Этот профильный портрет Надежды Осиповны очень напоминает миниатюру работы Ксавье де Местра, написанную в Москве в начале 1800-х годов, — те же черты лица, удлиненный разрез глаз, те же локоны на лбу и вдоль щек. Портрет находится в альбоме Александры Николаевны Гончаровой-Фризенгоф — старшей сестры Натальи Николаевны Пушкиной, уехавшей в Словакию (входившую тогда в состав Австро-Венгрии) вместе со своим мужем Густавом Фризенгофом в 1852 году. В имении Бродяны (140 километров от Братиславы) она прожила около сорока лет. Альбом, принадлежавший Словацкому национальному музею в Братиславе, содержит кроме портрета Н. О. Пушкиной еще несколько работ Ксавье де Местра[5].

Надежда Осиповна Пушкина чрезвычайно гордилась успехами своего старшего сына Александра; интересно, что в 1823 году она получила в подарок том русской антологии на французском языке, составленной, как указывалось в заголовке, из оригинальных поэтических произведений и изданной в Париже Эмилем Дюпре. В книгу вместе с произведениями Батюшкова, Жуковского, Дмитриева включен отрывок из поэмы Пушкина «Руслан и Людмила», в кратком вступлении сообщались сведения об авторе. Экземпляр антологии, принадлежавший Н. О. Пушкиной, с дарственной надписью издателя хранится в мемориальном музее «Приютино» под Ленинградом.

Мать поэта тяжело перенесла обе ссылки своего гениального сына. Она много хлопотала, чтобы ему было разрешено выехать из Михайловского для лечения. С ведома Жуковского и Карамзина и при их одобрении она написала императору Александру I прошение, в котором умоляла разрешить ее сыну, страдающему аневризмом в ноге, «поехать в Ригу или какой-нибудь другой город… чтобы подвергнуться операции, которая одна еще даст мне надежду сохранить его».

Пушкин не был доволен результатами хлопот матери. Разрешение властей ехать в Псков для лечения не соответствовало его желанию вырваться из новой ссылки. Уже после приезда поэта в 1826 году в Москву Антон Дельвиг писал ему 15 сентября из Петербурга: «Как счастлива семья твоя, ты не можешь представить! Особливо мать, она на верьху блаженства. Я знаю твою благородную душу, ты не возмутишь их счастья упорным молчанием. Ты напишешь им. Они доказали тебе любовь свою». Жена Дельвига, Софья Михайловна, сообщая своей подруге в мае 1827 года о том, что она надеется получить экземпляр «Цыган» из рук автора и что родители Пушкина радуются свободе своего сына, добавляла: «Надежда Осиповна плакала, как ребенок, и всех нас растрогала».

Александр Сергеевич теперь менее суров по отношению к отцу и матери, но насмешливо-иронические нотки еще звучат в его словах при упоминании о них. 18 мая 1827 года, за день до отъезда из Москвы, поэт пишет брату в Тифлис, что едет в Петербург «увидаться с дражайшими родителями… и устроить свои денежные дела».

Приезд А. С. Пушкина в Петербург после семилетнего отсутствия почти совпал с днем его рождения — 26 мая. Свои именины Александр Сергеевич празднует у родителей, в тесном семейном кругу. По словам Анны Петровны Керн, вдохновившей поэта на создание одного из самых лучших лирических стихотворений — «Я помню чудное мгновенье…», в тот день он «был очень мил». Пушкин жил тогда в трактире Демута на Мойке, а его родители — у Семеновского моста на Фонтанке, в доме Устинова (теперь Фонтанка, 92). Вспоминая об этом времени, А. П. Керн писала: «…он иногда заходил к нам, отправляясь к своим родителям. Мать его Надежда Осиповна, горячо любившая своих детей, гордилась им и была очень рада и счастлива, когда он посещал их и оставался обедать, она заманивала его к обеду печеным картофелем, до которого Пушкин был большой охотник».

Облик матери Пушкина запечатлен на малоизвестном портрете первой половины 1820-х годов, поступившем в Пушкинский дом в 1928 году из Гатчинского дворца-музея. Он написан на картоне гуашью неизвестным художником. Н. О. Пушкина изображена на нем в платье цвета кораллов, с белым лифом и высокой талией; на шее — яркие коралловые бусы, очень идущие к темным волосам и карим глазам «прекрасной креолки». Черты ее лица, освещенного легкой улыбкой, во многом напоминают пушкинские. На обороте четкая надпись: «Над. Осип. Пушкина. Мать поэта?». Портрет попал в Гатчинский дворец, по всей вероятности, от прямых потомков Надежды Осиповны или от потомков ее родственников — Ганнибалов. Этот совсем маленький (типа миниатюры) портрет в красивой бронзовой, с тисненым орнаментом, круглой рамочке — последнее известное изображение матери поэта.

Летом 1829 года родители Пушкина живут в доме П. А. Осиповой в Тригорском (их собственный дом в Михайловском «подправлялся и чинился»). Их дети не с ними. Волнениями и тревогой за детей наполнена вся жизнь Надежды Осиповны. Нет никаких известий ни от путешествующего по Кавказу Александра, ни от служащего в Нижегородском драгунском полку и также находящегося на Кавказе Льва. В августе близкий друг Пушкина, поэт и журналист Антон Антонович Дельвиг, тепло относящийся к родителям Пушкина, переслал им письмо Александра.

22 августа Надежда Осиповна уже писала дочери из Михайловского в Ораниенбаум, что она пришлет ей копию письма брата, так как не может расстаться с оригиналом. «Его письмо преисполнило нас восторгом. Можешь вообразить, каково было наше счастье, когда мы его читали. Думаю, что никто из находящихся под Арзрумом, когда он пал, не мог испытывать большего удовлетворения… Александр ездит на казацкой лошади с нагайкою в руке, а самое лучшее из всего этого — это то, что он рассчитывает вскоре возвратиться».

Зиму 1829/30 года родители Пушкина и Ольга Сергеевна живут в Петербурге. Лев Сергеевич по-прежнему служит на Кавказе. Александр Сергеевич, возвратившись лишь 10 ноября в Петербург, просит разрешения у царя поехать в Европу или Китай в составе посольства. В этом ему отказано, и 4 марта 1830 года он снова уезжает в Москву с надеждой получить наконец согласие матери Натальи Гончаровой на ее брак с ним. У родителей поэта, особенно у Надежды Осиповны, снова волнения и заботы о детях.

18 февраля 1831 года наконец состоялась свадьба ее сына с Н. Н. Гончаровой. Молодые в мае приехали а Петербург, а затем поселились в Царском Селе, на Котпинской улице, в доме Китаевой. В Петербурге холера, родители поэта также переезжают на лето в Павловск, на дачу Флейшмана; Надежда Осиповна и Сергеи Львович ездили в гости к сыну, жили жизнью детей. Свой день ангела в сентябре 1831 года Надежда Осиповна празднует у Александра в Царском Селе.

Сведения об этом периоде жизни родителей Пушкина можно почерпнуть из писем Ольги Сергеевны к мужу в Варшаву. Сестру Пушкина особенно беспокоят денежные дела отца и матери, их неустроенность. Она ищет для них квартиру в Петербурге, и осенью родители наконец переезжают в маленькую квартирку у Синего моста, в доме Вульферта. Мать не хочет отпускать Ольгу в Варшаву и мечтает о том, чтобы дочь жила вместе с ними. В следующем году Надежда Осиповна, очень любившая менять места жительства, вместе с мужем прямо из Михайловского уезжает в Москву. Здесь она также страдает от разлуки с детьми. «Мне даже не любопытно взглянуть на пасхальные гулянья, — пишет она в марте 1833 года дочери в Варшаву, — и чтоб от них избавиться, я не купила шляпки, на бульваре ноги моей не было. У меня одна радость на свете, дети мои, — это получать ваши письма». В другом письме она рассказывает о своих страданиях от разлуки с детьми: «…для меня же без вас — все пустыня».

Только в мае 1833 года родители Пушкина снова возвращаются в Петербург. До отъезда на лето в Михайловское они остановились в «Отель де Пари», в двух шагах от дома П. А. Жадимировского (угол Большой Морской и Гороховой улиц — теперь улицы Герцена и Дзержинского), в котором жил старший сын с семьей. Надежда Осиповна проводит у них целые дни. 3 февраля 1834 года Н. О. Пушкина с волнением сообщает дочери, что «Александра сделали камер-юнкером, не спрося на то его согласия. Это была нечаянность, от которой он не может опомниться. Никогда он того не желал, — добавляет она. — Его жена теперь на всех балах, она была в Аничковом, она много танцует». Надежду Осиповну беспокоит грустный вид сына, она знает, что ему необходима поездка в Болдино, но «его еще задерживают дела».

В сентябре 1831 года Ольга Сергеевна писала мужу, что дела у отца очень плохи и он рискует, что его имение будет продано с молотка: «…он должен в казну 175 000 рублей и не в состоянии заплатить проценты».

Запутанность дел по имению и сложные взаимоотношения с детьми из-за денежного обеспечения чрезвычайно беспокоили Надежду Осиповну; волнения, заботы, неустроенность жизни и бесхозяйственность мужа окончательно подточили ее и без того слабое здоровье. Дела родителей поэта были настолько плохи, что приехавшая в столицу зимой 1835 года Евпраксия Николаевна Вревская сочла необходимым подарить Надежде Осиповне теплую шубку, она заметила также, что здоровье Н. О. Пушкиной продолжает ухудшаться, а «на докторов нет денег». Об этом же пишет П. А. Осиповой из Петербурга и ее старшая дочь — Анна Николаевна Вульф.

Проболев всю зиму 1835 года, Надежда Осиповна летом поселяется с мужем в Павловске, в доме крестьянина Удалова. Она стала, по ее собственным словам, такой старой и худой, что внучка и внук даже пугались при виде своей бабушки. С начала октября родители Пушкина живут в Петербурге: Надежда Осиповна остановилась у своей близкой подруги — Варвары Алексеевны Княжниной, а Сергей Львович — у графа Толстого (вероятно, у Петра Александровича, управляющего Главным штабом, генерала). Александр Сергеевич уехал в Михайловское, а приехавшая в связи с болезнью матери из Варшавы дочь еще не нашла родителям квартиру.

Здоровье матери Пушкина ухудшалось с каждым днем, этому способствовало и только что полученное с Кавказа письмо ее любимца Льва, писавшего о своих долгах, что страшно расстроило Надежду Осиповну. Сообщая об этом из Павловска мужу, Ольга Сергеевна сетовала на то, что сейчас нет здесь Александра, который имеет талант успокаивать мать. Возвратившись в конце сентября в Петербург, Пушкин был ошеломлен последними семейными событиями. «Бедную мать мою я застал почти при смерти, — пишет он П. А. Осиповой 26 октября 1835 года, — она приехала из Павловска искать квартиру и вдруг почувствовала себя дурно у госпожи Княжниной, где остановилась. Раух и Спасский потеряли всякую надежду. В этом печальном положении я еще с огорчением вижу, что бедная моя Натали стала мишенью для ненависти света. Повсюду говорят: это ужасно, что она так наряжается, в то время как ее свекру и свекрови есть нечего, и ее свекровь умирает у чужих людей… Я застал ее уже перебравшейся. Отец мой в положении, всячески достойном жалости. Что до меня, я исхожу желчью и совершенно ошеломлен…» Добрая и умная Прасковья Александровна утешала поэта, понимая, что он чувствует скорое приближение смерти матери. «Почему вы по-прежнему причиняете себе беспокойства по поводу Надежды Осиповны, — пишет она ему в начале 1836 года, — … ее здоровье восстанавливается… что вы еще хотите в нашем возрасте».

Н. О. Пушкина последние месяцы жизни жила в доме Какушкиной на углу Шестилавочной улицы и Графского переулка (ныне улицы Маяковского и Саперного переулка). Там же и умерла 26 марта 1836 года.

15 марта П. А. Вяземский сообщает И. И. Дмитриеву, что «теперь бедный Пушкин печально озабочен тяжкою и едва ли не смертельною болезнью матушки своей», а 13 апреля 1836 года, передавая Ивану Ивановичу первую книжку «Современника», Вяземский добавляет: «…самого же Пушкина здесь нет… скончалась сто матушка, и он отправился в Псковскую губернию, где она желала быть погребена. Печальные заботы его в продолжении болезни и при самой кончине ее, может быть, повредили лучшей отделке и полноте первой книжки».

13 апреля 1836 года Александр Сергеевич похоронил свою мать на холме Святогорского монастыря, вблизи Михайловского; рядом с могилой матери он купил место и для себя.

Со своей умной и рассудительной сестрой Ольгой Пушкин был особенно дружен в детстве и ранней юности. Ее воспоминания о брате относятся к поре их детства и содержат ценные сведения о жизни Пушкина в это время. В 1819 году в незаконченном стихотворении поэт обращается к сестре:

Позже в своих письмах Пушкин не раз высказывал сестре самые нежные и дружеские чувства. «Добрый и милый мой друг, — писал он из Кишинева в июне 1822 года, — мне не нужно твоих писем, чтобы быть уверенным в твоей дружбе, — они необходимы мне единственно как нечто, от тебя исходящее. Обнимаю тебя и люблю — веселись и выходи замуж».

До замужества Ольга Сергеевна жила с родителями в Москве, Петербурге или Михайловском. Взаимную привязанность сестры и брата в эти годы замечали самые близкие друзья Пушкина. Так «первый» и «бесценный», по словам самого Пушкина, друг поэта, Иван Иванович Пущин, описывая свое пребывание у ссыльного Пушкина в Михайловском, отмечал, что поэт там отдыхает от прежнего шума и волнения, с музой живет в ладу и трудится охотно и усердно; он скорбит только о том, что с ним нет сестры его, но, с другой стороны, никак не согласился бы, чтобы она по привязанности к нему проскучала целую зиму в деревне.

Ольга Сергеевна старалась не скучать: летом 1825 года она вместе с родителями приехала в Ревель на морские купания; там она ежедневно встречалась с Петром Андреевичем Вяземским, который был очень дружески расположен к этому «милому, доброму и умному созданию». В начале августа Вяземский из Ревеля пишет Пушкину о своих встречах с его сестрой и о предметах их разговоров. В стихотворении, написанном в следующем году и названном Вяземским «О. С. Пушкиной», Петр Андреевич говорит о своих чувствах к родной ему «по сердцу» сестре поэта:

Возвратившись в Петербург из Ревеля, Ольга в августе получает письмо от брата; в нем Пушкин выражает свое недовольство хлопотами матери, приведшими к разрешению ему переселиться в Псков для лечения. С сестрою он делится самым сокровенным: даже мысль о переезде в Псков кажется ему «до последней степени смешной; но так как кое-кому доставит большое удовольствие мой отъезд из Михайловского, я жду, что мне предпишут это. Все это отзывается легкомыслием, жестокостью невообразимой…». Он возмущен «беззаботностью и легкомыслием» тех, кто вмешивается в его дела. Отчасти понимая, что брат под предлогом лечения хочет освободиться из ссылки и разрешение лечиться в Пскове его только раздражает, Ольга Сергеевна, всем сердцем желая ему помочь, все-таки не видит выхода из создавшегося положения, волнуется и плачет. В связи с этим П. А. Вяземский в письме из Царского Села 28 августа 1825 года даже обвиняет Пушкина в неблагодарности и сообщает, что его сестра «только слез, а не толку добилась из твоего письма. Она целый день проплакала и в слезах поехала в Москву».

Ольга Пушкина нередко бывала в доме Антона Антоновича Дельвига, часто встречалась с его женой — Софьей Михайловной. Суждения С. М. Дельвиг о вкусах и интересах Ольги Сергеевны, о ее характере и привычках отличаются тонкой наблюдательностью и доброжелательностью. «Какая достойная женщина эта госпожа Пушкина, — писала С. М. Дельвиг своей подруге А. Н. Семеновой, — и Ольга, ее дочь, превосходная личность, которая любит своего брата Александра со страстностью… Я их часто вижу… Никто меня так мало не стесняет, как они. Как я ни дика, я познакомилась с ними очень быстро».

«Ольга Пушкина… поистине превосходная девушка, которая мне очень нравится и с которой я очень хотела бы общаться, но у нее, несмотря на ее ум, мания всегда искать себе друзей, которых она меняет почти так же, как рубашки. Ее мать хочет, чтобы мы тесно сошлись, но не думает о том, что для того, чтобы стать друзьями, нужны годы знакомства… Я читала одно письмо, которое Ольга получила от одной из своих интимных подруг из Москвы… Не могу помешать себе думать, что это трогательное послание переписано из одного из этих скверных романов, самые патетические места которых всегда заставляют меня смеяться до слез…»

В конце 1826 года Софья Михайловна замечала, говоря об Ольге Пушкиной: «Ее страсть — распознавать характер всех по чертам лица. Она восхитительна и постоянно заставляет меня смеяться».

27 января 1828 года в возрасте тридцати лет Ольга Сергеевна выходит замуж за Николая Ивановича Павлищева. Она тайно обвенчалась с ним, выйдя ночью из дома родителей, в церкви св. Троицы Измайловского полка. Возвратившись после венчания домой, новобрачная утром пришла к брату в гостиницу Демута и попросила его поговорить с родителями. Александр Сергеевич, не одобряя ее выбора, все же согласился, насколько возможно, уладить это дело. Надежда Осиповна и Сергей Львович до конца жизни не могли выносить своего зятя, а П. А. Осипова просто называла его подлецом.

Внезапный брак Ольги Пушкиной ошеломил даже уравновешенную Екатерину Андреевну Карамзину. «Нам не хватает с некоторого времени нашего насущного хлеба — Пушкина, — писала она своему брату П. А. Вяземскому 2 февраля 1828 года, — прежде всего потому, что он уверяет, как и вы, что он не любит, когда его любят, и еще потому, что его амазонка-сестра умудрилась вступить в необыкновенно, исключительно быстрый даже для женщины брак, и, наконец, потому, что он вывихнул себе ногу и лежит в постели…»

Н. И. Павлищев учился некоторое время в Благородном пансионе при Царскосельском лицее вместе с Львом Пушкиным, М. И. Глинкой и П. В. Нащокиным. Впоследствии он служил в департаменте народного просвещения, занимался переводами, сотрудничал в «Литературной газете» Дельвига и «Северной пчеле» Булгарина. Вместе с М. И. Глинкой издал музыкальный альманах «Лирический альбом на 1829 г.». Чиновник-литератор, сухой, черствый и жадный, Павлищев был глубоко чужд Пушкину, а его денежные домогательства, связанные с долей доходов Ольги Сергеевны от имений отца, вызывали у поэта отвращение.

Замужество не принесло счастья Ольге Сергеевне; вскоре она заболела, безуспешно лечилась, подолгу жила с мужем врозь и в конце концов разошлась с ним окончательно.

После свадьбы, в 1828-м и до половины 1829 года, Ольга Сергеевна живет с мужем в маленькой квартирке где-то в Большом Казачьем переулке (ныне переулок Ильича). Пушкин иногда навещает сестру. Жалея ее, он пытается примирить Надежду Осиповну с Н. И. Павлищевым, но успеха в этом не имеет. В гостиной сестры поэт мрачен, жалуется на Петербург, хочет уехать в действующую армию. За ним учрежден секретный надзор — в связи с делом о стихах «Андре Шенье».

Летом 1829 года Ольга Сергеевна лечится на водах в Ораниенбауме от болей в спине, головокружений и общего недомогания. Все это очень беспокоит родителей, которые в своих письмах из Михайловского дают ей множество советов, наставлений, рассказывают о соседях и совсем не упоминают имени ее мужа. Н. И.

Павлищев в марте 1831 года уезжает служить в канцелярии председателя временного правительства Царства Польского, а его жена остается в Петербурге. В своих письмах мужу Ольга Сергеевна довольно подробно описывает озлобление народа и злоупотребления властей в холерный 1831 год. Она «прислушивается к народным толкам» и решительно осуждает действия полиции.

В 20-х числах августа Ольга Павлищева в течение нескольких дней гостит у брата в Царском Селе, а в сентябре приезжает к родителям в Павловск. Ольга Сергеевна страдает от неопределенности своего положения, от мыслей о том, что она «покинутая жена». Ей трудно вести дом, она не может поехать на бал или в театр из-за отсутствия туалета и коляски, она всем должна, у нее нет денег, — те, что ей якобы выслал Павлищев, она никак не может получить; Александр, который приезжал к ней из Царского Села, «сам хотел поговорить об этом с Булгаковым» (петербургским почт-директором Константином Яковлевичем Булгаковым), — пишет она мужу 10 сентября 1831 года. У сестры Пушкина много друзей, знакомых ее родителей и брата. Она с гордостью сообщает Павлищеву об огромной «сенсации», которую произвели «стихи Александра на взятие Варшавы», сетует на то, что французский перевод ее «бывшего обожателя» Бакунина очень плох.

Только глубокой осенью 1832 года, перенеся тяжелую болезнь (у нее отнялись ноги), вопреки желанию родителей и, может быть, своему собственному, она едет в Варшаву к мужу (Павлищев в это время занимает должность управляющего канцелярией генерал-интенданта). Находящийся в это время в Варшаве Лев Сергеевич Пушкин писал своему другу — офицеру Белогородского уланского полка М. В. Юзефовичу: «Иду к сестре, которая вздумала приехать к служащему здесь своему мужу и очень смешна».

В Варшаве местный художник сделал ее профильный портрет карандашом — это самый ранний из известных нам портретов Ольги Сергеевны, он датирован 1833 годом и подписан неразборчивой монограммой. На нем изображена молодая, очень привлекательная женщина в красивом закрытом платье, с модной для того времени прической. Художник выбрал ее левый профиль (как это делал часто и Пушкин, рисуя пером женские головки на полях своих черновых рукописей). Предполагаемым автором этого портрета можно считать близкую подругу Ольги Сергеевны в Варшаве — Варвару Петровну Лахтину. Этот портрет, как и другие портреты Ольги Сергеевны, до поступления в музей хранился в семье Павлищевых.

В 1834 году у Ольги Сергеевны родился сын Лев. Ее родители поздравляют Ольгу с рождением первенца. В следующем году, к концу лета, героически проделав трудный путь через Остроленку, Ковно, Ригу с совсем маленьким сыном, Ольга Сергеевна приезжает в Павловск, для того чтобы увидеться с очень больной матерью и братом, — это было ее последнее свидание с Александром Сергеевичем. Уже 31 августа она пишет Павлищеву в Варшаву: «Вчера Александр с женой приехали со мной увидеться — они не едут в деревню, как предполагал муж, т. к. мадам не хочет об этом и слышать…» Снова в ее письмах мелькают подсчеты расходов, жалобы на денежные затруднения и трудности жизни. Оставшись на зиму в Петербурге, она постоянно общается с семьей Пушкина, его женой и свояченицами (обе сестры Гончаровы жили в доме Пушкина в Петербурге с 1834 года). Александр Сергеевич дарит сестре фермуар за 850 рублей. Это внимание трогает ее. Тяжелая болезнь матери, беспомощность отца, враждебность родителей и брата к ее мужу угнетали Ольгу Сергеевну; особенно тягостными для нее были разногласия мужа с братом. Павлищев требовал выделить и передать ему принадлежавшую ей часть доходов от родовых имений. «Ради бога, приезжай повидаться зимой, нужно переговорить также с братом тебе. Право, нужно», — пишет она Павлищеву 11 октября 1835 года.

К середине 1830-х годов относится второй известный портрет сестры Пушкина. Он написан художником Евгением Александровичем Плюшаром, работавшим в Петербурге в это время; акварельные краски, сохранившие свою свежесть, донесли до нашего времени прелесть своеобразного лица Ольги Пушкиной, неуловимо тонко схожей с матерью и братом. Об этом своеобразии ее внешности писала Надежда Осиповна в декабре 1833 года: «Жду вестей о костюмированном бале в Варшаве; почему ты не захотела одеться неаполитанской крестьянкой, ты так была бы хороша, у тебя итальянское лицо, я такой тебя вижу отсюда».

На акварели Плюшара у Ольги Сергеевны именно «итальянское» лицо; портрет подписан художником, внизу листа — надпись: «Louise» — очевидно, иногда ее так звали в полунемецкой семье мужа. На обороте зеленого сафьянового футляра надпись, сделанная сыном Ольги Сергеевны: «Луиза-Ольга Павлищева. Собственность Л. Н. Павлищева». В семье Павлищевых хранилась также старинная литография (находящаяся сейчас в собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина в Ленинграде), изображающая молодую девушку, читающую письмо. По семейному преданию, этот профильный портрет чрезвычайно напоминал сестру Пушкина, много общего с ним имеет и портрет работы Е. А. Плюшара.

В начале 1836 года в своих письмах мужу из Петербурга Ольга Сергеевна говорит о денежных затруднениях Александра, о том, что «болдинские имения не приносят доходов»; она сообщает ему также, что его письма Александр Сергеевич бросает в огонь, не распечатывая. «Ему не до того теперь, — пишет она, — он издает на днях журнал, который ему приносить будет не менее, он надеется, 60 тысяч…» Несмотря на свои собственные сложные семейные обстоятельства, Ольга Павлищева остается около больной матери, боясь, что ее отъезд убьет Надежду Осиповну; ей также очень жаль совершенно растерявшегося и рыдающего отца.

Летом 1836 года, после смерти матери, Ольга Сергеевна с мужем, приехавшим в отпуск, живут в Михайловском. Павлищев желает сам принять участие в управлении имением Пушкиных. К этому времени относится очень неприятная для поэта переписка с зятем по поводу раздела Михайловского. Способы, предлагаемые Павлищевым для возможно большего получения доходов с этого имения, были совершенно неприемлемы для Пушкина. Ольга Сергеевна очень больна, ходит по комнатам держась за стены, у нее появились признаки тяжелой глазной болезни. Она боится поссориться с братом из-за домогательств мужа и в то же время не решается возражать Павлищеву. Жизнь Ольги Сергеевны скрашивает только дружба с тригорскими соседями — Евпраксией Николаевной Вревской и ее мужем Борисом Александровичем.

Александр Сергеевич так и не приехал в Михайловское, несмотря на самые настойчивые требования Павлищева. В сентябре 1836 года Ольга Сергеевна с сыном и мужем уезжают в Варшаву; отпуск Павлищева давно кончился, а гнев его начальника — фельдмаршала графа Паскевича — может вызвать нежелательные последствия.

Сергей Львович выделил своей дочери из нижегородских имений 150 душ крепостных крестьян и отказался от седьмой части наследства в имении своей жены Михайловском в пользу Ольги. Она слезно благодарит отца «за обеспечение ее состояния и возможность жить более спокойно» и сообщает, что маленький Лев Павлищев (будущий владелец всех вещей и архива Ольги Сергеевны) «из светлого, каким был, стал почти темным и очень походит на портрет Александра при «Кавказском пленнике»» (имеется в виду гравированный портрет юного Пушкина работы Егора Гейтмана).

Ольга Сергеевна сообщает Сергею Львовичу в Москву все, что ей известно о последних событиях в Петербурге, особенно тех, которые непосредственно касаются ее брата Александра. О «Капитанской дочке», помещенной в 4-м томе «Современника», она отзывается с восхищением: «…давно я уже ничего не читала столь интересного на русском». Особенно ее тревожит известие о женитьбе Дантеса-Геккерна на Екатерине Гончаровой. «Это удивляет город и предместья, — пишет она 24 декабря 1836 года, — не тем, что один из наиболее милых гвардейских кавалеров и один из наиболее модных людей, который пользуется доходом в 70 тысяч, женится на m-lle Гончаровой, — она достаточно хороша и довольно хорошо воспитана для этого, — но потому, что его страсть к Natalie ни для кого не была секретом. Я об этом хорошо знала, когда сама была в Петербурге, и я над этим также шутила. Поверьте мне, что тут есть двусмысленность или недоразумение и что было бы очень хорошо, если бы этот брак не имел места».

Известие о смерти А. С. Пушкина Ольга Сергеевна получила в Варшаве — с нею случилась нервная горячка. Улица, на которой жили Павлищевы, три дня была запружена экипажами, квартира сестры поэта стала местом паломничества русских и поляков.

Евпраксия Николаевна Вревская, видевшаяся с А. С. Пушкиным в последние дни его жизни, рассказала своему мужу Борису Александровичу, что Пушкина мучили душевные страдания, от которых он не мог избавиться. Он часто говорил с ней «про Ольгу Сергеевну, и с большою нежностью». Об этом Н. И. Павлищеву написал Б. А. Вревский из своего имения Голубово 28 февраля 1837 года.

В год смерти брата Ольга Сергеевна родила дочь Надежду, названную так в честь бабушки. Впоследствии Надежда Николаевна вышла замуж за итальянского певца и композитора, профессора Варшавской консерватории Иосифа Рафаиловича Пане.

Сестра Пушкина очень любила рисовать и писать акварелью. В гостиной дома в Михайловском висели ее рисунки, привезенные туда Сергеем Львовичем. Близкая подруга Ольги Сергеевны, Варвара Федоровна Чернова, также обладавшая незаурядными способностями к рисованию, написала акварелью один из самых известных портретов сестры Пушкина: ей уже сорок шесть лет, немолодое лицо обрамлено темными буклями, на голове глубокий чепец, на плечах голубая шаль; в печальных глазах — выражение достоинства и сознание выполненного долга. На столике, на который опирается Ольга Сергеевна, лежит книга Э. Сведенборга — ясно видна надпись на корешке.

С именем Сведенборга, ученого-натуралиста, духовидца и теософа, в известной степени связан последний период жизни О. С. Павлищевой: ей стали свойственны чрезмерная суеверность и увлечение спиритизмом. Портрет подписан инициалами художницы: «В. Т.» (Barbara Thernova) — и датирован 1844 годом. Лев Николаевич Павлищев в своей «Семейной хронике» писал, что Варвара Федоровна Чернова рисовала этот портрет в Пулавах, куда Ольга Сергеевна приезжала к ней погостить.

В конце жизни здоровье Ольги Сергеевны расстроилось окончательно — ей грозила полная слепота. В эти годы ее посещает лицейский товарищ Александра Сергеевича С. Д. Комовский, передавший впоследствии в Пушкинский дом некоторые реликвии, связанные с именем ее брата; к ней заходят знакомый Пушкина литератор Филипп Филиппович Вигель и Катенька Черткова — дочь подруги и родственницы О. С. Павлищевой. Разъехавшись с мужем в начале 1850-х годов, Ольга Сергеевна доживала остаток дней в Петербурге.

Последние изображения сестры Пушкина относятся к 1860-м годам. На фотографическом портрете, сделанном в мастерской Штрейнберга в Петербурге, О. С. Павлищева чертами лица очень напоминает своего брата и одновременно Сергея Львовича; она в старушечьем чепце и темной накидке, взгляд полуслепых глаз и общее выражение лица говорят о страданиях. Эта фотография, по свидетельству Л. Н. Павлищева, относится к 1862 году и впервые воспроизведена в собрании сочинений Пушкина под редакцией С. А. Венгерова в 1907 году. Во Всесоюзный музей А. С. Пушкина один из отпечатков передала А. Г. Якшина, по-видимому связанная с семьей Ольги Сергеевны. Другой отпечаток был у дочери Ольги Сергеевны — Н. Н. Пане; она передала фотографию матери на юбилейную пушкинскую выставку в Петербурге в 1899 году.

Особенно тяжелое впечатление производит фотографический снимок середины 1860-х годов: очень больная, худая и почти слепая Ольга Сергеевна сидит, окруженная внуками — детьми ее дочери, стоящей здесь со своим мужем. Умерла Ольга Сергеевна 2 мая 1868 года, погребена в Петербурге, в Новодевичьем монастыре. В 1930 году заботами общества «Старый Петербург» ее прах перенесли в некрополь Александро-Невской лавры.

В собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина хранится несколько личных вещей Ольги Сергеевны Пушкиной-Павлищевой; некоторые из них представлены в экспозиции музея-квартиры А. С. Пушкина на Мойке, 12. Почти все вещи принадлежали ранее сыну или дочери Ольги Сергеевны или их потомкам и друзьям. В фондах музея находится белая фарфоровая чернильница с крышкой. На крышке — фигурка лежащего на берегу реки мальчика. Ее передала в 1924 году в Пушкинский дом внучка О. С. Павлищевой — Е. И. Кун. Она же подарила и флакон синего стекла с росписью, принадлежавший ее бабушке. Жена Льва Николаевича, Ольга Петровна Павлищева, в 1919 году передала туда же красивую черную коробочку для мелочей. Крышка ее украшена написанными акварелью на шелке фигурками китайца и китаянки. Л. Н. Павлищев в 1911 году подарил Пушкинскому дому металлическую вазочку, представляющую собой фигурку купидона, несущего на голове круглую чашу, в центре ее — горельефное изображение бытовой сцены. Сохранилась и деревянная, обитая кожей и атласом шкатулка Ольги Сергеевны для писем с надписью Льва Николаевича Павлищева, удостоверяющей принадлежность вещи.

Лев Сергеевич Пушкин.

Любимым сыном в семье Пушкиных был самый младший из детей — Лев Сергеевич. Он также писал стихи (по мнению друзей, очень неплохие), но не считал серьезными свои поэтические занятия. Сам Пушкин и его друзья не раз говорили об уме, талантах и прекрасной душе Льва Пушкина. П. А. Вяземский считал, что его литературный вкус был верен и строг. По словам декабриста Николая Ивановича Лорера, Лев Сергеевич — приятнейший собеседник «с отличным сердцем и высокого благородства. В душе — поэт, а в жизни — циник страшный. Много написал он хороших стихотворений, но из скромности ничего не печатал, не дерзая стоять на лестнице поэтов ниже своего брата». Эту же мысль высказывает и двоюродный брат Антона Антоновича Дельвига — А. И. Дельвиг: Лев Сергеевич «был очень остроумен, писал хорошие стихи, и, не будь он братом такой знаменитости, конечно, его стихи обратили бы в то время на себя общее внимание». Все же одно стихотворение под названием «Петр Великий» Лев Сергеевич опубликовал в июльском номере «Отечественных записок» за 1842 год. Эти стихи своей восторженностью, энергичностью и гражданской направленностью очень нравились В. Г. Белинскому.

А. С. Пушкин, уехав в первую ссылку, оставил своего брата четырнадцатилетним подростком, но уже и тогда имел о юноше определенное мнение. «…Он челоловек умный во всем смысле слова, — писал поэт А. А. Дельвигу из Кишинева 23 марта 1821 года, — и в нем прекрасная душа. Боюсь за его молодость, боюсь воспитания, которое дано будет ему обстоятельствами его жизни и им самим, — другого воспитания нет для существа, одаренного душою… я чувствую, что мы будем друзьями и братьями не только по африканской нашей крови».

В письмах к брату из южной ссылки наряду с выражением нежных чувств, наставлениями Пушкин высказывает свои взгляды на формирование человека вообще, говорит о своих жизненных принципах, своем мировоззрении. Поэта беспокоит неустроенность брата (с февраля 1821 года он уже не учится и нигде не служит): «Мне без тебя скучно — что ты делаешь? В службе ли ты? Пора, ей-богу, пора. Ты меня в пример не бери — если упустишь время, после будешь тужить — в русской службе должно непременно быть 26 лет полковником, если хочешь быть чем-нибудь, когда-нибудь…» Пушкин советует Льву серьезно подумать о военной службе. Если он определится в какой-нибудь полк Н. Н. Раевского (героя Отечественной войны, командира 4-го армейского корпуса, расквартированного в Киеве), то ему, по мнению брата, скоро дадут офицерский чин, а потом переведут в гвардию. «Раевский или Киселев (Павел Дмитриевич Киселев — начальник штаба 2-й армии, генерал-адъютант. — Авт.) — оба не откажут», — пишет поэт из Кишинева 4 сентября 1822 года. Александр Сергеевич просит брата больше читать («чтение — вот лучшее учение»), спрашивает, пишет ли он что-либо. Одно из писем кончается словами: «Если увидимся, то-то зацелую, заговорю и зачитаю…» С этими письмами связано незаконченное стихотворение Пушкина, озаглавленное им «Л. Пушкину».

Брат милый, отроком расстался ты со мной — В разлуке протекли медлительные годы; Теперь ты юноша — и полною душой Цветешь для радостей, для света, для свободы. Какое поприще открыто пред тобой…

Особенно интересны «общественные» заповеди, высказанные Пушкиным в одном из осенних писем 1822 года: «Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь… презирай их самым вежливым образом: это — средство оградить себя от мелких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности при вступлении твоем в свет. Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же остерегайся допускать ее в обращении с начальниками, как бы они ни были любезны с тобой… Никогда не забывай умышленной обиды, — будь немногословен или вовсе смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление. Если средства или обстоятельства не позволяют тебе блистать, не старайся скрывать лишений; скорее избери другую крайность: цинизм своей резкостью импонирует суетному мнению света, между тем как мелочные ухищрения тщеславия делают человека смешным и достойным презрения. Никогда не делай долгов; лучше терпи нужду; поверь, она не так ужасна, как кажется, и во всяком случае она лучше неизбежности вдруг оказаться бесчестным или прослыть таковым. Правила, которые я тебе предлагаю, приобретены мною ценой горького опыта. Хорошо, если бы ты мог их усвоить, не будучи к тому вынужден. Они могут избавить тебя от дней тоски и бешенства…»

В эти годы поэт часто прибегает к помощи брата в издательских делах. Через Льва Пушкин посылает для «Полярной звезды» Бестужева и Рылеева свои стихи и отрывки из «Евгения Онегина». Отрывок из III главы — разговор Татьяны с няней — был помещен в альманахе «Звездочка» (в связи с прекращением в 1825 году издания «Полярной звезды»). Пушкин умоляет Левушку выкупить у Никиты Всеволожского проигранную им тетрадь стихов, переписанных поэтом для предполагаемого в 1820 году издания его стихотворений.

Льву Сергеевичу посвящает Пушкин первую главу «Евгения Онегина», — в ее издании принимал участие и младший брат поэта.

Лев Пушкин обладал способностью запоминать очень быстро целые поэмы. Благодаря этому преждевременно, до напечатания, достоянием читающей публики становились только что написанные произведения Александра Пушкина. «…Пушкин — мальчик 21 года, который так и кипит; он иногда заставляет нас много смеяться — мы видим его почти каждый день… У Льва Пушкина изумительная память, он знает массу стихов на память и почти все стихотворения своего брата; он может прочесть поэму «Цыганы» с одного конца до другого», — пишет С. М. Дельвиг своей подруге А. Н. Семеновой в конце 1825-го — начале 1826 года. По словам П. А. Вяземского, с Львом погребены многие неизданные стихотворения Пушкина, «даже не записанные, которые он один знал наизусть». При помощи Льва Пушкин поддерживал деловые отношения с издателями и книгопродавцами, выписывал книги, продавал свои сочинения, получал деньги.

Славой своего брата Лев Сергеевич чрезвычайно гордился. Как и Ольга Сергеевна, он очень заботился о сохранении эпистолярного наследия Пушкина. До конца своих дней Левушка Пушкин пользовался дружбой друзей старшего брата.

Лев Пушкин получил воспитание в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте — он помещался тогда в доме надворного советника Отта на Фонтанке (теперь участок дома 164; здание не сохранилось). Поступил Левушка туда в сентябре 1817 года и проучился до 26 февраля 1821 года, курса не кончил.

В пансионе младший Пушкин встретил Сергея Соболевского, с которым очень сошелся. Лев познакомил нового приятеля со всем своим семейством, и, конечно, прежде всего со старшим братом. О знакомстве с Львом — «кудрявым мальчиком», «родным племянником Василия Львовича»— Соболевский пишет в своих воспоминаниях об А. С. Пушкине. Часто по вечерам друзья сходились в мезонине пансионного дома, в квартире преподавателя Вильгельма Карловича Кюхельбекера — друга А. С. Пушкина, поэта, впоследствии декабриста; четвертым в их дружеском кружке был Михаил Глинка — будущий великий русский композитор. Под руководством Кюхельбекера Лев Пушкин успешно занимался русским языком и словесностью, развивал свои литературные способности. В 1821 году В. К. Кюхельбекер за свое выступление на заседании Вольного общества любителей российской словесности в марте 1820 года в защиту Пушкина и его друзей-поэтов, а также за «неуважение к правительству» был уволен «от преподавания» в Благородном пансионе и заменен учителем И. С. Пенинским.

Третий класс, в котором учился Лев Пушкин, «учинил по этому случаю беспорядки», воспитанники предложили «переменить учителя Пенинского», два раза гасили свечи, производили шум и другие «непристойности». Директор Главного педагогического института, который помещался тогда в Петербургском университете, и пансиона Дмитрий Квелин в официальном донесении писал: «Пансионера Пушкина, участвовавшего более других, замеченного с нехорошей стороны и в прочих случаях Верховского я выслал из пансиона». По свидетельству Соболевского, Лев Пушкин был исключен из пансиона за то, что побил одного из надзирателей. Кавелин причиной беспорядков считал «всеобщий дух своеволия, ныне вселившийся во все публичные места воспитания». Выйдя из пансиона в феврале 1821 года, Лев Сергеевич не торопился поступать на службу и жил в доме Клокачева на Фонтанке, у Калинкина моста, где его родители снимали квартиру (в настоящее время Фонтанка, 185). Незадолго до этого появилась на свет поэма его брата «Руслан и Людмила»; рукопись находилась у Льва. «Лев Сергеевич вместе с товарищем своим С. А. Соболевским доканчивал печатание», — писал позже известный библиофил и архивист П. И. Бартенев.

Два года Лев Пушкин (заботы о нем ссыльный поэт поручил в Петербурге А. А. Дельвигу) был желанным гостем во многих домах Петербурга: от него можно было услышать стихи и остроты брата, он охотно посещал различные литературные кружки, показывая письма Пушкина всем, кто хотел их видеть. Умный и способный, добродушный и благородный — таков был Лев Сергеевич, по общему мнению.

В январе 1823 года Л. С. Пушкин наконец определяется в департамент духовных дел иностранных вероисповеданий. Служба тяготит Льва Пушкина. По свидетельству служившего с ним в департаменте чиновника Константина Степановича Сербиновича, он очень небрежно относился к своим обязанностям: опаздывал на службу, не всегда являлся на дежурства, при переписке бумаг пропускал целые листы и т. д. Сербиновичу приходилось исправлять его ошибки, дежурить за него и т. п. Они вместе посещали дом Карамзиных, где Левушка читал стихи и поэмы своего брата.

Проведя конец лета и осень 1824 года с братом в Михайловском, Лев Пушкин сделался затем основным поверенным в его делах в Петербурге. В декабрьском письме 1824 года, адресованном брату и сестре, Пушкин критикует правительственные меры по ликвидации последствий наводнения, просит Льва помогать беднякам из «онегинских» денег, а в конце добавляет: «Лев, сожги письмо мое».

Лев Сергеевич был среди восставших на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. Встретив там В. К. Кюхельбекера, он получил от него палаш, принадлежавший разоруженному толпой жандарму. Затем Кюхельбекер подвел Льва к А. И. Одоевскому и представил как «молодого солдата». В своих показаниях Кюхельбекер, правда, утверждал, что Лев Пушкин пришел на площадь «из одного ребяческого любопытства». Оправдывая юношу, Кюхельбекер писал в «высочайше учрежденный комитет», что он дал палаш Льву Пушкину без предварительного его требования. Хотя член следственной комиссии по делу декабристов генерал-адъютант В. В. Левашев и подчеркнул имя Льва Пушкина в показаниях Кюхельбекера (это означало возможность вызова на допрос), личного дела, а также вызова Л. С. Пушкина для очных ставок или дачи показаний по делу декабристов не было.

По своим убеждениям и взглядам Лев Сергеевич был близок декабристам. Именно от Льва услышал на Кавказе декабрист Н. И. Лорер два рассказа об очень важных событиях в жизни А. С. Пушкина — событиях, имеющих самое прямое отношение к восстанию декабристов, а также к взаимоотношениям поэта с царем после восстания. Лев Сергеевич рассказал Лореру о том, что в начале декабря 1825 года Пушкин получил письмо от И. И. Пущина, направлявшегося из Москвы в Петербург. Приехав 8 декабря, Пущин, как известно, сразу же встретился с Рылеевым и Оболенским и активно включился в подготовку восстания. В своем письме, по словам Льва, Иван Иванович приглашал Пушкина приехать в Петербург. Поэт выехал, но на дороге ему попался поп, и Александр Сергеевич повернул обратно. Интересен также вариант разговора Пушкина с царем в Москве, в Малом дворце Кремля, осенью 1826 года, переданный Львом:

«— Брат мой, покойный император, сослал вас на жительство в деревню, я же освобождаю вас от этого наказания с условием ничего не писать против правительства.

— Ваше величество, — отвечал Пушкин, — я давно ничего не пишу противного правительству, а после «Кинжала» и вообще ничего не писал.

— Вы были дружны со многими из тех, которые в Сибири…

— Правда, государь, я многих из них любил и уважал и продолжаю питать к ним те же чувства.

— Можно ли любить такого негодяя, как Кюхельбекер? — продолжал государь.

— Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего, и теперь нас может удивлять одно только, что и его с другими, сознательно действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь.

— Я позволяю вам жить, где хотите. Пиши и пиши, я буду твоим цензором…»

Широко известен портрет Льва Сергеевича Пушкина работы петербургского художника А. О. Орловского. Портрет до передачи его в Пушкинский дом в 1912 году хранился у племянника Пушкина Льва Николаевича Павлищева.

Существует довольно много описаний внешности младшего брата поэта. С. М. Дельвиг, душевно любившая обоих, считала, что «Александр Сергеевич… чрезвычайно похож по своим манерам, по своим приемам, тону на брата своего Льва…». Ее родственник А. И. Дельвиг так описывал Левушку Пушкина: «Лицо его белое и волосы белокурые, завитые от природы. Его наружность представляла негра, окрашенного белой краской». Н. И. Лорер дополняет описание Дельвига: «Лев Сергеевич похож лицом на своего брата: тот же африканский тип, те же толстые губы… умные глаза, но он — блондин, хотя волоса его так же вьются, как черные кудри Александра Сергеевича. Лев Сергеевич ниже своего брата ростом, широкоплеч. Вечно весел и над всем смеется и обыкновенно бывает очень находчив и остер в своих ответах… Память имеет необыкновенную и читает стихи вообще, и своего брата в особенности, превосходно». И. П. Липранди, привезший Льву Пушкину с юга тетрадь и письмо от А. С. Пушкина, отмечал в дневнике: «Он был ниже брата ростом, но несравненно плотнее сложен. Физиономия носила одинаковый с ним характер и очень симпатичная».

Рисунок Орловского безусловно относится к первой половине 1820-х годов, до поступления Льва Сергеевича в Нижегородский драгунский полк. Портрет не подписан художником, но «быстрый карандаш» Орловского не вызывает никаких сомнений относительно автора рисунка. Рисунки Орловского, которые Пушкин считал «прекрасными», довольно близки по манере и характеру графике самого поэта. Лев Сергеевич так же, как и его брат, был близок кругу польских художников и музыкантов, его портрет сделан поляком Орловским любовно, чувствуется, что художнику нравится его модель.

К тому же периоду относится и другой, почти совсем неизвестный у нас в стране, профильный карандашный портрет Льва Пушкина. Этот портрет находится в упоминавшемся нами альбоме Александры Николаевны Гончаровой-Фризенгоф (Словацкий национальный музей в Братиславе). Ранее альбом находился в имении Бродяны на берегу реки Нитры, близ Топольчан, принадлежавшем Густаву Фризенгофу, мужу Александры Николаевны. На портрете изображен юноша лет девятнадцати-двадцати, с вьющимися волосами и простодушным взглядом широко открытых глаз. В 1938 году этот портрет впервые увидел писатель Н. А. Раевский, посетивший тогда Бродянский замок, принадлежавший потомкам А. Н. Гончаровой-Фризенгоф — графам Вельсбургам. Раевский предположил даже, что это изображение самого А. С. Пушкина, — с такой атрибуцией портрет и был воспроизведен в одном из словацких журналов в 1947 году. Однако же несомненное сходство с портретом Льва работы А. О. Орловского и сходство с портретными зарисовками А. С. Пушкина бросались в глаза, и известный пушкинист Т. Г. Цявловская по публикации определила этот рисунок как портрет Льва Пушкина. Под портретом подпись: «24 mai» и «X. М.» (Xavier Maistre). По-видимому, Ксавье де Местр нарисовал портрет младшего брата поэта в Петербурге в мае 1824 года или 1825 года.

Лев Сергеевич и Антон Дельвиг первыми разнесли по Петербургу весть об освобождении А. С. Пушкина из Михайловской ссылки и о его приезде в Москву осенью 1826 года. Услышав эту «прекрасную новость», бурно радовались друзья Пушкина. Все они поздравили поэта, его верного друга и Левушку Пушкина.

26 октября 1826 года Лев Пушкин уходит в отставку: служба в департаменте духовных дел становится для него невыносимой. Александр Сергеевич свободен и не нуждается больше в его помощи. Лев Пушкин мечтает о военной службе. Ему, бесшабашно храброму и деятельному человеку, живому и веселому, по душе походы, сражения, опасности и разнообразие военной жизни. Лев Пушкин «пришел попрощаться с нами, — сообщает С. М. Дельвиг своей подруге в январе 1827 года, — он поступил в один драгунский полк и отправляется к нему в Грузию, чтобы сражаться с персианами; он сделал глупость, поступив унтер-офицером после того, что имеет уже небольшой чин; как огорчены его бедные родители, и мы оплакиваем его, как умершего. Я уверена, что он будет убит, это доброе дитя… Я люблю его, как брата; сверх того, я была тронута его преданностью нам. Он тоже много плакал, а ты знаешь, что значат слезы мужчины, особенно такого, как он, который никогда не пролил и слезинки…».

Получив назначение в Отдельный Кавказский корпус, с марта 1827 года Лев Сергеевич служит юнкером в Нижегородском драгунском полку; вместе с полком принимает участие в осаде крепости Абаз-Абады, сражается против персов. В октябре Л. С. Пушкин получает чин прапорщика. В июне 1828 года он участвует в осаде крепости Каре; крепость была взята штурмом. Лев, проявивший бесстрашие и отвагу, получил орден Анны IV степени с надписью «За храбрость». Летом 1829 года за участие в сражениях с главными силами арзрумского сераскира и взятие Арзрума Лев Сергеевич получает чин поручика. Когда А. С. Пушкин приехал на Кавказ, его брат служил адъютантом Н. Н. Раевского, друга юности поэта. Лев жил беззаботно и весело, сражался, не боясь смерти. Вернувшись из путешествия по Кавказу, осенью в Москве А. С. Пушкин в альбоме Е. Н. Ушаковой рисует брата в мундире поручика. За участие во взятии пограничных крепостей, а также за Арзрумский поход Лев Пушкин был награжден еще несколькими орденами, в том числе Анны III степени с бантом, Владимира IV степени, медалями.

На груди брата Пушкин изобразил фрачный знак ордена Анны — круглую медаль с вписанным крестом, медали за персидскую и турецкую войны и крест, очевидно символизирующий другие ордена Левушки. Эти ордена и офицерский чин Льва Сергеевича чрезвычайно радовали родителей Пушкина, они с восторгом писали об успехах Льва Ольге Сергеевне.

Рисунок Пушкина очень точен: профиль младшего брата слева несколько напоминает его собственный — такие же вьющиеся волосы, мягкость и благородство черт. Лев Сергеевич носил в эти годы усы — Пушкин не забыл их нарисовать. Под рисунком размашистая подпись: «Пушкин».

С этим рисунком Пушкина интересно сопоставить портрет-шарж Льва Пушкина из альбома В. А. Жуковского, хранящегося в Пушкинском доме, поступившего туда в составе парижского собрания А. Ф. Онегина (Отто) в 1928 году. На альбомном рисунке Лев Сергеевич изображен неизвестным художником в рост — коренастый, полный, с большой относительно туловища головой, во фрачном мундире с эполетами и теми же наградами, как и на рисунке Пушкина. На сапогах Льва Сергеевича шпоры, в руках он держит шпагу и шляпу с плюмажем. Эту дорогую треугольную шляпу Лев Пушкин подарил Антону Ивановичу Дельвигу, за что тот был ему очень благодарен: он «не мог бы иметь такой франтоватой шляпы на свои средства». Шарж имел, очевидно, целью подчеркнуть наиболее уязвимые черты оригинала: низкий рост, непропорциональное сложение, пристрастие к франтовству.

В декабре 1829 года Лев Пушкин приезжает в отпуск, и в начале следующего года братья снова встречаются в Москве. Екатерина Николаевна Ушакова сообщает в апреле 1830 года брату Ивану: «Его (А. С. Пушкина. — Лет.) брат Лев приехал с Кавказу и был у нас; он очень мил и любезен и кампанию сделал отлично, весь в крестах. Вот его bon mot [6] про Александра Сергеевича, когда он его увидел бегущего на гулянье под Новинским за коляскою Карсов (Гончаровых)…

Он прикован (очарован) Он совсем огончарован».

Покинув Москву, Лев Сергеевич почти все лето живет в Петербурге, где часто навещает Дельвигов, переселившихся на дачу «на берегу Невы у самого Крестовского перевоза». В августе он снова в Москве, на похоронах дяди Василия Львовича; там он часто встречается с П. В. Нащокиным и другими друзьями. Лев Сергеевич принимает непосредственное участие в свадебных хлопотах брата. Вместе с Нащокиным, Вяземским и Е. А. Баратынским 17 февраля, накануне свадьбы, пирует на «мальчишнике» у Александра Сергеевича. Левушка распоряжался также свадебным ужином, устроенным на квартире молодых после венчания.

Весной 1831 года Л. С. Пушкин возвращается в Тифлис, его прошение об отставке не приняли «из-за одной орфографической ошибки», — объяснил он родным. Это чрезвычайно огорчило Ольгу Сергеевну, очень любившую младшего брата. Из Тифлиса Лев Сергеевич отправляется в действующую армию, чтобы присоединиться к Финляндскому драгунскому полку, в составе которого он участвует в польской кампании. За сражение под Пултуском награжден знаком отличия военного достоинства и произведен в штабс-капитаны.

Лев Пушкин не подает о себе никаких вестей, что страшно беспокоит родителей и Ольгу Сергеевну. В письмах к мужу в Варшаву она просит передать Льву, что он должен написать родителям, не знающим, жив ли он вообще. «Самые мрачные мысли приходят нам в голову», — пишет она. Беспечный Левушка только в октябре 1831 года написал в Петербург своим родным, сообщая, что «он был в нескольких делах. Лошадь была убита под ним, а он цел и невредим, как ни в чем не бывало».

Вскоре Лев Сергеевич снова подает прошение об отставке. В ожидании решения новоиспеченный штабс-капитан весело и беззаботно живет в Варшаве, играет в карты и делает долги. В семье Пушкиных было очень много волнений по поводу отставки Льва. Дело в том, что прошение затерялось и за неявку Л. С. Пушкин был выключен из списков полка. Мать и отец, крайне обеспокоенные этим обстоятельством, просят Александра поговорить с фельдмаршалом Паскевичем. Сергей Львович «бегает», хлопочет, использует все свои связи. Приехавшая к мужу в Варшаву Ольга Сергеевна обращается к Паскевичу с просьбой о помощи ее брату. Только 17 декабря 1832 года, благодаря ходатайству И. Ф. Паскевича, Лев Сергеевич получает формальную отставку с чином капитана.

После отставки он продолжает жить в Варшаве, обдумывая пути перехода на штатскую службу. В этом, по его мнению, ему также должен помочь наместник Царства Польского И. Ф. Паскевич. В начале февраля 1833 года Лев Сергеевич пишет своему другу поэту М. В. Юзефовичу: «…тошно в Варшаве и от скуки и от шампанского, а выехать отсюда теперь не могу, мне нужно обделать здесь через фельдмаршала дела мои, эта выключка вовсе не так забавна, как с первого взгляда мне показалось…» Подытоживая главные события своей жизни за последние годы и думая о будущем, Лев Пушкин обращается 21 февраля 1833 года к старшему брату с обстоятельным письмом, в котором просит его помощи и совета: «В продолжение трех лет я пять раз подавал просьбу об отставке, и ни один раз она мне не вышла. Прошедшего года, удержанный в Варшаве болезнию или другими обстоятельствами, я предпоследнюю просьбу мою подал через здешнего коменданта; она несколько месяцев залежалась забытая в его канцелярии… Мне ее возвратили по причине подания в незаконное время… В сентябре месяце я возобновил просьбу; но получил выключку. Паскевич принял во мне участие, но его окружающие, по некоторым замечаниям, полагали нужным, чтобы прежде личного моего с ним объяснения он был предупрежден о сем деле письмом от тебя или отца. Теперь вот в чем окончательное дело и моя к тебе просьба: быть выключенным за неявку в полк не большая беда; но есть препятствие войти в службу (т. е. в статскую), что для меня необходимо. — Прав ли я или нет во всем этом деле, решать уже поздно, но не поздно его поправить. — Одно слово Паскевича может переменить всю судьбу мою, а одно слово твое Паскевичу его к тому расположит. — Нужно, следственно, силою его посредничества уничтожить препятствие определиться мне на службу; желание мое быть при миссии или в Греции, или в Персии; хотел бы быть в Египте, но получить там место, кажется, трудно. Если нельзя будет исполнить ни одного из сих намерений, я, разумеется, буду доволен и другим назначением, но, ради бога, что-нибудь да обработай для меня…»

В середине того же года неизвестный художник написал (по всей вероятности, акварелью) портрет Льва Пушкина; Лев Сергеевич тогда же послал его в подарок Юзефовичу и в сопроводительном письме выразил надежду, что портрет понравится Михаилу Владимировичу, «так как он любит оригинал». Л. С. Пушкин очень ценил этот портрет и хотел точно знать, дошел ли он по назначению. К сожалению, мы не располагаем никакими сведениями о дальнейшей судьбе портрета Льва Пушкина, сделанного в Варшаве в 1833 году.

Сергей Львович и Надежда Осиповна в письмах к дочери в Варшаву все время жалуются на свою жизнь «вдали от детей». Для больного Сергея Львовича, по его словам, единственное лекарство — «получать от сыновей и дочери письма и писать им». Имение Пушкиных не дает дохода, денег нет, но для покрытия долгов Левушки отец выкраивает огромные суммы — 1000, 500 и еще 1000 рублей. Прокутив и проиграв в Варшаве довольно много денег, Лев Сергеевич в октябре 1833 года уехал оттуда, так и не расплатившись с кредиторами.

Приехав в Петербург в конце 1833 года, Лев Сергеевич продолжает вести тот же невоздержанный образ жизни — «шалит», волочится за дамами и девицами, очень полнеет, уверяя, что у него водянка. Он не расстается с Соболевским, которого считает воплощением мудрости. Друзья часто бывают у Вяземских, восхищаются умом, добротою и талантами дочерей князя Петра, не зная, которой из них отдать предпочтение.

Желая служить в Грузии, Л. С. Пушкин обращается к лицейскому товарищу Александра Сергеевича — начальнику штаба Отдельного Кавказского корпуса В. Д. Вольховскому, а тот — к барону Г. В. Розену. Генерал от инфантерии, командир Отдельного Кавказского корпуса и главнокомандующий Грузией Розен предложил Вольховскому уведомить Льва Сергеевича Пушкина о том, что он может быть принят на службу «на общих основаниях для всех определяющихся в этот край чиновников». Стремясь как можно скорее попасть в Грузию, Лев Пушкин поступает чиновником особых поручений в Министерство внутренних дел, надеясь, что оно сделает запрос о переводе его в Грузию. Через четыре месяца, не дожидаясь перевода, Л. Пушкин выходит в отставку, решив самостоятельно поехать в этот чудесный край. Александр Сергеевич буквально выпроваживает брата из Петербурга, так как долги Льва непомерно растут, а их, в конце концов, поэт должен брать на себя.

Лев Сергеевич действительно не стеснялся в расходах — он снимал первый номер в доме Энгельгардта (на Невском проспекте), платя за него 200 рублей в неделю, давал завтраки графу Самойлову (по всей вероятности, Николаю Александровичу, сводному брату Н. Н. Раевского-старшего), проигрывал у Дюме в домино по 14 бутылок шампанского. «Лев Сергеевич очень себя дурно ведет, — писал Пушкин жене летом 1834 года. — …Я ему ничего не говорю, потому что, слава богу, мужику 30 лет, но мне его жаль и досадно. Соболевский им руководствует, и что уж они делают, то господь ведает. Оба довольно пусты…» Даже Надежда Осиповна, расставаясь со своим «бедным мальчиком», не очень плакала. «Ему следует заняться делом, — пишет она дочери в августе 1834 года, — он так был празден, так скучал в Петербурге и только и думал, что об отъезде».

Осенью 1834 года Лев Пушкин, доехав до Харькова, где встретился с Александром Николаевичем Раевским, снова возвращается в Петербург. Только в феврале 1835 года он приезжает в Тифлис и «до окончательного устройства» вновь продолжает кутить и делать долги. Семейство ропщет, и «обожающие» Льва родители осуждают поведение младшего сына, жалея старшего. Пушкина одолевают кредиторы Левушки. Самый большой долг А. П. Плещееву временно взял на себя приятель Льва Сергеевича, адъютант фельдмаршала Паскевича Владимир Иванович Аничков (хорошо зная семью Пушкиных, он увез «расшалившегося» капитана из Варшавы).

О своем долге Плещеев не раз напоминал А. С. Пушкину, доводя его до крайнего раздражения: не считая этого долга, поэт уже заплатил кредиторам брата, по словам Надежды Осиповны, восемнадцать тысяч. Она убеждает Ольгу Сергеевну, тоже требующую для себя денег, не просить их у Александра, так как он «не имеет возможности что-либо выслать… долги Леона довели нас совершенно до крайности. Заложив последнее наше добро, Александр заплатил, что должен был твой брат». Сергей Львович добавляет в письме жены: «Легкомыслие Леона доставляет мне много, много горя — он продолжает делать ненужные траты после того даже, как узнал, что это последний наш ресурс. Это поставило Александра в положение невозможности давать нам строго необходимое».

Чувствуя к денежным расчетам «сильнейшее отвращение», Пушкин, по необходимости, продолжает заниматься делами семьи. Перечисляя в апрельском письме 1835 года Льву Сергеевичу долги, выплаченные им за него, поэт добавляет: «…постараюсь… чтобы ты получил свою долю земли и крестьян. Надо надеяться, что тогда ты займешься своими делами и потеряешь беспечность и ту легкость, с которой ты позволял себе жить изо дня в день. С этого времени обращайся к родителям. Я не уплатил твоих мелких карточных долгов потому, что не трудился разыскивать твоих приятелей — это им следовало обратиться ко мне».

В декабре Лев Сергеевич еще не на военной службе и только определяется в линейный казачий полк. Тифлисом он очарован, восхищается его прелестным климатом. «Приятнейший собеседник», «милейший человек», он по-прежнему дает обеды, занимает деньги в долг; как и раньше, очень часто играет в карты, почти постоянно проигрывая; как и раньше, весел и беспечен, чувствителен и благороден. Лев Пушкин, как отмечали его друзья на Кавказе, над всем смеется, легко приспосабливается к любым обстоятельствам, живет так, словно у него для расходов десять тысяч. Как и в Петербурге, сверкая из-под усов крупными белыми зубами, с восторгом читает стихи своего брата. В письмах родителям он жалуется на свою нищету, расстраивая этим вконец мать; двадцать тысяч рублей, заплаченные за него братом, по утверждению Ольги Сергеевны, он считал «ни за что», и, по ее твердому убеждению, если бы ему послали миллион, он «на следующий день будет без денег».

О смерти своей матери Лев Сергеевич узнает в Тифлисе. С этого времени начинается заметный перелом в характере Л. С. Пушкина. Он дает полную доверенность на раздел имения Надежды Осиповны — Михайловского, поручает брату подписать за него раздельный акт, «принять имение в полное ваше распоряжение и, если заблагорассудится, заложить или продать оное… С душевной преданностью остаюсь ваш любящий брат Лев Сергеевич сын Пушкин, отставной капитан и кавалер. Г. Тифлис, июля 2 1836 г.». При доверенности письмо: «…закладывай или продавай, были бы деньги, а ты мне их обещаешь». Долги Льва выросли до двух тысяч, он живет в долг. В том же месяце Лев Пушкин зачисляется штабс-капитаном по кавалерии при Отдельном Кавказском корпусе под командованием барона Г. В. Розена. Лев Сергеевич жаловался на суровое обращение с ним Розена, по поводу чего Пушкин в последнем письме отцу (декабрь 1836 года) писал: «Лев обидчив и избалован фамильярностью прежних своих начальников. Генерал Розен никогда не обращался с ним как с собакой, как он говорил, но как с штабс-капитаном, что совсем другое дело».

В 1836 году на черновике наброска «Я думал, сердце позабыло способность легкую страдать…» Пушкин по памяти рисует портрет брата в рост — тот же левый профиль, как и на раннем рисунке, в мундире, но без медалей и орденов. Очень выразительны полная, немного жалкая фигура Льва Пушкина и его большая голова с вьющимися волосами. Таким остался Левушка в памяти своего великого брата.

В составе Гребенского казачьего полка Л. С. Пушкин с начала января 1837 года участвовал в походах против горцев. 29 января, когда в Петербурге после дуэли умирал его брат, отряд находился в экспедиции под начальством генерал-лейтенанта Фези. О смерти Александра Сергеевича Лев Пушкин узнал, лишь вернувшись из похода в Большую Чечню. Горе его было огромным. «Эта ужасная новость сразила меня, — писал он отцу из станицы Червленной 19 марта 1837 года, — я стал как безумный… не знаю, что я делаю, что я говорю». Лев Сергеевич пишет, что, если бы у него было сто жизней, он отдал бы их, «чтобы выкупить жизнь брата». Он сокрушается о том, что не он убит, хотя «тысячи пуль свистели вокруг него». Он собирается отомстить Геккерну. Лев Пушкин просит отца прислать ему портрет брата, гравированный Уткиным, и сделать к нему рамку. Со своим другом М. В. Юзефовичем (письмо от 26 июля 1837 года из Пятигорска) Л. С. Пушкин делится самым сокровенным: «Что до меня, милый друг, я насилу опамятоваюсь от моей потери… смерть брата была для меня ужасным ударом. В будущем у меня есть еще утешение, рано или поздно, я исполню его. Ты меня понимаешь… Несправедлива тут судьба, его жизнь была необходима семейству, полезна отечеству, а моя лишняя, одинокая и о которой, кроме меня и бедного отца моего, никто бы и не вздохнул…»

После смерти Пушкина Лев Сергеевич продолжал служить на Кавказе; за отличия в сражениях был произведен в капитаны, а затем прикомандирован к Ставропольскому казачьему полку. В 1838 году он участвовал в спасении экипажей судов, потерпевших крушения, и в истреблении турецкого контрабандного судна. В 1839 году — в экспедиции по восточному берегу Черного моря под начальством генерал-лейтенанта Н. Н. Раевского. За боевые заслуги награжден орденом Станислава III степени. Зиму 1839 года Л. С. Пушкин живет в Керчи. В 1841 году командует несколько месяцев Ставропольским полком из-за отсутствия командира, а в декабре приезжает в Одессу, где чувствует себя отвыкшим от общества и даже побаивается идти на вечер к графу Воронцову и в театр.

На Кавказе Лев Сергеевич встречался с М. Ю. Лермонтовым. В их натурах, несмотря на очевидную разницу, было много общего. А. И. Дельвиг видел их вместе в Ставрополе в январе 1841 года. «Оба резко острили и много пили», — пишет он в своих воспоминаниях. Несколькими месяцами позже Лев Пушкин и Михаил Лермонтов встречались в доме Верзилиных в Пятигорске. Дочь генерала Верзилина, Эмилия Шан-Гирей, так описала свои встречи с сосланным на Кавказ поэтом и Львом Сергеевичем: «К нам присоединился Л. С. Пушкин, который также отличался злоязычием, и принялись они вдвоем острить свой язык a qui mieux meiux[7]. Несмотря на мои предостережения, удержать их было трудно. Ничего злого особенно они не говорили, но смешного много». Та же Э. Верзилина-Шан-Гирей утверждала, что Лермонтов «надоел» Мартынову насмешками. По словам Алексея Николаевича Вульфа, Лев Пушкин был «очным свидетелем дуэли Лермонтова на Кавказе, на которой он был убит».

Получив длительный отпуск, Лев Сергеевич собирается ехать в Петербург. По пути с Кавказа он заезжает в Малинники и Тригорское навестить П. А. Осипову, А. Н. Вульфа и его сестер, а также взглянуть на могилы своей матери и брата, «лежащих теперь под одним камнем». Льва страшит одиночество; любовь младшей дочери Осиповой, Марии Ивановны, трогает его, но у него нет состояния, и ему нужно служить.

В Петербурге Лев Сергеевич восторженно принят друзьями брата. Появившись в общеармейском кавалерийском мундире с майорскими эполетами, похожий кудрявыми волосами и несколько чертами лица на своего брата, в одну из суббот на музыкальном вечере у князя В. Ф. Одоевского Лев Пушкин привлек всеобщее внимание. Тогда же из уст Михаила Юрьевича Виельгорского он услышал подробный рассказ о всех коварных «подстроениях, которые довели брата его до дуэли».

В Петербурге он «нашел все по-прежнему: скука и холод в воздухе и в людях». Он ждет формальной отставки, для того чтобы перейти на статскую службу и жить в Одессе. Льва Сергеевича волнуют слухи о постепенном освобождении крестьян по манифесту в связи с рождением сына у наследника престола. Он очень изменился — стал воздержан, экономен. Трудно теперь было узнать в нем прежнего кутилу и мота. Получив наконец «по прошению» в 1842 году отставку, Л. С. Пушкин поступил служить в петербургскую таможню, а спустя некоторое время перешел в одесскую таможню. В 1843 году он женился на дочери бывшего симбирского губернатора А. М. Загряжского — Елизавете Александровне. Свою жену Лев Сергеевич очень любил и считал, что она не менее красива, чем жена его прославленного брата.

В Одессе Лев Пушкин, по всей вероятности, в 1848 году виделся с Н. В. Гоголем и говорил с ним об Александре Сергеевиче и его гибели.

После смерти отца, в связи с разделом родового имения, Л. С. Пушкин снова приезжает в Петербург. Наследники положили разделить имение Сергея Львовича в Нижегородской губернии, Лукояновского и Сергачского уездов, следующим образом: за выделением вознаграждения О. С. Павлищевой, дети А. С. Пушкина получили деревни Кистеневку и Львово, Болдино переходило к Льву Пушкину.

Петербург нагоняет на Льва Сергеевича холод «и в душе и в теле». В многочисленных нежных письмах жене в Одессу он пишет, что встречался с бывшей женой своего брата, с ее новой семьей и «понял и простил» ее вторичное замужество. Ненадолго он едет в Нижегородскую губернию, в свое имение Болдино, проезжает через Кременчуг, Харьков, Москву, заезжает в Арзамас. Все напоминает ему о брате, грустные мысли одолевают «остепенившегося» и больного Льва Сергеевича. Надеясь поправить свое здоровье, он вскоре уезжает за границу — посещает Константинополь, живет несколько месяцев в Париже, где встречается с Проспером Мериме. Из Парижа Лев Сергеевич привез домой металлическую чернильницу в виде гробницы Наполеона в Доме инвалидов. Сейчас чернильница находится в собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина.

Возвратившись из-за границы, Л. С. Пушкин почувствовал себя лучше, но вскоре серьезно заболел и 19 июля 1852 года умер в Одессе.

Последний портрет Льва Сергеевича — овальная миниатюра на слоновой кости работы неизвестного художника — датируется 1849 годом. С этого оригинала была написана акварель, по которой А. А. Зубчанинов сделал в конце 1880-х годов гравюру на дереве. На воспроизведении гравюры печатная подпись: «Лев Сергеевич Пушкин с акварельного портрета, рисованного в 1849 г. в Одессе и принадлежащего Л. Н. Павлищеву».

На миниатюрном портрете изображен уже немолодой человек в темной рубашке, темном жилете и темном расстегнутом сюртуке, его серо-голубые глаза спокойно и грустно смотрят вдаль, светлые рыжеватые волосы вьются на висках, бакенбарды сходятся под подбородком. Миниатюра была передана в Пушкинский дом в 1938 году И. Н. Лалетиным, потомком Льва Сергеевича (его внучка, дочь Ольги Львовны, Елизавета Яковлевна Хоботова была замужем за Лалетиным). На обороте миниатюры по верхнему краю надпись, очевидно рукою Ольги Львовны: «Лев Серг. — папа».

Вариант этого портрета находился в Болдине, где жил с семьей сын Льва Сергеевича — Анатолий. При передаче имения государству в 1911 году портрет поступил в Пушкинский дом. Он безусловно идентичен миниатюре, хотя сделан на бумаге акварелью и гуашью. По размеру портрет несколько больше овальной миниатюры, заключен в красивую черную рамочку с золоченым ободком. Между двумя миниатюрными портретами есть небольшие расхождения в деталях: на втором портрете сюртук, рубашка и жилет более светлых тонов. Портреты, очевидно, повторялись автором.

В 1912 году Пушкинский дом получил от Льва Николаевича Павлищева (сына Ольги Сергеевны) тот самый акварельный портрет Л. С. Пушкина, по которому А. Зубчанинов делал гравюру. По сравнению с миниатюрой он значительно большего размера, а по художественным достоинствам уступает оригиналу. Все три портрета находятся в собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина в Ленинграде.

Лев Сергеевич оставил краткие, но ценные записки об Александре Сергеевиче Пушкине. Черты характера брата, его знание французской и русской литературы, его слава поэта описаны им ярко и живо. Многие подробности жизни Пушкина, знаменательные события его молодости, а также имена истинных друзей поэта известны нам прежде всего по воспоминаниям Льва Пушкина. Искренностью и непосредственностью веет от написанных им строк, они пронизаны чувством любви к брату, восторженным преклонением перед ним.

В 1844 году Лев Пушкин напоминает другу поэта, ректору Петербургского университета П. А. Плетневу, о необходимости собрать у разных лиц и сохранить письма брата, «для того, чтобы присоединить из них том к его сочинениям». Сам Лев Сергеевич бережно собирал его письма — сохранилось сорок писем Александра Пушкина к нему и четыре письма Льва к поэту. Эти письма говорят о трогательной нежности, заботе, любви Александра Сергеевича к своему младшему брату, Льву Сергеевичу Пушкину.

Наталья Николаевна Пушкина.

Свою жену Пушкин любил беззаветно, восхищался ее красотой, находил в ней множество прекрасных качеств. «Гляделась ли ты в зеркало, — писал ей поэт через два с половиной года после свадьбы, — и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете, а душу твою люблю я еще более твоего лица». «Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив», — писал он жене в другом письме. Поэт был уверен, что Наталья Николаевна исполнит «долг доброй матери», как исполняет она «долг честной и доброй жены».

Наталья Николаевна родилась 27 августа 1812 года в селе Кариане Тамбовской губернии, куда ее родители уехали во время тревожных событий Отечественной войны. Она была шестым ребенком в семье Николая Афанасьевича Гончарова (правнука Афанасия Абрамовича Гончарова, основателя полотняных заводов). Ее мать, Наталья Ивановна, урожденная Загряжская, славилась в молодости исключительной красотой. Раннее детство Наташа провела у деда Афанасия Николаевича в родовом имении Гончаровых — Полотняном Заводе, а с шести лет вместе с тремя братьями и двумя сестрами жила в Москве, в доме на Никитской улице.

В младенчестве Наталья Гончарова была обычной девочкой, в которой трудно было угадать будущую ослепительную красавицу. До настоящего времени дошел только один детский портрет Натальи Николаевны. Это рисунок итальянским карандашом и сангиной. Имя художника неизвестно. Перед нами ребенок шести-семи лет в открытом белом платьице, с короткими прямыми волосами и правильными чертами лица. Портрет маленькой Наташи вместе с такими же портретами сестер и братьев висел в кабинете деда, Афанасия Николаевича Гончарова, в Полотняном Заводе. В 1938 году портрет был передан Государственному музею А. С. Пушкина внучатым племянником Натальи Николаевны — В. Н. Новицким.

Надежда Осиповна в письме дочери 22 июля 1830 года из Петербурга в Михайловское (Ольга Сергеевна раньше своих родителей уехала в деревню) делится своими наблюдениями: «Он очарован своей Натали и говорит о ней, как о божестве. Он думает приехать с нею в Петербург в октябре месяце… Малиновские отзываются как нельзя лучше обо всем семействе Гончаровых и о Натали говорят, как об ангеле…»

По словам отнюдь не благодушной Ольги Сергеевны, ее брат и его жена «в восторге друг от друга». В письме мужу в Польшу летом 1831 года она написала, что ее невестка «в высшей степени очаровательна, красива, изящна и умна и со всем тем совершенно малое дитя…».

Приехав с мужем в Петербург, а затем в Царское Село через три месяца после свадьбы (венчание состоялось 18 февраля 1831 года в Москве, в церкви Старого Вознесения на Никитской улице), Наталья Николаевна почти сразу же стала «наиболее модной» женщиной высшего света, одной из первых красавиц Петербурга. Беспристрастный и сдержанный генерал А. П. Ермолов писал в декабре 1831 года Н. П. Воейкову из Петербурга: «Гончаровой-Пушкиной не может женщины быть прелестней. Здесь многие находят ее несравненно лучше красавицы Завадовской». Внучка Кутузова, жена австрийского посланника Дарья Федоровна Фикельмон, увидев Натали Пушкину, отметила, однако, меланхолическое выражение ее лица, какую-то отрешенность, контрастирующую с характером Пушкина, у которого «видны были все порывы страстей» (письмо П. А. Вяземскому от 25 мая 1831 года). Красоту Натальи Николаевны Дарья Федоровна называла «поэтической», проникающей до самого сердца, но она предрекала ей печальную судьбу. «Есть что-то воздушное и трогательное во всем ее облике, — записала она в своем дневнике 12 ноября 1831 года, — эта женщина не будет счастлива, я в том уверена! Она носит на челе печать страдания… какую же трудную предстоит ей нести судьбу — быть женою поэта, и такого поэта, как Пушкин!»

В это время Александр Павлович Брюллов, брат знаменитого Карла Брюллова, создает один из самых известных портретов Натальи Николаевны Пушкиной. Еще будучи женихом, Пушкин 30 июня 1830 года писал из Петербурга Наташе Гончаровой о том, что дамы спрашивают у него ее портрет и не прощают ему того, что у него его нет; он утешает себя тем, что проводит часы перед белокурой мадонной, похожей на нее как две капли воды. (Пушкин любовался копией с «Бриджватерской мадонны» Рафаэля, выставленной в витрине книжного магазина Сленина).[8] Московский друг Пушкина Павел Воинович Нащокин просил у поэта портрет его жены, в ответ Пушкин сообщал 3 августа 1831 года, что «портрета не присылает за неимением живописца».

Только 8 декабря того же года, приехав в Москву, поэт спрашивает жену в письме: «Брюллов пишет ли твой портрет?» Тонкий, «воздушный» акварельный портрет Н. Н. Пушкиной работы А. П. Брюллова передает юную прелесть и благоуханность облика девятнадцатилетней жены поэта. Он был заказан, по всей вероятности, в начале 1832 года. Наталья Николаевна в открытом бальном платье. Темно-русые волосы причесаны по моде 1831–1832 годов, красивые светло-карие глаза немного косят, на лбу нитка жемчуга с подвеской, в ушах длинные серьги. Именно этот портрет имел Пушкин в виду, когда писал 30 июля 1834 года жене в Калугу, в Полотняный Завод: «Целую твой портрет, который что-то кажется виноватым…» Акварельный портрет имеет много общего с рисунком самого Пушкина на обороте счета издания альманаха «Северные цветы» на 1832 год, сделанным примерно в феврале 1832 года, в годовщину свадьбы. На рисунке Наталья Николаевна в платье с пышными рукавами, с высокой прической. Особенно тщательно прорисована Пушкиным нижняя часть юного лица. Позади Натальи Николаевны, слева, поэт начал рисовать себя, но потом заштриховал начатое.

Впоследствии портрет Натальи Николаевны работы Брюллова находился у ее детей. Он был представлен на пушкинской выставке 1880 года в Петербурге и на юбилейной пушкинской выставке 1899 года в Академии наук как собственность старшей дочери Пушкина, Марии Александровны Гартунг. Затем портрет находился в семье старшей дочери Натальи Николаевны от второго брака, Александры Петровны Араповой, которая отдала его своему старшему сыну Петру Ивановичу. В 1927 году П. И. Арапов передал портрет своей бабушки в Пушкинский дом.

В 1832 году, 6 апреля, поэт дарит своей жене скромное золотое колечко с бирюзой и гравированной надписью на внутренней стороне: «А. Р. 6 avril 1832». По свидетельству внука поэта Григория Александровича Пушкина, который передал кольцо в Пушкинский дом, оно было заказано в память дня помолвки (вернее, того дня, когда будущая теща Пушкина, Н. И. Гончарова, дала согласие на брак своей дочери). В настоящее время кольцо хранится в собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина.

1832–1834 годы — вершина семейного счастья Пушкина. Поэт гордится своею «грациозною, стройносозданною, богинеобразною, мадонистою супругой» (В. А. Жуковский); дети его прелестны. «Я все еще люблю Гончарову Наташу, — пишет Пушкин жене из Нижнего Новгорода 2 сентября 1833 года, — которую заочно целую куда ни попало. Addio mia bella, idol mio, mio bel tesoro, quando mai ti rivedro». (Прощай, красавица моя, кумир мой, прекрасное мое сокровище, когда же я тебя опять увижу.) Поэта слегка беспокоит лишь обилие балов и празднеств, на которых бывает его жена.

По мнению родителей Пушкина, Натали испытывает большое удовольствие от возможности быть представленной ко двору в связи с назначением Александра Сергеевича камер-юнкером и танцевать на всех придворных балах. Сам же поэт весьма озадачен всем этим, так как ему «хотелось поберечь средства и уехать в деревню». В переписке родителей Пушкина этого периода мелькает беспрестанное перечисление светских успехов Натальи Николаевны. На современников Наталья Пушкина производила впечатление чего-то идеального. «Несравненная красавица» и жена Пушкина — все это создавало ореол загадочности. Поэт же просто считал, что «она милое, чистое, доброе создание», которого он ничем не заслужил. Любовь Пушкина к жене «была безгранична, — вспоминает жена одного из самых близких друзей Пушкина, Вера Александровна Нащокина, — Наталья Николаевна была его богом, которому он поклонялся, которому верил всем сердцем, и я убеждена, что он никогда, даже мыслью, даже намеком на какое-либо подозрение не допускал оскорбить ее… Надо было видеть радость и счастье поэта, когда он получал письмо от жены. Он весь сиял и осыпал эти исписанные листочки бумаги поцелуями… В последние годы клевета, стесненность в средствах и гнусные анонимные письма омрачали семейную жизнь поэта, однако мы в Москве видели его всегда неизменно веселым, как и в прежние годы, никогда не допускавшим никакой дурной мысли о своей жене. Он боготворил ее по-прежнему».

Обнаруженные сравнительно недавно в архиве Гончаровых письма Натальи Николаевны к старшему брагу в Полотняный Завод еще более подтверждают это высокое мнение о ней. Блестящая светская красавица, очаровательная Натали в этих письмах предстает перед нами вполне земной, умной женщиной, беспокоящейся о семье, заботливой женой, прекрасно разбирающейся в делах своего мужа и старающейся ему помочь. «…Ты знаешь, что пока я могла обойтись без помощи из дома, — пишет она Дмитрию Николаевичу летом 1836 года, — я это делала, но сейчас мое положение таково, что я считаю даже своим долгом помочь моему мужу в том затруднительном положении, в котором он находится; несправедливо, чтобы вся тяжесть содержания моей большой семьи падала на него одного, вот почему я вынуждена, дорогой брат, прибегнуть к твоей доброте и великодушному сердцу, чтобы умолять тебя назначить мне с помощью матери содержание, равное тому, которое получают сестры… откровенно признаюсь, что мы в таком бедственном положении, что бывают дни, когда я не знаю, как вести дом, голова у меня идет кругом. Мне очень не хочется беспокоить мужа всеми своими мелкими хозяйственными хлопотами, и без того я вижу, как он печален, подавлен, не может спать по ночам и, следовательно, в таком настроении не в состоянии работать, чтобы обеспечить нам средства к существованию: для того чтобы он мог сочинять, голова его должна быть свободна… Мой муж дал мне столько доказательств своей деликатности и бескорыстия, что будет совершенно справедливо, если я со своей стороны постаралась облегчить его положение… содержание, которое ты мне назначишь, пойдет на детей, а это уже благородная цель. Я прошу у тебя одолжения без ведома моего мужа, потому что если бы он знал об этом, то, несмотря на стесненные обстоятельства, в которых он находится, он помешал бы мне это сделать». В следующем письме брату (начало августа 1836 года) Наталья Николаевна умоляет Дмитрия Николаевича прислать Пушкину запас бумаги на год, письмо кончается многозначительной фразой: «Сейчас у него нет ни копейки, я тебе за это ручаюсь».

В «Рассказах князя и княгини Вяземских» друзья поэта подчеркивают, что Пушкин восхищался «природным смыслом» своей жены, а «она тоже любила его действительно». Княгиня Вера Федоровна не может забыть страданий Натальи Николаевны в предсмертные дни ее мужа. Огромное горе, семейные дела, требующие немедленного разрешения, сложные и тяжелые обстоятельства ее положения в обществе — все это сразу свалилось на хрупкие плечи молодой, неопытной женщины. В близкой ей семье Карамзиных ее жалели, защищали от нападок и называли бедной жертвой собственного легкомыслия и людской злобы. Александра Николаевна попросила П. И. Мещерского (мужа Екатерины Николаевны Карамзиной) принести для сестры стихи Лермонтова на смерть Пушкина, так как Наталья Николаевна жаждала прочесть все, что касается ее мужа, жаждала «говорить о нем, обвинять себя и плакать». Старшая дочь Карамзина, Софья Николаевна, увидев вдову поэта на второй день после смерти Пушкина, была поражена: взгляд ее блуждал, на нее нельзя было смотреть, по словам С. Н. Карамзиной, «без сердечной боли». Наталья Николаевна сразу же заговорила с ней о безмятежном выражении на лице ее мужа после смерти, — это было для нее очень важно.

Через две недели после смерти Пушкина Наталья Николаевна с детьми и сестрой Александрой Николаевной уезжает в Полотняный Завод, к брату Дмитрию. Состояние вдовы поэта в это время довольно точно описывает Д. Н. Гончаров в одном из писем сестре Екатерине, уехавшей из Петербурга вслед за мужем и жившей в Сульце вместе с Ж. Дантесом-Геккерном, убийцей Пушкина: «Натали и Александра в середине августа уехали в Ярополец с тремя старшими детьми, маленькая Таша осталась здесь (она — очаровательный и очень рослый для своих лет ребенок)… Как они поживают и что делают: живут очень неподвижно, проводят время как могут; понятно, что после жизни в Петербурге, где Натали носили на руках, она не может находить особой прелести в однообразной жизни завода, и она чаще грустна, чем весела, нередко прихварывает, что заставляет ее целыми неделями не выходить из своих комнат и не обедать со мною. Какие у нее планы на будущее, не выяснено; это будет зависеть от различных обстоятельств и от добрейшей тетушки (Екатерины Ивановны Загряжской, фрейлины императрицы. — Авт.), которая обещает в течение ближайшего месяца подарить нас своим присутствием, желая навестить Натали, к которой она продолжает относиться с материнской нежностью. Ты спрашиваешь меня, почему она не пишет тебе; по правде сказать, не знаю, но не предполагаю другой причины, кроме боязни уронить свое достоинство или, лучше сказать, свое доброе имя перепиской с тобой, и я думаю, что она напишет тебе не скоро».

Наталья Николаевна хлопочет о получении гравированного в 1838 году Н. И. Уткиным портрета ее мужа; этот портрет она вставила в свой ящичек для письменных принадлежностей, он обрамлен металлической рамочкой и узором из стальных граненых накладок. Этот изящный ящичек-шкатулка жены поэта находится сейчас в музее-квартире А. С. Пушкина в Ленинграде.

Проведя почти два года в Полотняном Заводе, Н. Н. Пушкина вновь приезжает в Петербург. Она редко появляется в свете, занимаясь главным образом воспитанием детей. В 1841 году опека над имуществом и детьми Пушкина выкупает у сонаследников Михайловское, и в том же году Наталья Николаевна с детьми и старшей сестрой Александрой Николаевной едет в принадлежавшее теперь только ее семье имение Пушкиных. В августе в Михайловское приезжает в гости к сестрам приемная дочь Ксавье де Местра и Софьи Ивановны Загряжской-де Местр (тетки Натальи Николаевны) Наталья Ивановна Фризенгоф. Она хорошо рисовала и сделала довольно много карандашных портретов обитателей Михайловского и Тригорского, в том числе детей Пушкина, Александрины Гончаровой, Прасковьи Александровны Осиповой и ее дочерей.

Н. И. Фризенгоф в то лето несколько раз рисовала также и портреты вдовы поэта. Эти беглые, но точные карандашные зарисовки, находящиеся в альбоме Н. Н. Пушкиной-Ланской (он хранится в собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина), ценны своей документальностью и непосредственностью впечатления. В альбоме три портрета Н. Н. Пушкиной работы Н. И. Фризенгоф, все они сделаны в августе 1841 года. На первом портрете Н. Н. Пушкина нарисована сидящей на открытом балконе Михайловского дома, она изображена в профиль, хорошо заметен удлиненный разрез глаз. На втором портрете изменен поворот лица и фигуры, молодая женщина сидит в кресле со сложенными перед собою руками. Наиболее интересен третий портрет Натальи Николаевны: она стоит, прислонившись к березке, рядом с нею — старшая дочь Маша. Это, пожалуй, самый «непарадный» портрет жены Пушкина; профиль девочки очень напоминает автопортреты юного Пушкина. Все три портрета объединены выражением тихой грусти и одновременно внутренней напряженности.

В Петербурге Н. Н. Пушкина продолжает заниматься воспитанием детей, придавая очень большое значение их образованию. Она, как и прежде, посещает Карамзиных, Вяземских, Мещерских, де Местров, Плетнева… П. А. Вяземский дружески опекает ее, его советы и наставления помогают вдове Пушкина занять соответствующее положение в обществе. В письмах к ней Петр Андреевич в иносказательной форме восхваляет ее красоту и те качества характера, которые заставляли Пушкина называть ее ангелом. «Наша барыня, — пишет Петр Андреевич, — со дня на день прекраснее, милее и ненагляднее, она и всегда была такая красавица, что ни пером не описать, ни в сказке не рассказать, по теперь нашла на нее такая тихая и светлая благодать, что без умиления на нее не взглянешь… она такая умница и скромница, такая чистая голубица, что никакая вражья сила не одолеет ее…»

Дружеская «опека» Вяземского (не без примеси более нежного чувства) продолжалась весь период вдовства Натальи Николаевны. Все портреты начала 1840-х годов делались при участии этого старого друга семьи Пушкиных. К 1842 году относится самый ранний акварельный портрет Н. Н. Пушкиной работы академика живописи, придворного портретиста Вольдемара Гау, писавшего эту прославленную красавицу не один раз. В. Гау изобразил вдову Пушкина в коричневато-кирпичном платье, отделанном прозрачными черными оборками, на груди тонкая кружевная вставка, переходящая в широкий отложной воротник; на сгибе правой руки едва заметна соболья накидка, крытая синим бархатом; темные волосы причесаны по моде того времени — с локонами вдоль щек, серо-карие глаза слегка косят. Лицо Пушкиной поражает правильностью и красотою черт, а общее выражение сосредоточенной замкнутости было характерно для вдовы поэта в это время. Этот портрет, как и другие портреты Натальи Николаевны, хранился в семье, у ее детей; по завещанию А. П. Араповой он был передан в 1919 году в Пушкинский дом. Авторский вариант портрета, подписанный и датированный художником, ранее принадлежал Александре Николаевне Гончаровой-Фризенгоф (Словацкий национальный музей в Братиславе).

Второй портрет Натальи Николаевны работы В. Гау, также исполненный акварелью, широко известен: молодая женщина изображена почти в рост, в белом открытом бальном платье, украшенном по вырезу несколькими рядами кружев, к платью на груди прикреплен большой аграф, на голове маленькая шляпка со страусовым пером, спускающимся на обнаженное плечо; темные локоны обрамляют очень красивое лицо. Бальный наряд дополняет темно-серая накидка, подбитая горностаем. Портрет подписан художником и датируется 1842–1843 годами. Художник получил заказ на изготовление портрета от Петра Андреевича Вяземского. В письмах этих лет, адресованных Наталье Николаевне, он просит прислать ему «маленький портрет», хотя ей и «грустно расстаться с ним». «…Принесите эту жертву и утешьтесь тем, что подлинник еще лучше, и он Вам принадлежит», — заканчивает Вяземский одно из писем, подразумевая под подлинником Н. Н. Пушкину.

Портрет, принадлежавший П. А. Вяземскому, хранился в его подмосковном имении Остафьево; после смерти Петра Андреевича его сын Павел Петрович сосредоточил все реликвии в так называемой «карамзинской» комнате. Из Остафьева в 1930 году портрет был передан в Государственную библиотеку СССР имени В. И. Ленина, а затем через некоторое время поступил во Всесоюзный музей А. С. Пушкина.

Портрет Н. Н. Пушкиной работы В. Гау известен в нескольких вариантах. Один из них находился у А. П. Араповой; после революции ее сын Петр Иванович передал портрет бабушки в Пушкинский дом (в настоящее время он также находится во Всесоюзном музее А. С. Пушкина). Третий известный вариант этого портрета принадлежал внучке Натальи Николаевны (дочери ее старшего сына), Елене Александровне Пушкиной-Розенмайер, уехавшей за границу в начале 1920-х годов. Портрет бабушки был приобретен у нее известным коллекционером, балетмейстером С. М. Лифарем[9]. Портрет из коллекции Лифаря несколько отличается от предыдущих: красота Натальи Николаевны на этом портрете совершенная, «неземная». В убранстве и туалете есть небольшие отличия: спереди, на полях шляпки, звездочка, страусовое перо очень тщательно прорисовано. Портрет воспроизведен в 1936 году в парижском издании М. Л. Гофмана и С. М. Лифаря «Письма Пушкина к Н. Н. Гончаровой».

Положение вдовы с четырьмя детьми и довольно ограниченными средствами побудило, по всей вероятности, эту, по словам П. А. Плетнева, «интересную, скромную и умную даму» согласиться на предложение генерала Петра Петровича Ланского вступить с ним в брак. Накануне этого важного события для упоминаемого уже альбома Н. Н. Пушкиной были сделаны в 1844 году два ее портрета. Один из них — акварель работы английского художника, подолгу работавшего в России, академика Петербургской Академии художеств Томаса Райта; автором другого является племянник ее будущего мужа, художник-любитель, обладавший высоким мастерством, Николай Павлович Ланской.

На портрете Райта вдова поэта изображена в профиль, вдоль щек спускаются полуразвившиеся локоны, платье закрытое, строгое, она не «богиня», не «ангел», а самая земная, хотя и очень красивая, женщина. Печальное, даже скорбное выражение лица вызвано размышлениями о будущем и известием о смерти старшей сестры, Екатерины Дантес-Геккерн, судьба которой так тесно переплелась с судьбой самой Натальи Пушкиной. Портрет подписан и датирован художником; он был изъят из альбома потомками Пушкина и в настоящее время находится в Москве, у праправнука поэта — «Бориса Борисовича Пушкина; у его брата Сергея Борисовича — искусно выполненная копия этого портрета.

Н. П. Ланской все свое искусство рисовальщика вложил в портрет Натальи Николаевны, сделанный за две недели до ее свадьбы с генералом Ланским в июле 1844 года. Она одета подчеркнуто просто и строго, плечи и грудь окутаны шалью, волосы гладко причесаны.

В конце 1840-х — начале 1850-х годов Наталья Николаевна предпринимает усилия для осуществления нового полного собрания сочинений Пушкина. Она ищет издателя, и ее выбор останавливается на друге семьи, И. В. Анненкове. Однако издателем становится его брат, историк литературы, Павел Васильевич.

Н. Н. Ланская, понимая ценность рукописного наследия поэта, заботилась о его сохранении и о правах наследников. В письме директору Публичной библиотеки М. Корфу в 1855 году она просила возвратить черновые рукописи и документы, принесенные в дар библиотеке Н. И. Тарасенко-Отрешковым, похищенные им у законных наследников. Свои письма к мужу Наталья Николаевна считала принадлежащими ей, и В. А. Жуковский возвратил их после разбора бумаг, взятых из кабинета Пушкина.

Забота о детях пронизывает всю жизнь Натальи Николаевны. Сыновья, кроме серьезного обучения дома, перед поступлением в Пажеский корпус окончили гимназии. В 1848 году она обращается к директору 2-й С.-Петербургской гимназии Алексею Филипповичу Постельсу с просьбой принять для обучения младшего сына Григория, «уволив старшего», поступающего в Пажеский корпус. После второго замужества Н. Н. Ланская просила Министерство финансов обратить ее пенсию в пользу детей, а Министерство просвещения — разрешить сыновьям Пушкина пользоваться правом издания сочинений отца пожизненно.

Портреты Н. Н. Пушкиной-Ланской конца 1840-х — 1850-х годов носят иной характер: в них меньше непосредственности, появились некоторая сухость, напряженность и первые признаки увядания. К этому периоду прежде всего относится портрет из альбома конногвардейского полка. 7 января 1849 года министр императорского двора князь П. М. Волконский уведомил живописца В. Гау о том, что в изготовленном «для государя императора альбоме л. — гв. конного полка его величеству угодно иметь из портретов супруг генералов, штаб — и обер-офицеров сего полка только портрет супруги командира генерал-майора Ланского, предоставляя ей самой выбор костюма». Альбом был поднесен Николаю I по случаю пятидесятилетия его шефства над лейб-гвардии конным полком. На портрете Наталья Николаевна изображена в белом бальном платье, отделанном кружевами, на голове — венок из красных роз, на груди также красная роза; на обнаженной шее — синяя с золотым узором ленточка, скрепленная бриллиантовой с сапфиром брошью, подаренной ей императором в день свадьбы с Ланским. Цвета ее платья и украшений — белый и красный — соответствуют основным цветам кавалергардского обмундирования. В этом акварельном портрете нет блеска, нет эффектности, но он правдиво отражает несколько поблекшую, но еще волнующую красоту младшей из сестер Гончаровых.

Альбом конногвардейского полка хранился в Государственном Эрмитаже, а в 1928 году был передан в Пушкинский дом, где в настоящее время и находится. К столетию со дня рождения Пушкина друг семьи Ланских художник Ф. В. Сычков сделал копию с этого портрета, она принадлежала семье второго мужа Натальи Николаевны и в 1930 году подарена ее внучкой, Н. Н. Батыгиной, Пушкинскому дому. Впоследствии копия была передана Всесоюзному музею А. С. Пушкина.

Одним из самых значительных портретов Н. Н. Пушкиной-Ланской, относящимся ко второй половине ее жизни, является портрет, приписываемый до настоящего времени кисти известного русского художника Ивана Кузьмича Макарова. Этот портрет хорошо помнила жившая в Ленинграде (ныне уже покойная) правнучка Натальи Николаевны — Мария Петровна Арапова. По ее словам, он висел в квартире ее бабушки, Александры Петровны Араповой, на Французской набережной в Петербурге. Портрет небольшого размера — 40,5x34 сантиметра, написан масляными красками на прессованном картоне, в золоченой бронзовой рамке с подставкой. Наталья Николаевна изображена на нем в открытом белом бальном платье, с темно-красной накидкой, подбитой собольим мехом, на ее шее — та же синяя с золотым узором ленточка, скрепленная бриллиантовой брошью. Зрелая красота Н. Н. Ланской на этом портрете выражена достаточно ярко. По внешнему облику и даже туалету изображенной он сходен во многом с портретом из альбома конногвардейского полка. На портрете подпись, сделанная гораздо позже его создания: «Pinx Neff 1856» (Написал Нефф. 1856).

История этого портрета довольно сложна. А. П. Арапова, которой принадлежал портрет ее матери, умерла в 1919 году, и портрет, очевидно, был похищен из ее квартиры. В том же году некий Н. Романчиков обратился с письмом к известному пушкинисту, старшему хранителю Пушкинского дома Б. Л. Модзалевскому: он рекомендовал приобрести у Владимира Васильевича Феоктистова «портрет Натальи Николаевны Пушкиной работы Неффа». Автор письма подчеркивал, что В. В. Феоктистов — «племянник знаменитого Е. М. Феоктистова». Евгений Михайлович Феоктистов действительно был хорошо известен в конце XIX века как начальник Главного управления печати и, по всей вероятности, сыграл известную роль в истории портрета. В сопроводительной записке В. В. Феоктистов писал, что портрет Н. Н. Пушкиной хранился в его семье «с семидесятых годов прошлого столетия». Несмотря на явные противоречия в истории портрета и то обстоятельство, что подпись Тимолеона Карла Неффа (модного придворного художника середины XIX века) была фальшивой, написанной поверх лака и более свежей краской, портрет был куплен за большую сумму — 10 тысяч рублей.

В 1907 году, еще при жизни А. П. Араповой и других детей Н. Н. Пушкиной-Ланской, портрет, позже находившийся у В. В. Феоктистова, был воспроизведен в журнале «Новое время» как иллюстрация к воспоминаниям Александры Петровны о ее матери. Под портретом стояло имя художника И. К. Макарова и неточная дата — 1848 год, никакой подписи художника Неффа на портрете не было. Как «макаровский» этот портрет был воспроизведен в том же году в «Художественных сокровищах России», № 6, а затем в 1910 году в 4-м томе собрания сочинений Пушкина под редакцией Венгерова в издании Брокгауза и Ефрона.

Благодаря сохранившимся в архиве Араповой письмам Натальи Николаевны к мужу в Ригу летом 1849 года (он находился там с полком) история написания И. К. Макаровым ее портрета достаточно известна. Художник предложил Н. Н. Ланской написать портрет, предназначенный для подарка мужу взамен дагерротипа или фотографии, которые ей не нравились. Макаров в три сеанса закончил портрет, который был послан в Ригу и очень понравился генералу Ланскому и офицерам его полка. Сама Наталья Николаевна считала портрет работы Макарова одним из лучших своих портретов.

В 1979–1980 годах портрет был тщательно исследован для определения художнической манеры автора. Появились некоторые сомнения в принадлежности его кисти И. К. Макарова. Также было полностью отвергнуто возможное авторство художника середины XIX века — К. И. Лаша, имя которого упоминается в одном из писем Н. Н. Ланской мужу в 1856 году. Что касается К. Т. Неффа, то его манера, по мнению специалистов, наиболее близка к манере художника, написавшего портрет Натальи Николаевны в бальном платье с собольей накидкой на плечах. Для окончательного решения этого вопроса необходимо иметь документальные данные. К сожалению, такие документы до сих пор не обнаружены.

К числу портретов Н. Н. Ланской конца 1840-х годов относится и малоизвестный портрет работы В. Гау. Он менее удачен, чем другие портреты Натальи Николаевны работы этого мастера акварельной живописи.

Портрет характеризует ее скорее как «добродетельную мать» многочисленного семейства. Здесь изображена не блестящая красавица, а женщина с правильными чертами лица, красивой фигурой, в изящном строгом туалете, причесанная по моде того времени — «кошельком». Сходство с портретом из альбома конногвардейского полка, однако, несомненно. Глядя на эту женщину в гладком темном платье с кружевным воротничком и красной косынкой, завязанной вокруг шеи, невольно отмечаешь обыденность ее облика, усталость и успокоенность одновременно. Портрет подписан художником и датирован 1849 годом. Он передан в Пушкинский дом в 1919 году наследниками А. П. Араповой.

В мае 1851 года Н. Н. Ланская с дочерьми и сестрой Александрой Николаевной уехала за границу для лечения на водах, а в 1852 году Н. П. Ланской зарисовал ее в профиль для альбома Александры Николаевны Гончаровой-Фризенгоф. На этом рисунке Наталья Николаевна по-прежнему красива, моложава, но черты ее лица заострены, она худощава, и, видимо, это создаст общее впечатление болезненности, усталости. Этот рисунок Ланского, почти неизвестный в нашей стране, находится в альбоме А. Н. Гончаровой-Фризенгоф (Словацкий национальный музей).

В 1855 году генерал-адъютант Ланской был назначен начальником воинского ополчения в город Вятку. Вместе с ним приехала туда и Наталья Николаевна. По дороге она простудилась, у нее распухли ноги, и для лечения был приглашен лучший вятский врач Н. В. Ионии — большой почитатель Пушкина. Его дочь Л. Н. Спасская в начале нашего века опубликовала воспоминания отца о встрече с Н. Н. Пушкиной-Ланской. Доктор увидел уже немолодую высокую женщину со слабыми следами былой красоты. Он отмечал, что в обращении Наталья Николаевна производила самое приятное впечатление сердечной, доброй и ласковой женщины и обнаружила в полной мере тот простой, милый, аристократический тон, который так ценил в ней Пушкин. В Вятке Наталья Николаевна познакомилась с молодым М. Е. Салтыковым-Щедриным, сосланным туда, по словам И. С. Тургенева, «за распространение либеральных идей». Она приняла горячее участие в судьбе писателя, окончившего, как и А. С. Пушкин, Царскосельский лицей, хлопотала об облегчении его положения и с помощью родственных связей [10] добилась желаемого — уже к концу 1855 года Михаил Евграфович был освобожден из ссылки.

В 1861 году для поправления здоровья Наталья Николаевна едет за границу; особые надежды возлагались на воды Швальбаха и на теплый климат Женевы и юга Франции. Казалось, что длительное пребывание в теплых краях принесло свои плоды. Лето 1862 года Наталья Николаевна проводит в Бродянах вместе с приехавшей туда дочерью — Натальей Александровной Дубельт. Несчастье «сбежавшей» от мужа Таши способствовало ухудшению здоровья Натальи Николаевны, а воспоминания о пережитом и встреча с Александриной — живой свидетельницей ее драмы — бередили душу. В это время, по всей вероятности, венским фотографом была сделана групповая фотография: на ней запечатлены хозяева Бродянского замка — Густав Фризенгоф и его жена Александра Николаевна, их друзья супруги Берени, Наталья Александровна Дубельт (Пушкина) и на переднем плане справа в светлом модном платье чрезвычайно худая и немного жалкая пятидесятилетняя Н. Н. Пушкина-Ланская. Красота ее, вызывавшая некогда восторженное преклонение, ушла безвозвратно. Наталья Николаевна не перестает думать о России, ее тянет домой, и в 1863 году семья Ланских возвращается обратно. Летом они живут в Ивановском — подмосковном имении, доставшемся старшему сыну Натальи Николаевны, Александру Александровичу Пушкину, в качестве приданого за женой, а к осени переезжают в Петербург. Съездив еще раз в Москву на крестины внука — тоже Александра Александровича (сына А. А. Пушкина) — и простудившись в дороге, Наталья Николаевна уже больше не могла победить болезнь и 26 ноября 1863 года «скончалась в Петербурге на Екатериненском канале у Казанского моста в доме Белгарда»— эта надпись сделана на обороте ее последней фотографии, относящейся к 1863 году, рукой А. П. Ланской-Араповой.

В последние годы Наталья Николаевна несколько раз снималась в мастерских различных фотографов; все ее фотографические портреты относятся ко второй половине 1850-х — началу 1860-х годов. Пожалуй, последний раз красота, когда-то так поразившая Пушкина при встрече с Наташей Гончаровой, блеснула на фотографии 1850-х годов: на гладко причесанных густых волосах — черная кружевная наколка; лицо, снятое в профиль, очень худощаво, но черты его правильны и красивы, поза обдуманна — правой рукой она подпирает подбородок, левая свободно лежит на складках платья; на шее — бусы, подчеркивающие изысканность туалета. Оригинал этого портрета, воспроизводившегося в русских изданиях, находится в Словакии.

На другой фотографии работы неизвестного фотографа, где Наталья Николаевна снялась в рост, она выглядит болезненно худой немолодой женщиной, ее лицо очень грустно.

Две последние фотографии сделаны в Ницце, в 1861 и 1863 годах. На обеих Наталья Николаевна — в пышном платье с многочисленными оборками, сшитом по моде начала 1860-х годов. Строго и спокойно смотрит на нас эта женщина — жена и вдова великого поэта.

Кроме альбома с рисунками Н. И. Фризенгоф и других художников у Натальи Николаевны было несколько альбомов с фотографиями ее родных и знакомых (1850-е — начало 1860-х годов). В одном из таких альбомов и помещена последняя фотография Натальи Николаевны: она сидит около маленького столика с раскрытой книгой на коленях. На первом листе этого альбома надпись рукою А. П. Араповой: «Альбом принадлежит Наталье Николаевне Ланской-Пушкиной и содержит фотографии лиц, одновременно бывших с ней в Ницце в 1863 г., и соседей венгерцев по имению сестры ее Александры Николаевны Фризенгоф».

Похоронена Наталья Николаевна в Петербурге, в Александро-Невской лавре.

Из личных вещей Н. Н. Пушкиной, кроме упоминавшегося кольца с бирюзой, подаренного ей поэтом, и деревянной лакированной шкатулки для письменных принадлежностей, сохранился хрустальный флакончик для духов и металлический ажурный держатель для букета — porte-bouquet — безделушка, напоминающая о раутах и балах, на которых блистала Наталья Николаевна Пушкина. Обе вещи стоят теперь на туалете в спальне последней квартиры А. С. Пушкина.

В 1961 году праправнук Пушкина Г. М. Воронцов-Вельяминов передал в Пушкинский дом личную печатку своей прабабушки — ею она запечатывала письма; на печатке — первые буквы ее имени и фамилии: «N. Р.». Эта вещь в настоящее время лежит на полочке изящного дамского бюро, стоящего также в спальне музея-квартиры поэта на Мойке, 12.

У потомков Пушкина хранился и коралловый браслет Натальи Николаевны; он составлен из резных сегментов, представляющих бога плодородия с ветвями винограда, спускающимися с его головы, рогов изобилия, поддерживаемых нимфами, и цветка, соединяющего браслет воедино. Эту красивую вещь, олицетворяющую по своей символике семейное счастье и плодородие, подарил своей невестке Сергей Львович Пушкин. После смерти Натальи Николаевны браслет находился у ее старшей дочери — М. А. Пушкиной-Гартунг, которая передала его затем своей племяннице — Анне Александровне Пушкиной. Впоследствии браслет перешел к правнучке Пушкиной Наталье Сергеевне Шепелевой; ныне он хранится во Всесоюзном музее А. С. Пушкина.

Мария Александровна Пушкина-Гартунг.

Старшая дочь Пушкина была названа Марией в честь своей прабабки — Марии Алексеевны Ганнибал. Через две недели после рождения дочери Марии Пушкин шутливо писал княгине В. Ф. Вяземской: «Представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы. Я в отчаяньи, несмотря на все мое самомнение». В раннем детстве Маша доставляла много хлопот родителям. Отправив на лето в 1834 году жену с двухлетней дочерью и годовалым сыном в Москву (а затем в калужское имение), к матери Натальи Николаевны и ее сестрам, поэт не переставал беспокоиться о семье. «…Что Машка? — пишет он в Москву, в дом Гончаровых, — чай, куда рада, что может вволю воевать». В одном из последующих писем он просит теток «Машку не баловать, т. е. не слушаться ее слез и крику, а то мне не будет от нее покоя…», «Целую Машку и заочно смеюсь ее затеям», — пишет он тогда же в другом письме.

Ольга Сергеевна Павлищева считала своего брата «нежным отцом» и, конечно, не ошибалась в своем мнении.

Самые ранние портреты детей Пушкина находятся в уже упоминавшемся не раз альбоме Н. Н. Пушкиной, хранящемся в собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина. Н. И. Фризенгоф зарисовала их всех вместе сидящими за обеденным столом в Михайловском 10 августа 1841 года. В центре группы — спокойная, серьезная и сосредоточенная девятилетняя Маша, справа от нее — самая младшая, Таша, и Александр, годом моложе старшей сестры, слева — шестилетний Гриша.

В этом же альбоме находится и другой портрет старшей дочери Пушкина — работы Томаса Райта, относящийся к 1844 году; двенадцатилетняя девочка изображена на нем в профиль, с задорно вздернутым носиком и двумя длинными косичками, на ней ярко-розовое платье.

Получив хорошее домашнее воспитание, Мария Александровна появилась в свете, удивляя окружающих не столько красотою в общепринятом значении этого слова, сколько своеобразным изяществом, оригинальным сочетанием черт отца и матери. В 1852 году Мария Пушкина, так же как и ее младшая сестра, была нарисована Николаем Ланским; рисунок предназначался для уезжающей из России Александры Николаевны Гончаровой-Фризенгоф. Этот скромный, «домашний» портрет двадцатилетней М. А. Пушкиной находится в альбоме А. Н. Фризенгоф (Словацкий национальный музей в Братиславе).

В том же году, в декабре, Мария Александровна Пушкина «была пожалована» фрейлиной. Примерно в это время ее портрет написал художник Иван Кузьмич Макаров. Этот самый известный портрет Марии Александровны экспонируется в музее Л. Н. Толстого в Москве, так как внешний облик М. А. Гартунг в какой-то мере запечатлен в образе Анны Карениной. Музею Толстого портрет был передан в 1933 году москвичкой Еленой Степановной Макаренко, хорошей знакомой старшей дочери Пушкина. Чувствуя себя после смерти брата Александра (умер в 1914 году) совсем одинокой в Москве и собираясь поехать в Петербург к сводной сестре А. П. Араповой, Мария Александровна передала Е. С. Макаренко свой портрет и ниточку жемчуга «бургиньон» [11], доставшегося ей от матери. С этим жемчужным ожерельем на высокой, красивой шее, с гирляндой анютиных глазок в волосах, изображена она на портрете Макарова.

Л. Н. Толстой встретил Марию Александровну в Туле в 1868 году в доме генерала Тулубьева. Узнав, что М. А. Гартунг дочь Пушкина, Лев Николаевич чрезвычайно заинтересовался ею. Свояченица Толстого Т. А. Кузминская в своей книге «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне» писала об этом вечере: «…вошла незнакомая дама в черном кружевном платье. Ее легкая походка легко несла ее довольно полную, но прямую и изящную фигуру». Великий писатель сразу же заметил в ней общие черты с Пушкиным, особенно удивительные «арапские завитки на затылке». «Когда представили Льва Николаевича Марии Александровне, — продолжает Кузминская, — он сел за чайный стол около нее; разговора их я не знаю, но знаю, что она послужила ему типом Анны Карениной, не характером, не жизнью, а наружностью. Он сам признавал это».

На портрете И. К. Макарова М. А. Гартунг одновременно похожа на Пушкина, бабушку Надежду Осиповну и тетку Ольгу Сергеевну. Недаром бабушка и тетка любили Машу Пушкину «до безумия». Надежда Осиповна просила Ольгу Сергеевну нарисовать внучку «в виде рафаэлевского ангела», считая ее «очень милой и хорошенькой». Сама Ольга Сергеевна утверждала, что племянница очень похожа на нее. В феврале 1841 года она пишет мужу из Петербурга: «Невестка моя хороша, как никогда. Старшая ее дочь на меня очень похожа и от меня не отходит, когда я прихожу. Я тоже люблю эту девочку и начинаю верить в голос крови».

В апреле 1860 года Мария Александровна вышла замуж за Леонида Николаевича Гартунга, по словам князя Д. Д. Оболенского, «блестящего представителя конной гвардии», человека «вполне честного, но очень беззаботного». Генерал Гартунг имел поместье под Тулой и хорошее служебное положение: он был начальником первого коннозаводского округа. В октябре 1877 года он трагически погиб. Его несправедливо обвинили в хищении денег и других злоупотреблениях. На суде он застрелился, оставив записку: «Я… ничего не похитил и врагам моим прощаю». Впоследствии невиновность Леонида Николаевича выяснилась окончательно.

Ко времени замужества старшей дочери Пушкина относится несколько ее фотографических портретов. В 1861 году молодая женщина снялась в светлом открытом платье, причесанная по моде того времени; чертами лица она удивительно похожа на своего отца. На экземпляре этой овальной фотографии, хранящемся в альбоме Александры Николаевны Гончаровой-Фризенгоф, на нижнем поле собственноручная подпись изображенной: «Marie Hartung nee Pouchkine».

На другой фотографии этого же времени (во весь рост) Мария Александровна привлекает к себе внимание не столько красотой, сколько породистостью и сходством с Пушкиным. Особенно интересен ее фотографический портрет, относящийся к 1863 году, где Мария Александровна снялась в профиль, — глядя на фотографию, с волнением замечаешь удивительную схожесть черт ее лица с чертами облика Пушкина на автопортретах и его посмертной маске. М. А. Гартунг на фотографии кажется несколько старше своих тридцати с небольшим лет. Она в темном закрытом платье, скромной шляпке, на плечах кружевная накидка: хорошо видны сережки в ушах — те же самые, что и на портрете работы И. К. Макарова. В этом году тяжело болела, а затем умерла ее мать, Наталья Николаевна, и, возможно, скромность наряда обусловлена именно этим обстоятельством. Фотография М. А. Гартунг, сделанная в мастерской О. Нейшаффера, хранилась в альбоме Н. Н. Пушкиной-Ланской. В 1918 году этот альбом, содержащий фотографические портреты родных, друзей и знакомых Натальи Николаевны, составленный ею в последний год жизни, был передан в Пушкинский дом.

Мария Александровна подолгу жила в Москве, в доме на Поварской (ныне улица Воровского), где у супругов была большая квартира. После гибели мужа она больше не выходила замуж, детей у нее не было. Когда у Александра Александровича умерла жена, М. А. Гартунг, уже в роли «тети Маши», помогала воспитывать его осиротевших детей. Часто гостила Мария Александровна в имении Лашма, у своей сводной сестры Александры Петровны Араповрй, с которой была очень дружна, приезжала к ней также в Петербург. Бывала М. А. Гартунг и в Лопасне — имении близких родственников Ланских — Васильчиковых и в Андреевке, у другой сестры — Елизаветы Петровны. Внучатая племянница старшей дочери Пушкина С. П. Воронцова-Вельяминова вспоминала: «Я хорошо помню тетю Машу на склоне лет, до самой старости она сохранила необычайно легкую походку и манеру прямо держаться. Помню ее маленькие руки, живые блестящие глаза, звонкий молодой голос».

Мария Александровна принимала деятельное участие во всем, что было связано с памятью о ее отце. Москвичи часто видели Марию Александровну сидящей в глубокой задумчивости около памятника великому поэту.

Представление о внешнем облике старшей дочери Пушкина в старости можно составить по фотографии, где она сидит в группе устроителей памятного пушкинского вечера 27 апреля 1916 года в Московском реальном училище Ф. Д. Дмитриева. В центре, среди преподавателей и учеников училища, сидит седовласая улыбающаяся женщина, сохранившая, судя по внешнему виду, бодрость и любовь к жизни.

М. А. Пушкина прожила долгую жизнь (родилась 19 мая 1832 года — умерла 7 марта 1919 года). Советское правительство назначило ей пенсию, но она не успела ее получить. Похоронена Мария Александровна в Москве, на кладбище Донского монастыря.

Александр Александрович Пушкин.

Особенно любим был в семье Пушкина старший сын — Александр. Судьба «рыжего Сашки» беспокоила поэта, — вспоминая о трех царях, в царствование которых он жил, о своих трудных с ними отношениях, он писал жене в апреле 1834 года: «Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тезкой; с моим тезкой я не ладил. Не дай бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет…»

Письма родителей Пушкина к Ольге Сергеевне, относящиеся к середине 1830-х годов, пестрят похвалами «детям Александра», красоте мальчика и упоминаниями о том, что «Сашка большой любимец папы».

Александр Пушкин, так же как и его родные сестры и брат, сначала воспитывался дома под наблюдением гувернеров — в дом приглашались хорошие учителя, дававшие первые основы знаний детям (Наталья Николаевна после смерти Пушкина постоянно жаловалась на нехватку средств в связи с необходимостью платить за обучение детей).

Самый ранний известный портрет Саши Пушкина — в группе детей поэта в Михайловском, за столом. На этом рисунке, сделанном Н. И. Фризенгоф, старшему сыну Пушкина уже восемь лет (он родился 6 июля 1833 года), мальчик действительно очень красив, спокоен и серьезен. В том же альбоме есть другой рисунок Н. И. Фризенгоф — художница нарисовала Сашу Пушкина на балконе дома в Михайловском, он смотрит на долину реки Сороти (изображен со спины). Через три года Н. П. Ланской нарисовал портрет уже одиннадцатилетнего Александра, этот рисунок вполне передает тонкую и нежную красоту ребенка.

В том же 1844 году Томас Райт сделал еще один портрет Саши акварелью — чистый, красивый профиль мальчика, вьющиеся волосы, щегольской сюртучок выписаны с особой тщательностью. Этот портрет подписан и датирован художником. Оба портрета находятся в альбоме Н. Н. Пушкиной.

Живя в Петербурге в семье Ланских, Александр Пушкин учился сперва во 2-й Петербургской гимназии Постельса, а затем в Пажеском корпусе, который окончил с отличием. В столетний юбилей корпуса, в 1902 году, Александру Александровичу был преподнесен значок — восьмиугольный «мальтийский» крест белой эмали. Этот пажеский значок хранится ныне во Всесоюзном музее А. С. Пушкина, его передала туда внучка А. А. Пушкина — Н. С. Шепелева. После окончания корпуса в 1851 году Александр Александрович поступил в конногвардейский полк под командованием П. П. Ланского.

В первый год службы А. А. Пушкина его нарисовал в мундире корнета конной лейб-гвардии Николай Павлович Ланской для уезжающей в Бродяны Александры Николаевны Гончаровой. В этом портрете — и обаяние юности, и выражение внутреннего благородства, и неуловимое сходство с отцом.

В 1854 году Александр Пушкин, уже в чине поручика, «по случаю войны с Англией, Франциею и Турциею находился в составе войск, охраняющих побережье С.-Петербургской губернии». В самом начале 1861 года «по домашним обстоятельствам» Александр Александрович ушел в отставку в чине полковника. В 1858 году он женился на племяннице П. П. Ланского, Софье Александровне Ланской, милой, скромной и достаточно богатой девушке. Она за свою недолгую жизнь родила одиннадцать детей — внуков А. С. Пушкина. Двое из них умерли в младенчестве. После выхода в отставку Александр Александрович служил мировым посредником в Бронницком уезде. Он принимал активное участие в проведении в жизнь реформ об освобождении крестьян, за что в день пятидесятилетия этого исторического события был награжден орденом Александра Невского «с брильянтовыми знаками». Кроме того, А. А. Пушкин был награжден знаком отличия «За успешное введение в действие положения 1861 года о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости», а в 1865 году — знаком отличия «За введение в действие такого же положения 1863 года».

Сохранилось значительное количество фотографических портретов А. А. Пушкина в различные годы его жизни. Большая часть их мало известна. На фотографии конца 1850-х годов А. А. Пушкин снялся во весь рост, в форме лейб-гвардии конного полка, с шашкой на поясе; молодой обер-офицер уже начинает лысеть, он не очень высок ростом, но строен и носит бакенбарды, как отец. Один из портретов этого времени находится в альбоме семейных фотографий, принадлежавшем Наталье Николаевне Пушкиной-Ланской и хранящемся в собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина.

В эти годы Александр Александрович живет с семьей в Петербурге, на Литейном проспекте. На фотографии петербургского мастера Г. Штейнберга он запечатлен в конногвардейском офицерском мундире с эполетами; эта фотография вмонтирована в семейный складень, в одну створку с фотографическим портретом его жены Софьи Александровны. Фотографии старшего сына Пушкина подтверждают впечатление одного из близко знавших его людей: «У него были несомненно пушкинские черты в лице, голубые глаза и несколько выдающаяся нижняя губа». Действительно, сравнение ранних фотографических портретов Александра Александровича с прижизненным портретом его отца работы П. Ф. Соколова убеждает в этом. В одном из альбомов из собрания Всесоюзного музея А. С. Пушкина, принадлежавшем семье Гончаровых, находится необычный фотографический портрет Александра Александровича — его единственный «взрослый» портрет не в военной форме. А. А. Пушкин в обычном сюртуке, на жилете видна цепочка от карманных часов; костюм очень прост, весь облик Александра Пушкина говорит о его занятиях крестьянскими делами в должности мирового посредника. Портрет этот сделан в Москве, на Тверском бульваре, художником-фотографом М. Моисеевым.

В 1863 году у А. А. Пушкина после трех дочерей наконец родился сын Александр. Вскоре семья полковника в отставке Александра Пушкина переселяется из Петербурга в Москву.

В 1867 году А. А. Пушкин, вернувшийся на военную службу, направляется в распоряжение командующего войсками Виленского военного округа. Он назначается членом комиссии по крестьянским делам при виленском генерал-губернаторе. В 1869 году полковник Пушкин прикомандировывается к 14-му драгунскому Малороссийскому полку для «ознакомления со строевой службой».

На фотографии Штрауса и Суревича, относящейся к 1869 году, Александр Александрович запечатлен в пору зрелости. Он носит висячие бакенбарды; открытый лоб, удлиненный овал лица, форма носа несомненно напоминают черты отца. Густые эполеты украшают полковничий сюртук. Интересно, что эту фотографию принес в Пушкинский дом в 1927 году камердинер Александра Александровича. Вариантом этого портрета является фотография Бранденбурга, сделанная в Петербурге в конце 1860-х годов, — полковник Пушкин снялся в несколько ином повороте, позволяющем лучше видеть фамильное сходство старшего сына Пушкина. Этот портрет также находится в уже упоминавшемся альбоме фотографий, принадлежавшем ранее семье Гончаровых.

Летом 1870 года Александр Александрович Пушкин был назначен командиром 13-го Нарвского гусарского полка, который стоял в то время в Вильне. Полк был очень доволен этим назначением. «Сын известного поэта, именем которого гордится Россия, полковник Пушкин являл собой идеал командира-джентльмена, — писал историк полка. — …При нем полк после долгого мирного перерыва встретился со своими давнишними знакомыми турками».

В 1871 году Александр Пушкин был награжден орденом Анны II степени и знаком отличия «За поземельное устройство бывших государственных крестьян».

В гусарском доломане, с орденом Анны на шее и медалью «За участие в крестьянской реформе» и двумя знаками «За … введение в действие положений…» 1861 и 1863 годов на левой стороне груди снят в начале 1870-х годов полковник Пушкин. Старшему сыну поэта тридцать девять — сорок лет. Такие маленькие, овальной формы любительские снимки часто делались для иллюстрирования истории полков или просто на память офицерам для помещения на общее паспарту. Фотография хранилась у второй дочери А. А. Пушкина — Марии Александровны (впоследствии Быковой). Так же, как и на снимке Штрауса и Суревича, Александр Александрович в пенсне, с бакенбардами; умное, спокойное, с едва заметной мягкой полуулыбкой лицо несомненно напоминает А. С. Пушкина. Фотографию передал в Пушкинский дом в 1932 году Г. А. Рогозовский (возможно, потомок сослуживца А. А. Пушкина).

Очень близок по времени к маленькому любительскому снимку и парадный портрет А. А. Пушкина, сделанный в Вильне в фотографии А. Штрауса и И. Бржозовского. Награды и знаки отличия на груди полковника те же самые, на доломане-мундире видна перевязь лядунки (патронташа). Эти снимки завершают ряд портретов молодого Александра Александровича.

Полк Пушкина в 1875 году перешел из Вильна в местечко Яново Люблинской губернии, откуда 5 мая 1877 года, быстро окончив мобилизацию, выступил по направлению к турецкой границе.

Во время долгих стоянок полка в Вильне и Янове А. А. Пушкин ездил в Москву для устройства своих дел. Детей своих Александр Александрович поручает брату. «Дела мои и детские в порядке, — сообщает он Григорию Александровичу, — пока они будут в Лопасне под охраной сестры Маши» (в 1875 году умерла жена А. А. Пушкина — Софья Александровна). Александр Александрович просит брата писать ему в действующую армию, предполагая, что они «идут в Валахию, к Букарешту».

5 июня 13-й Нарвский гусарский полк перешел границу и 29 июня переправился через Дунай. «6 октября, в виду грозных Балкан, — пишет историк полка, — после многотрудной разведывательной и сторожевой службы он участвовал в деле при деревне Турога… 22 ноября в сражении при деревне Косарево, а затем в преследовании неприятеля от Елены и взятии города Беброво… Среди боевых тревог застал его 1878 год; в окрестностях деревни Котла сражался и поражал он векового врага, проливая кровь за братьев славян. 12 октября грозные Балканы остались позади; турецкое могущество было сломлено, 9 апреля 1879 года полк прибыл обратно в Россию и стал в городе Козлове Тамбовской губернии».

Немало боевых подвигов совершил А. А. Пушкин в священной войне болгар против турецких поработителей; его полк входил в отряд под командованием генерала Столетова, именем которого названа вершина легендарной Шипки. За отвагу и мужество, проявленное в русско-турецкой войне 1877–1878 годов, Александр Александрович был награжден золотым оружием с надписью «За храбрость». В конце 1879 года «за отличие, оказанное в делах против турок в окрестностях г. Котла», А. А. Пушкин получил орден Владимира IV степени с мечами и бантом.

Наступил 1880 год. 6 июня в торжественной обстановке был открыт памятник Пушкину в Москве. В связи с подготовкой к его открытию член комиссии по проведению пушкинских торжеств Ф. П. Корнилов попросил старшего сына поэта дать сведения о детях Пушкина. Отвечая ему, Александр Александрович написал, что он «живет: г. Козлов Тамбовской губернии, командир 13-го Нарвского гусарского полка. Григорий Александрович живет в Опочецком уезде в сельце Михайловское по Новоржевскому тракту. Сестра моя вдова Мария Александровна Гартунг у меня в Козлове. Вторая сестра графиня Наталья Александровна Меренберг находится в Висбадене. Дети ее от первого брака, дочери Наталья Михайловна и Анна Михайловна Дубельт, и малолетние от второго брака с принцем Нассауским находятся при ней. Леонтий Михайлович Дубельт (сын Натальи Александровны. — Авт.) служит в С.-Петербурге во флоте в 8 экипаже».

На открытие памятника собрались все дети Пушкина во главе со старшим сыном. За свои военные заслуги и в связи с открытием первого памятника его отцу Александр Александрович получает чин генерал-майора с назначением в свиту императора. Одновременно А. А. Пушкин назначается командиром первой бригады 13-й кавалерийской дивизии, стоявшей в Рязани.

В форме свитского генерал-майора старший сын Пушкина запечатлен на фотографии, выполненной в ателье А. Ясвоина в Петербурге. Внешний вид Александра Александровича к этому времени несколько изменился: усы, борода и волосы поседели, он стал постоянно носить очки. На обороте фотографии рукой неизвестного написано: «Св. генерал-майор — А. А. Пушкин, сын поэта».

В конце 1881 года А. А. Пушкин уходит в длительный, почти годовой, отпуск «с отчислением от настоящей должности, с зачислением по армейской кавалерии и с оставлением в свите». В 1880-е годы А. А. Пушкин награждается многими орденами — как российскими, так и иностранными: орденом Владимира III степени, австрийским орденом Франца-Иосифа I степени, орденом Станислава I степени. В 1889 году получает черногорский орден князя Даниила I степени, а в 1890 году итальянский король награждает его Большим крестом ордена Итальянской короны.

В 1891 году А. А. Пушкин, получив чин генерал-лейтенанта, уходит в отставку «с зачислением в запас армейской кавалерии». Александр Александрович — глава большой семьи, доходы от нижегородских имений очень невелики, ему приходится искать места «с приличным содержанием». В 1883 году А. А. Пушкин вторично женился — на своей дальней родственнице Марии Александровне Павловой. От второго брака родились сын и дочь. Все это многочисленное семейство — от обоих браков у А. А. Пушкина было четыре сына и семь дочерей — требовало расходов и расходов. Наконец, с помощью влиятельных родственников, в 1895 году А. А. Пушкин назначается почетным членом московского присутствия Опекунского совета (с переименованием в тайные советники), а также членом Совета московских училищ ордена «св. Екатерины и Александровского института (по ведомству учреждений императрицы Марии). Кроме того, он становится гласным Московского губернского земского собрания.

Ко второй половине 1890-х годов относится «парадная» фотография А. А. Пушкина, сделанная в мастерской Отто Ренара в Москве; на экземпляре из собрания А. Ф. Онегина, хранящемся во Всесоюзном музее А. С Пушкина, автограф: «А. Пушкин». На груди генерал-лейтенанта ордена Владимира III и IV степеней, орден Анны и анненская лента через плечо, медали и знаки отличия; на шее — орден Станислава I степени.

В 1898 году художник Ф. В. Сычков, знавший и часто видевший старшего сына поэта, пишет его портрет, имея перед собой, безусловно, фотографии этого времени. Портрет написан маслом на холсте. Александр Александрович в очках, волосы и борода седые, он в генеральском мундире с эполетами, на шее и груди те же ордена, которые украшали мундир А. А. Пушкина на фотографии Отто Ренара. Портрет подписан и датирован художником. В Пушкинский дом портрет передан в 1936 году А. А. Нееловым.

В дни столетнего юбилея со дня рождения отца А. А. Пушкин участвует в целом ряде торжеств. 27 мая 1899 года к подножию памятника Пушкину в Москве был возложен венок от детей поэта. Заказывал венок и выбирал надпись старший сын Пушкина. По этому поводу между детьми шел обмен мнениями: Григорий Александрович предлагал вырезать на венке имена всех потомков. Александр Александрович предпочел простую надпись: «В память столетия со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина — от семьи». Эту надпись одобрили и обе дочери поэта. В юбилейные дни А. А. Пушкин вместе с вице-президентом Академии наук был избран почетным членом Московского публичного Румянцевского музея.

27 мая 1899 года, уже в Петербурге, Александр Александрович присутствует на торжественном юбилейном пушкинском празднике в Таврическом дворце. По сообщению «С.-петербургских ведомостей», праздник был «блестящим» как по количеству «знатных гостей», так и по уровню проведения. Александр Александрович присутствовал также на юбилейных торжествах в Михайловском, где встретился с братом. Сохранилась фотография группы почетных гостей в Святых Горах. В первом ряду стоит старший сын поэта рядом со своим двоюродным братом Л. Н. Павлищевым, с которым, однако, был в весьма недружественных отношениях.

В одной из газет того времени довольно подробно описывается внешность генерала Пушкина, почти точно совпадающая со зрительным впечатлением по фотографии: «Наружность сына знаменитого поэта хорошо известна москвичам, — его можно видеть на многих общественных собраниях и торжествах. Это красивый, седой как лунь, но еще бодрый, с военной выправкой старец. Симпатичное выразительное лицо его окаймлено окладистою бородкою, и по высокому лбу и тонкому носу с горбинкой и по выражению его голубых глаз нетрудно догадаться, что в молодости Александр Александрович очень походил на своего покойного отца, насколько это можно судить по современным портретам».

В 1901 году, в дни подготовки юбилея Пажеского корпуса, Александр Александрович посылает в это старинное учебное заведение свой портрет и просит младшего брата сделать то же самое. Этим портретом, по всей вероятности, была фотография неизвестного мастера, на которой Александр Александрович снялся в форме Нарвского драгунского полка. Несмотря на то, что в эти годы А. А. Пушкин жалуется в своих письмах родным на состояние здоровья и на большие денежные затруднения, связанные с выплатой брату его доли в доходах с наследственных имений в Нижегородской губернии, на портрете он выглядит бодрым и жизнерадостным человеком. Грудь генерал-лейтенанта Пушкина покрыта всеми имеющимися у него отечественными орденами. В дни празднования столетия со дня рождения его отца Александру Александровичу «был пожалован» орден Владимира II степени. Владимирский крест на шее и звезда на левой стороне груди выделяются среди других орденов старшего сына поэта.

В 1908 году А. А. Пушкин был произведен в генералы от кавалерии в связи с пятидесятилетним юбилеем службы в чине офицера. Тогда же он был утвержден в должности «председательствующего в Московском присутствии Опекунского совета ведомства учреждений императрицы Марии». По свидетельству современников, Александр Александрович всегда был одет в форму того полка, в котором служил в то время; он носил сюртук зеленоватого цвета со стоячим белым воротником и белыми кантами и фуражку с белым околышем, сверху белую офицерскую шинель, а зимой шинель с бобровым воротником. Когда драгунские полки были частично переименованы по-прежнему в гусарские и уланские, генерал Пушкин, как пишет его сослуживец Н. Г. Ураноссов, «появился в новой блистательной гусарской форме — голубом доломане со шнурами и красных расшитых золотом рейтузах, что вместе с красной лентой ордена св. Александра Невского, который он имел, давало в целом большую яркость красок». На фотографиях последних лет жизни А. А. Пушкин представлен именно в этой эффектной форме; снимался он в мастерской московского фотографа Р. Ф. Бродовского на Кузнечном мосту.

Существуют два варианта этой фотографии — снимок до пояса и во весь рост. Фотообъектив запечатлел стройного старика с благородным лицом, отдаленно напоминающим черты его отца. На шее А. А. Пушкина — орден Белого орла.

Скончался Александр Александрович Пушкин 19 июля 1914 года в имении своей второй жены, где он обычно жил летом, — Малом Останкине Каширского уезда Тульской губернии. В 1963 году прах А. А. Пушкина, согласно его завещанию, был перенесен в Лопасню (ныне город Чехов).

Старший сын поэта свято берег реликвии семьи, в полной мере понимая необходимость сохранения наследия Пушкина для всех людей. Благодаря его заботам до нас дошли многие личные вещи А. С. Пушкина, дневник поэта 1833–1835 годов, его портреты, в том числе широко известный портрет работы О. А. Кипренского, и портреты его семьи. Эти реликвии достались Александру Александровичу от матери. Кроме того, при разделе имущества между детьми, еще при жизни Н. Н. Пушкиной, старший сын сделался хранителем оставшихся в семье рукописей поэта — записок, писем, литературных и семейных бумаг (кроме писем поэта к жене, переданных Натальей Николаевной младшей дочери, Н. А. Дубельт-Меренберг).

В 1880 году на пушкинскую выставку в Москве, устроенную Обществом любителей российской словесности, Александр Александрович передал для всеобщего обозрения ряд рабочих тетрадей и рукописей отца. Многие впервые увидели огромную, титаническую работу поэта над текстами произведений, его замечательные рисунки. После закрытия выставки рукописи Пушкина через представителя Общества любителей российской словесности П. И. Бартенева были переданы старшим сыном поэта в Румянцевский музей. Через два года А. А. Пушкин передал туда же шестьдесят четыре письма отца к матери, полученные им от младшей сестры. Передача была обусловлена запретом доступа к письмам Пушкина в течение пятидесяти лет.

В 1903 году П. И. Бартенев по поручению А. А. Пушкина передал в Румянцевский музей семьдесят семь писем к Пушкину разных лиц. В следующем году от Александра Александровича в Румянцевский музей поступили девятнадцать писем П. В. Нащокина к Пушкину. Дневник отца Александр Александрович оставил у себя; впоследствии он достался его старшему сыну, также Александру Александровичу. После его смерти в 1916 году он перешел к М. А. Пушкиной-Гартунг. От последней дневник унаследовал ее племянник, второй сын А. А. Пушкина — Григорий Александрович. Его жена Юлия Николаевна передала эту реликвию в 1919 году в Румянцевский музей. Часть бумаг Пушкина, находившихся у его старшего сына, а затем попавших к его внуку Григорию Александровичу, поступила через известного пушкиниста П. Е. Щеголева в Пушкинский дом еще до объединения всех рукописей поэта в этом центре изучения его рукописного наследия.

Григорий Александрович Пушкин.

Возвратившись 15 мая 1835 года в Петербург из Михайловского, Пушкин узнает буквально с порога о том, что у него накануне родился сын. «Имею счастье поздравить Вас со внуком Григорьем, — писал поэт через день своей теше, Н. И. Гончаровой. — … Наталья Николаевна родила его благополучно, но мучилась долее обыкновенного — и теперь не совсем в хорошем положении — хотя, слава богу, опасности нет никакой…» Наталья Ивановна не замедлила прислать новорожденному подарок, за что Пушкин ее сердечно благодарил, сообщая одновременно, что все они живут на даче на Черной речке. «А отселе думаем ехать в деревню, и даже на несколько лет: того требуют обстоятельства», — добавлял он.

Грише Пушкину было около двух лет, когда погиб на дуэли его отец. Самый ранний портрет младшего сына поэта — в группе детей Пушкина, сделанный Н. И. Фризенгоф в Михайловском в августе 1841 года: шестилетний Григорий сидит у левого края стола рядом со старшей сестрой Машей и задумчиво смотрит на окружающий мир. Через три года Томас Райт нарисовал его так же, как и старшего брата, в профиль. У Гриши нежные черты лица, густые волосы, заметно выдается вперед подбородок; он в красной с желтым галуном рубашке. В альбоме Натальи Николаевны есть рисунок Н. И. Фризенгоф, на котором младший сын Пушкина изображен сидящим верхом на суку дерева.

После окончания гимназического курса Григорий поступил в Пажеский корпус. Еще до окончания корпуса Н. П. Ланской также зарисовывает его для альбома А. Н. Гончаровой. Вьющиеся волосы, широко открытые светлые глаза, полные губы — таким был Григории Пушкин в шестнадцать лет.

Службу Г. А. Пушкин начал также в лейб-гвардии конном полку. В аттестате, выданном Г. А. Пушкину при выходе в отставку в 1895 году, отмечено, что в составе этого полка «во время войны с Англиею, Францией) и Турциею он охранял побережье С.-Петербургской губернии в Выборгском уезде». После окончания войны (1853–1856 годы) Григорий Александрович был награжден бронзовой медалью. В 1856 году во время коронационных торжеств по случаю восшествия на престол Александра II Г. А. Пушкин в составе гвардейских и гренадерских корпусов находился в Москве. В чине поручика, а затем штаб-ротмистра, он в 1860–1862 годах служил в качестве адъютанта командира отдельного гвардейского корпуса генерала Н. Ф. Плаутина. В середине 1860-х годов Григорий Александрович «состоял при министерстве внутренних дел с зачислением по армейской кавалерии подполковником».

Г. А. Пушкин несколько раз получал длительные отпуска, во время которых путешествовал, бывал во Франции. В самом начале 1860-х годов он снялся в фотографии Мейера и Пирсона на бульваре Капуцинов в Париже. Взгляд светлых глаз Григория Александровича, густые бакенбарды и весь его облик удивительно напоминают отца. Оригинал этой фотографии находится в одном из альбомов его тетки — Александры Николаевны Гончаровой-Фризенгоф.

К 1860-м годам относится и портрет-фотография петербургского мастера К. Бергамаско. Г. А. Пушкин снялся во весь рост в мундире с аксельбантами. Как и на предыдущих портретах, черты его лица, фигура говорят о фамильном сходстве с отцом.

Во второй половине 1860-х годов Григорий Александрович переходит на гражданскую службу и в чине надворного советника служит в департаменте общих дел своего министерства. В результате сложных семейных разделов в 1866 году он становится владельцем Михайловского в Псковской губернии, часто приезжает сюда из Петербурга и живет здесь по нескольку месяцев в году.

В середине 1870-х годов Г. А. Пушкин «определением правительствующего Сената» утверждается в должности почетного мирового судьи по Опочецкому уезду. До окончательного ухода в отставку в 1895 году (в чине статского советника) он исполнял обязанности и присяжного заседателя Петербургского окружного суда. Жил в 1870—1880-х годах в Петербурге, на Большой Конюшенной улице (ныне улица Желябова), в доме 7/14.

В сорок восемь лет Григорий Александрович женился на вдове полковника Мошкова — Варваре Алексеевне (рожденной Мельниковой). У жены Григория Александровича в Виленской губернии было имение Маркутье, куда впоследствии и переехал на постоянное жительство Г. А. Пушкин. Варвара Алексеевна была на двадцать лет моложе своего мужа и находилась в близком родстве с лучшей подругой Ольги Сергеевны Павлищевой — Варварой Петровной Лахтиной. На любительской фотографии конца 1880-х — начала 1890-х годов Григорий Александрович запечатлен стоящим рядом с женой.

В 1880-х годах в Михайловском с младшим сыном Пушкина встречался сын Александры Борисовны Ладыженской, дочери Евпраксии Николаевны Вревской, Г. М. Ладыженский. Восторгаясь красотой и уютом барской усадьбы, он подробно описывает в своих воспоминаниях и самого хозяина — Г. А. Пушкина: «Он был среднего роста, хорошо сложенный и сухой, темный шатен с небольшой бородой, живыми глазами… сразу бросалось в глаза его сходство с отцом, особенно нос, глаза и, мне казалось, голос и манеры. Я думаю, — продолжает Ладыженский, — что этот младший сын поэта не только внешностью, но и характером был очень похож на отца. Та же живость, подвижность, здоровая нервность, быстрая восприимчивость и отзывчивость, жизнерадостность, пожалуй, такая же страстность».

Н. И. Павлищев считал своего племянника в высшей степени гостеприимным и радушным человеком. «Дом его всегда был полон гостей, — вспоминает он, — они с удовольствием проводили время в обществе остроумного и любезного хозяина».

В Михайловском, которое Г. А. Пушкин очень любил, он занимался садоводством и охотой; охота была его подлинной страстью, он знал повадки животных, знал законы охоты, был знаком со многими окрестными охотниками-крестьянами; его охотничьи рассказы были необыкновенно интересны.

Григорий Пушкин очень ревниво относился к памяти своего отца и сберег много реликвий, связанных с его именем. Прославлению имени А. С. Пушкина, по мысли Григория Александровича, должно было служить устройство в Михайловском убежища для престарелых литераторов и библиотеки-читальни. Начиная чувствовать приближение старости, он задумал передать родовое имение и могилу отца государству; эту передачу Григорий Александрович приурочивает к столетнему юбилею со дня рождения поэта.

О переходе имения в государственную собственность заботились и земские власти. Опочецкий предводитель дворянства Григорий Федорович Карпов сообщает младшему сыну поэта в 1856 году: «Мною получен утвержденный устав богадельни и читальни в Святых Горах в память Александра Сергеевича Пушкина, по которому вы, супруга ваша Варвара Алексеевна, Александр Александрович Пушкин, графиня Наталья Александровна Меренберг и Мария Александровна Гартунг считаются почетными членами попечительства с правом решающего голоса по всем вопросам, могущим возникнуть как по содержанию богадельни и читальни, так и другим, касающимся памяти А. С. Пушкина, на что необходимо ваше согласие».

Имение было приобретено правительством. Сам Григорий Александрович переехал с женой в ее имение Маркутье (Маркучай). Живя в Литве, Г. А. Пушкин занимался благотворительной деятельностью, опекал народные и попечительские учреждения, много времени уделял чтению.

Одним из последних изображений Г. А. Пушкина является фотографический портрет, сделанный в мастерской В. Классена в Петербурге в 1890-х годах. Позже он был отпечатан фототипическим способом тем же мастером. Строгое, спокойное лицо младшего сына поэта, с высоким лбом и «обращенным внутрь» взглядом, обрамлено густыми бакенбардами и окладистой бородой. Внизу факсимильная подпись: «Григорий Пушкин».

Оторванный от привычной обстановки, тоскуя по Михайловскому, Григорий Александрович вскоре заболел. 15 августа 1905 года он умер. Его похоронили в парке имения Маркутье. В доме, где жил в последние годы своей жизни Г. А. Пушкин, в 1948 году открылся музей А. С. Пушкина.

Наталья Александровна Пушкина.

Необычной была судьба младшей дочери Пушкина. Наталья Александровна не помнила своего отца: она была восьмимесячным ребенком, когда он умер. Наташа Пушкина в большей степени, чем другие дети, унаследовала характер поэта и внешне разительно походила на него, хотя была похожа и на Наталью Николаевну.

Она родилась 23 мая 1836 года в Петербурге, на даче на Каменном острове, где жила семья Пушкина в то лето… «Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда, — писал Пушкин П. В. Нащокину 27 мая, — …на другой день я ее поздравил и отдал вместо червонца твое ожерелье, от которого она в восхищении. Дай бог не сглазить, все идет хорошо…»

Обладая исключительной красотой, Наталья Александровна была человеком пылкого нрава, непреклонной в своих решениях. По мнению одного из современников, это яркая и оригинальная натура, личность незаурядная и по-своему талантливая, чувствовалось, что она — дочь великого Пушкина.

Таша выросла в семье Ланских, получив прекрасное домашнее воспитание. 18 февраля 1853 года, не достигнув еще семнадцати лет, Наталья Пушкина обвенчалась с подполковником Апшеронского пехотного полка Михаилом Леонтьевичем Дубельтом. Ее муж быстро продвигался по служебной лестнице: через три года он был уже флигель-адъютантом, а в 1£61 году после «удачного» усмирения крестьян в Ярославской губернии получил чин генерал-майора. Сын начальника штаба корпуса жандармов, а затем и управляющего III Отделением канцелярии императора, М. Л. Дубельт был человеком с очень тяжелым характером. Он делал долги, пил, кутил, бешено ревновал жену. По утверждению А. П. Араповой, брак с Дубельтом был с самого начала, с помолвки, «странным и не предвещающим ничего хорошего». Через восемь лет Наталья Александровна, имея троих детей — двух дочерей и сына, твердо решила расстаться с мужем, хлопотать о разводе. «Положение ее, — вспоминала Арапова в своих записках, — являлось безвыходным, будущность беспросветная. Сестра не унывала, ее поддерживала необычайная твердость духа и сила воли, но зато мать мучилась за двоих».

Уехав за границу с двумя старшими детьми, Наталья Александровна оказалась в очень трудном положении: согласившийся вначале на развод Дубельт раздумал разводиться, приехал в Венгрию, где в Бродянах, у тетки Александры Николаевны, жила некоторое время Наталья Александровна, и «дал полную волю своему необузданному бешеному характеру».

Только по настоянию барона Фризенгофа он уехал из его имения, дав возможность Наталье Александровне обрести временный покой. Начался длительный, унизительный для Н. А. Дубельт бракоразводный процесс; он чрезвычайно тяжело отразился на состоянии здоровья Натальи Николаевны и был одной из причин быстрого его ухудшения. Наталья Александровна живет подолгу за границей (Вена, Висбаден, Ницца, Лондон), от властей она получила право на свободное жительство. Наконец брак с Дубельтом расторгнут, и Наталья Александровна выходит замуж за принца Николая Нассауского.

С будущим вторым мужем Н. А. Пушкина-Дубельт впервые встретилась в России на одном из балов во время коронационных торжеств при восшествии на престол императора Александра II. Приехав в Россию как представитель Нассауского двора, принц познакомился с младшей дочерью Пушкина и был покорен ею. При венчании с Николаем Нассауским (братом герцога Адольфа Нассау) Наталья Александровна получила титул графини Меренберг — по имени одного из графств Нассауского герцогства.

Два самых известных портрета Натальи Александровны написаны Иваном Кузьмичом Макаровым маслом на холсте. Макаров хорошо знал семью Ланских. «В 50—60-х гг. XIX в. не было светской гостиной, — писалось в некрологе художника, — где бы не красовалась головка работы И. К. Макарова. Кисть его была мягкая и деликатная, рисунок отличался безусловной точностью и смелостью прежних русских мастеров». На более раннем портрете, который по времени можно отнести к началу 1850-х годов, Наталья Пушкина почти подросток. Каштановые волосы украшены васильками, на плечи наброшена легкая газовая вуаль. Черты юного лица чисты, губы ярки и слегка по-детски припухлы, вся она «светится», излучая обаяние и красоту.

Этот портрет помнила правнучка Пушкина Татьяна Николаевна Галина: в начале XX века он висел в доме ее деда, Александра Александровича Пушкина, в Москве, рядом с портретом А. С. Пушкина работы О. А. Кипренского и портретом старшей дочери поэта — Марии Александровны, тоже кисти И. К. Макарова.

Портрет Натальи Александровны Пушкиной-Меренберг поступил в Московский Литературный музей от той же самой Елены Степановны Макаренко, которая хранила портрет и некоторые вещи старшей дочери Пушкина — М. А. Гартунг. Мария Александровна перед отъездом в Петербург после смерти А. А. Пушкина передала Е. С. Макаренко не только свой портрет, но и портрет младшей сестры. В 1970 году портрет Натальи Александровны был передан Всесоюзному музею А. С. Пушкина.

Интересен другой портрет этого времени — рисунок Н. П. Ланского, относящийся к 1852 году. Вид Таши Пушкиной, глубоко задумавшейся, углубленной в себя, дает возможность представить себе юного Пушкина в лицейские годы.

Этот портрет также находится в альбоме А. Н. Гончаровой-Фризенгоф вместе с портретами ее братьев и сестры. На макаровском портрете конца 1850-х годов Наталья Александровна удивительно похожа на своего отца: художник точно уловил очень свойственное ее чертам выражение скрытого, едва пробивающегося наружу пламени, отраженного в глазах, слегка раздутых ноздрях и изогнутой линии рта; пышно уложенные темные волосы увеличивают сходство. Ее внешность поразила И. С. Тургенева. Встретив дочь поэта за границей, он писал брату из Парижа: «…удивительнее всего то, что младшая его дочь, оставшаяся полугодовалым ребенком после его смерти (эта самая гр-я Меренберг), как две капли воды на него похожа…» Портрет находился у сына Натальи Александровны, Л. М. Дубельта, и в памятные пушкинские дни 1881 года был им передан для воспроизведения в популярнейший журнал «Нива». Его репродуцировали в пятом номере (гравюра Б. Пуца по рисунку П. Лебедева). Под изображением подпись:

«Портрет дочери А. С. Пушкина (графини Меренберг) с карт. Макарова». Позже этот портрет попал к известному собирателю А. Ф. Онегину (Отто) и был передан в Пушкинский дом в 1928 году в составе так называемого «онегинского собрания».

Оба портрета Н. А. Пушкиной-Меренберг работы И. К. Макарова были предоставлены их владельцами для пушкинской выставки 1880 года в Петербурге: портрет начала 1850-х годов — А. П. Араповой, а портрет, написанный через несколько лет, — Л. М. Дубельтом.

Кроме портретов, выполненных И. К. Макаровым, сохранилось довольно большое количество фотографических портретов Н. А. Пушкиной. Подавляющее большинство их находится в собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина. Условно эти портреты можно разделить на группы по десятилетиям, от 1850-х до 1890-х годов. Фотографии 1850—1860-х годов — наиболее ранние.

Петербургский фотограф Г. Штейнберг снял Н. А. Дубельт во весь рост, в открытом шелковом платье с белой отделкой. Она стоит у балюстрады в ателье фотографа, на правой опущенной руке ясно видно обручальное кольцо. На другой, слегка раскрашенной фотографии этого периода Наталья Александровна представлена сидящей на стуле с резной деревянной спинкой, на коленях у нее лежит раскрытая книга, на фоне стены четко вырисовывается красивый профиль молодой женщины. Очень эффектны фотографии в рост в визитных платьях с темной отделкой — в облике юной дамы видны красота, благородство, изящество.

В одном из альбомов, поступивших в Пушкинский дом из наследия А. П. Араповой и хранящихся в настоящее время в собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина, есть портрет Натальи Александровны конца 1850-х — начала 1860-х годов. Как и на других портретах, она снималась в профиль. Положив руку на спинку вычурного кресла, стоит Наталья Александровна в мастерской фотографа П. Моосбрюгера. Спокойное лицо и стройная фигура напоминают о красоте античных статуй. Но одета она в замысловатое платье с многочисленными прошивками и вставками.

К портретам начала 1860-х годов относится фотография, сделанная у И. Шэфера во Франкфурте-на-Майне. Наталья Александровна запечатлена на ней в темном закрытом платье сидящей у столика. Лицо ее грустно, она, видимо, озабочена семейными делами, неопределенностью своего положения.

Фотографические портреты младшей дочери Пушкина, относящиеся к концу 1860-х — 1870-м годам, носят несколько иной характер. На фотографии середины 1860-х годов Наталья Александровна спокойна и красива. Она в открытом черном бальном платье, отделанном белыми кружевами, с нитями жемчуга в волосах. На фотографиях Монделя и Якоба (Висбаден) Наталья Александровна очень моложава, что отмечали и ее современники. На более раннем по времени снимке в выражении ее лица чувствуется внутренняя собранность и твердость, густые волосы причесаны по моде того времени, костюм изысканно прост.

На другой фотографии (1870-е — начало 1880-х годов) становится несколько заметным возраст графини Меренберг. На лице ее появилось выражение успокоенности, уверенности в себе. Графиня живет в эти годы в Висбадене, Каннах, Ницце. Несмотря на свой титул, она осталась по-прежнему, по словам ее знакомого доктора В. Б. Бертенсона, «хорошей, милой, простой русской женщиной». На обороте портрета рукой А. П. Араповой написано: «Графиня Наталья Александровна Меренберг, рожденная Пушкина».

В 1880-е годы в Висбадене фотограф Фриц Борнтрегер сделал известную фотографию супругов Меренберг во весь рост. Наталья Александровна уже немолода, но красота плеч, рук, «царственность» фигуры остались прежними. Тогда же графиня Меренберг снялась одна, добавив к своему туалету белую розу, приколотую на грудь. Удивительное сходство с отцом — эта мысль пронизывает всякого смотрящего на ее лицо, нежное и властное одновременно. Такой ее видели москвичи во время пушкинских торжеств в связи с открытием памятника поэту, когда все дети Пушкина собрались в городе, где родился их отец.

Последние фотографии поступили в Пушкинский дом в 1928 году из парижского собрания А. Ф. Онегина.

Младшей дочери Пушкина выпало на долю предать гласности неизвестные до тех пор письма ее отца к жене. Получив бесценный подарок от матери, Н. А. Меренберг поняла необходимость опубликования этих писем. Вопреки сословным представлениям о невозможности обнародования подобного рода переписки она решила передать письма И. С. Тургеневу для публикации.

В предисловии Тургенева к изданию писем Пушкина (июль 1830-го — май 1836 года), написанном в Париже в ноябре 1877 года, отразилось его глубочайшее преклонение перед гением и личностью Пушкина. «…В этих письмах, — писал Иван Сергеевич, — как и в прежде появившихся, так и бьет струею светлый и мужественный ум Пушкина, поражает прямизна и верность его взглядов, меткость и как бы невольная красивость выражения… Писанные со всею откровенностью семейных отношений, без поправок, оговорок и утаек, они тем яснее передают нам нравственный облик поэта…

Сама дочь поэта, решившись поделиться с отечественной публикой корреспонденцией своего родителя, адресованной к его жене — ее матери, освятила, так сказать, наше право перенести весь вопрос в более возвышенную и безучастную — как бы документальную сферу. Нам остается искренне поблагодарить графиню Н. А. Меренберг за этот поступок, на который она, конечно, решилась не без некоторого колебания, — и выразить надежду, что ту же благодарность почувствует и докажет ей общественное мнение».

Как уже упоминалось, Тургенев передал письма Пушкина в редакцию журнала «Вестник Европы» (Михаилу Матвеевичу Стасюлевичу). Переписка Натальи Александровны с Тургеневым по поводу публикации писем ее отца не сохранилась, но из писем Ивана Сергеевича в редакцию журнала можно почерпнуть сведения о ходе их печатания. Осенью 1877 года из Буживаля Тургенев пишет: «Вы, вероятно, скоро приступите к печатанию пушкинских писем. Я получил от гр. Меренберг письмо, в котором она заранее и с благодарностью на все соглашается — и желает только, чтобы я продержал корректуру, — да десять экземпляров для ее собственного употребления, из коих четыре на голландской бумаге». В 1-м и 3-м номерах «Вестника Европы» за 1878 год были опубликованы отредактированные И. С. Тургеневым письма Пушкина.

В конце 1878 года оригиналы писем были возвращены дочери Пушкина. В редакции журнала остались только корректурные листы с правками Тургенева — они и являлись основой публикации писем Пушкина к жене вплоть до 1935 года. Письма оставались некоторое время у Н. А. Меренберг, но вскоре она передала их старшему брату — А. А. Пушкину. Александр Александрович в 1882 году передал ряд рукописей своего отца и его письма к жене в Румянцевский музей. Тринадцать из семидесяти пяти напечатанных — письма Пушкина к невесте — Наталья Александровна все же оставила себе. У нее осталось и письмо Пушкина к будущей теще Н. И. Гончаровой. Впоследствии одиннадцать писем она передала своей старшей дочери от второго брака Софье Николаевне (графине Торби), одно письмо, от 1–2 декабря 1830 года из Платавы, подарила доктору В. Б. Бертенсону и одно — своей дочери Анне Михайловне Дубельт (Кондыревой). Бертенсон в 1911 году передал письмо Пушкина Академии наук, сейчас оба последних письма находятся в собрании Пушкинского дома. Двенадцать писем Пушкина муж графини Торби продал после смерти жены С. П. Дягилеву, затем они достались С. М. Лифарю, опубликовавшему их в Париже в 1936 году.

В настоящее время эти письма приобретены нашей страной и находятся в Пушкинском доме (ИРЛИ) — главном хранилище рукописей поэта.

Один из последних по времени фотографических портретов Натальи Александровны представляет ее в кругу семьи. В первом ряду сидит уже пожилая, но все еще красивая Н. А. Меренберг, рядом с ней ее муж, принц Николай-Вильгельм Нассауский, справа от него — младшая дочь, Александра Меренберг; за ними стоят старшая дочь Софья и ее муж, великий князь Михаил Михайлович. Эта фотография сделана в 1895 году, по всей вероятности, в Висбадене. Оригинал ее находится у потомков внучки Натальи Александровны — Анастасии Михайловны Вернер, жившей в Англии; фотокопия этого снимка была ею передана в 1962 году во Всесоюзный музей А. С. Пушкина.

Н. А. Пушкина-Меренберг умерла в Каннах 10 марта 1913 года; последний ее портрет с автографом был напечатан в русских периодических изданиях в связи с этим событием. Прах Н. А. Пушкиной-Меренберг по ее завещанию был рассыпан на могиле ее мужа Николая Нассауского в Висбадене.

Самую ценную часть альбома составляют семейные портреты, в том числе и групповые, Орловых-Раевских, а также бытовые сцены, выполненные в технике силуэтов из белой бумаги. Среди наиболее интересных портретов — рисунок князя Ильи Андреевича Долгорукова, поручика лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады, адъютанта графа Аракчеева, представляющий шестнадцатилетнего подпоручика лейб-гвардии гусарского полка Николая Раевского-младшего. Рисунок был сделан в 1817 году в Царском Селе, где этот полк тогда стоял. Пушкин-лицеист был дружен с некоторыми офицерами гусарского полка, и дружба с Николаем Раевским, начавшаяся в лицейские годы, продолжалась и крепла после выхода поэта из Лицея.

Интересен также портрет старшего брата Николая Раевского, Александра, нарисованный рукою неизвестного художника в 1813 году. А. Н. Раевский изображен в мундире обер-офицера, с наградным крестом на груди. В 1813 году Александр Раевский — уже адъютант генерала Михаила Семеновича Воронцова, участвовавшего в заграничной кампании 1813–1814 годов. В 1823 году в Одессе А. Раевский часто встречался и вел интересные беседы с А. С. Пушкиным. Поэт тогда ощущал влияние незаурядной личности Раевского. Психологический портрет Александра Николаевича со свойственным ему духом «отрицанья и сомненья» поэт обрисовал в стихотворении «Демон» (1823). О неблаговидной роли А. Раевского в отношениях Пушкина и Е. К. Воронцовой содержится намек в стихотворении «Коварность» (1824).

Александр Николаевич Раевский, однако, высоко ценил талант Пушкина. В письме к поэту из Александрии (около Белой Церкви), имения графини А. В. Бранницкой, от 21 августа 1824 года он уверял его в своей «истинной дружбе», выражал заботу о сохранении и развитии «прекрасного и большого» таланта Пушкина.

А. Н. Раевский, так же как и его брат Николай, привлекался по делу декабристов; на допросах, как отмечали современники, он держался с редким достоинством; после освобождения получил «очистительный аттестат» и чин камергера.

В альбоме небольшой портрет матери братьев и сестер Раевских — Софьи Алексеевны (рожденной Константиновой), внучки Михаила Васильевича Ломоносова. На рисунке неизвестного художника 1807 года изображена молодая женщина в чепце, спокойно сидящая на стуле с работой в руках; около нее стоит одна из ее маленьких дочерей.

Привлекает внимание в альбоме малоизвестный портрет Василия Андреевича Жуковского, сидящего в кресле с трубкой в руке; рисунок относится ко времени путешествия Жуковского с наследником (будущим Александром II) по России. В конце августа 1837 года Жуковский был в Одессе, где встречался с Николаем Николаевичем Раевским-младшим. В своем дневнике Василий Андреевич писал, что «Н. Н. Раевский много говорил о Пушкине». Очевидно, тогда же Раевский зарисовал путешествующего Жуковского.

Находящиеся в альбоме портреты поэта и общественного деятеля, киевского губернского предводителя дворянства Густава Олизара уникальны. Он жил в Крыму, где встречался с Адамом Мицкевичем, посвятившим ему сонет «Аюдаг». В стихах Г. Олизар воспевал свою Беатриче — Марию Раевскую, в которую был безнадежно влюблен. Александр Пушкин общался с ним в Киеве, Кишиневе и Одессе. В послании 1824 года «Графу Олизару» Пушкин писал о том, что национальные противоречия и предрассудки не должны препятствовать общению в искусстве и что «прекрасная поэзия объединяет племена и народы». Граф Олизар был связан с польскими патриотическими кругами и привлекался по делу декабристов. Два раза он сватался к дочерям генерала Раевского: сперва к Марии Николаевне, а затем, в 1828 году, к ее сестре Елене, оба раза получил отказ. Карандашный рисунок 1821 года в профиль сделан Николаем Раевским-младшим (о чем свидетельствует подпись под рисунком); несмотря на некоторую карикатурность портрета, он дает достаточно полное представление о внешнем облике польского поэта. Второй портрет Густава Олизара — белый силуэт, наклеенный на альбомный лист между силуэтами, относящимися к женитьбе Михаила Федоровича Орлова на Екатерине Раевской в 1821 году. Этот портрет, хотя и менее выразительный, дополняет наше представление о южном знакомце Пушкина.

Предполагаемый портрет Екатерины Николаевны Раевской 1817 года, в возрасте двадцати лет, также мало известен; на листе вверху ясно видна дарственная надпись старшему брату Александру. Под профильным портретом очень миловидной девушки стихотворные строки, воспевающие прекрасный характер и красоту Екатерины Раевской. В рисунке чувствуется большое желание автора как можно точнее передать черты этой необыкновенной (по определению Пушкина) девушки.

Чрезвычайно интересны в альбоме две портретные групповые зарисовки семьи Орловых-Раевских. Первая из них относится к 1836 году. В центре этой группы величественная Екатерина Николаевна Орлова, она в красивом, модном, открытом зеленом платье, с прозрачным шарфом на голове. Рядом с нею сидит ее десятилетняя дочь Анна (близкие звали ее Нинеттой), белокурая, голубоглазая девочка, будущая княгиня Яшвиль, любимица семьи. Справа и слева от матери и дочери — пожилая англичанка, воспитательница детей Орловых, и молодая привлекательная девушка с грустным выражением лица, воспитанница или компаньонка.

На другом групповом портрете, сделанном в Москве в марте 1841 года, автором которого, по всей вероятности, является Николай Михайлович Орлов, изображены Михаил Федорович Орлов и его жена Екатерина Николаевна. Здесь же Николай Михайлович нарисовал и себя, и свою сестру — пятнадцатилетнюю Анну-Нинетту.

В Центре группы — англичанин Фома (Томас) Яковлевич Эванс, воспитатель Николая Михайловича Орлова. С весны 1831 года опальный М. Ф. Орлов получил наконец разрешение вместе с семьей жить в Москве После принудительного пребывания в своем калужском имении Милятино, в Болтышке у Раевских и Полтаве у ссыльного Александра Раевского Михаил Федорович смог заняться снова общественной и литературной деятельностью. Он чувствовал некоторую двусмысленность в своем положении освобожденного, но непрощенного декабриста. По словам юного А. И. Герцена, Орлов «был похож на льва, сидящего в клетке и не смевшего даже рычать…». В 1834 году Михаил Федорович занял пост директора «Московского художественного класса» и в написанном им отчете о деятельности класса за 1834–1835 годы показал себя знатоком живописи. Внешне, по словам Герцена, он еще был красавец, «чело, как череп голый[16], античная голова, оживленные черты и высокий рост придавали ему истинно что-то мощное…».

На рисунке из альбома Орловых-Раевских в облике генерала Орлова можно увидеть выражение достоинства и горести одновременно. Его сын, Николай Михайлович, — человек несколько иного склада. Он окончил Московский университет, входил в студенческий кружок, членами которого были Яков Полонский, Аполлон Григорьев, К. Ф. Кавелин и другие либерально настроенные юноши из зажиточных семей. Я. П. Полонский в своих воспоминаниях называл Николая Орлова «рослым красавцем-студентом». Позже он служил в Нижегородском полку, затем в Военном министерстве. Воспитателем Н. М. Орлова был уже упоминавшийся Фома Яковлевич Эванс, живший в старости в семье Орловых и ставший фактически членом их семьи. Этот англичанин, долго живший в России и умерший в Москве, являлся в своем роде примечательной личностью. Приехав в Россию двадцатилетним хорошо образованным юношей, он стал учителем английского языка в Москве, а затем «лектором английского языка и словесности» при Московском университете. Томас Эванс воспитал не одно поколение москвичей, его учениками были Ипполит Иванович Муравьев-Апостол, Семен Семенович Хлюстин и другие юные москвичи. Оставив кафедру при Московском университете, в 1826 году Эванс уехал за границу с сыновьями князя И. И. Барятинского, а вернувшись, стал воспитателем Николая Орлова. После вступления Н. М. Орлова в военную службу Фома Яковлевич остался жить в семье Н. Н. Раевского-младшего в Крыму с целью воспитания его маленьких сыновей. Когда умер Николай Николаевич, Эванс вернулся в Москву и жил в доме Орловых, окруженный вниманием и любовью. Он умер в 1849 году и похоронен с большой пышностью своими учениками и друзьями.

Обладая широкими знаниями в области филологии, Эванс страстно любил природу, занимался ботаникой; эту страсть он передал и своим воспитанникам. Фома Яковлевич был неплохим музыкантом и хорошо разбирался в живописи. Засушенные цветы и листья в альбоме, акварельные зарисовки красивых цветов и веток с плодами сделаны непосредственно самим Эвансом или его воспитанниками под его руководством. Живя в Крыму, он зарисовывал (иногда вместе с Николаем Орловым) виды крымских поселений и поместий.

Ранней осенью 1820 года Александр Пушкин вместе с отцом и сыном Раевскими едет из Гурзуфа (куда он приехал из Феодосии на бриге «Мингрелия») через Балаклавскую долину в Бахчисарай, осматривает ханский дворец и в нем фонтан Сельсебийль (райский источник) Тогда же Николай Николаевич Раевский-младший зарисовывает гурзуфский фонтан с каменной аркой и каменными скамьями около него; под рисунком подпись: «Fontain de Goursouf par Nicolas Raiewsky 1820».

В альбоме есть изображение и фонтана слез в Бахчисарае — рисунок 1843 года, автором его, по всей вероятности, был Николай Михайлович Орлов. Под ним подпись: «Fontanne des Larrnes» (Бахчисарай).

Серия силуэтов из белой бумаги на тему сватовства и женитьбы генерала М. Ф. Орлова на Екатерине Раевской чрезвычайно интересна. В силуэтах выражено отношение обеих семей к этому важному событию; в каждой сценке отражается характер вступающих в брак, каждое силуэтное изображение имело особый смысл для окружающих. Силуэты в определенном порядке наклеивались на альбомный лист. Первая серия силуэтов датирована: «Janvier 1821» (января 1821), сбоку приписано: «Catherine Rai'evsk… Michel Orloff». M. Ф. Орлов совсем недавно назначен дивизионным командиром 16-й пехотной дивизии 2-й армии, расквартированной в Молдавии. Первые шесть силуэтов относятся к периоду сватовства Михаила Федоровича Орлова к Екатерине Раевской: 1) Екатерина Николаевна поливает из бутылки Михаила Орлова, стоящего под балконом, очевидно, охлаждая его пыл. 2) Она же, стоя перед туалетом, украшает прическу, за нею со щеткой в руках стоит Михаил Федорович. 3) М. Ф. Орлов, стоя на одном колене, держит на руках перед Екатериной Раевской моток ниток. 4) Екатерина Николаевна с пучком розог в руке бежит к стоящему на колене Михаилу Федоровичу. 5) Михаил Орлов сидит за роялем, очевидно, сочинил мадригал или романс в честь невесты; с листом в руке от рояля устремляется в сторону Александр Раевский. 6) Мария Раевская разговаривает или обсуждает что-то с мадам Могилинской, служившей по всей вероятности, в доме Раевских домоправительницей. На обороте этого же листа большой силуэт, семейное хозяйство М. Ф. Орлова. Условно изображены парадное крыльцо — портик дома Орловых в Кишиневе — и расположенная напротив кухня. Михаил Федорович, сидя на крыльце, принимает посетителей. В кухне Екатерина Николаевна Орлова льет что-то в сосуд, находящийся в руках повара. Подчеркивается общественный вес и демократичность генерала Орлова, с одной стороны, и хозяйственные способности его молодой жены — с другой. Внизу листа символическое изображение Михаила Орлова в образе мощного льва, в которого амур уже выпустил из лука свою стрелу. Рядом силуэтный портрет Густава Олизара и младенца; судя по надписи, это десятимесячная дочь Орловых Анна-Нинетта (последний силуэт относится уже к 1827 году).

События, так талантливо изображенные в силуэтах, происходят на глазах у Пушкина. В конце января 1821 года он приезжает в Киев и живет у Н. Н. Раевского-старшего, общается с членами его семьи, с М. Ф. Орловым, помолвленным с Екатериной Раевской. Только в середине февраля он уезжает вместе с братьями Давыдовыми из Киева в Тульчин; с весны 1821 года поэт живет в Кишиневе, куда была переведена канцелярия его начальника Инзова и куда приехал с женой Орлов. Вот как описывает эти месяцы жизни Пушкина П. В. Анненков в своих «Материалах для биографии Пушкина»: «Начало 1821 года застало его уже в самом Киеве, как свидетельствует стихотворение «Морской берег»[17], под которым выставлено в оригинале: «8 февраля 1821. Киев». Мы знаем, что в это время генерал Раевский, под покровительством которого состоял Пушкин, праздновал в Киеве семейную свою радость. Пушкин снова возвращается опять в поименованную нами деревню (Каменка, имение Давыдовых. — Авт.) и 20 февраля кончает там «Кавказского пленника». Посвящение поэмы и эпилог к ней написаны гораздо позднее (в мае месяце) и уже в Одессе… В начале весны 1821 года Пушкин снова является в Кишинев вместе с одним из чиновников М. Ф. Орловым, прибывшим к месту своего служебного назначения в Бессарабию тоже из Киева».

Многие рисунки и силуэты альбома Орловых-Раевских А. С. Пушкин мог видеть, обсуждать их достоинства; возможно даже, поэт принимал участие в работе над ними.

Это, прежде всего, жестяная настольная масляная лампа с масленкой полусферической формы, высоким цилиндром с вкладышем для фитиля и решетчатым колпаком-абажуром. Лампа расписана коричневой краской с золотом, словно морозными узорами. Когда в 1880 году в Петербурге организовалась пушкинская выставка, Григорий Александрович передал ее устроителям выставки с такой аннотацией: «Лампа Пушкина, при свете которой он работал в с. Михайловском». Уезжая из Михайловского в 1899 году в Маркутье, Г. А. Пушкин оставил лампу своей сестре А. П. Ланской-Араповой, и уже на юбилейной пушкинской выставке 1899 года эта реликвия выставлялась как ее собственность. А. П. Арапова завещала лампу Пушкинскому дому. После ее смерти лампа некоторое время хранилась в музее при Археологическом институте в Петербурге (б. дом Шереметевых на Фонтанке) и в 1919 году передана хранителем музея Н. Пиотровским «по принадлежности» в Пушкинский дом. В сопроводительном письме на обороте фотографии лампы Пиотровский изложил ее историю. В настоящее время лампа находится в кабинете А. С. Пушкина в его последней квартире.

Сабля Пушкина. Свою поездку на Кавказ в 1829 году Пушкин, как известно, описал в «Путешествии в Арзрум». На Кавказе в это время служил брат поэта Лев Сергеевич, а также старый знакомый и друг Пушкина генерал-майор Н. Н. Раевский, лицейский товарищ по «эта, член «Союза спасения» и «Союза благоденствия», привлекавшийся по делу декабристов, полковник В. Д. Вольховский, младший брат одного из самых близких друзей Пушкина, участник восстания декабристов Михаил Иванович Пущин. Под Арзрумом Пушкин принимал участие в операции русских войск под командованием генерала И. Ф. Паскевича против турок. «Я прибыл туда в самый день перехода через Саганлу, — писал Пушкин в официальном письме шефу жандармов А. X. Бенкендорфу, — и, раз я уже был там, мне показалось неудобным уклониться от участия в делах, которые должны были последовать; вот почему я проделал кампанию в качестве не то солдата, не то путешественника».

Друзья восхищались смелостью и бесстрашием Пушкина. Михаил Пущин в своих воспоминаниях об этих событиях описывает несколько примечательных эпизодов: «…мы поскакали его искать и нашли отделившегося от фланкирующих драгунов и скачущего, с саблею наголо, против турок, на него летящих. Приближение наше… заставило турок в этом пункте удалиться, — и Пушкину не удалось попробовать своей сабли над турецкою башкой… Через несколько дней, в ночном своем разъезде, я наткнулся на все войско сераскира, выступившее из Гассан-Кале нам навстречу, — продолжает мемуарист. — По сообщении известия об этом Пушкину в нем разыгралась африканская кровь, и он стал прыгать и бить в ладоши, говоря, что на этот раз он непременно схватится с турком; но схватиться опять ему не удалось, потому что он не мог из вежливости оставить Паскевича, который не хотел его отпускать от себя не только во время сражения, но на привалах, в лагере и вообще всегда…»

«Другая интересная особенность кампании 1829 года, — вспоминал сосланный на Кавказ декабрист Александр Семенович Гангеблов, — это участие в ней поэта Пушкина. Паскевич очень любезно принял Пушкина и предложил ему палатку в своем штабе; но тот предпочел не расставаться со своим старым другом Раевским — с ним и занимал он палатку в лагере его полка, от него не отставал и при битвах с неприятелем. Так было, между прочим, в большом Саганлугском деле… Паскевич наблюдал за ходом сражения. Когда главная масса турок была опрокинута и Раевский с кавалерией стал их преследовать, мы завидели скачущего к нам во весь опор всадника: это был Пушкин, в кургузом пиджаке и маленьком цилиндре на голове. Осадив лошадь в двух-трех шагах от Паскевича, он снял свою шляпу, передал ему несколько слов Раевского и, получив ответ, опять понесся к нему же, Раевскому. Во время пребывания в отряде Пушкин держал себя серьезно, избегал новых встреч и сходился только с прежними своими знакомыми, при посторонних же всегда был молчалив и казался задумчивым».

В память об участии Пушкина в Арзрумском походе Паскевич подарил ему стальную саблю турецкого образца, украшенную накладным серебром с чеканкой. На клинке надпись светлой бронзой: «Арзрум. 18 июля 1829». Серебряные, некогда позолоченные, ножны также украшены чеканным узором. В пятой главе «Путешествия в Арзрум» поэт вспоминает об этом событии: «Граф подарил мне на память турецкую саблю. Она хранится у меня памятником моего странствия во след блестящего героя по завоеванным пустыням Армении».

Сабля, подаренная Пушкину Паскевичем, как эмблема храбрости и отваги, хранилась в Михайловском у Григория Александровича в специальном футляре с выгравированной на серебряной пластине надписью. Эскиз пластины Г. А. Пушкин подробно обсуждал с петербургским мастером серебряных и золотых изделий П. А. Овчинниковым. Вначале Григорий Александрович хотел надпись гравировать золотом, но Овчинников посоветовал делать эмалью темно-синего цвета, как более красивым и прочным материалом. В результате Г. А. Пушкин заказал массивную серебряную пластину со следующим текстом: «Турецкая сабля, подаренная на память гр. Паскевичем Александру Сергеевичу Пушкину 19 июля 1829 г. в Арзруме». Сабля была представлена на пушкинской юбилейной выставке 1899 года в конференц-зале Академии наук в Петербурге. После смерти Григория Александровича она находилась у его родственников и в 1920-х годах была передана ими в Пушкинский дом. Сейчас эта сабля украшает одну из стен кабинета Пушкина в его квартире на Мойке, 12.

Занавесь

Младший сын поэта сохранил также еще одну реликвию — занавесь с одного из окон последней квартиры поэта в Петербурге. Всесоюзный музей А. С. Пушкина получил ее в 1968 году в дар от Сергея Лифаря.

Занавесь сшита вручную: красивая розово-алая шелковая ткань с вытканным золотой нитью рисунком на тонкой светлой коленкоровой подкладке. Уже упоминалось о том, что Наталья Николаевна Пушкина в 1841 году привезла с собой в Михайловское мебель и вещи из последней квартиры, переданные ей опекой. В числе этих вещей, по всей вероятности, были и занавеси. Они остались в Михайловском и, когда имение перешло к Г. А. Пушкину, находились у него. Переехав в 1899 году с женой Варварой Алексеевной в Маркутье, Григорий Александрович привез с собой из Михайловского некоторые вещи, в том числе и занавеси.

После смерти Г. А. Пушкина его вдова подружилась с соседкой по имению, сестрой коллекционера В. Сувчинского. Желая оказать ей внимание, она подарила ей занавесь, сказав, что эта реликвия вместе с другими вещами была вывезена в свое время из Михайловского. Унаследовав занавесь после смерти сестры, В. Сувчинский уже за границей передал ее С. Лифарю. Последний в один из своих приездов в нашу страну привез часть занавеси (половину он оставил себе) в Ленинград и подарил музею.

У сестры поэта Ольги Сергеевны Павлищевой и ее потомков хранились прибор рубинового стекла, принадлежавший некогда А. С. Пушкину, его ножницы и серебряные ложки. В семье Льва Сергеевича Пушкина были курительная трубка поэта и старый письменный стол, за которым он работал в дни своих приездов в Болдино.

Прибор рубинового стекла

Прибор рубинового стекла с золочением по граням, состоявший из графина с притертой пробкой, четырех рюмок и подносика с бортиком, был вместе с Пушкиным во время его ссылок на юг и в Михайловское.

История этого прибора изложена в письме племянника Пушкина, Льва Николаевича Павлищева: «Пушкин… купил его вместе с принадлежностями, а именно, четырьмя рюмками (три из них позднее были утрачены. — Лег.) и подносом в Кишиневе, в 1822 году, когда поэт находился на службе при новороссийском генерал-губернаторе Инзове в качестве чиновника Попечительного комитета о колонистах южной России. Из этого графина мой дядя наливал в те же рюмки и себе и посещавшим его знакомым любимое свое вино мадеру и хранил весь прибор, как воспоминание о Кишиневе, у себя, до замужества в 1828 году своей сестры, покойной моей матери; тогда-то он и подарил ей означенный прибор по случаю ее свадьбы, наполнив при этом графин той же любимой поэтом живительной влагой. Затем весь прибор — графин, рюмки и поднос — моя мать, Ольга Сергеевна Павлищева, подарила мне в 1856 году, когда я окончил курс наук в С.-Петербургском университете, ректором которого в то время, — кстати замечу, — был друг поэта — покойный Петр Александрович Плетнев, и я счастлив, что мог преподнести этот графин многоуважаемому Ивану Леонтьевичу — искреннему почитателю угасшего достославной памяти Пушкина… 1902 г. Лев Павлищев».

В 1911 году известный пушкинист Б. Л. Модзалевский, в качестве душеприказчика скончавшегося тогда же в Кисловодске писателя И. Л. Леонтьева (Щеглова), передал Пушкинскому дому «по завещанию покойного» графин и рюмку рубинового стекла, принадлежавшие некогда Пушкину. В том же году К. В. Рышкова и ее отец В. Ф. Рышков передали туда же и поднос. В наше время этот прибор можно увидеть в одной из комнат квартиры А. С. Пушкина на Мойке, 12.

Стальные ножницы с пилочкой

Стальные ножницы с пилочкой были представлены на пушкинской выставке 1880 года в Петербурге. В каталоге выставки о них говорилось: «Ножницы Пушкина, подаренные им сестре, Ольге Сергеевне Павлищевой, и доставленные ее сыном в лицейскую библиотеку». После окончания выставки Л. Н. Павлищев передал эти массивные ножницы в кожаном футляре в музей Александровского лицея. Через несколько лет, 27 октября 1898 года, в статье об этом музее газета «Новое время» писала: «Из числа вещей, принадлежавших Пушкину, в музее замечательны… ножницы, подаренные им своей сестре О. С. Павлищевой в 1836 г. Эти ножницы — для ногтей, но столь основательной величины и толщины, что ими можно было бы остричь ногти гейневскому Атта-Тролля». На металле посередине выгравирована фамилия мастера: «F. Kulinski».

Серебряные ложки

Серебряные ложки попали к поэту, очевидно, из наследства его дяди — артиллерии подполковника Петра Львовича Пушкина (старшего брата Сергея Львовича), умершего в 1825 году и оставившего свою часть нижегородских имений отцу Пушкина.

Приехав в 1830 году в Болдино для вступления во владение половиной села Кистеневка Сергачского уезда Нижегородской губернии (200 душ крепостных крестьян), выделенной ему отцом перед женитьбой, поэт стал и владельцем некоторых вещей из барского дома. В официальной описи движимого имущества П. Л. Пушкина, составленной в 1828 году опекунством, среди многих вещей упоминаются и серебряные ложки.

Разливательная ложка

В 1918 году в Пушкинский дом была передана Ольгой Петровной Павлищевой (женой Л. Н. Павлищева) массивная разливательная ложка с гравированной монограммой «Р. Р.» (лат.) и датой «1796» в клейме московского мастера. В 1924 году Елена Иосифовна Кун передала туда же небольшую столовую ложку с гравированными начальными буквами имени и фамилии заказчика — «Р. Р.» (Петр Пушкин) — под дворянской короной. Эта ложка сделана уже петербургским мастером в 1800 году.

Курительная трубка

Курительная трубка. В семье Льва Сергеевича Пушкина хранилась курительная трубка поэта. В 1914 году ее передала в Пушкинский дом М. Н. Стоюнина. Трубка пенковая, с барельефными портретами (мужским и женским) в парадной одежде дворян XVIII века и рельефными украшениями в виде гирлянд цветов. М. Н. Стоюнина сопроводила свой дар следующими пояснениями, написанными на ее визитной карточке: «Пенковая трубка, принадлежавшая Александру Сергеевичу Пушкину, была подарена Верой Анатольевной Пушкиной (дочерью Анатолия Львовича, племянника поэта. — Авт.) Марии Николаевне Стоюниной (привезена из с. Болдина)» [20].

Поэт, как и многие его современники, курил в минуты отдыха. «Пушкин больше не корчит из себя жестокого, — пишет Екатерина Николаевна Раевская брату Александру в 1821 году, — он очень часто приходит к нам курить свою трубку и рассуждает или болтает очень приятно». Находясь в ссылке в селе Михайловском, Пушкин в ноябре — декабре 1824 года вкладывает в одно из писем к брату в Петербург записку с перечнем вещей, которые были ему необходимы, среди них упомянуты табак, спички и глиняная трубка с черешневым чубуком.

Бывая у П. В. Нащокина в Москве, поэт любил, сидя у него «на диване, с трубкой в зубах», рассказывать своему другу обо всем, что «скопилось» у него на душе за время разлуки.

Трубка, подаренная М. Н. Стоюниной Пушкинскому дому, вложена в футляр, обтянутый сверху зеленым сафьяном; на серебряном ободке трубки выгравированы буквы «П. Н.» под дворянской короной (возможно, это начальные буквы имени и фамилии дарителя трубки, по предположению — Павла Воиновича Нащокина).

Стол чинарового дерева из Болдина

Стол чинарового дерева из Болдина. В литературной экспозиции Всесоюзного музея А. С. Пушкина можно увидеть простой письменный стол чинарового дерева, сделанный в конце XVIII века, вероятно, крепостным мастером. Верхняя доска стола крыта темной кожей, спереди пять выдвижных ящиков (один посередине, по два по бокам от него). За этим столом, по всей вероятности, работал Пушкин болдинской осенью 1830 года, а также в другие свои приезды в Болдино.

27 апреля 1911 года состоялось постановление Совета министров «О приобретении бывшего имения А. С. Пушкина при селе Болдине в казну». В 1912 году стол был передан из Болдина в Пушкинский дом.

Портреты Джорджа Ноэля Гордона Байрона и Фридриха Шиллера

Портреты Джорджа Ноэля Гордона Байрона и Фридриха Шиллера. К личным вещам Пушкина относятся и находившиеся у него портреты поэтов-современников — его соотечественников и иностранцев.

Известно, как высоко ценил Александр Сергеевич талант знаменитого английского поэта, которого современники, по словам Пушкина, видели «на троне славы, видели в мучениях великой души, видели во гробе посреди воскресающей Греции». Поэзия Байрона, самое его имя, как символ революционно-романтического направления в литературе, имели большое влияние на Пушкина в определенный период его жизни. В годовщину смерти Байрона, 7 апреля 1825 года, Пушкин и Анна Николаевна Вульф (старшая дочь П. А. Осиповой-Вульф) заказали «за упокой души» обедни «в обеих церквах Тригорского и Воронича». В июле того же года Пушкин просил Анну Николаевну прислать ему из Риги последнее издание произведений Байрона.

Несколько позже Пушкин подарил Анне Николаевне портрет лорда Байрона, приобретенный им, очевидно, через А. И. Тургенева или П. А. Вяземского (а возможно, подаренный ему кем-либо из его друзей). Он представляет собой большую красивую гравюру с глубокими темными бархатистыми тонами, исполненную так называемой черной манерой (меццо-тинто). Автор гравюры — английский мастер Чарлз Турнер, работавший по оригиналу известного американского художника Вильяма Эдварда Веста. Сам Байрон считал портрет, созданный В.-Э. Вестом в Пизе в 1822 году, «лучшим своим портретом». Уже после смерти Байрона этот портрет был опубликован в Лондоне в январе 1826 года.

Портрет сохраняется в старом серо-коричневом с голубой, серебряной и черной полосками паспарту с факсимильной надписью на наклейке: «Noel Byron». На обороте подаренного Пушкиным портрета П. А. Осипова надписала: «Presente par Alexandre Pouchkine a m-lle Annette Woulff. L'ean 1828» (Подарен Александром Пушкиным девице Анне Вульф. 1828 год). Рамку для портрета Байрона заказал в Петербурге брат А. Н. Вульф — Алексей Николаевич Вульф.

В 1917 году Светлана Николаевна Вревская, жена внука Евпраксии Николаевны Вульф-Вревской, передала портрет в Пушкинский дом. В настоящее время он экспонируется в кабинете поэта в доме-музее А. С. Пушкина в селе Михайловском.

Также семье А. П. Осиповой Пушкин подарил принадлежавший ему портрет великого немецкого поэта и драматурга Фридриха Шиллера. Влияние его поэзии на Пушкина ощущалось с лицейских лет, романтическая душа юного поэта воспламенялась «поэтическим огнем» Шиллера и Гете. Драмы Шиллера, как известно, Пушкин просил прислать ему в Михайловское в период работы над «Борисом Годуновым».

На портрете, гравированном Массолем по рисунку Теофила Бехагеля, немецкий поэт изображен в профиль, в парике с локонами, в рубашке с отложным воротником и жабо (как на медали работы Барра 1819 года), на плечи накинут плащ. Портрет сделан после смерти поэта по прижизненным оригиналам. Внизу надпись рукою П. А. Осиповой: «От А. С. Пушкина, 1833». Он находился затем у внучки П. А. Осиповой — Софьи Борисовны Вревской (дочери Е. Н. Вревской), которая подарила его в 1902 году Б. Л. Модзалевскому. Модзалевский передал портрет в Пушкинский дом. В настоящее время он находится в собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина в Ленинграде.

Литографированные портреты поэтов Е. А. Баратынского, В. А. Жуковского и А. А. Дельвига

Литографированные портреты поэтов Е. А. Баратынского, В. А. Жуковского и А. А. Дельвига. Портреты эти висят, как и при жизни Пушкина, в его кабинете.

Евгения Абрамовича Баратынского Пушкин считал «одним из первоклассных наших поэтов». «Он превзойдет и Парни и Батюшкова — если впредь зашагает, как шагал до сих пор», — писал Пушкин Вяземскому из Кишинева в январе 1822 года; в другом письме (А. А. Бестужеву из Одессы в 1824 году): «Баратынский прелесть и чудо». В заметках, напечатанных в альманахе «Северные цветы» на 1828 год, Пушкин отмечал: «Никто более Баратынского не имеет чувства в своих мыслях и вкуса в своих чувствах». В статье, написанной в связи с выходом в свет поэмы Баратынского «Бал» в том же 1828 году (она издавалась вместе с поэмой Пушкина «Граф Нулин» под общим заглавием «Две повести в стихах»), и в заметке о Баратынском 1830 года Пушкин не скупится на самые восторженные описания различных сторон его поэтического таланта: «Гармония его стихов, свежесть слога, живость и точность выражения должны поразить всякого хотя несколько одаренного вкусом и чувством».

Очевидно, тогда же Баратынский подарил Пушкину свой портрет — литографию работы поручика Александра Францевича Тернберга (на листе монограмма художника «А. Т.»). Портрет был напечатан в 250 экземплярах и теперь встречается довольно редко. Литография Тернберга очень нравилась Баратынскому. На этом портрете 1828 года, висящем сейчас в кабинете Пушкина в красивом старинном паспарту, Евгений Абрамович изображен в светлом сюртуке, белом жилете, в высоких воротничках, на плечах темный плащ со светлой клетчатой подкладкой.

После смерти Пушкина портрет был подарен его сестрой лицейскому товарищу поэта С. Д. Комовскому. В 1917 году муж дочери Комовского, Ольги Сергеевны, — Аркадий Аркадьевич Журавлев — принес портрет Баратынского в дар Пушкинскому дому.

Василий Андреевич Жуковский, искренний друг Пушкина до последней минуты его жизни, был всегда «добрым гением» для великого поэта. 19 сентября 1815 года Жуковский с величайшим волнением писал о юном Пушкине П. А. Вяземскому: «Я сделал еще приятное знакомство! С нашим молодым чудотворцем Пушкиным. Я был у него на минуту в Сарском селе. Милое живое творение!.. Это надежда нашей словесности… Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастет. Ему надобно непременно учиться и учиться не так, как мы учились!.. Он написал ко мне послание, которое отдано мне из рук в руки, — прекрасно! Это лучшее его произведение! Но и во всех других виден талант необыкновенный! Его душе нужна пища! Он теперь бродит около чужих идей и картин! Но когда запасется собственными — увидишь, что из него выйдет!..»

Понимание необыкновенности дара Пушкина, восторг перед ним будут еще не раз звучать в высказываниях Жуковского. «…Ты создан попасть в боги, — писал Жуковский Пушкину в 1824 году, — вперед. Крылья у души есть! вышины она не побоится, там настоящий ее элемент! дай свободу этим крыльям, и небо твое. Вот моя вера, когда подумаю, какое можешь состряпать для себя будущее, то сердце разогреется надеждою за тебя». Свой портрет, литографированный Е. Эстеррейхом в 1820 году, Жуковский подарил Пушкину в день, когда им была закончена поэма «Руслан и Людмила». Внизу под изображением надпись: «Победителю-ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму «Руслан и Людмила». 1820, марта 26, Великая пятница».

П. В. Анненков, сосредоточивший в своих руках многочисленные документы, относящиеся к Пушкину» довольно точно описывает это событие: «Батюшков проездом в Неаполь… находился в Петербурге и слышал первые песни «Руслана и Людмилы» на вечерах у Жуковского, где они обыкновенно прочитывались. Известно, что после чтения последней из них Жуковский подарил автору свой портрет…» Пушкин с глубокой признательностью относился к одному из своих учителей. Через несколько лет после выхода в свет «Руслана и Людмилы» А. С. Пушкин, отдавая дань лучшим сторонам дарования Жуковского, писал Вяземскому из Михайловского: «Я не следствие, а точно ученик его, и только тем и беру, что не смею сунуться на дорогу его, а бреду проселочной. Никто не имел и не будет иметь слога, равного в могуществе и разнообразии слогу его».

Пушкин очень ценил подарок Жуковского, портрет «побежденного учителя» всюду сопровождал «победителя-ученика». Литератор и историк Погодин в своих «Замечаниях на «Материалы для биографии Пушкина» Анненкова» вспоминал, что этот портрет он видел в 1827 году, во время пребывания Пушкина в Москве, висящим в его комнате «над письменным столом во флигеле, что по переулку дома г-жи Лобковой на Собачьей площадке… [21]». После смерти Пушкина портрет молодого Жуковского с дарственной надписью в рамке с золотым узорным тиснением на подставке находился у П. А. Вяземского и хранился в Остафьеве. Из Остафьева он вместе с другими вещами был передан в Библиотеку имени В. И. Ленина, а затем, в 1938 году, в Музей А. С. Пушкина.

Антона Дельвига Пушкин очень любил, его хладнокровие и рассудительность нравились пылкому поэту. Друг поэта с лицейских лет, Дельвиг — «парнасский брат» Пушкина — оставался им до конца жизни. «Никто на свете не был мне ближе Дельвига», — писал Пушкин Плетневу, узнав о смерти друга. «Гостеприимный, великодушный, деликатный, изысканный, он умел осчастливить всех его окружающих. Хотя Дельвиг не был гениальным поэтом, но название поэтического существа вполне может соответствовать ему, как благороднейшему из людей», — вспоминала о Дельвиге Анна Петровна Керн. В своих письмах, особенно к брату Льву, Пушкин постоянно упоминал о Дельвиге. О поэтическом таланте Антона Антоновича Пушкин был высокого мнения. «Ты все тот же — талант прекрасный и ленивый, — писал Пушкин из Кишинева 23 марта 1821 года. — Долго ли тебе шалить, долго ли тебе разменивать свой гений на серебряные четвертаки… Поэзия мрачная, богатырская, сильная, байроническая — твой истинный удел…»

Портрет Дельвига из кабинета Пушкина, подаренный его сестрою С. Д. Комовскому и переданный в 1917 году в Пушкинский дом А. А. Журавлевым, — литография, подобная приложенной к альманаху «Царское Село» на 1830 год. Литография была сделана по рисунку выпускника второго курса Царскосельского лицея Валериана Платоновича Лангера. Лангер — приятель Дельвига, один из первых русских литографов. О портрете Дельвиг писал одному из издателей альманаха — Егору Федоровичу Розену, драматургу и поэту, автору либретто оперы Глинки «Иван Сусанин»: «Лангер рожу рисует мою и, кажется, трафит». Весь альманах посвящен Дельвигу.

В альманахе было помещено четверостишие Пушкина, имеющее подзаголовок: «При посылке бронзового Сфинкса». Сфинксом Пушкин назвал свой подарок Дельвигу неточно. В древнем Египте сфинкс — существо с телом льва и головой человека. Согласно мифу, сфинкс опустошал страну; он задавал прохожим неразрешимые загадки и пожирал их. Только фиванскому царю Эдипу удалось отгадать загадки сфинкса и сбросить его со скалы.

Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы? В веке железном, скажи, кто золотой угадал? Кто славянин молодой, грек духом, а родом германец? Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши!

Пушкин восхищался идиллиями Дельвига, его описанием «золотого» века. «Идиллии Дельвига, — писал он, — для меня удивительны. Какую силу воображения должно иметь, дабы так совершенно перенестись из XIX столетия в золотой век, и какое необыкновенное чутье изящного, дабы так угадать греческую поэзию… эту роскошь, эту негу, эту прелесть более отрицательную, чем положительную, которая не допускает ничего напряженного в чувствах…» Характер подарка вполне импонировал этой стороне творчества Дельвига. Двоюродный брат Дельвига, А. И. Дельвиг, в своей книге «Полвека русской жизни», изданной много лет спустя после смерти обоих поэтов, писал: «…Пушкин высоко ценил гекзаметры Дельвига и в 1829 г., посылая ему в подарок бронзового сфинкса, приложил четверостишье под заглавием «Загадка»». Это название сочетается с загадочностью посылаемого предмета.

Бронзовый пресс-грифон

Бронзовый пресс-грифон. Грифон — крылатое существо с головой орла и телом льва на тяжелом бронзовом основании; такие небольшие изящные настольные украшения из бронзы были распространены в первой трети XIX века. Пресс впоследствии хранился у А. А. Барановой, рожденной Баратынской, родственницы Софьи Михайловны Дельвиг по второму мужу. От Барановой пресс перешел в Государственный литературный музей, а затем, в 1938 году, — в Музей А. С. Пушкина. В настоящее время он находится в кабинете Мемориального музея-дачи А. С. Пушкина в Царском Селе (г. Пушкин).

* * *

К личным вещам Пушкина относятся его трости, палки, часы, бумажник, визитные карточки, жилеты и кольца.

Пушкин при жизни имел довольно много палок и тростей, свое пристрастие к этим «игрушкам» он, по воспоминаниям писателя В. А. Соллогуба, называл шутя «бабьей страстью». Сохранились три палки Пушкина и одна трость. На одном из прижизненных портретов — на портрете из альбома художника-любителя Платона Ивановича Челищева 1830-х годов — Пушкин изображен идущим по Невскому проспекту с палкой в руке.

Палка темного, почти черного, дерева

Палка темного, почти черного, дерева с набалдашником из слоновой кости и сбитым наконечником представлена сейчас в кабинете поэта в его квартире на Мойке. На белой кости набалдашника вырезано: «А. Пушкин». С этой палкой Пушкин, по свидетельству его потомков, гулял в Летнем саду.

Сведения о том, у кого была палка после смерти Пушкина, несколько противоречивы. На первой большой пушкинской выставке 1880 года в Петербурге эта палка экспонировалась как подаренная Жуковским Ивану Петровичу Шульгину — в прошлом учителю географии и истории в младших классах Царскосельского лицея (1816–1817), затем профессору, а с 1835 по 1839 год ректору Петербургского университета. Но есть свидетельства и о том, что черная пушкинская трость находилась у близкого друга Пушкина — профессора и ректора Петербургского университета Петра Александровича Плетнева. Автор статьи о Петербургском университете 1830—1840-х годов писал, что Плетнев «имел обыкновение приносить с собой на лекцию какую-то черную трость, которую, вовсе не нуждаясь в ней, не выпускал из рук; уверяли, что эта трость досталась ему на память от Пушкина». Возможно, что черная пушкинская палка после смерти П. А. Плетнева перешла к И. П. Шульгину и была передана его потомками в Александровский лицей. В 1917 году эта палка поступила из пушкинского лицейского музея в Пушкинский дом.

Железная палка Пушкина

Железная палка Пушкина. Он носил ее, держа в руке или положив на плечо. Она хорошо запомнилась друзьям и знакомым поэта, жившим в начале 1820-х годов в Кишиневе или Одессе и видевшим Пушкина разгуливающим с этой палкой по городу. Иногда он подбрасывал ее вверх.

Один из одесских старожилов, Михаил де Рибас, в рассказах, собранных В. Я. Яковлевым, так говорил о Пушкине этих лет: «В нем меня более всего поразили его арабский профиль… его кудрявые волосы и его тяжелая железная палка». Эта палка появилась у поэта весной 1822 года; знакомый Пушкина И. П. Липранди в своих известных воспоминаниях, говоря о дуэльных столкновениях Пушкина и о своем отъезде из Кишинева, пишет: «Когда я возвратился, то Пушкин не носил уже пистолета, а вооружался железной палкой в осьмнадцать фунтов весу». По виду палка несколько напоминает букву «Т», в сечении она круглая, с рукояткой такой же формы, к концу суживается и заканчивается четырехгранным острием.

История этой вещи такова: после отъезда Пушкина из Одессы его железная палка находилась у профессора Московского университета и поэта Алексея Федоровича Мерзлякова — автора стихов, ставших народной песнью, «Среди долины ровныя…». Он в 1820-х годах жил в Одессе. Затем палка досталась поэту А. И. Подолинскому, а позднее — сыну полковника Ягницкого, бывшего адъютантом графа М. С. Воронцова [22]. Ягницкий подарил ее одесскому жителю Ивану Мартыновичу Донцову, у которого она находилась в течение почти тридцати лет. В 1880-х годах один из членов известной в Одессе семьи Тройницких, Михаил Григорьевич, получил пушкинскую палку от Донцова и в 1887 году передал ее в Одесский музей истории и древностей. В 1938 году из Одесского художественного музея (б. Музея истории и древностей) железная палка перешла в Государственный музей А. С. Пушкина. В настоящее время она экспонируется в доме-музее А. С. Пушкина в селе Михайловском [23].

Тонкая, светлого дерева трость

Тонкая, светлого дерева трость с вделанной в набалдашник бронзовой пуговицей Петра I (на пуговице — вензель из двух переплетенных букв «Р I Р») хранилась долгое время у П. А. Вяземского в Остафьеве. Известный краевед И. А. Белоусов рассказывает о ней в своей книге: «На столе письменные принадлежности и камышовая гладкая трость, сверху перевязанная шелковым шнуром с двумя кисточками, шелк уже выцвел и вместо коричневого стал светло-серым. В верхнем конце трости вделана золоченая пуговица с мундира Петра Великого. Эта пуговица подарена Петром Великим арапу Ганнибалу — прадеду Пушкина». О ней упоминает и С. Д. Шереметев (последний владелец Остафьева), описывая комнату, которая «должна была составлять музей предметов, являющихся дорогими воспоминаниями времени»: «В этой комнате стоит письменный стол Пушкина с надписью на медной доске, тут и трость его, и пуговица Ганнибала…»

Журналист А. А. Краевский, сотрудничавший у Пушкина в «Современнике» и разбиравший после смерти поэта его библиотеку, в письме к писателю, журналисту и ученому В. Ф. Одоевскому просил отдать ему эту трость на память. «Мне хочется иметь на память от Пушкина, — писал Краевский, — камышовую желтую его палку, у которой в набалдашник вделана пуговица с мундира Петра Великого. Если опекуны не уважут моего чувства привязанности к покойному, то пусть дадут мне палку за тот долг, который Пушкин всегда считал на себе относительно меня за «Современник»…» Трость, однако, досталась Вяземскому. Из Остафьева она была передана в Библиотеку имени В. И. Ленина в Москве, а в 1938 году поступила в Музей А. С. Пушкина.

Палка орехового дерева

Палка орехового дерева с аметистовым набалдашником хранилась до поступления в Музей А. С. Пушкина в 1938 году в Публичной библиотеке имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. После смерти А. С. Пушкина она была подарена его родными доктору Ивану Тимофеевичу Спасскому. Доктор Спасский, домашний врач Пушкина, пользовавшийся большим уважением и доверием поэта, оставил воспоминания о двух последних днях жизни Пушкина. Тонкая красивая палка с золотым ободком в месте соединения дерева с аметистом была в числе других вещей поэта на выставке 1880 года в Петербурге. В каталоге выставки о ней писалось: «Палка с сердоликовым набалдашником, перешедшая по смерти Пушкина к его врачу И. Т. Спасскому, а по смерти его доставшаяся мужу его воспитанницы, библиотекарю Имп. Публичной библиотеки Беккеру, которым подарена библиотеке». На самом деле набалдашник палки выточен из аметиста.

Сафьяновый бумажник

Сафьяновый бумажник. В развернутом виде он имеет форму четырехугольника со срезанными углами. Зеленый сафьян украшен полосками золотого тиснения, а на лицевой части, как в раму, вставлена вышивка разноцветной синелью на белом шелке. Бумажник легко складывается и закрывается на металлический замочек.

Приехав последний раз в Москву в мае 1836 года, Пушкин остановился у Павла Воиновича и Веры Александровны Нащокиных, живших тогда в доме Ивановой «у церкви старого Пимена» (именно этот адрес сообщает поэт своей жене в письме от 4 мая из Москвы). Через много лет В. А. Нащокина, передавая бумажник Пушкина А. А. Корзинкину, писала: «Удостоверяю, что подаренный мною глубокоуважаемому Александру Андреевичу Корзинкину старинный зеленого сафьяна с шитьем из шелка бумажник принадлежал, в свое время, незабвенному поэту А. С. Пушкину и перешел к его другу, к моему покойному мужу, Пав. Воин. Нащокину при следующих, насколько я припоминаю, обстоятельствах… В мае 1836 года Пушкин гостил у нас в Москве у церкви старого Пимена в доме Ивановой. Мой муж всякий день почти играл в карты в Английском клубе, и играл крайне несчастливо. Перед отъездом в Петербург Пушкин предложил однажды Павлу Воиновичу этот бумажник, говоря: «Попробуй сыграй с ним на мое счастье». И как раз Павел Воинович выиграл в этот вечер тысяч пять. Пушкин тогда сказал: «Пускай этот бумажник будет всегда счастием для тебя». 1890 г. Сентября 3 дня. Вдова гвардии поручика Вера Александровна Нащокина».

А. А. Корзинкин вскоре подарил бумажник поэта вместе с письмом В. А. Нащокиной старшему хранителю Исторического музея в Москве А. В. Орешникову. Последний в 1892 году принес эту реликвию в дар своему музею. Из Исторического музея бумажник в 1938 году поступил в Государственный музей А. С. Пушкина. Сейчас эта вещь находится в одной из комнат последней квартиры А. С. Пушкина.

Визитные карточки

Визитные карточки Пушкин заказывал в английском магазине; они были разного размера и вида. В делах опеки сохранился счет английского магазина за «печатку и гравировку» с апреля 1835 года по январь 1837 годов 1000 визитных карточек, несколькими партиями, с разных досок. В собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина — две визитные карточки Пушкина — на русском и французском языках. Одна из них с надписью «А. С. Пушкин» на глянцевой бумаге размером 6,5X3,5 — поступила в Пушкинский дом в 1917 году от П. М. Шаликова-Каткова; в настоящее время находится в Музее-даче А. С. Пушкина в Царском Селе. Вторая получена от Ленинградского управления государственных академических театров в 1925 году. Именно ее, с гравированной надписью «A. S. Pouchkinc» (размер 6,7X3,5), можно увидеть на письменном столе поэта в его последней квартире на Мойке. Несколько визитных карточек Пушкина, найденных в его бумагах, находятся в архиве Института русской литературы АН СССР (Пушкинском доме). По сравнению с визитными карточками из собрания Всесоюзного музея А. С. Пушкина они большего размера.

Каминные бронзовые часы

Каминные бронзовые часы в виде готической башенки с гравированной надписью «Pons 1654» находились после смерти поэта у его камердинера. Часы эти, по всей вероятности, из тех вещей, которые сразу же после гибели Пушкина «были розданы вдовою служителям». В делах опеки сохранился также счет от часового мастера Формана за починку золотых и бронзовых столовых часов. Счет был написан уже после смерти поэта, 13 февраля 1837 года, и оплачен опекою в мае того же года. На одной из деталей механизма часов надпись: «Paris».

Тяжелые, изготовленные во Франции и приобретенные, по всей вероятности, Пушкиным в Петербурге, часы хранились у ленинградца Б. Е. Бухе. Передавая их в 1946 году в Пушкинский дом, он написал следующее сопроводительное письмо: «Каминные часы в форме готической башенки, принадлежавшие А. С. Пушкину, были приобретены Федором Федоровичем Бухе вскоре после смерти великого поэта у его камердинера для своего племянника Александра Федоровича Бухе, бывшего в то время еще мальчиком, — восторженного почитателя таланта великого поэта. Часы эти находились У. А. Ф. Бухе почти до самой его смерти… и в 1914 году перешли к его сыну, Евгению Александровичу Бухе, и затем уже к его внуку, Борису Евгеньевичу Бухе, где они и находились по настоящее время». Сейчас часы экспонируются в музее-квартире А. С. Пушкина.

Золотые швейцарские карманные часы

Золотые швейцарские карманные часы. Изготовленные в 1810-х годах, с гравированным сельским видом на циферблате и цепочкой, они были, по всей вероятности, получены Пушкиным от императрицы Марии Федоровны (через поэта Нелединского-Мелецкого) в лицейские времена. В 1816 году на бракосочетание великой княгини Анны Павловны и принца Оранского Пушкину были заказаны стихи. Стихи распевались на празднике в Павловске во время свадебного ужина. По воспоминаниям лицеиста С. Д. Комовского, за стихотворение «Принцу Оранскому» Пушкину были «дарованы золотые с цепочкою часы при всемилостивейшем отзыве».

Эти плоские открытые часы с металлическим циферблатом, длинной массивной золотой цепочкой (которая впоследствии была утрачена) и двумя нижними крышками долгое время находились у потомков одной из родных сестер Н. В. Гоголя. В 1901 году село Яновщина (старое название — Васильевка), где жила родная сестра Гоголя, Ольга Васильевна Головня, и семья другой его сестры, Елизаветы Васильевны (в замужестве Быковой), посетил по поручению Киевского университета Всеволод Чаговец. Он видел хранившиеся здесь как реликвия золотые часы и заинтересовался их историей.

Через год в статье «На родине Гоголя» Чаговец подробно изложил историю золотых пушкинских часов, положив в основу своего рассказа сведения, полученные от О. В. Головни. По словам сестры Гоголя, Жуковский, находившийся у постели умирающего Пушкина, «принявший от него последний вздох», сразу же после смерти великого поэта «взял со стола принадлежавшие Пушкину часы, остановил их на минуте смерти поэта и сохранил их себе на память о таком горестном и печальном событии».

Через несколько лет после смерти Пушкина Жуковский и Гоголь встретились за границей, во Франкфурте-на-Майне. Гоголь обратил внимание на карманные золотые часы, висевшие на стене в комнате Жуковского. Василий Андреевич, зная, как велика была любовь Гоголя к Пушкину, как глубоко писатель был потрясен смертью поэта, торжественно передал ему эту драгоценную реликвию. Н. В. Гоголь надел цепочку на шею, а часы, остановленные на минуте смерти Пушкина, положил в карман и не расставался с ними до возвращения на родину. Приехав в Васильевку, Гоголь передал часы сестре и просил беречь их как зеницу ока. Долго они хранились у Ольги Васильевны, а затем, после смерти Гоголя, перешли в семью другой сестры Гоголя — Елизаветы Васильевны, вышедшей замуж за Быкова. Ее сын — племянник Гоголя — Н. В. Быков женился на внучке Пушкина — Марии Александровне Пушкиной. В семье Быковых, где потомки родных Гоголя породнились с потомками Пушкина, часы находились как реликвия, связанная с этими двумя именами.

Правнучка А. С. Пушкина (дочь М. А. Пушкиной и Н. В. Быкова), ныне покойная Софья Николаевна Данилевская, дополняя рассказ Чаговца, утверждала что она с самого раннего детства помнила эти часы. Они лежали под стеклянным колпаком на письменном столе отца в имении Васильевка-Яновщина. В семье все знали, что после смерти Пушкина часы Пушкина были отданы Жуковским Н. В. Гоголю, который хранил их особенно бережно; затем они достались ее отцу, как старшему племяннику и одному из наследников Н. В. Гоголя, вместе с другими вещами писателя.

После Октябрьской революции семья Быковых (по инициативе внучки Пушкина Марии Александровны) передала часы в деревянном лакированном футляре, украшенном металлической розеткой тульского литья, в Полтавский государственный краеведческий музей. В 1938 году они поступили в Государственный музей А. С. Пушкина.

Серебряные часы

Серебряные часы английской фирмы Тобиас 1820-х — 1830-х годов, на 13 камнях, с крышками, украшенными гравированным узором со следами синей эмали, были приобретены Всесоюзным музеем А. С. Пушкина в 1957 году у инженера А. С. Соколова. Часы, вероятно бывшие у поэта с собою в день дуэли, заводятся ключом. На механизме — богатая ручная гравировка.

В сопроводительном письме А. С. Соколов так излагал историю этих часов: после смерти поэта они были переданы В. А. Жуковским Павлу Воиновичу Нащокину, от него перешли к М. И. Семевскому, редактору и издателю «Русской старины». Затем часы находились у племянницы и наследницы имущества Семевского Евгении Николаевны Вороновой, муж которой, Павел Николаевич (редактировавший журнал после смерти Семевского), и она сама были друзьями семьи Соколова, составляя один дружеский литературный кружок. Членами этого кружка были А. Ф. Кони, М. А. Бутлеров, Ц. А. Кюи и другие деятели культуры и искусства.

Во время собраний кружка у Вороновых показывали часы Пушкина, они вызывали особый интерес у маленького Андрея Соколова, ему всегда хотелось подержать их в руках, рассмотреть их поближе. Перед смертью П. Н. Воронов (он умер в 1923 году) передал А. С. Соколову драгоценные часы в деревянном, обтянутом сафьяном футляре с тиснеными буквами «А. П.» на крышке.

Из письма Натальи Николаевны Пушкиной Нащокину от 6 апреля 1837 года известно, что она подарила ему часы своего мужа, «которые он носил обыкновенно», и архалук, «который был на нем в день его несчастной дуэли». Сам П. В. Нащокин в письме к М. П. Погодину (1840-е годы), говоря о вещах поэта, бывших у него, подтверждает, что «часы, которые он (Пушкин. — Авт.) носил, тоже были мне отосланы и мною получены…». Правда, в том же письме Нащокин пишет, что часы Пушкина он подарил Гоголю, «у которого они еще и теперь находятся», архалук у него украли, а 75 рублей ассигнациями, переданные ему вместе с книжником (бумажником) поэта, он израсходовал. Жена Нащокина в своих воспоминаниях, написанных шестьдесят лет спустя после смерти Пушкина, также сообщает, что «после смерти Пушкина Жуковский прислал моему мужу серебряные часы покойного, которые были при нем в день роковой дуэли, его красный с зелеными клеточками архалук, посмертную маску и бумажник с ассигнацией в 25 рублей и локоном белокурых волос… Впоследствии Павел Воинович часы подарил Гоголю, а по смерти последнего, передал их по просьбе студентов в Московский университет, маску отдал Погодину, архалук же остался у нас. Куда он девался — не знаю». Некоторое несовпадение деталей истории часов с воспоминаниями Нащокиных (о том, что часы Пушкина, по свидетельству В. А. Нащокиной — серебряные, были переданы Гоголю П. В. Нащокиным) не меняет сути дела — и те и другие часы принадлежали Пушкину. Эту «неясность» можно объяснить неточностью воспоминаний самого Нащокина, который, растеряв к этому времени вещи Пушкина («Нет меня виноватее», — писал он в уже упомянутом письме Поюдину), не знал, где находятся переданные ему серебряные часы Пушкина, и некоторыми ошибками в «Рассказах о Пушкине» В. А. Нащокиной, которая к этому времени была глубокой старухой.

* * *

Из одежды поэта до настоящего времени сохранились только два его жилета. Хорошо известно, что после смерти Пушкина знакомый поэта, врач и писатель Владимир Иванович Даль через Жуковского получил простреленный на дуэли черный сюртук Пушкина; П. В. Нащокину был передан, как уже говорилось, клетчатый архалук его друга, а крепостной камердинер поэта Никита Козлов после отпевания принес Н. И. Тарасенко-Отрешкову камер-юнкерскую шляпу своего господина, лежавшую на крышке гроба; в настоящее время эти вещи считаются утраченными.

Что же известно о пропавших вещах? Черный сюртук Пушкина с небольшой, «в ноготок», дырочкою был у В. И. Даля еще в 1856 году, когда, возвращаясь из Сибири, к нему заехал в Нижний Новгород Иван Иванович Пущин. По словам Пущина, Даль хотел принести его в дар академии или Публичной библиотеке. Однако Владимир Иванович передал сюртук Пушкина писателю и историку М. П. Погодину. Романист Мельников-Печерский слышал от Погодина предположение, что когда будет воздвигнут памятник поэту в Москве, то нужно положить сюртук под памятником в приличном вместилище, «на память грядущим поколениям» Хранил его Погодин дома в не запирающейся тумбе под бюстом Пушкина. В день смерти историка (1875 год) сюртук исчез.

Существует другая версия пропажи сюртука — о ней рассказывает старый москвич, воспитанник Московского университета Леонтий Федорович Снегирев, который в 1882–1883 годах встречался с сыном Погодина — Дмитрием Михайловичем. Однажды они поехали в знаменитые Челышевские бани, а затем зашли в трактир Тестова. У Д. М. Погодина, по словам Снегирева, был с собой, кроме белья, таинственный сверток — сюртук Пушкина, который Погодин хотел кому-то показать. Сверток потерялся, и все поиски оказались напрасными.

Архалук Пушкина в красную и зеленую клетку, в котором он изображен на портрете работы К. П. Мазера (в архалуке позировал для художника в 1839 году Нащокин), как уже отмечалось, потерялся в доме Нащокина.

Камер-юнкерскую шляпу Пушкина Н. И. Отрешков подарил помещице села Прошкова Боровичского уезда Вере Петровне Пономаревой-Головиной; она находилась у нее до конца XIX века, затем попала к местному пастуху, и следы ее затерялись. Во Всесоюзном музее А. С. Пушкина имеется лишь фотография этой шляпы, сделанная в селе Прошкове П. Лукиным.

Черный суконный жилет Пушкина

Черный суконный жилет Пушкина, который был на нем в день дуэли, взял себе на память Петр Андреевич Вяземский; он хранил его в Остафьеве в настольной застекленной витрине вместе со своей перчаткой, парной той, которую бросил в гроб поэта, и со свечой с отпевания в Конюшенной церкви. Вещи вместе с удостоверяющими записками Петра Андреевича прикреплены ко дну витрины шнурами, опечатанными гербовой печатью князей Вяземских.

На листке, приложенном к жилету, Вяземский написал: «Для хранения в Остафьеве. Жилет Александра Сергеевича Пушкина, в котором он дрался 27 января 1837 года. Свеча с отпевания его. Перчатка моя — другая перчатка была также брошена в гроб его Жуковским. Александр Тургенев был отправлен с гробом». А. И. Тургенев, вспоминая о поступке Вяземского и Жуковского, с грустной иронией пишет своему брату Н. И. Тургеневу: «Даже донесли, что Жуковский и Вяземский положили свои перчатки в гроб, когда его заколачивали, и в этом видели что-то и кому-то враждебное».

И. А. Белоусов, видевший витрину с жилетом Пушкина в Остафьеве, оставил ее описание: «Тут же, на столе, ящик со стеклянной крышкой, на которой прикреплен карандашный рисунок места дуэли Пушкина с Дантесом[24], а в самом ящике жилет А. С. Пушкина, снятый с него после дуэли; в этом жилете он был смертельно ранен. Жилет из черного сукна, двубортный, с воротником, один бок разорван и грубо зашит побелевшими нитками; пуговицы роговые, гладкие, черные, воротник и подкладка под жилетом довольно потертые; спина жилета вместо пряжки туго стянута шелковой тесьмой».

Петр Андреевич Вяземский, сердце которого, по словам Александра Ивановича Тургенева, «исстрадалось от болезни и кончины Пушкина», сохранил для потомков эту реликвию. Перчатка, парная брошенной Жуковским в гроб Пушкина, не сохранилась.

Из Остафьева жилет Пушкина вместе с другими его вещами поступил в Библиотеку имени В. И. Ленина в Москве, откуда в 1936 году был передан Пушкинскому дому. Суконный жилет поэта экспонируется в его последней квартире.

Бархатный жилет Пушкина

Бархатный жилет Пушкина, двубортный, с яркой набойкой, передал в Пушкинский дом в 1926 году писатель Сергей Александрович Семенов (первый директор Пушкинского заповедника в селе Михайловском). В сопроводительном письме он сообщил: «Получил жилет от знакомого крестьянина, живущего около Тригорского на хуторе (фамилию забыл), а тот, в свою очередь, от сына камердинера Пушкина, живущего около Михайловского. Вещь хранилась в семье как реликвия». Впоследствии было установлено имя крестьянина — Евгений Иванов. Интересно отметить, что в счете из английского магазина за 1834–1835 годы среди различных предметов, приобретенных Пушкиным, перечисляются меры бархата — 1,5 аршина, 2 аршина, достаточные для раскроя жилета.

* * *

Известно, что Пушкин верил — так, во всяком случае, утверждали некоторые современники — в таинственную силу колец. Поэт любил носить их, называя «талисманами». На одном из самых известных портретов Пушкина — работы В. А. Тропинина (1827 год) — на правой руке поэта хорошо видны два перстня: толстый золотой с изумрудом и другой — витой формы — знаменитый пушкинский талисман с восьмиугольным красным камнем и надписью на древнем восточном языке, подаренный поэту в Одессе Е. К. Воронцовой в 1824 году.

У Пушкина было несколько колец кроме упомянутых. Золотое кольцо с бирюзой, заказанное для поэта П. В. Нащокиным и доставшееся К. К. Данзасу, кольцо, подаренное поэту А. П. Керн, золотое кольцо с резным сердоликом и другие. Сохранились только два из них — перстень с изумрудом и кольцо с резным сердоликом.

Золотой перстень с изумрудом квадратной формы

Золотой перстень с изумрудом квадратной формы долгое время находился у наследников врача и писателя Владимира Ивановича Даля, особенно сблизившегося с Пушкиным в последние годы жизни поэта и присутствовавшего, как известно, при последних минутах жизни Пушкина.

В. И. Даль в своих воспоминаниях пишет: «Мне достался от вдовы Пушкина дорогой подарок: перстень его с изумрудом, который он всегда носил последнее время и называл — не знаю почему — «талисманом»…» В письме В. Ф. Одоевскому от 5 апреля 1837 года Даль подчеркивает значение для него этого подарка: «Перстень Пушкина… для меня теперь настоящий талисман… Как гляну на него, так и пробежит по мне искорка с ног до головы и хочется приняться за что-нибудь порядочное».

Этот массивный перстень поэта с пятью каплевидными вмятинами на золоте справа и слева от камня экспонировался на московской большой и интересной пушкинской выставке 1880 года, куда был доставлен дочерью В. И. Даля — О. В. Демидовой. Затем он находился у президента Академии наук великого князя Константина Константиновича и был завещан им академии. В 1915 году, после его смерти, перстень поступил в Пушкинский дом.

Золотое кольцо с сердоликом

Золотое кольцо с сердоликом. В 1915 году С. М. Волконский, внук Марии Николаевны Волконской (Раевской), передал в Пушкинский дом тонкое кольцо, на камне которого вырезаны три амура в ладье Кольцо сопровождалось письмом на имя Б. Л. Модзалевского: «Прошу Вас принять и передать в дар Пушкинскому дому при Императорской Академии наук прилагаемое кольцо, принадлежавшее Александру Сергеевичу Пушкину. Оно было положено поэтом в лотерею, разыгранную в доме Н. Н. Раевского, и выиграно бабушкой моей — Марией Николаевной, впоследствии княгиней Волконской, женой декабриста, и подарено мне моим отцом кн. Мих. Серг. Волконским, когда я кончил гимназию… в 1880 г…» М. Н. Волконская хранила кольцо Пушкина как великую драгоценность, носила его во все время своего пребывания в Сибири и перед смертью передала сыну.

* * *

В собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина находится ряд вещей, считающихся пушкинскими или по традиции, или на основании легенды, не всегда подтвержденной документально. О принадлежности этих вещей Пушкину нельзя пока сказать с полной определенностью, так как истоки традиций или основания легенд определить подчас очень трудно. Возможно, что документы, подтверждающие подлинность этих вещей, или утрачены, или пока не обнаружены, дальнейшие розыски таких материалов — одна из задач исследователя в этой области.

Ларец, обитый полосами кованого железа

К этой группе вещей относится, прежде всего, неоднократно воспроизводившийся в различных изданиях дубовый, времен царя Алексея Михайловича, ларец, обитый полосами кованого железа, с узорными железными скобами на углах и массивными железными ручками по бокам. Передал его в 1911 году в Пушкинский дом ученый-пушкинист Модест Гофман. При передаче он сделал следующее заявление: «…довожу до сведения Императорской Академии наук, что я совершил поездку в г. Ригу с целью собирания материалов по Пушкину. При сем препровождаю ларец времен Алексея Михайловича, в котором А. С. Пушкин хранил свои бумаги. Настоящий ларец составляет собственность Софии Владимировны Прутченко (жены попечителя Рижского учебного округа), которая поручила мне пожертвовать его (согласно моему ходатайству) в Академию наук».

Можно предположить, что С. В. Прутченко — потомок петербургского вице-губернатора, управляющего Петербургской губернией Бориса Ефимовича Прутченко, хотя свидетельств современников поэта или его потомков, подтверждающих правильность такого предположения, пока не найдено. Сын Б. Е. Прутченко, Михаил Борисович, бывший псковским губернатором в 1870-х годах, вел переписку с тогдашним владельцем Михайловского сыном поэта Григорием Александровичем Пушкиным и его старшим братом Александром Александровичем. Губернатора беспокоило состояние памятника на могиле поэта, он даже сделал предварительные расчеты для его реставрации.

В настоящее время старинный ларец входит в интерьер кабинета Пушкина в его квартире, ставшей музеем.

Настольная подставка для книг

Настольная подставка для книг хранилась у Вяземских в Остафьеве с другими реликвиями. Она красива и оригинальна: основную ее часть составляет бронзовая фигура дельфина, на изогнутом, поднятом вверх хвосте которого укреплена доска, облицованная полированным ореховым деревом и покрытая кожей. Голова дельфина лежит на бронзовом круге с зубчатыми краями, внизу постамент серого мрамора. Эта вещь была передана из Остафьева в Государственную библиотеку имени В. И. Ленина в Москве, а в 1938 году поступила в Государственный музей А. С. Пушкина. Пушкинской подставка считается условно.

Вышитый бисером кошелек

Вышитый бисером кошелек находился в коллекции редактора журнала «Русское обозрение» и газеты «Русское слово», доцента Московского университета, профессора Анатолия Александровича Александрова.

А. А. Александров был другом уже упоминаемого литератора И. Л. Леонтьева (Щеглова) и страстным пушкинистом. В 1899 году, являясь уже редактором газеты «Сельский вестник», он обратился к крестьянам с призывом написать обо всем, что они знают о Пушкине. Редакция получила около тысячи очень интересных крестьянских писем, небольшая часть которых была опубликована. В настоящее время коллекция этих писем хранится в архиве Академии наук СССР.

В семье Александровых существовало предание о том, что небольшой бисерный кошелек с металлическим замочком был вышит Натальей Николаевной и подарен ею А. С. Пушкину. Возможно, что А. А. Александров — брат Веры Александровны Александровой, жены Анатолия Львовича Пушкина (племянника поэта), — получил кошелек от родственников поэта. Возможно также, что бисерный кошелек попал к Александрову другими путями.

В 1930 году вдова Александрова передала бисерный кошелек Загорскому историко-художественному музею.

В 1938 году Государственный музей А. С. Пушкина получил его вместе с пояснительной запиской от Загорского музея; в ней утверждалось, что этот кошелек принадлежал Пушкину. Одновременно был передан и другой кошелек, меньшего размера, также вышитый бисером, принадлежавший, по преданию, жене поэта. Оба кошелька находятся теперь в экспозиции спальни Пушкиных в музее-квартире поэта.

Мебель красного дерева

Мебель красного дерева русской работы конца XVIII — начала XIX века была приобретена Всесоюзным музеем А. С. Пушкина в 1958 году у профессора Н. А. Кожина. Шесть кресел с мягкими сиденьями и прорезными спинками, две банкетки, диван с высокой прямой спинкой и круглый стол на одной тумбе с доской, фанерованной красным и черным деревом. По сообщению владельца, эта мебель была привезена из болдинского имения Пушкиных. История ее такова. В бытность свою в нижегородском поместье А. С. Пушкин подарил эту мебель жительнице села Болдина Февронье Ивановне Виляновой. Вилянова, переехав в Арзамас, увезла туда и подарок. Позже мебель находилась у племянника Февроньи Ивановны, который продал ее арзамасскому купцу Бебешеву. От купца она перешла к художнику А. Д. Иконникову, а после его смерти — к последнему владельцу.

Легенда, рассказанная Н. А. Кожиным, подтверждается до некоторой степени воспоминаниями самой Февроньи Ивановны и ее племянниц, живших в Арзамасе в 1890-х годах. Ф. И. Вилянова, находившаяся уже в очень преклонном возрасте, и ее родственницы говорили посещавшим их пушкинистам о дружбе семьи Виляновых с Пушкиным, о том, что Пушкин заходил к Виляновым в Болдине «пить мед» и даже хотел освободить от крепостной зависимости «дедушку Ивана Степановича» (отца Ф. И. Виляновой). «А как дедушка помер — бабушка переехала в Арзамас, купила себе дом… и в этом доме мы живем уже пятьдесят лет», — рассказывала одна из племянниц Ф. И. Виляновой. В настоящее время мебель передана Государственному музею-заповеднику А. С. Пушкина в селе Болдине Горьковской области.

Кроме мебели из Болдина в собрании музея имеются раскладной стол, маленький круглый столик и кресло XVII века, по преданию принадлежавшее А. С. Пушкину,

Раскладной стол красного дерева

Раскладной стол красного дерева пожертвовала Пушкинскому дому Е. А. Толмачева-Карпинская. Он, по свидетельству дарительницы, был приобретен ее предками на аукционе как стол, принадлежавший Пушкину. Других доказательств подлинности стола нет.

Маленький круглый столик красного дерева

Маленький круглый столик красного дерева с ободком вдоль края крышки, на одной ножке. Стол определяется как пушкинский на том основании, что в делах опеки над имуществом и детьми Пушкина имеется оплаченный счет мастера-мебельщика А. Гамбса 1832 года, в котором упоминается такой столик. От кого он поступил в Пушкинский дом — неизвестно.

Раскладной стол и маленький круглый столик находятся сейчас в музее-квартире А. С, Пушкина в Ленинграде.

Мягкое кресло XVIII века

Мягкое кресло XVIII века, покрытое плотным слоем белой краски и позолотой, с сиденьем, спинкой и подлокотниками, обитыми красным репсом, считается креслом Пушкина условно. Известно только, что оно из Михайловского. «Петербургская газета» в 1912 году (заметка «Пополнение Пушкинского музея») писала: «В последнее время Пушкинский музей (речь идет о музее Александровского лицея. — Авт..) обогатился многими новыми предметами… стулья и кресло из домика Пушкина в селе Михайловском». Сейчас это кресло хранится в фондах Всесоюзного музея А. С. Пушкина.

Из вещей, принадлежность которых Пушкину требует еще дополнительных подтверждений, можно назвать также старинную подзорную трубу, переданную ее последним владельцем — москвичом Н. Д. Протасовым на Всесоюзную пушкинскую выставку в 1937 году. Протасов утверждал, что, по семейному преданию, эта вещь принадлежала поэту. Среди рисунков Пушкина в черновой тетради 1824–1827 годов (так называемой третьей масонской) имеется рисунок подобной подзорной трубы. Можно предположить, что Н. Д. Протасов — потомок Васильчиковой-Протасовой, родственницы Н. Н. Пушкиной и старшего сына поэта — Александра Александровича. Подзорная труба сейчас украшает одну из книжных полок в кабинете Пушкина в его квартире на Мойке.

По словам близкого друга поэта П. А. Плетнева, Пушкин «лежал и умер в кабинете на своем красном диване подле средних полок с книгами». Сейчас в квартире-музее, в кабинете поэта, стоит большой диван, обитый красным сафьяном. Этот диван получен в 1936 году из Государственного Эрмитажа. По устному преданию, «красный диван» первой четверти XIX века был привезен из Михайловского ученым секретарем Эрмитажа Марком Дмитриевичем Философовым — родственником Григория Александровича Пушкина (племянником его жены).

* * *

Особую группу пушкинских реликвий составляют предметы, связанные со смертью и похоронами поэта, часть последней из трех Михайловских сосен, воспетых Пушкиным, и вещи, которые нельзя назвать «личными» в прямом смысле этого слова.

В последней квартире поэта можно увидеть локон темно-русых с рыжеватым оттенком волос в серебряном медальоне. Записка Ивана Сергеевича Тургенева, приложенная к реликвии, свидетельствует: «Клочок волос Пушкина был срезан при мне с головы покойника его камердинером 30-го января 1837 года, на другой день после кончины. Я заплатил камердинеру золотой. Иван Тургенев. Париж. Август 1880». Серебряный медальон с надписью «А. С. Пушкин. 29 января 1837 г.» работы мастера серебряных дел П. И. Сазикова сделан к выставке 1880 года в Петербурге, на которой локон волос Пушкина был представлен вместе с запиской И. С. Тургенева. Иван Тургенев в начале 1837 года был «третьекурсным студентом С.-Петербургского университета (по филологическому факультету)», учился у профессора русской словесности Петра Александровича Плетнева. «Пушкин был в ту эпоху для меня, — отмечал Тургенев в «Литературных и житейских воспоминаниях», — как и для многих моих сверстников, чем-то вроде полубога. Мы действительно поклонялись ему».

Через много лет после гибели поэта Иван Сергеевич напишет М. М. Стасюлевичу (в марте 1874 года): «Вас Пушкин не может интересовать более меня. Это мой идеал, мой учитель, мой недосягаемый образец».

После смерти И. С. Тургенева медальон с локоном волос поэта подарила Александровскому лицею друг Тургенева, наследница его имущества, известная французская певица Полина Виардо. Медальон был привезен из Парижа доверенным лицом — присяжным поверенным В. Н. Герардом и в марте 1894 года вручен директору музея Ф. Ф. Врангелю. На юбилейной пушкинской выставке 1899 года в Петербурге реликвия выставлялась как собственность Александровского лицея.

В 1917 году локон волос Пушкина в медальоне вместе с другими вещами этого музея был передан в Пушкинский дом.

Две тонкие восковые свечи

Две тонкие восковые свечи, взятые с отпевания тела Пушкина в Конюшенной церкви. Одна поступила в Пушкинский дом из Остафьева вместе с жилетом поэта и хранится в витрине рядом с перчаткой Вяземского и его запиской: «Свеча моя с погребения Пушкина 1-го февраля 1837 г.». Вторая обернута полоской бумаги, на которой рукой А. А. Краевского написано: «С последней литии[25] над телом Пушкина 31 января 1837 года, в 12 часов вечера, перед выносом».

Журналист Краевский, напечатавший в издаваемых им «Литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду»» (№ 5 за 1837 год) известный некролог В. Ф. Одоевского, начинавшийся словами: «Солнце нашей Поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет…»— по свидетельству писателя и журналиста И. И. Панаева, был в числе тех, кто находился около гроба Пушкина в его последней квартире накануне выноса тела поэта в Конюшенную церковь. Принадлежавшая Краевскому свеча поступила в Государственный музей А. С. Пушкина в 1938 году из Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, где хранилась в архиве Краевского.

Кусок отделившейся зелено-желто-синей парчи

В 1902 году вскрывалась могила А. С. Пушкина в Святогорском монастыре: Псковское губернское земство производило работы по укреплению холма и опорных сводов могилы в связи с оползнями и усадкой мраморного памятника. При этом присутствовали барон П. В. Розен и В. К. Фролов. В. К. Фролов передал в пушкинский музей Александровского лицея кусок отделившейся зелено-желто-синей парчи размером 32Х10 сантиметров от обивки гроба поэта. Фролов в газете «Новое время» (сентябрь 1902 года) поместил статью с описанием того, что он видел: «Гроб поэта… замечательно сохранился. Местами на нем уцелели даже отдельные куски довольно широкого парчового позумента… На крышке гроба уцелели также и некоторые металлические фигурные части, служившие либо его украшением, либо скреплением самой крышки: оне, надо полагать, сделаны из позолоченной меди… Я… позволил себе взять на память об этом необычайном событии кусочек совершенно отделившегося от гробовой крышки парчового позумента…» Этот кусок парчи хранится теперь в собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина.

Всем памятно замечательное пушкинское стихотворение 1835 года:

…Вновь я посетил Тот уголок земли, где я провел Изгнанником два года незаметных…

Поэт создал замечательный образ «племени младого», «молодой сосновой семьи», поднявшейся около старых могучих деревьев. Последняя из пушкинских трех сосен была сломлена бурей 5 июня 1895 года. Живший тогда в Михайловском младший сын поэта, Григорий Александрович, сохранил ствол этой сосны. Большую часть — около одного метра — он передал Александровскому лицею в Петербурге. В настоящее время она находится в Пушкинском заповеднике в селе Михайловском. Несколько кусков Григорий Александрович оформил в виде небольших прямоугольных пластин-прессов с прикрепленными к ним серебряными дощечками. На дощечках, исполненных в мастерской петербургского мастера серебряных и золотых изделий М. П. Овчинникова, синей эмалью был выгравирован текст, объясняющий происхождение этого дерева, и пушкинские строки:

На границе Владений дедовских, на месте том, Где в гору подымается дорога, Изрытая дождями, три сосны Стоят — одна поодаль, две другие Друг к дружке близко…

А. И. Тургенев, сопровождавший тело Пушкина в Святогорский монастырь, после посещения Михайловского писал в начале февраля 1837 года своей двоюродной сестре А. И. Нефедьевой: «…осмотрел домик, сад, гульбище и две любимые сосны Поэта, кои для русских будут то же, что дерево Тасса над Ватиканом для Италии и для всей Европы».

Куски последней из трех воспетых Пушкиным сосен

Григорий Александрович подарил куски последней из трех воспетых Пушкиным сосен различным лицам, в том числе своей родственнице и соседке М. А. Философовой, известному поэту К. К. Случевскому, географу, внуку А. П. Керн, впоследствии академику Ю. М. Шокальскому, а также А. А. Пушкину. Журналист А. Виноградов, посетивший старшего сына поэта в 1899 году, записал свою беседу с ним: «А вот это недавно прислал мне из Михайловского мой брат, — заметил Александр Александрович, подавая мне деревянную дощечку в виде пресс-папье, — это кусок последней сосны из трех, о которых писал мой отец. Она была сломлена бурей 5 июня 1895 года».

В собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина три таких пресса. Они были переданы в 1920-х годах в Пушкинский дом различными лицами: племянником жены Г. А. Пушкина — М. Д. Философовым, 3. С. Островским (получившим от студента Хайкина пресс, принадлежавший Случевскому) и Ю. М. Шокальским. К прессу К. К. Случевского, являвшегося председателем комиссии по проведению пушкинских празднеств в Святых Горах в 1899 году, прикреплена визитная карточка младшего сына Пушкина с датой: «28 мая 1899 г.», внизу под именем четкая надпись: «Просит многоуважаемого Константина Константиновича принять на память кусок последней сосны, воспетой его отцом». Посередине карточки пометка Случевского: «Получено мною 30-го мая по возвращении из Святых Гор. К. Случевский».

Поэт К. К. Случевский принимал самое деятельное участие в проведении юбилейных торжеств в Святых Горах в мае 1899 года. Возвратившись после празднеств в Петербург, он написал Г. А. Пушкину: «Позвольте мне выразить вам глубочайшую благодарность за бесценный знак внимания вашего ко мне, мною вовсе не заслуженного, присылкою доски от последней из трех исторических сосен… я, должен сознаться, умилен добротою вашею, которая оставила во мне след самого яркого воспоминания о Св. Горах и встрече в них с вами… в день исторического юбилея. Кажется, что Св. Горы не отстают от других центров чествования и имели особое счастье видеть вас и брата вашего, в коих предстали перед нами заветные черты лица вашего родителя, знакомые на Великой Руси всем и каждому…» Принадлежавший ему пресс Случевский завещал поэту Аполлонию Коринфскому. Реликвия, однако, хранилась в семье до 1919 года, когда дочь Случевского, Александра Константиновна, передала ее в Чернигове студенту Хайкину. После него пресс побывал еще у нескольких людей, пока не попал к 3. С. Островскому. Юлию Михайловичу Шокальскому пресс был подарен Г. А. Пушкиным 5 января 1903 года в Вильне. Пресс, принадлежавший М. А. Философовой, находится сейчас в Государственном Пушкинском заповеднике в селе Михайловском, два других хранятся в запаснике Всесоюзного музея А. С. Пушкина; пресс А. А. Пушкина находится в семье его младшего сына, Николая Александровича, умершего в Брюсселе в 1964 году.

Пять сосновых щепок

Пять сосновых щепок в черном деревянном ящике размером 24x18 сантиметров. Особое чувство вызывает эта реликвия.

Ящик был запечатан печатью Вяземского. К крышке прикреплена записка на пожелтевшей за долгие годы бумаге с надписью, сделанной рукою Вяземского: «Праздник Преполовения[26] за Невою. Прогулка с Пушкиным. 1828-ой год». В письме жене от 18 апреля 1828 года он так описывал этот праздник: «Сегодня праздник Преполовения, праздник в крепости. В хороший день Нева усеяна яликами, ботиками и катерами, которые перевозят народ. Сегодня и праздник ранее, и день холодный… Мы садились с Пушкиным в лодочку… пошли бродить по крепости и бродили часа два… много странного и мрачного и грозно-поэтического в этой прогулке по крепостным валам и по головам сидящих внизу в казематах». Приблизительно в это же время на листе с черновыми набросками «Полтавы» (рабочая тетрадь 1828–1833 годов) Пушкин не раз рисует виселицу с пятью повешенными декабристами и вал Петропавловской крепости.

Неизвестно, в каком месте крепости нашли Пушкин и Вяземский эти пять рубленых щепок, — может быть там, где строился эшафот? Но важно то, что они пошли туда, где еще только два года назад — 13 июля 1826 года — погибли их друзья и единомышленники. С мыслью об их гражданском подвиге и героической смерти они унесли с собой пять сосновых щепок и тайно хранили их.

Ящик с этими пятью сосновыми щепками находился у П. А. Вяземского в Остафьеве. Когда он был привезен туда — неизвестно. Сейчас эта реликвия хранится во Всесоюзном музее А. С. Пушкина.

* * *

В заключение расскажем кратко о судьбе гербовой печатки Пушкина, о его дуэльных пистолетах и о перстне-талисмане с загадочной восточной надписью.

Гербовая печатка

Гербовая печатка с изображением герба Пушкиных[27] была унаследована старшим сыном поэта — А. А. Пушкиным. Посетивший его в 1912 году репортер газеты «Раннее утро» писал: «Ручка из слоновой кости от времени пожелтела. На печати вырезан герб Пушкиных — графская корона, княжеская корона на подушке, одноглавый орел, меч. Собственно говоря, нам не присвоена графская корона, — отметил Александр Александрович… — Ее вырезал один из прадедов». После смерти А. А. Пушкина эту печатку унаследовала его младшая дочь — Елена Александровна (в замужестве Розенмайер). В 1923 году вместе с мужем она жила в Константинополе и в трудную минуту предложила известному собирателю пушкинских реликвий А. Ф. Онегину, жившему в Париже, приобрести у нее печатку деда (в числе других ценнейших фамильных реликвий). Однако печатка тогда не была продана: Е. А. Розенмайер не смогла побывать в Париже. Переписка между нею и А. Ф. Онегиным прекратилась. Печатку Пушкина хотел купить у Е. А. Розенмайер С. П. Дягилев; об этом он писал князю Аргутинскому-Долгорукову из Лондона 1 июня 1928 года. Впоследствии гербовая печатка А. С. Пушкина была приобретена у внучки поэта С. М. Лифарем, в коллекции которого она и находилась до его смерти. В 1989 году вдова С. М. Лифаря Лилиан Алефельд передала гербовую печатку А. С. Пушкина Пушкинскому дому (ИРЛИ) Академии наук СССР. Теперь письма Пушкина к невесте и его гербовая печатка находятся в нашей стране.

Дуэльные пистолеты

Дуэльные пистолеты Пушкина были приобретены поэтом незадолго до его последнего поединка. Известно, что барон Жорж Дантес-Геккерн на вопрос комиссии военного суда: «Какие именно были условия дуэли и на чьих пистолетах стрелялись вы?» — ответил: «Пистолеты, из коих ястрелял, были вручены мне моим секундантом на месте дуэли. Пушкин же имел свои». Таким образом, на дуэли у секунданта Пушкина, его лицейского товарища инженер-полковника Константина Карловича Данзаса, и секунданта Дантеса, атташе французского посольства, родственника и друга Дантеса, виконта Огюста Д'Аршиака, имелись свои пистолеты (по два в ящике). По словам Данзаса, они были схожи по боевым качествам.

После смерти Пушкина производилось специальное расследование всех обстоятельств дуэли поэта с Жоржем Дантесом. В так называемом военно-судном деле мы читаем: «Между секундантами положено было стреляться соперникам на пистолетах в расстоянии 20-ти шагов так, чтобы каждый имел право подойти к барьеру на 5-ть шагов и стрелять по сопернику, не ожидая очереди. После сего секунданты, зарядив по паре пистолетов, отдали по одному из них противникам, которые по сделанному знаку тотчас начали сходиться: первый выстрелил Геккерн и ранил Пушкина так, что сей упал, но несмотря на сие, Пушкин, переменив пистолет, который засорился снегом, другим, в свою очередь тоже произвел выстрел и ранил Геккерна, но не опасно. На сем поединок кончился, и как соперники, так и посредники их возвратились по домам…»

К. К. Данзас, сопровождавший Пушкина, получившего смертельную рану, привез с собою на квартиру поэта в дом княгини Волконской и его пистолеты, бывшие на дуэли. Пистолеты же Д'Аршиака, которые тот одолжил для дуэли у сына французского посланника Эрнеста Баранта, вернулись к своему владельцу. Пистолеты де Баранта, работы оружейного мастера Карла Ульбриха в Дрездене, долгое время находились в семье посланника, а затем в семье сестры барона Эрнеста — Шательперрон. Эти хорошо сохранившиеся капсюльные (пистонные) пистолеты экспонировались на устроенной С. М. Лифарем юбилейной пушкинской выставке 1937 года в зале Плейель в Париже. В каталоге выставки С. М. Лифарь дал подробное описание пистолетов и их репродукцию; в специальной грушевидной коробочке, по его словам, сохранился «тот самый порох», в угловом углублении — большие свинцовые пули. Потомок Шательперронов уже в наше время продал пистолеты в частный музей, посвященный истории почты, — он находится во Франции на берегу реки Луары, около города Амбуаза. Эти исторические пистолеты в 1969 году видел праправнук Пушкина, живший в Париже, Георгий Михайлович Воронцов-Вельяминов. Пистолеты привлекают к себе внимание посетителей музея; на внутренней стороне крышки ящика хорошо видна марка мастера. Владелец музея Пьер Поль сопроводил их такой аннотацией: «Пистолеты дуэли поэта Пушкина (автора «Станционного смотрителя») с Дантесом»[28].

Пистолеты, принадлежавшие Пушкину, были заказаны им в 1836 году, вероятно, через оружейный магазин Куракина. Эти пистолеты новейшего образца делались на известной фабрике оружия Лепажа в Париже. Фабрика в свое время изготовляла оружие для Наполеона. (Интересно заметить, что пушкинские герои Онегин и Ленский стрелялись на пистолетах Лепажа, но кремневых, тогда как у Пушкина были капсюльные, широко производившиеся за границей уже во второй половине 1820-х — 1830-х годов.)

Пистолеты Пушкина еще в 1937 году находились в Познани у майора Альбина Земецкого. Они вместе со всеми принадлежностями лежали в специальном деревянном ящике, украшенном металлическими накладками, на середине крышки выбиты инициалы «A. S. Р.» (Александр Сергеевич Пушкин). На обратной стороне крышки на кожаной квадратной наклейке — тисненая надпись: «Тире сгёе pour monsieur Pouchkine. 1836 а. Lepage Paris» (Образец, сделанный для господина Пушкина. 1836 год. Лепаж в Париже).

Сообщение о пушкинских пистолетах с воспроизведением их фотографии появилось в юбилейные дни 1937 года в одном из иллюстрированных польских журналов. Автор статьи сообщает, что «в ящике еще и сейчас найдется литая оловянная пуля, а также капсюля, которые были использованы в поединке. В одном из угловых ящичков находится еще билет благотворительной лотереи января 1837 года, приготовленный для забивания пороха» (пыж).

Пистолеты эти были приобретены майором А. Земецким незадолго до первой мировой войны у одного русского офицера в Варшаве. То, что пистолеты очутились в Варшаве, естественно. Там служили и жили многие современники Пушкина.

В настоящее время местонахождение пистолетов Пушкина неизвестно.

Перстень-талисман с восточной надписью на камне

Перстень-талисман с восточной надписью на камне поэт носил до самой смерти и связывал с ним силу своего поэтического таланта. Пушкин запечатывал этим перстнем некоторые свои письма. В черновых записях поэта сохранился рисунок, изображающий часть руки с перстнем-талисманом на указательном пальце (оборот листа с автографом наброска «О бедность! затвердил я наконец…»). Стихотворение «Талисман» навеяно ощущениями, возникавшими в связи с таинственной для Пушкина надписью на камне, украшающем перстень, и образом прекрасной женщины, подарившей его поэту.

Там, где море вечно плещет На пустынные скалы, Где луна теплее блещет В сладкий час вечерней мглы, Где, в гаремах наслаждаясь, Дни проводит мусульман, Там волшебница, ласкаясь, Мне вручила талисман. И, ласкаясь, говорила: «Сохрани мой талисман: В нем таинственная сила! Он тебе любовью дан. От недуга, от могилы, В бурю, в грозный ураган, Головы твоей, мой милый, Не спасет мой талисман. И богатствами Востока Он тебя не одарит, И поклонников пророка Он тебе не покорит; И тебя на лоно друга, От печальных чуждых стран, В край родной на север с юга Не умчит мой талисман… Но когда коварны очи Очаруют вдруг тебя, Иль уста во мраке ночи Поцелуют не любя — Милый друг! От преступленья, От сердечных новых ран, От измены, от забвенья Сохранит мой талисман!

Когда Пушкин умер, В. А. Жуковский снял любимый перстень поэта с его руки и оставил у себя.

Описание перстня сделал в 1899 году один из посетителей юбилейной пушкинской выставки в Академии наук в Петербурге: «Этот перстень — крупное золотое кольцо витой формы с большим камнем красноватого цвета и вырезанной на нем восточной надписью. Такие камни со стихом Корана или мусульманской молитвой и теперь часто встречаются на Востоке».

Надпись на перстне вырезана зеркально. Вот вариант перевода, сделанного ученым-востоковедом А. Я. Горкави: «Симха, сын честного господина Иосифа старца, да будет благословенна его память»[29].

Сложилось много легенд вокруг перстня-талисмана. И даже сейчас в печати иногда искажается подлинная история этой реликвии.

Перстень Пушкина унаследовал сын В. А. Жуковского, Павел Васильевич, и в 1875 году в Париже передал его Ивану Сергеевичу Тургеневу.

В этой связи интересен рассказ журналиста и писателя, русского вице-консула в Далмации Василия Богдановича Пассека, записавшего свою беседу с И. С. Тургеневым: «Во время бытности моей в Париже в 1876 году почти каждый день имел счастье видеться с Иваном Сергеевичем Тургеневым, и однажды, совершенно случайно, разговор между нами перешел на тему о реликвиях, вещественных воспоминаниях, свято сохраняемых в национальных музеях на память о лучших представителях народной славы и народного гения. Вот по этому поводу подлинные слова И. С. Тургенева: «У меня тоже есть подобная драгоценность — это перстень Пушкина, подаренный ему кн. Воронцовой и вызвавший с его стороны ответ в виде великолепных строф известного всем «Талисмана». Я очень горжусь обладанием пушкинского перстня и придаю ему, так же как и Пушкин, большое значение. После моей смерти я бы желал, чтобы перстень был передан графу Льву Николаевичу Толстому, как высшему представителю русской современной литературы, с тем, чтобы, когда настанет и «его час», гр. Толстой передал бы мой перстень, по своему выбору, достойнейшему последователю пушкинских традиций между новейшими писателями»».

Во Всесоюзном музее А. С. Пушкина хранится подлинная запись И. С.Тургенева, кратко излагающая историю перстня: «Перстень этот был подарен Пушкину в Одессе княгиней Воронцовой. Он носил почти постоянно этот перстень (по поводу которого написал свое стихотворение «Талисман») и подарил его на смертном одре поэту Жуковскому. От Жуковского перстень перешел к его сыну, Павлу Васильевичу, который подарил его мне. Иван Тургенев. Париж. Август. 1880».

Запись была сделана Тургеневым для пушкинской выставки 1880 года в Петербурге на одном листе с другой, удостоверяющей принадлежность локона волос А. С. Пушкину. Это известно из письма Тургенева устроителю выставки В. П. Гаевскому от 13 августа 1880 года. Перстень побывал вначале на пушкинской выставке, устроенной Обществом любителей российской словесности в Москве, а затем в Петербурге. Впоследствии лист с обеими записями Тургенева был разрезан пополам.

В. А. Жуковский, как и Пушкин, пользовался перстнем как печаткой. Отправляя 20 июля 1837 года письмо С. М. Соковнину из Белева, он писал: «…печать моя есть так называемый Талисман; надпись арабская, что значит не знаю. Это Пушкина перстень, им воспетый и снятый мной с мертвой руки его. Прости».

И. С. Тургенев также запечатывал свои письма пушкинским перстнем-талисманом. Иван Сергеевич хотел знать перевод загадочной надписи и в 1880 году возил перстень в Англию к знакомому оксфордскому ориенталисту, получил заключение, но оно затерялось. В 1899 году и несколько раньше надпись изучали многие востоковеды; они пришли к выводу, что это именное кольцо, а «почерк и титул старца указывают на крымско-караимское происхождение перстня».

После смерти И. С. Тургенева Полина Виардо в 1887 году через присяжного поверенного В. Н. Герарда передала перстень Пушкина музею Александровского лицея. Сохранившийся до настоящего времени футляр перстня-талисмана был, очевидно, заказан специально для выставки 1899 года; на темно-красном сафьяне крышки футляра вытиснены золотом буквы «П. Б. А. Л.» (Пушкинская библиотека Александровского лицея); внутри футляр обтянут синим бархатом, для перстня сделано специальное возвышение. Из Пушкинского музея Александровского лицея перстень был украден. Газета «Русское слово» писала 23 марта 1917 года о краже из кабинета директора Пушкинского музея «ценных вещей, сохранившихся со времени Пушкина». Репортер особенно отмечал, что среди похищенных вещей находился золотой перстень с загадочной восточной надписью.

В собрании Всесоюзного музея А. С. Пушкина кроме футляра сохранились слепки и отпечатки камня, вправленного в перстень, на воске и сургуче, а также фотографии витрины с личными вещами Пушкина, представленной на юбилейной пушкинской выставке 1899 года в Петербурге, где виден перстень-талисман в раскрытом футляре.

Чудесны пушкинские стихи, связанные с его перстнем-талисманом и именем Е. К. Воронцовой. Кроме известного «Талисмана» (1827 год) к этой группе стихотворений и набросков относится «Сожженное письмо» (1825 год) и стихотворение «Храни меня, мой талисман…» (1825 год):

Храни меня, мой талисман, Храни меня во дни гоненья, Во дни раскаянья, волненья: Ты в день печали был мне дан. Пускай же в век сердечных ран Не растравит воспоминанье. Прощай, надежда; спи желанье; Храни меня, мой талисман.