливать свой фильм, а еще рассказывать, что ей необходимо его закончить: типа того, представляет ли это для мамы интерес и не хочет ли она помочь женщине-режиссеру из Техаса, и все такое.

Потом она собиралась снять большую картину в Бразилии, а затем — в Аппалачах, причем она не только снимала фильмы, но и писала к ним сценарии.

У ее отца, жившего в Техасе, было полно денег, но сейчас Сьюзен сидела на мели. Она разом просадила те восемьсот тысяч, что дал ей отец, а потому тот поклялся, что больше не даст ей ни цента.

И вот, как ты, наверное, знаешь из журналов, мама дала Сьюзен пустой чек. Мама должна была получить свой процент с проката «Конца игры», и именно она выдвинула фильм на Каннский кинофестиваль.

Мы еще не успели покинуть террасу в то первое утро, а мама уже устроила мне роль в фильме. Она указала на меня Сьюзен и сказала: «Эй, если можешь, сунь куда-нибудь Белинду. Разве она не прелесть? Правда, хорошенькая?»

То была мамина обычная манера заставить режиссера занять меня в его фильме. «Эй, сунь Белинду в эту сцену», — говорила она прямо во время съемок, и, не буду скрывать, мне нравилось. Но маме никогда не приходило в голову предложить режиссеру указать мое имя в титрах. Таким образом, на моем счету двадцать два фильма, но моего имени даже в титрах не стояло. В некоторых из них я говорю и играю, в одном меня даже убивают, но в титрах я тем не менее не значусь.

И так было всегда. До выхода на экран «Конца игры».

Сьюзен посмотрела на меня и сразу решила, что я ей подойду. И за одну ночь придумала для меня роль.

Она разбудила меня в четыре утра и спросила, говорю ли я по-гречески. Да, говорю, но с акцентом, сказала я. Хорошо. Всего пара слов. И уже на следующее утро мы приступили к съемкам на побережье.

Я повидала множество съемочных групп, но методы Сьюзен стали для меня открытием.

Группа состояла всего из пяти человек, а за камерой стояла сама Сьюзен. Причем во время съемок она сразу же монтировала фильм, так чтобы не надо было слишком много вырезать. Я поняла, что она ничего не делает просто так. Причем ни у кого даже сценария не было. Сьюзен просто объясняла нам, что к чему.

Когда мы с Сэнди Миллер попали в тот маленький домик, а потом легли в постель, мне показалось, что любовная сцена расстроила Сэнди. Они со Сьюзен были любовницами, правда, тогда я еще этого не знала. Однако Сэнди хотела стать известной актрисой, а Сьюзен сказала, что эпизод очень важный, и Сэнди пришлось играть, причем без дураков, и она сделала все, как велела Сьюзен.

Не знаю, заметил ты или нет, но я не занималась с Сэнди любовью. Это делала Сэнди. И опять же, если ты не заметил, хочу сказать, что Сэнди — роскошная женщина. Благодаря Сэнди я наконец поняла, почему мужчины иногда называют женщину персиком. Сэнди сама была как большой сочный персик. А откровенно говоря, она штучный товар.

Уже позже, в Риме, я снова легла в постель с женщиной, со Сьюзен, естественно. Это было потрясающе. Но Сэнди и Сьюзен оказались действительно неразлучными. И нам со Сьюзен пришлось открыть глаза Сэнди на то, что произошло между нами. А поскольку я не знала, что Сьюзен и Сэнди любовницы, то ужасно рассердилась на Сьюзен.

Мы со Сьюзен занимались любовью только один раз, если, конечно, целый день, проведенный в любовных утехах, можно назвать одним разом. Так вот, тогда, в Риме, Сьюзен лежала в постели и курила сигарету, а я вошла и присела на краешек кровати. А потом я заметила, что она раздета. Она откинула простыню, легла на подушки и, все так же не выпуская сигарету изо рта, уставилась на меня. Я придвигалась ближе и ближе, потом протянула руку и дотронулась до нее, а так как она не отодвинулась, то я просунула руку ей между ног.

Я словно дотронулась до языка пламени, умудрившись не обжечься. Я сделала это. Потом я поцеловала ее в грудь. Для меня это было очень важно, особенно после того, как я, словно бревно, лежала тогда рядом с Сэнди. А если честно, то я не отказалась бы хоть ненадолго занять место Сэнди.

Но именно из-за Сэнди продолжения не последовало, и, честно говоря, мне вовсе не надо было спать со Сьюзен, чтобы любить ее. Мы остались с ней хорошими друзьями. Мы купили мотороллер, точно такой же, как я оставила дома, и везде раскатывали вдвоем. Мы даже добрались до Помпеи, проехав всю ночь.

Сэнди же была не из тех женщин, кого можно было усадить в седло мотороллера. Я имею в виду, она не хотела портить прическу. Но она терпела меня, поскольку я больше не была ей соперницей.

Сэнди чем-то напоминает мне мою маму. Она не только пассивна, но и не имеет своего голоса. Сколько раз я становилась свидетельницей того, как Сьюзен и говорила за нее, и озвучивала ее мысли. Сэнди была из тех людей, которые, подобно моей маме, не имеют своей головы на плечах. Причем не скажу, что Сэнди тупая. Вовсе нет. Но на своем пути я уже не раз встречала подобных женщин, а вот таких, как Сьюзен, — нет.

Но лишь на Каннском кинофестивале до меня дошло, что Сьюзен тоже не встречала таких, как я. Она считала меня своим — и только своим — открытием и хотела, чтобы я снималась у нее и дальше. Положа руку на сердце, я была так увлечена Сьюзен, что меня не слишком интересовало, как ей видится мое будущее. Когда мы были вместе, у меня всегда возникало ощущение скорости и легкости, будто у нас на ногах семимильные сапоги из волшебной сказки.

Такое я испытала только с тобой. Когда ты рисуешь, то напоминаешь мне Сьюзен в монтажной комнате. Ты так сосредоточен, что ничто на земле не в силах отвлечь тебя. Но когда ты прекращаешь рисовать, то будто молодеешь прямо на глазах, и тогда кажется, что тебе плевать на мнение окружающих. Мы могли бродить по берегу и часами разговаривать или завалиться куда-нибудь, все равно куда, так как это не имело значения, поскольку ты мог в любую минуту вернуться к своим картинам.

Но теперь о моей маме. Мама — твоя полная противоположность. Я еще не встречала такого профессионала в своем деле, как она. Я хочу сказать, что все, кто когда-либо работал с моей мамой, боготворили ее: на съемочной площадке она работала идеально и была поистине неутомима. Она всегда знала роль назубок, умела попасть прямо в точку, а при пересъемке — принять нужную позу. Она могла, например, к семи вечера напиться в стельку и совсем потерять голову, но к полуночи каким-то чудом умудрялась прекращать безобразия. И она никогда не опаздывала.

Но маму вечно кто-нибудь использовал. Она столь же беспомощна, сколь и полезна для других. Надо написать для нее роль, направить на нее юпитеры, указать ей, что делать. Без чужой энергии от нее мало проку.

Ну а Сьюзен была не только режиссером. Она была продюсером, сценаристом, финансовым директором. Я видела, как она часами сидит в монтажной на киностудии «Чинечитта». Она лично выбирала места для съемок, чтобы снять больше материала и вставить в фильм. И лично проверяла качество копий фильма. Она вложила собственные деньги, чтобы сделать четыре превосходные копии. А саундтрек был исключительно заслугой Сьюзен, поскольку у нас не было хорошего звукооператора.

Когда мы обсуждали ее следующий фильм, действие которого должно было разворачиваться в Бразилии, она ждала от нас активного участия. Ей не нравилась и полная пассивность Сэнди. Она умела использовать вас, хотели ли вы того или нет. Она была всеядной. Она потребляла всех и вся. Мне так и не удалось понять степень ее самомнения. Интересно, а можно ли верить в себя настолько, чтобы полностью забыть о собственном «я»?

Вернувшись из Рима на Сент-Эспри, я рассказала маме о бразильской картине Сьюзен, и мама ответила, что все, конечно, хорошо, но тогда кто-нибудь должен поехать со мной в Бразилию, чтобы я была под присмотром, хотя лично она не возражает. А еще она заметила с некоторой долей презрения, что если Сьюзен не найдет в Каннах закупщика, то ей конец.

Ладно. Сьюзен и сама это прекрасно знала. Вот для чего, собственно, и нужен был Каннский фестиваль. Не только для завоевания призов или веселого времяпрепровождения в «Карлтоне», но и для поиска закупщиков, способных пустить картину в прокат в Европе и Америке. И мама сказала, что сама поедет в Канны, и организует Сьюзен пресс-конференцию, и вообще сделает все возможное, чтобы запустить фильм.

Ну, мама не покидала Сент-Эспри с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. Естественно, я была очень взволнована. Для Сьюзен это очень много значило, да и для меня тоже: ведь при маминой поддержке и с учетом того, что я ее дочь, мы вполне можем рассчитывать на независимого закупщика для продвижения фильма в Штагах. Как прекрасно понимала Сьюзен, киностудии вряд ли хорошо отнесутся к фильму; не рассчитанному на широкую аудиторию, а потому независимый закупщик — именно то, что надо.

Бразильская картина непременно имела бы успех. Сэнди предназначалась роль американской журналистки, которую отправили в Бразилию, чтобы писать путевые заметки о пляжах и бикини, а мне — роль проститутки, с которой познакомилась Сэнди: белой рабыни, доставленной в страну известной криминальной группировкой. Сэнди должна была спасти меня и увезти из Бразилии. Ну и конечно, мой сутенер состоял в той самой преступной группировке и, по замыслу Сьюзен, должен был умереть, хотя действительно меня любил и все такое, но Сьюзен хотела усложнить сюжет, совсем как в «Конце игры».

Сьюзен терпеть не могла однозначности: когда только черные или только белые краски. Она считала, что если у вас в фильме совсем уж законченный негодяй, то, значит, вам не все удалось. Так или иначе, если «Конец игры» был ее дебютом, то следующий фильм — «Постыдные желания» — должен был стать сенсацией. И Сьюзен принялась писать сообщения для прессы о нас и о Каннском фестивале, которые затем отсылала в Штаты.

Наверное, самым счастливым для меня временем на Сент-Эспри стали те несколько последних дней. Если, конечно, не говорить о том периоде, когда я участвовала в съемках. Но по какой-то причине эти последние дни очень живо отпечатались в моей памяти, некоторые вещи приобрели новый ракурс, тем более что я уже успела хорошо узнать Сьюзен и Сэнди.

Что касается мамы, Триш и Джилл, то у них по-прежнему на террасе проходил нескончаемый пивной фестиваль для девочек из сестринства, а Сьюзен в это время сидела в своей комнате и писала на ноутбуке бесконечные пресс-релизы, которые затем распечатывала, вкладывала в конверты и заклеивала.

Я толком не помню, чем тогда сама занималась. Может быть, расчесывала перед зеркалом волосы, стараясь войти в образ белой рабыни и пытаясь придать своему облику чувственность, которой добивалась от меня Сьюзен. Нет, не помню. Но я хорошо помню, что наслаждалась той энергией радости жизни, которой была пропитана атмосфера нашего дома; тем, что здесь наконец-то появились островки света и тепла, между которыми я свободно курсировала. Но главным для меня все же была перспектива поездки в Канны, а затем, быть может, — в Бразилию, где я уже буду сама по себе, вместе с Сэнди и Сьюзен. Господи, я просто спала и видела, как поеду в Бразилию.

Ну а теперь, Джереми, разреши мне сообщить тебе, что я так и не попала в Бразилию.

Ладно. Итак, мама собиралась привлечь к нам внимание всех репортеров, освещавших Каннский фестиваль. Но когда мама направо и налево раздавала нам обещания, то была здорово под градусом. А за две недели до нашего отъезда события стали принимать несколько иной оборот, и до мамы начало доходить, что она тоже едет в Канны.

Сначала Галло, ее старый любовник и почитатель ее таланта, прислал ей телеграмму, затем ее европейский агент написал ей письмо, потом Блэр Саквелл — рекламная кампания его фирмы «Миднайт минк» с участием моей мамы в свое время имела шумный успех — прислал ей, как всегда, белые розы и записку: «До встречи в Каннах!» (К слову сказать, Блэр знает, что белые розы обычно присылают по случаю похорон, но не придает этому никакого значения; белые цветы — его фирменный знак, тем более такие красивые.) Ну а дальше покатилось как снежный ком. Маме позвонили из нескольких парижских журналов, чтобы удостовериться в правдивости информации о ее приезде, и наконец стали названивать организаторы фестиваля, чтобы узнать, правда ли, что Бонни решила выйти из укрытия. Правда ли, что она решила появиться на публике? И все указывало на то, что на фестивале хотят особо отметить мамины заслуги, показав ее старый фильм периода Новой волны.

И только тогда до мамы наконец дошло, что ей уже не отвертеться от поездки в Канны.

Я хочу сказать, что если в первую минуту мама еще, как всегда, клевала носом и потихоньку надиралась, то в следующую мы уже дружно кинулись выливать выпивку в раковину. Маме тут же начали колоть витамины, а еще для нее срочно вызвали массажистку. Мама села на протеиновую диету и плавала по три раза в день.

Затем нужно было найти парикмахера, который должен был ждать ее в «Карлтоне». Ну, раньше ее всегда причесывал мой отец — такая уж у него профессия, причем он всемирно известный парикмахер, которого все знают как Джи-Джи, — но они вдрызг разругались за два года до моего отъезда на Сент-Эспри, за что я себя ужасно ругаю. Это длинная история, но суть в том, что теперь у мамы нет своего парикмахера, а ведь актрисе ее уровня без него никак. Я тебе позже обо всем расскажу, но сейчас положение оказалось безвыходным. А еще маме срочно нужно было купить новые наряды.

Когда мы в конце концов приехали в Париж и остановились в гостинице, мама меня от себя ни на секунду не отпускала. Ей было мало иметь под рукой Триш и Джилл. Она практически ничего не ела, и у нее, похоже, слегка поехала крыша. Она будила меня в три утра и заставляла сидеть у ее постели, чтобы у нее не было возможности позвонить в службу обслуживания номеров и заказать выпивку. Она непрерывно говорила о смерти своей матери, о том, как осиротела в семь лет и весь мир словно погас для нее. Я безуспешно пыталась сменить тему, уговаривала ее, даже читала ей вслух. А между тем нам так и не удалось найти приличного парикмахера, да и одежду уже поздно было шить на заказ.

Однако все мои усилия в результате возымели свое действие на маму, но мне было не отойти от нее ни на шаг, даже чтобы купить самое необходимое. Наконец Триш не выдержала. «Послушай, Бонни, ей действительно пора обновить гардероб», — сказала она и — пока мама рыдала, ломала руки и причитала, что не может позволить мне шляться где попало, — буквально вытолкнула меня за дверь.

И вот в один прекрасный, но дождливый день я обегала весь Париж в поисках подходящей одежды для Каннов.

Я очень боялась, что к тому моменту, как мы окажемся на борту самолета, мама напрочь забудет о цели нашей поездки. Я даже не была уверена, что она вспомнит о Сьюзен и ее «Конце игры». Мама непрерывно твердила, что там соберутся ведущие американские режиссеры и именно они представляют для нее основной интерес.

Мы забронировали роскошные апартаменты с видом на море и набережную Круазетт. Дядя Дэрил, мамин брат, о котором ты уже наслышан, завалил комнаты цветами, но, похоже, он зря беспокоился, поскольку Галло заказал четыре дюжины роз, Блэр Саквелл прислал очередные белые розы, а еще были бесчисленные букеты от Марти Морески из «Юнайтед театрикалз». Словом, наши апартаменты утопали в цветах.

Не думаю, что мама ожидала такого торжественного приема. Даже с учетом разговоров о возможной почетной награде, она рассчитывала, что ее погладят по головке — и только. Но чем больше знаков внимания ей оказывали, тем сильнее становились ее страхи. Весьма характерно для нее. Триш и Джилл заставляли ее хоть немного поесть, но мама не могла удерживать пищу. У мамы начиналась рвота, и мне приходилось сидеть с ней в ванной, пока все не кончится. Потом она снова пыталась проглотить хоть кусочек — и так до бесконечности.

Наконец я не выдержала и сказала ей, что должна найти Сьюзен. А она в ответ сказала мне, что не понимает, как я могу думать о всяких глупостях в такой момент.

Я пыталась втолковать маме, что Сьюзен ждет от нас известий, но мама разрыдалась, безнадежно испортив макияж, и потом сказала Триш и Джилл, что я к ней переменилась и стала не такой, как прежде, а Джилл ответила, что это все ее больное воображение и я вовсе не собираюсь никуда уходить.

Не знаю, что бы я тогда сделала, поскольку была вне себя, но в этот момент к нам в дверь постучалась Сьюзен. В серебристой атласной блузке с кистями и серебристых брюках, Сьюзен выглядела потрясающе, но мама даже не взглянула в ее сторону, так как ее опять тошнило, а потому я увела Сьюзен в спальню, чтобы спокойно поговорить. От Сьюзен я узнала, что показ нашего фильма состоится завтра утром, а затем пройдет пресс-конференция с нашим участием, на которой маме непременно надо присутствовать.

Я заверила Сьюзен, что все будет хорошо. Правда, маме сейчас нездоровится, но утром она будет в полном порядке, ведь с ней всегда так. И она никогда не опаздывает. Что до меня, то я встречусь с Сьюзен прямо перед просмотром, но сейчас мне ну никак не оставить маму.

Пока мы разговаривали, Триш успела уговорить маму хоть немного вздремнуть и увела в ее комнату. А в гостиной как раз сидели и выпивали дядя Дэрил и Салли Трейси, мамин новый голливудский агент. И я решила познакомить с ними Сьюзен.

Они мило улыбались Сьюзен, но с ходу, хотя как можно более тактично, сообщили ей, что, по их мнению, мама вряд ли сможет принять участие в пресс-конференции. Слишком много желающих с ней встретиться. А пресс-конференция по случаю фильма Сьюзен — не самый удачный повод появиться на публике. И конечно, Сьюзен должна понимать, что им приходится тщательно планировать мероприятия с участием Бонни.

Что ж, Сьюзен понимала. Очень даже хорошо понимала. Она бросила взгляд на тех двоих, и лицо ее потемнело. А потом повернулась и посмотрела на меня. Я тут же заявила, что в любом случае приду на показ и пресс-конференцию в качестве дочери Бонни и из этого тоже можно извлечь свою выгоду.

Сьюзен кивнула, потом поднялась, очень по-техасски сказала дяде Дэрилу и Трейси, дескать, было приятно познакомиться, повернулась и ушла.

Я, конечно, была в шоке, но не настолько, чтобы тут же не накинуться на дядю Дэрила. Он что, разве не знал, для чего мы сюда приехали?!

Но он, похоже, успел спеться с Салли Трейси, и они очень жизнерадостно в два голоса объяснили мне, что такие фильмы, как делает Сьюзен, едва ли найдут своего зрителя в Америке, и поэтому самое умное — дистанцироваться от Сьюзен. Я сказала, что мама твердо обещала Сьюзен и они должны это знать. А отыгрывать назад уже поздно, да и неэтично. Я старалась держать себя в руках, но чувствовала, как медленно краснею от злости.

На самом деле я думала, что это ведь и мой фильм, черт бы вас всех побрал! Я же играю в нем, и — черт возьми! — мы приехали сюда именно затем, чтобы его поддержать. Я уж было открыла рот, но вовремя заткнулась. Я боялась сказать нечто в духе своей мамочки и не желала выглядеть такой же законченной эгоцентристкой, как она. Я молчала, думая о том, как не хочется уподобляться мамочке, и тут дядя Дэрил отвел меня в сторонку и рассказал мне о том, какие серьезные люди ведут с ним переговоры относительно мамы. Он был уверен, что я все правильно понимаю.

А потом Салли Трейси спросила меня о фильме Сьюзен, типа того, есть ли там любовные сцены с моим участием и что это за сцены. Я ответила, что любовные сцены сделаны с очень большим вкусом и по-своему революционны, поскольку любовная пара состоит из двух женщин. И тогда Салли покачала головой и сказала:

— Думаю, у нас проблемы.

— Какие проблемы? — спросила я.

А дядя Дэрил заявил, что мне ни в коем случае не следует присутствовать на пресс-конференции.

— Ни фига! — возмутилась я.

Я уже была готова броситься на поиски Сьюзен, как тут из другой комнаты вышел тот человек. Ну, на самом деле я говорю о Марти Морески, хотя тогда я, естественно, не знала, кто он такой. А теперь позволь мне рассказать тебе о том, как он выглядел.

Марти нельзя назвать красивым в общепринятом смысле. По крайней мере, он не такой красивый, как ты. У него нет твоих манер, и по сравнению с тобой он не такой классный, и даже когда он станет таким пожилым, как ты, у него не будет твоего шарма. Марти добился успеха исключительно благодаря самому себе, и вообще, во многом он типичный парень из Нью-Йорка: вульгарный и шумный. У него вполне заурядное лицо и прямые черные волосы. Словом, ничего примечательного, если не принимать во внимание того, что он очень даже примечательный, особенно его голос — глубокий, мурлычущий — и его глаза — яркие, с лихорадочным блеском.

Подобно Сьюзен, Марти умеет произвести впечатление на собеседника, и к тому же он очень сексуальный. Очень крепкий и мускулистый, словом, из тех жилистых парней, что обладают недюжинной силой. Он всегда загорелый до черноты, и всегда в движении, и всегда много говорит. И ты уже реагируешь скорее не на то, как он выглядит, а на то, как он подходит к тебе, берет тебя за руку, смеется и говорит: «Белинда, солнышко! Надо же, дочурка Бонни! Поверить не могу, дочурка Бонни! Подойди ко мне, солнышко, дай мне на тебя посмотреть!»

И он очень темпераментный. Я хочу сказать, это чувствуется во всем. Я не говорю сейчас о его сексуальности, хотя в том, что касается секса, он прямо-таки одержимый. Нет, таким способом Марти осуществляет контроль.

На нем был роскошный серебристо-серый костюм-тройка, и он был весь увешан золотом: золотой браслет для часов, золотые кольца, золотые запонки, и, не буду скрывать, внешне он мне понравился, очень даже понравился. У него было красивое тело, по-настоящему красивое. Я имею в виду широкую грудь и узкие бедра. Нет, выглядел он на все сто.

Как бы то ни было, он выскользнул из маминой комнаты и произнес именно те слова, что я уже успела тебе пересказать, а еще наградил меня цепким взглядом, который словно говорил о том, что я ему нравлюсь. Но скорее всего, он просто хотел ко мне подмазаться. Конечно, уже потом, гораздо позже, Марти божился, что я действительно сразила его наповал. В любом случае, он тогда сказал мне, что моя мама — потрясающая, невероятная, сногсшибательная и все такое, знакомство с ней — самое волнующее событие в его жизни, и вообще она — женщина его мечты, суперзвезда, звезда, каких больше не делают, и так далее, и тому подобное.

И не успела я оглянуться, а мы уже сидели на кушетке и он спрашивал меня, как я отнесусь к тому, чтобы переехать в Лос-Анджелес и увидеть свою маму снова в зените славы. А еще он молол всякий вздор типа: «Эй, а какой твой знак зодиака? Нет, не говори. Я точно знаю, что ты Скорпион. Разве не так, солнышко? Да, я знал! Невероятно, что ты Скорпион, солнышко, так как я тоже Скорпион. Я вдвойне Скорпион. Как только я тебя увидел, то сразу понял, что ты Скорпион, потому что ты очень независимая». И дальше все в таком же духе.

Это, конечно, слабое оправдание, но должна сказать, что, обрушив на меня словесный поток, Марти выглядел весьма убедительно. И он держал меня за руку, и я вдруг почувствовала, как между нами пробежала искра: что-то вроде сильного физического влечения. И я задалась вопросом, сколько еще женщин испытали нечто подобное от одного только прикосновения его руки.

Я хочу сказать, что опустила глаза и увидела виднеющиеся из-под белоснежных манжет темные волосы на его запястье и золотой браслет от часов, который, казалось, еще сильнее подчеркивал, какие эти волосы жесткие и густые. Словом, даже такая незначительная деталь показалась мне невероятно притягательной. Она сводила меня с ума.

То же относится и к тебе. Я нахожу совершенно неотразимой твою манеру небрежно причесываться и то, что твои волосы находятся в художественном беспорядке; меня возбуждает выражение твоего лица, когда ты смотришь на меня сверху вниз; и я даже передать не могу, что чувствую в тот момент, когда лежу, прижавшись к твоей груди.

Но сейчас я хочу объяснить тебе, почему у меня возникло к нему такое влечение — влечение, к которому я оказалась совершенно не готова, — и почему со мной случилось нечто вроде короткого замыкания.

А тем временем Марти уже обрабатывал присутствующих, создавая нужный настрой. «Разве вы не видите, какая она независимая. Правда, Салли?» — говорил он Салли, которую видел, наверное, впервые в жизни. Или, обращаясь уже ко всем нам, спрашивал: «Ничего, если я закурю? Надеюсь, дамы не против? Дэрил, а как насчет того, чтобы пропустить по стаканчику виски? Как думаете, дама — (это уже относилось к моей маме) — не будет возражать, если мы чуть-чуть выпьем? Ну, что скажете, Дэрил? Сногсшибательно!» И вот он уже обнимал Дэрила, а Дэрил спешил к нему со стаканами виски в руках.

«Послушай, солнышко, — говорил он мне. — Мы с тобой должны подружиться. И ты должна позволить мне сделать твою маму еще более знаменитой в Америке. Я хочу сказать, по-настоящему знаменитой, моя дорогая. Белинда, Белинда, ты согласна со мной? Сногсшибательно! Дэрил, откуда у твоей сестры такое имя? Поговори со мной, моя дорогая! Что я могу сделать для тебя здесь, в Каннах? Может быть, тебе и даме моего сердца что-нибудь нужно? Только позвоните — и… Вот номер моего телефона…» И так до бесконечности: бла-бла-бла… Он говорил и говорил, а его сузившиеся глаза блестели, словно для него это был наиважнейший момент в жизни, а потом он заявил, что ему надо бежать.

«Мне тоже», — сказала я и, пока Марти целовал Салли Трейси, обменивался рукопожатиями и все такое, выскочила из номера, чтобы срочно найти Сьюзен.

Я думала, что Сьюзен будет биться в истерике из-за того, что мама ее кинула. Но ничего подобного. Я как раз попала на репетицию пресс-конференции. И Сьюзен уже успела переговорить с двумя европейскими закупщиками. Ее фильм уже точно покупают в Германии и Голландии. «Юнайтед театрикалз» также заинтересовалась, и, естественно, «Юнайтед театрикалз» — крупнейший мировой закупщик. О том, чтобы заполучить «Юнайтед театрикалз», можно только мечтать. Однако разведка донесла, что они действительно хотят купить фильм, поскольку наслышаны о его увлекательной сюжетной линии.

Вернувшись в наши апартаменты, я обнаружила, что маме дали успокоительное, так как она не могла заснуть. И она напрочь отключилась. Я вошла в ее комнату и увидела, как мама лежит, утопая в цветах, и, можешь мне поверить, обстановка до ужаса напоминала похороны: идеальное неподвижное тело на атласном покрывале, а вокруг — море цветов. Казалось, мама практически не дышит. И, что уж там скрывать, меня всегда пугало, когда ее вот так накачивали лекарствами.

Но они собирались показать во Дворце фестивалей ее самый известный фильм, а затем должен был состояться торжественный ужин в ее честь, причем во всех мероприятиях принимала участие и «Юнайтед театрикалз».

Вот такие дела. Выходит, Сьюзен права и мы все же можем заполучить «Юнайтед театрикалз». А на завтрашнее утро запланирован показ нашего фильма.

Впечатление от демонстрации «Конца игры», наверное, навсегда останется в моей памяти как самое яркое и незабываемое, несмотря на последующую затем череду бурных событий. Я имею в виду, что зрители действительно хорошо приняли наш фильм. Я сразу это почувствовала. А когда в тех сценах я увидела себя, но не прежнюю Белинду, а словно заново сделанную — короче, не ту маленькую девочку, которая много лет назад снимались в мамочкиных фильмах, — ну что я могла еще сказать?! До этого времени мне так и не удалось посмотреть полностью смонтированный фильм. И я была потрясена до глубины души и одновременно благодарна Сьюзен за то, что мы так хорошо смотрелись в кадре.

А когда публика начала аплодировать нам стоя, Сьюзен взяла нас с Сэнди за руки и вышла приветствовать зал. У меня даже рука заболела, так крепко она ее сжала, но я была на седьмом небе от счастья.

Пресс-конференцию проводили в холле «Карлтона», и Сьюзен тотчас же затронула тему секса в фильме, заявив, что картина сделана женщиной и о женщинах, а потому секс здесь не может быть порочным. Основная идея фильма, что женщина, получив новый опыт любви, осознает пустоту и бессмысленность своего существования и так далее, и тому подобное. Техасская банда, занимающаяся контрабандой наркотиков, поставила на кон все, чтобы переправить партию кокаина. Но, отсиживаясь с грузом на острове, они постепенно начинают понимать, что не имеют ни малейшего представления о том, что же делать с деньгами. Выручка от продажи последней партии наркотиков, в сущности, не изменит их жизнь. Романтическая интерлюдия — встреча с местной девушкой — круто меняет судьбу главной героини, и она смотрит на мир уже другими глазами. Хотя сказать, что это фильм о лесбийской любви — значит сузить его рамки. Нет, это фильм о женщине нового типа, которая стремится попробовать в жизни все, о женщине, обладающей всеми свободами и ограничениями мужчины.

И отсюда вопросы плавно перешли на характер главной героини. Считает ли Сьюзен, что та получила по заслугам? И считает ли она себя американским режиссером. Естественно, да. Ее контрабандисты — американцы родом из Техаса. Затем Сьюзен рассказала журналистам, что в работе над фильмом ей помогала Бонни. Словом, одна женщина помогла другой, совсем как когда-то Коппола помог своему другу Бэлларду снять «Черного скакуна», ну и все в том же духе.

Заявление Сьюзен немедленно привлекло ко мне всеобщее внимание. На меня посыпались вопросы о финансовом участии мамы в проекте. И я, изо всех сил сдерживая предательскую дрожь в голосе, рассказывала о том, как мама всегда верила и верит в необходимость честных отношений между людьми.

И тут началось. Считаю ли я, что любовные сцены сделаны со вкусом и в духе маминых фильмов? Конечно же, я сказала «да». Хочу ли я сниматься дальше? Да, определенно да. Как я отношусь к тому, что сыграла роль в фильме, который в силу возрастных ограничений не смогут посмотреть в Америке? Но здесь мне на помощь пришла Сьюзен, которая с ходу заявила, что фильм ни в коем случае нельзя отнести к разряду порнографических. Разве репортеры не присутствовали на просмотре? И что тогда они видели? Конечно, «Конец игры» получит рейтинг «R».[21] А потом она представила нас с Сэнди как двух самых потрясающих актрис современного кинематографа.

Затем наступил черед Сэнди, и из своих односложных ответов она извлекла максимум выгоды для себя, что под силу только очень красивой женщине. Правда, Сьюзен пришлось пару раз прийти к ней на выручку, и они много говорили об Америке, Европе и штате Техас.

Я и сейчас считаю, что тогда все прошло просто великолепно. Сьюзен держалась очень естественно и выглядела весьма убедительно, а репортеры не проявляли по отношению к нам враждебности. В конце концов, мы ведь были аутсайдерами на фестивале. И никто не рассчитывал на то, что мы получим здесь хоть какую-нибудь награду. А потому ни у кого не было особого желания на нас нападать. То была минута нашей славы, и все играли на нашей стороне поля.

Слухи о желании «Юнайтед театрикалз» купить фильм усиленно муссировались. Но Сьюзен не собиралась упускать и людей из Европы. Она не отходила от телефона в своем номере, поскольку разговоры о серьезности намерений «Юнайтед театрикалз» привлекали все новых покупателей.

Стоило нам выйти из комнаты, как мы тут же попали под перекрестный огонь репортеров. Нас, можно сказать, опутали сетью вопросов. Получила ли я новые предложения? Будет ли Сьюзен работать в Голливуде? И мы, естественно, рассказали о предстоящих съемках в Бразилии фильма «Постыдные желания».

Когда я вернулась в наши апартаменты, то буквально парила в облаках, но в то же время что-то назревало у меня в душе. Я была здорово обижена на маму, чего раньше со мной не случалось. Я всегда прощала ей самые ужасные вещи, потому что знала: как бы сильно мама ни обидела меня, она всегда была страдающей стороной.

Но мама оскорбила меня в лучших чувствах, и ее стремление к саморазрушению и ее беспечность были сейчас ни при чем. Нет, здесь крылось нечто большее. Она не пришла на просмотр! И это задело меня так же больно, как и тот факт, что она проигнорировала пресс-конференцию. Мама не захотела посмотреть мой фильм!

Однако, уже в который раз, я решила спустить все на тормозах. Я не стала скандалить, так как не хотела уподобляться маме. И не хотела привлекать к себе лишнего внимания, что опять-таки обожала делать мама.

Когда я вошла, то на меня никто даже внимания не обратил. Словно меня там и не было вовсе. В апартаментах царил жуткий кавардак. Демонстрация маминого лучшего фильма вылилась в вечер просмотра кадров из всех ее лучших кинокартин. А Леонардо Галло, который, кстати, наплодил кучу барахла с ее участием, должен был выступить с приветственной речью. Ну, ему это точно было нужно. Потому что тогда, возможно, вспомнят кино, которое он снимал на заре своей молодости, а не отстой, угробивший мамину карьеру.

Так или иначе, но мама сидела на кушетке рядом с Марти, и тот кормил ее холодными закусками, лежащими на фарфоровой тарелке. Мама выглядела потрясающе — что правда, то правда. Она казалась очень хрупкой, этаким эфирным созданием без возраста. А Марти кормил ее в самом прямом смысле, а ей только и оставалось, что открывать рот. И он непрерывно нашептывал ей на ухо, что сниматься в телефильмах гораздо легче. Сценарии всегда длинные, съемки продолжительные, и никаких тебе репетиций или пересъемок. А ее профессионализм — именно то, что им требуется.

Мама прилагала неимоверные усилия, чтобы хоть немного поесть. Она ела и говорила, что не уверена, справится ли с ролью в телефильме. Одним словом, завела старую песню, которую я уже тысячу раз слышала. Она уже проделывала подобные штучки с Галло, а еще когда снималась в Германии и Дании, причем каждый раз режиссер, купившись на ее беззащитность, ранимость и прочее и прочее, принимал решение за нее. Итак, я поняла, что этот неотразимый парень Марти — режиссер или типа того, причем работает на телевидении. Конечно, мама отдастся за большую роль в американском фильме. Но телевидение?! Смех, да и только. Бедный Марти, как бишь там его! Тебе, похоже, самое время вытереть руки салфеткой и признать свое поражение.

И я отправилась к себе, чтобы принять душ и переодеться к обеду. Я старалась не думать об утреннем просмотре, о том, что никто — ни мама, ни дядя Дэрил, ни Триш, ни Джилл — не пришел на меня посмотреть. «Не надо, забудь!» — уговаривала я себя. Но я не могла забыть. Множество незнакомых людей аплодировали мне, а моим родным, выходит, наплевать на меня! В результате я совсем расклеилась и даже разревелась. Я включила воду и стояла под горячей струей, а слезы все текли и текли.

Но тут в дверь ванной забарабанила Триш. «Поторопись, Белинда! — крикнула она. — Пресс-конференция уже начинается».

Ну если честно, то народу собралось раз в пять больше, чем было на нашей пресс-конференции. Здесь даже сравнивать нечего. Мама действительно всех созвала. И созвала специально для того, чтобы сообщить, что возвращается в Штаты, где будет работать на «Юнайтед театрикалз»: сниматься в сериале под названием «Полет с шампанским».

Так вот, Джереми, если ты знаешь людей из мира кино, то, наверное, представляешь себе, как они относятся к телевидению. Они смотрят на него сверху вниз и глубоко презирают. Можешь спросить Алекса Клементайна. Так что тогда, черт побери, происходит в Каннах!

Через несколько секунд я уже получила ответ на свой вопрос. Марти сказал, что мама — это американская Бриджит Бардо и вот теперь американская Бриджит Бардо возвращается домой. В «Полете с шампанским» она будет играть саму себя, а именно Бонни Синклер — актрису, долго жившую в эмиграции и вернувшуюся на родину, чтобы возглавить во Флориде авиакомпанию своего отца. В сериале будут использованы эпизоды из маминых старых фильмов: Галло, Фламбо и периода Новой волны. Словом, сериал по теме и масштабности можно будет сравнить с «Династией», а по стилистике — с мамиными старыми фильмами.

Таким образом, Марти вставил в новости кино свои новости телевидения, причем выбрал самый подходящий момент, что ему прекрасно удалось.

Ну а сейчас мы отправлялись на торжественную церемонию в мамину честь и потом — на ужин. Мне срочно нужно было найти Сэнди и Сьюзен. Ведь их не могли не пригласить. Тут кто-то взял меня под руку. Я обернулась и увидела смазливого парня из «Юнайтед театрикалз», имени которого я даже не знала, а если и знала, то забыла. Оказывается, парень будет моим сопровождающим на церемонии. Под прицелом кинокамер мы, как триумфаторы, покинули холл отеля, но, несмотря на шум и суету, где-то внутри я слышала противный тоненький голосок, который твердил: «Почему мама ни слова не сказала о „Конце игры“?»

Хотя, если уж быть до конца откровенной, меня больше расстроило не то, что она не упомянула о моем фильме, а то, что она собирается работать на телевидении. И на черта ей какая-то мыльная опера?!

Но тогда я еще не понимала, что сериалы, идущие в вечернее время, — серьезный бизнес. Я мечтала о большом кино. Я не знала, что во всех странах мира зрители с замиранием сердца следят за тем, как разворачиваются события в «Династии» или «Далласе», а когда звезды этих сериалов пользуются услугами международной связи, то операторы узнают их по голосам. Я не понимала, что сериалы дают мгновенную славу и легкие деньги.

Я еще подумала: «Ладно, если мама этого хочет, пусть будет так. Значит, мы поедем в Штаты. А какой ребенок откажется от поездки в Штаты! И вообще она сможет уговорить „Юнайтед театрикалз“ приобрести „Конец игры“ И у нас все будет хорошо».

Черта с два у нас все будет хорошо!

Сьюзен на ужине не было. Ни Сэнди, ни Сьюзен. И только около одиннадцати я наконец разыскала Сьюзен в баре. Мне еще не приходилось видеть, чтобы люди за короткое время так здорово менялись. В тот раз, когда ты меня ударил, ты тоже изменился, но все-таки не так, как она. Она словно раскрылась совсем с другой стороны.

— Знаешь, что сделала твоя мать? — набросилась она на меня. — Она погубила наш фильм! «Юнайтед театрикалз» нас кинула. Мы ничего не получим. Теперь уже все Канны в курсе, что наша картина не подходит для продажи. И естественно, остальные покупатели тут же отыграли назад.

Я ответила, что не верю. Мама, конечно, зациклена на себе, но ей и в голову не придет специально кому-нибудь вредить. Но в глубине души я знала, что мама вполне способна такое выкинуть. Мне срочно надо было выяснить, что, черт возьми, происходит.

Я пулей помчалась наверх. Я сказала, что хочу поговорить с мамой, и практически смела дядю Дэрила, попытавшегося загородить мне дорогу. Но дверь в мамину комнату была закрыта. Мама, которая заперлась там с Салли Трейси и Триш, даже и не подумала ответить на мой стук. Оказывается, они втроем обговаривали детали, чтобы не упустить ни одной мелочи. Дядя Дэрил сообщил мне, что с фильмом «Полет с шампанским» все в порядке. Денежная сторона вопроса тоже улажена.

И тогда я окончательно потеряла голову и стала орать на него. А как же Сьюзен?! А как же наш фильм?! Ведь нам аплодировали стоя!

— Ну а теперь, Белинда, возьми себя в руки и успокойся, — сказал мне дядя Дэрил. — Ты прекрасно знаешь, что, будь моя воля, ты никогда не снялась бы в подобном фильме.

— О чем ты говоришь! — возмутилась я. — Тебе ли не знать, что мама заработала кучу денег на «подобных фильмах»!

— Но она была уже взрослой, а не четырнадцатилетним подростком, — ответил дядя Дэрил.

— Что с того? Я с четырех лет снималась в ее фильмах. Пусть и в эпизодах.

Тут уже он не выдержал и в ответ заорал:

— Сейчас совсем другой случай. Мы участвуем в сделке века, Белинда, и это надо не только твоей матери, но и тебе тоже. И я поверить не могу, что ты посмела прийти в такой момент и… — И понеслось.

Ну, что было дальше, ты и сам понимаешь.

Я растерялась и не знала, что сказать. Похоже, меня приперли к стенке. Дядя Дэрил проявлял исключительную лояльность по отношению к маме и, что бы о ней ни говорили, всегда отстаивал ее интересы. Когда мама едва не убила нас обеих, попытавшись съехать на машине со скалы, дядя Дэрил сказал мне по телефону: «Белинда, как ты могла посадить ее за руль?! Господи боже мой, на ранчо ты уже в двенадцать лет водила машину! Ты что, разучилась водить?!» И в этом он весь. У него одна цель в жизни: Бонни и только Бонни. И конечно, дядя Дэрил и Бонни совместными усилиями создали нынешнюю Бонни, и теперь дядя Дэрил — очень богатый человек.

Но, возвращаясь к своему рассказу, хочу добавить, что не успела я и рот открыть, чтобы ответить дяде Дэрилу, как тут из-за его спины возник Марти Морески. И, увидев такую важную персону из «Юнайтед театрикалз», я сразу же заткнулась.

Я ушла в свою комнату и хлопнула дверью.

Можешь мне поверить, я вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. Я не могла поговорить с мамой, да и не слишком хотела, а теперь еще и потеряла Сьюзен. Господи, видел бы ты, какими холодными глазами она на меня смотрела!

И тут раздался стук в дверь. Марти Морески. Спрашивал, можно ли ему войти.

— Не сейчас, — ответила я через дверь.

— Ну пожалуйста, моя дорогая! Можно мне войти? — стал меня умолять он.

«Ладно, придурок. Чувствуй себя как дома. Но если снова начнешь вешать мне лапшу на уши, я за себя не ручаюсь», — подумала я.

Но Марти не растерялся, впервые продемонстрировав свои незаурядные умственные способности. Он вошел в мою комнату, и вид у него был самый серьезный.

— Детка, это я виноват. Я погубил твой фильм, — сказал он и, когда я, не выдержав, разревелась, продолжил: — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, детка. Честное слово. Но ты должна мне верить. Фильм не собрал бы в Штатах вообще никакой кассы. А то, что мы собираемся делать с твоей мамой, и тебя тоже касается.

Теперь, когда я тебе все это рассказываю, то прекрасно понимаю, что он не оставил мне ни единого шанса. Он так искренне говорил и смотрел на меня такими честными глазами. Казалось, еще немножко, и он заплачет вместе со мной. Казалось, из-за всего, что случилось, у него так же паршиво на душе, как и у меня.

Я догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь, Джереми. Ты считаешь, что я купилась на всю эту чушь. Но знаешь, я поверила — и буду верить до конца жизни, — что в тот момент Марти оказался единственным человеком, который меня понимал. Я хочу сказать, он хотя бы представлял, как сильно я разочарована.

И вот мы с Марти уже сидим рядышком на кровати, и он прочувствованным голосом уговаривает меня довериться ему и рисует радужные перспективы, которые откроются передо мной в Америке.

Мне, естественно, не слишком понравился наш разговор. Но речь шла о кино, о сделках. Ты можешь сколько угодно рассуждать о красоте и искусстве, но как только снижаешь планку, то сразу начинаешь говорить о сделках.

Для Сьюзен тоже что-нибудь найдется, говорил он мне. Да-да, Сьюзен, он не забыл о Сьюзен. Сьюзен сногсшибательная. Но придется пожертвовать «Концом игры». Поскольку фильм Сьюзен — не лучший способ представить меня да и ее как режиссера американскому зрителю. «Юнайтед театрикалз» обязательно заключит с ней договор на следующий фильм, но, как и в случае «Конца игры» в Каннах, не для показа в Америке.

— Но вы точно подпишете договор со Сьюзен? — спросила я его, и он ответил, что у него самые серьезные намерения.

— Твоя Сьюзен — она настоящая. И ты тоже настоящая.

Он сказал, что поскольку у нас впереди «Полет с шампанским», то я могу выбирать. Надо только немного подождать и посмотреть, что к чему.

— Белинда, ты должна мне верить, — проникновенно произнес он и обнял меня.

Он сидел совсем близко, и я только потом поняла, что меня смущало чисто физическое ощущение от его присутствия. Я имею в виду, что он был очень привлекательным, но не знала, то ли он специально пускал в ход свое обаяние, то ли нет.

Ну, в любом случае я решила держать его на крючке, а потому не стала говорить ничего, что могло бы его успокоить.

Я наконец вышла из своей комнаты и отправилась на поиски Сьюзен. Та была у себя в номере и выглядела не лучшим образом. Она собиралась уезжать из Каннов прямо сегодня вечером. Все кончено, сказала она.

— Детская порнуха. Так они обозвали мой фильм. Они говорят, что с политической точки зрения сейчас не самое подходящее время для проката нашего фильма.

— Вот где ты лопухнулась, — не выдержала Сэнди. — Не надо было ее снимать. Еще нос не дорос и вообще…

Но Сьюзен решительно покачала головой. Она сказала, что в США показывают массу самых разных фильмов, где эксплуатируется именно подростковый возраст. Здесь все дело в наклеиваемых ярлыках и словах, а людей просто специально запугивают. А теперь даже самые мелкие закупщики оставили ее с носом. Хотя все как один заявляют, что «Конец игры» — прекрасный фильм.

Я снова разревелась. Я чувствовала себя несчастной. Радовало только то, что Сьюзен не отвернулась от меня. Она сообщила мне, что немедленно приступает к фильму, где действие происходит в Бразилии.

— Скажи, Белинда, ты «за»? — спросила Сьюзен.

— Ты не поверишь… — начала я и передала ей наш разговор с Марти.

— Марти Морески с телевидения, — хмыкнула она. — Хотя полагаю, что как только доберусь до Лос-Анджелеса, то обязательно получу необходимую поддержку, даже для «Конца игры».

Когда я рассталась со Сьюзен, то поняла, что в таком состоянии не стоит возвращаться к себе. Слишком уж я была расстроена и раздосадована. Все равно мне вряд ли удастся уснуть.

Я вернулась в холл и через главный вход вышла на набережную Круазетт. Я шла, сама не зная куда, но оживленная толпа людей, гуляющих сутки напролет, и царящее в Каннах возбуждение позволили мне немного прийти в себя. Но совсем успокоиться я так и не смогла.

У меня в кошельке были кое-какие деньги, и я решила, что куплю себе сэндвич или что-нибудь еще, а может, просто поброжу по городу. На меня обращали внимание, меня узнавали, ко мне даже подходили, чтобы сфотографировать. И действительно, почему бы не сфотографировать дочку Бонни? И тут из темноты неожиданно появился мой папа. Мой обожаемый папочка.

Теперь, Джереми, я могу смело признаться. Самым тяжелым для меня в необходимости иметь от тебя тайны было то, что я не могла рассказать о своем отце. Его зовут Джордж Галлахер, но во всем мире его знают как Джи-Джи. В Нью-Йорке у него самый крутой салон. А до этого у него был салон в Париже, где они и познакомились с мамой.

А теперь, как я уже говорила, папа с мамой вдрызг разругались, и случилось все еще до того, как меня отправили в школу в Гштаад. Раньше я проводила с Джи-Джи массу времени, и он всегда чудесно ко мне относился. Джи-Джи мог прилететь в другой город и ждать там часами просто для того, чтобы пригласить меня на ланч, на обед или на прогулку по парку. Когда я была еще маленькой, мы снимались вместе для рекламы: его белокурые волосы и мои белокурые волосы — реклама шампуня или типа того. Для одной рекламы мы даже снялись в обнаженном виде. Реклама была во всех европейских журналах, но в Штатах показали только то, что выше плеч. Нас снимал Эрик Арлингтон — тот парень, что делает фото исключительно для «Миднайт минк», а потом сфотографировал маму для известного постера, где она с далматинскими догами.

Так или иначе, когда мне было девять, мы с Джи-Джи отправились на каникулы в Нью-Йорк, обещав маме, что вернемся через девять дней. Мы хорошо поработали для продвижения линии средств для ухода за волосами, маркетингом которых занимался папа, и вообще замечательно провели время. Одна неделя незаметно растянулась на две, потом на три и, наконец, на целый месяц. Мне, конечно, следовало позвонить маме, чтобы попросить у нее разрешения остаться, тем более что она такая нервная. Но я не стала звонить, испугавшись, что она скажет: возвращайся домой. Вместо этого я послала ей телеграмму и со спокойной душой продолжала развлекаться с Джи-Джи. Мы ходили на мюзиклы, на серьезные спектакли, а по уик-эндам совершали вылазки в Бостон и Вашингтон, округ Колумбия, ну и все такое.

Все кончилось тем, что мама жутко испугалась, что может меня потерять и я предпочту ей Джи-Джи. От страха она уже совсем ходов не писала. Наконец она поймала меня в отеле «Плаза» в Нью-Йорке и заявила, что я только ее дочь, что официально Джи-Джи мне не отец, что она вовсе не собиралась знакомить меня с Джи-Джи, что он нарушил ранее достигнутое соглашение, по которому ему, кстати, еще и заплатили. А потом она стала совсем невменяемой, принялась говорить о смерти своей матери и о том, что ей незачем жить, а еще что если я не вернусь домой, то она наложит на себя руки.

Мы с Джи-Джи, конечно, очень расстроились, но худшее ждало нас впереди. Когда мы сошли с трапа самолета, Джи-Джи уже ждала гора официальных бумаг. Мама предъявила ему судебный иск с требованием запретить видеться со мной. Я чувствовала себя страшно виноватой перед Джи-Джи. Я ведь хорошо знала маму и должна была предвидеть последствия своего легкомыслия, а бедный Джи-Джи, потративший кучу денег на римских адвокатов, абсолютно не понимал истинного положения дел. Для меня это было смерти подобно. И я не могла ни на минуту оставить маму, так как у нее произошел нервный срыв. А Галло застрял на середине картины и просто рвал и метал из-за задержки, впрочем, как и дядя Дэрил. Срочно приехал Блэр Саквелл, но и его слова не возымели действия на маму. Я ругаю себя до сих пор.

После того случая Джи-Джи покинул Европу. И у меня даже возникли некоторые сомнения, не приложила ли мама руку к закрытию парижского салона Джи-Джи. Но мне тогда только исполнилось десять, и как только я поднимала больной вопрос, мама немедленно ударялась в слезы.

Но даже после стольких лет, проведенных на Сент-Эспри, я все равно не могу вспоминать о Джи-Джи без горечи. Естественно, мы старались не терять друг друга из виду. Я знала, что он живет с бродвейским режиссером Олли Буном и ему хорошо в Нью-Йорке. И иногда, когда я бывала в Париже, то старалась связаться с ним по телефону, поскольку из Франции это было легче сделать, чем с нашего греческого острова. И все же меня терзало чувство вины за все, что случилось. Мне даже страшно было подумать, каково на самом деле пришлось бедному Джи-Джи. И в конце концов мы с Джи-Джи разошлись, как в море корабли.

Не знаю, видел ли ты рекламу шампуня или фотографии в журналах, где мы сняты вдвоем. Если видел, то не сможешь не согласиться, что Джи-Джи с его вздернутым носом, пухлыми губами и кудрявыми светлыми волосами очень хорош собой и будет вечно оставаться молодым. Независимо от моды, он всегда коротко стригся, оставляя лишь вьющиеся волосы на макушке. И на самом деле он выглядел как идеальный американский парень. Высокий — шесть футов четыре дюйма, и таких голубых глаз, наверное, больше не встретишь.

Но как бы то ни было, сейчас он тоже шел по набережной Круазетт вместе с Олли Буном и с Блэром Саквеллом из «Миднайт минк», который давно дружил с Джи-Джи.

На Джи-Джи был черный смокинг, а под ним вареная рубашка, Олли Бун был одет так же (Блэра я опишу чуть позже). Когда я с ними столкнулась на набережной, они как раз направлялись на вечеринку.

Олли Буна я видела впервые. Он оказался очень милым, совсем как мой папа. Хотя ему было уже за семьдесят, он хорошо сохранился и выглядел вполне достойно: седая шевелюра, ослепительная улыбка на загорелом лице, блестящие глаза за стеклами очков в серебряной оправе. Что касается Блэра, то он, как всегда, был божественно элегантен, в смокинге цвета лаванды, таких же брюках, в серебристой рубашке и, естественно, в подбитом норкой пальто, и его даже не портило то, что он маленького роста, лысый, с огромным носом и трубным голосом. Словом, вид у него был просто отпадный, хотя и чересчур экстравагантный. Заметив меня, он закричал: «Белинда, дорогая!» — и я остановилась.

Так или иначе, они прямо-таки зацеловали и затискали меня, особенно папа, и тут Блэр сказал, что они идут на вечеринку на яхте шейха из Саудовской Аравии, который мне обязательно понравится, и поэтому я должна пойти с ними. Я заплакала, и папа тоже заплакал. Мы так и застыли, не разжимая объятий, и тогда Олли Бун и Блэр, решив нас развеселить, кинулись обнимать друг друга и притворно всхлипывали.

— И правда, может, пойдешь с нами на вечеринку? — спросил папа.

Но мне не хотелось грузить его своими проблемами и портить ему настроение. Я решила сообщить ему только хорошие новости. И вкратце рассказала о Сьюзен, об устроенной нам овации, о том, что мама собирается сниматься в «Полете с шампанским».

Папа страшно расстроился, что пропустил мой фильм.

— Папочка, но я же не знала, что ты здесь, — попробовала оправдаться я.

— Если бы я знал, то приехал бы в Канны только ради того, чтобы посмотреть фильм с твоим участием.

— Ну а я! — воскликнул Блэр. — Как, по-твоему, я должен себя чувствовать? Пропустить такой фильм! Твоя мать говорила мне, что собирается в Канны. Но она ни словом не обмолвилась об этом фильме.

Тут оказалось, что Олли наслышан о нем. Фильм, говорят, потрясающий. И если Олли поздравил меня весьма формально, то Блэр рассыпался в восторгах.

Но потом Блэр вдруг сразу стал серьезным и спросил, почему мама ничего не сказала ему, когда он звонил ей в Париж. И со мной вдруг случилась странная вещь. Я открыла рот, чтобы извиниться, попытаться оправдаться, но не смогла выдавить из себя ни звука.

— Белинда, пойдем с нами на вечеринку, — повторил приглашение Джи-Джи.

Блэр, который страшно возбудился по поводу маминого участия в «Полете с шампанским», поинтересовался, не согласится ли она еще раз поработать на «Миднайт минк».

Так или иначе, но папа уже тянул меня в сторону яхты.

— Папа, но я же не одета! — попробовала отбрыкаться я.

И тогда он нежно мне улыбнулся.

— Господи, Белинда, с такими волосами, как у тебя, ты всегда хорошо одета, — успокоил меня Джи-Джи. — Ну давай, шевелись.

Яхта оказалась шикарной, арабские женщины, которые дома ходят в хиджабах, плыли по залу в умопомрачительных туалетах, а их мужчины с горящими глазами выглядели так, что вот сейчас возьмут — украдут и увезут в шатер в пустыне. Угощение, как и шампанское, было просто сказочным. Но я чувствовала себя слишком опустошенной, чтобы наслаждаться жизнью. И только ради папы я делала хорошую мину при плохой игре.

Блэр все не мог успокоиться по поводу маминого участия в рекламе «Миднайт минк», и наконец Олли Бун не выдержал и сказал, чтобы тот кончал говорильню и заткнулся. А потом мы с папой пошли танцевать. Для меня это была лучшая часть вечера.

Оркестр играл Гершвина, и мы с папой медленно кружились под печальную музыку. Я вспомнила обо всем, что со мной произошло, и опять чуть было не заплакала. А затем я краем глаза увидела того парня на краю танцпола. Очередной темнокожий араб, думала я, пока не поняла, что никакой это не араб, а Марти Морески из «Юнайтед театрикалз» и он очень внимательно за мной наблюдает.

Когда музыка закончилась, Марти вклинился между мной и папой и повел меня танцевать, прежде чем я сказала «нет».

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросила я.

— Я могу задать тебе тот же вопрос. За тобой что, совсем не смотрят? Что, никто не спрашивает, куда ты идешь и что делаешь?

— Конечно нет, — огрызнулась я. — Мне уже пятнадцать, и я сама себе хозяйка. К тому же, если тебе угодно знать, парень, с которым я танцевала, — мой отец.

— Ты не шутишь? — удивился Марти. — Неужели тот самый Джи-Джи?! Он выглядит как старшеклассник!

— Да, — ответила я. — И он ужасно милый.

— А как насчет меня? Ты разве не считаешь, что я тоже очень милый?

— Нет, ты тоже ничего. Но что ты здесь делаешь? Принимаешь заказы на убойный сериал под названием «Шейхи в Ривьере» или что?

— Здесь деньги. Разве ты не чувствуешь запах денег? Но если честно, то никто не проверяет билеты на входе, и я взял и прошел за тобой.

— Ну а тебе зачем обо мне беспокоиться или за мной следить? — удивилась я.

Но между нами определенно уже начало что-то происходить. Какие-то химические процессы. Мне даже стало неловко: настолько сильными оказались новые ощущения. Мне кажется, я была красная как рак.

— Давай вернемся в отель. Выпьем, поболтаем. У меня к тебе серьезный разговор.

— И что, оставить папу?! Даже и не думай! — отрезала я, хотя в ту же секунду поняла, что да, я иду с ним.

И когда танец кончился, я представила Марти папе, и Олли Буну, и Блэру, — а потом мы с папой еще долго обнимались и целовались, обещая друг другу непременно встретиться в Лос-Анджелесе.

Папочка здорово растерялся. Пока мы с ним обнимались, он успел шепнуть мне на ухо:

— Только не говори Бонни, что видела меня. Договорились?

— Что, все так плохо? — удивилась я.

— Белинда, мне не хочется посвящать тебя во все подробности, но могу твердо обещать, что этим летом обязательно навещу тебя в Лос-Анджелесе.

Олли, который уже не скрываясь зевал, сказал, что им тоже пора идти. Блэр же мертвой хваткой вцепился в Марти и усиленно толкал ему идею использовать манто фирмы «Миднайт минк» в будущем телесериале. Марти дипломатично проявлял сдержанный энтузиазм — прием, который я потом тысячу раз видела в Голливуде.

Я поцеловала папу.

— Встретимся в Лос-Анджелесе, — в один голос сказали мы.

Покидая вечер в сопровождении Марти, я испытывала страшную неловкость. Теперь, оглядываясь на прошлое, я начинаю понимать, что когда чувствуешь к кому-нибудь физическое влечение, то проникаешься всей ответственностью момента, и тогда все остальное уже не имеет значения. Нечто похожее я пережила и с тобой. Но в последнем случае я оказалась лучше подготовленной. Вот почему, когда мы с тобой еще только притирались друг к другу, я постоянно исчезала.

Но тогда такое со мной было впервые, и я не понимала, что происходит, за исключением одного: мне приятны прикосновения этого мужчины. По дороге в «Карлтон», а затем в апартаменты Марти мы не сказали друг другу ни слова.

Но что-то явно назревало, и я не знала, почему пассивно плыву по течению. Апартаменты Марти были чем-то вроде штаб-квартиры «Юнайтед театрикалз» в Каннах, и обставлены они были даже шикарнее, чем мамины. В баре — вино на любой вкус, и куда ни кинешь взгляд — везде море цветов. В апартаментах не было никого, кроме парочки официантов. И никто не видел, как мы с Марти туда вошли.

Да, действительно что-то должно было сейчас произойти, и я сама себе удивлялась, не понимая, откуда во мне такая пассивность. Словом, мужские достоинства этого парня произвели на меня неизгладимое впечатление. Он ведь погубил мою кинокартину. Разве не так? И я практически его не знала. И, несмотря ни на что, я шла с ним в его спальню и, стараясь казаться хладнокровной, говорила:

— Ладно. Ты вроде хотел поговорить.

И понеслось. Он действительно начал говорить. Не самый лучший способ завоевать женщину. Он только говорил и говорил. Он закурил сигарету, налил мне виски, налил себе виски, который даже не пригубил, поскольку, как я заметила, не слишком удачливые продюсеры вообще никогда не пьют, а потом засыпал меня вопросами обо мне, о моей жизни в Европе, о том, что я думаю по поводу возвращения в Штаты. Затем он начал рассказывать, что сам не понимает, как мальчику, выросшему в типовой пятиэтажке без лифта в Маленькой Италии в Нью-Йорке, удалось в конце концов оказаться в Каннах. Он оглядел свою роскошную комнату с узорчатыми обоями, бархатными диванами и креслами и произнес: «Я хочу сказать типа: а где же крысы?»

Я вымученно улыбнулась, хотя он на самом деле меня очаровал и чем-то напомнил артиста разговорного жанра, потихоньку устанавливающего связь с залом. Он рассказывал о Лос-Анджелесе как о земле обетованной, о том, как чувствовал себя гориллой в пятисотдолларовых костюмах, как после изысканного ланча в дорогих ресторанах с боссами «Юнайтед театрикалз» украдкой покупал себе хот-доги.

— Можешь себе представить ланч в «Сен-Жермене»? Тарелочка маринованных грибов и кусочек сушеной рыбы. И это у них называется ланчем!

Я глупо подхихикивала ему, чувствуя, что не могу остановиться. Состояние у меня было самое что ни на есть истерическое.

— Ты ведь ничего не боишься. Правда? — продолжил он. — Например, я сказал тебе, что та закуска на шведском столе — кальмар в соусе из собственных чернил, а ты преспокойно все съела. Просто взяла и съела. Я видел, как тебя представили их принцу или что-то вроде того, а ты просто улыбнулась, и все. Интересно, каково это — быть такой, как ты? А тот парень Блэр Саквелл? Я всю жизнь видел его рекламу в журналах, а ты вот так, запросто, обнимаешь его и целуешь его, будто старого друга. Интересно, каково это — вести такую жизнь, как у тебя?

Но когда я начала говорить, точнее, отвечать на его вопросы, стараясь объяснить ему, как завидовала школьникам, которых встречала в Америке и Европе, и как мне хотелось тоже быть частью коллектива, Марти очень внимательно меня слушал. Да-да, слушал. Глаза его по-особенному блестели, он задавал мне наводящие вопросы, свидетельствовавшие о том, что он не пропустил ни единого слова.

Но я, в свою очередь, тоже постаралась присмотреться к Марти получше. Нет, его нельзя назвать совсем уж нетипичным жителем Лос-Анджелеса. Он не пытается утверждать, что телевидение — это ужас-ужас. У него есть свои критерии того, что такое хорошо и что такое плохо. И он ими руководствуется. Он яростно защищает телевидение, говоря, что оно делается людьми, для людей и о людях. Совсем как романы Чарльза Диккенса. Хотя лично Марти за всю свою жизнь не прочел ни одного. Для Марти вершиной всего является то, что он называет одним словом — «хот». В данное понятие он включает деньги, талант, искусство, популярность. Но Марти отнюдь не собирается продавать за это душу. «Хот» — его религия, а он ее адепт.

Но основные силы ему дает его лихое уличное прошлое и несколько бандитский стиль. Когда он в напряжении, то говорит исключительно на языке ультиматумов, угроз и заявлений.

Вот только один пример. «И тогда я и говорю им: „Послушайте меня, засранцы! Или вы даете мне прайм-тайм, или я ухожу“. И вот уже через десять минут звонит телефон, и они говорят: „Марти, ты получил что хотел“. А я и отвечаю: „Все правильно, черт побери!“» И всегда так.

Однако есть в нем и некоторая наивность. Я имею в виду его очаровательную неотесанность, в которой так много искренности. Именно этим качеством и объясняется успешность Марти.

Ведь остальные ведут себя так, только если понимают, что они пустое место, а вот Марти всегда такой.

Он никогда не забывает, что вышел из низов, и непременно подчеркивает данный факт, причем бедные в Нью-Йорке и бедные в Калифорнии — две большие разницы. На побережье даже официантки с бульвара Сансет говорят на безупречном английском, а чистенькие пригороды Сан-Франциско с домиками для среднего класса иногда называют гетто. Но настоящую бедность можно встретить только в Нью-Йорке.

Не знаю, зачем так подробно описываю каждую деталь и что пытаюсь тебе объяснить. Очень может быть, именно тот наш разговор и стал началом нашего романа. Ведь мы проговорили целых два часа и только потом легли в постель, так как ему была нужна не только постель. И я ненавидела себя за то, что думала только об одном: когда же мы наконец ляжем в постель, поскольку это было единственное, чего я хотела.

В любом случае я была здорово взволнована. Нет, конечно, тогда не было таинственного флера, как в наших с тобой отношениях, и сердце не говорило мне, что это роман всей моей жизни. И не было ощущения сбывшегося чуда, как с тобой.

Но он мне нравился, действительно нравился. Затем примерно через час разговоров вокруг да около случилось то, что перевесило чашу весов.

Оказывается, Марти был на просмотре «Конца игры».

Уж чего-чего, но этого я никак не ожидала. Ведь людям из Голливуда вовсе не обязательно посмотреть фильм, чтобы уничтожить его. Для экранизации они купят книгу, которую еще никто не успел прочесть.

Но Марти тем не менее посмотрел «Конец игры».

И когда мы заговорили о фильме, Марти сказал удивительные вещи. Он сказал, что у Сьюзен есть и смелость, и воображение. А еще она чертовски профессиональна. И моя роль — настоящий динамит. И я переплюнула Сэнди. А ни одна опытная актриса такого не допустит. Но в картине неправильно то, что во мне было больше от американки, чем во всех остальных. Ведь у меня курносый нос Джи-Джи, маленький рот и все такое.

— Неужели, чтобы найти чирлидера из средней школы, нашей цыпочке надо было ехать на греческий остров? — спросил меня Марти.

Нет, это не работает. Ну, что касается техасских наркодилеров, они потрясающие, первоклассное прочтение. Но греческий остров и моя внешность! Нет, очередная иностранная подделка. Это не работает.

Ну, на самом деле я до сих пор не знаю, был ли он тогда прав или все же нет. Но меня удивило, как от него могут исходить подобные мысли. Но еще больше удивило то, что он вообще удосужился посмотреть фильм.

В любом случае для Сьюзен было бы лучше не выпускать этот фильм. И тогда я подскочила и напрямик спросила его:

— Ладно, но ты сможешь хоть что-нибудь сделать для нее в Штатах?

— Ничего сногсшибательного обещать не могу. Но сделаю все, что в моих силах. — А потом он дотронулся до моей руки и сказал: — Я так понимаю, от этого зависит, останешься ты или нет. Можно, я тебя поцелую?

— Да, — ответила я. — Давно пора.

Он оказался потрясающим любовником. Я будто трахалась с водителем грузовика, но он трахался так, как никто другой. Почему я тебе все это рассказываю? Потому что ты должен знать, чтобы понять дальнейшее развитие событий. Ты должен понять и другое. Конечно, этот парень не такой умелый и чувствующий партнер, как ты, но в любом случае я действительно очень его любила. Ведь раньше я спала только с мальчишками и понятия не имела о слаженности. Встретив тебя, я разлюбила Марти. Правда разлюбила. Для меня ты стал мужчиной моей мечты, и ты был таким же серьезным, как те люди из прошлой жизни, когда мама еще иногда снималась в хороших фильмах и я, совсем крошка, засыпала за столом, устав от жарких споров о любви и искусстве. Ты элегантный и рафинированный и очень красивый. Ты красив какой-то особенной — небрежной и естественной — красотой. И конечно, я уже не говорю о слаженности наших действий в постели. Когда ты прикасаешься ко мне, я испытываю такое сильное физическое влечение, какого раньше не знала.

Вот видишь, Джереми, как много всего понадобилось, чтобы убить мою любовь к Марти. А я ведь действительно его любила.

И та ночь в Каннах не прошла для меня даром.

Проснувшись на следующее утро, Марти не на шутку испугался. Он сказал, что меня, должно быть, ищут. И не поверил мне, когда я посоветовала ему расслабиться.

— Я легла с тобой в постель не ради Сьюзен, — заявила я. — Я в любом случае сделала бы это. Но сейчас меня волнует именно Сьюзен.

Честно сказать, я не рассчитывала, что он сможет хоть как-то повлиять на «Юнайтед театрикалз» в истории со Сьюзен. Он занимался телевидением. А поэтому чего ради киношники должны его слушать? Они, конечно, зарубили фильм Сьюзен ради его сделки, но это было несложно. Но как он сможет найти подходящий контракт для женщины, фильм которой сам же и зарубил?

Но я и понятия не имела, что «Юнайтед театрикалз», как любая большая студия, входит в крупную корпорацию, в данном случае «Компуфакс». И вот «Компуфакс» назначила на студию двух новых начальников: Эша Ливайна и Сидни Темплтона, которые до того работали на дневном телевидении в Нью-Йорке. Дневное телевидение. Пусть земля ему будет пухом! То есть я хочу сказать: кто бы мог подумать, что такие люди могут управлять киностудией? Но они управляли, причем довольно успешно, к тому же они оказались старыми знакомыми Марти по Нью-Йорку, и именно они дали Марти его должность. Марти работал у Сидни Темплтона помощником продюсера еще в Нью-Йорке, а с Эшем Ливайном они вместе росли. На самом деле в свое время Марти фактически нанял Эша на работу.

А теперь позволь мне рассказать настоящую голливудскую историю о Марти и Эше Ливайне. Так вот, однажды в Нью-Йорке они не по-детски схлестнулись на крыше с какими-то парнями, те парни окружили Эша, а Марти схватил одного за грудки и в прямом смысле скинул с крыши. Парень умер, ударившись о тротуар, а банда бросилась врассыпную. Словом, только благодаря Марти Эш остался жив, да и сам Марти тоже. Я не знаю, насколько правдива эта история. Когда я спрашивала Марти, он только улыбался. Но я собственными ушами пару раз слышала ту историю от других людей в Голливуде, и именно так они объясняют, почему Эш никогда не отказывает Марти.

И уже на следующий день Марти и мы со Сьюзен встречались с теми парнями — Темплтоном и Ливайном — в апартаментах «Юнайтед театрикалз». И вот три мужика в безупречных костюмах, застегивающихся на три пуговицы, раскручивали перед Сьюзен бобину с отснятой кинопленкой с мыльной оперой. Они говорили Сьюзен, как она талантлива и какое чудо этот ее первый фильм, пусть и сделанный при маминой поддержке.

И вот Сьюзен, в белой ковбойской шляпе, в шелковой блузке с бахромой на рукавах, в белых джинсах, сидела и слушала парней из «Юнайтед театрикалз», а я думала: «Ведь она знает, определенно знает, что они ее поимели и Марти один из тех, кто ее поимел, и она, похоже, вот-вот взорвется». Но потом что-то произошло, и я поняла, что Сьюзен не пропадет в Голливуде.

Между прочим, так оно и вышло.

Сьюзен ни словом не обмолвилась о прошлом и сразу перешла к разговору о своем бразильском проекте. Сначала она в двух словах изложила сюжет, то есть представила им, если уж переходить на их жуткую терминологию, «основную идею» фильма. Американской девочке-подростку удается вырваться из лап бразильских торговцев живым товаром благодаря смелости американской женщины-репортера. Потом она углубилась в детали, мягко отметая все возражения и терпеливо выслушивая даже самые нелепые. Я хочу сказать, что она взяла фильм, рожденный в порыве творческого вдохновения, и скормила тем дуракам прямо с ложечки.

И тут уж, можешь мне поверить, они действительно круглые дураки. Самые что ни на есть настоящие. Они задавали Сьюзен кретинские вопросы: как она собирается сделать Рио интересным для зрителя? И почему ей кажется, что она сможет сама написать сценарий?

Но когда они заговорили о необходимости устранить лесбийский подтекст, тут уж я испугалась по-настоящему. Но Сьюзен даже глазом не моргнула. Она заявила, что фильм «Постыдные желания» в корне отличается от «Конца игры», поскольку в основе своей он по-настоящему пуританский. Ведь я буду играть проститутку, которую принуждают заниматься столь постыдным делом, и зритель поймет, что такой секс — это очень плохо.

Я чуть в обморок не упала, когда Сьюзен такое выдала. Но они все правильно поняли. В любом фильме должна быть мораль. Американка спасает меня, чтобы избавить от сексуального рабства, а вовсе не для того, чтобы лечь со мной в постель.

Они довольно кивали и говорили, что все хорошо, очень хорошо, и интересовались, когда Сьюзен принесет им сценарий. Они хотели бы поговорить с ней в Лос-Анджелесе.

Когда все закончилось, мы со Сьюзен ушли вместе, и я ужасно боялась, что она спросит, спала ли я с Марти, так как мне не хотелось лишних объяснений. Но Сьюзен только и сказала: «Полные придурки, но думаю, они купились. А теперь мне надо постараться где только можно показать „Конец игры“».

Сьюзен тут же уехала из Каннов. Но она на самом деле впечатлила всех, с кем имела дело. В тот же вечер Эш Ливайн попросил меня рассказать о ней все, что я знаю. Сидни Темплтону она явно понравилась. Так же, как и Марти.

И она возила «Конец игры», чтобы демонстрировать на закрытых показах и фестивалях в Европе. Это, конечно, была мышиная возня, но Сьюзен таким образом дарила фильму вторую жизнь. И уже много месяцев спустя, когда я была в бегах, благодаря тому, что Сьюзен не дала фильму умереть, я сумела заказать кассету в специальной службе доставки.

Так или иначе, но я вернулась в мамины апартаменты, а мама схватила меня и стала целовать. Она целовала меня и все приговаривала: «Господи, как здорово, что мы снова едем в Голливуд и они действительно нас хотят!» И в этом она вся. Мама затащила меня в спальню и начала всхлипывать и говорить, что она точно грезит наяву и все еще не верит своему счастью, а потом обвела глазами комнату, увидела цветы и воскликнула: «Неужели это все мне?!»

Она трещала без умолку, но я упорно молчала. Но она вела себя так, будто я ей охотно отвечала. Она продолжала рассыпаться в восторгах так, будто я ей все время поддакивала, хотя я не произнесла ни слова. Я смотрела на нее и думала о том, что она действительно не знает, что случилось с «Концом игры». Правда не знает. И тут внутри меня будто что-то перевернулось. Будто я полностью потеряла к ней интерес. Я хочу сказать, та ярость, которую я чувствовала накануне, куда-то ушла. И я поняла, что она потеряла способность причинять мне боль. И это я усвоила раз и навсегда. Мама никогда не изменится. И я тоже никогда не изменюсь. И мне не стоит ничего ожидать от своей мамы.

Но конечно, я ошибалась. Ничегошеньки я на самом деле не усвоила. Просто теперь у меня был Марти, а на душе было тепло и хорошо, и я чувствовала себя защищенной. Вот такие дела.

Идет дождь. Бесконечные полосы косого дождя. Дождь с такой силой бьет по жалюзи, что те прогибаются, и вода заливает потемневшие деревянные полы, огибая полозья кресел-качалок и просачиваясь в комнату. И вот уже черная лужа потихоньку растекается по цветочному полю восточных ковров. На первом этаже вроде бы чьи-то голоса. Нет, послышалось.

Я лежал в постели, на столике возле меня стояла бутылка шотландского виски. Рядом с телефоном. Я не просыхал с тех пор, как от меня уехал Райнголд, с тех пор, как закончил новую картину из серии «Художник и натурщица». И собирался пить вплоть до субботы. А затем снова примусь за работу. Суббота — крайний срок, чтобы положить конец этому безумию. А пока только виски. И дождь.

Время от времени ко мне заходила мисс Энни. Она приносила мне сок и печенье. «Поешьте, мистер Уокер». Вспышка молнии и оглушающие раскаты грома. А затем где-то вдалеке, как эхо, прогромыхал старый трамвай. Вода затекла под обои в верхнем левом углу. Но картинам пока ничего не грозило. По крайней мере, согласно заверениям мисс Энни.

Кажется, кто-то ходит по дому. Нет, просто скрипят старые доски. Надеюсь, мисс Энни не вызовет доктора. Она не посмеет так со мной поступить.

Я был в полном порядке, пока почти не закончил последнюю картину из серии «Художник и натурщица». Они запечатлены в момент отчаянной потасовки: он бьет ее наотмашь, она падает навзничь. А потом я принялся сам себя обманывать — один стаканчик, два, три… Какая разница, ведь остался один только задний фон. И телефон больше не звонил. Он теперь работал исключительно в одну сторону. Я звонил Марти, Сьюзен, Джи-Джи с одной отчаянной просьбой — найти ее! Моя бывшая жена Селия заметила по данному поводу: «Джереми, это просто ужасно. Не вздумай никому рассказывать!»

«Оставьте меня в покое! Мне все равно. Все равно!» — крикнула мне Бонни, прежде чем повесить трубку, и больше уже не отвечала на мои звонки.

На самом деле, когда Райнголд уходил, я уже был под градусом. Он хотел, чтобы картины немедленно доставили в его галерею. Но я ответил твердым «нет». Я не хотел их отдавать, пока не доработаю. Но Райнголд заявил, что вернется через неделю после ближайшей субботы. Словом, у меня одна неделя на то, чтобы закончить последний холст, составить подписи и сделать последние приготовления. Таким образом, к субботе необходимо как следует протрезветь и взяться за дело.

Ну же, Белинда, позвони! Дай мне еще один шанс!

Любовь, которая бывает только раз в жизни, разве ты забыла? «Сейчас я в двух тысячах миль от тебя…» — писала ты. Где? Где-то через Атлантику? «В мире, который знаю и понимаю…»

Картина «Белинда в „Конце игры“» тоже закончена. Ее лицо и лицо Сьюзен написаны превосходно. Без дураков, как сказала бы Сьюзен Джеремайя. А какой красивый голос у этой женщины: по-техасски резкий и в то же время мягкий. Я позвонил ей в Париж, и она сказала: «Оставайся на месте, приятель, мы найдем ее. Она не такая чокнутая, как ее мамаша. Она с нами так не поступит».

Ага, Сэнди и Белинда получились неплохо. Ксилография «Белинда, возвращайся назад», немного мрачная, как и остальные работы, тоже готова. В результате осталось только доработать последнюю картину из серии «Художник и натурщица»: углубить задний план и добавить кое-где теней. Давай же, приятель, включи автопилот, зажми сердце в кулак и нарисуй, как валишь ее ударом кулака по лицу.

«Лучшее — враг хорошему, — сказал мне Райнголд. — „Белинда, возвращайся назад!“ готова. Неужели сам не видишь?» Этот специалист по недомолвкам, облаченный в черный костюм, сидел, согнувшись над стаканом из толстого стекла, и сверлил меня внимательными глазами.

Когда он уже собирался уходить, я схватил его за рукав.

— Ладно, ты согласился на все мои условия. Но что ты думаешь на самом деле?

Картины были выстроены в ряд в холле перед гостиной. Райнголд еще раз оглядел картины и сказал:

— Ты и сам прекрасно знаешь. Думаешь, я согласился бы выставить твои безумные работы, если бы они не были совершенством?!

И с этими словами он ушел. Он должен был срочно лететь в Сан-Франциско, чтобы найти склад на Фолсом-стрит. Значит, он отнес мои картины к разряду безумных.

«Сан-Франциско — место для покупки горных велосипедов и кроссовок. Такие картины следует выставлять в Сохо, на Пятьдесят седьмой улице! Нет, ты, наверное, хочешь моей смерти!»

«Художник оплакивает Белинду». Вот что еще осталось написать. Чистый холст. Хотя час за часом, лежа в состоянии ступора, со стаканом виски или без него, мысленно я уже писал свою последнюю картину. Художник с карманным фонариком в руках, а вокруг сверкают игрушки: паровозики, куклы, крошечные кружевные занавески на пластмассовых окнах. Словом, конец света.

«Ладно, можешь страдать и маяться дурью до субботы, — сказал я себе. — Телефонного звонка, похоже, все равно не дождусь».

«Слушай сюда, кретин! — сказал мне Марти, и Белинда, возможно, не ошиблась насчет его прямолинейности. — Забудь ее. Ты еще легко отделался. Усек? Ее мать чуть было не подвесила тебя за яйца».

Раскаты грома так далеко, что почти не слышны. Похоже, боги двигают мебель на своей гигантской кухне там, наверху. Дубы скребут по обшивке дома, все в движении — листья, ветви, металлический свет.

Я позвонил в Нью-Йорк Джи-Джи и услышал его мягкий мальчишеский голос:

— Джереми, я знаю, что она не способна на безумства. Она обязательно позвонила бы мне, если бы с ней что-то было не так.

Вот оно, началось. Теперь уже и галлюцинации?

Я мог поклясться, будто только что слышал в доме голос Алекса Клементайна. Алекс разговаривал с каким-то человеком, причем явно не Райнголдом, поскольку тот уже пару дней назад, как и было запланировано, уехал в Сан-Франциско. Собеседник Алекса говорил очень тихо. А еще в разговоре участвовала мисс Энни.

Точно галлюцинации. Каким бы пьяным я ни был, но хорошо помню, что не давал Алексу номер своего телефона. Сказал ему, что увидимся в Сан-Франциско и что я в порядке, в полном порядке.

Я изложил всю историю целиком только Джи-Джи, Алексу и Дэну, причем рассказал обо всем: о ее письме, о Бонни и попытке шантажа, о том, как избил Белинду, избил, избил… А еще о том, что Бонни с Марти больше ее не ищут.

«Белинда, возвращайся назад!» Наша история еще не закончилась. Не должна закончиться.

Дэн ужасно на меня разозлился: «Ты где, черт бы тебя побрал?! Да ты пьян! Я приеду и тебя заберу!» Нет, Дэн. Нет, Алекс.

И снова молния. На долю секунды все стало видно, как на ладони. Канапе и маленькие вышитые подушки. Суперобложка «Багрового Марди-Гра» в рамке, выцветшие письма под заляпанным стеклом… Шотландский виски пошел очень хорошо. Я, можно сказать, подсел на виски после стольких лет употребления белого вина и пива. Словом, комната плыла перед глазами.

А потом я услышал голос мисс Энни.

— Пожалуйста, разрешите мне сказать мистеру Уокеру, что вы здесь! — твердо сказала она.

Капли дождя, забрызгав мне руки и лицо, заблестели на телефонной трубке. Позвони мне, Белинда! Пожалуйста, позвони! Пожалуй, на сборы уйдет масса времени. Еще две недели назад я мог спокойно переехать сюда и перевезти через полстраны картины и незаконченные работы. Я все еще люблю тебя. И всегда буду любить.

Проклятье, голос Алекса!

Дождь сотрясал жалюзи. Потом я почувствовал порыв холодного ветра, словно внезапно распахнулись двери и окна. Ветви дубов хлестали по стенам. Совсем как памятные мне ураганы, когда с корнем вырывало магнолии, а жестяные крыши гаражей носились в воздухе и хлопали на ветру, точно книжные суперобложки. Надо нарисовать ураган. Нарисуй ураган! Ты ведь теперь сможешь нарисовать все, что захочешь. Разве ты сам этого не знаешь?

Такое ощущение, будто на экране телевизора показали стоп-кадр из «Конца игры». Но это же было несколько часов назад, и когда ты оставляешь стоп-кадр больше чем на пять минут, видеомагнитофон автоматически выключается.

— Предоставьте это мне, моя дорогая, — услышал я голос Алекса. — Он поймет.

— Мистер Уокер, к вам мистер Алекс Клементайн из Голливуда и мистер Джордж Галлахер из Нью-Йорка.

Надо же, Алекс собственной персоной! Вот такие дела. Алекс, который, как всегда, выглядел роскошно, стремительно вошел в комнату и словно осветил ее сырой полумрак. А прямо за ним — высокий то ли мужчина, то ли мальчик, с глазами Белинды, ее белокурыми волосами и ее пухлым ртом.

— Господи помилуй, вы оба здесь! — воскликнул я, попытавшись принять сидячее положение.

Стакан оказался на боку, и виски потек прямо на столик. И тогда Джи-Джи, этот то ли мужчина, то ли мальчик, ростом шесть футов четыре дюйма, этот юный бог, этот ангел, подошел, поднял стакан и вытер пролитый виски собственным носовым платком. Надо же, какая обворожительная улыбка!

— Привет, Джереми! Это я, Джи-Джи. Думаю, вы меня не ждали.

— Как вы с ней похожи. На самом деле похожи.

Он был весь в белом — белый кожаный ремешок для часов, белые кожаные туфли.

— Господи, Джереми! — нахмурился Алекс, который расхаживал взад и вперед по комнате, недовольно оглядывая стены, потолок, высокую деревянную спинку кровати. — Включи хотя бы кондиционер и закрой чертову дверь.

— И лишить себя удовольствия подставить лицо легкому ветерку? Алекс, как ты меня нашел?

— Если я очень захочу, то могу найти любого, — мрачно бросил Алекс. — Ты помнишь весь тот бред, что нес по телефону? Тогда я позвонил Джи-Джи, а тот сказал, что код города пятьсот четыре. Как я смотрю, Джи-Джи ты тем не менее рискнул сообщить номер телефона, а вот своему старому другу — нет.

— Алекс, я не хотел, чтобы ты приезжал, а номер телефона дал ему на случай, если позвонит Белинда. Вот и все. Джи-Джи, а Белинда, случайно, не звонила?

— Когда мы прилетели, я сказал тем таксистам, что мне нужен самый старый из них, тот, кто водит такси уже пару десятков лет, и они наконец привели нужного человека, похоже, креола — седовласого, с карамельной кожей. Тогда я спросил его: «Помнишь Синтию Уокер, писательницу — автора „Багрового Марди-Гра“? У нее еще был дом на Сент-Чарльз-авеню, с облезшей краской и вечно закрытыми ставнями, хотя сейчас дом может выглядеть и по-другому». — «Довезу прямо туда в лучшем виде! Все как было, так и осталось». Словом, просто, как дважды два.

— Вы бы видели его в действии, — заметил Джи-Джи. — Вокруг нас собралась целая толпа.

— Джереми, это ненормально, — сказал Алекс. — Даже хуже того, что случилось после смерти Фэй.

— Нет, Алекс. Может, только на первый взгляд. И вообще, я сам с собой договорился, так что все под контролем. Я просто отдыхаю. Берегу силы для финального рывка.

Алекс достал сигарету, Джи-Джи дал ему прикурить, сверкнув золотой зажигалкой.

— Спасибо, сынок.

— Не за что, Алекс.

Я хотел было взять стакан, но не смог дотянуться.

Алекс уставился на меня как на человека с повязкой на глазах, словно мне было невдомек, с каким брезгливым видом он смотрит на мою одежду, на стакан с виски, на неприбранную постель. Пятна от дождя на его фетровой шляпе и кашемировом шарфе уже высохли, остались только две темные полосы на лацканах его плаща от «Берберри».

— А где наша милая дама? Мэм, не могли бы вы принести этому джентльмену чего-нибудь перекусить?

— Черт подери, Алекс! Только после субботы. План есть план.

— Конечно могу. А вы уверены, что сможете заставить его поесть, мистер Клементайн? У меня почему-то не получается.

— Если понадобится, я покормлю его с ложечки. Да, мэм, и кофе, пожалуйста. Полный кофейник.

Я снова потянулся за стаканом. Джи-Джи услужливо наполнил его.

— Благодарю.

— Не вздумай ему это давать, сынок! — одернул его Алекс. — Джереми, здесь все как двадцать пять лет назад. А на комоде — открытое письмо, датированное тысяча девятьсот шестьдесят первым годом. И «Нью-Йорк таймс» за тот же год на прикроватном столике.

— Алекс, ты поднимаешь много шума из ничего. Ты видел картины? Ну, что скажешь?

— Они прекрасны! — подал голос Джи-Джи. — Мне понравились все до одной.

— Алекс, а ты что думаешь? Почему ты молчишь?

— А что сказал тебе Райнголд? Что ты попадешь в тюрьму, если выставишь их? Или он просто хочет заработать на тебе денег?

— Вы ведь не собираетесь это сделать? — спросил Джи-Джи.

— Джереми, можешь прямо сейчас пойти и сделать себе харакири. Что за человек твой Райнголд? Возьми трубку и отыграй все назад!

— Джи-Джи, значит, она вам не звонила? Иначе вы сообщили бы мне прямо с порога.

— О да, Джереми. Я обязательно так и сделал бы. Но она в порядке. Она всегда звонит, когда ей плохо. И у телефона всегда кто-то есть.

— Кстати, о телефонах! — не выдержал Алекс. — Ты в курсе, что два дня назад позвонил Блэру Саквеллу в два ночи и выложил ему все как на духу?

— Если она появится, то в моем заведении она не останется одна, — сообщил Джи-Джи. — Ее будут ждать.

— Отнюдь не все, Алекс, — обратился я к своему другу. — Я только сказал, кто она и кто я, что она в бегах и что я ее обидел. Мне нет нужды выкладывать всю историю. Мне нет нужды утомлять кого-то разговорами. Алекс, но тайное всегда становится явным. Черт побери, Алекс, она существует, и у нее есть имя, и у нее есть прошлое, и эти картины написаны с нее, и я люблю ее.

— Да, — выдохнул Джи-Джи.

— Именно поэтому я и позвонил Сьюзен Джеремайя в Париж, а еще сделал звонок Олли Буну. Я позвонил даме, написавшей биографию Бонни. Я позвонил своим бывшим женам. А когда Бонни перестала подходить к телефону, я позвонил Марти из «Юнайтед театрикалз». Я позвонил своему издателю, своему постоянному агенту и своему агенту в Голливуде и рассказал обо всем, что происходит. Я позвонил своему знакомому скульптору Энди Блатки и своей соседке Шайле. И наконец позвонил всем друзьям-писателям, в том числе и работающим в газетах.

Я должен был излить душу, закончить последнюю работу, сделать подписи к картинам. Скоро меня здесь уже не будет.

— Уокер, позвонить Блэру Саквеллу — все равно что позвонить в «Си-би-эс ньюс», — сказал Алекс. — И что ты имел в виду, говоря о друзьях-писателях, работающих в газетах? В каких именно? Ты уверен, что способен сделать так, чтобы события не вышли из-под контроля?

— Да, насчет Блэра все так, — покачал головой Джи-Джи. — И он в бешенстве.

— Почему бы тебе, как Бонни, просто не взять пистолет, твою мать?! — заорал на меня Алекс.

— Вы бы только слышали высказывания Блэра в адрес Марти! — с отвращением, точно ребенок, впервые попробовавший морковь, произнес Джи-Джи. — Он называет его мерзкой статистической величиной, безобразной реальностью и ужасным фактом.

— Клементайн, повторяю еще раз для непонятливых. Я твердо намерен найти ее и ни перед чем не остановлюсь. Я верну ее, и мы будем вместе. Вот так-то. Если, конечно, она не натворила без меня глупостей.

— Блэр вбил себе в голову, что должен обязательно ее найти, — сообщил Джи-Джи. — У него совершенно безумная идея, что она должна рекламировать «Миднайт минк». Он заплатит ей сто кусков.

— Что, черт возьми, тебе сказал Морески? — поинтересовался Алекс. Он всем своим телом навис надо мной, волосы, закудрявившиеся от влажного воздуха, выбились из-под полей шляпы, глаза воинственно горели в полумраке. — А твои знакомые газетчики — настоящие друзья?

— Блэр еще никому и никогда не платил денег, — сказал Джи-Джи. — Он просто дарил норковое манто.

— И мне не важно, что сказал Марти. Я всего-навсего предупредил его как джентльмен джентльмена. Ситуация может выйти из-под контроля, — заявил я.

— Потрясающе! С таким же успехом ты мог бы предупреждать графа Дракулу, — усмехнулся Алекс.

— Я не из тех, кто будет держать Марти или кого бы то ни было за яйца. Но все ради нас с Белиндой. Марти должен понять, что для меня это как Святое причастие. Я никогда не использовал Белинду. Здесь Марти глубоко заблуждается.

— Надо же, ты используешь Белинду! — обиделся за меня Алекс. — Ради нее ты готов разрушить свою чертову жизнь и…

— Никто ничего не разрушает. Как ты не можешь понять?! Но в том-то и красота наших взаимоотношений, что в них нет ни одного прямого угла…

— Джереми, я прямо сейчас забираю тебя с собой в Калифорнию, — заявил Алекс. — Я позвоню этому типу Райнголду и договорюсь, чтобы картины доставили в какое-нибудь безопасное место. Например, в Берлин. Да, вполне безопасное место.

— Не может быть и речи! — отрезал я.

— Тогда давай поедем с тобой в Портофино. Совсем как в хорошие времена. Мы спокойно поговорим и решим твой вопрос. Может быть, и Джи-Джи согласится составить нам компанию.

— Спасибо за предложение, но в субботу я приступаю к работе. У меня в запасе всего две недели, чтобы закончить последнюю картину. Кстати, о доме в Портофино. Я ни на секунду не сомневаюсь, что проведу там свой медовый месяц.

— Вы это серьезно, насчет женитьбы? Как романтично, — вздохнул Джи-Джи.

— Когда она вернется, то непременно попрошу ее руки, — сказал я. — Мы можем уехать в штат Миссисипи и пожениться там, поскольку по их законам она уже достигла брачного возраста. И тогда никто ничего не сможет с нами сделать.

— Куда же запропастилась та женщина с едой? — спросил Алекс. — Джи-Джи, сынок, наполни ему ванну. Джереми, в доме ведь есть холодная и горячая вода? Твои когтистые лапы нуждаются в хорошей ванной.

— Я люблю ее. Такая любовь бывает только раз в жизни. Вот так она считает.

— Знаете, а я ведь могу дать вам письменное согласие. Мое имя значится в свидетельстве о рождении. Я знаю, где оно лежит.

— Воду сделай погорячее, — распорядился Алекс.

— Алекс, ничего не надо. Мама научила меня каждый день принимать на ночь ванну, что я обычно и делаю. И я никуда не собираюсь ехать, пока не вернется Райнголд и не займется отправкой картин. Решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Из ванной комнаты уже валил пар. Шум воды из-под крана заглушал барабанную дробь дождя.

— Интересно, как можно рассчитывать, что она выйдет за тебя замуж, после того как ты вытряс из нее душу? — спросил Алекс. — Думаешь, прессе понравится этот аспект — или, как ты говоришь, угол — ваших взаимоотношений? Тебе сорок пять, а ей шестнадцать!

— Ты не читал ее письма…

— Ну, похоже, ты пересказал мне его слово в слово…

— …она выйдет за меня. Знаю, что выйдет…

— Они ничего не смогут сделать, если она будет официально замужем, — произнес Джи-Джи.

— Джереми, ты не отвечаешь за свои действия. Тебя срочно надо остановить. В этой комнате есть кондиционер?! — требовательно спросил Алекс и начал закрывать французское окно.

— Не надо, Алекс, — жестом остановил его я. — Оставь окно открытым. Я попрошу мисс Энни устроить вас в гостевых спальнях. А теперь успокойся и дыши ровно.

Тут в комнату вошла мисс Энни с подносом, уставленным дымящимися тарелками с едой. Вкусно запахло гомбо.[23] В комнате внезапно стало совсем тихо. Дождь потихонечку стихал, только где-то вдали неожиданно сверкнула молния. И Джи-Джи, застывший на пороге ванной в клубах пара, напоминал призрак стопроцентного американского юноши. Господи, до чего же привлекательный молодой человек!

— Мистер Уокер, я дам вам чистую одежду, — сказала мисс Энни. Она выдвинула ящики комода, и в комнате запахло камфарой.

— Джереми, позвони Райнголду, — попросил меня присевший на краешек кровати Алекс. — Отмени все.

— Вам положить сахар в кофе? — поинтересовался Джи-Джи.

— Уокер, речь идет о тяжком уголовном преступлении, тюрьме, возможно, похищении человека, и даже о диффамации.

— Алекс, я плачу своему адвокату хорошие деньги за то, что он произносит эти красивые слова. А вот за бесплатно я их выслушивать не желаю.

— Вот именно так Марти и говорит, — заметил Джи-Джи. — Диффамация. А вы в курсе, что Блэр позвонил Олли и все ему рассказал?

— Я сам позвонил Олли и все ему рассказал, — хмыкнул я. — У меня авторские права на экранизацию «Багрового Марди-Гра». У «Юнайтед театрикалз» их нет и никогда не было.

— Не стоит обсуждать дела на нетрезвую голову, — засмеялся Джи-Джи. — Особенно с Олли.

— Они купили права на трансляцию, старина, — ухмыльнулся я. — Только трансляция. Что касается «Марди-Гра», Олли вполне может на меня рассчитывать.

— Брось, предоставь это дело агентам, — отмахнулся Алекс. — Ну-ка попробуй гомбо. Ну-как, нравится? Выпей горяченького кофейку. А теперь давай вставать. Кстати, а где твой адвокат?

— Уже встаю. И вообще ты ничего не понимаешь. Я ведь уже говорил: до субботы у меня по плану интермеццо. Словом, антракт для того, чтобы надраться. А что касается моего адвоката, то спасибо за беспокойство, но он в Сан-Франциско, где и проживает. И не вздумай приглашать его сюда!

— Олли сказал, что в «Сарди»[24] только и разговоров, что о Белинде, Марти, Бонни и вообще обо всей этой истории, — подал голос Джи-Джи.

— Господь всемогущий! — вытерев носовым платком вспотевший лоб, воскликнул Алекс.

— Я не говорил ничего компрометирующего о Бонни и Марти, — произнес я. — Даже Сьюзен Джеремайя ничего не сказал. Но черт бы их всех побрал, она, бедняжка, там совсем одна, а эти люди, с их детективами, и с их объективами, и с их треклятым давлением на нас, виноваты передо мной. Ну и хрен с ними, пусть им будет хуже!

— Джи-Джи, выключи воду в ванной. Джереми, все, больше никаких звонков!

— Я уже набрала ванну, — вступила в разговор мисс Энни. — Мистер Уокер, ешьте гомбо, ради бога. Я повесила чистую одежду для вас на дверь ванной.

— Алекс, после нашего последнего разговора я закончил два холста. А сейчас я дал зарок, что буду пить до субботы, а в субботу восстану из мертвых и все закончу.

— Джереми, не хочу тебя расстраивать, но должен сообщить тебе, что сегодня суббота, — мрачно произнес Алекс. — Суббота началась после двенадцати часов прошлой ночи.

— Господи помилуй! Не может быть!

— Все верно, мистер Уокер, — сказала мисс Энни.

— Да, так оно и есть, — кивнул Джи-Джи. — Сегодня суббота. Два часа дня.

— Прочь с дороги! Мне надо работать! — рявкнул я. — Мне надо привести себя в порядок! Мисс Энни, приготовьте, пожалуйста, нашим гостям их комнаты. Который час? Вы сказали, два часа?

Я вскочил с постели и тут же рухнул обратно. Комната поплыла перед глазами. Алекс поймал меня за плечо. А мисс Энни подхватила под руку. Я чувствовал, что еще немножко — и меня вырвет.

— Джи-Джи, похоже, нам придется задержаться, — пожал плечами Алекс. — Мэм, мне не хотелось бы вас затруднять. Я позвоню в отель «Пончатрейн», что неподалеку, и забронирую апартаменты. Джи-Джи, присоединитесь ко мне?

— О, с удовольствием, Алекс, — с готовностью отозвался Джи-Джи. — Джереми, не возражаете, если я задержусь на несколько дней? Пока вы не будете готовы. Договорились?

— Ради бога, — кивнул я. Мне удалось подняться, и я с трудом стоял, держась за ручку двери. Голова раскалывалась от адской боли. — Подождите, пока я не закончу с делами, и мы вместе отправимся на побережье. Можете составить мне компанию, пока я буду писать. Я зафрахтовал самолет, чтобы доставить картины обратно. Боже, надеюсь, самолет не разобьется! Это было бы просто ужасно.

— Не разобьется, если полетишь другим рейсом, — ухмыльнулся Алекс.

Мисс Энни уже расстегивала на мне рубашку. Из ванной приятно пахло мятой. Меня не только тошнило, мне казалось, я умираю.

Алекс многозначительно посмотрел на Джи-Джи и спросил:

— Джи-Джи, номер с одной спальней или с двумя?

— Как скажешь, Алекс, — расплылся в улыбке Джи-Джи. — Я плачу за еду, а ты — за номер. Джереми, обедать мы будем в ресторане «У Антуана», завтракать — «У Бреннана», а на ланч пойдем в «Двор двух сестер». Есть еще «Арно», «Манейл» и «К-Пол» и…

— Джентльмены, можете на меня рассчитывать, — улыбнулся я. (Вода в ванной была горячей, по-настоящему горячей.) — Когда вы вернетесь, чтобы выпить кофе с коньяком, я буду у себя в мастерской.

Мисс Энни уже собралась было расстегнуть мне штаны, но я вовремя ее остановил и стал осторожно подталкивать в сторону двери.

— Ну, по крайней мере, эта часть твоего тела работает хорошо, — подмигнул мне Алекс и, повернувшись к Джи-Джи, с улыбкой сказал: — Я беру все расходы на себя, сынок. Спасибо тебе. И позволь заметить, ты очень милый и воспитанный мальчик. Настоящий янки.

Статья появилась в «Сан-Франциско кроникл» за неделю до открытия выставки.

«Джереми Уокер — известный автор книг для детей и создатель популярного утреннего субботнего „Шоу с Шарлоттой“, — возможно, в самое ближайшее время шокирует сорокамиллионную аудиторию преданных ему читателей открытием персональной выставки, на которой будут демонстрироваться картины с изображением обнаженной юной девушки во всех ракурсах. Здесь вызывает удивление даже не кардинальный поворот мистера Уокера от иллюстраций в детских книгах к эротическому портрету, а те слухи, которые курсируют относительно его белокурой, голубоглазой натурщицы. Поговаривают, что она не кто иная, как дочь звезды сериала „Полет с шампанским“ Бонни — шестнадцатилетняя Белинда Бланшар, которая более года назад сбежала из родного дома стоимостью несколько миллионов долларов в Беверли-Хиллз».

Тему продолжила отдельная специальная статья:

«В каталоге, составленном самим Уокером, говорится, что Белинда вошла в его жизнь самым загадочным образом. Уокер только тогда понял, что она и есть сбежавшая дочь Бонни, когда картины были практически закончены. В результате между ними произошла размолвка, во время которой он больно обидел Белинду, о чем сильно сожалеет, и она навсегда ушла из его жизни. Выставка картин — дань восхищения Белинде, а также декларация „полного освобождения Уокера как художника“.

Сочтет ли публика его полотна непристойными? Цветные фотографии пять на семь, представленные в каталоге, не оставляют простора для воображения. Это предметно-изобразительное искусство в буквальном смысле слова. Никакая камера не способна столь полно раскрыть таланты девушки. Хотя уже через неделю, когда выставка откроется сразу в двух галереях на Фолсом-стрит, обновленных стараниями нью-йоркского арт-дилера Артура Райнголда, посетители смогут все увидеть сами и вынести собственное суждение».

Дэн был вне себя от бешенства. Какого черта я не позволил ему прямо сейчас нанять адвоката по уголовным делам?

Алекс воздел руки к небу в знак того, что сдается, и сказал:

— Давайте тогда, пока не поздно, сходим пообедать в «Трейдер Вик».

И только Джи-Джи, улыбаясь, пил кофе за кухонным столом, пока мы читали статью.

— Джереми, как только новость узнают телеграфные агентства, она непременно обо всем узнает и объявится, — сказал он.

— Может быть, да, а может быть, и нет, — ответил я.

Я представил себе, как она идет по заметенным снегом парижским улицам, не обращая никакого внимания на газетные стойки. Но сердце предательски забилось. Началось!

Примерно через час позвонил Райнголд. Газетчики буквально сводят его с ума в своем стремлении хоть краем глаза взглянуть на картины. Но никто не переступит порог галереи до тех пор, пока в воскресенье вечером, как и было запланировано, работы не оценят представители музейного сообщества. На склад уже доставили тысячу экземпляров каталога. Книжный магазин при Музее современного искусства только что сделал соответствующий заказ. Мы ведь собираемся продавать каталоги? Если да, то мне все же стоит пересмотреть свое решение и разрешить поставить цену на каталог.

— Благодаря этому мы сможем напечатать больше экземпляров, — уговаривал меня Райнголд. — Джереми, будь же благоразумным!

— Хорошо, — наконец сдался я. — Но ты продолжай рассылать их. Чем больше экземпляров уйдет, тем лучше.

К полудню до нас дошли новости, что лос-анджелесские газеты перепечатали историю, добавив к тому же материал о «замалчивании» «Конца игры». Меня даже назвали Рембрандтом в области иллюстраций детской книги, субботнее «Шоу с Шарлоттой» — оазисом в пустыне детского ТВ, а Белинду — «обворожительной», поскольку именно так охарактеризовал ее репортер, присутствовавший на показе «Конца игры» в Каннах. Еще одна статья была посвящена исключительно Марти, Бонни и решению «Юнайтед театрикалз» не пускать в прокат «Конец игры».

«Полный каталог выставки с иллюстрациями по объему можно сравнить с любой из детских книг Уокера, — писал автор тематической статьи в „Лос-Анджелес геральд икзэминер“. — И только тщательный сравнительный анализ с более ранними приключениями Шарлотты или Беттины может позволить понять всю непристойность картин Уокера. Белинда — типичная героиня Уокера, только полностью обнаженная. Интересно, одобряет ли Бонни такую эксплуатацию образа своей дочери и знает ли она о картинах, где изображена Белинда? И вообще, где сейчас Белинда?»

Тут снова зазвонил телефон и потом уже звонил не переставая. С часу дня до шести вечера я отвечал на вопросы репортеров. Да, я с ней жил, да, я отчаянно хочу ее найти, нет, Бонни и Марти больше ее не ищут. Да, я знаю, что картины могут запятнать мою репутацию, но я не мог их не писать. На сегодняшний день эти картины — мое самое значительное достижение. Нет, мои издатели отказались от комментариев. Нет, меня не волнует отрицательная реакция. Художник должен руководствоваться исключительно вдохновением. И это путь, который я для себя выбрал.

Дэн не выдержал и предоставил в мое распоряжение свою секретаршу Барбару, чтобы та отвечала на звонки.

Алексу, как я и предполагал, слегка наскучило жить в моем доме: его явно утомили моя стряпня и одна-единственная ванная в викторианском стиле. А потому он спросил, не буду ли я возражать против его переезда в «Клифт».

— Конечно же нет, Алекс. Поступай, как тебе будет удобно. Я не обижусь на тебя, если ты прямо сейчас уедешь из Сан-Франциско. Причем вместе с Джи-Джи.

— Даже не надейся, — проворчал Алекс. — Я буду в пяти минутах ходьбы от тебя и сразу прибегу, если понадоблюсь. Только ты уж, пожалуйста, звони и держи меня в курсе, а то по телефону к тебе теперь не пробиться.

Джи-Джи, как и Алекса, весьма беспокоило то, что до меня невозможно дозвониться. Телефон звонил без передышки до семи вечера. Операторам даже приходилось переключать мою линию для «срочных» разговоров.

— Я уезжаю с Алексом, — сказал Джи-Джи. — Позвоню в Нью-Йорк, оставлю им номер телефона своей комнаты в отеле, чтобы она могла позвонить мне, если ей не удастся связаться с тобой.

После обеда из Нью-Йорка позвонила моя бывшая жена Селия. Она была в истерике, так как полтора часа не могла до меня дозвониться. Ее потрясли заголовки газет типа: «Уокер западает на молоденьких поклонниц».

— Селия, я уже говорил тебе, что не соглашусь иллюстрировать еще одну детскую книжку даже под страхом смертной казни.

— Джереми, ты говоришь совсем как персонаж из пресловутой детской книжки. Что такого особенного в этой девочке, если ты так тащишься от нее?

— Селия, я с первого взгляда понял, что она девушка моей мечты.

Далласские газетчики поместили новость на первые полосы во вторник, уделив основное внимание Бонни — их землячке. Была помещена фотография пятилетней давности, где Бонни и Белинда запечатлены на пресс-конференции. Неужели трещина во взаимоотношениях матери и дочери могла так отдалить их друг от друга, что они не общались больше года?

«Что касается Уокера, который утверждает, что не только рисовал шестнадцатилетнюю красотку Белинду, но и жил с ней, здесь следует отметить, что его книги для детей можно найти буквально в каждой библиотеке нашего мегаполиса. Последняя встреча Уокера с читателями, состоявшаяся в 1982 году в Форт-Уорте, вызвала настоящий ажиотаж среди почитателей его таланта, которые в мгновение ока раскупили две тысячи экземпляров его книг».

Потом мне позвонили из Хьюстона, чтобы сообщить, что местные «Кроникл» и «Пост» не смогли обойти стороной столь злободневную тему, уделив основное внимание Сьюзен Джеремайя, которая заявила, что «видит все признаки намечающегося скандала техасского масштаба».

В газетах была помещена фотография Сьюзен в неизменной ковбойской шляпе.

«Целый год я пыталась связаться с ней, чтобы пригласить на роль в своем фильме, — рассказала Сьюзен журналисту из газеты, которая выходит в городе, находящемся далеко от Лос-Анджелеса. — Они уверяли меня, что она уехала учиться в Швейцарию. А оказывается, она все это время жила с Джереми в Сан-Франциско. Чертовски хорошо, что нашелся хоть один человек, способный позаботиться о ней».

Нет, Сьюзен не видела каталога, хотя постарается приехать в Сан-Франциско на открытие выставки. «Послушайте, ему нет необходимости доказывать целостность своего художественного восприятия. Зайдите в любой книжный магазин и откройте любую его книгу».

Потом приводились слова отца Сьюзен, который сказал, что гордится работой дочери как режиссера «Конца игры». Они хотели показать фильм на фестивале в Хьюстоне, но столкнулись с трудностями, причем весьма подозрительными. «Я имею в виду, что „Юнайтед театрикалз“ зарубила картину исключительно по личным мотивам. Я считаю, что мы имеем дело с эгоизмом и плохим характером, когда старомодная голливудская примадонна боится конкуренции со стороны инженю, которая к тому же является ее маленькой девочкой. Но здесь множество других сопутствующих вещей, которые ставят нас в тупик».

«Я вам больше скажу, — добавляет Сьюзен. — Как только мне удастся найти Белинду, я предложу ей ведущую роль в моей следующей кинокартине. Конечно, очень хорошо, что она вдохновила Джереми Уокера на восемнадцать полотен, но ее собственная карьера слишком уж долго оставалась в замороженном состоянии».

Джеремайя исполнила все свои обязательства в отношении «Юнайтед театрикалз». Ее новую картину «Постыдные желания» финансирует «Гэлакси пикчерз», причем фильму дадут зеленый свет во всех странах мира.

Хорошо, Сьюзен. Бери, пока дают, и беги не оглядываясь, солнышко. Пока все работало неплохо.

Ну а еще из «Нэшил инкуайрер» звонили парни с британским акцентом и очень удивились, когда я согласился с ними поговорить.

«Я люблю ее. Я поссорился с ней, так как не знал, через что ей пришлось пройти. Она дебютировала в прекрасном фильме, но его не пустили в прокат. Спросите у Сьюзен Джеремайя. А в Голливуде она пережила несчастную любовь. Она была в ужасном состоянии, когда убежала из дома. Она некоторое время жила в Нью-Йорке, но потом на ее след вышли частные детективы. Ей пришлось переехать в Сан-Франциско, где мы и встретились. И теперь для меня вопрос жизни и смерти найти ее. Она ведь сейчас неизвестно где и совсем одна».

Внештатные корреспонденты «Глоуб» и «Стар» пришли прямо ко мне домой. И действительно, когда я открыл на звонок дверь, то увидел на пороге группу людей. Не успел я шагнуть на крыльцо, как меня ослепили фотовспышки. Моя соседка Шейла разговаривала на тротуаре с каким-то человеком.

— Ты выбрал правильный путь! — крикнула мне она, помахав экземпляром каталога.

Репортеры тем временем попытались просочиться внутрь.

— В дом никого не пущу, — сказал я. — А теперь, что вы хотите узнать?

Мы еще разговаривали, когда появилась репортерша из журнала «Пипл». Ну прошу вас, позвольте мне войти, умоляла она. Дескать, тогда она сможет продать свою историю, а ей так нужны деньги. Но я твердо сказал: «Нет». Потом я заметил, что с балкона деревянного многоквартирного дома на углу какой-то парень снимает меня камерой с телеобъективом.

Джи-Джи позвонил из «Клифта» в одиннадцать тридцать.

— До вас невозможно дозвониться! — пожаловался он. — Разве Белинда сможет пробиться?

— Дэн решает проблему. Телефонная компания, возможно, задействует другую линию. Но поскольку шквал звонков только растет, сомневаюсь, что это сильно поможет.

— Мне звонили друзья из Бостона. Местные газеты уже подхватили новость. В «Вашингтон пост» тоже вышла статья.

— А Белинда так и не позвонила, — уныло произнес я.

— Терпение, Джереми, — отозвался Джи-Джи. — Кстати, к вам сейчас собирается Алекс, чтобы пропустить на ночь стаканчик.

— Кто ж идет спать после стаканчика на ночь?! Лично я собираюсь сидеть у телефона.

— Да, и я тоже.

В результате я все же заснул прямо на полу мастерской, предварительно включив автоответчик на полную громкость. В среду утром меня разбудил голос Джи-Джи, доносившийся из того самого автоответчика: «Джереми, просыпайся! „Ю-Эс-Эй тудей“ напечатала статью о тебе. И „Нью-Йорк таймс“ тоже. Таким образом, новость узнают в Европе. Думаю и „Геральд трибьюн“, там у них, уже печатает твою историю».

К полудню того же дня все местные радиостанции непрерывно передавали сообщения на мою тему. Нам звонили друзья из Аспена, Атланты и даже из Портленда, штат Мэн.

Потом пришел Дэн и принес экземпляр «Лос-Анджелес таймс». Марти Морески и Бонни выступили с заявлением о том, что в течение года не располагали никакой информацией о том, где находится и чем занимается Белинда.

«Бонни была просто шокирована, когда узнала об открытии столь экстравагантной выставки картин в Сан-Франциско. С помощью частных детективных агентств она неустанно разыскивала девочку со дня исчезновения последней. Единственной и исключительной заботой Бонни является благополучие ее дочери. Бонни находится на грани нервного срыва».

Часом позже кабельный новостной телеканал показал видеозапись того, как Бонни и Марти окружили репортеры у офиса их адвоката на бульваре Уилшир. И Марти, в своем сером костюме-тройке, тыкал пальцем в репортеров, ослепляя их блеском золотого браслета для часов.

— Речь ведь идет о ее дочери! Мы вдруг узнаем, что она жила с каким-то придурочным художником в Сан-Франциско! Как, по-вашему, она может себя чувствовать?

Затем на экране промелькнула Бонни, которая, опустив голову и спрятав глаза за темными очками, в сопровождении Марти торопливо входила в дверь здания.

Потом картинка сменилась, и я увидел, как с экрана на меня смотрит Шарлотта из субботнего шоу.

Когда я добрался до «Стэнфорд-корта», то сразу увидел Блэра Саквелла, который стоял в холле в окружении толпы репортеров. Они что-то лихорадочно строчили в своих блокнотах. Старомодные фотовспышки, казалось, вот-вот взорвутся.

Я даже ослеп на секунду. Потом заметил Джи-Джи, сидевшего рядом с Блэром. Джи-Джи в белой водолазке и коричневом бархатном блейзере выглядел ослепительно, но даже при росте шесть футов четыре дюйма до Блэра ему было далеко. Блэра невозможно было затмить. Белинда ничуть не преувеличивала, описывая Саквелла. Низенький — не больше пяти футов двух дюймов, — с жестким загорелым лицом, на котором выделялся большой нос и острые глазки за стеклами очков в роговой оправе, и седой шевелюрой, оставленной только на макушке. Он был одет в прекрасно сшитый костюм сплошь в серебряных блестках. Галстук тоже весь в блестках. А плащ, небрежно наброшенный на плечи, был подбит белой норкой. Блэр, совсем как Джордж Бёрнс,[27] попыхивал сигарой, прихлебывал виски со льдом и охотно вещал громким, рокочущим голосом, что он не может подтвердить связь Белинды с Марти, конечно, не может, ведь он же не любопытный, которому на днях прищемили нос в дверях, но их точно не мешало бы спросить, с чего это Бонни стреляла в своего мужа и почему после исчезновения Белинды никто не оповестил полицию Лос-Анджелеса.

Я был потрясен. Ну вот, началось! Но Господь свидетель, я не хотел всей этой грязи!

— Джереми! — воскликнула возникшая словно из-под земли Синтия Лоуренс из «Кроникл». — Белинда говорила тебе, будто между ней и Морески что-то было?

— Сто кусков, — ревел Блэр, — за вашу свадебную фотографию. Жених и невеста в продукции «Миднайт минк»!

Репортеры дружно захихикали. Смеялись как знакомые, так и незнакомые мне журналисты.

— Непременно, если, конечно, Белинда согласится, — улыбнулся я. — Свадьба в манто от «Миднайт минк». Чем плохо? Но тогда почему не двести кусков? Нас же будет двое!

— Когда два человека вступают в брак, — нацелив в мою сторону сигару, расхохотался Блэр, — они становятся одним целым.

Репортеры, с трудом сдерживая смех, продолжали засыпать нас вопросами.

— Так, значит, вы собираетесь жениться на Белинде?

— Скажите, а Бонни до сих пор сидит на транквилизаторах? — поинтересовалась Синтия.

— А мы почем знаем! — огрызнулся Джи-Джи.

Я заметил, что вопрос ему так же неприятен, как и мне. Похоже, Джи-Джи даже рассердился.

— Брось заливать! — вскочив с места и накинув на плечи плащ, воскликнул Блэр. — Не поленитесь спуститься в «Поло-лаундж» и послушайте, что говорят люди. Без транквилизаторов Бонни и двух слов связать не сможет.

— Вы женитесь на Белинде?

— Но это всего лишь грязные сплетни, — заметил Джи-Джи.

— Да, я хочу жениться на Белинде, — ответил я. — Мне давным-давно следовало так поступить.

Из-за фотовспышек я уже практически ничего не видел. Вопросы продолжали сыпаться градом, но отвечать не было сил.

— Давай выбираться отсюда, — шепнул мне на ухо Джи-Джи. — Белинде такое вряд ли понравилось бы. Блэр совсем спятил.

— Джереми, вы довольны тем, как приняли ваши картины? Вы сами-то присутствовали на закрытом показе?

Блэр схватил меня за руку. И откуда у такого крошечного человечка столько сил!

— Как долго продолжалась любовная связь Белинды с Марти?

— В Голливуде они были как два попугайчика-неразлучника, — ухмыльнулся Блэр. — Я точно знаю. Можете спросить у Марти.

— Скажите, Джи-Джи, а это правда, что Бонни с Марти уничтожили ваш бизнес?

— Можете мне поверить, никто не покушался на мой бизнес. Просто-напросто я решил покинуть Нью-Йорк.

— Не слушайте эту хренотень, — вмешался Блэр. — Они ославили его на весь город.

— Джи-Джи, вы собираетесь предъявлять им иск?

— Я не предъявляю людям исков. Блэр, пожалуйста…

— Да расскажи ты им наконец, что случилось, черт побери! — взорвался Блэр.

Он взял нас с Джи-Джи под руки и начал прокладывать дорогу через холл. Ситуация была настолько нелепой, что я с трудом сдерживал смех. Репортеры не отставали от нас ни на шаг. Они были точно мотыльки, летящие на свет.

— Слухи о моем салоне поползли после бегства Белинды, — выдавил из себя Джи-Джи. — Но к тому времени, когда я ликвидировал свой бизнес, ситуация уже была под контролем. И могу сказать, что мне удалось выручить очень неплохие деньги.

— Они выжили тебя из Нью-Йорка! — не выдержал Блэр.

— И что это были за слухи?

— А вы знали, что Белинда живет с Джереми Уокером?

— Я знал, что они друзья, что он прекрасно к ней относится и она ему позирует. Да, я знал.

— Джереми, Белинда когда-нибудь рассказывала вам, что путалась с Марти? — задала вопрос в лоб Синтия.

— Послушайте, — начал я, — самое важное — завтрашнее открытие выставки. Именно этого мы и хотели с Белиндой. И я надеюсь, что, где бы она сейчас ни была, она все узнает. Они запретили показ фильма, в котором она снималась, но никто не может запретить мне выставить картины, на которых она изображена.

Наконец с большим трудом мы добрались до лифта. Джи-Джи втолкнул нас с Блэром внутрь и преградил путь репортерам.

— Ха-ха! — радостно потирая руки и раскуривая сигару, воскликнул Блэр.

— Ты слишком много болтаешь. Мне кажется, ты уже ходов не пишешь. Истинная правда, — с обеспокоенным видом, но беззлобно сказал Джи-Джи.

— Вот-вот, то же самое мне говорила моя тетя Маргарет, когда я выкупил ее маленькую меховую фабрику и разместил ту потрясающую рекламу с Бонни ни больше ни меньше как на развороте «Вога». Так что не дрейфь, Уокер! Я собираюсь распять эту голливудскую шоблу, послать подальше эту их жуткую статистику и эти их ужасные факты.

Когда двери лифта открылись, то мы обнаружили, что в коридоре нас уже поджидают репортеры.

— А ну, парни, выметайтесь отсюда! — прикрикнул на них Блэр. — Или я вызову службу безопасности. — Со своей дымящейся сигарой он был похож на паровозик, который тащил нас с Джи-Джи за собой.

— Джереми, а это правда, что все это время семья Белинды знала, что она живет с вами? И что Бонни лично приезжала к вам?

Что? Я случайно не ослышался? Я повернулся лицом к репортерам, пытаясь осмыслить вопрос. О визите Бонни я никому не рассказывал, за исключением самых близких: Джи-Джи, Алекса и Сьюзен, но они никогда в жизни не стали бы делиться подобной информацией с журналистами.

Репортер, задавший мне сакраментальный вопрос, был молодым человеком неопределенной внешности в ветровке и джинсах, в руках он держал блокнот для стенографирования и ручку, на поясе у него болтался портативный диктофон. Он сверлил меня глазами и не мог не увидеть, как кровь бросилась мне в лицо.

— Скажите, это правда, что вы встречались с Бонни в «Хайятт ридженси» здесь, в Сан-Франциско? — не отставал он от меня.

— Будьте добры, оставьте нас, пожалуйста, одних, — обратился к присутствующим Джи-Джи.

— Это что, действительно правда? — уставился на меня Блэр.

— Вы только послушайте! — воскликнул репортер, преградивший мне дорогу и что-то лихорадочно стенографировавший. Я заметил, что диктофон у него был включен.

Мы немедленно оказались в центре устремленных на нас вопрошающих взглядов.

— У меня имеется информация от водителя лимузина. Водитель утверждает, что десятого сентября привез Бонни и Белинду к вашему дому. После того как Белинда вышла, Бонни три часа ждала вас в машине, припаркованной на Семнадцатой улице. Когда вы вышли из дому, она вас подобрала и…

— Без комментариев, — сказал я. — Блэр, у вас есть ключ от этой чертовой двери?

— Выходит, она знала, что вы живете с Белиндой?

— Бонни знала, где скрывалась Белидда!

— Какого черта! Почему это без комментариев?! — заорал Блэр. — Ответь на его вопрос. Скажи ему. Так что, Бонни была в курсе?

— А Бонни знала о картинах?

— Блэр, открой, пожалуйста, дверь, — вмешался Джи-Джи. Он вырвал ключ из рук Блэра и открыл наконец замок.

Я вошел в комнату вслед за Блэром, и Джи-Джи поспешно захлопнул дверь. Он выглядел измученным, и, по правде говоря, я чувствовал себя не лучше. А вот Блэр был полон жизни.

Он скинул, не глядя, свой плащ на норке, притопнул ногой и довольно потер руки, стиснув зубами сигару.

— Ага, чудненько! А ты не говорил мне, что она приезжала сюда! Так на чьей ты стороне, Рембрандт?

— Блэр, если будешь продолжать в том же духе, они подадут на тебя в суд, — сказал Джи-Джи. — Они разорят тебя, причем сделают это так же, как, по твоим рассказам, разорили меня!

— Но они ведь действительно тебя разорили. Так какого хрена ты споришь!

— Вовсе нет, — ответил Джи-Джи. Он даже покраснел от возмущения, но так и не повысил голоса. — Я здесь потому, что сам так хочу. Нью-Йорк остался в прошлом. Я уехал, поскольку навсегда покончил с Нью-Йорком. Правда, плохо, что Белинда об этом не знает. Она может решить, что мне пришлось покинуть Нью-Йорк из-за нее. Блэр, но если ты не перестанешь болтать, они до тебя доберутся.

— Пусть только попробуют! Все мои сбережения в швейцарских франках. Они не получат ни цента. Я могу продавать меха, сидя в Люксембурге, точно так же, как если бы находился в Большом яблоке. Мне семьдесят два. У меня рак. И я вдовец. Что они могут мне сделать?

— Ты и сам прекрасно знаешь, что не можешь жить нигде, кроме Нью-Йорка, — увещевал Блэра Джи-Джи. — И у тебя вот уже десять лет как ремиссия. Блэр, ради всего святого, сбавь обороты!

— Послушай, Джи-Джи, — сказал я. — Ситуация вышла из-под контроля. Если они прижмут к ногтю водителя лимузина…

— Вот то-то и оно! — воскликнул Блэр.

Он подбежал к телефону, набрал одну-единственную цифру и громогласно потребовал, чтобы немедленно очистили от репортеров холл перед его номером.

Затем он пулей проскочил мимо меня в ванную комнату, заглянул в душевую кабину и вернулся к нам.

— Проверь под кроватью, зайчишка-трусишка! — обратился он к Джи-Джи.

— Под кроватью никого нет, — невозмутимо ответил Джи-Джи. — Опять ты со своими театральными эффектами!

— Разве? — хмыкнул Блэр и, встав на четвереньки, приподнял покрывало. Убедившись, что под кроватью никого нет, он поднялся и повернулся ко мне: — А теперь расскажи о твоей встрече с Бонни. Что ей известно?

— Блэр, я не собираюсь развязывать войну компроматов. Я сказал все, что счел необходимым сказать.

— Ну и характер! — искренне восхитился Блэр. — А тебе никогда не говорили, что все великие художники — еще те хренососы? Взять хотя бы Караваджо. Вот же был сукин сын! А Гоген? Просто хрен моржовый, уж поверьте, самый настоящий хрен моржовый!

— Блэр, ты так орешь, что тебя даже в холле слышно, — заметил Джи-Джи.

— Очень на это надеюсь! — повернувшись лицом к двери, закричал Блэр. — Ладно, оставим на время Бонни. А что ты сделал с письмом Белинды? С тем самым, в котором она рассказала всю правду.

— Оно в банковской ячейке в Новом Орлеане. А ключ — в другой ячейке.

— А те фотографии, что ты с ними сделал? — спросил Блэр.

— Сжег все до единой. По настоятельному совету своего адвоката.

Господи, как мучительно было жечь фотографии! Но я знал, что рано или поздно мне придется это сделать. Если снимки попадут в руки полиции, о них пронюхает пресса, и тогда при наличии фотографий дело примет крайне неприятный оборот. Картины — все же нечто другое.

— А вы уверены, что ни одной не осталось? — поинтересовался Блэр.

— Да. То, что не сгорело, отправилось прямиком в мусорный бак. Даже федералы не смогут наложить на них лапу.

Джи-Джи горько усмехнулся и покачал головой. Он помогал мне сжигать и уничтожать фотографии, и ему это было так же тяжело, как и мне.

— Не куксись, сынок! — обратился к Джи-Джи Блэр. — А тебе разве не говорили, что вывозить несовершеннолетних за пределы штата в нарушение закона — уголовное преступление?

— Блэр, ты просто сумасшедший, — устало вздохнул Джи-Джи.

— Вовсе нет. Послушай меня, Рембрандт, я на твоей стороне. Но ты правильно сделал, что все спалил. Слышал когда-нибудь о брате Бонни Дэриле? Ты оглянуться не успеешь, как он будет у тебя на хвосте! А в «Юнайтед театрикалз» уже поступают звонки представителей Общества за моральный образ жизни.

— А вы точно знаете?

— Марти сам мне это сказал! В перерыве между цыганскими проклятиями и бандитскими угрозами. Они обзванивают связанные с ними радиостанции по всему Библейскому поясу.[28] Что за бред они там несут насчет того, что Бонни сама разрешила дочери сбежать? Иди-ка ты лучше домой и постарайся сделать так, чтобы не осталось никаких доказательств, что вас с ней связывает нечто большее, чем просто искусство и те розовые сопли, которые ты размазал по каталогам к выставке.

— Я уже все сделал. Но думаю, Джи-Джи прав. Вы слишком неосторожно себя ведете.

— О, ты такой душка. Истинная правда. — Блэр сунул руки в карманы и, зажав сигару в зубах, начал мерить шагами комнату. Затем он выплюнул сигару и сказал: — Но позволь мне кое-что тебе сказать. Я люблю эту девочку. И нечего так на меня смотреть, и, будь добр, попридержи язык. Ты ведь думаешь, я ненавижу Бонни, потому что она меня кинула. Ты, конечно, прав, но ненавидеть Бонни — все равно что ненавидеть плохую погоду. Я люблю эту маленькую девочку. Она выросла на моих глазах. Я качал ее на руках, когда она была совсем крошкой. Она милая и добрая, совсем как ее папочка, и всегда такой была. И никакая грязь не могла к ней прилипнуть. Я тебе больше скажу. И у меня были в жизни такие периоды, когда я сталкивался исключительно с мерзостью. Это бизнес, вранье на каждом шагу — словом, грязь и еще раз грязь. И знаешь, что я тогда делал?! Я поднимал трубку и звонил ей. Да-да, Белинде. Даже еще совсем крошкой она была личностью. Настоящей личностью. Во время вечеринок на Сент-Эспри мы уезжали вместе, она и я, и катались на ее чертовом мотоцикле. А еще разговаривали. Эти паразиты ее поимели. Что было почти неизбежно. Кто-то должен был за ней присматривать!

Блэр сделал глубокую затяжку, выпустил дым в комнату, а потом тяжело опустился в кресло возле окна, положив ноги в серебристых теннисных туфлях на бархатное сиденье кресла напротив, и погрузился в свои невеселые мысли.

Я ничего не сказал. На меня снова мутной волной нахлынула тоска, мучительная тоска, совсем как давеча на кухне моего дома и в коттедже в Кармеле. Господи, как же мне ее не хватало! И я страшно боялся за нее. Выставка имела триумфальный успех. Да, триумфальный, поскольку именно такой эпитет употребил осторожнейший из людей. Но где она? Почему она не здесь, чтобы разделить со мной успех.

Блэр наблюдал за мной сквозь клубы ароматного дыма.

— Ну а теперь, может, все же расскажешь, что произошло, когда Бонни заявилась сюда? — требовательно спросил он. — Так расскажешь мне все грязные подробности или нет?

Неожиданно раздался громкий стук в дверь. Затем еще и еще, словно за дверью стоял не один человек, а несколько.

— Нет, Джереми, — покачал головой Джи-Джи. — Не надо.

Я заглянул ему в глаза и снова увидел Белинду. А еще я увидел милого мальчика-переростка, который всегда говорил все, что думал.

Стук в дверь стал настойчивее. Но Блэр не обратил на него ни малейшего внимания. Он по-прежнему смотрел на меня в упор.

— Блэр, неужели вы не понимаете?! Все в прошлом. И мне больше нечего добавить. Я никому ничего не скажу. И надеюсь, что вы тоже.

— Джи-Джи, открой наконец эту сраную дверь, черт бы их всех побрал! — воскликнул Блэр.

Репортеры, столпившиеся в холле, размахивали утренними газетами. У них были свежие номера «Мира за неделю», утренние выпуски «Лос-Анджелес таймс» и нью-йоркского таблоида «Ньюс бюллетин».

— Вы видели последние статьи?

— Какие вы можете дать комментарии?

— Ну что, Рембрандт, похоже, ты получил первый укол.

Все утро напролет, пока очередь перед галереей на Фолсом-стрит, растянувшаяся на два квартала, становилась все больше, на меня, как из рога изобилия, сыпались новости — по радио и телевидению, в виде телеграмм на дверном пороге и звонков от Джи-Джи и Алекса по только что установленной частной линии.

Мне предоставили еще три дополнительные линии, но теперь моя история попала в руки таблоидов, и ситуация вышла из-под контроля. Она стала даже еще хуже, чем когда я получал звонки с угрозами аж из Новой Шотландии.[29] Барбара — секретарша Дэна — теперь проводила в моем доме, так сказать, полный рабочий день, как автомат отвечая на звонки.

Началось. Скандал разрастался, как снежный ком. Сиделки, парамедики, шофер, которого Марти, кстати, уже успел уволить, двое моих соседей, видевших меня с Белиндой, с удовольствием продавали свои истории. Кинокритики раскопали запылившиеся записи о показе в Каннах «Конца игры». Телевизионщики и радиожурналисты, конечно, опасались пользоваться лексиконом из арсенала желтой прессы, но с каждым днем медийные агентства все более уверенно ссылались друг на друга. Новости о пожарах, наводнениях, политических событиях, естественно, никуда не делись, но мы стали сенсацией дня.

В утренних новостях показали репортаж из Лос-Анджелеса, где руководители «Юнайтед театрикалз» утверждали, что абсолютно не в курсе так называемого исчезновения Белинды — дочери Бонни, — как и проблем с прокатом «Конца игры».

Демонстрация «Полета с шампанским» начнется на этой неделе, как и запланировано, сказал представитель телекомпании. У них нет комментариев по поводу того, что их партнеры в южных штатах отказались от показа сериала.

Время от времени на экране появлялись наиболее «скромные» фрагменты картин: головка Белинды в вуали для Святого причастия, Белинда в боевой раскраске панка, на карусельной лошадке. Танцующая Белинда с девчоночьими косичками.

Телевизионщики атаковали машину дяди Дэрила, отъезжавшую от отеля «Беверли-Хиллз». Дэрил заявил через открытое окно буквально следующее: «Я могу сказать прямо сейчас, что, Господь свидетель, моя сестра Бонни не знала о том, что ее дочь живет с тем мужчиной в Сан-Франциско. И я не понимаю, почему выставку до сих пор не закрыли».

В свежем номере «Кроникла» была помещена сделанная в холле «Стэнфорд-корта» фотография Джи-Джи, Блэра и меня с такой подписью: «ЗНАЛА ЛИ БОННИ О РИСУНКАХ УОКЕРА?» Двое ребят из Хейта утверждали, что знают Белинду. Они охарактеризовали ее как «отвязную, безбашенную, забавную и очень душевную» и сказали, что она не появлялась на улице начиная с июня.

Когда в дневных новостях на пятом канале в прямом эфире показали мой дом, я встал, подошел к выходящему на улицу окну и увидел нацеленные на меня объективы видеокамер. Когда я вернулся на кухню, то по телевизору показывали уже отель «Клифт» в центре города, а репортер рассказывал о закрытии салона Джи-Джи.

Я переключился на другой канал. Прямой эфир из Лос-Анджелеса, и снова хорошо узнаваемое лицо Марти Морески. Щурясь от лучей яркого калифорнийского солнца, он что-то вещал репортерам, окружившим его на автомобильной парковке.

Я прибавил звук. Кто-то упорно звонил в дверь, и этот звон заглушал телевизор.

«Послушайте, вы ждете моих комментариев, — произнес Марти голосом с неистребимым налетом нью-йоркских улиц. — Так вот. Я тоже хочу знать, где она. Именно это я и хочу знать. И что мы имеем? А имеем мы восемнадцать картин, на которых она в голом виде. И расходятся эти картины по полмиллиона, как раз плюнуть, но где же сама Белинда? И не надо мне ничего говорить — послушайте, что я вам скажу! — Марти сложил пальцы пистолетом и направил на репортера. — Наши детективы прочесали всю страну, чтобы найти ее. Мы прямо-таки умирали от беспокойства. Бонни и понятия не имела, где ее дочь. И вот нате вам, какой-то клоун из Сан-Франциско говорит, что она с ним жила. И она согласилась на эти картины. Черта с два!»

— Я знал, что он выберет именно такую тактику, — произнес вошедший на кухню Дэн.

Дэн был небрит, рубашка мятая и грязная. Мы оба спали не раздеваясь, поскольку изнемогали от непрерывного прослушивания автоответчика и радио. Но Дэн уже успел отойти и больше на меня не сердился. Он сосредоточился на разработке стратегии.

«…пусть выйдет прямо сюда и открыто скажет, что она пропала! — вопил Марти. — А может, ее похитил какой-нибудь ушлый парень? И вот что получается. Этот всемирно известный детский писатель был занят исключительно тем, что рисовал каждую деталь ее анатомии! Думаете, он не знал, кто она такая?»

— Надо же, какой скользкий тип! Действительно скользкий, — заметил Дэн.

— Это открытый вызов, — сказал я. — Они меня предупреждали с самого начала.

Марти уже успел сесть в машину и поднял стекло. Лимузин с трудом пробился через толпу репортеров, тянущих к нему руки с серебристыми микрофонами.

Я снова взялся за пульт телевизора. Ведущая четвертого канала говорила: «…в полицейском управлении Лос-Анджелеса утверждают, что к ним не поступало заявления об исчезновении пятнадцатилетней Белинды Бланшар. Кстати сказать, Белинде сейчас уже семнадцать, но местонахождение девочки до сих пор не установлено. Ее отец, всемирно известный парикмахер-стилист Джордж Галлахер, сегодня утром подтвердил, что не знает, где его дочь, и готов искать ее».

Звонок входной двери теперь трезвонил не переставая. Затем трели звонка сменились глухим стуком.

— Не хочешь открыть? — поинтересовался Дэн.

— А вдруг это она? — спросил я.

Я осторожно отодвинул кружевную занавеску. На крыльце сгрудились репортеры, за ними с камерой наготове стоял телеоператор.

Я открыл входную дверь. Синтия Лоуренс держала в руках открытый номер «Тайм», попавший на журнальные стойки меньше часа назад. Синтию интересовало, видел ли я статью.

Я взял у нее журнал, хотя читать сейчас был просто не способен. На меня со всех сторон посыпались вопросы от стоящих на ступеньках и подъездной дорожке репортеров. Я огляделся по сторонам. Через дорогу от дома толпились зеваки, на углу околачивалась группа подростков, на балконе многоквартирного дома напротив — какие-то люди. Возле телефонной будки у бакалейной лавки прохаживались двое мужчин в костюмах. Копы? Возможно.

«Нет, она мне не звонила», — ответил я на вопрос, который едва расслышал. «Понятия не имею, где она», — сказал я другому репортеру. «Да, она была бы довольна. Я могу со всей ответственностью заявить, что она одобряла мои картины и они ей нравились».

И с этими словами я закрыл дверь. Синтия обойдется. Купит себе другой журнал. И, уже не обращая внимания на звонки и стук в дверь, я углубился в чтение журнала. Они поместили цветные фотографии всех картин «Белинда на карусельной лошадке» и еще одну, которую я в душе любил больше других, под названием «Белинда, любовь моя», где Белинда в летнем костюме стоит спиной к реке.

«Зачем надо было этому человеку, который широко известен миллионам читателям, рисковать своей репутацией уважаемого и обожаемого детского писателя ради подобной выставки? — вопрошал автор статьи. — Все это так же неприятно, как и откровенный эротизм картин, представление о которых можно получить на основании цветных фотографий пять на семь в хорошо и дорого изданном каталоге. Это рассказ о постепенно развивающемся безумии, когда на наших глазах Белинда становится объектом все более причудливых фантазий художника: „Белинда с куклами“, „Портрет наездницы“, „Белинда на карусельной лошадке“, пока в конце концов не превращается в обворожительную женщину — „Белинда в постели моей матери“, — и все для того, чтобы стать объектом неслыханного насилия, сцена которого очень точно передана автором на одной из картин серии „Художник и натурщица“, где художник с неоправданной жестокостью так сильно бьет по лицу свою музу, что та отлетает к стене, причем к стене с отвалившимися обоями в пятнах плесени. И здесь мы имеем дело не с попыткой публичного самоубийства уважаемого детского писателя, не с возданием должного красоте молодой женщины, нет, скорее перед нами персонифицированная хроника страстной и, возможно, трагической любви. Но если учесть, что картины эти писались с Белинды Бланшар, сбежавшей из дома девочки-подростка, а также то, что она опять исчезла, можно вполне понять причину слухов, что картины скорее относятся к компетенции представителей закона, нежели искусствоведов и критиков».

Я с отвращением захлопнул журнал. Дэн спешил по коридору с чашкой горячего кофе в руках.

— Звонил Райнголд. Он сказал, что выставку осмотрели четверо парней из управления полиции Сан-Франциско.

— С чего Райнголд взял, что они из полиции? Не думаю, что они показали ему свои значки.

— Именно это они и сделали. Им не хотелось стоять вместе со всеми остальными в очереди.

— Вот дерьмо! Срань господня!

— Не стесняйся! Можешь повторить еще раз. Я уже позвонил адвокату по уголовным делам. Его зовут Дэвид Александер, и он будет здесь через два часа. И я не желаю ничего слышать!

Я пожал плечами и протянул Дэну журнал.

— Скажи, там действительно это написано или я чего-то не понял?

Я подошел к телефону и по частной линии позвонил Алексу:

— Я хочу, чтобы ты уехал прямо сейчас. Возвращайся в Лос-Анджелес. История начинает принимать самый неприятный оборот.

— Черта с два! — ответил он. — Я только что говорил с девчушкой из «Энтертейнмент тунайт». Я сообщил, что знаю тебя с тех пор, как ты был еще ребенком. Послушай, мы с Джорджем придем часов в шесть и принесем тебе чего-нибудь на ужин. Даже не думай улизнуть. Если так будет продолжаться и дальше, они вконец испортят тебе желудок. Кстати, Джи-Джи сейчас в холле. Общается с ними. Сегодня утром прибыл лично один из адвокатов Марти, но хочу кое-что сказать тебе о Джи-Джи. Он милый, но вовсе не бессловесный. Отнюдь нет. Он обошел того парня так легко, словно пушинка на ветру. Ты еще не видел такого умения увиливать. Эй, а теперь держись крепче! Ладно, тот чудесный мальчик, что приносит мне сигареты и всякие вещи, говорит, будто, как ему кажется, те парни, которые беседуют с Джи-Джи, на самом деле полицейские в штатском. Мой адвокат уже летит из Лос-Анджелеса, чтобы протянуть Джи-Джи руку помощи.

Не успел я положить трубку, как телефон снова зазвонил. Дэн снял трубку, и я минут десять слушал, как он что-то бормочет.

В дверь опять позвонили. Я снова занял сторожевой пост за кружевной занавеской. Возле дома ошивались ребятишки: жившие по соседству подростки, которых я часто встречал у углового магазина, или в Кастро, или на Маркет-стрит. А еще парочка панков из тех, что вечно торчат в кафе «Флора» в квартале отсюда. Один был с розовыми волосами, а другой — с ирокезом на голове. Но Белинды среди них, естественно, не было.

Проходившая мимо соседка Шейла, заметив меня в окне, приветливо помахала рукой. Шейла явно хотела незаметно пройти к себе, но ее тут же окружили любопытные. Она пожала плечами и попятилась, но ее едва не столкнули с тротуара. Тогда Шейла развернулась и рванула в сторону Кастро-стрит.

Нетрудно представить, что будет с Белиндой, если она вдруг решит вернуться.

Я прошел на кухню. Дэн только что закончил разговаривать по телефону.

— Послушай, дядя Дэрил лично звонил в офис окружного прокурора, — сообщил мне Дэн. — С тобой хотят пообщаться в полицейском управлении Сан-Франциско. Я хочу придержать их до того, как Александер сможет подключиться к делу. Дядя Дэрил уже сел на самолет из Лос-Анджелеса, а Бонни срочно госпитализировали.

— Я в любое время готов с ними побеседовать, — ответил я. — Дэн, мне не нужен адвокат по уголовным делам. Я тебе уже говорил.

— Извини, но протест отклоняется, — решительно произнес Дэн. — Когда приедет Александер, мы произведем рекогносцировку.

Я прошел к задней двери и дальше в гараж, сел в машину и, прежде чем толпа перед домом поняла, что к чему, уже мчался по Семнадцатой улице в сторону Санчес.

Когда я добрался до «Клифта», полиция уже уехала. Я нашел Джи-Джи в его номере. Джи-Джи сидел на кровати, уперев локти в колени.

Он казался таким же усталым и озадаченным, как и я прошлой ночью. Алекс, облаченный в роскошный атласный халат, тут же налил нам выпить и заказал ланч в номер.

— Я так себе представляю положение дел, — начал Джи-Джи, взял предложенный Алексом бокал вина и продолжил: — Я ведь не клялся на Библии, а потому не обязан был говорить правду, и только правду. Я сообщил им лишь часть правды, если вы понимаете, о чем я. Сообщил им о том, что Белинда приехала ко мне в Нью-Йорк и пряталась на Файер-Айленд, пожаловался на подлое поведение людей из Голливуда, но не стал делиться с полицейскими тем, что она мне говорила. Я сказал, что она уехала в Сан-Франциско, потом позвонила мне оттуда, чтобы сообщить, что она у вас, что ей нравятся ваши картины и что она счастлива. Но, Джереми, меня весьма беспокоит одно обстоятельство. Они непрерывно спрашивали меня, когда она последний раз со мной связывалась, и без конца повторяли: «А вы уверены, что тот звонок из Нового Орлеана был последним?» Словом, у них навязчивая идея насчет Белинды. Как вы считаете, могут ли они располагать информацией о ее местопребывании, которой у нас нет?

Когда я вернулся домой, толпа на улице стала еще больше. И я вынужден был пробираться через дверь в гараж. Но несколько репортеров все же просочились за мной. Мне пришлось вывести их из гаража на улицу и войти в дом уже через парадную дверь, поскольку иначе они, как тараканы, расползлись бы по заднему двору.

— Джереми, правда, что вы нашли Белинду в притоне для хиппи? — выкрикнул кто-то.

— И вы действительно сказали полицейскому, будто вы ее отец? — спросил другой репортер.

— Эй, Джереми, а сам-то ты видел «Конец игры»? — поинтересовался третий.

Я захлопнул входную дверь.

По коридору мне навстречу торопливо шел Дэн. Он побрился и помылся, но выражение его лица мне не понравилось.

— Полиция уже начала здорово на нас давить, — сообщил мне Дэн. — Александер как может тянет время, но рано или поздно тебе придется с ними пообщаться, а потому, по его мнению, тебе лучше явиться добровольно.

У меня в голове вдруг промелькнула шальная мысль. Интересно, а в тюрьме можно писать картины? Глупость какая-то. Как, черт возьми, оказавшись в тюрьме, я смогу ее защитить?! Нет, надеюсь, до этого не дойдет!

Я прошел в кабинет в задней части дома, и Барбара протянула мне кипу телеграмм. Перед ней их лежала целая гора, и они продолжали приходить практически безостановочно. Автоответчик был включен на минимальную громкость. Мне показалось, я услышал чей-то злобный шепот: «Извращенец поганый».

Я развернул первую телеграмму:

— Прекрасно — прошептал я. — Значит, она делает дополнительные копии фильма. Когда пришла телеграмма?

— Возможно, еще вчера, — ответила Барбара. — Здесь таких не меньше пятидесяти. А еще двадцать принесли сегодня утром. Я сортирую их так быстро, как могу.

— Ну, на сегодняшний день это для нас лучший способ общения. Так что пусть автоответчик работает себе на здоровье, а вы пока займитесь телеграммами.

— Позвони по номеру, с которого отправлена телеграмма. Номер лос-анджелесский. Посмотрим, вдруг мы сможем поймать Джеремайя позже, — произнес Дэн.

— У меня для вас еще новости, — сказала Барбара. — От Райнголда. Он приезжал сюда в ваше отсутствие. Миллионер из Форт-Уорта Джо Тревис Бакнер рвет и мечет из-за того, что музеи имеют первое право выбора. Он хочет две картины прямо сейчас. Но Далласский музей уже сделал солидное и недвусмысленное предложение: пятьсот тысяч долларов за «Белинду с куклами». Райнголд попросил две недели для рассмотрения предложения. И да, тот другой парень… кажется, граф Солоски. Граф Солоски — так вроде. Ну, в любом случае он из Вены. Словом, он купил четыре картины и уже заплатил. Хотите знать, какая сумма набегает? Райнголд, похоже, считает, что этот Солоски не менее важный покупатель, чем музеи. Просто потрясающе. Правда?

Барбара выжидательно посмотрела на меня. И я прекрасно знал, что должен был что-то сказать, хотя бы из элементарной вежливости, так как она, милая, трудилась ради меня не покладая рук и очень устала. Но я промолчал, поскольку у меня действительно не было сил говорить.

Я пошел на кухню и рухнул на свой любимый стул.

Итак, граф Солоски подписал чек. Райнголд обхаживал графа целых тридцать лет, не меньше, считая его коллекционером произведений искусства номер один в мире. А потому Солоски имел приоритет даже по сравнению с музеями. Действительно, «просто потрясающе», ничего не скажешь! По крайней мере, для того парня, каким я был шесть месяцев назад, в тот знаменательный день, когда встретил ее на приеме Ассоциации книготорговых организаций, того парня, который сказал: «Если я не брошусь с обрыва, то так никогда никем и не стану».

Другой человек вряд ли сможет сфокусироваться на моих переживаниях. Я и сам-то вряд ли на это способен. Я смотрел на происходящее будто со стороны, как на пейзаж, написанный импрессионистом: цвет, линии, симметрия расплывчаты и скорее относятся к категории воздушного, чем земного.

— Ты знаешь, что это не сработает, — услышал я голос Дэна.

Полицейские появились во вторник, ровно в девять тридцать утра. Дэвид Александер приехал на два часа раньше. Он оказался стройным, худощавым блондином с холодными голубыми глазами за стеклами авиаторских очков в тонкой золотой оправе. Он сидел, сложив пальцы домиком, и я смутно припомнил, будто когда-то читал, что на языке жестов это означает превосходство над окружающими, но мне было все равно.

Мне не хотелось с ним говорить. Я думал о Белинде, о том, как тяжело ей было рассказывать свою историю Олли Буну. Но Александер был моим адвокатом, и Дэн настоял на том, чтобы я ничего от него не скрывал. Ну что ж, ничего не поделаешь. Надо так надо. Выложи свои чувства на стол, словно конверт с оплаченными счетами.

Утренние телевизионные новости оказались чертовски неприятными. Джи-Джи и Алекс, которые приехали позавтракать со мной, отказались их смотреть и ушли пить кофе в гостиную.

Показывали снятый накануне вечером репортаж о том, как Дэрил, в мрачном темно-сером костюме, зачитывает перед телерепортерами заранее подготовленное заявление:

«Моя сестра Бонни находится в состоянии крайнего нервного истощения. У нее был тяжелый год — год непрерывных поисков и переживаний, — что не могло не сказаться на ее здоровье. Что касается тех картин в Сан-Франциско, то мы имеем дело с психически неуравновешенным человеком и с серьезным нарушением закона, а также с пропавшей девочкой, которая еще не достигла совершеннолетия и, возможно, сама страдает психическим расстройством. Картины эти, скорее всего, написаны без ее согласия; вполне возможно, что она не имела о них никакого представления, и, естественно, они были сделаны без согласия ее единственного законного опекуна — моей сестры Бонни Бланшар, которая также не имела о них никакого представления».

Затем непристойность моих картин в своем интервью осудила представительница «феминистских организаций, выступающих против порнографии», молодой амбициозный адвокат из Нью-Йорка Черил Уилер. Она изложила свои взгляды, ни разу не повысив голоса:

«Выставка является самым настоящим изнасилованием. Если Белинда Бланшар действительно жила с Уокером, что пока еще достоверно не установлено, тогда перед нами вопиющий пример насилия над ребенком, число случаев которого в нашей стране постоянно увеличивается. Нам доподлинно известно только одно: сходство девушки с Белиндой Бланшар и доброе имя ее матери безжалостно эксплуатируются Уокером, возможно, без ведома самой девушки…

Но если Белинда одобряет проведение подобной выставки, если она согласна, как утверждает Уокер…

Для девушки шестнадцати лет вопрос согласия на подобную эксплуатацию даже не подлежит обсуждению, и тем более речь не может идти о согласии на половые сношения. Белинда Бланшар будет считаться несовершеннолетней до достижения ею восемнадцати лет».

Я смотрел интервью, оцепенев от удивления. Не видел такого со времен шестидесятых, когда они сжигали записи «Beatles», потому что Джон Леннон заявил, что он известнее самого Иисуса Христа. Ну а до того, во время Второй мировой, нацисты сжигали книги на площади. Я не понимаю, почему это меня совсем не расстраивает. И не понимаю, откуда у меня такое чувство, будто все происходит с кем-то другим. Книги, горящие на костре на открытой площадке перед зданием публичной библиотеки Ридинга… Детишки, гордо бросающие любимые книжки в огонь.

Если Дэвид Александер и отреагировал на репортаж, то никак этого не показал. Дэн не сказал: «Я ведь тебе говорил», за что я ему более чем признателен. Он просто сидел и что-то записывал.

Затем в дверь позвонили, и Джи-Джи сообщил нам, что пришла полиция.

Полицейскими оказались двое высоких мужчин в штатском, которые очень мило засуетились и заахали при виде Алекса, сообщив ему, что видели его фильмы и «Полет с шампанским» тоже. Все дружно рассмеялись, даже Дэн с Дэвидом добродушно улыбнулись, хотя я видел, что Дэну явно не по себе.

Затем полицейский, что постарше, лейтенант Коннери, попросил автограф для своей жены. Другой полицейский рассматривал игрушки с таким видом, будто производил инвентаризацию. Его почему-то особенно заинтересовали куклы, и он взял разбитую куклу и провел пальцем по треснувшей фарфоровой щеке.

Я пригласил их пройти на кухню, и Дэн налил им по чашечке кофе. Коннери сказал, что предпочел бы побеседовать со мной наедине, без адвокатов, но Александер, улыбнувшись, покачал головой, и все опять вежливо засмеялись.

Если не считать обаятельной улыбки и приятного голоса, Коннери оказался ничем не примечательным человеком: коренастым, с сединой в волосах, квадратной челюстью и серыми глазами. У него был акцент жителя окраин, похожий на уличный акцент выходцев из Ирландии и Германии, обосновавшихся в Бостоне или Нью-Йорке. Второй полицейский во время разговора предпочел держаться в тени, так что я его толком и не разглядел.

— Итак, Джереми, вы добровольно согласились побеседовать с нами, — придвинув ко мне магнитофон, сказал Коннери. — И вы знаете, что обвинение вам пока не предъявлено. Пока. Так как оно может быть предъявлено позже. И если мы все-таки решим предъявить вам обвинение, то зачитаем вам ваши права.

— В этом нет необходимости. Я знаю свои права.

Александер опять сложил пальцы домиком, а Дэн стал белым как полотно.

— Вы можете в любой момент попросить нас удалиться, — заверил меня Коннери.

Его слова вызвали у меня улыбку. Он напоминал мне копов и пожарных, что были среди моих новоорлеанских родственников по материнской линии: все как один крупные мужчины с седыми волосами а-ля Спенсер Трейси.

— Я понимаю. Расслабьтесь, лейтенант, — грустно улыбнулся я. — Наверное, с вашей точки зрения, это дело кажется чертовски странным.

— Джереми, почему бы тебе просто не ответить на вопросы? — раздраженно спросил Дэн, который, похоже, уже был на пределе.

Александер не проронил ни слова и напоминал восковую фигуру.

— Ну что ж, Джереми, я все скажу, — произнес Коннери и вытащил из кармана пачку сигарет. — Вы не против, если я закурю? Большое спасибо. Сейчас никогда не знаешь, где можно курить, а где — нет. Сейчас, чтобы сделать затяжку-другую, необходимо выходить на заднее крыльцо. Я иду в свой любимый ресторан, хочу выкурить свою обычную послеобеденную сигарету, а мне говорят «нет». Так вот, Джереми, на настоящий момент больше всего нас волнует одно: установить местонахождение Белинды Бланшар. Итак, мой первый вопрос: Джереми, вы знаете, где она сейчас?

— Не имею ни малейшего понятия. В своем письме, отправленном мне в Новый Орлеан, она написала, что находится за две тысячи миль от меня, что может означать Европу, или Западное побережье, или Нью-Йорк. Кстати, примерно четыре недели назад, а точнее седьмого, ей исполнилось семнадцать. Когда она уезжала, у нее с собой была приличная сумма денег и одежда на все случаи жизни. Если бы я знал, где она, то немедля отправился бы туда прямо сейчас. Я попросил бы ее выйти за меня замуж, так как люблю ее и считаю, что самое правильное для нас — срочно пожениться.

— Джереми, а вы думаете, она выйдет за вас? — растягивая слова, ничего не выражающим тоном спросил Коннери.

— Не знаю. Надеюсь, что так.

— Почему бы вам не рассказать нам все?

Я вспомнил о словах Джи-Джи, который давеча сказал, что у них навязчивая идея насчет Белинды. А потом я вспомнил о том, что советовал мне сделать Дэн.

Я начал свой рассказ с описания нашей первой встречи, о заварушке на Пейдж-стрит и о том, что она переехала ко мне. Да, в заявлении того полицейского все верно. Я действительно назвался ее отцом. Я хотел ей помочь. Привез ее к себе домой. Но я действительно не знал, кто она такая, а одним из ее условий было не задавать лишних вопросов. Потом я перешел к своим картинам. Рассказал о тех месяцах, что мы были вместе. Словом, обо всем хорошем, что было между нами…

— А затем здесь появилась Бонни, — прервал меня Коннери. — Ее частный самолет приземлился в Международном аэропорту Сан-Франциско десятого сентября в одиннадцать сорок пять. Там Бонни встречала ее дочь. Все верно?

Я ответил, что не знаю наверняка. И объяснил, что узнал, кто такая Белинда на самом деле, только посмотрев «Конец игры». Я подробно описал визит Бонни и наш разговор в «Хайятте», во время которого Бонни попросила меня присмотреть за Белиндой.

— Если уж быть до конца точным, она пыталась шантажировать вас?

— Почему вы так считаете?

— Я основываюсь на заявлении водителя лимузина, который слышал, как они с дочерью разрабатывали план действий. Машина была припаркована, а стекло, отделяющее его от пассажиров, поднято не до конца, так что он слышал каждое слово.

— Тогда вы знаете, что все было разыграно, как по нотам. Кроме того, перед тем как покинуть «Хайятт», я забрал у нее негативы.

Рассказав ему правду, я почувствовал огромное облегчение. Получается, он знал самую неприятную часть нашей истории. И мне не надо было ничего ему рассказывать. Теперь я мог более или менее чистосердечно признаться в причине и последствиях той роковой стычки с Белиндой.

Я подробно рассказал о драке, об уходе Белинды, о письме, которое пришло пять дней спустя, и о мотивах, побудивших меня, не откладывая, выставить картины.

— Словом, мы с ней совпали по фазе, — произнес я. — В какой-то момент наши желания совпали. Я всегда хотел показать картины. И к тому времени, когда мы уехали в Новый Орлеан, мне уже не было нужды обманывать себя. А сейчас мне следовало выставить картины уже ради нее, потому что все должны были узнать, кто она такая; потому что это было единственным способом дать ей возможность больше не прятаться и не убегать, а возможно, и заставить ее понять и простить меня.

Раздавив окурок в пепельнице, Коннери изучающе смотрел на меня.

— Вы позволите взглянуть на письмо? — спросил он.

— Нет, оно принадлежит Белинде, оно не мое. Письмо хранится там, где его никто не сможет найти. Я не могу сделать его достоянием гласности, поскольку оно ее, и только ее.

Подумав немного, Коннери начал задавать мне вопросы о самых разных вещах. О книжном магазине, где я впервые увидел Белинду, о том, когда был построен дом моей матери в Новом Орлеане, о мисс Энни, о соседях, о ресторанах, где мы обедали в Сан-Франциско и в Новом Орлеане, о том, что носила Белинда в Новом Орлеане и сколько у нее было чемоданов.

Однако постепенно я начал понимать, что он намеренно повторяет определенные вопросы, особенно о той ночи, когда Белинда ушла от меня. Взяла ли она с собой все вещи, те самые чемоданы, или нет, объявлялась ли она после своего ухода и, конечно, добровольно ли она позировала для фотографий или нет, а также зачем я уничтожил снимки.

— Послушайте, мы с вами топчемся на месте, повторяя по сотому разу одно и то же, — сказал я. — Чего вы на самом деле хотите? Конечно, я уничтожил фотографии. Я уже объяснял. А что бы вы сделали на моем месте?

Коннери тут же начал говорить примирительным тоном.

— Джереми, мы весьма ценим ваше сотрудничество, — сказал он. — Но видите ли, семья очень переживает за эту девочку.

— Я тоже.

— Здесь ее дядя Дэрил. Он подозревает, что Белинда могла принимать наркотики на улице, что она не вполне адекватна и не способна отвечать за свои действия.

— А что говорит ее отец?

— Повторите, пожалуйста, еще раз. Значит, около семи вы пошли спать. Она что, до этого времени находилась в своей комнате? А мисс Энни, экономка, она что, принесла ей ужин?

— Когда я проснулся, ее уже не было, — кивнул я. — А видеокассета с «Концом игры», как я и говорил, лежала рядом со мной на ночном столике. Она явно хотела что-то этим сказать. Но вот что конкретно, я не знаю. Возможно, она как бы говорила: «Выстави картины». И свою просьбу она повторила в письме, что пришло пятью днями позже…

— А письмо?

— В банковском сейфе!

Коннери бросил взгляд в сторону второго детектива, потом посмотрел на часы.

— Джереми, я очень ценю ваше сотрудничество, и мы постараемся больше не отнимать у вас время, но лейтенант Бергер, с вашего позволения…

Бергер поднялся и направился к входной двери. Я заметил, что Александер сделал знак Дэну, чтобы тот следовал за лейтенантом. И только после этого Коннери продолжил задавать вопросы.

— И вы говорите, Джереми, что мисс Энни не видела, как уходила Белинда.

— Все верно, — сказал я и тут услышал, как открылась входная дверь.

Вошел Дэн и кивком позвал Александера.

— Что происходит? — поинтересовался я и выглянул в коридор.

Они стояли там и читали какие-то бумаги. Коннери встал с места и вышел в коридор, а Дэн вернулся ко мне.

— У них при себе оформленный по всем правилам и очень подробный ордер на обыск дома.

— Пусть ищут, — бросил я. — Можно было бы обойтись и без него.

Дэн выглядел весьма обеспокоенным.

— Судя по формулировке, мы можем ожидать, что они будут вскрывать половицы, — прошептал он.

— Послушайте, я поднимусь с вами наверх, — сказал я Коннери.

Но он ответил: нет, это вовсе не обязательно, он проследит за тем, чтобы его люди ничего не испортили.

— Тогда вперед! Мансарда не заперта, — пожал я плечами.

Дэвид Александер многозначительно посмотрел на Дэна, что мне не слишком понравилось. Если мне придется платить этому парню, то и секретами он должен делиться со мной, а не с Дэном.

Теперь весь дом кишел детективами. Два копа остались в гостиной, где Алекс и Джи-Джи застыли в неловкой позе между кукольным домом, карусельной лошадкой и игрушечным поездом, остальные топали по голому полу мансарды.

Я собрался было подняться по лестнице, но увидел, как Коннери спускается вниз. Еще один детектив нес пластиковые пакеты, в одном из которых лежал джемпер Белинды. А я и не знал, что она забыла его наверху.

— Будьте добры, не трогайте джемпер, — сказал я.

— Почему? — удивился Коннери.

— Потому что это вещь Белинды, — ответил я и, протиснувшись мимо него, стал подниматься наверх, чтобы проверить, что там на самом деле происходит.

Они обшаривали все. Я слышал щелканье фотоаппарата и видел серебристые отблески фотовспышки на стене. Под латунной кроватью они нашли ее щетку для волос и тоже забрали с собой. Я не мог видеть, как чужие люди роются в моем шкафу и ворошат постельное белье.

Я решил, что мне лучше спуститься вниз. Коннери был в гостиной, где внимательно изучал кукольный дом. Алекс сидел на кушетке, наблюдая за действиями детектива. Джи-Джи стоял у Коннери за спиной и невидящими глазами смотрел в окно.

— Послушайте, Коннери, — обратился я к детективу. — На мой взгляд, абсолютно бессмысленная затея. Я ведь сказал вам, что она была здесь. Какие еще доказательства вам нужны?

Тут позвонили в дверь, и один из детективов пошел открывать. На крыльце стояли два полицейских в форме, а у их ног послушно сидели две огромные лохматые немецкие овчарки.

— Джереми, — в своей обычной дружелюбной манере сказал Коннери, положив мне руку на плечо так, как это сделал бы Алекс. — Вы не будете возражать, если мы пройдемся с собаками по дому?

Я услышал, как Дэн пробормотал, что все указано в сраном ордере на обыск.

Джи-Джи опасливо косился на собак, а Алекс молча, с безмятежным видом курил сигарету.

— Но зачем, ради всего святого, вам собаки? Белинды здесь нет, — сказал я.

Я чувствовал, что ситуация становится все более абсурдной, и меня это нервировало. Я слышал доносящийся с улицы гул голосов. Значит, зевак явно прибавилось. Но смотреть в окно из-за занавески я не стал, чтобы не расстраиваться еще больше.

Я попятился, когда собаки переступили через игрушечный поезд фирмы «Лайонел». Я видел, как они обнюхивали французских и немецких кукол, сваленных на кушетке за спиной у Алекса. Потом овчарки принялись обнюхивать ботинки Алекса, но тот даже бровью не повел, и офицер поспешил увести собак.

Я молча следил за тем, как полицейские провели собак через первый этаж и начали подниматься с ними по лестнице в мансарду. Александер последовал за ними.

Еще один полицейский в штатском спустил вниз очередной пластиковый пакет. В пакете лежали вуаль и венок для Святого причастия, мамины четки и отделанный перламутром молитвенник.

— Эй, постойте! Вы не имеете никакого права это брать, — повернулся я к Коннери. — Молитвенник и четки принадлежали моей матери. Что вы делаете?! Кто-нибудь может мне объяснить, что здесь творится?

— Не волнуйтесь, Джереми. Все останется в целости и сохранности, — положил мне руку на плечо Коннери.

Потом я увидел, как двое мужчин пронесли по коридору мой фотоархив, хранившийся в цокольном этаже.

— Но здесь нет ее снимков! — возмутился я. — Всего лишь старые негативы. Что происходит?

Коннери пристально посмотрел на меня, но промолчал. Дэн тоже ничего не сказал, он внимательно следил за тем, как выносят из дома мои вещи.

Тут из кухни выглянула Барбара и сообщила, что Коннери просят подойти к телефону.

— Дэн, какого хрена они делают?! — прошептал я.

Дэн явно пребывал в состоянии тихой ярости.

— Послушай, не вздумай больше ничего им говорить, — прошептал он в ответ.

Джи-Джи подошел к окну и выглянул на улицу. Я встал рядом. Полицейский, забравший вуаль и венок для Святого причастия, беседовал с репортерами. Рядом стоял трейлер пятого канала. У меня прямо-таки кулаки зачесались врезать парню как следует. Потом я заметил у него еще один пластиковый пакет. Там лежали черный хлыст и кожаные сапоги для верховой езды.

Но тут меня отвлек Коннери, который уже успел вернуться в гостиную.

— Послушайте, Джереми, я хочу поставить вас в известность, что полиция Нового Орлеана провела официальный обыск дома вашей матери. Все сделано абсолютно законно, с постановлением суда и всеми делами, но я хочу, чтобы вы были в курсе.

Коннери посмотрел вверх, на лестничную площадку. Полицейский в форме уже вывел собак из мансарды. Коннери подошел к нему, и они, наверное, с минуту о чем-то шептались. Александер же тихонько проскользнул мимо них и вернулся в гостиную.

Следом за ним прошел Коннери.

— Ладно, Джереми, давайте еще немного побеседуем, — произнес он.

Но никто из присутствующих даже не шевельнулся. Алекс и Джи-Джи явно не собирались уходить. Коннери оглядел нас и с улыбкой спросил:

— Джереми, не хотите поговорить с глазу на глаз?

— Не особенно. Мне нечего больше сказать.

— Будь по-вашему, Джереми, — согласился Коннери. — Но скажите, вы, случайно, не знаете, почему Белинда до сих пор с вами не связалась?

Александер внимательно прислушивался к нашему разговору, но Дэну пришлось выйти. Он пошел на кухню, вероятно к телефону.

— Ну, возможно, она не в курсе того, что здесь происходит. Возможно, она сейчас слишком далеко и новости до нее не доходят. Возможно, она боится своих родственников. И кто знает? Возможно, она не хочет возвращаться.

Коннери задумался, словно взвешивая в уме мои слова.

— Но нет ли другой причины, по которой она не может узнать, что здесь происходит, или не имеет возможности вернуться назад?

— Я вас не понимаю, — пожал я плечами.

Но тут в разговор неожиданно вмешался Александер.

— Обратите внимание, что мой клиент шел на сотрудничество с вами именно в той степени, какой от него и ожидали, — произнес он холодным тоном. — Надеюсь, вы не хотите, чтобы мы получили постановление суда по поводу превышения вами ваших полномочий, а это именно то…

— Но вы, парни, ведь тоже не хотите заседания большого жюри для предъявления официального обвинения? — точно так же вежливо поинтересовался Коннери.

— И на каком основании вы можете это сделать? — ледяным голосом спросил Александер. — У вас ничего нет. Собаки ничего не нашли. Или я не прав?

— А что они должны были найти? — удивился я.

Мне ответил Александер, получивший подкрепление в лице Дэна, который к тому времени вернулся в гостиную и встал рядом с ним. Александер инстинктивно облизал пересохшие губы, но голос его звучал, как и прежде, холодно и твердо.

— Собакам дали понюхать одежду Белинды, чтобы они могли узнавать ее запах. Одежду предоставил полиции ее дядя. И если предположить, что в отношении Белинды было совершено преступление, собаки должны были унюхать место, где лежало тело, и стоять как вкопанные на этом месте. Собаки обучены чуять смерть.

— Господи помилуй! Неужели вы думаете, что я убил ее? — изумленно уставился я на Коннери, неожиданно осознав, что тот испытующе смотрит на меня с холодным безразличием.

— Но и в Новом Орлеане собаки ничего не почуяли. Ведь так? — продолжил Александер. — Таким образом, у вас нет никаких доказательств того, что имело место преступление.

— Боже, это невыносимо! — простонал я и, почувствовав, что земля будто уходит из-под ног, рухнул в кресло.

Я поднял глаза и неожиданно встретился взглядом с Алексом, который снова сел на диван и теперь наблюдал за происходящим, ничем не выдавая своих чувств. Он даже незаметно махнул мне рукой: мол, не обращай внимания, смотри на все проще.

— Если вы расскажете прессе, — сказал я, — то все погубите. Разрушите все, что я сделал.

— С чего бы это? — ухмыльнулся Коннери.

— Господи, ну как вы не можете понять?! Картины должны были стать торжеством духа. Они должны были быть прекрасными и целительными. Они должны были воспевать ее сексуальность, нашу любовь и мое спасение благодаря той самой любви. Девочка была моей музой. Она заставила меня пробудиться от тяжкого сна, черт возьми! — Я посмотрел на игрушки и со злостью пнул паровозик с вагончиками. — Она наполнила жизнью этот дом, эту комнату. Она не была куклой, она не была глупой мультяшкой, она была молодой женщиной, черт бы вас всех побрал!

— Довольно пугающая история. Что скажете, Джереми? — проникновенно спросил Коннери.

— Вовсе нет. И никогда не была такой. Но если вы расскажете о ней, то она тут же станет аморальной и грязной, подобно тысяче других историй о всякого рода извращениях, как будто люди не имеют права нарушать запреты и любить друг друга, причем так, чтобы их любовь не считалась уродливой, жестокой и безнравственной!

Я чувствовал, что Александер смотрит на меня так же испытующе, как и Коннери. Дэн внимательно следил за происходящим, но сейчас слегка кивал, точно моя пламенная речь не вызвала у него особых возражений. И я был безмерно благодарен ему за поддержку. Жаль, что нельзя сейчас ему об этом сказать, но у меня еще будет время.

— Выставка была задумана как идеальный конец и идеальное начало! — Я прошел мимо них в столовую и посмотрел на кукол, сидевших на пианино. И мне вдруг ужасно захотелось смахнуть их оттуда. Смахнуть весь этот хлам. — Ну как вы не можете понять? Конец ее жизни в потемках. Конец моей жизни в потемках. Мы сможем смело заявить о себе, и нам не придется таиться. Неужели непонятно?

— Лейтенант, — произнес Александер тихим голосом, — я действительно вынужден попросить вас удалиться.

— Я не убивал ее, лейтенант, — сказал я. — И, покинув мой дом, вы не посмеете утверждать обратное. Вы не посмеете все извратить! Слышите меня? Вы не сделаете из меня морального урода!

Коннери сунул руку в карман плаща и достал сложенный экземпляр каталога моей выставки.

— Послушайте, Джереми, это ведь ваша картина? — И он показал мне портрет наездницы. Все верно: каскетка, стек, сапоги.

— Да, моя. Но, ради всего святого, какая связь между картиной и убийством?!

Александер попытался снова вмешаться. Джи-Джи и Алекс молча слушали наш разговор, а когда Джи-Джи осторожно проскользнул мимо нас к эркеру, я увидел страх в его глазах. Нет, Джи-Джи, не верь ему!

— Джереми, вы ведь не можете не признать, что сюжет картины весьма странный?

— Возможно. Ну и что с того?

— А вот название следующей картины. «Художник оплакивает натурщицу». И здесь вы почему-то выбрали именно слово «оплакивает». Джереми, почему?

— О господи!

— Джереми, должен предупредить вас, что вы под наблюдением полиции, и если попытаетесь уехать из Сан-Франциско, вас немедленно арестуют.

— Не смешите меня! — взорвался я. — И вообще убирайтесь к чертовой матери из моего дома! Катитесь к вашим репортерам и делитесь с ними сколько угодно своими грязными подозрениями! Можете сказать им, что художник, который любит юную девушку, непременно должен ее убить и что вы не верите в искренние и светлые отношения между взрослым мужчиной и девушкой ее возраста.

— Лейтенант, на вашем месте я воздержался бы от подобных заявлений, — вмешался в разговор Дэн. — На самом деле, будь я на вашем месте, то не стал бы говорить об убийстве, не побеседовав с Дэрилом Бланшаром.

— К чему вы клоните, Дэн? — спросил Коннери.

— Неужели Дэрил что-то о ней узнал?! — воскликнул я.

— Мне только что сообщили по телефону, что Дэрил получил право опеки над своей племянницей. И полицейское управление Лос-Анджелеса выписало ордер на ее арест на основании того, что она является несовершеннолетней, которая находится без надлежащего присмотра и ведет аморальный и распутный образ жизни.

Услышав сообщение Дэна, Коннери не смог скрыть раздражения, но промолчал.

— Здорово, нечего сказать, — не выдержал я. — Получается, что если она появится у меня, то ее немедленно арестуют. А вы, грязные ублюдки, тоже небось спите и видите, как бы упрятать ее за решетку!

— Я имею в виду следующее, лейтенант, — произнес Дэн. — Мы оба прекрасно знаем, что если вы все же предъявите моему клиенту обвинение в убийстве, то ордер на арест, гм, убитого человека будет выглядеть в какой-то степени…

— …подтверждением невиновности! — закончил за Дэна Александер.

— Именно так, — согласился Дэн. — И мне кажется, что вы вряд ли сможете обвинить человека в убийстве, если собираетесь арестовать…

— Я уловил ход ваших мыслей, господин адвокат, — устало кивнул Коннери. Он, казалось, уже собрался было уходить, но потом повернулся ко мне и проникновенным голосом спросил: — Джереми, почему бы вам не сказать нам, что вы сделали с девочкой?

— Господи, ну сколько можно повторять! Я уже говорил вам, что она ушла после той ссоры в Новом Орлеане. А теперь вы мне скажите…

— Это все, лейтенант, — вмешался Александер.

— Нет, я хочу знать! — настаивал я. — Неужели вы могли подумать, что я способен на такое?!

Тогда, снова открыв каталог, Коннери сунул мне в нос репродукцию картины из серии «Художник и натурщица», на которой я наотмашь бью Белинду.

— Джереми, может быть, чистосердечное признание принесет вам облегчение?

— Послушай, ты, сукин сын! — взорвался я. — Белинда жива! И как только она узнает, что здесь творится, то немедленно приедет, если, конечно, ее не испугает ваш поганый ордер! А теперь или арестуйте меня, или выметайтесь к черту из моего дома!

Коннери медленно поднялся, сунул каталог обратно в карман и произнес все тем же сочувственным тоном:

— Джереми, вы подозреваетесь в убийстве пропавшей Белинды Бланшар, и мне хотелось бы напомнить вам, что вы имеете право хранить молчание, вы имеете право на присутствие адвоката во время допроса и любое сказанное вами слово может быть использовано против вас, если вы сейчас же не заткнетесь!

Следующие несколько минут ничего особенного не происходило. Коннери наконец-то покинул мой дом, Дэн с Александером прошли на кухню, предложив мне присоединиться к ним, но я, совершенно обессиленный, снова рухнул в кресло.

Я поднял глаза и увидел, что Алекса с Джи-Джи в комнате уже не было, и на секунду меня охватила такая паника, какой я в жизни не испытывал.

Но потом рядом со мной возник Джи-Джи, который протянул мне чашечку кофе. Затем до меня донесся голос Алекса, беседовавшего на переднем крыльце с репортерами.

— Да-да. Мы уезжаем вместе. Джереми — мой самый близкий друг, и я знаю его уже сто лет. Мы познакомились в Новом Орлеане, когда он еще был мальчонкой в коротких штанишках. Самый милый человек из всех, кого я знаю.

Я поднялся, прошел в кабинет, выключил автоответчик и поставил новое сообщение:

«Это Джереми Уокер. Белинда, если ты слышишь меня, то я хочу, чтобы ты знала, родная, что я люблю тебя, но ты в опасности. Уже выписан ордер на твой арест, а за моим домом следят. Линия тоже, возможно, прослушивается. Береги себя, мое солнышко, и будь осторожна. Я узнаю твой голос из тысячи».

Во вторник уже к одиннадцати часам на экранах телевизоров мелькала фотография Белинды. Ее показывали буквально все телеканалы страны. Ордеры на арест были выданы в Нью-Йорке, Техасе, а также в Калифорнии. Еще одна большая фотография, сделанная во время пресс-конференции в Каннах, появилась на первых страницах вечерних выпусков всех газет от Нью-Йорка до Сан-Диего. А дядя Дэрил даже пообещал награду в пятьдесят тысяч долларов за любую информацию, которая может способствовать ее аресту.

Для освещавших это дело репортеров не было секретом, что в случае поимки девочки и самому Дэрилу не было гарантировано сохранение права опекунства над ней. Власти вполне могли арестовать Белинду. Иными словами, чтобы добраться до Белинды, Дэрилу пришлось вверить ее судьбу судебным органам.

И если она попадет в руки правосудия, то велика вероятность того, что ее приговорят к заключению в исправительном заведении до достижения ею даже не восемнадцати лет, а двадцати одного года.

Значит, Дэрил все же выполнил свою угрозу. Сделал из Белинды преступницу. И он продолжал поносить ее на всех углах, чернить в глазах любого, кто хотел его слушать. Более того, на основании информации, якобы полученной от «частных детективных агентств», он открыто заявлял, что «у нее нет никаких средств к существованию», что она «страдает наркотической и алкогольной зависимостью» и «ее организм медленно, но верно разрушается под действием наркотиков, которые она не могла не принимать в ее бытность в Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке или в печально известном Хейте в Сан-Франциско».

Между тем все только и говорили, что о «пикантных» эпизодах «Конца игры». В Лос-Анджелесе одна запрещенная газета опубликовала кадры из фильма, а также фотографии моих картин. Сенсацию подхватили телестанции. В Вествуде, Лос-Анджелес, на следующий день должен был состояться показ «Конца игры».

Ситуация с угрожающими звонками резко обострилась. Каким-то образом специально выделенный номер моего телефона стал достоянием общественности. И теперь вторая линия тоже была перегружена. А во вторник вечером стали поступать звонки с угрозами не только в мой адрес, но и в адрес Белинды. «Что она о себе возомнила, эта маленькая сучка?! — шипела в трубку незнакомая женщина. — Надеюсь, когда ее найдут, то заставят наконец одеться!» И все в том же духе.

Причем в общественном сознании одинаково ярко горел как образ «малолетней искусительницы Белинды», так и образ «убиенной мною Белинды».

Информации, предоставленной полицейским управлением Сан-Франциско, так же как и Марти Морески, оказалось достаточно, чтобы заранее похоронить Белинду в могиле, выкопанной «странным художником» из Сан-Франциско.

«ТАК ЧТО, БЕЛИНДА ЖИВА ИЛИ УЖЕ МЕРТВА?» — кричал заголовок последнего выпуска «Сан-Франциско икзэминер». Представители полиции Сан-Франциско особо отметили, что в моей мастерской была обнаружена «тайная коллекция омерзительных и отвратительных картин», на которых изображены «насекомые и грызуны — явный плод больного воображения». Мой дом назвали «местом отдыха сумасшедшего». И помимо фотографий картин «Художник оплакивает Белинду» и первой из серии «Художник и натурщица» были приведены снимки предметов, изъятых полицией: «атрибуты» для Святого причастия, а также кожаные сапоги и стек.

В среду в утренних новостях показали Марти у здания управления полиции Лос-Анджелеса, где его допрашивали по поводу Белинды. Марти разразился гневной тирадой. В частности, он сказал, что «Бонни боится больше никогда не увидеть свою дочь живой и невредимой».

Что касается его внезапного отпуска, заставившего покинуть свою должность — кстати, с годовым окладом в два миллиона долларов — вице-президента, ответственного за телевизионную продукцию, то это никак не связано с внезапной отменой показа «Полета с шампанским», на самом деле анонсированного буквально накануне. И даже наоборот, Марти специально взял отпуск, чтобы целиком посвятить себя Бонни.

«Сперва мы просто хотели найти Белинду, — продолжал обрабатывать публику Марти. — Но теперь боимся столкнуться с ужасной правдой». И с этими словами он повернулся спиной к камерам и разрыдался.

Тем не менее пресса продолжала мазать черной краской всех участников скандала. Бонни бросила своего ребенка. И по общему мнению, причиной того был Марти. Суперзвезда из «Полета с шампанским» обернулась злой королевой из «Белоснежки». Чем больше они старались перевести на меня стрелки, направив на мою особу все внимание публики, тем сильнее привлекали общественный интерес к собственным персонам.

И хотя Дэн продолжал уверять меня, что ордер на арест Белинды не позволит большому жюри предъявить мне обвинение, из утренних выпусков газет я понял: против меня явно что-то затевается.

Обе концепции исчезновения Белинды — преступницы в бегах и жертвы убийцы — не вступали в явное противоречие. Наоборот, они как бы граничили друг с другом, в результате чего дело набирало обороты.

Белинда была дрянной девчонкой, за что ее и убили. Белинда была маленькой принцессой секса, за что и получила по заслугам.

Данный подход был взят на вооружение даже таким уважаемым изданием, как «Нью-Йорк таймс». Малолетняя актриса Белинда Бланшар — единственная дочь суперзвезды Бонни и знаменитого стилиста Джи-Джи — впервые завоевала настоящую известность, сыграв эротическую роль, ставшую вершиной творчества молодой актрисы, карьеру которой оборвала преждевременная смерть. В «Лос-Анджелес таймс» пришли к схожим выводам: «Что касается чувственной красавицы с детским ротиком из „Конца игры“, то хотелось бы знать: она так же легко соблазнила смерть, как соблазнила зрителей Каннского кинофестиваля?»

Я был в ужасе от происходящего. Дэн явно пребывал в состоянии сильного беспокойства, хотя и не хотел в этом признаваться.

А вот Алекс остался верен себе. Он не удивился и не расстроился. Алекс героически продолжал проводить кампанию в мою поддержку: обзванивал представителей прессы по всей стране, заявляя на всех углах о нашей дружбе, а еще с удовольствием давал материал для новостных изданий: «АЛЕКС КЛЕМЕНТАЙН СТОИТ ГОРОЙ ЗА СТАРОГО ДРУГА» — лос-анджелесские газеты; «КЛЕМЕНТАЙН ЗАЩИЩАЕТ УОКЕРА» — местная «Кроникл».

Но когда Алекс пришел в среду вечером ко мне домой на обед — собственно, обед он принес с собой: пасту, телятину и прочие деликатесы — и мы наконец смогли спокойно поговорить, он со своей обычной невозмутимостью объяснил, почему его вовсе не удивляет общепринятая точка зрения, что «дрянная девчонка получила по заслугам».

Алекс тактично напомнил мне о нашем давнишнем разговоре, когда он предупреждал меня, что люди отнюдь не стали терпимее к скандальным историям.

— Людям нужна дозированная грязь в дозированном количестве, — повторил Алекс. — И мне плевать, сколько фильмов с малолетними секс-звездами они клепают у себя в Тинсельтауне, но тебе сорок пять, и ты, даже не извинившись, трахаешь малолетку, а твои чертовы картины расхватывают, как горячие пирожки, и это бесит их больше всего. Людям хочется верить в раскаяние, в расплату за грехи, а потому им приятно думать, что она мертва.

— Да и черт с ними! — огрызнулся я. — Я вот что тебе скажу, Клементайн! Проголосовали еще далеко не все.

— Послушай, Джереми, ты должен спокойно отнестись к моим словам. Связь между сексом и любовью, если можно так выразиться, — это очень по-американски, ну, как яблочный пирог. Уже много лет каждый их фильм о гомосексуальной любви — или о любви с отклонениями от общепринятых норм — непременно кончается самоубийством или убийством. Вспомни хотя бы «Лолиту». Гумберт Гумберт убивает Килти, а потом он и Лолита умирают. И когда ты нарушаешь правила, Америка всегда заставляет тебя платить дорогую цену. Это аксиома. В полицейских телесериалах такое сплошь и рядом.

— Подожди, Алекс, — перебил его я. — Когда все будет сказано и сделано, тогда и посмотрим, кто был прав насчет секса, публичного скандала, денег и смерти.

— Господи, смерть! Перестаньте говорить о смерти! — вмешался в разговор Джи-Джи. — Белинда в порядке, и она справится.

— Да, — согласился Дэн. — Но как?

— Ты только посмотри, что творится, — кивнул Алекс. — Ребята в штатском расспрашивают каждую проходящую мимо твоего дома малолетку. Они останавливают их, требуют предъявить удостоверение личности. Я собственными глазами видел, когда шел к тебе. И я скажу тебе, что мне удалось услышать. На «Юнайтед театрикалз» обрушилась лавина звонков от ненормальных девиц, утверждающих, что они — Белинда. Мне рассказал о звонках мой агент. А теперь как, черт возьми, их секретарши смогут узнать настоящую Белинду, если она вдруг объявится?

— А как насчет Сьюзен Джеремайя? — спросил Джи-Джи. — Кто-нибудь что-нибудь слышал о ней? Быть может, Белинда попытается связаться с нами через Сьюзен?

— Она снимает дом на Бенедикт-Каньон-драйв в Лос-Анджелесе, но парень, что подошел к телефону, сказал мне, что она еще не вернулась из Рима, — покачал головой Дэн. — Она должна была сегодня утром прилететь в Нью-Йорк, а дальше — в Чикаго и только потом — домой.

— А что, если попробовать еще раз позвонить? — предложил я.

— Уже пробовал. Там автоответчик. Похоже, тот парень ушел пообедать. Но я обязательно позвоню. Попозже.

Ну, Сьюзен очень занята, и кто ее за это осудит?!

Сегодня в полночь в Вествуде начинался показ «Конца игры». Все билеты были в момент распроданы. А на бульваре Сансет неожиданно стали торговать постерами с изображением Белинды в одном бикини верхом на лошади.

Мы еще сидели за столом, когда из Лос-Анджелеса по второй линии до меня чудом дозвонилась мой агент, причем специально, чтобы сообщить, что если Белинда наконец объявится, то все двери в мире кино будут перед ней открыты.

— Клер, ты что, издеваешься надо мной! Ты заставила оператора прервать разговор на линии только для того, чтобы мне это сказать!

— Можешь не сомневаться. Причем мне пришлось потратить хренову тучу времени, чтобы убедить телефонную компанию. Мне удалось убедить их старшего, что здесь вопрос жизни и смерти. А что, теперь у всех жителей Америки есть номер твоего телефона? Сейчас послушай меня очень внимательно. Что касается Белинды, то у меня каждый второй звонок — насчет нее. Ты сам-то хоть видел фильм? Джер, я тебе вот что скажу: найди ее, женись на ней и непременно передай ей мое сообщение. Идет? Я буду ее представлять и за две секунды обтяпаю для нее миллионное дельце с «Сенчури интернэшнл пикчерз». Так вот, ну, если… ну, если…

— Если что?

— Если она не угодит за решетку.

— Ладно, Клер, мне пора.

— Остынь, Джереми! У тебя есть хоть какое-то представление о силе общественного мнения? «Свободу Белинде и Джереми, влюбленной паре из Сан-Франциско!» и все такое.

— Клер, можешь наклеить стикер себе на бампер. Нам он еще пригодится. Ты попала в самую точку.

— Эй, а ты в курсе, что у твоих издателей дела не ах? Книжные магазины отправляют обратно твои книжки. Позволь мне провернуть сделку с твоим выставочным каталогом. Сейчас он самое горячее, что у тебя есть.

— До свидания, Клер! Я люблю тебя. Ты единственная оптимистка из всех, с кем я сегодня говорил! — И я повесил трубку.

Мне ужасно хотелось рассказать Алексу о разговоре с Клер. Тем самым мы, возможно, поставили бы точку в нашем давнишнем споре о сексе, смерти и деньгах. Так как, скорее всего, здесь мы оба правы. Но я чувствовал, что еще не время. Чуть попозже, Клементайн, думал я. Еще рано. Потому что я твердо знал: Белинда в порядке и она обязательно вернется. Я не сомневался, что вернется. Пусть себе на здоровье возвращают мои книги!

Тем временем на «Энтертейнмент тунайт» уже сообщили об отмене показа «Полета с шампанским», а также о том, что Марти Морески еще раз допрашивают в полицейском управлении Лос-Анджелеса, на сей раз уже по поводу его взаимоотношений с пропавшей девочкой Белиндой Бланшар.

Что касается Джереми Уокера, то Музей современного искусства в Нью-Йорке объявил, что собирается приобрести серию картин «Белинда на латунной кровати». Совет директоров музея не намерен делать какие-либо заявления по поводу скандала, разразившегося вокруг работ Уокера.

Относительно «Субботнего шоу с Шарлоттой» следует сказать, что телевизионщики отрицали курсирующие слухи об отмене программы, хотя она и потеряла основного спонсора — производителя сухих завтраков. Представитель телекомпании заявил буквально следующее: «Шоу смотрят миллионы детей, которые в жизни не слышали о Джереми Уокере». «Шоу Шарлотты» теперь существовало абсолютно независимо от своего создателя, и телекомпания не могла разочаровывать своих юных зрителей, которые каждую субботу ровно в девять часов с нетерпением ждали начала передачи.

«Рейнбоу продакшн» также не собиралась отказываться от анимации «Анжелики» Джереми Уокера, даже несмотря на то что дети, проживающие в Библейском поясе, сжигали свои книги об Анжелике. Но в «Рейнбоу» не сомневались, что буря скоро уляжется. Хотя уже пошли разговоры не об анимационном, а о художественном фильме с настоящими актерами. «Мы полагаем, что можем создать мистическую и таинственную историю. Нечто в духе „Секретного сада“, — заявил вице-президент „Рейнбоу“. — Историю о юной девушке, живущей в старом доме. Вы ведь понимаете, что мы приобрели права не только на иллюстрации, но и на основную тему книги».

И если уж говорить о настоящих актерах, то нельзя не упомянуть о том, что после просмотра «Конца игры» в Вествуде «Энтертейнмент тунайт» провела опрос зрителей. И все без исключения назвали его «отличным». А Белинда? «Очаровательна». «Настоящая красавица». «Теперь понятно, отчего весь этот сыр-бор».

«Очень скоро и зрительская аудитория Большого яблока получит возможность увидеть сей неоднозначный фильм, — сообщила весьма привлекательная женщина-комментатор. — Завтра состоится показ в нью-йоркском кинотеатре „Синема-один“».

— Хорошо для Сьюзен. Хорошо для Белинды, — сказал я.

Примерно в половине девятого приехал Дэвид Александер. Днем он встречался с окружным прокурором.

— Послушайте, на самом деле у них на вас ничего нет, — сообщил он мне. — В вашем доме они не нашли ни единой улики, свидетельствующей о сексуальном контакте или убийстве. Кровь на простыне, как оказалось, была менструальной. Итак, она здесь жила. Но об этом они уже и так знали. Давление со стороны общества усиливается. Давление со стороны Дэрила Бланшара усиливается. Они предлагают нам сделку. Если вы признаете себя виновным в нескольких менее тяжких преступлениях — в незаконном сексуальном контакте и укрывании малолетнего правонарушителя, — они согласны отправить вас на два месяца в Чинно-Хиллз для психологического обследования, и тогда общество будет удовлетворено. У них даже есть специальная комната для переговоров по поводу предъявляемых обвинений, хотя, откровенно говоря, у меня нет никакой уверенности в том, каким будет окончательный вердикт.

— Нет, мне это не нравится, — нахмурился Дэн. — Все психологи чокнутые! Ты, например, нарисовал ее портрет черным карандашом, а они станут уверять, что черный карандаш означает смерть. Они сами толком не понимают, что делают. Нам потом тебя будет просто не вытащить оттуда.

— Это альтернативное предложение, — ледяным тоном произнес Александер. — Тогда они соберут большое жюри и попросят решить вопрос о предании вас суду по обвинению в убийстве, а большое жюри потребует предоставить суду письмо Белинды. Но когда вы откажетесь выполнить их требование, вас арестуют за неуважение к суду.

— Я скорее уничтожу письмо, чем отдам его в чужие руки.

— Даже и не думайте! Письмо имеет решающее значение. Если вашу маленькую девочку не найдут живой и невредимой…

— Не смейте так говорить!

— А кроме того, — вмешался в разговор Дэн, — ты все равно не сможешь уничтожить письмо. Письмо ведь находится в банковском хранилище в Новом Орлеане. Так или не так? А ты не имеешь права покидать пределы штата Калифорния. Только попробуй — и они тут же арестуют тебя по совокупности вины, а потом используют против тебя свидетельские показания того копа, которому ты солгал, чтобы увезти Белинду с Пейдж-стрит.

— К сожалению, это правда, — сказал Александер. — А затем они начнут складывать вместе все обвинения. У них имеется клятвенное свидетельство вашей экономки в Новом Орлеане, что Белинда спала в вашей постели. А бывший официант из кафе «Флора» настаивает на том, что вы давали ей пить вино, хотя она еще несовершеннолетняя. Затем есть еще и закон о детской порнографии, распространяющийся на продажу каталогов в книжных магазинах. Заметьте, каталогов, а не картин. И так до бесконечности. Но фактом остается и то, хотя мне не хотелось бы сейчас заострять на этом внимание, что в отсутствие Белинды, способной свидетельствовать против вас, или ее тела, чтобы однозначно доказать убийство, у них нет против вас серьезных улик, чтобы пришить вам дело!

— Когда вы должны дать им ответ?

— Завтра к полудню. Они собираются арестовать вас до шести вечера. Но давление усиливается. К ним привлечено внимание всех средств массовой информации. Им необходимо предпринимать решительные меры.

— Задержи их, — попросил Дэн. — Они не станут арестовывать Джереми без предупреждения.

— Нет. У нас налажены хорошие контакты. Если, конечно, что-нибудь не изменится самым драматическим образом.

— Что, черт возьми, может так уж драматически измениться? — не выдержал я.

— Ну, они могут найти ее тело.

Я ошалело уставился на него, а потом с трудом выдавил из себя:

— Она жива.

Утром в новостях по кабельному телевидению показали длиннющие очереди перед нью-йоркским кинотеатром, где демонстрировали «Конец игры». «Нью-Йорк таймс» уже поместила восторженный отзыв о фильме:

«Что касается начинающей актрисы, то она совершенно неотразима. Стоило ей появиться на экране, как окружающая ее нехорошая слава тут же забылась. Но тогда остается только удивляться противоречивости и непоследовательности судебной системы, вынужденной заклеймить столь одаренную и утонченную молодую актрису как малолетнюю преступницу».

В полдень новостные каналы кабельного телевидения показали интервью с представителем Музея современного искусства в Нью-Йорке. Этот весьма специфический джентльмен, лысый, близорукий, в очках с толстыми стеклами, читал заранее подготовленное заявление. Когда он делал паузу, чтобы восстановить дыхание, то смотрел куда-то высоко в небо, словно искал там только ему одному известную звезду. По вопросу приобретения картин с изображением Белинды официальный представитель заявил, что музей не признает за собой морального права судить о нравственном облике художника. Музей считает картины достойными того, чтобы пополнить его коллекцию. Члены попечительского совета музея единодушно оценили неоспоримые достоинства работы художника.

Затем нью-йоркский критик Гаррик Сэмюэльс — человек, вызывающий у меня личную неприязнь, — написал буквально следующее: «Нечасто можно увидеть художника, который раскрывается с таким жаром и таким неистовством. Уокер демонстрирует нам образчик высокого искусства, свойственного картинам так называемых старых мастеров, и все же его полотна удивительно современны. Перед нами уникальный союз компетентности и вдохновения. Часто ли можно встретить такое явление? Возможно, один раз в сто лет!»

Спасибо тебе, Сэмюэльс! Но ты мне все равно неприятен. Хоть ты и признал свою вину по всем пунктам.

Я прошел по коридору, посмотрев по очереди во все окна. Та же толпа, те же лица. Но что-то изменилось. Перед домом впервые остановился туристический автобус, который обычно возит туристов в Кастро, чтобы те могли поглазеть на геев. Интересно, неужели все люди в автобусе сейчас смотрят на мой дом?

Уже поздно вечером, в одиннадцать сорок пять, белый «кадиллак» Сьюзен Джеремайя с трудом протиснулся на узкую подъездную дорожку моего дома. Лимузин тут же облепили репортеры, и, когда задняя дверь открылась и оттуда вышла улыбающаяся Сьюзен в ярко-красной ковбойской шляпе, тотчас же засверкали фотовспышки. Увидев, что мы смотрим на нее из окна гостиной, Сьюзен весело помахала нам рукой.

Мы с Алексом и Джи-Джи кубарем скатились вниз по ступенькам. Мы уже успели переодеться в смокинги и крахмальные рубашки, надели камербанды,[30] лаковые кожаные туфли и прочее.

— Леди и джентльмены, если не поторопитесь, то рискуете пропустить фильм, — добродушно улыбнулся Алекс. — У всех есть пригласительные билеты? У кого нет?

Дэн подошел к полицейскому в штатском, который сидел в «олдсмобиле», припаркованном через дорогу. Только без паники. У него четыре пригласительных и для них тоже, спасибо Сьюзен, а сейчас мы поедем в сторону Санчес, повернем направо, потом спустимся по Восемнадцатой до Кастро, потом — снова направо и прямо к кинотеатру, который на самом деле находится всего в квартале отсюда.

Переговоры, казалось, проходили вполне дружелюбно, но в результате Дэн махнул мне рукой, показав, что поедет с копами.

— Нет, вы только подумайте! — возмущался Джи-Джи. — Они что, взяли его в заложники? И будут бить резиновым шлангом, если мы вдруг рванем отсюда?

— Давай топай, сынок. И улыбайся, — посоветовал Алекс.

Мы по очереди нырнули в отделанный синим бархатом салон, и я увидел Блэра. Он сидел с сигарой в руке на откидном сиденье напротив Сьюзен. На Блэре был смокинг цвета лаванды, который Белинда описала в своем письме, и неизменный плащ, подбитый норкой. В машине уже было не продохнуть от табачного дыма.

Сьюзен тут же ласково меня обняла, на секунду прижавшись ко мне упругой щекой.

— Уокер, сукин ты сын! Черт, надо же, так умело раскрутить мой фильм! — сказала она с тягучим техасским акцентом.

На Сьюзен были ковбойская красная шелковая рубашка, сплошь расшитая искусственными бриллиантами и жемчугом, и с бахромой три дюйма, не меньше, красные атласные брюки, и опять-таки красные сапоги. Ее ковбойская шляпа лежала у нее на колене.

Хотя надо сказать, что эта удивительная женщина затмевала блеск камней, украшающих ее наряд. От ее гладкой кожи исходило какое-то темное сияние, а четкие черты хорошо вылепленного лица говорили о приличной примеси индейской крови. У нее были роскошные, зачесанные назад темные волосы, красоту которых не могла скрыть даже короткая стрижка. Если верить характеристике, которую Белинда дала Сьюзен в письме, та никогда и ничего не упускала из виду. А еще Сьюзен была очень сексуальной. Я хочу сказать, сексуальной в общепринятом смысле слова. У нее была большая грудь и чрезвычайно чувственный рот.

— Надеюсь, Блэр уже все рассказал? — спросил я. Мы еще продолжали обмениваться поцелуями и рукопожатиями, но лимузин уже выруливал на улицу.

— Да, у тебя есть время до шести утра, чтобы сдаться.

— Именно так. Максимальный срок, который нам удалось выторговать. И здесь не последнюю роль сыграло то, что Бонни с Марти присоединились к братцу Дэрилу, чтобы лично уговорить новоорлеанскую полицию перекопать сад вокруг маминого дома.

— Вот говнюки! — выругалась Сьюзен. — Уокер, какого черта ты не нападаешь?! Покажи письмо Белинды! Если не полиции, то хотя бы прессе.

— Сьюзен, я действительно не могу. Белинде это не понравилось бы.

Лимузин поворачивал на Санчес. Я заметил, что одна полицейская машина ехала впереди нас, а другая — сзади.

— Итак, какой план действий? — поинтересовался Блэр. — Она ни с кем так и не вышла на контакт, что при сложившихся обстоятельствах весьма странно. Самым правильным для нее было бы показаться на премьере сегодня вечером.

— Это именно то, на что я надеюсь больше всего, — признался я. — Объявление о премьере было в вечернем номере «Икзэминер».

— Да, кроме того, мы дали рекламу на рок-радиостанциях, — заметила Сьюзен. — А еще раздавали рекламные листки в Кастро и Хейте.

— Ну ладно, предположим, она покажется. И что мы будем делать? — спросил Джи-Джи.

Лимузин слегка притормозил, так как мы уже сворачивали на Восемнадцатую улицу. А вот на подъезде к Кастро образовалась приличная пробка. Кругом праздничная атмосфера, типичная для позднего вечера. Отовсюду раздавались звуки музыки: из распахнутых дверей баров, из усилителей уличного гитариста, стоящего на углу, из окон музыкального магазина.

— Вопрос в том, что ты собираешься делать? — сверлил меня своими острыми глазками Блэр.

— Ага, именно об этом мы с ним сейчас и говорим, — кивнула в сторону Блэра Сьюзен. — Похоже, мы боролись до последнего, но завтра тебе светит оказаться за решеткой. Уокер, если дойдет до такого, может, лучше свалить по-тихому?

— Послушайте, последние четыре часа я только и делал, что пытался решить данный вопрос. Но ответ весьма прост. Как тогда, когда я решился выставить картины. Мои желания и желания Белинды полностью совпадают. Нам следует держаться друг друга, и тогда мы выберемся из замкнутого круга. Если Белинда потом захочет развестись, она получит развод, но сейчас она нуждается во мне так же сильно, как и я в ней.

Я заметил, как Сьюзен и Блэр обменялись многозначительными взглядами.

Алекс, который занял второе откидное сиденье напротив Сьюзен, внимательно следил за разговором.

И тут я занервничал и почему-то расстроился. У меня затряслись руки, а сердце учащенно забилось. Я не был уверен, что все случится прямо сейчас.

— Алекс, а ты что скажешь? — подал голос Джи-Джи. — У меня в кармане лежит ее свидетельство о рождении. На нем стоит мое имя, и я сделаю все, что захочет Джереми.

— Нет, сынок, — посмотрев на меня, отозвался Алекс. — Я еще в Новом Орлеане понял, что Джереми ни перед чем не остановится. Мне думается, что его единственный шанс — надолго уехать куда-нибудь, чтобы жениться на Белинде. Полагаю, и наши адвокаты со мной согласятся, хотя у первого рыбья кровь, а второй испуган до мокрых штанов. Одного я только не понимаю: как ты сумеешь все провернуть. Если тебе нужна моя помощь, за мной дело не станет. Что бы ни случилось, со мной все будет в порядке. По крайней мере, на сегодняшний день я самый известный из всех невинных, но заинтересованных свидетелей.

— Алекс, а вдруг что-то пойдет вкривь и вкось? Не хочу, чтобы ты из-за меня пострадал… — начал я.

— Такого не будет, потому что не может быть никогда, — заметила Сьюзен. — В Тинсельтауне только об Алексе и говорят. В глазах окружающих он будет выглядеть героем, причем окажется чист перед законом. Знаете старую поговорку: «Как вы яхту назовете, так она и поплывет»?

Алекс кивнул со своим обычным невозмутимым видом, но я не был уверен, что все так просто.

— Я люблю тебя, Алекс, — нежно сказал я, чувствуя, что теряю контроль над собой, но не понимая почему.

— Джереми, перестань разговаривать так, будто мы на похоронах, — сжал мне плечо Алекс. — Мы ведь идем на премьеру.

— Послушай, старина, — сказала Сьюзен. — Я понимаю, что он чувствует. Ведь как-никак ему завтра в шесть в тюрьму садиться. А как насчет того, чтобы соскочить, независимо от того, появится Белинда или нет?

— Я сделаю все, лишь бы встретиться с Белиндой, — отрезал я.

Блэр откинулся назад, скрестил ноги, сложил руки на груди и снова бросил на Сьюзен долгий, понимающий взгляд. Сьюзен тоже сидела, облокотившись о спинку сиденья и вытянув длинные ноги, насколько позволял салон лимузина.

— Словом, не хватает только самой Белинды, — улыбнувшись, пожала она плечами.

— Ага, а еще справа от нас копы и слева от нас копы, — как бы невзначай заметил Алекс. — И в кинотеатре копы спереди и сзади.

Мы свернули на Кастро, и я сразу увидел длинную очередь, на три-четыре квартала, тянущуюся к кинотеатру на Восемнадцатой улице.

Два огромных «солнечных» прожектора, установленных у входа, прочесывали небо бледно-голубыми лучами. Я еще раз прочитал сверкающее разноцветными огнями название кинотеатра «Кастро», а также анонс о премьере на маркизе и подумал, что если она сейчас, в минуту своей славы, не здесь, то мое сердце будет разбито.

Лимузин медленно подъезжал к кинотеатру, где перед центральным входом была расстелена огороженная шнурами ковровая дорожка.

Все это чертовски напоминало премьеру в Китайском театре Громана — такая же огромная и шумная толпа. Лимузин привлекал всеобщее внимание, люди сворачивали головы, чтобы увидеть, что там за тонированными стеклами. Джи-Джи явно искал глазами Белинду. А вот Сьюзен сидела так, словно ее заморозили.

«Белинда, солнышко! — прошептал я про себя. — Ты обязательно должна быть здесь! Ради собственного же блага! Ты должна это видеть».

Я постепенно переставал понимать, где нахожусь. В душе царил полный раздрай. Вплоть до настоящей минуты время, казалось, еле тянулось, оно словно состояло из бесконечных мгновений, но я так долго был заперт в коконе своего дома, что происходящее действовало на меня как сентиментальная музыка. Да, что-то я совсем расклеился!

Сьюзен подняла трубку внутреннего телефона, чтобы дать распоряжения водителю:

«Пожалуйста, остановитесь перед кинотеатром и стойте там, пока мы не выйдем. Можете припарковаться рядом с уже припаркованной машиной. Хорошо-хорошо, вы должны быть на месте, когда мы выйдем из дверей».

Положив трубку, Сьюзен повернулась к нам:

— Надо же, какая чертова пропасть народу!

— Больше, чем в Нью-Йорке?

— Уж можете мне поверить. Сами смотрите!

Я понял, что она имела в виду. Вся улица напротив кинотеатра была забита. Транспорт стоял. Двое копов безуспешно пытались ликвидировать пробку впереди нас. Еще двое пытались освободить перекресток. Я заметил знакомые лица: официантов из местных закусочных, продавцов из окрестных магазинов, соседей, с которыми я обычно здоровался. Где-то в толпе зрителей должны были быть Энди Блатки и Шейла, а также множество старых друзей, которых я обзвонил еще днем. Словом, должны были прийти все, кого я знал.

Дюйм за дюймом мы приближались к кинотеатру. В лимузине нечем было дышать. Я уже готов был завыть. Но я знал, что самое большое испытание впереди. Совсем скоро я увижу Белинду на экране, если, конечно, еще раньше не увижу ее здесь. И конечно, как странно, что премьеру устроили не где-нибудь, а именно здесь, в «Кастро» — старомодном, элегантном кинотеатре, где мы с Белиндой столько раз бывали тихими спокойными вечерами и где сидели, прижавшись друг к другу, в спасительной темноте зрительного зала.

Лимузин припарковался у тротуара. Народу было столько, что красные бархатные шнуры ограждения провисали под напором зевак. На окне билетной кассы висела табличка «Все билеты проданы». А рядом с ней разрешили установить аппаратуру местным телевизионным станциям. Небольшая группа людей о чем-то спорила у правой дальней двери, на которой красовалось написанное от руки объявление «Только для прессы». Я услышал чьи-то сердитые крики. Похоже, охранники завернули какую-то скандальную женщину в туфлях на шпильках и жутком пальто под леопарда.

Люди раздраженно следили за тем, как полицейские в штатском вылезли из машины у входа и преспокойно направились прямо в сторону холла. Дэн шел сразу за ними. Заметив камеры, он отвернулся в сторону нашего лимузина и стал ждать, когда водитель откроет дверь.

— Ты первая, дорогуша, — обратился Алекс к Сьюзен. — Сегодня твой день.

Сьюзен надела красную ковбойскую шляпу, а потом мы помогли ей выйти из машины.

При виде Сьюзен толпа радостно загудела. Со всех сторон до нас доносились приветственные крики.

Сьюзен стояла в лучах яркого света под маркизой и махала зрителям рукой, затем она подала мне знак, что пора выходить из машины. Меня тут же ослепили фотовспышки. Ребята, стоявшие на тротуаре, зааплодировали.

Я услышал, как они выкрикивают хором: «Джереми, мы за тебя!» и «Джереми, так держать!». И тогда я в душе возблагодарил Господа за то, что в Сан-Франциско еще остались либералы, и чокнутые, и тихие чудики, и просто терпимые жители. В этом городе мои книги не сжигали.

Со всех сторон раздавались свист и радостные вопли. Вышедший из машины Джи-Джи тоже получил свою порцию аплодисментов.

Потом откуда-то справа послышался чей-то пронзительный голос с ярко выраженным итальянским акцентом:

— Синьора Джеремайя! Синьора Джеремайя! Вспомните «Чинечитту», Рим! Вы обещали мне пригласительный билет!

Тут у меня в голове будто что-то взорвалось. «Чинечитта», Рим! Я повернул голову вправо, чтобы определить, откуда донесся голос. Пальто! Ужасное леопардовое пальто! Пальто Белинды! И туфли на шпильках тоже были ее. С итальянским акцентом или без, но голос тоже принадлежал Белинде!

Потом я почувствовал, как Джи-Джи сжал мне руку.

— Джереми, не двигайтесь! — прошептал он мне на ухо.

Но где же она?!

— Синьора Джеремайя, вы не проведете меня в кинотеатр?

Белинда стояла возле входа для прессы и смотрела на меня большими глазами за стеклами очков а-ля Бонни в роговой оправе. Волосы она перекрасила в темно-каштановый цвет и зачесала назад. И на ней действительно было то самое жуткое леопардовое пальто. Двое парней не давали ей пройти, она материла их по-итальянски, а они отпихивали ее за ограждение.

— Эй, всем стоять! — крикнула Сьюзен. — Я знаю эту девчонку. Все в порядке. Успокойтесь! Все в порядке!

И толпа снова взорвалась. Со всех сторон раздавались радостные вопли и визг. Блэр вышел из машины и приветственно вскинул руки вверх, получив в ответ одобрительный свист.

Джи-Джи еще крепче сжал мне ладонь.

— Джереми, не смотрите туда, — прошептал он.

— Не двигайся, Джереми! — тихо произнес Блэр, горделиво поворачивавшийся во все стороны, чтобы дать возможность собравшимся полюбоваться его смокингом цвета лаванды. И толпа прямо-таки ела Блэра глазами.

Сьюзен приблизилась к тому месту, где разгорелся скандал. Один из парней ослабил хватку и отпустил Белинду. На шее у нее висел фотоаппарат, а в руках был блокнот для стенографирования. Она что-то тараторила по-итальянски, обращаясь к Сьюзен. Интересно, а Сьюзен знает итальянский? Полицейские в штатском, находившиеся в арьергарде, смотрели мимо нас, в сторону своих товарищей, которые стояли уже у самых дверей. Дэн внимательно наблюдал за Белиндой. А та разразилась очередной пронзительной тирадой на итальянском, явно жалуясь на людей, не дававших ей пройти. Сьюзен согласно кивала. Она даже обняла Белинду, видимо, желая успокоить.

— А теперь быстро вперед, — сквозь зубы произнес Джи-Джи. — Если будете так смотреть, ее тут же сцапают копы. Двигайтесь!

Я пытался делать, что он мне говорит, с трудом шел, переставляя одну ногу за другой. Но там Сьюзен. Сьюзен справится с ситуацией. А потом я снова увидел глаза Белинды, устремленные прямо на меня поверх голов окружавших ее людей, и ее прелестный детский рот, и уголки ее губ, изогнутые в неожиданной улыбке.

Меня точно парализовало. Блэр протиснулся вперед, мимо нас с Джи-Джи, и шел, посылая в толпу воздушные поцелуи и подметая полами плаща асфальт.

— Пять минут до полуночи, леди и джентльмены! Время надевать лучшее от «Миднайт минк».

Его слова были снова встречены улюлюканьем и одобрительным свистом. Решив, что уже достаточно погрелся в лучах славы, Блэр сделал нам знак идти следом.

— Джереми, идите к двери, — прошептал Джи-Джи.

Толпа взревела в очередной раз, когда из машины вышел Алекс. Затем люди, стоящие по обе стороны бархатных шнуров, громко и восторженно зааплодировали.

Алекс кивал направо и налево, а потом медленно поклонился. Затем он взял меня под руку и потащил вперед, приветствуя по дороге своих почитателей.

«Нет, дорогая, я не снимался в фильме. Я просто пришел посмотреть по-настоящему хороший фильм», «Да, милая, рад тебя видеть», — говорил Алекс, раздавая автографы. «Да, дорогая, спасибо, спасибо, да. И хочешь узнать секрет? Это и мой любимый фильм тоже».

Полицейские в штатском пристально смотрели на нас. Не на нее, на нас. Двое из них развернулись и проследовали за нами в холл.

Белинда и Сьюзен стояли у входа для прессы. Белинда клюнула Сьюзен в щеку и вошла внутрь.

Ну ладно, значит, ей удалось войти. Я тоже позволил Джи-Джи втащить меня в холл. Процессию замыкали Дэн и двое полицейских в штатском.

Я еще ни разу в жизни не был так близок к сердечному приступу. В холле было не протолкнуться, идти приходилось между натянутыми шнурами. И правая сторона, откуда вошла Белинда, отсюда не просматривалась.

Но вот уже через несколько секунд мы оказались в зрительном зале. Я заметил, что для нас оставлен задний ряд центрального сектора. Полицейские в штатском сидели в заднем ряду бокового сектора; нас разделял только проход. Дэн остался с ними. Три передних ряда перед нами, прямо в центре зала, уже заполнили репортеры; некоторых из них я видел раньше у своего дома. В зале также присутствовали обозреватели практически всех местных газет, наши знакомые, специально принарядившиеся в честь премьеры, а также писатели и люди искусства. Я заметил в переднем ряду Шейлу и Энди Блатки, получивших пригласительные билеты. Шейла послала мне воздушный поцелуй, а Энди поднял вверх сжатую в кулак руку.

Белинда стояла в правом проходе. Она, по своему обыкновению, жевала резинку и как одержимая строчила в блокноте. Она, беспомощно щурясь за стеклами очков, смотрела куда-то вверх, а потом стала пробираться к нам через пустой ряд центрального сектора.

— Мистер Уокер, вы дадите мне автограф? Автограф! — кричала она с резким итальянским акцентом, тем самым привлекая к себе всеобщее внимание.

Я прямо-таки остолбенел.

«Ну все, началось», — подумал я, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Алекс и Блэр уже успели занять места в ряду перед нами. Джи-Джи, который шел следом, не сводил глаз с Белинды. Лицо его застыло, и он, похоже, был напуган не меньше моего. Сьюзен стояла в проходе, засунув пальцы за пояс.

Белинда, так и не выплюнув резинку изо рта, подошла прямо ко мне и протянула каталог выставки вместе с шариковой ручкой.

На долю секунды я, оцепенев, смотрел на нее и видел только эти голубые глаза в обрамлении каштановых ресниц, каштановые брови и блестящие гладкие каштановые волосы. Я не мог ни дышать, ни протянуть руку, чтобы взять у нее шариковую ручку.

Она продолжала безмятежно улыбаться. О прекрасная Белинда! Моя Белинда! Я чувствовал, как шевелятся мои губы, непроизвольно растягиваясь в улыбке. И пусть смотрят себе на здоровье! И пусть весь остальной мир катится ко всем чертям!

— Уокер, дай девчушке автограф, — сказала Сьюзен. — Пока они не запустили в зал бушующую толпу.

Бросив взгляд на каталог, я увидел окруженную красным фломастером цветную репродукцию картины «Белинда, возвращайся назад!», а внизу — надпись, сделанную ее почерком: «Я люблю тебя».

И тогда дрожащими, словно чужими руками я взял у нее шариковую ручку, которая скользила, как коньки по льду, и написал: «Ты выйдешь за меня?»

Она подмигнула, улыбнулась мне и снова заговорила со Сьюзен по-итальянски. Полицейский в штатском явно не обратил на нее никакого внимания. Интересно, о чем, черт возьми, она беседовала со Сьюзен?

Неожиданно Сьюзен страшно развеселилась. Она запрокинула голову и разразилась низким хриплым смехом, а потом игриво ткнула меня кулаком в бок.

— Сядь на место, Уокер, — прошептала она.

Но вот публику уже запустили в зал. Я передвинулся поближе к Джи-Джи, а Сьюзен села рядом со мной у прохода. Белинда заняла кресло в проходе напротив нас, прямо перед полицейскими в штатском, на которых не обращала абсолютно никакого внимания, и снова ослепила меня широкой улыбкой.

— Сьюзен! — испуганно прошептал я.

— Заткнись, — шикнула она на меня.

Тем временем хлынувшая толпа стремительно заполняла все четыре прохода.

Сердце билось так громко, что мне казалось, полицейские в штатском не могли не слышать. Белинда, которую от меня заслоняла толпа, снова принялась чирикать в блокноте.

— Ну и что теперь делать? — шепнул мне на ухо Джи-Джи.

— А я почем знаю, твою мать! — ответил я.

Трудно сказать, узнал Алекс Белинду или нет, поскольку он вовсю любезничал с сидящими впереди дамами, а что касается Блэра, то он оживленно беседовал с молодым репортером, которого я помнил еще по «Стэнфорд-корту».

Сьюзен в своей красной шляпе спокойно сидела, откинувшись на спинку кресла и положив руки на колени, и наблюдала за толпой, ручейками растекающейся по зрительному залу.

Очень скоро почти все зрители уже сидели. Остались только те, кто хотел поменяться местами, а потому замешкались в проходе. Но и они наконец бросились занимать последние свободные кресла.

И вот свет в зале стал постепенно меркнуть. Я увидел, как кто-то похлопал Сьюзен по плечу и она двинулась по центральному проходу по направлению к сцене.

Белинда не скрываясь смотрела на меня, но я не осмелился поднять на нее глаза. Джи-Джи тоже сидел, уставившись на Белинду, а она отвечала ему лучезарной улыбкой.

— Джи-Джи, а она знает, что копы сидят прямо за ней? — поинтересовался я.

— Копы здесь повсюду, Джереми, — прошептал в ответ Джи-Джи. — Только, ради бога, постарайся держать себя в руках.

Затем Белинда повернулась к одному из копов и спросила его громким голосом с этим ее итальянским акцентом, можно ли курить в кинотеатре, а когда он сказал «нет», раздраженно всплеснула руками, и тогда коп наклонился вперед и извиняющимся тоном что-то тихо произнес по-итальянски.

И вот они уже увлеченно обменивались итальянскими фразами.

— Господи, Джи-Джи! — в отчаянии прошептал я. — Этот коп — итальянец хренов!

— Расслабься, Джереми, и дыши глубже, — посоветовал мне Джи-Джи. — Предоставь все ей. Она ведь актриса, если ты еще не забыл. И явно собирается получить премию Академии киноискусства.

Из разговора Белинды с копом я смог уловить только географические названия. Флоренция, Сиена, Норт-Бич. Норт-Бич, скажите на милость! Еще немножко — и я сойду с ума.

Однако сейчас внимание было приковано исключительно к Сьюзен. Она поднялась по ступенькам на сцену, и луч света выхватил ее из темноты. В своем наряде из красного атласа она казалась объятой пламенем. Театр взорвался неистовыми аплодисментами.

Сьюзен улыбнулась, сняла ковбойскую шляпу, получив очередную порцию аплодисментов и свиста, а затем махнула рукой, чтобы призвать зрителей к тишине.

— Спасибо вам за то, что пришли сюда сегодня вечером, — сказала Сьюзен. — Сегодняшняя премьера моего фильма в Сан-Франциско — для меня особенное событие, и я не сомневаюсь, что мы как один очень хотели бы, чтобы Белинда была здесь, с нами, и могла увидеть шоу.

Ее выступление прервали громкие аплодисменты. Все дружно хлопали в ладоши, даже ко всему привычные журналисты, сидевшие впереди на местах для прессы. Аплодировал весь зал, за исключением копов и Белинды, строчившей в блокноте.

— Ну, я здесь, чтобы напомнить вам о том, что вы на самом деле и так знаете… что в создании фильма принимало участие множество людей, сделавших его совершенно особенным, включая актрису Сэнди Миллер, которая действительно является звездой. Жаль, что Сэнди нет сейчас с нами, но она в Бразилии, выбирает место для натурных съемок следующего фильма. И я уверена, она тоже благодарна вам за теплый прием. Не сомневаюсь, что вы с большим вниманием будете читать титры, поскольку все эти люди прекрасно сделали свою работу, но я не могу просто так отойти от микрофона, не поблагодарив Бонни Бланшар, мать Белинды, за финансирование картины. Потому что без Бонни нашей картины не было бы!

И, не дожидаясь реакции публики, Сьюзен тут же покинула сцену, и после небольшой паузы зрители зааплодировал снова.

Когда Сьюзен заняла свое место, свет в зале уже погас. В кинотеатре воцарилась мертвая тишина. Начался показ «Конца игры».

Первые кадры я видел как в тумане, да и слышал неотчетливо. Я весь обливался потом под смокингом и крахмальной рубашкой. Мне было так плохо, что пришлось облокотиться на спинку кресла передо мной.

И тут меня довольно чувствительно пихнул локтем Блэр, пробиравшийся к проходу.

— Оставайся на месте, — шепнул мне Блэр и стал снова продвигаться к проходу.

Выждав несколько секунд, Сьюзен последовала за ним.

Белинда достала сигареты, зажигалку, оглянулась на копа и, пожав плечами, тоже вышла в холл.

— А мы будем сидеть здесь, словно две маленькие птички на жердочке, — прошептал мне Джи-Джи.

Мне хотелось рвать и метать, и, чтобы хоть как-то отвлечься, я начал смотреть фильм. И тут вернулась Сьюзен.

Но Блэра и Белинды с ней не было.

— Итак, что происходит? — спросил я у Сьюзен.

Та сделала знак, чтобы я сидел тихо.

После первых сорока пяти минут показа стали очевидны две вещи. Блэр и Белинда уже не вернутся. И фильм Сьюзен станет настоящим хитом и будет иметь коммерческий успех.

Естественно, я знал текст фильма от слова до слова, поскольку сотни раз смотрел его в Новом Орлеане во время запоя. Но любая видеокассета ни в какое сравнение не идет с фильмом, который демонстрируется на широком экране. Только здесь я мог почувствовать реакцию аудитории, воздействие на публику лихо закрученного сюжета и тонкого юмора.

Когда в конце фильма Белинда снова появилась верхом на лошади, раздались дружные аплодисменты. Во время любовной сцены в белой спальне маленького домика зал напряженно замер. В самый кульминационный момент, который я запечатлел на своей картине — голова Белинды запрокинута назад, ее губы слились с губами Сэнди в страстном поцелуе, — я почувствовал дрожь во всех членах.

После окончания этой сцены зал снова взорвался аплодисментами.

Я встал и вышел в холл, так как у меня кончились последние силы. Мне срочно нужно было хотя бы размять ноги. И черт бы побрал эту Сьюзен! Неужели так трудно отодрать задницу от кресла и объяснить мне, что происходит. Я уже готов был вернуться и силком притащить ее сюда. Я подошел к прилавку со сладостями, чтобы купить попкорна. Группа людей, которые о чем-то оживленно разговаривали на ступеньках, ведущих на балкон, сразу притихла.

Из зала вышли двое полицейских в штатском и остановились у урны возле входа в мужской туалет.

— Джереми, попкорн за счет заведения, — сказала стоявшая за прилавком девушка.

— Помните Белинду и как мы сюда приходили? — спросил я.

— Надеюсь, все будет хорошо, — кивнула девушка.

— Спасибо, дорогуша, — улыбнулся я.

И тут из зала вышла Сьюзен. Она подошла к открытой двери на улицу и остановилась в дверном проеме. Она явно что-то или кого-то высматривала. Большие пальцы рук Сьюзен засунула за пояс, а шляпу надвинула на глаза.

Я подошел и встал рядом. На улице Сьюзен уже ждал лимузин. Один из полицейских в штатском сильно напрягся, словно испугался, что мы прямо сейчас дадим деру.

— Мои поздравления, леди! Потрясающий фильм! — сказал я. — Его должны были давным-давно выпустить в прокат.

Сьюзен улыбнулась и кивнула. Она была очень высокой, почти с меня ростом. И наши глаза оказались на одном уровне. Хотя, конечно, ковбойские сапоги на высоком каблуке добавляли ей пару лишних дюймов.

Сьюзен пристально на меня посмотрела и прошептала, практически не шевеля губами:

— Рино или арест? Выбирай!

У меня все похолодело внутри.

— Только если вы наконец все объясните, — произнес я.

Сьюзен еще раз выглянула на улицу. Я предложил ей попкорн. Она взяла горсть и с удовольствием съела.

— Ты уверен? — спросила Сьюзен шепотом. — Белинда хочет, чтобы ты был абсолютно уверен. Она велела передать тебе две фразы: «Святое причастие» и «Ты уверен?».

Я улыбнулся и бросил взгляд в сторону лимузина, сиявшего в свете рекламных огней, словно большой белый опал. Я подумал о своем доме, всего в двух кварталах отсюда, доме, целых двадцать лет бывшем моей крепостью, доме, забитом и куклами, и игрушками, и часами, и самым разным барахлом, которое долгие годы ровно ничего не значило для меня. Я вспомнил ее улыбку, которую не могла изменить никакая маскировка.

— Дорогая, вы даже представить себе не можете, насколько я уверен, — кивнул я. — Святое причастие — это ее слова. Выбора нет: Рино или арест.

Сьюзен была явно довольна. Она повернулась и направилась в сторону зрительного зала.

— Приятно сидеть в заднем ряду, — произнесла она уже нормальным голосом. — И хотя бы для разнообразия я могу не снимать шляпы.

Неожиданно рядом со мной возник Дэн.

Он закурил сигарету и сейчас дрожащими руками стряхивал пепел на ковровую дорожку. Полицейские в штатском, по-прежнему стоявшие на боевом дежурстве возле пепельницы, не спускали с нас глаз.

— Право адвоката не разглашать тайну клиента, — заявил я.

— Всегда, — ответил Дэн, но я заметил, что его обычная выдержка ему изменила. Дэн стоял, тяжело прислонившись к дверному косяку.

— Ты мой лучший друг. Ближе тебя у меня никого нет. Но ты ведь и сам знаешь. Правда?

— Ты просишь моего совета или говоришь мне до свидания? — небрежно поинтересовался Дэн, но я заметил, что от волнения он прикусил нижнюю губу.

Я не сразу ответил. Я стоял и жевал попкорн. На самом деле я только сейчас заметил, что ем, и эта еда впервые за долгое время не вызывала у меня отвращения. Мне даже стало смешно.

— Дэн, мне надо, чтобы ты кое-что для меня сделал, — сказал я.

Он закатил глаза, словно спрашивая: «Ну что еще?» Потом посмотрел на меня и улыбнулся теплой, но усталой улыбкой.

— Отдай все игрушки в приют, или в школу, или куда-нибудь в таком роде, — попросил я. — Тебе не обязательно говорить, откуда игрушки. Просто проследи за тем, чтобы они попали в хорошие руки и детишки получали от них удовольствие. Идет?

У него дрожали губы, и он вздернул плечи, будто собирался закричать. Но кричать Дэн не стал. Он сделал очередную затяжку и еще раз выглянул на улицу.

— Да, и еще скульптура работы Энди. Тебе придется вывезти ее с заднего двора и поместить там, где ее увидят люди.

— Я все сделаю, — кивнул Дэн, и глаза его предательски заблестели.

— Дэн, мне жаль, что я втянул тебя в такое дерьмо.

— Джер, не надо лишних слов. По крайней мере, пока ты не получишь счет за мои услуги. — Но затем Дэн снова улыбнулся мне одной из своих редких улыбок. Улыбка его была очень искренней, но мимолетной, что, пожалуй, никто другой, кроме меня, ничего и не заметил бы. — Надеюсь, ты все же сделаешь это. — И Дэн снова посмотрел через открытую дверь на улицу.

Через две секунды после того, как закончились последние кадры и раздались аплодисменты, Сьюзен в сопровождении нас с Джи-Джи уже выходила из кинотеатра, направляясь в сторону лимузина, припаркованного у тротуара.

Алекс с нами не пошел, причем явно неспроста. Зато полицейские в штатском первыми вышли из кинотеатра, перед хлынувшей на улицу толпой, но мы с Джи-Джи уже усаживались на заднее сиденье лимузина. И только когда взревел мотор, я понял, что за рулем Сьюзен. Водителя в машине уже не было. Бары на Кастро еще не закрылись, но дороги были относительно пустыми, и лимузин быстро объехал полицейскую машину впереди и плавно свернул прямо на Семнадцатую улицу, будто мы направлялись к моему дому.

Я посмотрел назад. Копы еще даже не успели открыть дверь своей машины. Один из них вертел ключи в руках, но его отвлек Дэн.

А между тем мы с ревом промчались по Хартфорд-стрит, да так, что нас с Джи-Джи откинуло на спинку сиденья, когда лимузин притормозил на красный сигнал светофора на Нои-стрит, а затем проехали мимо моего дома и под визг тормозов свернули налево на Санчес-стрит.

— Господи, Сьюзен! Вы нас угробите! — прошептал Джи-Джи.

Но потом сзади завыла полицейская сирена, и, оглянувшись, я увидел красно-синие огни полицейской мигалки.

— Черт, проклятье! — выругалась Сьюзен.

Она нажала на тормоза и свернула на перекресток, едва не сбив переходившего через дорогу старика. Повернувшись в нашу сторону, старик злобно заорал и показал нам средний палец.

Полицейская машина, ослепляя фарами, уже пересекала Нои-стрит.

Сьюзен вырулила на Санчес и рванула вперед.

— Эти говнюки видели, как мы повернули, черт подери! Они у нас на хвосте, — нахмурилась Сьюзен.

Она резко повернула налево, на Маркет, потом направо, а затем снова налево.

Я увидел впереди огни мотеля «Золотой медведь». Сьюзен объехала здание, чтобы лимузин не увидели с улицы, и припарковалась на автостоянке.

— Живо вылезайте! Оба! — распорядилась Сьюзен.

Полицейских сирен явно прибавилось. Но все машины промчались мимо, вниз по Санчес. Итак, они не догадались свернуть на Маркет-стрит.

Сзади бесшумно подъехал серебристый «линкольн-континенталь», и Сьюзен открыла нам дверь салона. Мы с Джи-Джи проскользнули на заднее сиденье. За рулем сидел Блэр в красной бейсболке на лысой голове.

— Всем пригнуться, — свирепым шепотом произнес Блэр.

Звук сирен доносился теперь со стороны Маркет, далеко впереди.

Я почувствовал, что «линкольн» уверенно проехал по подъездной дорожке и медленно свернул направо, словно у нас впереди еще было полно времени. А затем мы помчались обратно, в сторону Кастро.

Ослепив нас проблесковыми маячками, мимо пронеслась патрульная машина. Я не осмелился выглянуть в окно, но, похоже, машина свернула налево.

— Пока все идет хорошо, — пробурчал Блэр. — А теперь, Уокер, скажи, как, черт возьми, мне отсюда попасть на Пятую улицу и Мишн-стрит. Быстро!

Я посмотрел в заднее окно и увидел, что Кастро кишмя кишит патрульными машинами. Из кинотеатра продолжали выходить люди.

— Все. Пора, на хрен, убираться отсюда, — сказал я. — Поезжайте в гору, по Семнадцатой.

Сирены уже выли со всех сторон, словно включили пожарную сигнализацию.

Но Блэр продолжал упрямо ползти в гору, пока я снова не велел ему свернуть направо, а затем — снова вниз, на Маркет, в районе Пятнадцатой.

Итак, через пятнадцать минут мы уже ехали в призрачном утреннем свете по неубранному центру города, оставив далеко позади и Кастро, и полицейские сирены. Похоже, мы их сделали. Никто и не заметил, как Сьюзен подъехала к мотелю.

Когда мы в конце концов свернули с Мишн-стрит и заехали на многоуровневую парковку напротив здания «Кроникл», Блэр заявил:

— Готовьтесь. Предстоит очередная пересадка.

На сей раз нам пришлось пересесть в небольшой серебристый фургон с драной обшивкой и заляпанными стеклами. Сьюзен снова села за руль, Блэр устроился рядом, взяв на себя роль штурмана, а я открыл боковую дверь — и тотчас же попал в объятия Белинды.

Я держал ее так крепко, что, наверное, мог сделать ей больно, когда фургон тронулся с места. И я на секунду забыл обо всем на свете: о том, что нас ищут, о том, что нас преследуют. Мне было плевать. Мы снова были вместе. Я осыпал поцелуями ее рот, ее глаза, а она отвечала мне страстными, безумными поцелуями. И если сейчас весь мир ополчится против нас, я был готов с ним сражаться.

Фургон вернулся на Мишн-стрит. Снова послышался вой сирен, но где-то далеко.

Я очень неохотно выпустил Белинду, чтобы она могла наконец обнять Джи-Джи.

Я опустился на заднее сиденье, взвинченный до предела, озабоченный и, конечно же, пьяный от счастья, а потому просто сидел и любовался, как эти двое, больше похожие на близнецов, чем на отца с дочерью, обнимаются, наслаждаясь минутой безграничной сердечной близости, которую и сам только что испытал.

— Ну ладно, ребята, — вернула нас на грешную землю Сьюзен, — мы еще не дома. Бей-Бридж, где это? А если увидите патрульную машину или любой другой подозрительный автомобиль, пригнитесь.

Я заметил, что она успела сменить свою обычную ковбойскую шляпу на бейсболку, как у Блэра. И они оба стали похожи на двух симпатичных отпускников — ни больше ни меньше. А если учесть заляпанные стекла, то заметить нас внутри фургона было просто-напросто невозможно.

— Сьюзен, сейчас прямо вперед, и у съезда с шоссе — тот, что на терминал Ист-Бей, — будет знак, — сказала Белинда.

— Эй, поговори со мной! — притянул я к себе Белинду. — Только не молчи, поговори со мной. Что угодно, только не молчи!

— Джереми, ты чокнутый! — улыбнулась Белинда. — Я люблю тебя, чокнутый ты мой! Ты сделал это. Ты действительно сделал это.

Я крепко держал ее, понимая, что больше никогда и ни за что не отпущу ее от себя. Возможно, я целовал ее в губы слишком крепко, но она явно была не против. Затем я начал потихоньку, одну за другой, вытаскивать заколки из ее блестящих каштановых волос. Она тряхнула головой, чтобы помочь мне. Она положила руки мне на лицо, и мне показалось, что она вот-вот расплачется.

Сидевший напротив нас Джи-Джи с удовольствием вытянул вперед ноги, закурил сигарету и закрыл глаза.

— Ладно, ребята, — подала голос Сьюзен, когда мы въехали на мост, — до Рино еще четыре часа. А когда мы окажемся на шоссе, то наш фургон полетит, как птица.

— Не могли бы вы притормозить у первого же винного магазина, который нам встретится за Оклендом, — попросил Сьюзен Джи-Джи. — Я так хочу выпить, что ради глотка спиртного даже готов пойти на ограбление.

Все дружно засмеялись. Внезапно на меня накатила безумная усталость. Я был так счастлив чувствовать на своем плече теплую руку Белинды. Мне казалось, что я умер и попал на Небеса.

Я выглянул из окна и увидел над собой серебристые опоры моста. Наш фургон ритмично покачивался на швах на покрытии моста, и в этот ранний час мы здесь были совершенно одни.

И у меня в душе возникло какое-то странное чувство. Я вспомнил, как в ранней юности впервые приехал в Калифорнию. С собой у меня был всего лишь один чемоданчик, где лежало все сколько-нибудь ценное для меня, а в голове — полно замыслов будущих картин.

Замыслы картин. Если бы я сейчас закрыл глаза, то снова увидел бы те картины.

Из радиоприемника доносилась мелодия в стиле кантри, какая-то дамочка хриплым голосом исполняла нелепую лирическую песенку, какую-то чушь на тему того, что моя стиральная машина стала рвать белье, когда ты порвал со мной, и я, не выдержав, громко рассмеялся. И впервые за все время после исчезновения Белинды я почувствовал одновременно и усталость во всем теле, и удивительную легкость, и прилив энергии.

Белинда сидела, тесно прижавшись ко мне, и пристально смотрела на меня своими удивительными голубыми глазами, казавшимися еще глубже на фоне темных ресниц. Ее каштановые волосы падали волнистыми прядями на воротник жуткого леопардового пальто. И только сейчас я заметил гору багажа, сваленного за нашей спиной: здесь были коробки, и штативы, и камеры в черных футлярах, и множество других вещей.

— Норковые пальто, — нарушила ход моих мыслей Белинда. — Ты ведь не против, чтобы во время бракосочетания на нас были норковые манто?

— Пусть только попробует сказать, что он против! — бросил через плечо Блэр, а Сьюзен хрипло рассмеялась.

— Нет, конечно. Мне даже нравится такая идея, — отозвался я.

— Ты сумасшедший, — сказала Белинда. — Ты действительно все сделал правильно. Ты хоть сам понял, что ты сделал?!

Я посмотрел на ее испуганное личико.

— Думаешь, я не понимаю? — ответил я вопросом на вопрос.

— Джереми, они сжигают твои книги, — произнесла Белинда дрогнувшим голосом. — Они изымают их из библиотек по всей стране и жгут на городских площадях.

— Ага, а его картины вешают в Музее современного искусства. Так или не так? — закричал Блэр. — Так какого черта тебе надо?!

— Расслабься, Блэр, — подал голос до сих пор молчавший Джи-Джи. На его лице читалось то же беспокойство, что и у Белинды.

— Я боюсь за тебя, Джереми, — вздохнула Белинда. — Мне было страшно за тебя все время, пока я летела обратно из Рима. Я боялась за тебя буквально каждую минуту, пока не увидела тебя сегодня вечером. Но даже сейчас мне страшно за тебя. Я пыталась дозвониться до тебя из каждой телефонной будки между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско. Но ты ведь и сам знаешь. Верно? Я не ожидала, что ты сможешь это сделать, Джереми, нет, не ожидала, но, обнаружив, что ты рискнул всем, испугалась за тебя еще больше.

— Белинда, сегодня самый счастливый день в моей жизни. Я еще никогда не был так счастлив! Мне кажется, что если я сейчас засмеюсь, то уже не смогу остановиться.

— Ты никогда не решился бы, — улыбнулась Белинда, — если бы я тогда не сбежала от тебя.

— Белинда, не говори глупостей! — прикрикнул на нее Блэр.

— Успокойся, Блэр, — вмешался Джи-Джи.

— Белинда, что я должен сказать, чтобы ты больше не дулась на меня? — спросил я. — Белинда, я сделал это для нас обоих. Для нас обоих, неужели не понятно? Ты должна мне поверить и никогда не забывать того, что тебе сказал. Когда я впервые тебя нарисовал, то прекрасно понимал, что использую тебя. Именно так я тебе и сказал. И что, по-твоему, с тех пор изменилось? Только то, что теперь я тебе тоже нужен.

Полагаю, моя улыбка была лучшим доказательством для нее. Мое поведение было лучшим доказательством для нее. Одно только то, что я спокойно сидел рядом с ней, нежно обнимал ее и изо всех сил пытался разогнать ее страхи, успокаивало Белинду.

Но я видел, что она не вполне понимает, что мной руководило. Она не могла принять до конца тот факт, что я прекрасно осознавал последствия своих слов и поступков и вообще был в полном порядке. А может, она просто сама была слишком сильно испугана.

— Только одно не дает мне покоя, — признался я и нежным движением убрал волосы у нее со лба.

Кстати, ей шли каштановые волосы. Она была просто красавицей. Но я уже не мог дождаться, когда она смоет краску.

— Что такое? — удивилась Белинда.

— Бонни и Марти в результате здорово пострадали. Таблоиды распинают их на каждом углу, их программы сняты с эфира. Джи-Джи не желал им зла. Я тоже.

— Рембрандт, ты совсем сбрендил! — рассердился Блэр. — Не желаю слушать весь этот бред! Сьюзен, сделай радио погромче.

— Не кипятись, Блэр, — примирительно сказал Джи-Джи. — Сьюзен, у нас десять минут, чтобы найти винный магазин. В два часа все закрывается.

— Ну, ребята, вы даете! Мы еще не успели выбраться из сраного Окленда, а вы уже хотите, чтобы я остановилась у винного магазина!

Она свернула с шоссе в центр Окленда или нечто похожее на центр Окленда. Потом мы остановились у какого-то задрипанного углового магазинчика, и Джи-Джи пошел за спиртным.

— Белинда, я хочу, чтобы ты поняла, я только хотел объяснить окружающим, кто ты и кто я. И я поведал миру нашу историю так, как мог, не втягивая в нее остальных и стараясь, чтобы ее не трогали грязными руками.

Белинда явно не ожидала услышать от меня такое. Она была настолько поражена, что впервые на моей памяти потеряла контроль над собой.

Вернувшийся из магазина Джи-Джи принес целый пакет каких-то бутылок и пластиковые стаканчики. Гордо продемонстрировав нам свою добычу, он занял сиденье в среднем ряду лицом к нам.

— Поехали! — скомандовал Блэр.

Я сел рядом с Белиндой и, сделав глубокий вдох, стал терпеливо ждать, когда Джи-Джи откроет бутылки. Белинда не сводила с меня внимательных глаз. Похоже, она так и не оправилась от потрясения.

— Джереми, — наконец нарушила молчание она. — Мне необходимо кое-что тебе сказать. Когда я вчера приземлилась в аэропорту Лос-Анджелеса, то в первой же газете, которую там купила, я сначала увидела свою фотографию, а затем — сообщение о том, что мама в больнице. Я еще тогда подумала: «Что на этот раз? Таблетки, пистолет, бритва?» Я кинулась к телефону. Побежала сломя голову. И прежде чем позвонить тебе, я позвонила маме. Я связалась с Салли Трейси, маминым агентом, и заставила ее позвонить в больницу с тем, чтобы меня соединили с мамой. И я сказала: «Мама, это я, Белинда. Мама, я жива, и я в порядке». Джереми, и представляешь, что она мне ответила? Она сказала: «Это не моя дочь» — и повесила трубку. Джереми, она знала, что это я. Она точно знала. Она знала… А на следующее утро, уже выписавшись из больницы, она заявила репортерам, будто не сомневается, что ее дочери нет в живых.

Никто из нас не сказал ни слова. В машине повисла гнетущая тишина. Затем Сьюзен презрительно фыркнула. Блэр издал короткий иронический смешок, Джи-Джи горько усмехнулся, а потом перевел взгляд с Белинды на меня.

Покинув наконец пределы Окленда, мы ехали на север, по живописным горам графства Контра-Коста, а вслед за нами по потемневшему небу плыли облака.

Джи-Джи наклонился вперед и поцеловал Белинду.

— Детка, я люблю тебя, — прошептал он.

— Ты вроде хотел открыть бутылку, — ухмыльнулся Блэр.

— Сейчас-сейчас. Джереми, подержи, пожалуйста, стакан, — попросил меня Джи-Джи и достал из пакета бутылку. — Думаю, во время такого полета грех не выпить шампанского!

В Рино мы прикатили в шесть утра, и к этому времени кто-то из нас уже заснул, а кто-то надрался, за исключением, естественно, Сьюзен, которая сидела за рулем, трезвая как стеклышко. Она знай себе жала на сцепление и подпевала песенкам в стиле кантри, которые непрерывно крутили по радио.

Блэр снял апартаменты с двумя спальнями в «Эм-Джи-Эм-Гранд», где стены были покрашены в нужный ему цвет: он хотел нас сфотографировать, после того как Белинда смоет краску с волос.

Пока Джи-Джи помогал дочери мыть голову, Блэр установил фотоаппарат «Хассельблад» на треноге и задрапировал предметы обстановки, чтобы получить правильное освещение.

Белинде пришлось пять раз мыть голову, чтобы до конца смыть каштановую краску, потом Джи-Джи пустил в ход фен, и вот наконец первая пленка была отснята: на темном фоне стоим мы с Белиндой, оба в норковых пальто до пят.

Я чувствовал себя неловко — смешным и нелепым, — но Блэр убедил меня, что стоять вот так, с усталым, безразличным, даже слегка раздраженным выражением лица — именно то, что надо. Он дважды консультировался по телефону с фотографом Эриком Арлингтоном — автором самых известных снимков для «Миднайт минк», — но в основном действовал самостоятельно.

Тем временем Сьюзен уже звонила своему папе в Хьюстон, чтобы удостовериться, что его «лирджет» уже вылетел. Ее отец играл по-крупному как в Лас-Вегасе, так и в Рино, а потому его пилот не сидел без дела. Самолет мог прибыть в аэропорт Рино в любое время.

Потом Джи-Джи позвонил Алексу в Лос-Анджелес. Алекс оставался в Сан-Франциско до тех пор, пока Дэн не заверил его, что полиция не собирается объявлять меня в розыск и мы благополучно выбрались из города. И только тогда Алекс улетел к себе домой.

Алекс сообщил Джи-Джи, что полиция все же выдала ордер на мой арест, то есть нам с Белиндой следует срочно пожениться. Ну а затем почему бы нам всем вместе не приехать к нему в его домик на юге?

Услышав об ордере, я понял, что Алекс прав. Надо срочно убираться из гостиницы и оформить наш брак как положено.