Город поразил Володьку. Он был двухцветный — жёлтый и зелёный. Густо лепились дома на высоком изогнутом полуострове, опоясанном рыжими обрывистыми склонами. Внизу мягко желтела узкая полоска песка, а дальше медленно шевелило ленивыми боками жёлто-зелёное море. Когда море беспокоил ветер, оно становилось совсем жёлтым, и волны с острыми верхушками бестолково мотались в разные стороны.

Школа стояла у края обрыва, а далеко внизу извивались вдоль берега рельсы. Сверху всё это казалось игрушечной железной дорогой — и будка обходчика, и маленькие суетливые паровозики с тугими ватными облачками пара над трубой.

Вокруг школы, сразу за спортплощадкой, густо разросся высокий жёсткий бурьян — будяк. В будяке валялись разбитые гипсовые фигуры. Из обломков торчали ржавые прутья. Когда-то рядом со школой была церковь, в неё во время войны попала бомба.

Из-за этих святых калек с Володькой произошла очень неприятная история. Вообще-то ему не везло в новой школе. Вызвали к доске — учительница решила познакомиться. Он рассказал, откуда приехал, кто его родители; Ничего смешного он не сказал, но класс всё время хихикал. Оказалось, что он не так произносит букву «г». Володька выговаривал её твёрдо, а все здесь говорили по-другому — «г» у них звучало мягко, с придыханием. А когда он прошёл на своё место рядом с чёрненькой загорелой девчонкой, сидевший сзади ушастый мальчишка быстро подложил ему на сиденье спичечный коробок. Володька с размаху сел на него, раздался треск, и класс грохнул хохотом.

Володька тут же вскочил и звонко треснул ушастого учебником по голове. По стриженной наголо глупой голове.

Мальчишка тоже вскочил, но учительница ледяным голосом велела ему выйти из класса. Мальчишка незаметно состроил рожу и, выходя, прошептал зловеще:

— После уроков…

После уроков они встретились на спортплощадке. Медленно походили друг против друга, потом сцепились и упали на землю. Сразу же собрались болельщики. Девчонки визжали, а они молча, сосредоточенно сопя, возились в пыли.

Потом Володька расквасил стриженому нос, а тот оторвал ему почти начисто рукав новенькой вельветовой куртки.

Стриженого звали Генка Ворухин, жил он рядом с Володькой, в доме напротив.

Возвращались из школы надутые и злые. Володька придерживал оторванный рукав и уныло думал: «Лучше бы он мне по носу въехал. Подумаешь, нос! Нос не оторвётся…»

Уже у самого дома Генка тронул Володьку за руку и хмуро пробурчал:

— Зайдём ко мне, мамка пришьёт.

Володька постоял, раздумывая, потом понуро потащился за Генкой.

Генкина мать, очень худая и тёмноволосая, весёлыми глазами поглядела на Генкин распухший нос, покачала головой, и сказала только одно слово:

— Опять?

Потом, ни о чём не спрашивая, быстро и ловко пришила Володькин рукав и пошла на кухню, сердито загремела там посудой.

Через неделю, во время большой перемены, Генка нашёл в будяке гипсовый круг. Когда-то на нём стоял святой, до сих пор были видны следы голых пальцев. Вместе с Володькой Генка подкатил круг к обрыву и столкнул вниз. Круг медленно перевалился через край.

Вся школа смотрела, как круг, всё уменьшаясь, нёсся с жуткой скоростью, делая громадные прыжки. Потом он врезался в дощатую пристройку будки обходчика, и даже на таком расстоянии послышались треск и звон.

Генка и Володька побелели, уставились друг на друга и почему-то на цыпочках медленно вошли в школу. А все смотрели на них перепуганными глазами.

Затем разразился страшный скандал. Маленький лохматый человек — путевой обходчик — кричал, размахивал руками и наступал на директора, а тот его успокаивал. Оказывается, в пристройке была кухня, а круг проломил стену и попал в полку с кастрюлями и мисками.

— Бандиты, — орал обходчик, — скоро вы мне атомную бомбу на голову спустите!

В коридоре толпились притихшие ребята. Володька стоял среди них, прислонясь плечом к стене. Голоса путевого обходчика и директора доносились до него невнятные и далёкие, будто к ушам привязали две мягкие подушки. Один голос частил, торопился и нервничал, другой журчал успокоительно и мягко. Володька видел, как красный, взъерошенный обходчик резко размахивает короткими руками и рот у него похож на букву «О». Буква эта вытягивается то в стороны, то вверх, как резиновая, и рождает сердитые звуки: «бу, бу, бу». А Володька стоял, чуть раскачиваясь, и думал, думал. И было о чём.

Ещё до появления обходчика он услышал, как тоненький девчоночий голосок, равнодушный и уверенный, сообщил кому-то:

— Ну теперь-то Ворухина наверняка выгонят.

— Теперь выгонят, — ответили ей.

Володька поискал Генку глазами, но не нашёл. «Спрятался, — подумал Володька, — а что толку?» Он снова стал смотреть на обходчика. «А как узнают, что это мы?.. Смешно! Конечно узнают — все видели, только об этом и толкуют. Проболтаются. Обо мне говорят: «Этот, новенький». А Генка, видно, известный здесь человек». Володька снова поискал Генку, потом крепко потёр лоб ладонью. Вдруг он подумал: «А ведь меня-то, наверное, не исключат, потому что в первый раз». Ему сразу стало как-то легко и даже немножко весело. Уж очень не хотелось думать о том, что скажут дома. Разные правильные слова… А папа ещё и махнёт безнадёжно рукой — мол, не выйдет из тебя никакого толку. Володька этого пуще всего боялся.

Он почувствовал, как толпа зашевелилась и подалась вперёд. Директор, ласково улыбаясь и осторожно поддерживая под руку, провожал пострадавшего обходчика к двери. Володька двинулся вместе с ребятами за ними, но вдруг резко остановился, мгновенно залившись жаркой краской. Он даже рубашку расстегнул. Володька оглянулся — на него смотрели. Ему показалось, что все знают о его мыслях.

«Это что же такое получается, — подумал он, — Генку выгонят, а я радуюсь? Вместе этот дурацкий круг столкнули, а выгонят Генку?»

Вернулся директор. Ласковой улыбки у него как не бывало. И голос стал будто из железа.

— Кто это сделал? — медленно спросил он.

Володьке показалось, что вот сейчас у директора из ноздрей вырвется пламя. Как у Змея Горыныча. В коридоре стало тихо-тихо.

— Это я, — осипшим от страха голосом сказал Володька.

— Ты? Так, так. — Директор внимательно рассматривал его. — А зачем, позволь тебя спросить, ты это сделал?

— Посмотреть хотел.

— Посмотреть?! О, ты, оказывается, любознательный человек! И не тяжело тебе было одному?

— Одному! — Володька упрямо кивнул. — Не тяжело. Я сильный.

— Это хорошо, что ты сильный, — сказал директор, — очень хорошо. Наколол бы лучше дров, помог истопнику, если ты такой сильный.

В дальнем углу коридора послышался шум возни, шёпот.

— Что такое? — спросил директор. — Кто там прячется?

— Я не прячусь, я на корточках сидел.

Володька оглянулся и увидел Генку.

Директор спросил:

— Это ты, Ворухин? Ты хочешь что-то сказать?

— Хочу, — громко сказал Генка. — Это мы вместе. Вместе круг столкнули. Только мы не хотели в будку попадать.

Директор посмотрел на Володьку, потом на Генку и чуть заметно улыбнулся:

— Значит, вы оба сильные? Такие очень могучие дикари? Вам ничего не стоит стенку проломить?

Коридор зашелестел облегчёнными вздохами — директор улыбался. Володька быстро переглянулся с Генкой. Генка был очень бледный, а глаза большущие и напряжённые.

— Не исключат, — прошептал кто-то в затылок Володьке и дёрнул его за рукав.

— Ну что ж, юные геркулесы, — сказал директор, — придётся вас исключить из школы.

Какая-то девчонка пискнула, а затем в коридоре снова зазвенела тишина. Только Володьке показалось, что на всю школу гулко бухает его сердце. Директор ещё немного помолчал, потом добавил:

— На три дня исключить. А завтра пусть придут родители.

И он быстро прошагал в свой кабинет.

Все завопили, все подбежали, а Володька глядел на Генку, и оба растерянно улыбались. Генка пробрался к Володьке, хлопнул его по спине и сказал счастливым голосом:

— Ох, и влетит же мне дома, а тебе?

— И мне! И мне тоже, — сказал Володька.

И они пошли по коридору к своему классу.

Ловить руками раков научил Володьку Генка. Мальчишки бродили по колено в стылой осенней воде гавани и шарили под прибрежными камнями. Азовское море здесь было совсем пресное — Дон днём и ночью накачивал его водой.

Раки попадались отменные — большущие, клешнястые. Руки у Володьки покрылись цыпками и покраснели, на пальцах были ссадины — раки кусались.

Впервые они встретили этого парня в гавани. Корзинка у них была почти полная. Серовато-зелёные раки копошились в ней, с жёстким шорохом тёрлись панцирями. Парня они увидели неожиданно, когда подошли к нему почти вплотную. Краснолицый, с мокрыми вывернутыми губами, он сидел на корточках у самой воды, закрыв глаза, раскачиваясь и глухо мыча от боли.

Грудь у него была голая. Она распухла и кровоточила. Мальчишки всмотрелись и сквозь капельки крови увидели большущую, во всю грудь, татуировку — какое-то переплетение рук и ног, что-то непонятное и жуткое. Татуировку, видно, только что сделали. Парень время от времени окунал руку в воду и прикладывал её к груди.

Мальчишки выбрались на берег, поставили на камешек корзинку и подошли к нему.

— Эй, кто это тебя так? — тихо спросил Генка.

Парень так резко вскочил, что они отпрыгнули назад. Косая чёлка упала на глаза, он тяжело задышал и изо всех сил ударил ногой по корзине. Раки веером полетели в воду. Потом он медленно повернул голову к Володьке, уставился на него покрасневшими бычьими глазами. Володька попятился. Парень был похож на сумасшедшего. Вдруг он выкрикнул что-то непонятное и ринулся на Володьку.

Генка стоял чуть в стороне. Парень так близко пробежал мимо него, что Генка перепуганно втянул голову в плечи. Но в самый последний миг, он, стиснув зубы от страха, шагнул вперёд и подставил парню подножку. Парень тяжело грохнулся на камни и завыл. А мальчишки понеслись со всех ног и бежали долго-долго. Остановились, когда закололо в груди.

— Что это он, одурел? Как на меня бросился!..

Володька задыхался.

— А ему всё равно. Видел, какая у него морда была?

— Ага, — Володька кивнул, — страшная. И раки пропали…

Он немного помолчал, потом сказал:

— А здорово ты его!

Генка покраснел и отвернулся. Потом он поддал ногой камешек, пасснул его Володьке. Володька наступил на камешек, покатал его по щербатой плите тротуара. Он был непривычно тихий и задумчивый. Он думал о том, какой верный человек Генка.

Наступили ветреные холодные дни. На улицах всё время кружилась пыль. Иногда она завивалась столбом и неслась, покачиваясь, пока не расшибалась о дерево или дом. Пыль была везде — за окнами, на губах, в карманах. А город сделался совсем жёлтым.

Мама стала сердитой. Её угнетала эта погода. Так она сказала папе. И ещё она сказала, что из-за пыли невозможно выйти из дому.

Володька думал иначе, но спорить не стал. Ему и так часто попадало за то, что допоздна носился по улице. Пыль ему не мешала. Даже интереснее, — можно представить, будто это самум.

Они с Генкой из школы возвращались самым далёким путём. Делали большущий крюк — проходили Чеховским садом, по глинистой тропинке спускались к морю, потом пустырями мимо консервного завода добирались до своей улицы.

В тот день они успели ещё отмахать километра полтора по пляжу к низкому деревянному дому. Там помещалась артель, где делали бусы.

Володька любил ходить по пляжу. У самой кромки воды песок был плотный и гладкий. На нём оставались чёткие следы. Волны лениво облизывали их, и следы таяли.

Домик стоял наверху. Надо было карабкаться по глинистому склону, цепляясь за пахучие кустики полыни. Примерно с середины склона начиналась блестящая и разноцветная россыпь бракованных бус. В школе больше всего ценились бусы без дырок. Чем крупнее, тем лучше. На переменах процветала игра в шарики.

В этот раз им удивительно повезло — бусины попадались одна другой лучше. Набили ими полные карманы.

— Во завтра дадим! — ликовал Генка. — Как выложим их на стол, так Серёга Трусов от зависти и помрёт. Тоже мне, чемпион липовый!

Володька торопился. Мама, наверное, уже дома. Она не любит, когда Володька опаздывает к обеду.

Они миновали пляж, поднялись наверх и шли вдоль высокого забора консервного завода. Генка подбросил в воздух бусину, хотел поддеть её ногой, и вдруг Володька увидел, как он побледнел и застыл на месте, а улыбка стала будто приклеенная. Володька поглядел вдоль забора и успел заметить чью-то спину с горбом туго набитого рюкзака. И тут же спина завернула за угол.

— Володька, это он… — быстро сказал Генка.

— Кто он?

— Красномордый, тот… Помнишь, с татуировкой?

Они одновременно добежали до угла и осторожно выглянули. Парень стоял у подъезда пятиэтажного дома на другой стороне улицы. Рюкзак он держал в руке и воровато оглядывался. Лицо у него было подозрительное и немного испуганное. Он зашёл в подъезд и сразу же снова выглянул, повертел головой и зашевелил толстыми губами, будто разговаривал сам с собой. Улица была пустынна. Парень закурил и исчез в подъезде.

— Чего это он? — спросил Володька.

— Чего, чего! Тут дело нечисто. Видел, как он оглядывался? И мешок у него тяжеленный.

Генка схватил Володьку за руку, потащил за собой:

— Пойдём посмотрим.

— Куда?

— Ну за этим, с татуировкой… Посмотрим, куда он рюкзак тащит.

— Так ты и узнал, держи карман! — Володька присвистнул, но Генка сердито дёрнул его за рукав: они уже вошли в подъезд.

Наверху слышались грузные шаги, перила тихо дребезжали. Мальчишки на носочках взлетели на третий этаж. Остановились там. Послышался лязг замка и протяжный скрип. Ребята пошли медленно.

С площадки пятого этажа вёл ещё один пролёт лестницы, и наверху, в желтоватом свете пыльной лампочки, виднелась узкая чердачная дверь, обитая железом. Дверь была наполовину открыта. В толстом стальном кольце болтался здоровенный амбарный замок.

Генка решительно зашагал по лестнице. У самой двери оглянулся, поджидая Володьку, и скользнул в темноту чердака. Володька — за ним.

Под ногами было что-то мягкое — стружки или опилки. Глаза немного привыкли к темноте, и мальчишки увидели совсем близко широкую печную трубу. Они прокрались вдоль трубы и выглянули из-за неё. В дальнем конце чердака, в жидком свете слухового окна копошился человек. Он что-то вынимал из рюкзака и осторожно ставил подальше к самой стрехе. Вдруг он резко выпрямился и пошёл прямо на Володьку и Генку. Они попятились в тень от трубы, присели на корточки. Парень прошёл мимо них к двери. Резко запахло чесноком. Затем мальчишки услышали скрип и чёткий металлический лязг защёлкнувшегося замка. И стало тихо-тихо. И жутковато.

Володька посмотрел на Генку. Тот растерянно улыбался.

— Ты чего? — спросил Володька.

— «Ах, попалась, птичка, стой! Не уйдёшь из сети». Очень похоже.

— Брось ты, Генка… Давай посмотрим, что он там принёс, и будем сматываться, пока не вернулся.

Генка неопределённо хмыкнул и ответил:

— Давай.

Володька первым подбежал к слуховому окну, на коленках отполз в угол и нащупал какие-то банки: четыре железные круглые и тяжёлые, одну стеклянную, обвязанную тряпкой. Володька стащил тряпку и сунул руку внутрь. Рука утонула в чём-то густом и вязком. Он испуганно выдернул её обратно — рука была тёмная и резко пахла рыбой. Подтащили банку к свету.

— Чёрная икра, — сказал Генка.

— Да, — подтвердил Володька и лизнул руку. Икринки лежали одна к одной — плотно, как дробь.

— Он её с консервного завода украл, — сказал Володька.

— Какой ты догадливый.

Генка аккуратно обвязал банку тряпкой, поставил на прежнее место, поднялся и спросил:

— А как мы отсюда выберемся?

Деваться было некуда. Через слуховое окно они вылезли на крышу. Сначала старались не громыхать железом, балансируя, наступая только на острые рёбра. Потом им надоело балансировать, и они стали ходить как вздумается. Но от этого ничего не изменилось. Далеко внизу торопились домой редкие прохожие, чуть дальше виднелась бурая крыша и кусочек двора консервного завода. Равнодушные прохожие, равнодушная крыша. Никому до них не было дела. И выхода не было. Генка потрогал водосточную трубу — она была старая и проржавевшая.

— Не выдержит, — расстроился он.

— Должна быть пожарная лестница, — сказал Володька.

— Может быть, и должна, только её нету, сам видишь.

Они вернулись на чердак, подёргали дверь — бесполезно.

Конечно, есть способ выбраться, оба это знали. Можно просто-напросто вылезти на крышу и орать оттуда, пока не остановятся прохожие. И всё объяснить — громко и жалобно. Их наверняка вызволят отсюда, но уж тогда ищи-свищи: жулики тоже с ушами, за икрой никто не придёт. Будут воровать по-прежнему, только прятать получше.

Мальчишки сидели под слуховым окном и думали.

— Надо дождаться, — сказал Генка и посмотрел на Володьку, — ты не боишься?

— Ещё чего! Только вдруг он через неделю придёт?

— Не может быть, — ответил Генка, но голос у него был не очень решительный.

— А икра — вкусная штука, — сказал Володька.

Генка сглотнул слюну. Мальчишки переглянулись и рассмеялись. Потом Володька притащил банку, и они руками стали есть из неё. Это было здорово, только хлеба недоставало. Потом Володька прилёг на опилки, уставился на сучковатое бревно стропил:

— Генка, а что будет, если он нас здесь поймает?

— Плохо будет, — тихо сказал Генка, — его самого надо поймать. Ты его помнишь? Такой, наверное, не только ворует. Он и убьёт кого хочешь — не поморщится.

— Здоровенный он, — сказал Володька.

— Да, — Генка кивнул, — а помнишь, как он на тебя бросился?

— Помню. Но отсюда не удерёшь. Если только с крыши сигать.

— Понимаешь, — Генка сжал Володьке руку чуть повыше локтя, и тот почувствовал, что Генкина рука дрожит, — понимаешь, после света здесь ничего не видно. Он пойдёт за икрой, а мы к двери. Выскочим на улицу, кого-нибудь позовём. Тут завод рядом.

— Хорошо бы так, — сказал Володька.

Его чуть-чуть знобило. Странное дело — теперь, когда он точно знал, что Генке тоже страшно, ему почему-то стало спокойнее. Мало ли что страшно! Никто этого не знает. Володька скорее бы умер, чем признался в этом. И они сидят здесь не просто так, запертые на тёмном чердаке. Они ждут врага. Враг этот сильный и опасный, и они должны его победить, чтобы у других людей врагов стало меньше. Володька вспомнил школу и ту историю с гипсовым кругом, и ему показалось, будто это были не он с Генкой, а какие-то другие мальчишки, — в два раза младше их.

Он встал, попрыгал на месте, присел несколько раз.

— Тебе тоже холодно? — спросил Генка.

Они подошли к трубе, сели рядом, прижались к её тёплому боку.

Стало темнеть. Володька старался не думать о доме. Там, наверное, такой переполох — только держись. «Голову оторвут», — равнодушно подумал он. Тепло медленно разливалось по телу. Мышцы, сжатые холодом и напряжением, понемногу расслаблялись. Потом глаза его стали сами собой закрываться. Он обнял Генку за плечи и уснул.

Володька проснулся внезапно, будто его толкнули. Во рту пересохло, страшно захотелось пить. Он вгляделся ошалелыми глазами в темень чердака, но ничего не увидел. Пошарил вокруг себя руками — Генки не было.

— Ты где, Генка? — громким шёпотом спросил он.

— Тихо, ты… — прошипел откуда-то сбоку Генкин голос. — Слушай…

Володька затих и явственно услышал, что у двери кто-то возится. Долго скребли ключом по замку — видно, не могли открыть. Потом кто-то выругался и сказал:

— Дай-ка! Я сам.

Замок лязгнул, заскрипела дверь, и в темноту ворвался яркий луч фонарика. Жёлтый круг, как солнечный зайчик, запрыгал по стропилам, пошарил в дальнем углу, затем упёрся в пол и стал медленно приближаться.

— Ты бы ещё в трубу товар опустил, — проговорил недовольный скрипучий голос.

— Если вы такой храбрый, следующий раз прямо вам домой принесу, — ответил голос краснолицего.

— Ну уж дудки!

— То-то же. И больше машину у подъезда не ставьте. Останавливайтесь за углом. Мне больше сидеть неохота. Я принёс — вы забрали… Место теперь знаете.

Негромко разговаривая, двое прошли мимо. Генка и Володька подождали, пока они отойдут подальше, и бросились к двери. Через секунду они стояли на лестнице.

— Всё пропало, — хрипло прошептал Генка, — у них машина, слыхал? Сейчас уедут — и конец…

Он мял в руках кепку, выкручивая её, как мокрую тряпку.

Володьку трясло. Он впился ногтями в ладони и горячечно шептал: «Что делать? Что делать?». Вдруг он обернулся, внимательно посмотрел на дверь и чуть не заорал от неожиданной и очень простой мысли. Потом он молча оттолкнул Генку, одной рукой снял с кольца тяжёлый замок, другой изо всех сил дёрнул дверь. Она с грохотом захлопнулась. Володька быстро продел в оба кольца дужку замка и повернул ключ.

Тяжело дыша, он обернулся к Генке. Тот уставился на него выпученными глазами, потом завопил что-то радостное и непонятное и вцепился в Володьку. Он тискал его, вертел, увесисто хлопал по спине и всё приговаривал:

— Вот это да! Вот это да!

Дверь затряслась от ударов. Видно, в неё молотили ногами. Но это была крепкая дверь. Те двое, наверное, очень волновались. Они всё лупили и лупили каблуками и ругались страшными словами.

А Генка вдруг начал хохотать, и Володька, глядя на него, тоже. Они просто корчились от смеха, а те за дверью от этого ещё пуще распалялись. Потом, так же неожиданно, как начали, они перестали смеяться.

Генка одёрнул рубаху и сказал:

— Айда на завод! В проходную. Там сторож сидит. У него ружьё есть.

— Вот смеху-то! С ружьём! Удивится, наверное: у него под носом таскали, а он прохлопал. Хоть и с ружьём.

И они побежали, прыгая через две ступеньки вниз, а вслед им вдруг жалко и просительно заголосили двое за дверью. Двое взрослых, здоровенных людей. Противными, трусливыми голосами.