Насилие, насилие, насилие — эта тема не сходит с пера социологов, философов, писателей, сценаристов, кинодраматургов капиталистических стран. Оговорюсь сразу же, чтобы не было недоразумений: речь идет не о теории и практике революционного насилия, которое становится неизбежным и необходимым орудием классовой борьбы угнетенных, когда угнетатели упорствуют в своем сопротивлении неизбежной смене социального строя. Нет, я имею в виду исследования, посвященные неимоверному росту преступности, которая, разрастаясь словно раковая опухоль, подтачивает изнутри капиталистический мир.

Передо мной любопытный документ — объемистое исследование под названием «Сокращение преступности и обеспечение правосудия», опубликованное в Соединенных Штатах в июне 1972 года. Исследование было выполнено организацией, казалось бы, весьма далекой от этих проблем, — Комитетом экономического развития США, в состав которого входили руководящие деятели крупнейших американских монополий; его сопредседатели — Эмилио Д. Колладо, вице-президент «Стандард ойл компани», и Филипп М. Ключник, председатель корпорации градостроительства и развития городов.

Своё предисловие к этому исследованию Филипп М. Ключник начал такими весьма многозначительными словами: «Заинтересованность нашего Комитета в изучении проблем преступности и правосудия продиктована не только тем экономическим фактом, что преступления обходятся миру бизнеса в 16 миллиардов (шестнадцать миллиардов! — Ю, Ж.) долларов в год и поэтому тяжело сказываются на ценах. Значительно важнее тот факт, что преступность подрывает фундамент (фундамент! — Ю. Ж.) американского общества. Она вызывает всеобщий страх и разрушает взаимное доверие [граждан], которое является основой здоровой нации».

Не от хорошей жизни Комитет экономического развития США был вынужден, отложив в сторону свои основные дела, заняться проблемой насилия и преступности, которая на первый взгляд не имеет прямого отношения к кругу задач этого солидного учреждения. Как видите, его руководители сочли нужным подчеркнуть, что значение этой проблемы возросло поистине в невероятных масштабах; они с тревогой констатируют, что речь идет уже о подрыве фундамента американского общества.

Было время, когда освещение вопросов уголовной преступности являлось уделом лишь бульварной прессы, которая считала, что «кровь на первой газетной полосе» щекочет нервы читателя и способствует повышению тиража. Нынче иначе: уголовное насилие, преступность, всеобщее падение нравов в буржуазном обществе приобрели столь широкие масштабы и вошли в его жизнь столь глубоко, что о них, как видите, говорят в самых серьезных публикациях Запада. И притом говорят с нарастающей тревогой.

Для нас, советских людей, все это не является неожиданным. Поистине катастрофический для буржуазного общества упадок его морали закономерен. В нем мы видим один из симптомов общего кризиса капитализма — системы, на глубочайшую аморальность которой неоднократно обращали внимание К. Маркс и В. И. Ленин.

По правде говоря, я долго колебался, прежде чем решил прикоснуться к этой теме: так ли уж актуальна для нашего читателя проблема преступности в буржуазном обществе? И стоит ли копаться в столь грязных делах, не оскорбят ли чистую душу советского человека их отвратительные детали, о которых неизбежно придется говорить по ходу повествования, ибо без деталей никакая картина не может быть достоверной?

В конечном счете, взвесив все «за» и «против», я пришел к выводу, что мы, советские публицисты, не вправе игнорировать эту тему, и не только потому, что в капиталистическом мире она становится все более жгучей.

Мы не можем молчать об этом, во-первых, потому, что именно сейчас буржуазная пропаганда, используя все каналы средств массовой информации, нацеленных на нас, предпринимает невероятные усилия для того, чтобы представить перед людьми социалистического мира, особенно перед молодежью, свой образ жизни как некое подобие земного рая, где все якобы живут счастливо, где царит полнейшая демократия, где самым бережным образом охраняются права человеческой личности. И мы не выполнили бы своего элементарного долга перед нашим молодым поколением, которое не испытало на себе гнета капитализма и знает лишь понаслышке о его неизлечимых язвах, если бы прошли мимо проблемы насилия, органически присущего обществу, главным двигателем которого является погоня за наживой.

Мы не можем молчать об этом, во-вторых, потому, что идеологи буржуазии, стремящиеся скрасить, замаскировать органические пороки своей социальной системы, в последние годы все упорнее и настойчивее пытаются изобразить дело так, будто насилие и преступность порождены не капитализмом, не системой эксплуатации человека человеком, а являются извечными свойствами человеческой натуры, которой якобы присуща врожденная агрессивность. Английский ученый Дж. Лоуренс, например, так и заявляет: каждый индивид озабочен тем, чтобы убить, уничтожить, отравить другого индивида, в котором он всегда видит своего возможного соперника.

— Так было — так будет! — говорят нам эти ученые.

А если так, то стоит ли вообще бороться за смену социальных формаций, свергать капитализм и строить социализм? Человеческую натуру изменить невозможно, поскольку «самым прочным основанием, которое в конечном итоге определяет ход истории», является всего лишь «содержащееся в хромосомах вещество наследственности», — поучает нас другой английский ученый, С. Дарлингтон. — Коль скоро у некоторых опасных преступников хромосомы содержат особые и притом никак не устранимые и не поддающиеся воздействию частицы, то ни они сами, ни их потомки, в сущности, даже не ответственны за свои поступки: во всем виновата природа, создавшая такую породу людей.

А отсюда нить фальшивых рассуждений протягивается в область социальных, классовых отношений, для того чтобы убедить людей в невозможности покончить с чудовищными пороками, в которых погрязло буржуазное общество, а следовательно, в бесперспективности социальных перемен.

Но факты, как говорят, упрямая вещь. Они вновь и вновь убедительно свидетельствуют о том, сколь преступна система, породившая тот, поистине неимоверный, разгул преступности, который охватил капиталистический мир во второй половине XX века. Они вновь и вновь подтверждают, что это уродливое развитие буржуазного общества является прямым следствием коренных пороков этого общества — эксплуатации человека человеком, безудержной погони за наживой.

Вот почему все попытки властей в капиталистическом мире остановить развитие преступности, все сильнее угрожающей нынче самим основам его, остаются безрезультатными, и крупные города Запада, прежде всего Соединенных Штатов, все больше становятся похожими на опасные для жизни человека джунгли.

Я поставил своей целью показать эти страшные механические джунгли Америки второй половины XX века такими, какие они есть, ничего не добавляя и ничего не убавляя по сравнению с тем, как эта Америка сама изображает себя, оставаясь наедине сама с собой. О, этот лик ее как день от ночи отличим от того, каким его рисует «Голос Америки» или каким его изображает на своих хрустящих глянцевых страницах журнал «Америка». Но именно этот, не прикрашенный для внешнего потребления, не подгримированный, а горький и страшный в своей реальности облик отвечает действительности, какую ты видишь, приезжая в эту страну.

Объективности ради следует, конечно, добавить, что США в наше время не являются исключением, — волна насилия захлестывает нынче весь капиталистический мир, и естественно, что в этой книге речь пойдет не только об американской жизни.

Многое из того, с чем познакомится сейчас читатель, покоробит советского человека, не привыкшего к такому откровенному и циничному отображению самых темных и страшных картин преступного образа жизни капиталистического мира, к какому прибегает буржуазная печать, рассчитанная на внутренние потребности.

Но… следует ли сохранять этот стиль, воспроизводя сцены из повседневной жизни капиталистического мира, или же будет правильнее пощадить советского читателя — избавить его от точных описаний этих сцен и ограничиться обтекаемыми формулировками общего характера? Нет, такой «щадящий» метод описания лишь пошел бы во вред делу. Для того, чтобы в полном объеме представить себе всю глубину морального падения современного буржуазного общества, мало ознакомиться с диагнозом его смертельной болезни; надо воочию увидеть ее симптомы.

Иной благонамеренный читатель возразит, хитро прищурившись: а не думаете ли вы, товарищ, что, рисуя такие картины, вы, сами того не замечая, можете плохо повлиять на нашу собственную молодежь? Ведь дурные примеры заразительны!.. Нет, дорогой благонамеренный читатель, напротив, такой откровенный разговор лишь будет способствовать дальнейшему укреплению морали нашего юношества.

Марксизм учит, что антиобщественные поступки и преступность имеют социальную природу, социальные причины. И наша молодежь, выросшая в условиях советского общества, на здоровой почве социализма, обладает совершенно иными стимулами жизнедеятельности, интересами, чаяниями, нежели ее сверстники на Западе, от рождения дышащие отравленной атмосферой стяжательства, погони за барышом, эгоизма, беспринципности, возведенных в ранг высших моральных категорий. И если она и нуждается в чем-то для укрепления своего морального иммунитета, то это — полное и ясное представление о подлинной сущности нравов капиталистического мира.

Быть может, кто-то возразит: но ведь и у нас до сих пор преступность до конца не изжита! Ну что ж, это так. Но, во-первых, уровень преступности и ее характерные черты в нашей стране уже сейчас не идут ни в какое сравнение с тем, что творится в капиталистическом мире. А во-вторых, — и это главное — жизнь показывает, что эти негативные явления всего лишь отголоски того, что было в старой царской России, — как и предвидел Маркс, социализм несет на себе «родимые пятна» капитализма, из недр которого он вышел.

Мы уже начисто ликвидировали антагонистические общественные отношения, неизбежно порождавшие преступность в старой России, как порождают они ее сейчас в капиталистическом мире. Но еще сохраняется своего рода инерция старых нравов, бытовавших на нашей земле на протяжении многих веков, пока существовала частная собственность на средства производства. Преодоление такой инерции является, конечно, делом нелегким, но сама жизнь показывает, что мы уже достигли немалых успехов на этом пути.

Вот почему КПСС с полным основанием записала в своей Программе тезис о постепенной ликвидации преступности в Советском Союзе, причем решение этой задачи связывается с повышением материального уровня жизни народа, подъемом его культуры и сознательности, то есть с совокупным решением важнейших социальных проблем.

«Путь к коммунизму, — сказал товарищ Л. И. Брежнев, выступая с докладом на торжественном заседании, посвященном столетию со дня рождения В. И. Ленина, — это путь длительной и упорной борьбы… Построить коммунизм — это значит переделать всю общественную жизнь на иной, принципиально отличной от капитализма основе. Это значит выкорчевать привычки и традиции, порожденные тысячелетиями эксплуататорского общества, — частнособственническую психологию и мораль, недоверие между людьми…»[1]

Преступность в нашем обществе, как и предвидел В. И. Ленин, будет постепенно ликвидирована, как явление, несовместимое с принципами коммунизма. Что же касается капиталистического общества, то там, как показывают факты, преступность была и остается неотъемлемой составной частью образа жизни, присущего миру эксплуатации человека человеком.

В своих заметках, написанных по личным впечатлениям и на основании знакомства с буржуазной прессой, а также с буржуазной литературой и искусством, которые в последние годы все чаще обращаются к теме насилия, я излагаю факты и только факты. Уверен, что комментарий к ним даст сам читатель. Ведь эти факты столь вопиющи, что выводы напрашиваются сами.

Еще одно замечание. Как убедится читатель, отправной точкой повествования, предлагаемого его вниманию, является не хроника насилия и преступности в капиталистическом мире, взятая сама по себе, а то положение, которое сложилось в искусстве капиталистического Запада, и прежде всего в кинематографе.

Факты говорят о том, что важным стимулом безудержного разгула грязного насилия, захлестывающего сейчас капиталистический Запад, является именно его искусство, которое там давно отказалось «сеять разумное, доброе, вечное» и стало инструментом разжигания самых низменных инстинктов.

Пресловутая «вседозволенность», возведенная в ранг высшей добродетели этого «свободного искусства», как оно себя именует, стала подлинной моральной чумой, убивающей сознание людей, прежде всего молодежи. Ну что ж, это лишний раз показывает подлинную физиономию и настоящую цель тех «свобод» буржуазного Запада, которые с таким усердием рекламируют в наши дни чужие радиоголоса, обращенные на Восток…

В книге «Из боя в бой» я уже рассказывал о том, что в последние десятилетия темы насилия, бандитизма, преступности, морального разложения стали главенствующими в американском, да и не только в американском, кинематографе. Киносезоны 1972/73 и 1973/74 прошли под знаком нового расширения на экране уголовной тематики.

Я не имею в виду вульгарный кинематографический «ширпотреб», которым и до этого ретивые прокатчики заваливали мировой кинорынок, — приключения сверхшпиона Джеймса Бонда, этого «агента с правом на убийство», кинороссказни о вампирах, эротоманах и т. п. Нет, речь идет о серьезном кинематографе, преимущественно о фильмах, поставленных представителями среднего и молодого, послевоенного поколения режиссеров, которое уже завоевало себе авторитет.

Французский журнал «Экспресс» писал в этой связи: «Америка боится (!) своего кино. После «Инспектора Гарри», поставленного Доном Сигелем, — фильма, полного преступлений и крови, — на экраны вышла кинокартина «Связь через Францию», снятая Вильямом Фридкиным, посвященная показу грубого насилия и наркомании; за ней — фильм «Соломенные собаки», поставленный Сэмом Пекинпахом, — в нем сплошной террор и садизм. И наконец, взорвались две бомбы, битком набитые насилиями, преступлениями и гнусностью, — «Макбет» Романа Полански, в котором рекой струится кровь, и «Заводной апельсин» Стэнли Кубрика…»

Скажу сразу же, что эти фильмы, поставленные режиссерами, формальное мастерство которых неоспоримо, имели в Америке феноменальный успех, хотя она и «боялась» их смотреть, как отметил «Экспресс». Вильям Фридкин, например, объявил, что его фильм «Связь через Францию» (речь шла о перевозке наркотиков из Азии в США транзитом через Францию), на съемку которого было затрачено 1 200 000 долларов, дал доход более 20 миллионов долларов. Многомиллионные доходы дали и другие названные здесь фильмы, особенно «Заводной апельсин» Кубрика, речь о котором пойдет в этих заметках: за первые 14 недель проката только в Нью-Йорке, где «Заводной апельсин» шел в восемнадцати кинотеатрах, он собрал более трех миллионов долларов при себестоимости фильма в 1,5 миллиона.

Сейчас, когда пишутся эти строки, по киноэкранам Запада все еще продолжает триумфальное шествие поставленный в начале 70-х годов тридцати двухлетним американским режиссером Фрэнсисом Фордом Коппола по роману писателя Марио Пьюзо фильм «Крестный отец», изображающий пресловутую мафию — международный синдикат преступников, самая мощная ветвь которого орудует в США. Фирма «Парамоунт», финансировавшая съемки фильма, в предвкушении больших доходов не жалела денег. На главные роли «патриарха» мафии Дона Клеоне и его сына и преемника были приглашены талантливые актеры Марлон Брандо и Аль Пачино.

Режиссер Коппола — один из выдающихся постановщиков в современном Голливуде. И вот перед нами потрясающий панегирик насилию и бандитизму. Роман Пьюзо, положенный в основу сценария фильма, разошелся в США тиражом в одиннадцать миллионов экземпляров, а фильм, вышедший на экраны летом 1972 года, уже дал свыше ста миллионов долларов чистого дохода.

Осенью 1972 года американский «Крестный отец» ворвался на экраны Западной Европы. Знамение времени: в Париже, например, дублировать этот фильм на французский язык взялся один из крупнейших кинопостановщиков — Луи Маль, пригласив лучших киноактеров Франции. Они поработали весьма старательно, и в октябре 1972 года, когда фильм был показан одновременно в двенадцати кинотеатрах Парижа, он вызвал сенсацию, а газеты посвятили детищу Пьюзо и Коппола невероятно хвалебные рецензии. «Можно предсказать, что «Крестный отец» займет свое место среди пяти или шести «монументов» кинематографа всех времен и станет навсегда самым кассовым (то есть наиболее доходным. — Ю. Ж.) фильмом», — писал 19 октября 1972 года критик газеты «Комба» Анри Шапье.

Пьюзо и Коппола ярко изобразили быт и нравы мафии, живописуя ее «золотой век», отнесенный ими к 30-м годам. Однако, как справедливо отмечала критика, этот «золотой век» бандитизма длится в США и сейчас. И фильм «Крестный отец», по определению другого известного французского кинокритика — Робера Шазаля, представляет собой «семейную симфонию» неистребимой американской ветви мафии, «где преступление рассматривается, как средство — лучшее, чем прочие, — делать бизнес и устранять конкурентов», причем «насилие и грубость нравов не мешают всем этим господам из «семьи» (синдикат преступников делится на подразделения, именуемые «семьями». — Ю. Ж.) быть добрыми отцами, замечательными мужьями, заботливыми любовниками. Жены ходят исповедоваться в церковь, пока их мужья убивают. Это — очень удобное разделение труда».

Рассказывают, что главари мафии, посмотрев фильм «Крестный отец», были настолько польщены, что выразили желание познакомиться с его постановщиками, и они были им представлены. Пьюзо и Коппола были несколько сконфужены таким развитием событий и заявили, что не ожидали такой шумной славы.

Любопытная и многозначительная деталь: как показал опрос, проведенный журналом «Ньюсуик», нравы в США настолько эволюционировали в опасном направлении, что теперь там почти никого не шокирует показ на экране самых зверских преступлений и эротики, которая все чаще приобретает характер бесстыдной порнографии. «Нравы и обычаи изменились, и фильмы стали более откровенными», — сказал один кинопрокатчик в Детройте. А его коллега в Чикаго высказался еще прямолинейнее: «Показ насилия приемлем. Это то, чего хочет народ».

И вот, к примеру, тот же Сигель, которого мы знаем по его смелым, разоблачительным фильмам как тонкого, глубоко интеллигентного мастера кинематографии, снимает фильм «Инспектор Гарри», в котором показывает, как грубый и беззастенчивый, не останавливающийся ни перед чем полицейский инспектор охотится за маньяком со снайперской винтовкой и попутно сам, без всяких угрызений совести, совершает зверства, — фильм, который, как горько заметил кинокритик парижской газеты «Комба» Рене Кинсон, «дает возможность предвидеть, что мало-помалу мир вернется к закону джунглей, где сильные будут пожирать слабых».

Как бы оправдываясь, Сигель спокойно заявил журналистам: «Если я поднажал на показ зверств, то сделал это потому, что этого требовали продюсеры и прокатчики, а следовательно, публика. Мой предыдущий фильм— «Жертвы» — потерпел провал; публике понравился лишь один кадр: как пилой отпиливали зараженную гангреной ногу Клинта Иствуда. Что же поделаешь?»

Другие постановщики таких «горяченьких» фильмов всячески подчеркивали прогрессивность своих замыслов. Так, Артур Пенн, поставивший нашумевший фильм «Маленький большой человек», сказал: «Насилие, которое мы показываем, кричит и разоблачает». А молодой, запальчивый Пекинпах, постановщик фильма «Соломенные собаки», изобилующего натуралистическими сценами садистского насилия, воскликнул: «Да, я показываю насилие! Наши предшественники изображали его романтически (речь идет о ковбойских фильмах. — Ю. Ж.), — это ошибка и проявление трусости. Я толкаю своих героев носом в грязь». И, споря с патриархом Голливуда Джоном Фордом, ныне уже покойным, он саркастически заметил: «Там, где вы тратите полчаса на убийство ковбоя, я мигом перерезаю двенадцать глоток крупным планом…»

Я не хочу полемизировать с этими постановщиками; быть может, они и впрямь руководствовались честными, разоблачительными намерениями. Но почему они не думают о своей моральной ответственности перед подрастающим поколением? Неужели они не замечают, что происходит цепная реакция: чем больше становится разгул преступности и насилия, тем дальше идут американские кинематографисты в показе этого разгула. И такие фильмы, словно сильная доза наркотика, подхлестывают развитие духовного одичания тех, кто их смотрит. Я не могу не согласиться с тем же французским кинокритиком Рене Никсоном, который писал по поводу фильма, поставленного Пекинпахом: «Успех «Соломенных собак» подтверждает: чувствительность зрителей настолько притупилась, что для того, чтобы их расшевелить, надо все больше и больше крови и насилия».

Такова была в 1972 году и без того удушливая атмосфера, в которой, как выразился журнал «Экспресс», взорвалась «бомба» Кубрика. Для того, чтобы в полной мере понять это в полном смысле слова кинематографическое событие, надо явственно представить себе ту обстановку, в которой произошел сей «взрыв», и, прежде чем рассказать о нем, я постараюсь обрисовать ее с клинически точной обстоятельностью, причем заранее прошу у читателя извинения за то, что мне придется привести немало поистине страшных и невероятных фактов. Без этого мой рассказ был бы недостоверным.

Пока же я лишь самым беглым образом опишу реакцию буржуазной кинокритики на выход в свет «Заводного апельсина» («А clockwork orange»; во Франции и Италии фильм этот вышел под названием «Механический апельсин»).

Американский журнал «Тайм» назвал этот фильм Кубрика «лучшим фильмом года».

Другой американский еженедельник — «Ньюсуик» написал: «Это уникальный вклад Стэнли Кубрика в современное киноискусство, который поднимает его над другими современными кинорежиссерами».

«Какой фильм! Это извержение вулкана. Своего рода кинематографическое землетрясение. Сопротивляться его воздействию невозможно. Эта лава образов, кипение галлюцинаций, пророческих видений, оскорблений, сарказма увлекает вас, сметает, шокирует», — заявил французский критик Жан де Баронселли в газете «Монд».

««Заводной апельсин» дает полные сборы, — писал журнал «Пари-матч», горячо рекомендуя всем своим читателям посмотреть этот фильм, — фильм-кошмар (!); показанное в нем насилие травмирует зрителя. «Заводной апельсин» — это одиссея английского малолетнего хулигана с извращенным инстинктом. Его герой Алекс — «лихой парнишка», который убивает, грабит и насилует женщин ради удовольствия. Засаженный в тюрьму, он подвергается ужасному «промыванию мозгов»; показ его — подлинный сеанс пыток для него и для нас. Буйство безумных образов, красок в стиле «поп-арта», режущей слух современной музыки (либо музыки Бетховена), фейерверк шокирующих кадров, галлюцинирующий кинематограф — фильм ядерной эры. «Заводной апельсин» можно рассматривать как шедевр».

«Феноменально! — подтверждал кинокритик Жан-Луи Бори в журнале «Нувель обсерватэр». — Два с половиной часа пролетают словно пять минут — такова сила его интеллигентности».

Я видел этот фильм в 1972 году в Стокгольме — кинозал и там был переполнен — и могу засвидетельствовать, что фильм Кубрика сделан подлинно мастерски. Он действительно построен на достоверном жизненном материале, и, когда во вступительных кадрах вы видите во весь экран нагловатую и страшненькую физиономию его главного героя — пятнадцатилетнего вожака банды подростков Алекса (роль которого блистательно играет талантливый молодой актер Малькольм Макдоуэлл) с приклеенной ради озорства дамской искусственной ресницей на веке правого глаза, вы невольно вспоминаете, что встречали таких или в этом роде развинченных парней и на Бродвее в Нью-Йорке, и на площади Пикадилли в Лондоне, и в узких улочках квартала Асакуса в Токио, и во многих других местах.

И если бы Стэнли Кубрик, осветив своим ярким кинопрожектором этого подонка, подверг его действия социальному анализу, если бы он с присущим ему мастерством рассказал, откуда берутся эти изломанные, психически искалеченные люди, и показал, что же надо сделать для того, чтобы спасти это испорченное капитализмом поколение, он сослужил бы большую службу человечеству. Но вина, или беда, Кубрика состоит в том, что его во всей этой темной и грязной истории Алекса заинтересовала лишь одна сторона: а имеют ли моральное право общество и государство пытаться как-то воздействовать на этих алексов?

И, право же, нетрудно понять горькую сентенцию, с которой выступил на страницах еженедельника «Экспресс» известный французский писатель Франсуа Нурисье: «Насилия и убийства, совершавшиеся

«Соломенными собаками» Пекинпаха, — это жиденький бульон в сравнении с диким коктейлем «Заводного апельсина». Прибавьте к этому опустошающий пессимизм, силу бреда и красоты, типаж людей, обрекающих себя на уничтожение, — и вы получите фильм, превосходный в эстетическом и коммерческом отношениях, но отравляющий и отравленный, — машину, сокрушающую человеческую чувствительность и заполняющую кассы. Это — идеальное порождение Запада 1972 года. Общество создает и славит такие произведения, каких оно заслуживает».

Стоп! Я читаю еще раз: «Общество создает и славит такие произведения, каких оно заслуживает»… Давайте же прервем наш разговор о Стэнли Кубрике и его «Заводном апельсине» и отправимся в мысленное путешествие по миру насилия, порождением которого явился Алекс. Сам Кубрик покинул Соединенные Штаты еще в 1961 году, он живет и работает в Лондоне. Но все его творчество посвящено отравленному американскому обществу; взять хотя бы его знаменитый фильм «Доктор Стрэнджлав, или как я полюбил атомную бомбу», этот мрачный псевдо-юмористический фантастический кинорассказ о том, как полубезумный американский генерал вдруг посылает ядерные бомбардировщики против Советского Союза, пытаясь развязать третью мировую войну. Потом был не менее знаменитый фантастическо-философский фильм «Космическая одиссея, год 2001», столь же мрачный кинорассказ, центральным моментом которого я считаю бунт ведущей космический корабль к неведомым звездам электронно-вычислительной машины против человека. И вот теперь— «Заводной апельсин», который, как правильно заметила газета «Монд», представляет собой «заключительную часть этого кинематографического «триптиха», отражающего противоречия нашей эпохи, деформируя их смехом и гримасами».

Таким образом, и в этой заключительной части триптиха, созданного Кубриком, мы видим все ту же бесчеловечную страну насилия — Соединенные Штаты Америки, хотя Алекс как будто бы англичанин и фильм снят в Лондоне и его окрестностях. И для того, чтобы глубоко понять это произведение сорокачетырехлетнего американского режиссера, избравшего добровольную эмиграцию в Европу, и осознать допущенную им творческую ошибку, нам надо посмотреть, как выглядит сегодня та страшная почва, на которой выросли Алекс и ему подобные.

Итак, отправляемся за океан…

Я перелистываю сейчас свое досье газетных вырезок о преступности в США за последние двадцать лет. Нельзя сказать, чтобы американские власти проявляли безразличие к этой проблеме. За эти годы четыре президентских комиссии всесторонне и обстоятельно изучали ее. Они представляли начальству свои доклады и рекомендации. Не было недостатка в докладах и рекомендациях и со стороны бесчисленных комиссий и подкомиссий сената и палаты представителей. Сейчас, как я уже упомянул в начале этих заметок, проблема преступности привлекла внимание олимпа высшего американского бизнеса, который не на шутку встревожен тем, что преступники крадут из его сейфов шестнадцать миллиардов долларов в год.

Многочисленные официальные доклады, книги, журнальные статьи неизменно констатируют, что полицейский аппарат бессилен остановить все возрастающую волну преступности, что судебные трибуналы перегружены, что переполненные тюрьмы не только не перевоспитывают преступников, но, наоборот, превратились в школы преступности.

Бурный рост преступности вызвал тревогу в Соединенных Штатах еще 9—10 лет тому назад. Президент Джонсон тогда создал очередную комиссию, которой было предложено разобраться в том, что происходит, и представить предложения, как искоренить преступность. Доклад этой комиссии был опубликован 19 февраля 1967 года. В нем говорилось:

«В Соединенных Штатах в настоящее время один подросток из каждых шести привлекается к суду для несовершеннолетних за правонарушения. Как показало обследование, в 1965 году более двух миллионов американцев было отправлено в тюрьмы, исправительные школы для подростков или взято на поруки[2]. Важным результатом проведенного обследования является то, что в стране в целом совершается гораздо больше преступлений, чем сообщается. Случаев кражи со взломом примерно в три раза больше, чем сообщается в полицию. Угроз применения физического насилия и случаев воровства на сумму более 50 долларов в два раза больше, чем сообщается. Грабежей — на 50 процентов больше. В некоторых районах полиции сообщается лишь об одной десятой части некоторых видов преступления».

Комиссия заявила, что «существование преступности, разговоры о преступности, статьи о преступности и страх перед преступностью отравляют жизнь многих американцев. Обследование, проведенное в двух больших городах, в районах с большой преступностью, показало, что 43 процента опрошенных говорят, что не выходят по вечерам на улицу из боязни стать жертвой преступления». Этот страх понятен: было подсчитано, что в 1965 году «неестественной смертью» в США умерли 146 000 человек.

Выводы комиссии были мрачны. «При любых обстоятельствах, — говорилось в ее докладе, — отыскание эффективных способов решения проблемы преступности в Америке — дело чрезвычайно трудное. В связи с ожидаемыми изменениями в возрастном составе населения в предстоящие годы решение этой проблемы станет еще более трудным делом. На долю молодежи приходится непропорционально большое число преступлений, а число молодых людей в нашем обществе растет гораздо быстрее, чем население в целом».

Пессимистическое предсказание президентской комиссии сбылось: преступность продолжала бурно расти. И когда Ричард Никсон осенью 1968 года вел свою избирательную кампанию, он бил тревогу. Он даже назвал Вашингтон «столицей преступности» и обещал принять самые решительные меры для наведения порядка. Положение в самом деле становилось критическим. Статистика за 1968 год давала такие цифры. Число населения в Вашингтоне — 809 000 человек. Число убийств за год — 209. Число изнасилований — 260 (в полтора раза больше, чем в 1967 году). Число вооруженных ограблений — 8622 (также в полтора раза больше). Число похищений автомобилей— 11354 (на 33 процента больше). Число краж со взломом — 17 865 (на 22 процента больше). Никсон предложил, между прочим, увеличить число полицейских в Вашингтоне на 1000 человек. Но потом выяснилось, что найти такое число желающих служить в полиции трудно. Дело в том, что, по данным Федерального бюро расследований, профессия полицейского в Соединенных Штатах далеко не безопасна: с 1960 по 1965 год бандиты убили 278 служителей порядка, в том числе 53 только в 1965 году. А за 10 лет, с 1962 по 1971 год, были убиты 721 полицейский, в том числе 125 только в 1971 году.

Когда Никсон стал президентом, он в свою очередь создал авторитетную комиссию по борьбе с преступностью. Эта вторая президентская комиссия опубликовала свой доклад в сентябре 1970 года. Ее выводы оказались еще более мрачными, нежели выводы комиссии, которая была создана президентом Джонсоном. «Происходит возврат к средневековью», — написали ученые мужи. Они доложили, что за десять лет в США число преступлений возросло на 52 процента, и пояснили, что причины этого роста преступности носят социальный характер: «проживание в трущобах, отсутствие отца в семье, низкий заработок, безработица, недостаточное образование». Но рекомендации, как нетрудно догадаться, носили весьма ограниченный и, прямо скажем, банальный характер: «Направить в полицию более квалифицированный персонал, провести реформу судебных органов и тюрем».

Примерно с такими же рекомендациями выступил два года спустя и Комитет экономического развития. Его творческой фантазии хватило лишь на то, чтобы дополнить советы президентской комиссии предложением создать новое федеральное учреждение по обеспечению правосудия.

В этом нет ничего удивительного: было бы немыслимо ожидать от представителей класса, правящего в США, проведения коренных социальных реформ, которые, по сути дела, означали бы ликвидацию капиталистической системы. Вот почему ни принятый в 1968 году закон об обеспечении безопасности на улицах и контроля над преступностью, ни провозглашенный в 1970 году закон о борьбе с организованной преступностью не возымели должного действия. Газеты продолжали публиковать сообщения, одно сенсационнее другого. Из них явствовало, что насилие в США вошло в повседневную жизнь и все более ширится.

Это авторитетно подтвердил в уже упомянутом мною исследовании Комитет экономического развития. На 9—10-й страницах этого документа я читаю: «Преступления, связанные с насилием, преступления против собственности и преступления, совершаемые служащими, достигли нетерпимого уровня. Их рост был чрезвычайно высок в последние годы, и он продолжается. Уголовная статистика неполна и не очень достоверна, и все же доклады Федерального бюро расследований свидетельствуют о том, что по семи категориям серьезных преступлений, которые охватывает эта статистика, преступность удвоилась (подчеркнуто авторами исследования. — Ю. Ж.). Она возросла с трех миллионов в 1965 году до шести миллионов в 1971-м. Но в действительности дело обстоит еще хуже: эти цифры неполны. Отчетные данные достоверны лишь в том, что касается убийств и похищений автомобилей. Что касается ограблений, то, как показывают исследования, полиция узнает лишь о двух третях преступлений…

События последнего десятилетия свидетельствуют о том, что порядку и правосудию брошен вызов. Использование наркотиков быстро возрастает, террористическое насилие вошло в повседневную жизнь. Синдикаты преступников процветают. Все больше и больше американцев страшится ходить по улицам, особенно ночью. Они чувствуют себя в опасности, даже находясь в собственных домах. Примерно две трети всех женщин и около половины всех мужчин заявляют, что они в 1971 году «больше боятся и чувствуют себя более неуверенно» на улицах, чем в 1970 году. Обстановка, сложившаяся на улицах вокруг Капитолия, Белого дома и штаб-квартиры ООН, ставит нацию в неловкое положение[3]. Преступность в Соединенных Штатах давно уже была развита значительно сильнее, чем в других индустриализированных государствах, но сейчас она перешла все границы терпимости».

Когда я перелистываю свое досье о росте преступности в США, у меня буквально в глазах рябит от страшных цифр и фактов. Ни электронно-вычислительные машины, которыми щедро вооружило полицию государство, ни хитроумная система дальней связи «Бэлл», ни скрытое полицейское телевидение, ни самое современное вооружение полиции — вплоть до танков и самолетов! — не помогают в борьбе с преступностью.

«В Нью-Йорке нельзя доверять никому, даже полиции», — под таким заголовком «Пари-матч» опубликовал 18 декабря 1971 года свой сенсационный репортаж, из которого явствовало, что многие полицейские, не желая рисковать своей головой, вступают в сговор с бандитами. А несколько ранее газета «Франс-суар» напечатала еще более поразительное сообщение: в Лос-Анджелесе был схвачен некий Рональд Ли Миллер, который похитил у одного банкира десятилетнего ребенка ради выкупа. Как выяснилось, этот бандит состоял на государственной службе и одно время даже был телохранителем президента.

15 октября 1972 года президент Никсон счел нужным выступить по радио, чтобы информировать своих соотечественников о том, как обстоит дело с преступностью в стране. Он сообщил, что в борьбе за наведение порядка достигнуты некоторые результаты, но оснований для успокоения пока нет. «Индекс преступности, который составляет Федеральное бюро расследований, — заявил президент, — свидетельствует об увеличении преступности на протяжении первой половины этого года всего на один процент». Это был самый низкий процент роста уголовных преступлений за 12 лет. Но все же преступность продолжала увеличиваться, хотя власти предприняли немалые усилия для того, чтобы ее подавить.

Только за 1970 год, напомнил Никсон, конгресс принял четыре важных законопроекта о борьбе с преступностью, а администрация за три года предоставила штатам и местным органам власти в виде безвозмездной помощи на укрепление судебно-полицейских органов огромные средства — полтора миллиарда долларов, в то время как за последние три года деятельности предыдущего правительства на эти цели было дано лишь двадцать два миллиона долларов.

Особую тревогу, по признанию президента США, у него вызывает наркомания, которую он назвал «врагом Америки номер один»: за период с 1965 по 1969 год, сказал Никсон, «наркомания в Америке достигла масштабов эпидемии», причем «за этот короткий срок число наркоманов по всей стране удвоилось». (Специальный корреспондент парижской газеты «Франс-суар» Виктор Франко сообщил 12 ноября 1972 года из Нью-Йорка, что в США насчитывается уже 300 000 наркоманов.)

Президент сказал, что он объявил «тотальную войну героину и другим запрещенным наркотикам», что ассигнования на борьбу с наркоманией в новом бюджетном году в одиннадцать раз (!) превысят уровень 1969 года, что «в стране арестовано в два раза больше незаконных торговцев наркотиками, чем при прежнем правительстве, и захвачено в четыре раза больше незаконно привезенных наркотиков»[4] и т. д. Но наркомания по-прежнему остается страшным злом современной Америки, ее «врагом номер один».

Острота этой проблемы и трудность ее преодоления вскоре были наглядно продемонстрированы сообщениями о том, что в самой штаб-квартире нью-йоркской полиции происходят таинственные преступные дела. Сначала появилось сообщение о том, что «исчезли» хранившиеся там двадцать килограммов конфискованного героина. Двадцать четыре часа спустя начальник нью-йоркской полиции Патрик Мерфи объявил, что «исчезли» еще десять килограммов конфискованного наркотика.

Эти сообщения были сделаны в декабре 1972 года, хотя, как вскоре выяснилось, героин этот «исчез» еще в марте. «Мы не знаем, как это случилось», — сказал начальник нью-йоркской полиции. Журналисты, заинтересовавшиеся этим необычным делом, узнали, что 27 марта 1972 года детектив Джозеф Нун-циата застрелился из пистолета. Одновременно было обнаружено, что за его подписью дважды выдавались кому-то пропуска, дававшие право на вынос наркотиков из того полицейского помещения, где они хранились. Однако представитель полиции Ричард Келлерман заявил, что «еще не доказано, был ли Нунциата наркоманом» и что «его подпись могла быть подделана».

Так или иначе, начальник нью-йоркской полиции Мерфи 14 декабря 1972 года заявил об очевидности того, «что произошло упущение или даже сговор» с преступными элементами, что произошел «скандал в лоне полиции» и что неэффективность службы контроля над конфискованными наркотиками «трагически ясна».

Время шло. Наступил 1973 год. Увы, надежды на сокращение преступности не оправдались. 15 января агентство Юнайтед Пресс интернэшнл опубликовало сообщение института Гэллапа, которое усилило тревогу американцев. Основываясь на данных опроса, проведенного в трехстах районах страны, этот институт сообщил: каждый пятый американец в 1972 году стал жертвой мелкого хулиганства, ограбления или актов вандализма по отношению к его собственности, причем половина из пострадавших даже не сообщила об этом в полицию, считая, что виновных все равно не найдут. Данные опроса показали, что четверо из каждых десяти американцев, опрошенных в стране, боятся ходить пешком в районах, где они живут; один из каждых шести сказал, что он не чувствует себя в безопасности дома; шесть из каждых десяти женщин заявили, что они боятся в одиночку выходить из дома по ночам.

Тогда же Соединенные Штаты были взбудоражены сообщением о том, что было совершено дерзкое нападение на сенатора Джона Стенниса. Обстановка в городах становилась все более невыносимой, и 10 марта по радио было передано новое послание президента Соединенных Штатов Америки о борьбе с преступностью и наркоманией, в котором говорилось: «Бессмысленное нападение в январе на сенатора Джона Стенниса трагически подчеркивает тот факт, что на улицах наших городов все еще совершаются преступления. Эти акты насилия являются естественным пережитком такой атмосферы в Америке, которая в течение многих лет поощряла потенциальных нарушителей закона. За последнее десятилетие американцам часто говорили, что преступник не отвечает за свои преступления против общества, но что общество несет ответственность за него. Я совершенно не согласен с такой философией «вседозволенности»…»

И президент заявил, что он предлагает пересмотреть весь федеральный уголовный кодекс, «чтобы модернизировать и укрепить его», «закрыть лазейки и приспособить законы к нуждам сегодняшнего дня». Президент заявил далее, что он предложит восстановить смертную казнь, которая не так давно была отменена в США, и потребует усилить наказание для торговцев наркотиками. Попутно он сообщил: «Мы готовим более 40 000 должностных лиц, которые будут работать в сфере контроля и борьбы с злоупотреблениями наркотиками. В этом году более 1200 должностных лиц полиции штатов и местных органов власти окончат новую академию Федерального бюро расследований; я собираюсь увеличить в будущем году помощь местным властям в деле обеспечения соблюдения законов до более чем 1200 миллионов долларов».

Четыре дня спустя президент обратился к конгрессу с посланием, в котором предложил принять соответствующие законы об усилении наказаний преступникам[5]. Наконец, 28 марта он вновь вошел в конгресс с предложениями, направленными на пресечение торговли наркотиками.

Президент предложил конгрессу план реорганизации борьбы с наркоманией: он рекомендовал объединить существующие учреждения, занимающиеся этой борьбой, в единое федеральное ведомство в рамках министерства юстиции и назвать его управлением по борьбе с наркоманией.

И все же кривая тяжких правонарушений в США продолжает ползти вверх. 8 августа 1973 года был опубликован доклад о преступности в США за 1972 год, нарисовавший еще более тревожную картину, нежели та, какая давалась ранее руководством страны на основании предварительных данных. В докладе сообщалось, что в 1972 году в США было зарегистрировано около шести миллионов серьезных преступлений. Число убийств по сравнению с 1971 годом выросло на пять процентов, нападений при отягчающих обстоятельствах — на семь процентов, а изнасилований — на 11 процентов. Все большее число преступлений совершается в пригородах и сельской местности. В то время как уровень преступности в городах несколько снизился, в пригородах он возрос на два процента, а в сельской местности — на четыре процента. Резко увеличилась преступность и в ряде районов, прилегающих к американской столице.

Надо побывать в Соединенных Штатах, чтобы физически ощутить тягостную атмосферу страха и неуверенности, которая охватывает население перед лицом этой реальности. Когда я приезжал в Вашингтон и Нью-Йорк в декабре 1972, в июне 1973 и в мае 1974 года я видел в номерах гостиниц инструкцию, в которой рекомендовалось, прежде чем открывать двери, проверять, кто стучится. Некоторые портье настойчиво предупреждали не выходить на улицу с наступлением темноты. В Нью-Йорке не советовали гулять по Бродвею поздно вечером, в Вашингтоне говорили, что ни в коем случае нельзя посещать лесопарк, находящийся в городе, после наступления темноты.

29 апреля 1974 года журнал «Тайм» предал гласности весьма выразительные данные официального обследования, проведенного в крупнейших городах Соединенных Штатов. Людей опрашивали, не подвергались ли они в течение года ограблению или насилию. В каждом из городов такие вопросы были заданы 22 000 жителей. Что же оказалось?

Первое место по преступности занял Детройт — там жертвами насилия стали 68 человек из каждой тысячи жителей города. На втором месте оказалась Филадельфия — 63 из тысячи. Затем идут: Чикаго — 56 из тысячи, Лос-Анджелес — 53 из тысячи и Нью-Йорк — 36 из каждой тысячи опрошенных. Характерная деталь: подавляющее большинство ограбленных или изнасилованных даже не сочло нужным пожаловаться в полицию — то ли из боязни мести насильников, то ли из сознания бесполезности такого шага…

Для того чтобы читатель в полной мере представил себе эту поразительную атмосферу, я позволю себе привести здесь пространные выдержки из нашумевшего репортажа американского журнала «Ньюс-уик», опубликованного 18 декабря 1972 года и перепечатанного затем во многих странах. Вот что говорится в этом репортаже, озаглавленном «Жизнь рядом с преступлениями»:

«Она была одной из тех незаметных, безликих старух, которые прожили свою жизнь, затерявшись в большом городе. Она жила в дешевом пансионе в одном из самых грязных и злачных районов Сан-Франциско. Ее друзьями были другие жильцы пансиона, собиравшиеся в холле, чтобы посмотреть телевизор. За день она совершала единственную прогулку — короткое путешествие в местный кафетерий, где она ела раз в сутки. Однажды вечером на улице на нее напали, сбили с ног и ограбили. После этого она целыми днями неподвижно сидела в холле, полная подозрений даже к постоянным посетителям пансиона. Наконец она уходила к себе.

Когда старые друзья пытались навестить ее, она отказывалась открыть дверь, боясь, что в нее проскользнет грабитель. В течение последних двух недель ее никто не видел, и обеспокоенный администратор пансиона поднялся наверх узнать, в чем дело. Дверь пришлось взломать. Старушка лежала на полу, мертвая, целую неделю. По официальной версии, она умерла от прободения язвы, возникшей на нервной почве и осложненной недоеданием. На самом деле она умерла от страха.

Преступность сегодня не только охватила всю жизнь Америки, но и парализовала сознание людей. От страха, как такового, умерло немного людей, но его леденящие последствия стали печальной неотъемлемой частью повседневной жизни для миллионов людей, живущих в городах и за их пределами[6]. Страх перед преступлениями порой порождает психоз самообороны, который изменяет образ жизни людей. Его симптомы всем знакомы: четыре замка на двери квартиры; отказ от вечерней партии в бридж (или же партия до захода солнца); в такси и автобусах больше не меняют мелочь; вооруженный сторож в начальной школе. И почти у каждого — постоянное чувство собственной уязвимости.

Сам страх, говорят некоторые специалисты, помогает созданию условий, позволяющих преступникам действовать безнаказанно: пустынные улицы, потеря веры в полицию. Но у большинства американцев есть подлинные причины для страха.

Наиболее высокой концентрации преступность по-прежнему достигает в гетто, но она давно уже распространилась и на районы, где живет средний класс, и на окраины, где живут богатые люди. Никто не находится в полной безопасности; в списке жертв, подвергшихся нападению на улице, сенатор Уильям Проксмайер из Вашингтона, епископ Поль Мур, на которого напали в Центральном парке Нью-Йорка, и заместитель министра юстиции США Эрвин Грисуолд, подвергшийся нападению в студенческом городке Гарвардского университета.

Тревога за свое имущество сейчас вытеснена более острым страхом перед физическим насилием: представляется, что сегодняшний грабитель гораздо более склонен, нежели его предшественник, к зверскому нападению и даже к убийству при ограблении. Политики, чувствуя этот страх, уже готовят кампании под лозунгом защиты «закона и порядка» к предстоящим выборам мэров в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и других местах. «Вы знаете, что такое консерватор? — спрашивает Фрэнк Риццо, шеф полиции Филадельфии. И отвечает: — Это либерал, на которого напали накануне».

Кошмар продолжается несмотря на, возможно, самую всеобъемлющую и дорогостоящую кампанию борьбы против уличных преступлений. Воодушевленная 850 миллионами долларов, полученными от Управления содействия закону в Вашингтоне, полиция всей страны укрепляет свои ряды и проводит опыты с вертолетами, компьютерами и более совершенной техникой патрулирования. Не удовлетворенные этими усилиями властей, бизнесмены и домовладельцы создали процветающую новую промышленность безопасности, которая снабжает все возрастающую армию частной охраны экзотическими средствами тревоги. Даже рядовые граждане объединяются вместе для самозащиты — патрулируют свои дома, дворы и кварталы.

То, как американцы живут рядом с преступлениями, является ужасающим свидетельством способности человека привыкать ко всему, даже к невыносимому. Известный телевизионный комментатор в Ныо-Йорке, выходя из студии после одиннадцатичасового выпуска новостей, на всякий случай берет с собой полицейскую дубинку. В Атланте торговец Филипп Шефер предпочитает ходить в банк три раза в неделю, опасаясь иметь при себе наличные деньги. Так же осмотрительны и его соседи. Раньше вечерняя церковная служба по средам в Единой методистской церкви св. Марка на Пичтри-стрит начиналась после ужина и продолжалась до десяти часов вечера. Теперь служба начинается в 5.30, и в восемь часов вечера все богомольцы уже дома.

Здравый смысл поведения на улице в американских городах сегодня диктует множество способов оборонительной тактики: надо идти по краю тротуара, подальше от темных подворотен, носить с собой второй бумажник с пятью долларами «для грабителей», иметь наготове ключ задолго до того, как дойдете до входной двери. Некоторым женщинам удается перехитрить воров, охотящихся за кошельками: они либо не носят их с собой вообще, либо носят таким образом, что их содержимое высыпается, если кошелек внезапно схватят.

Находясь на улице, вы воспринимаете выражение «мой дом — моя крепость» не так уж фигурально. Новый роскошный небоскреб Тибер-айленд в Вашингтоне, в котором 820 квартир, охраняется 24 часа в сутки, и все двери там всегда заперты. Каждому жильцу требуется одно удостоверение для того, чтобы войти в гараж, другое — для того, чтобы подняться на лифте, и разные ключи для входной двери и для своей квартиры.

Этот образ жизни, напоминающий жизнь в крепости, создает свои проблемы. Недавно пожарные не могли попасть в Тибер-айленд, чтобы потушить пожар в цокольном этаже. «Скоро каждый заведет себе для охраны крокодилов и выроет рвы», — мрачно шутит житель Атланты, глядя на лабиринт деревянных и бетонных оград, которые портят некогда живописные окрестности.

На западе люди все еще наслаждаются прогулками по улицам Сан-Франциско. Однако прокурор муниципального суда Санта-Моники недавно был очень удивлен, когда, спросив, как обычно, у присяжных, кто из них подвергался грабежу или нападениям, он увидел, что восемь человек из двенадцати подняли руки. В шикарном районе Сан-Франциско Пресидио-Хайтс, где грабители, разъезжающие на автомашинах, очистили немало домов, Кальвин Тилден и его жена Мэри установили в своем доме дополнительные замки и сделали железные ворота. «Наш образ жизни не очень изменился», — говорит тридцативосьмилетний Тилден, однако, прежде чем впустить кого-либо в дом, он производит тщательную процедуру словесного и визуального определения личности гостя.

Страшнее всего живут негры в их гетто. Партения Уотерс из Чикаго говорит, что она не отваживается выйти после наступления темноты из своей трехкомнатной квартиры в районе Уэнтуорт, где в прошлом году каждый двадцать седьмой житель стал жертвой убийства, изнасилования, грабежа или нападения. «Что бы вам ни потребовалось и чего бы вы ни пожелали занять у соседей, все равно вам придется подождать до утра», — объясняет Уотерс. Всю ночь она караулит свою квартиру. «Иногда я засыпаю на часок, а потом опять просыпаюсь, — говорит она, — и до утра хожу по квартире, прислушиваясь. Я так боюсь, что кто-нибудь сможет войти к нам! Я не знаю, что бы я сделала, если бы кто-нибудь вошел». Утром она не позволяет своей двенадцатилетней дочери выходить из квартиры до девяти часов, когда открываются двери близлежащей школы, и провожает ее туда.

Такая же гнетущая атмосфера царит и в гетто многих других городов. «Больно глядеть на то, чем стал наш город», — вздыхает 70-летняя жительница Гарлема, недавно подвергшаяся нападению.

Даже зажиточные негры, живущие в охраняемых полицией районах, где обитают люди среднего класса, не находят себе покоя. «Я живу теперь в постоянном страхе», — говорит госпожа Леннон Хэррис, муж которой истратил тысячу долларов на укрепление их дома в Мемфисе после того, как их обокрали на 3800 долларов.

Особенно тревожит многих американцев — и черных, и белых — рост преступности и насилия в школах. Проблема эта не нова, но в последнее время она приняла драматический характер, и школьные власти во многих больших городах сейчас более, чем когда-либо, беспокоятся об элементарной безопасности учителей и учеников. Осенью 1972 года за шестнадцать дней по крайней мере четырнадцать нью-йоркских учителей были ограблены или подверглись нападению в школе.

Под давлением родителей и учителей Управление школами Нью-Йорка ассигновало шесть миллионов долларов для создания небольшой армии: 600 человек будут охранять средние школы и еще 1200 человек — городские начальные школы. В Лос-Анджелесе серия краж, драк с применением холодного оружия и бандитских перестрелок заставила мэра города Сэма Уорти потребовать денег из федеральных фондов для того, чтобы усилить оборону четырнадцати школ (Лос-Анджелес уже тратит около трех тысяч долларов на каждую школу для оплаты специальной охраны). В Хьюстоне также усиливают охрану школ и подумывают о введении пропусков, чтобы не пускать в помещение посторонних. А в Комптоне — городе с самым высоким уровнем преступности в Южной Калифорнии — родители даже предложили использовать особые детекторы, для того чтобы помочь школьной вооруженной охране обнаруживать оружие, которое носят многие учащиеся.

Аналогичные проблемы существуют во многих студенческих городках. В некогда спокойном городке Гарвардского университета ныне совершается около тридцати краж и пять-шесть нападений в месяц. Студенты и преподаватели считают опасным слишком долго задерживаться в библиотеке или в оффисе, и университет вынужден прекратить доступ во многие жилые корпуса, которые ранее были открыты для посетителей.

Некоторые улицы в городах стали похожи на тюремные дворы со своими зарешеченными витринами магазинов. Деловой день кончается точно с заходом солнца. «Я не позволяю входить в магазин более чем двоим покупателям сразу», — говорит Уилл Клэкстон, владелец ювелирного магазина в Северной Филадельфии. И все же Клэкстон не чувствует себя в безопасности: он носит пуленепроницаемый жилет.

Для большого бизнеса проблема еще более сложна. Нью-Йоркская телефонная компания пересмотрела график работы своих служащих в опасных районах таким образом, чтобы они могли ходить на работу и с работы группами. Она также разработала наиболее безопасные маршруты для них и обеспечивает около трехсот «эскортов».

Корпорация «Эйвон продактс инкорпорейтед» вызвала консультанта по вопросам безопасности, с тем чтобы он спланировал новое двадцатиэтажное здание компании в Манхэттене — расположение дверей и коридоров, план патрулирования для частной охраны и систему безопасности, вспыхивающий огоньками контрольный центр которой напоминает пульт управления «Аполлона-17».

Новый подъем всеобщего стремления к безопасности породил бурно расцветающую промышленность самозащиты. Численность детективов из частной охраны и «специальной полиции», работающей по коммерческим контрактам, уже превысила число регулярной полиции в Сан-Франциско и Детройте. Осторожный пешеход может приобрести в магазинах множество защитных средств, как разрешенных законом, так и запрещенных им: свистки, ручные сирены, тяжелые трости, карандаши со слезоточивым газом, пульверизаторы с различными веществами. Бывший служащий ФБР Мильтон Ф. Аллен продает владельцам магазинов в Атланте флаконы со своим патентованным «раствором против грабежей»; они устанавливаются в кассе и во время грабежа легко разбиваются; украденные деньги пропитываются тошнотворным запахом, и вору будет трудно их сплавить: его сразу же схватят.

Новейшие приспособления для охраны дома стоят от трехсот до нескольких тысяч долларов. «Наш бизнес быстро развивается, — говорит вашингтонский управляющий специализировавшейся на этом деле фирмы Роллинза, которая имеет шестнадцать отделений по всей стране и планирует открыть еще пятьдесят в следующем году. — Наша сложная оборонительная система включает в себя миниатюрные радиопередатчики, помещенные на всех дверях pi окнах дома. Когда вор проникает в дом, они включаются, воет сирена, вспыхивают прожекторы и сигнал поступает в местное отделение компании, откуда он передается в полицию». «Система даже может подогреть для полицейских кофе, когда они прибудут», — заявляет представитель фирмы Роллинза.

В Атланте, как и повсюду, владельцы фирм, производящих сигнальные устройства против грабежей, хозяева питомников, выращивающих сторожевых собак (500 долларов — цена дрессированной немецкой овчарки), заполняют страницы газет устрашающей рекламой и следят за ежедневными отчетами о преступлениях.

В то время как страх перед преступлениями может загнать многих людей в хорошо защищенные норы, он побуждает других к действию. Полиция отдает должное эффективной службе групп самообороны, охвативших несметное число граждан, которые действуют по всей стране, — от групп, патрулирующих негритянские районы Вашингтона, до мамаш в оранжевых плащах из группы защиты детей в Ист-сайде Манхэттена и до группы, состоящей из тринадцати отцов, в техасском городе Клиар-лейк, — они организовали «самодеятельную» роту, члены которой недавно прошли 120-часовой полицейский курс для получения официального удостоверения на право ношения оружия.

Наряду с усилением действий добровольцев усиливается деятельность полиции. Города увеличивают свои полицейские силы. Создано новое сложное оборудование. В Денвере, Нью-Йорке и Вашингтоне, а также в других городах ведутся эксперименты с электронно-вычислительными машинами, которые, анализируя городские преступления, указывают, куда следует направить дополнительные силы.

Полиция Атланты выяснила, что вертолеты, оборудованные прожекторами мощностью в два миллиона ватт, могут сократить число ночных ограблений в определенном районе на тридцать процентов. В Вашингтоне тоже применяются вертолеты, и сейчас там готовятся написать номера домов на крышах, с тем чтобы с воздуха можно было быстрее определить место преступления.

В Нью-Йорке «вертикальные патрули» контролируют теперь лифты отелей, многоэтажных жилых домов. Вновь входит в моду конная полиция; в тридцати семи городах сейчас можно увидеть полицейских на лошадях: лошади дешевле, чем патрульные машины, и всадники больше пугают уличных преступников.

И почти повсюду полиция широко пользуется штатской одеждой и гримом: полицейские появляются то в обличье маленькой старой дамы, то под видом золотушного бродяги. Возможно, что они не могут предотвращать преступления настолько эффективно, как их коллеги в форме, однако цифры произведенных ими арестов феноменальны.

В помощь полиции многие города устанавливают высокоинтенсивные осветительные устройства на главных улицах (некоторые светильники светят таким же резким светом, как в тюремном дворе, но это не мешает местным организациям устанавливать их еще в переулках на свои собственные деньги).

Общенациональный поединок полицейских и воров, разумеется, только начало борьбы с преступностью, и даже полиция начинает признавать это. «Если служба содействия закону будет ловить большее количество преступников, тюрьмы переполнятся, преступников начнут освобождать условно, не будет хватать должностных лиц, осуществляющих надзор за ними, и вновь преступники будут совершать преступления», — говорит капитан Джон У. Старт из полиции Комптона (Калифорния).

Управление содействия закону выделяет суммы на изучение по всей стране путей наилучшего разрешения проблем наркомании, перевоспитания преступников. Однако устранение преступности потребует весьма длительных усилий нации.

Тем временем «американская крепость» платит дорого за свою безопасность. Зарешеченные витрины на улицах городов, проверка документов учащихся в школах и жителей многоквартирных домов, полицейские вертолеты ночью со слепящими прожекторами — вряд ли все это признаки «открытого» общества. Растущие психологические последствия еще более разрушительны: подозрение к каждому незнакомому лицу, стремление всегда находиться в «защищенном пространстве», исчезновение социальных контактов. И вполне естественно, что американцы обращаются к усиленным полицейским силам и к более крепким замкам, чтобы спастись от своего страха и от преступников. Возникает опасность, что им в конце концов придется запереть самих себя в тюрьмы…»

…Таков автопортрет охваченной страхом Америки, нарисованный журналом «Ньюсуик».

А вот целая пачка сообщений о росте детской преступности в США. Перечитывая их, я явственно вижу перед собой нахальную ухмыляющуюся рожу Алекса, с искусственной ресницей, наклеенной на веко правого глаза, и с ножом в руке. Ведь все это если не о нем самом, то о его двоюродных братьях, вольготно чувствующих себя на земле «свободной Америки», — недаром даже такая газета, как «Монд», которую невозможно заподозрить в нелояльном отношении к Соединенным Штатам, опубликовала 2 июня 1971 года меткую карикатуру художника Ж. Лавата, изображающую статую Свободы с ножом в руке вместо факела…

Все в том же докладе Комитета экономического развития мы читаем: «В национальном масштабе более половины всех арестованных по семи категориям серьезных преступлений — моложе 19 лет, одна пятая — 14 лет или еще моложе… Следует признать, что за последние годы в области преступности обнаруживаются две важные тенденции.

Одна из них — социальное отчуждение и отбрасывание ценностей «истэблишмента»[7], характерные для значительного сектора хорошо образованной молодежи. В некоторых случаях это порождает революционный экстремизм, но в то же время такие настроения выливаются в одобрение (!) воровства, вандализма и злоупотребления наркотиками как приемлемых методов разрушения или отбрасывания существующей социальной структуры… Возникают резкие столкновения таких отчужденных групп с полицией; в то же время совершенно очевидно усиление взаимной вражды между ними.

Еще более горькие и неприятные последствия вытекают из широко распространяющегося убеждения, что американские уголовные законы и их применение в судебной практике несправедливы.

Но никакое общество не в состоянии обеспечить свою безопасность, если оно содержит большое число элементов, считающих, что его законы и их осуществление на практике несправедливы.

Увы, эта несправедливость существует; это — дискриминационное усиление непопулярных законов, коррупция полиции, затяжки судебных процессов и грубое обращение с заключенными в тюрьмах. Наши институты в состоянии упадка».

Нелегко, видимо, дались авторам этого доклада столь горькие признания. Уж если они пошли на это — руководителей американских монополий, опубликовавших такое заявление, что называется, допекло. Они с ужасом обнаружили, что начали гнить и шататься основы их системы. И есть нечто символическое в том, что молодое поколение Америки все более яростно отвергает социальные ценности «истэблишмента». Но подлинная трагедия этой стихийно бунтующей молодежи состоит в том, что в массе своей она еще не втянута в организованную борьбу против капиталистической системы, незнакома с теорией и практикой революционного движения, отравлена скептицизмом и безверием. Тут-то и выходят на сцену алексы с ножами в руках, увлекая за собой изверившихся во всем юношей и подростков…

Подумайте, только в одном, далеко не самом большом, американском городе — Филадельфии в 1970 году было арестовано за различные преступления 1214 детей от 10 до 12 лет. В том числе: 27 — за торговлю наркотиками, 290 — за кражи со взломом, 38 — за хищение автомашин, 4 — за изнасилование. Но и это еще не все. Кроме того, было арестовано 526 детей в возрасте моложе 10 лет. В том числе: один — за убийство (!), четверо — за торговлю наркотиками и 169 — за кражи со взломом.

Еще одно красноречивое сообщение: в то время как в целом по США с 1960 по 1970 год преступность среди взрослых возросла на 67 процентов, преступность среди подростков выросла на 167 процентов…

В школах Соединенных Штатов усилился рэкет — чисто американская форма бандитизма, означающая вымогательство под угрозой насилия. Рэкетиры-школьники заставляют своих одноклассников воровать вещи у себя дома и отдавать им.

В том же журнале «Ньюсуик» от 8 мая 1972 года я прочел длинную статью, которая живо напомнила мне о похождениях Алекса и его дружков. В этой статье с тревогой сообщалось, что в больших американских городах появилось множество детских банд, представляющих собой серьезную опасность для горожан. Так, в Нью-Йорке эти банды только за первые месяцы этого года совершили пятнадцать убийств. Между прочим, схваченные полицией малолетние убийцы заявили, что они вдохновлялись примером банд, изображенных в фильме «Вест-сайд стори».

Детские банды носят звучные, лихие названия: «Дикие кочевники», «Семерка бессмертных», «Черные убийцы», «Белые ангелы» и т. п. Они орудуют главным образом в Нью-Йорке — в бедных кварталах Южного Бронкса, Северного Манхэттена и в районе Бруклина. Любопытно, что некоторые детские банды возглавляют демобилизованные военнослужащие, которые приобрели вкус к убийствам и грабежам во Вьетнаме.

Все эти страшные уродства детской психики порождены самим американским образом жизни, девизом которого служит классическая фраза «человек человеку волк». Людей там с детства приучают к мысли о том, что они должны зубами и ногтями бороться за пресловутое «место под солнцем». У ребенка еще молоко на губах не обсохло, а папа уже покупает ему пистолет — не игрушечный, а взаправдашний, а чуть он подрастет, ему можно уже браться за винтовку или автомат. Ведь это факт, что в американских кинотеатрах перед началом показа основной программы зрителя потчуют такой, к примеру, рекламой: на экране появляется мальчишка, стреляющий из автомата прямо в глаза зрителям, а бархатный голос диктора вкрадчиво говорит: «Купите сыну автомат — такой же, как тот, каким пользовались морские пехотинцы во Вьетнаме. Тогда он будет самым боевым пареньком среди своих ровесников».

Сто миллионов единиц огнестрельного оружия находится на руках у частных американских граждан, и далее убийство президента Кеннеди не убедило законодателей страны в необходимости ограничить торговлю оружием. Мудрено ли после этого, что банды подростков не испытывают недостатка ни в автоматах, ни в боеприпасах?..

Иногда эти банды воюют между собой. Но чаще всего они наносят удар по школам: врываются в классы, где идут занятия, отгоняют школьников к задней стене и без всякой причины зверски избивают учителя. Точь-в-точь как проводила свои операции банда Алекса в «Заводном апельсине»!

В Лос-Анджелесе создана… конфедерация детских банд. В ней — около тысячи подростков. У них своя форма: кожаные куртки и широкополые шляпы. Город разделен на зоны действия банд, входящих в конфедерацию; подростки воруют автомобили, совершают вооруженные налеты на прохожих, грабят квартиры.

Справедливость требует отметить, что рост детской преступности отнюдь не является исключительной особенностью США. Аналогичное явление отмечается во всех капиталистических государствах. Так, гамбургский журнал «Шпигель» в 1973 году писал: «Повсюду в ФРГ можно услышать жалобы на то, что «преступность среди подростков и молодежи угрожающе возросла». Это признал министр внутренних дел земли Северный Рейн — Вестфалия Вилли Вейер. Гражданам ФРГ невольно может показаться, что они живут в «стране воровских чудес», в государстве, кишащем уголовниками, где даже малолетние, в том числе дети, способны на все: они убивают подобно 13-летнему школьнику из Гуммербаха, застрелившему пенсионерку в возрасте 81 года, или 16-летнему парню из Юлиха, который недавно признался в том, что умертвил 4-летнюю девочку «просто из желания убить». Они крадут и шантажируют, как, например, шесть молодых людей в возрасте 17–19 лет, которые, устроив по меньшей мере шесть налетов на банки, захватили 200 000 марок и были арестованы в Эссене, или как 14-летний ученик мастера в Па-дерборне, который, угрожая гранатой, пытался изъять из кассы местного банка 500 000 марок. По всей стране от Мюнхена до Киля представители полиции отмечают: «Наши подопечные становятся все моложе». 67 процентов всех преступлений, связанных с употреблением наркотиков, в ФРГ совершается малолетними преступниками. Всего в ФРГ в 1969 году было совершено 2 217 966 преступлений против 1 504 647 в 1954 году».

В Англии преступность несколько ниже, но и там она бурно растет: в 1950 году там было зарегистрировано 461 435 особо серьезных преступлений, в 1969-м — 1 488 638, а в 1970-м — 1 555 995.

В Японии в 1965 году полиция зарегистрировала 1 387 080 преступлений, а в 1971-м — 1770 000.

И так далее и так далее…

Таковы факты. Что же удивительного, что американский сенатор Джозеф Тайдингс от штата Мэриленд выступил с таким драматическим заявлением: «Гниение города — более серьезная проблема, чем думает большинство людей. Средний гражданин не сознает степень развала семьи, не знает, в каком плохом положении находятся школы, как плохо помогает система социального обеспечения сплочению семьи, насколько плох транспорт. Раковая болезнь разъела город гораздо больше, чем обычно думают».

Редко, крайне редко в правящих кругах западных держав говорят о коренных причинах этой «раковой болезни». Но вот известный американский историк Артур Шлезингер, бывший помощник президента Кеннеди, взял все же быка за рога. На страницах журнала «Саттердей ревью» он заявил следующее, я цитирую:

«Одна из причин такой колоссальной терпимости к насилию в современной Америке, конечно, заключается в том, что наша страна на протяжении жизни целого поколения более или менее постоянно находится в состоянии войны. Это приводит к обесценению человеческой жизни и приучает людей к убийству… Когда насилие узаконивается во имя дела, в котором народ не видит нравственной цели, это не может не поощрить отдельных индивидуумов к применению насилия во имя того, что, с их маниакальной точки зрения, может представляться оправданным.

Вторая причина возникновения атмосферы насилия в Соединенных Штатах, несомненно, лежит в том смаковании, с каким средства массовой информации, особенно телевидение и кино, сосредоточивают внимание на насилии. Тут следует ясно понять одно: средства массовой информации не создают насилия, но они поддерживают агрессивные и разрушительные импульсы, а также способны преподать не только методы, но и мораль насилия.

В последние годы кино и телевидение создали порнографию насилия, развращающую гораздо сильнее, чем эротическая порнография. Наиболее велико влияние телевидения. Дети электронного века сидят загипнотизированные убийствами, избиениями, перестрелками, поножовщиной, пытками, пьяными драками, которые непрерывно сменяют друг друга на небольшом экране. Теперь они стали «натуральными» и по цвету. И теленасилие не просто воздействует на эмоции и поведение. Оно, кроме того, затемняет восприятие реальности».

Справедливые слова! Но Артур Шлезингер не упоминает о третьем и, быть может, важнейшем факторе «раковой болезни городов». Я имею в виду неустанную погоню за долларом, которая лежит в основе всей жизни американского общества. Именно эта страсть, порожденная самой сутью капиталистического строя, лежит в основе многих преступлений и, более того, подчас приводит к срастанию мира бизнеса с преступным миром. Пример тому — поразительное социальное явление, имя которому мафия.

Да, в Соединенных Штатах в последние годы появляется все больше сигналов об усиливающемся проникновении преступных элементов в государственный аппарат и даже в бизнес. Это проникновение осуществляет мафия — международное объединение гангстеров, самая мощная ветвь которого процветает в Соединенных Штатах. О мафии уже написаны многие книги, и, во всяком случае, это тема для особого разговора. Я коснусь ее лишь вскользь — постольку поскольку не говорить о ней, когда речь идет о росте преступности в США, нельзя.

Отмечу прежде всего, что мафия — это не просто вульгарная банда налетчиков, как это можно подумать, посмотрев посвященные ей криминальные кинофильмы. Парадоксом американской социальной системы стал тот факт, что эта мощная преступная организация, паразитирующая на американском бизнесе, стала, если хотите, неразрывной, хотя и непризнанной, и, во всяком случае, всемогущей частью «истэблишмента». Достаточно сказать, что свои многомиллиардные доходы мафия хранит в самых надежных банках капиталистического мира — швейцарских, что она вкладывает свои капиталы в недвижимость и т. д.

Время от времени, когда влияние мафии на жизнь американского общества предается гласности и сталовится поистине скандальным, власти принимают какие-то меры, афишируя свою решимость покончить с этим злом. Но потом шумиха утихает, и мафия продолжает и еще больше усиливает свою деятельность. Что же она собой представляет? Давайте раскроем журнал «Юнайтед Стейтс ньюс энд Уорлд рипорт» от 5 мая 1969 года и прочтем, что рассказывал о ней такой осведомленный человек, как Роберт Моргентау, прокурор Южного района штата Нью-Йорк, охватывающего сам Нью-Йорк, где мафия чувствует себя особенно вольготно:

— Американская ветвь международной мафии, именуемая «Коза ностра», насчитывает примерно 5000 человек, в том числе 2000 — в Нью-Йорке (как пишут американские газеты, под контролем этих бандитов орудуют 750 000 человек, работающих на них прямо или косвенно). Доходы «Коза ностры» от ее преступной деятельности исчисляются десятками миллиардов долларов.

— Только прибыли мафии от организуемых ее агентами нелегальных азартных игр составляют астрономическую сумму в 50 миллиардов долларов. Это — четверть всего государственного бюджета США и полтора бюджета такой страны, как Франция! (Цифру этих доходов мафии от нелегальных азартных игр подтвердил в своем докладе Комитет экономического развития.)

— Подпольная торговля наркотиками дает мафии 350 миллионов долларов в год.

— Ростовщичество приносит ей от 350 миллионов до миллиарда долларов в год.

— Агентура мафии проникла в руководящую головку ряда профсоюзов, подвергая там разграблению страховые и пенсионные фонды.

— Банды, подчиненные мафии, организуют похищение наиболее ценных грузов в аэропортах и доках, совершают налеты на автомашины, перевозящие валюту и золото, расхищают ценные бумаги и т. д.

«Щупальца организованной преступности, как говорят официальные лица, все больше и больше тянутся к мировым финансам, — писал «Юнайтед Стейтс ньюс энд Уорлд рипорт», комментируя беседу с прокурором Моргентау, — а также к недвижимости и другим видам деловой активности… Комиссия по контролю над операциями и ценными бумагами с тревогой обращает внимание на возможность влияния мошенников на операции с акциями на бирже».

Преступный синдикат «Коза ностра» возник еще в 20-е годы, когда в Соединенных Штатах действовал так называемый «сухой закон», запрещавший продажу спиртных напитков. Поскольку все же американцы не желали отказывать себе в потреблении спиртного, предприимчивые контрабандисты развили в колоссальных масштабах нелегальную доставку этих напитков.

Поскольку сей подпольный бизнес оказался невероятно выгодным, а желавших обогатиться на нем было хоть отбавляй, между бандами «бутлегеров», промышлявших этим делом, возникли форменные войны. Победу в конце концов одержали гангстеры — выходцы из Италии, преимущественно из Сицилии, где мафия действовала уже многие десятилетия.

Наиболее сильный среди вожаков этих итало-сицилийских банд, Лаки Лучиано, чтобы закрепить завоеванную монополию контрабандного бизнеса, объединил их в подпольный «синдикат», ставший впоследствии знаменитым. «Синдикат» имел в своем распоряжении склады спиртных напитков в Канаде и на Багамских островах, корабли, радиостанции для связи. Доходы одного лишь Лучиано возросли до ста тысяч долларов в год, а общая прибыль «синдиката» от нелегальной продажи спиртного превышала два миллиарда долларов. Рассказывают, что Лаки Лучиано снимал в лучшей гостинице Нью-Йорка «Уолдорф Астория» роскошные апартаменты, где он встречался и вел переговоры с политическими деятелями и финансистами.

В годы войны, когда президентом США был Рузвельт, этого короля мафии все же схватили и посадили в тюрьму. Однако и там он оставался всесильным человеком. И когда, например, в нью-йоркском порту, откуда отправлялись солдаты и военные грузы на западный фронт, возникла угроза саботажа, представители военно-морского флота пришли в тюрьму на поклон к Лучиано, чтобы он через свой «синдикат» навел в порту порядок.

Лучиано выполнил эту просьбу. Затем представители правительства обратились к нему с новым ходатайством. Готовилась высадка войск союзников на острове Сицилия, а связи сицилийской мафии с американской были общеизвестны. Не сможет ли Лучиано через своих людей попросить своих сицилийских коллег облегчить высадку? Лучиано отправил на остров своего эмиссара с посланием к силицийским «мафиозо», и они, выполняя его просьбу, провели целый ряд актов саботажа против гитлеровцев.

Американское правительство щедро отблагодарило Лучиано: он был освобожден и отправился в Италию, чтобы… оттуда руководить деятельностью мафии в Соединенных Штатах. Свой бурный и долгий жизненный путь он закончил лишь в январе 1962 года в Неаполе. Между прочим известный итальянский кинорежиссер Рози поставил фильм, который называется подчеркнуто информационно: «Насчет Лаки Лучиано». Разъясняя свой замысел, он сказал в феврале 1972 года корреспонденту парижской «Юманите диманш»: «Я хочу проанализировать могущество мафии. Мафия — это одна из гарантий респектабельности системы…. Надо объяснить, как она превратилась в систему, как она стала властью… Зародившись в Сицилии, она перебросилась в США и стала системой в обществе вседозволенности, где и индивидуальная свобода является лишь иллюзией, дымовой завесой, позволяющей тем, кто руководит, продолжать без тревоги свои маневры».

Но вернемся к деятельности «синдиката». В конце концов правительство США, оказавшееся не в состоянии подавить его деятельность, отменило «сухой закон». Однако предприимчивые вожаки мафии сумели быстро переключиться на другие отрасли незаконной деятельности. Из года в год они все больше совершенствовали свою организацию и расширяли масштабы ее деятельности. Уже в 60-е годы, как писал американский исследователь Р. Салерно в книге «Преступная конфедерация», опубликованной в Нью-Йорке в 1969 году, доходы «синдиката» превысили прибыли пяти крупнейших корпораций Америки («Дженерал моторс», «Стандард ойл», «Форд мотор», «Дженерал электрик» и «Юнайтед Стейтс стил»), вместе взятых.

«Синдикат» обладает прочной организационной структурой, в значительной мере скопированной с сицилийского образца мафии с поправкой на современные методы крупного американского бизнеса. Он представляет собой объединение двадцати четырех групп гангстеров, действующих примерно в двадцати штатах Америки. Их именуют «семьями» (в одном лишь Нью-Йорке орудуют пять «семей», координирующих свою деятельность между собой).

Во главе каждой «семьи» стоит тщательно законспирированный «босс» (хозяин). У него абсолютная власть над жизнью и смертью подчиненных. При боссе имеется советник. Кроме того, у главы «семьи» есть заместитель, через которого босс руководит акциями своей банды. От заместителя указания идут к «лейтенантам», которым подчинены команды, или бригады, «солдат». Всего в «семью» может входить до семисот бандитов.

Но и это еще не все. Контроль «семьи» распространяется на весьма обширный контингент слепо выполняющих ее волю агентов; они выполняют «черную работу»: торгуют в розницу наркотиками, продают билеты подпольных лотерей, заключают пари на скачках и т. д. В эту деятельность втянуты десятки тысяч людей.

Высшим органом «синдиката» является «большой совет», в который входят представители наиболее крупных и влиятельных «семей». Кроме того, имеются региональные «советы»; во главе каждого из них стоит вожак, именуемый «дон». Такие «советы», в частности, созданы в Нью-Йорке, Детройте, Чикаго.

Поскольку доходы «синдиката» исчисляются десятками миллиардов долларов, «боссы», хранящие награбленные капиталы в банках, вкладывают их, как любые бизнесмены, в разного рода предприятия, и тут начинается сращивание нелегального предпринимательства с легальным. Известно, что некоторые «семьи» владеют недвижимостью, оцениваемой в сотни миллионов долларов.

Значительная часть награбленных средств затрачивается на подкуп полиции, прокуроров, судебных органов; именно этим в значительной степени объясняется безнаказанность действий мафии. Любопытно, что мафия активно участвует в разного рода избирательных кампаниях, финансируя тех кандидатов на выборные должности, на благожелательное отношение со стороны которых она может рассчитывать.

Время от времени все же власти начинают очередную кампанию борьбы с «синдикатом». Производятся сенсационные аресты бандитов с легендарными именами вроде Лаки Лучиано, Аль-Капоне, Луиса Бухгалтера, Эмманюэля Вайса. Однако «синдикат» продолжает благополучно существовать и даже развивает свою деятельность. Больше того, часто захваченные с превеликим трудом деятели «синдиката» вскоре оказываются на свободе и возобновляют свои акции.

Факты говорят о том, что американские власти отлично осведомлены о деятельности мафии. Еще в начале 60-х годов им удалось заполучить в свои руки одного из ее «солдат» — Джозефа Фалачи; в момент очередного сведения счетов внутри «синдиката» его руководители приговорили этого гангстера к смертной казни, и у него не было иного выхода, кроме как искать спасения в полиции. Фалачи знал многое. Он рассказал, как организована мафия, кто в нее входит.

Три года спустя власти решили снова напомнить мафии о том, что они знают все о ее делах. У меня сохранилось сообщение, опубликованное 25 сентября 1966 года: «Нью-йоркской полиции удалось захватить в итальянском ресторане «Стелла» — в районе Куинза — тринадцать крупнейших руководителей мафии, собравшихся для выборов нового руководителя одной из «семей», возглавлявшейся до этого «Трехпалым» — шестидесятилетним Томасом Люгерсом. Теперь Люгерс уходил в отставку (!), и надо было избрать его преемника. Когда полиция ворвалась в ресторан, тринадцать руководителей мафии сидели за украшенным цветами праздничным столом. Они не оказали сопротивления».

Ну, схватили наконец верхушку мафии. А дальше что? «За арестованных дали залог в размере 300 000 долларов, и они вскоре покинули тюрьму». Продолжения этой истории я в газетном архиве не нашел, но можно не сомневаться, что вожаки мафии не понесли существенного ущерба. Не случайно газета «Нью-Йорк таймс», возвращаясь к вечно актуальной теме о мафии, 29 августа 1971 года написала: «История нью-йоркского полицейского департамента читается как долгая история коррупции. Каждые двадцать лет там вспыхивает новый скандал, за которым следует коротенькая вспышка реформ, но дальше все снова идет по-старому…»

Летом 1969 года, в первый год своего пребывания на посту президента, Никсон заявил, что он объявляет войну мафии. В этой связи Федеральное бюро расследований извлекло из своих сейфов и опубликовало огромное досье объемом в 2000 страниц; это были записанные путем электронного подслушивания беседы главарей мафии с должностными лицами, политическими и государственными деятелями. Ма-териалец был сенсационный, и газеты сразу же вцепились в него и начали охотно публиковать «жареные истории». Замечу попутно, что люди, голоса которых были зафиксированы на магнитофонных лентах Федерального бюро расследований, ничем не рисковали: эти записи были сделаны в период с 1961 по 1965 год, когда такой метод полицейской разведки считался незаконным.

Все же для острастки людей, связанных с мафией, эта публикация имела определенное значение. Большой скандал вызвало, в частности, опубликование записей бесед деятеля мафии Сэма де Кавальканте, по кличке «Сэм-слесарь», с мэром города Элизабет штата Нью-Джерси Томасом Данном. Выяснилось, что мафия помогла Данну добиться успеха на выборах, а он щедро отплатил ей, предоставляя муниципальные заказы фирме, контролируемой бандой.

Некоторые записи бесед были весьма колоритны. Вот, например, разговор «Сэма-слесаря» с профессиональным убийцей Тони Боем, который докладывал о выполнении очередного поручения.

— Сначала я долбанул его молотком — не берет! — описывал убийца свою акцию против жертвы мафии. — Тогда я ему дал по черепу кайлом. И знаете ли вы, хозяин, что он сделал? Плюнул мне кровью в морду. Мне пришлось его домолотить.

«Сэм-слесарь» остался недоволен этим докладом: грязная работа! Он гневно закричал:

— Я больше не хочу, чтобы так действовали! Куда это годится? Дело дошло до того, что несчастного Джо Кадиллака ликвидировали ручной гранатой! Труп был изуродован. Я требую чистой работы. Достаточно вспрыснуть человеку сверх дозу кокаина, и вы сможете оставить его целенький труп, повисший на баранке собственного автомобиля.

В декабре 1969 года очередной скандал, связанный с деятельностью мафии, возник в штате Нью-Джерси, граничащем с Нью-Йорком — он отделен от него лишь рекой Гудзон. Этот штат был золотым дном для мафии еще в описанные выше достопамятные 20-е годы. Именно через Нью-Джерси шла нелегальная доставка виски в Нью-Йорк, и деятели мафии на этом здорово наживались. Отец того самого профессионального убийцы Тони Боя, о котором я только что упомянул, — Ружьеро Бойардо нажил тогда поистине фантастический капитал. Он приобрел огромный участок земли, соорудил там замок и у входа поставил свою собственную статую в окружении статуй, изображавших всех его родственников.

И вот теперь, в декабре 1969 года, выяснилось, что в Ньюарке все идет по-прежнему: мафия остается там главной силой. Антони Бойардо — он же Тони Бой — являлся муниципальным советником города Ньюарк с четырехсоттысячным населением, — эта скромная должность служила ему прикрытием. Он держал в своих руках мэра города Хью Адоницио. А ведь Адоницио был не каким-нибудь захудалым провинциальным деятелем, — до этого он провел четырнадцать лет на посту депутата палаты представителей. Но депутатские доходы показались ему малы, и он, опираясь на поддержку мафии, выставил свою кандидатуру на пост мэра Ньюарка.

— В Вашингтоне ничего не заработаешь, а тут можно хапнуть миллиард долларов, — в порыве откровенности сказал он одному из своих приятелей.

Тесно связан был с мафией и пришедший на смену Адоницио депутат палаты представителей Корнелиус Галлахер. Газеты писали, разматывая ниточки скандала в Нью-Джерси, что у него в имении была совершена казнь одной из жертв «Коза ностры». Между прочим, мафия чувствовала себя в этом штате настолько вольготно, что устроила там собственное кладбище для убиваемых ею людей и даже свой крематорий.

Начался шумный процесс. Но, как это часто бывает, он затянулся, и в конце концов дело было спущено на тормозах. Не повезло лишь незадачливому убийце Тони Бою: 6 июля 1970 года было объявлено, что этот (здоровый как бык) человек умер от «коронарного тромбоза», — видимо, надо было, как говорится, спрятать концы в воду.

В октябре 1972 года, в преддверии президентских выборов в США, власти предприняли новую, весьма эффектную акцию, которая привлекла к себе внимание газет и телевидения, — надо было убедить избирателей в том, что администрация все же борется с мафией, — 16 октября на рассвете были арестованы сразу 1700 членов пяти «семей» бандитов. Сделать это было нетрудно: ведь американская полиция, как я уже сказал, прекрасно осведомлена об их деятельности и времяпрепровождении; больше того, сотни полицейских непосредственно связаны с мафией и даже активно участвуют в ее кровавых деяниях. Наконец, такие связи тянутся и к более высокопоставленным деятелям.

В этом и легкость и трудность борьбы с мафией: с одной стороны, все ее главари на учете, а с другой — попробуйте-ка их засадить за решетку — они тут же выдадут весьма высокопоставленных лиц, действующих с ними заодно. Вот почему, как писал 21 октября 1972 года вашингтонский корреспондент парижской газеты «Франс-суар», сорок четыре судебных процесса над участниками мафии, схваченными за последние десять лет на месте преступления, окончились… их оправданием.

На сей раз очередная атака на мафию, предпринятая по инициативе губернатора штата Нью-Йорк миллиардера-республиканца Нельсона Рокфеллера, была организована, как писала французская газета «Монд», «в стиле лучших полицейских кинобоевиков. Сценарий был безупречен, в нем было все: и полицейские инспекторы, переодетые в дедов-морозов, чтобы следить за тем, какие клиенты посещали в декабре 1971 года ресторан в Бруклине, известный как место встреч деятелей мафии, и подслушивание телефонных разговоров, и прочие электронные штучки, и неизменный пустырь, без которого не обходится ни один полицейский кинофильм».

Еще в апреле 1972 года был взят под наблюдение казавшийся заброшенным огромный автоприцеп на автомобильном кладбище на окраине Бруклина. Это была одна из рабочих контор мафии: в автоприцепе бандиты оборудовали две комнаты, провели туда телефон и преспокойно там «работали». Следователи в течение нескольких месяцев записывали на магнитофонную ленту все разговоры в этой бандитской конторе — микрофоны были вмонтированы в потолке, — подслушивали беседы по телефону, фотографировали и снимали на кинопленку с помощью телеобъектива всех, кто приходил и приезжал на это кладбище автомобилей. У них накопилось пятьсот километров (!) магнитофонных лент с записями разговоров, двенадцать километров цветных фильмов, пятьдесят две тысячи фотографий.

Таким образом, было документально подтверждено, что солидные господа, встречавшиеся регулярно в этой экстравагантной конторе на автомобильном кладбище, занимались спекуляцией наркотиками, грабежами, вымогательством, вооруженными налетами, ростовщичеством, рэкетом в профсоюзах, печатанием фальшивых денег, нападениями на грузовики, в которых перевозились драгоценные материалы, торговлей оружием, ограблением квартир, кражей автомобилей и их перепродажей, подделкой страховых полисов, устройством нелегальных азартных игр, спекуляцией спиртными напитками и сигаретами, эксплуатацией проституток. Среди арестованных были трое из пяти глав «семей» мафии: Кармине Трамунти, Карло Гамбино и Натале Эвола.

Прокурор Юджин Голд, возглавлявший операцию, обещал журналистам «сенсационное развитие событий». Но главари мафии сохраняли хладнокровие. Они помнили, что такое случалось и раньше и даже с судьями у них старое доброе знакомство. Ведь это факт, что Томас Лючезе запросто принимал у себя некоторых судей и государственных деятелей, чтобы диктовать, что им следует делать.

Вот и теперь, когда следователи начали расшифровывать магнитофонные записи откровенных разговоров в «подпольной» штаб-квартире мафии на бруклинском автомобильном кладбище, они схватились за головы: там были произнесены имена по меньшей мере двадцати нью-йоркских судей, которых теперь надлежало бы вызвать на допрос по обвинению в сговоре с мафией. Больше того, выяснилось, что в этом сговоре замешано и «некоторое число видных деятелей», как осторожно выразились газеты. Наконец, среди 52 000 фотографий, снятых тайно людьми, следившими за тем, что происходит на бруклинском автомобильном кладбище, оказались снимки ста двух полицейских, которые приходили туда, чтобы получить взятки за услуги, оказанные мафии. Среди них был, например, полицейский офицер, который предупредил бандитов, что их штаб-квартира взята под наблюдение.

В конце концов и это расследование было спущено на тормозах…

Для того чтобы яснее представить себе, до какой степени подчас переплетаются в Соединенных Штатах интересы преступного мира и полицейских чинов, призванных бороться с ним, я позволю себе привести здесь обстоятельный рассказ американского журналиста Рея Шульца об уголовном деле… одного из чинов нью-йоркской полиции некоего Уильяма Филлипса. Этот рассказ был опубликован в 1972 году в еженедельном журнале «Нью-Йорк таймс мэгэзин». Цитирую:

«Шесть недель в здании уголовного суда в Нью-Йорке длилось разбирательство дела Уильяма Филлипса. 16 лет назад бедный, но мечтавший о шикарной жизни молодой человек, не видевший ни малейшей возможности удовлетворить свои амбиции, ибо он не имел гарвардского образования и потому вряд ли мог надеяться на блестящую карьеру, получил совет поступить на работу в полицию, где когда-то служил его отец.

Осенью 1957 года Филлипс окончил школу по подготовке полицейских. Став «копом», он сразу же приобрел известность, арестовав в Куинзе (район Нью-Йорка) вооруженную банду молодых хулиганов. Однако, как выяснилось из его показаний в комиссии Кнаппа, расследовавшей коррупцию в нью-йоркской полиции, Филлипс очень скоро понял, что полицейским далеко не всегда выгодно иметь дело с хулиганами и бродягами. Напротив, сообразительный «коп», как правило, строит свой «бизнес» на задержании лиц, у которых при себе достаточно долларов, чтобы откупиться от ареста. Есть у полицейских и другой источник «дохода»: сутенеры и заправилы подпольных игорных заведений с готовностью выплачивают регулярные вознаграждения полицейским, которые, беря взятки, «не замечают» противоречащей законам деятельности. Разумеется, не вся сумма попадает в карманы низших чинов: участковый полицейский получает свою долю, сержант — свою, не остаются в накладе капитаны и полицейские следователи.

Кроме того, взятки поступают от владельцев баров и строительных компаний, заинтересованных в «услугах», которые может оказать блюститель порядка. Как правило, полицейские, несущие патрульную службу, бесплатно питаются в ресторанах и кафетериях, находящихся на их участках. По случаю рождества и других праздников «копам» вручают деньги, подарки, спиртное и т. п.

Репутация Уильяма Филлипса в полицейском участке была безупречна. Шесть раз ему объявляли благодарность за «отличную, достойную поощрения работу». Между тем он быстро показал, что очень охоч до денег. Первыми его взятками стали сравнительно небольшие суммы, полученные от владельцев магазинов, расположенных на территории вверенного ему участка, но со временем его темные дела быстро пошли в «финансовую гору».

Даже по стандартам погрязших в коррупции полицейских он заходил слишком далеко. В мемуарах, которые Филлипс подрядился писать, упоминается ряд «операций». Однажды, задержав пьяного, оказавшегося состоятельным человеком, который разбил окно в баре, Филлипс доставил его домой и потребовал тысячу долларов. В другой раз, обнаружив на улице избитого пуэрториканца, нашел совершившего это преступление и взял с него «откупную» в 1 500 долларов. Еще один эпизод: Филлипс выследил преступника, совершившего вооруженное нападение, и, получив от него 3 тысячи долларов, отпустил на свободу. Задержав парня, участвовавшего в налете на ресторан, он доставил его в полицейский участок, предъявил обвинение в грабеже, получил 3 тысячи долларов и освободил.

Подобных случаев можно насчитать великое множество. Вымогательства и взятки приносили тысячи долларов в год. Филлипс вел роскошную жизнь, играл на бегах, однажды «просадил» в Лас-Вегасе 5 тысяч долларов, но не принял проигрыша близко к сердцу. Сердечные привязанности он делил между женой и некоей стюардессой, для которой снимал квартиру.

Весной 1971 года его попросили оказать кое-какие услуги мисс Холландер, содержательнице подпольной конторы по вызову на дом девиц легкого поведения. Филлипс не видел ничего дурного в возможности подзаработать еще немного. Как заявил Филлипс позже, сделка заключалась в следующем: он должен был подыскать в полицейском участке района, где находилась «контора» Холландер, людей, которые за 1000 долларов в месяц могли организовать «прикрытие» публичному дому. Из этой суммы 600 долларов предназначались Филлипсу за посредничество. Одновременно он согласился за определенную мзду «позаботиться» о том, чтобы предъявленное мисс Холландер обвинение в пособничестве проституции было снято.

Некоторое время спустя некоему Ларри, связанному с мисс Холландер, было предъявлено обвинение в похищении банковского чека. Это дельце оказалось для Филлипса потруднее: необходимо было заручиться помощью одного адвоката, который имел прямые связи с судьями. Но до конца довести его не удалось: Филлипс был пойман с поличным на месте преступления. В комиссии по расследованию коррупции в нью-йоркской полиции под председательством Уитмена Кнаппа он согласился дать показания при условии, что с него будут сняты обвинения.

На заседаниях комиссии (их показывали по телевидению) Филлипс говорил в течение трех дней. Он поведал о взятках и «откупных», о знакомых полицейских, погрязших в коррупции, о собственных преступлениях. Филлипс быстро вошел в новую роль, став чем-то вроде телевизионного героя, а впоследствии даже заключил соглашение с книжным издательством о написании мемуаров.

Давая показания в комиссии, «коп» нажил немало недругов, особенно среди тех полицейских, которые полагают, что Филлипс предал их, чтобы спасти собственную шкуру. Повсюду в Нью-Йорке люди в синей форме говорили примерно одно и тоже: «Дали бы нам этого сукина сына минут на десять!» Комиссар нью-йоркской полиции Патрик Мэрфи, упоминая имя Филлипса на пресс-конференции, неизменно говорил: «этот мошенник». Надо думать, окружные прокуроры тоже невзлюбили Филлипса: ведь именно на них обрушился шквал обвинений в попустительстве погрязшим в коррупции полицейским.

В марте 1972 года Филлипса вызвали в суд присяжных. Он был ошарашен обвинениями в преднамеренном убийстве двух человек. В полицейском досье откопали старые дела об убийстве сутенера и проститутки накануне рождества 1968 года. В свое время, выступая в комиссии Кнаппа, Филлипс упомянул имя этого сутенера и признался, что однажды избил его. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы два «ревностных» чиновника состряпали дело.

В июне начался процесс. Ежедневно около двухсот человек, несмотря на жару, выстраивались в очередь, чтобы пробиться в зал, вмещающий немногим более 70 человек. Филлипс был всегда аккуратно одет, часто улыбался и вообще вел себя так, будто роль подсудимого доставляет ему наслаждение. И это несмотря на разговоры, что его наверняка убьют или покалечат в первую же неделю пребывания в тюрьме, если он будет признан виновным в убийстве».

Почти одновременно с этой поразительной историей, напечатанной в «Нью-Йорк таймс мэгэзин», другой американский журнал — «Юнайтед Стейтс ньюс энд Уорлд рипорт» опубликовал обобщенные данные о коррупции в нью-йоркской полиции и о ее связях с мафией, собранные официальной комиссией под председательством Уитмена Кнаппа. Вот красноречивые выдержки из доклада этой комиссии:

«Полицейское «кодло» (!), как называют его на жаргоне, взимает с каждого игорного заведения в соответствующем районе по три с половиной тысячи долларов один-два раза в месяц. Эта сумма делится между «заинтересованными лицами», каждому из которых перепадает от 300 долларов до полутора тысяч. Когда в деле принимают участие инспекторы, им выдается полторы «ставки»…

Вскрытые комиссией факты заставляют сделать вывод, что такого рода коррупция присуща не только пяти отделам полицейского управления Нью-Йорка, ставшим главными объектами расследования, но распространяется и на другие…

В отделах по борьбе с наркоманией система взяточничества не столь хорошо отлажена, как в отделах по борьбе с игорным бизнесом, но и здесь получаемая мзда, закодированная на жаргоне под «партитуру», — обычное явление. «Партитуру» берет какой-нибудь полицейский чиновник и делится ею с напарником либо с начальником… Самая крупная взятка с торговцев наркотиками, вскрытая комиссией, равнялась 80 тысячам долларов…

Комиссии удалось убедить нескольких полицейских чинов, включая следователя Роберта Лейсли и патрульных Уильяма Филлипса (того самого, чья история рассказана выше. — Ю. Ж.) и Альфонсо Джаното, дать разоблачающие показания. Все они, кроме Лейсли, пошли на это лишь потому, что над ними самими нависла угроза разоблачения.

Показания перед комиссией дали также завсегдатаи игорных заведений, специальные агенты и свидетели из предпринимательских кругов, раскрывшие случаи подкупа полиции владельцами гостиниц и строительных фирм. Магнитофонные записи и документальные фильмы подтвердили продажность нью-йоркской полиции. Никто уже ни публично, ни в частном порядке не может говорить об «изолированных случаях продажности» без опасения показаться весьма далеким от реального понимания вещей».

Следует ли удивляться после этого, что мафия по-прежнему живет и процветает, хотя ей еще в 1969 году была официально «объявлена война»? И можно понять тревоги и заботы лидеров американского бизнеса, которые в докладе Комитета экономического развития констатировали, что мафия остается всесильной и ворочает капиталами, которым может позавидовать любая, самая мощная монополия. «Синдикаты преступников, — говорится в этом докладе, — растут, богатеют и становятся все более могущественными в нашей стране».

В этих условиях многие американские фирмы, не доверяя полиции, начинают создавать собственные службы охраны, прибегая к услугам так называемой «частной полиции».

По данным министерства юстиции США, опубликованным в 1973 году, с 1960 года частные расходы на обеспечение безопасности возросли более чем на 150 процентов. Только в 1969 году (последний год, за который имеются полные данные) на борьбу с преступностью из частных средств было затрачено 3,3 миллиарда долларов.

Сейчас в США действует около 3 500 «независимых» компаний, занимающихся обеспечением частной охраны, причем почти половина всего этого «бизнеса» находится в руках «большой четверки» — агентств Пинкертона, Бернса, Уокенхата и Уолтера Кидда. Доход этих агентств возрастает в среднем на 20 процентов в год…

Таков, если можно так выразиться, уголовный климат Соединенных Штатов Америки, в котором нашли богатую питательную среду двоюродные братья Алекса из «Заводного апельсина». Знаменательно при этом, что, в отличие от мафии, которая превратила преступления в источник баснословных многомиллиардных доходов, сия меньшая братия преступного мира нередко совершает свои звериные убийства и чудовищные насилия просто так — чтобы позабавиться, что ли.

История последних лет изобилует прямо-таки невероятными событиями этого рода. Читая в американских газетах подробные рассказы о таких бессмысленных, жестоких преступлениях, невольно думаешь: да неужели это было на самом деле? Может быть, перед тобой не отчет полицейского характера, а дурно состряпанный сценарий очередного фантастического «фильма ужасов»? Но нет, речь идет о подлинных событиях, и я расскажу сейчас вам о некоторых из них, наиболее типичных для умонастроений и действий определенной части американской молодежи. Иные из этих событий в свое время упоминались в нашей печати, но сейчас, когда мы анализируем духовную атмосферу современной Америки, вспомнить о них совершенно необходимо.

Эти слова были вытатуированы на руке двадцатипятилетнего моряка Ричарда Спека, который с ножом в руке в ночь на 14 июля 1966 года постучал в двери небольшого домика на окраине Чикаго, — там жили девять студенток медицинского колледжа. Он зарезал восьмерых, одну за другой; уцелела лишь одна, молодая филиппинка Амурсо Коразон, которой удалось спрятаться под кроватью. История эта несколько лет волновала Америку.

«Рожден, чтобы задать перцу» — таков был жизненный девиз этого молодого американца, и он осуществил его, спокойно и невозмутимо расправившись со своими жертвами, словно с цыплятами. Амурсо Коразон потом рассказывала:

— Это я открыла ему дверь. Он мне сказал, что не хочет причинить нам никакого зла, но что ему нужны деньги, чтобы купить билет до Нового Орлеана. Спросил, где остальные девушки. Я сказала, что они спят. Он вошел в одну спальню, разбудил спящих, потом во вторую и там разбудил спящих. Потом собрал всех нас в одной комнате и приказал всем лечь на пол. Разорвал простыни и связал нам руки и ноги. Спросил, где наши деньги. Мы ему сказали — думали, что он возьмет деньги и уйдет. Он действовал неторопливо. Прислонил нас, связанных, к кроватям, сам сел на пол и стал разговаривать о том, как ему нужны деньги. Потом он встал. Поднял одну студентку, развязал ее, вывел из комнаты и закрыл дверь. Почуяв недоброе, я сказала: «Девочки, надо драться. Мы же можем его одолеть!» Но молодые американки запротестовали. «Будет хуже, — сказали они. — Вот увидишь, все обойдется. Ведь он сказал, что ему нужны только деньги. Не надо делать ничего такого, что спровоцировало, бы его. Если мы будем держаться спокойно, то и он будет спокоен». А он в это время вернулся, взял вторую студентку и увел ее. Я ухитрилась, связанная, закатиться под кровать и лежала там неподвижно. Было ужасно тихо. Он приходил, брал девушек одну за другой и уводил. И они не кричали. Потом стало совсем тихо. В пять часов утра прозвонил наш будильник. Я решила, что его звон испугает этого человека и он уйдет. Подождала еще некоторое время, кое-как развязала узел на руках зубами, потом развязала ноги, выползла из-под кровати, вышла из комнаты и увидела страшную картину…

Картина действительно была страшной. Полицейский Леонард Понни, услышавший истерический крик Коразон и ворвавшийся в дом первым, рассказывал об этом так:

— Меня чуть не вырвало. Это было как в кинофильме о нацистском концлагере. Трупы лежали всюду: три — в одной комнате, три — в другой, еще один — в коридоре у ванны. В третьей комнате — восьмой труп. Кровь была всюду — на стенах, на простынях, на полу, на патефонных пластинках, на подушках диванов…

Они не кричали, когда Спек душил и резал их, чтобы «задать перцу». В это трудно поверить, но у суда, который разбирал это дело после того, как Спек был арестован, не было оснований не верить Коразон, и сам убийца подтвердил ее показания. До какой же степени запугана и терроризирована людьми, «рожденными, чтобы задать перцу», средняя американка, если в свой смертный час не решается не только сопротивляться убийце, но даже подать голос!

А убивал студенток Спек зверски. Первую, двадцатидвухлетнюю дочь инженера Глорию Дэви, он задушил обрывком простыни. Вторую, ее ровесницу, дочь чиновника Сюзанну Фаррис, он зарезал, нанеся девять ударов ножом в грудь, в плечи, в шею и в лицо. Третью, двадцатилетнюю Патрицию Матушек, дочь торговца, опять-таки задушил. Четвертой, Памеле Вилькенинг, 21 года, нанес удар ножом в сердце. Пятая. Мари-Анн Джордан, тоже 21 года, получила пять убийственных ударов ножом в грудь, сердце, в левый глаз и в шею. Шестой, Мерлите Гаргулло. Спек перерезал горло. Седьмая, Валентина Пасион,

23 лет, была задушена. Когда она была уже мертва, Спек нанес ей четыре удара ножом в грудь и в шею. Почти так же он умертвил Нину Шмеле, 21 года, которую незадолго до этого в колледже избрали «королевой красоты».

Повторяю, они не кричали, когда убийца их душил и резал!

Ну, а Спек? Неужели учиненная им бессмысленная кровавая бойня нисколько не взволновала его самого? Неужели он не ужаснулся содеянному? Представьте себе — нет. Он спокойно положил в карман пятьдесят долларов — все, что было у студенток, — и пошел пропивать их в бар. В баре держался весело, выдавая себя за офицера, вернувшегося из Вьетнама. Вдруг, беседуя с двадцатидвухлетним матросом Вильямом Кирландом, вытащил свой нож и прихвастнул:

— Я купил его у одного солдата там, во Вьетнаме. Ты знаешь, этот нож уже убил нескольких человек…

Посетители бара засмеялись. Тогда Спек шагнул за стойку, обхватил сзади бармена Рэя Кроуфорда, ловко приставил ему нож к горлу и спокойно сказал:

— Вот как я люблю убивать!

Потом отпустил насмерть перепуганного бармена.

Кирланд спросил:

— Продашь мне этот нож?

— Ну что ж, почему бы и не продать.

Спек взял деньги, отдал матросу нож и вышел…

Его арестовали лишь через несколько дней, воспользовавшись отпечатками пальцев, которые он во множестве оставил в доме, где убил восьмерых студенток. Эти отпечатки были уже знакомы полиции, с которой Спек имел дело не раз начиная с четырнадцатилетнего возраста. А дальше, как это часто бывает в Америке, начался долгий, очень долгий судебный процесс. Газеты его освещали весьма подробно. Выяснилось, что Спек родом из Далласа, того самого техасского города, где был убит Джон Кеннеди. Любители сенсаций проводили параллели между Спеком и Освальдом, обвиненным в убийстве президента: оба примерно одного возраста, оба из Далласа, у обоих разведенные матери, оба росли неудачниками, обоим были свойственны «внезапные припадки необузданного гнева и человеконенавистничества".

Спек в начале процесса спокойно заявил, что он ни в чем не виновен и что его арестовали по ошибке, но после очной ставки с Коразон эта версия защиты рухнула. Но тут адвокат убийцы нашел новый ход: опираясь на данные медицинского анализа крови подзащитного, он заявил, что в каждой клетке его плоти заложена лишняя хромосома — «хромосома преступления». У нормального человека в клетке 23 пары хромосом; следовательно, всего 46. А у Спека их 47. Стало быть, у Спека врожденная склонность к преступлениям и, значит, он не может отвечать за свои поступки…

Суд все же приговорил Спека к смертной казни, — уж слишком сильно было возмущение в народе, вызванное бессмысленным и жестоким убийством восьмерых студенток. Но этот приговор был немедленно обжалован, и дело тянулось от апелляции до апелляции годами. Спек остался жив, и коротает свои дни и тюрьме, окруженный громкой славой «человека, рожденного, чтобы задать перцу»…

Еще не успели утихнуть толки и пересуды вокруг кровавого преступления в Чикаго, как Америку потрясла весть о еще более страшной и столь же бессмысленной и жестокой бойне в далеком городе Остин штата Техас, где двадцатипятилетний студент архитектурного факультета Чарльз Джозеф Уайтмен, в прошлом снайпер морской пехоты, вдруг поднялся на двадцатисемиэтажную башню университета, запасшись целым арсеналом огнестрельного оружия, и, ведя оттуда точный прицельный огонь по случайным прохожим, убил пятнадцать человек, ранил тридцать три и сам погиб в схватке со штурмовавшими занятую им башню полицейскими.

В этой связи вспомнили, что еще в 1952 году американский писатель Форд Кларк написал роман «Открытое пространство», в котором речь шла о том, как студент со Среднего Запада, возненавидевший безумной ненавистью своего отца, поднялся на крышу здания в студенческом городке и открыл огонь по студентам и случайным прохожим. Тогда этот сюжет сочли неправдоподобным. Но вот четырнадцать лет спустя студент из Остина в точности повторил все то, что делал вымышленный Кларком персонаж романа…

Дикая затея Уайтмена, как и преступление Спека, потрясает своей бессмысленностью и жестокостью. Профессора университета были поражены: ведь Джозеф Уайтмен, веселый, голубоглазый блондин, слыл типичным американским парнем (его так и звали — All American Boy), которому чужды какие-либо сложные душевные комплексы. А тем временем этот «типичный американский парень» неторопливо и обстоятельно готовил страшное преступление — в точности по роману Кларка: запасался оружием, боеприпасами, продовольствием и водой, которые, как ему представлялось, потребовались бы, чтобы выдержать долгую осаду на башне.

Вечером 14 августа 1966 года Уайтмен закончил приготовления. Он был дома один: жена его, телефонистка, дежурила на своем рабочем посту. Уайтмен сел за пишущую машинку, отстучал заголовок: «Тем, кого это касается», перевел регистр и начал писать объяснение уже близких событий: «Я не знаю, что толкнуло меня на то, чтобы написать эту записку. Но я хочу сказать вам, что этот мир не стоит того, чтобы в нем жить…»

Дальше Уайтмен написал, что он думает над важной проблемой и что он решит ее сам. Еще написал, что «ненавидит смертельной злобой» своего отца, бизнесмена, бывшего председателя торговой палаты, за то, что тот развелся с матерью. (Отец жил во Флориде, а мать здесь же, в Остине. Когда отцу сообщили о том, что написал Чарльз в своем предсмертном письме, он был ошарашен: «Чарли меня ненавидит? За что? Я виделся с ним две недели назад, и мальчик сказал мне: «Папа, я люблю тебя»».) Дальше Уайтмен написал, что любит свою жену и… «Именно поэтому я хочу убить ее, когда она вернется с работы, — мне не хочется, чтобы она испытала затруднения, которые могут вызвать мои действия…»

На этом письмо оборвалось, — к Уайтмену неожиданно зашли его приятели — студент того же архитектурного факультета Ларри Фэсс и его жена. Фэсс потом рассказал, что Уайтмен их хорошо принял, был весел, в наилучшем настроении.

Когда эта чета ушла, Уайтмен сел в свой новенький легковой автомобиль «Шевроле-импала» и заехал за женой, которая кончила работу. Он привез ее домой, аккуратно зарезал ножом, положил труп на кровать, накрыл его простыней и поехал к матери, которая жила неподалеку. Уайтмен застрелил мать и оставил рядом с ее трупом записку: «Я только что убил свою мать. Если есть рай, она уже направляется туда. Если рая нет, она все же избавилась от своих бед и забот. Я люблю свою мать всем моим сердцем». На двери он предусмотрительно прикрепил кнопкой записку: «Мама нездорова, и она не сможет пойти на работу».

Затем Уайтмен вернулся домой и приписал к незаконченному посланию «Тем, кого это касается»: «3 часа после полуночи. Жена и мать мертвы». Лег спать, но спал недолго; в 7 часов 15 минут утра он уже был в магазине, где выдают на прокат домашние вещи: он взял там трехколесную тележку, которая ему была нужна для осуществления главного замысла. Немного погодя Уайтмен зашел в магазин фирмы «Сере и Робак» и приобрел там в кредит двенадцатизарядную винтовку, чтобы пополнить свой и без того богатый арсенал.

Солнце уже было высоко, когда Уайтмен надел рабочие ковбойские штаны и серую куртку, погрузил в свою' машину трехколесную тележку и тяжелый объемистый мешок с оружием и припасами и поехал в университет. Там он спокойно выгрузил тележку, положил на нее свой мешок и с невозмутимым видом вкатил ее в мраморный холл главной башни университета. Дежурный не обратил на него никакого внимания, решив, что это какой-то рабочий везет свой инструмент для работы, и пропустил его в лифт.

Через 30 секунд Уайтмен был уже на 27-м этаже. Он втащил свой груз по лесенке на смотровую площадку. Там он увидел сорокасемилетнюю служащую университета Эдну Тоупели. Ее присутствие отнюдь не входило в планы студента, и он тут же застрелил ее. Затем он не спеша, тщательно, как учили его в морской пехоте, оборудовал огневые точки: у него было три винтовки, два пистолета, три кинжала, шестьсот обойм патронов. Отдельно оборудовал питательный пункт — ведь он прихватил с собой запас консервов на несколько дней, бутыль с пятью галлонами воды, термос с горячим кофе. Для полноты комфорта Уайтмен запасся будильником, электрофонарем, солнечными очками, щеткой, двумя парами перчаток, туалетной бумагой и даже флаконом жидкости, убивающей дурной запах.

Тем временем на башню, как обычно, начали подниматься люди, желающие полюбоваться городом с двадцативосьмиэтажной высоты. Раньше всех прибыла семья некоего Габура, работника станции обслуживания автомобилей. Впереди шел его 15-летний сын Марк; он первым открыл дверь на лестницу, ведущую на смотровую площадку. За ним шагали жена Габура, потом его 19-летний сын Майк и сестра Габура. Сам Габур шел последним. Вдруг раздались выстрелы, и по ступенькам прямо на него скатились все четверо: Марк и Майк были мертвы, а жена и сестра Габура тяжело ранены пулями в голову.

Расправившись с чуть было не помешавшими ему пришельцами, Уайтмен забаррикадировал дверь тележкой и начал разглядывать двор университета и прилегавшие к нему улицы. Куда-то шли, взявшись за руки, юноша и девушка; это были восемнадцатилетний работник городского плавательного бассейна

Пат Зоннтаг и его ровесница балерина Клодиа Рутт. Раздался выстрел… Клодиа крикнула: «Помогите!» — и упала. Зоннтаг бросился к ней. Снова выстрел… Оба были убиты.

В трех кварталах от университета Уайтмен увидел через оптический прицел какого-то рабочего; это двадцати девятилетний электрик Рой Делл кончал ремонт проводки. Выстрел… И этот был убит наповал.

Теперь пули летели во все стороны. Никто в городе не понимал, что происходит, — всюду падали люди, убитые с профессиональной точностью либо в голову, либо в грудь. (Когда все было кончено и репортеры интервьюировали отца убийцы, он с гордостью сказал: «Чарли всегда был отличным стрелком. Вы знаете, я сам фанатик оружия. У меня отличная коллекция, и мой мальчик научился великолепно стрелять». В доме отца Уайтмена оружие было в каждой комнате. Немудрено, что еще до поступления в морскую пехоту Уайтмен был первоклассным стрелком. В морской пехоте он служил с 16 лет и славился там как снайпер номер один.)

Наконец полицейские обнаружили, что убийца-снайпер обосновался на башне университета. На штурм ее были брошены наиболее опытные полицейские и солдаты, лучшие стрелки. Но Уайтмен отлично оборонялся; недаром его обучали в морской пехоте! Стоило двадцатидвухлетнему полисмену Билли Спаду, который взобрался на цоколь какой-то статуи во дворе университета, прицелиться в него, как он тут же был сражен меткой пулей.

По Гваделупа-стрит шел тридцативосьмилетний профессор Гарри Вальчук, отец шести детей. На мгновение оторвавшись от перестрелки с полицейскими и солдатами, Уайтмен пробил ему пулей грудь, — профессор вскоре умер на операционном столе. Вслед за этим Уайтмен убил другого профессора — Роберта Бойера. Почти рядом с ним упал восемнадцатилетний начинающий поэт Томас Экман. Была тяжело ранена беременная восемнадцатилетняя Клэр Вильсон: пуля убила в ее чреве младенца.

Башня находилась под ураганным огнем. Пули отбивали куски бетона от парапета, за которым укрывался Уайтмен. Ну что ж, он продолжал вести стрельбу лежа, используя как бойницы отверстия для стока воды. Подошли броневики. Они поставили дымовую завесу, под прикрытием которой началась атака. Поднявшись на 27-й этаж, полицейские увидели там обезумевшего Габура, который рыдал над телами жены, сестры и двух сыновей. Перешагнув через трупы, полицейские взломали дверь и вступили в борьбу с отчаянно защищавшимся Уайтменом. Они всадили в него семь пуль…

Как писал 15 августа 1966 года журнал «Нью-суик», вскрытие мозга убийцы показало, что в нем не было ничего анормального, что позволяло бы предположить, что Уайтмен сошел с ума. «Вся эта история, — говорилось в статье журнала, — заставляет вновь поднять причиняющие боль вопросы относительно состояния американского общества и странных пароксизмов насилия, которые периодически его потрясают. Безумная история, приключившаяся в Остине, заставляет с неизбежностью вновь потребовать принятия закона о контроле над продажей огнестрельного оружия, — этот вопрос был поставлен после убийства Джона Ф. Кеннеди три года тому назад, но с тех пор законопроект дремлет в комиссиях конгресса благодаря деятельности располагающего миллионами долларов лобби Национальной ассоциации торговцев оружия».

Как обычно в таких случаях, видные государственные деятели США произнесли гневные речи.

— Рост числа преступлений, происходящий в последние годы, — заявил сенатор Ральф Ярборо, узнав о случае в Остине, — будет продолжаться, если Америка не перестанет прививать своему народу вкус к насилию. Каждый вечер телевидение преподносит всем семьям убийства в качестве развлечения. Каждый день наши газеты посвящают свои заголовки убийствам во Вьетнаме[8].

— То, что произошло в Остине, — сказал в свою очередь сенатор Томас Додд, председатель подкомиссии по борьбе с детской преступностью, — это символ того, что уже много лет происходит в нашей стране. — Он потребовал запрещения хотя бы продажи по почте пистолетов и револьверов детям до восемнадцати лет и карабинов юношам в возрасте до двадцати одного года.

С тех пор, как были написаны и сказаны все эти слова, прошло уже шесть лет, но закон о контроле над продажей огнестрельного оружия не принят до сих пор, американское телевидение по-прежнему преподносит каждый вечер американским семьям «убийства в качестве развлечения». Тем временем пароксизмы насилия продолжают потрясать американское общество все сильнее…

Аризона — суровая, насквозь прокаленная беспощадным тропическим солнцем американская пустыня. Но среди сухих, как порох, песков, растрескавшихся красных, черных, фиолетовых скал раскинулись оазисы неописуемой красоты. Там, среди пальм, экзотических кактусовых зарослей, тщательно ухоженных садов и цветников, высятся красивые виллы и многоэтажные отели. С некоторых пор среди богатых людей стало модным проводить отпуск или даже уикэнд в этих оазисах. Какой увлекательный контраст: пустыня и тут же рай на земле, где солнце светит 360 дней в году, а сады, щедро орошенные водой, поднятой из-под земли, цветут и благоухают!

Вокруг вилл и отелей выросли поселки и даже целые города, население которых кормится обслуживанием богатых клиентов. Если перелистать красочные проспекты, посвященные этим городам, может сложиться представление, что там действительно райская жизнь, не омраченная никакими бедами, свойственными Нью-Йорку, Чикаго пли Лос-Анджелесу. Но это впечатление обманчиво: рак пороков, разъедающий американские города, распространил свои метастазы и здесь.

Те, кто видели замечательный фильм Антониони «Забриски пойнт» (это — географическое название одной из точек в пустыне), снятый в этих краях, никогда не забудут его заключительных кадров: после того, как в оазисе разыгралась трагедия, героиня этого фильма покидает его и, обернувшись, видит: великолепный отель в тропическом саду взрывается как бы от ее испепеляющего, гневного взгляда. В воздух летят обломки здания и его роскошного убранства, взрыв повторяется снова pi снова, и вот уже в Америке взрывается все подряд — дома, магазины, вещи, книги, газеты, отравляющие сознание людей.

Я вспомнил эти суровые символические кадры, когда прочел сообщения о двух трагедиях, разыгравшихся там, в Аризоне, — в городах Тусон и Меса…

Город Тусон с населением 317 000 человек расположен в одном из красивейших оазисов. Он раскинулся весьма привольно: по площади Тусон равен Парижу. Его сердцевина — великолепные поместья миллионеров. Много тропических парков, бассейнов. А сразу же за околицей — сухая, мертвая пустыня и красивейшие горы Санта Каталина. В этом городе есть свой университет и 127 церквей. Но нет ни одного музея и ни одного театра. Культурной жизнью здесь и не пахнет.

В городе много бездельничающей «золотой молодежи», живущей за счет богатых родителей. Они разгоняют скуку наркотиками, диким распутством. Чтобы пощекотать нервы, приобщаются к садизму. Это подчас кончается плохо: согласно полицейской статистике, в городе ежегодно исчезает бесследно примерно пятьдесят подростков. Их тщетно разыскивают, потом записывают: «По всей видимости, сбежал». Но убегают не все; иной раз в пустыне неподалеку от города находят человеческие кости, обглоданные койотами.

10 ноября 1965 года в Тусоне внезапно был арестован сын разбогатевшего врача роскошной клиники для миллионеров двадцатичетырехлетний Чарльз Шмид. Как выяснилось, на его совести три преступления: 3 мая 1964 года он убил дочь медсестры Алин Роув, а 16 августа 1965 года — двух сестер Фриц. Эти преступления так и остались бы нераскрытыми, если бы Чарльза Шмида не выдал его девятнадцатилетний приятель Ричард Бранс, который сам, несмотря на свой юный возраст, уже несколько раз попадал в полицию за темные дела.

Ниточка к раскрытию преступлений Шмида потянулась с совершенно неожиданной стороны: Ричард Бранс влюбился в шестнадцатилетнюю девчонку Кэти Мораф и буквально не давал ей прохода, требуя, чтобы она вышла за него замуж. Богатые родители Кэти не хотели такого зятя и пожаловались на него… в суд. Судья сказал Брансу, что он упечет его в тюрьму за проделки, на которые раньше он закрывал глаза, если тот не покинет немедленно город. Бранс уехал в штат Огайо, к своей бабушке. И вдруг оттуда он позвонил по телефону в полицию Тусона:

— Умоляю вас взять Кэти Мораф под охрану! Чарльз Шмид хочет ее убить.

— Что за шутки, — проворчал дежурный полисмен.

— Это правда! — воскликнул Бранс. — Он уже убил трех девушек — Алин Роув и сестер Фриц. Я знаю, где лежат их останки…

Два детектива немедленно вылетели в штат Огайо и привезли оттуда Бранса. Он указал в пустыне места гибели трех девушек. От Алин Роув не осталось даже костей — их растащили дикие звери, но на месте расправы нашли ее бигуди и обрывки трусов. Останки сестер Фриц сохранились: они были закопаны.

Назавтра полицейские отправились за Чарльзом Шмидом. Они нашли его у предоставленного ему родителями бунгало в большом фамильном парке; он спокойненько подстригал машинкой газон. Поразил полицейских лишь внешний вид этого голубоглазого, сильного молодого человека: его волосы были выкрашены в черный цвет, губы намазаны белой помадой, лицо покрыто бронзовой краской, на щеке налеплена искусственная большая родинка, а нос заклеен пластырем, хотя никакой раны там не было. Шмид не оказал при аресте никакого сопротивления.

Что же выяснило следствие?

Чарльз Шмид оказался вполне здоровым человеком. Он не был ни безумцем, ни алкоголиком. У него была, по американским стандартам, вполне благополучная семья. Детство проходило нормально. Правда, в школе он ленился и был средним учеником. Высшие оценки Чарльз Шмид получал только по физкультуре, все остальное его не интересовало.

В шестнадцать лет его исключили из школы за воровство. Возник скандал, но нежные родители решили, что во всем виновата школа и что при их капитале сынок сможет безбедно прожить и без образования. Когда Чарльзу Шмиду исполнилось двадцать, отец подарил ему бунгало в парке и гоночный автомобиль и полностью предоставил его самому себе. Все его покупки оплачивались по счетам без звука. Кроме того, ему давали наличными на карманные расходы шестьсот долларов в месяц.

Единственной проблемой этого молодого человека была забота о том, как убить время. Днем он бесцельно гонял на своем автомобиле по улицам, плавал в бассейне, заходил в кафе и рестораны, охотясь за девчонками, которые, кстати сказать, липли к этому богатому молодому кавалеру как мухи на мед. Ночи Чарльз Шмид проводил в ночных клубах или в собственном бунгало, которое он объявил «секс-клубом»; там он устраивал чудовищные оргии с малолетними девчонками. Родители глядели на этот разврат сквозь пальцы.

Девчонки из «лучших семей» Тусона млели перед Шмидом, их влекли к себе его грубые манеры, его необычайный грим, его бесстыдный цинизм. Во время оргий он рассказывал девчонкам лихие истории, от которых у них захватывало дух: подумать только, перед ними был самый настоящий гангстер, как в кино!

— Был у меня приятель шестнадцати лет, — рассказывал гостеприимный хозяин с бронзовым лицом и белыми губами. — Идиот! Он неосторожно вел машину и задавил мою любовницу. Ну, я его и наказал: отрубил ему обе руки, а потом прикончил…

Девчонкам было весело; казалось, они играют в увлекательную игру. Но вскоре выяснилось, что все это не игра, а нечто пострашнее. 31 мая 1964 года

Шмид вдруг предложил своим приятелям — Джону Сауиндерсу, девятнадцати лет, и очередной любовнице, семнадцатилетней Мари Френч, убить другую приятельницу — Алин Роув. «Чтобы рассеять скуку», — уточнил он.

Сказано — сделано. Шмид уложил в багажник своего автомобиля ящик пива и лопату, чтобы закопать труп, и вся компания поехала за Алин. Ее мать была на дежурстве в госпитале, а она сама уже спала; волосы ее были накручены на бигуди. Мари Френч ее разбудила: «Поедем развлечься в пустыне!» — «Поедем!» Алин, даже не сняв бигуди (как помнит читатель, именно они вспоследствии явились уликой против Шмида!), прыгнула в гоночный автомобиль приятеля, и веселая компания покатила дальше — в пустыню.

Заехали в глухое, дикое место. Выпили пива. Мари Френч ушла и села в автомобиль: ей не хотелось смотреть, как будут убивать подругу. Вскоре она услышала крик. Полчаса спустя к ней подошел Шмид: «Готово. Пойдем — поможешь ее закопать». Алин была изнасилована, потом Шмид камнем размозжил ей голову. Выкопать яму не удалось — земля была слишком тверда. «Ничего, — сказал Шмид, — койоты сделают свое дело». Труп бросили и уехали…

Целый год мать Алин обивала пороги полиции и Федерального бюро расследований. Она твердила, что ее дочь наверняка убил Шмид. От нее отмахивались: подумать только, какая-то медсестра пытается бросить тень на одну из самых респектабельных семей города! «Просто она сбежала» — такое заключение сделали следователи, и дело об исчезновении Алин Роув было закрыто.

Тем временем Чарльз Шмид наглел все больше. Он объявил себя «ангелом смерти» и заявил, что утратил чувствительность к страданиям живых существ. Чтобы доказать это, он на глазах у восхищенных поклонниц зверски замучил до смерти свою кошку. Потом он приказал всем своим малолетним подружкам перекраситься в черный цвет. Мари Френч чуть было не покончила с собой, когда он вдруг сказал, что хочет, чтобы какая-нибудь девочка ради него уничтожила себя.

Но всего этого Шмиду было мало. Он вдруг заявил, что ему нужна подружка из «самого высшего света». Выследил в городском бассейне семнадцатилетнюю красавицу Гретхен Фриц, дочь богатого и знаменитого врача-кардиолога, поехал вслед за ней на машине до самого ее дома, вошел в дом и… провел с ней ночь. Гретхен оказалась столь же доступной, как и другие девчонки, с которыми Шмид имел дело раньше.

Это была капризная, такая же извращенная, как и он, девушка; к своим семнадцати годам она познала многое, ей даже пришлось уйти из школы, так как грозило исключение за дурное поведение. Связь Гретхен и Шмида протекала бурно: они то ссорились, то мирились, — каждому хотелось главенствовать над другим. Чтобы утвердить свое верховенство, Шмид однажды ночью отвез Гретхен в пустыню и показал ей обглоданные шакалами кости Алин. Она хладнокровно сказала: «Мне наплевать на то, что ты сделал с этой девчонкой…»

Через несколько месяцев они рассорились окончательно. Но перед тем, как расстаться со Шмидом, Гретхен Фриц на всякий случай выкрала у него дневник, в котором он вел записи о своих приключениях и преступлениях. Шмид, обнаружив пропажу дневника, начал нервничать. В сердцах он сказал приятелям:

— Я убью эту суку, но дневник верну…

Через день после этого, 16 августа 1965 года, в его «секс-клубе» шла очередная грязная оргия. Вдруг туда позвонила по телефону Гретхен Фриц и начала угрожать Шмиду, что выдаст его полиции. Шмид сказал друзьям: «Я займусь ею», — и приказал им разойтись.

В эту ночь Гретхен Фриц и ее младшая сестра исчезли. Отец их заявил об этом полиции. Расследование, как обычно, было коротким и формальным, и заключение гласило: «Девчонки сбежали». (Тем временем Шмид сказал Брансу, которому он доверял как самому себе: «Я убил их в моем бунгало, потом засунул трупы в багажник автомобиля и отвез в пустыню»). Но доктор Фриц не успокоился. Видя, что полиция бессильна, он обратился за помощью к местным деятелям мафии — Батталья и Боннано.

Мафия действовала более решительно. Бандиты ночью похитили Шмида и Бранса и начали их пытать, требуя, чтобы они сказали, что случилось с Гретхен и ее сестрой. Шмид поклялся, что они бежали в Калифорнию. Предусмотрительные бандиты обязали его полететь вместе с ними в Сан-Диего, где якобы находились сестры, и там их выдать. Шмид дал согласие — в голове у него созрел новый коварный план…

Когда бандиты отпустили его и Бранса, он тут же укатил со своим приятелем в пустыню, чтобы закопать брошенные там трупы сестер Фриц; они легко нашли их по запаху. Полуразложившееся тело Гретхен закопали в яме, тело ее сестры засыпали песком. Вернувшись домой, Шмид тут же позвонил в Вашингтон, в штаб-квартиру Федерального бюро расследований:

— Меня преследует мафия. Она требует, чтобы я отправился в Калифорнию в сопровождении двух гангстеров и выдал им двух девчонок, которые сбежали из дому и, по слухам, находятся в Сан-Диего…

Федеральное бюро расследований поспешило на помощь сыну владельца клиники для миллионеров. Когда он и два его грозных спутника прилетели в Сан-Диего, их уже ждала полиция. Гангстеров схватили, а Чарльз Шмид как ни в чем не бывало вернулся в Тусон. Его преступления так и остались бы нераскрытыми, если не непредвиденное обстоятельство: самый верный друг Шмида, Бранс, приревновавший его к Кэти Мораф, выдал его полиции, и не только выдал, но и помог полицейским найти останки жертв убийцы…

После долгих судебных проволочек в октябре 1966 года суд приговорил «Смитти», как фамильярно именовали судебные репортеры преступника Шмида, к смертной казни. Но был ли этот приговор приведен в исполнение, я не знаю. Скорее всего, жизнь ему все же сохранили.

А месяц спустя после окончания процесса Шмида там же, в Аризоне, в городе Меса, было раскрыто новое сенсационное преступление, столь же бесстыдное, бессмысленно жестокое и беспричинное. Героем очередного скандала, вновь потрясшего Америку, был еще более молодой человек — восемнадцатилетний учащийся колледжа Роберт Бенджамин Смит. 12 ноября 1966 года он, действуя подобно чикагскому матросу Спеку, студенту из Остина Уайтмену и недоучке Шмиду из Тусона, застрелил ни в чем не повинных трех девушек, молодую женщину, девочку и ранил еще одну девочку и младенца. Кстати, на судебном процессе он развязно заявил, что мысль об этой страшной бойне пришла ему на ум, когда он прочел в газетах об убийстве восьмерых студенток в Чикаго и о бойне в университете штата Техас в Остине.

— Эта мысль, — уточнил он, — окончательно созрела у меня, когда родители подарили мне пистолет 32-го калибра. Я убил их потому, что мне хотелось, чтоб обо мне узнали. Мне хотелось доказать, что я тоже выдающийся человек.

Обстоятельства этого преступления действительно весьма схожи с кровавым «случаем в Чикаго». Смит скопировал повадку Спека, который сначала приказал своим жертвам держаться тихо, пока он их свяжет, а потом убил одну за другой. Он не зря читал газетные отчеты о суде над Спеком!

Дело было так. Смит вошел в класс женского училища «Роз Мари», готовящего специалисток по косметике. В одном из классов в ожидании начала занятий сидели двадцативосьмилетняя Джойс Семлерс со своей трехлетней дочерью Деборой и трехмесячным младенцем и девушки Мари Маргарет Ольсен, Гленди Картер, Кэрол Фармер. Здесь же находилась сотрудница училища Бонита Сюе Гаррис.

Оглядевшись по сторонам, Смит спокойно предложил всем присутствующим лечь на пол в круг, головами к нему, ногами — к стенам. Сам он встал в центре. Вытащил револьвер и стал стрелять — каждой по пуле в голову.

Женщины во дворе услышали выстрелы и вызвали полицию. Полицейские застали Смита среди трупов в классе, залитом кровью. Он смеялся. Увидев полицейских, Смит сказал: «Да, убийца — я», — и протянул руки, чтобы на них надели наручники. И добавил: «Теперь обо мне узнает вся Америка».

На следствии он рассказал, что вначале собирался поехать в свой родной город Хьюстон в штате Техас, чтобы там сотворить то, что сделал Уайтмен в Остине. Но потом сообразил, что этот план можно осуществить в Месе. Свой выбор он остановил на косметической школе, — там, пояснил он, всегда найдется достаточное число жертв. Между прочим, выяснилась такая деталь. Когда Смит приказал женщинам лечь на пол и они покорно выполнили его приказ, одна из них сказала, видимо пытаясь его смутить: «Через несколько минут сюда войдут сорок человек». Смит улыбнулся и сказал: «Жаль, но у меня не хватит пуль на всех».

Следователь спросил его: «Что бы вы сделали, если бы в момент этой бойни в класс вошли ваша мать и сестра?» Смит, не задумываясь, ответил: «Думаю, что я их тоже застрелил бы. Мне хотелось убить как можно больше людей, чтобы составить себе имя. Я хочу, чтобы все знали, что я за человек»…

Вот какая «золотая молодежь» растет в солнечном штате Аризона, который так расхваливают американские туристские проспекты!

Теперь давайте перенесемся в другой солнечный штат — Калифорнию, в город, прославленный во всем мире как местопребывание крупнейшей «фабрики снов», — Голливуд. Вы, вероятно, помните, что именно там в августе 1969 года совершилось одно из страшных преступлений в американском стиле — кровавая расправа с известной актрисой Шарон Тейт, беременной на девятом месяце, женой кинорежиссера Романа Полански, и ее друзьями, находившимися у нее в гостях (сам Полански в это время был в Европе). Об этой истории в свое время довольно много писали наши газеты.

Мне хочется напомнить о ней по двум причинам.

Во-первых, организатор убийства Шарон Тейт и ее приятелей пресловутый Мэнсон, присвоивший себе имя «Иисус-сатана» и претендовавший на роль основателя новой религии и философии, является весьма колоритной фигурой среди американских двойников кубриковского Алекса, причем это преступление по своей бессмысленности и жестокости весьма близко к уже описанным трагедиям в Чикаго, Остине, Тусоне и Месе.

Во-вторых, история эта в какой-то мере символична — она как бы отражает установившееся в Соединенных Штатах страшное взаимовлияние: кинематограф, щедро и красочно, как говорится, «со смаком» рисующий преступления, толкает неуравновешенную, сбитую с толку американскую молодежь на свершение тех самых зверств, которые показывают на экране, а сами работники кинематографа, повинные в этом растлении умов, становятся жертвами тех, кого они воспитали.

Дело в том, что Роман Полански, как и многие его коллеги, специализировался на постановке кровавых «фильмов ужасов», а его жена Шарон Тейт неизменно играла главные роли в этих фильмах. Ее нагое тело, щедро вымазанное красной краской, имитирующей кровь, очень часто мелькало на экранах. Теперь Шарон Тейт снова появилась на бесчисленных фотографиях, заполнивших экраны телевизоров и страницы газет и журналов, но на ее теле была уже не краска, а самая настоящая кровь…

Как же развивались события?

Поздно вечером 8 августа 1969 года в роскошном особняке на Сьело Драйв в квартале Бель Эйр Лос-Анджелеса (названия-то какие: Дорога неба, квартал Красивых видов, город Ангелов!) шла к концу обычная для круга людей, живущих здесь, вечеринка: беременная хозяйка и ее гости изрядно выпили, накурились наркотиков, посплетничали и теперь готовились отойти ко сну.

Нравы в этом доме, как, впрочем, и в обителях многих других кинозвезд, были весьма вольные: Шарон Тейт славилась как жрица «сексуального культа». Однажды она весьма откровенно заявила репортеру журнала «Парэйд»: «Я одна из тех иррациональных натур, которые просто любят мужчин. Я люблю их, потому что они мужчины». Ее муж Роман

Полански не уступал своей супруге в «свободе поведения». Те, кто бывали у них, рассказывали, что там гости курили марихуану и вели себя как «настоящие хиппи».

В одной комнате уже раздетая Шарон Тейт болтала со своим приятелем Джеем Себрингом, хозяином многих «салонов красоты», в прошлом знаменитым парикмахером звезд Голливуда. В другой на диване лежал Виктор Фриковский, друг хозяина дома Романа Полански, бездельник, числившийся его помощником, — прострация под влиянием наркотиков была для него привычным состоянием. В третьей комнате дочь миллионера, «кофейного короля», Абигайль Фолгер перелистывала какую-то книгу; она только что приняла наркотик и ждала, когда он окажет свое действие. В садовом павильоне восемнадцатилетний юноша без определенных занятий Стив Перент прощался с домоуправляющим, собираясь к себе домой.

Утром всех этих людей нашли мертвыми. Перент был убит четырьмя пулями в своем автомобиле — по-видимому, в тот самый момент, когда он готовился уехать. На лужайке перед домом лежали трупы: Фриковского — у него пуля в спине, тринадцать проломов в черепе и пятьдесят одна ножевая рана — и Фолгер в одной ночной рубашке — на ее теле двадцать одна ножевая рана. Шарон Тейт, изрезанная ножом до неузнаваемости, лежала с распоротым животом в луже крови на полу своей комнаты. Ее шею обвивала нейлоновая веревка, переброшенная через потолочную балку; другой конец веревки затягивал шею так же зверски искалеченного Джея Себринга. На стене кровью было написано: «Свиньи!»

Весть об этой бойне потрясла Америку. Голливуд был охвачен ужасом, который усилился до пароксизма, когда двадцать четыре часа спустя такой же зверской казни подверглись на своей вилле хозяин большой группы магазинов самообслуживания Ла Бианки и его жена. На груди Ла Бианки его кровью было написано: «Война», а на дверях виллы — «Смерть свиньям». Газеты начали писать, что это наверняка следы действия негритянской организации «Черные пантеры»: именно они называют богатых белых свиньями.

Быть может, эти преступления, как и многие другие, остались бы нераскрытыми, если бы не счастливый для следователей случай: примерно три месяца спустя заключенная в тюрьму Лос-Анджелеса за воровство некая секретарша по фамилии Грэхем потребовала свидания с начальником этой тюрьмы, заявив, что она должна рассказать важные вещи.

Начальник тюрьмы ее выслушал и тут же позвонил в Федеральное бюро расследований: кажется, ключ к зверским убийствам найден! Что же оказалось? Накануне в камеру, где сидела Грэхем, посадили девицу без определенных занятий Сюзанну Аткинс, арестованную по подозрению в соучастии в убийстве голливудского музыканта Хинмэна. Аткинс вела себя странно, возможно находясь еще под влиянием наркотиков, а быть может, ей просто захотелось испугать соседку по камере. Когда у них зашел разговор о таинственном убийстве Шарон Тейт, о котором все еще говорили везде и всюду, она воскликнула: «Да ведь это я взрезала ей пузо! Это мы наказали этих свиней — я и мои друзья…»

И далее Аткинс рассказала длинную историю о «племени», в котором она и многие ее подруги и друзья живут под властью некоего Чарльза Миллера Мэнсона, якобы обладающего сверхъестественной силой, поскольку «он в одно и то же время Иисус, вернувшийся на землю, и сатана». «Племя» это обитает неподалеку от Лос-Анджелеса, в долине Смерти, на заброшенном «ранчо Спан», которое когда-то было построено как декорация для съемки ковбойских фильмов. Сейчас «племя» по приказу «Иисуса-сатаны» карает «свиней».

Все это могло показаться бредом сумасшедшего. Но следственные органы ухватились за ниточку и размотали весь клубок.

«Иисус-сатана» Мэнсон был хорошо известен полиции: из своих 34 лет он 22 года провел в исправительных колониях и тюрьмах. Мэнсон так привык к тюремному быту, что, когда его в марте 1967 года освободили, он не хотел уходить. «Я не знаю, куда идти, — сказал он. — Лучше я останусь в тюрьме». Но тюремщик вытолкнул его взашей, и он пошел бродить по Калифорнии.

Добравшись до Беркли, он устроился жить у своего приятеля по тюрьме. Потом перебрался в Сан-Франциско. Познакомился там с хиппи. Быстро понял, что из этих слабых, безвольных людей, отрешившихся от цивилизации, при желании можно вить веревки, и решил стать их вожаком и хозяином. Гостеприимные хиппи, узнав, что он долгие годы провел в тюрьме, жалели его, принимая за невинную жертву, кормили, одевали, угощали наркотиками, научили играть на гитаре и петь. А Мэнсон тем временем вынашивал далеко идущие планы.

В один из дней он объявил своим доверчивым слушателям, что его не случайно зовут Мэнсон — это имя означает «Сын человека». Но Христос тоже назывался «сыном человека», а он в то же время был сыном бога. Это — не простое совпадение, нет, Мэнсон и есть Иисус Христос, но в то же время он сатана. Поэтому у него двойная власть над добром и злом. Следовательно, все должны ему подчиняться и беспрекословно выполнять его волю.

Как ни дика и ни безумна была эта «теория», она нашла своих последователей. Вокруг Мэнсона объединилось «племя», которое начало кочевать по западному побережью США. «Иисус-сатана» вербовал своих поклонников по принципу безграничной и безрассудной личной преданности, причем по преимуществу это были девушки. Он изобрел даже страшный ритуал вступления в «племя»: девушка, решившаяся на это, должна была подвергнуться коллективному изнасилованию. Только после этого ей выдавался «сертификат сатанизма». Впоследствии, когда журналисты в период процесса интервьюировали Мэнсона, он важно сказал им: «Я вдохновлялся Апокалипсисом и песней битлзов «Спасайся, кто может!» — И добавил: — Вы хотите знать мою философию? Хотите знать, откуда она? Я сейчас вам скажу. Я провел большую часть моей жизни в тюрьмах. Моя философия родилась там — под ударами дубинок и сапог, которыми меня топтали».

На сборищах «племени» регулярно устраивались страшные оргии и «дьявольские мессы», где Мэнсон играл на гитаре и пел свои песенки, пока его подчиненные издевались над девушками. Песенки были такие:

— Красивая девушка, красивая девушка! Перестань влачить жалкое существование. Оставь свой мир. Я — это то, что тебе нужно…

Или:

— Я механический человек. Я наилучшим образом делаю то, что могу. Потому что у меня — семья. Я механический ребенок, я игрушка своей матери. Меня посылают позабавиться в саду…

Вдруг Мэнсону показалось, что он сможет сделать неплохую карьеру со своими песнями. Ведь в Голливуде все возможно. Там такие герои, как он, в моде, причем даже самые высокопоставленные деятели не гнушаются общением с людьми его круга. Даже некоторые кинозвезды были связаны с его «племенем», поставлявшим из-под полы наркотики. Познакомившись с музыкантами из ансамбля «Пляжные мальчики», с сыном популярной актрисы Дорис Дэй. с музыкантом Гарри Хинмэном, которого он, по некоторым сведениям, даже вовлек в свое «племя», Мэнсон предложил им ввести его в «высший свет».

Мэнсона стали приглашать на вечеринки, слушали, как он играет и поет, — это выглядело экзотично. Но сниматься в кино ему никто не предлагал и денег никто не платил: песенки были плохие. Тогда Мэнсон решил организовать на «своем» ранчо большой фестиваль, который сразу сделал бы его знаменитостью. На это нужны были немалые средства. Мэнсон потребовал их от Хинмэна — не зря же он принял его в «племя»! А деньги у Хинмэна должны были быть: говорили, что он только что получил наследство. «Ты дашь мне 20 тысяч долларов», — сказал ему Мэнсон. Но тот вдруг заупрямился.

Тогда Мэнсон организовал карательную экспедицию. 25 июля 1969 года он, его подручный Роберт Босолей и верная рабыня «Иисуса-сатаны» Сюзанна Аткинс ворвались в дом к Хинмэну и пытали его три дня, требуя, чтобы он сказал, где лежат его деньги. Мэнсон отрубил ему ухо. Хинмэн молчал. Тогда его зарезали и на стене написали кровью: «Свинья». Седьмого августа полиция арестовала Роберта Босолея, увидев, что он катается в автомобиле, принадлежавшем Хинмэну. «Он мне подарил эту машину», — твердил Босолей. Но его любовница, приревновавшая Босолея к другим девчонкам из «племени», сказала полицейским, что убийца — он. «Иисус-сатана» остался вне подозрений: разоблачать его участники «племени», наивно верившие в сверхъестественную силу Мэнсона, боялись.

Однако, узнав об аресте Босолея, «Иисус-сатана» решил начать заметать следы. Чтобы доказать, будто Босолея арестовали по ошибке, надо было продолжить серию зверских убийств в той же манере. Тогда полицейские подумали бы, что Хинмэна убил кто-то другой. (Впоследствии сам Мэнсон сказал об этом так: «Я надеялся, что эти казни отнесут за счет негров».) И вот назавтра после ареста Босолея он шлет «карательную экспедицию» в квартал Бель Эйр. Руководство ею он поручает одному из своих подручных — двадцатичетырехлетнему Чарльзу Уотсону, лихому техасцу по кличке Текс. С ним пошли все та же Сюзанна Аткинс и ее бесшабашные подруги — рабыни «Иисуса-сатаны»: Патриция Кренвинкель, Лесли Ванг Гутен и Линда Казабьян.

Расправившись с Шарон Тейт и ее друзьями, «каратели» вернулись домой. Впоследствии на суде Линда Казабьян, которая в момент убийства «стояла на стреме» у входа в виллу и не видела всех деталей бойни, рассказывала:

— Когда все было кончено и мы возвращались на машине в наше ранчо, Текс и Пат жаловались, что эти свиньи, защищаясь, чуть не вырвали у них волосы. Сюзанна сказала, что ее сильно ударили,

Пат говорила, что у нее болит кисть руки: когда бьешь ножом и попадаешь в кость, то сильно отдает в руку.

— А что было, когда вы вернулись на ранчо? — спросил судья.

— Чарли спросил, не испытываем ли мы угрызений совести. Мы ответили, что нет.

— А потом?

— Потом мы легли спать…

Назавтра была снаряжена вторая «карательная экспедиция». Ее возглавил сам Мэнсон. К экспедиции присоединилась Лесли Ван Гутен. Жертв выбрали случайных — просто виллу Ла Бианки было легче атаковать, чем другие. Мэнсон связал чету Ла Бианки и приказал Тексу, Кренвинкель и Ван Гутен исполосовать их ножами, что они и сделали…

Судебный процесс над Мэнсоном и его соучастниками начался в июне 1970 года и длился девять с половиной месяцев. Как многие судебные процессы в Соединенных Штатах, он выглядел странно и порою нелепо: поражало какое-то удивительное бессилие правосудия над бандой убийц, резко контрастирующее с необычной твердостью и беспощадностью, с которыми там расправляются с прогрессивными деятелями.

Подсудимые выглядели весело и беззаботно; необычайная шумиха, поднятая вокруг них, сделала их знаменитостями, и эти подонки начали важничать. Пока шло предварительное следствие, — а оно длилось полгода! — Мэнсон раздавал интервью газетчикам и… торговал своими бездарными песенками. Если раньше они никому не были нужны, то теперь пластинки с их записью шли нарасхват: еще бы, ведь эти песенки были сочинены и исполнены тем самым «Иисусом-сатаной», которого так часто показывали по телевидению и о котором постоянно писали газеты!

Сюзанна Аткинс стала богатой женщиной: она продала свои «мемуары» об убийстве Шарон Тейт за полмиллиона долларов. Ловкие литераторы записали ее откровения на магнитофон, превратили их в книгу, и книга стала бестселлером. Аткинс не лезла за словом в карман, и она знала, чем можно потрясти воображение американца.

Пока Линда стерегла у входа, Текс орудовал ножом, — рассказывала она. — Текс кричал: «Я дьявол! Я дьявол! Вы все сейчас подохнете!» Когда он полосовал ножом Тейт, я и Кренвинкель держали ее за руки. Когда все было кончено, я обмакнула полотенце в кровь Шарон Тейт и написала им на стене: «Свиньи!»

У нас были еще большие планы, которые мы не успели осуществить. Мэнсон решил, что мы должны еще казнить Лиз Тейлор, Ричарда Бартона, Франка Синатру…

Линда Казабьян тем временем успела родить в тюрьме ребенка от неизвестного отца и тоже начала диктовать свои «мемуары». Ван Гутен и Кренвинкель посвятили свои досуги обновлению гардероба, чтобы появиться на суде во всем блеске самых модных нарядов. Что же касается главного исполнителя дьявольских проектов Мэнсона — Чарльза Уотсона, пресловутого Текса, то он, когда ему предъявили обвинение, счел за благо ретироваться в родной Техас, и все мольбы властей Калифорнии выдать его хладнокровно отклонялись. На всякий случай техасские власти посадили Текса в тюрьму, ему дали уютную камеру с телевизором, но отдать его калифорнийцам отказывались. Его отец, бакалейщик, раздавал направо и налево интервью, доказывая, что Текс — милый мальчик. Тяжба Калифорнии с Техасом затянулась, и когда процесс в Лос-Анджелесе наконец открылся, Чарльз Уотсон наблюдал за его ходом из своей уютной тюремной камеры по телевидению…

После долгих процедурных перипетий (41 день был затрачен лишь на формирование коллегии присяжных!) суд наконец приступил к рассмотрению существа дела. Шел к концу июль 1970 года. В Лос-Анджелесе стояли жаркие дни. Число преступлений все умножалось. В ту неделю, когда суд приступил к работе, в пригороде Санта-Анна были кем-то зверски убиты пятеро парней, в том числе трое подростков; на Парадайз роуд (Дорога в рай) трое подростков в масках убили бизнесмена; тридцатичетырехлетний Клиф Меткалф застрелил на улице свою жену и двух двоюродных сестер. В городском морге лежали неопознанные трупы пятнадцати подростков, которыми никто не интересовался.

Согласно американской судебной процедуре всех двенадцать присяжных заперли на все время процесса в гостинице «Амбассадор» (кстати, в той самой, где был убит кандидат в президенты США Роберт Кеннеди, брат президента Джона Кеннеди, которого застрелили в Техасе). Им было запрещено читать газеты и смотреть телепередачи, дабы не подвергнуться какому-либо пристрастному влиянию.

Ну, а что же сам судебный процесс? Увы, он быстро превратился в весьма странное зрелище. Началось с того, что Сюзанна Аткинс, заработавшая огромное состояние на разоблачениях, вдруг отреклась от своих показаний, вынуждая суд начать следствие с нуля. Тогда судебные власти за кулисами процесса предложили сделку (a deal) Линде Казабьян: если она согласится вместо Аткинс стать свидетелем обвинения, ей не придется сидеть на скамье подсудимых. Ей было обещано снисхождение. «В самом деле, — говорили ей, — ведь ты никого не зарезала, а только стояла на стреме. Расскажи о том, что ты видела, и все будет о’кей».

Линда Казабьян не заставила себя уговаривать, тем более что и ей был обещан высокий гонорар за ее «мемуары». В конце концов, чем она хуже Сюзанны Аткинс? И ее пересадили со скамьи подсудимых на скамью свидетелей. Она дала все необходимые показания и получила за свои «мемуары», как писал журнал «Пари-матч» 31 октября 1970 года, миллион долларов.

Судебное разбирательство проходило в американском стиле, оно изобиловало неожиданными поворотами, скандалами, инцидентами. Мэнсон грубо издевался над судьей, грозил свидетелям обвинения. «Вас зарежут!» — кричал он им, и они робели; ведь в это самое время на улице перед зданием суда «ученики Иисуса-сатаны» устраивали демонстрации в его поддержку, требуя освобождения «учителя».

В один из таких дней Мэнсон предпринял психическую атаку против присяжных. «Во имя христианского правосудия вам надо всем отрубить головы!» — заорал он и, схватив остро заточенный карандаш, словно кинжал, ловко перепрыгнул барьер и устремился к ним. Стражники его схватили, и слушание дела возобновилось. Назавтра Мэнсон заявил, что он больше не желает присутствовать на суде. «Поставь-те здесь вместо меня мой портрет и делайте, что хотите», — сказал он. И в течение двух недель Мэнсон и его соучастники сидели в соседней комнате, куда по радио передавался ход процесса. Потом одиночество им наскучило, и они вернулись на некоторое время на скамью подсудимых.

21 ноября 1971 года Мэнсон вдруг заявил, что он желает говорить. Судья немедленно дал ему слово, и он, рисуясь и играя в народного трибуна, произнес трескучую двухчасовую речь, излагая свои «идеи» о человеке, о боге, об обществе и о своем «племени». Надо сказать, что некоторые из его стрел попадали в цель. Судьи и присяжные ежились, когда этот бандит говорил:

— Мое племя — это люди из вашего общества, — вы их выбросили, а я подобрал. Это вы народили своих детей. Это вы сделали из них то, чем они стали… Вам давно пора оглянуться на самих себя. Вы живете лишь ради денег. Но ваш конец близок. Вы сами убиваете себя… Если бы я захотел, я смог бы убить любого из вас. Если это вина, то я виновен… Я король в моем королевстве, даже если это — королевство помойных ям… Отпустите меня вместе с моими детьми в пустыню. Тюрьмы и пустыню я предпочитаю вашему обществу…

Так шел месяц за месяцем. За это время один судья был дисквалифицирован, прокурор был заменен, Мэнсон шесть раз менял адвокатов, хотя каждый из них буквально из кожи лез вон, чтобы выгородить убийц. Было заслушано уже 84 свидетеля обвинения, вина преступников была полностью доказана, все улики были собраны, и прокурор перед новым, 1971 годом в течение четырех дней суммировал итог следствия, зафиксированного на 18 000 страницах протокола. И все же очередной адвокат Фитцжеральд после этого спокойно заявил, что «прокурор ничего не доказал», что «ни одному из свидетелей нельзя верить» и что если суд вынесет обвинительный приговор, то он его немедленно обжалует.

В январе 1971 года присяжные удалились на совещание. Оно длилось несколько дней, и 26 января судебное заседание возобновилось. Газеты воспроизвели следующий стенографический текст:

«Судья Олдер: Члены жюри, вынесли ли вы свое суждение?

Герман Тюбак (от имени присяжных): Да, ваша честь!

Судья Олдер: Да будет оглашен документ!

Секретарь суда (читает): Чарльз Мэнсон виновен. Сюзанна Аткинс виновна. Патриция Кренвинкель виновна. Лесли Ван Гутен виновна.

Чарльз Мэнсон (обращаясь к присяжным): Вы все виновны! (обращаясь к судье): Ты не выживешь, старикашка!

Лесли Ван Гутен (обращаясь к Кренвинкель): Погляди, какой у них грустный вид!..»

Но вы ошибаетесь, если думаете, что это был конец процесса, — завершилась лишь его первая часть. Теперь должен был решаться главный вопрос: какое же наказание следует вынести убийцам? Дело снова затянулось в связи с тем, что Аткинс, явно следуя заранее разработанному сценарию, вдруг заявила, что всё, что до сих пор говорили все, в том числе и она, было неправдой и что во всех убийствах виноваты только она и… Линда Казабьян, которая, как помнит читатель, пересела со скамьи подсудимых на скамью свидетелей обвинения.

Возникло замешательство. Судебный процесс затянулся еще на несколько месяцев. Он закончился лишь 30 апреля 1971 года: все четверо убийц все лее были приговорены к смертной казни. В ответ на это Мэнсон заорал: «У вас нет права меня судить!» Кренвинкель добавила: «Вы сами себя осудили». Аткинс пригрозила: «Вам будет плохо. Забаррикадируйте двери своих домов. Вы все равно исчезнете с лица земли!» Тем временем адвокаты тут же подали заранее заготовленные требования о пересмотре дела в апелляционном суде.

Еще полгода спустя, 13 ноября 1971 года, был осужден наконец и знаменитый Текс — после долгой борьбы между властями штатов Калифорния и Техас он был доставлен все же в Лос-Анджелес. На суде Чарльз Уотсон сначала отрицал свою вину, но потом признался во всем, однако тут же взвалил ответственность за совершенные им преступления на «Иисуса-сатану», который якобы загипнотизировал его и «своим магнетизмом превратил в робота». Уотсон был приговорен к смертной казни. Тут же адвокаты начали следующий тур борьбы, подав апелляцию.

Смертные приговоры никого более не пугали: ведь последняя смертная казнь в Соединенных Штатах свершилась 12 апреля 1967 года, и, хотя в тюремных камерах ждали своей судьбы сто семьдесят пять преступников, приговоренных к высшей мере наказания (в том числе сто в одной лишь Калифорнии), газеты откровенно писали, что казнь им вовсе не грозит: кто-то всесильный был заинтересован в том, чтобы спасти жизнь наемным убийцам, совершившим в 60-х годах нашумевшие расправы над видными деятелями. А с этими убийцами заодно могли спастись и все остальные мерзкие подонки — чикагский садист Спек, «золотые мальчики из Аризоны», «Иисус-сатана» и его подручные и многие-многие им подобные.

Так оно и получилось. 20 февраля 1972 года в газете «Франс-суар» я прочел следующее сообщение: «Сирхан Сирхан — убийца сенатора Роберта Кеннеди, Чарльз Мэнсон — убийца Шарон Тейт — и его три соучастницы: Патриция Кренвинкель, Сюзанна Аткинс и Лесли Ван Гутен — и многие другие преступники не будут подвергнуты смертной казни, так как верховный суд Калифорнии отменил смертную казнь». Еще некоторое время спустя такое же решение принял Федеральный верховный суд США.

После этого я не удивляюсь, читая в зарубежной прессе сообщения о том, что у Мэнсона находятся преемники и продолжатели, которые со спокойным цинизмом убивают ни в чем не повинных людей, ссылаясь на его «заветы».

В декабре 1972 года полиция Калифорнии арестовала двух женщин из «семьи Мэнсона», все еще остававшихся на свободе, поскольку они не участвовали в убийстве Шарон Тейт и ее друзей, — они убили бывшего солдата морской пехоты и его жену без всяких видимых мотивов, просто ради осуществления «права на убийство», которое проповедовал Мэнсон. Дело обстояло так.

Осенним вечером 1972 года некий житель Калифорнии, гуляя в лесу, расположенном в ста километрах от Сан- Франциско, вдруг обо что-то споткнулся. Он наклонился, чтобы поглядеть, что там такое, и вдруг, испустив громкий крик ужаса, пустился бежать: из земли торчала человеческая рука.

В лес поспешила полиция. Она откопала труп тридцатилетнего ветерана морской пехоты Джеймса Виллета. Найти убийцу оказалось нетрудно: автомобиль, принадлежавший Виллету, был обнаружен перед домом в пригороде Стоктон, где жили две молодые женщины Нанси Питмэн и Линн Элис Фромм. На лбу у каждой из них была вытатуирована свастика — знак, по которому обнаруживают учеников и учениц Мэнсона. В подвале этого дома был обнаружен второй труп: это было тело жены Виллета — девятнадцатилетней Морин.

Выяснилось, что Питмэн и Фромм до ареста Мэйсона были членами его «семьи», причем одна из них в 1968 году родила от него ребенка. Полиция арестовала этих женщин, а также трех их соучастников — двух женщин и одного мужчину, также со свастиками на лбу.

Весть об этих арестах снова взбудоражила Калифорнию. Газеты начали писать о том, что даже из глубины своей камеры Мэнсон продолжает руководить действиями учеников, причем число их не уменьшается, а растет. Каким образом он оказывает это тлетворное влияние на молодежь? Одни наивно утверждали, что это «телепатия». Другие, более трезвые, высказывали предположение, что он передает своим ученикам инструкции через каких-то сообщников, которых, как говорят, можно найти среди стражей любой американской тюрьмы.

Вспомнили, что уже во время своего процесса, несмотря на усиленно рекламировавшуюся строгость тюремного надзора за ним, Мэнсон ухитрялся неоднократно звонить по телефону (!) своим «рабам Сатаны», остававшимся на свободе и продолжавшим занимать ранчо в долине Смерти, в двухстах километрах от Лос-Анджелеса. В те дни арестованная Линн Элис Фромм пыталась отравить одного из свидетелей обвинения против Мэнсона, а несколько членов его «семьи» были схвачены в тот момент, когда они пытались ограбить оружейный магазин, — воспитанники «Сатаны» готовились взять штурмом тюрьму, где он содержался, и освободить его.

Заговорили о том, что до сих пор остались нераскрытыми многие зверские убийства, которые явно были совершены учениками Мэнсона, что по Калифорнии по-прежнему кочуют банды разнузданных молодых людей в старых автобусах, что какие-то новые «семьи» и «племена» вроде мэнсоновского обосновываются в разрушенных зданиях, где давно уже никто не живет.

Вдруг приобрела огромную популярность вышедшая в 1972 году массовым тиражом книга, написанная Эдом Сандерсом, журналистом из Сан-Франциско, который заинтересовался Мэнсоном и его воспитанниками еще до убийства Шарон Тейт. Книга называлась «Семья». В то время внимание Сандерса привлекло промелькнувшее в газетах сообщение о полицейской облаве в долине Смерти, когда там были обнаружены двадцать семь странных молодых мужчин и женщин и восемь детей. Это и была «семья» Мэнсона.

Эд Сандерс изучал «семью» и ее нравы в течение полутора лет, выдавая себя то за продавца порнографических фотографий, то за наркомана, то за поклонника культа «Сатаны». Между прочим, он выяснил, что Линн Элис Фромм, которая уже после суда над Мэнсоном совершила вдвоем с Нанси Питмэн убийство Джеймса Виллета и его жены, была одной из первых учениц Мэнсона, который подобрал ее в Лос-Анджелесе.

Книга Сандерса изобилует описаниями чудовищных оргий, которые учиняла «семья», сопровождавшихся «жертвоприношениями»: ученики Мэнсона вначале убивали животных, а затем начали убивать и людей, причем эти убийства снимались на кинопленку и затем снова и снова просматривались участниками убийств — в целях развлечения. «В одном из этих документальных фильмов, — писал он, — было заснято обезглавленное тело нагой женщины, рядом с которым лежала ее отрубленная голова, а вокруг танцевали люди в черных колпаках, разбрызгивая кровь…»

Читая эту книгу, калифорнийцы невольно поеживались: кто будет следующей жертвой после Джеймса Виллета и его жены? Людей страшило то, что «доктрина Мэнсона», как выразился Эд Сандерс, распространяется все шире среди одичавшей части молодежи, поверившей, будто ей и впрямь принадлежит «право на убийство».

Но вот что бросалось в глаза наиболее дальновидным людям. Случайно ли было его увлечение описанием чудовищных подробностей дичайшего разгула похоти, разнузданных проявлений самых низменных инстинктов, наконец, кровавых расправ над ни в чем не повинными людьми? Нет, отвечали специалисты, это необходимо для коммерческого успеха литературного произведения; в наш век без такого «перца» книга обречена на провал.

Почти одновременно с появлением книги «Семья» на экраны вышел документальный фильм «Семейная жизнь», опять-таки посвященный Мэнсону и его ученикам. Поставил его кинорежиссер Лоуренс Меррик. С рекламных плакатов глядела нагло усмехающаяся физиономия убийцы со свастикой на лбу. Газеты публиковали бесчисленные рецензии. Еще бы! Такая сенсация…

Я видел этот фильм в Вашингтоне летом 1973 года. Он шел теперь вторым экраном: кинопрокатчики к тому времени уже выкачали из него запланированные доходы. Кинозал на окраине столицы был почти пуст, но фильм мерцал на экране с раннего утра до позднего вечера, собирая какие-то дополнительные сотни долларов. Что же показывал Лоуренс Меррик и зачем?

Во-первых, он старательно собрал все хроникальные кадры, заснятые во время процесса Мэнсона, кривляющегося псевдопророка, который говорил о себе: «Я бог совокуплений», его фанатичных соучастниц вроде убийцы Шарон Тейт Сюзанны Аткинс, заявившей судьям: «Он — это я, я — это он, вместе мы царствовали, разделенные, мы рухнем. Я никогда не обсуждала приказов Чарли. Я ему подчинялась, и это все», его учеников и последователей, которые устраивали у здания суда шумные демонстрации с требованием освободить «учителя».

Во-вторых, Лоуренс Меррик раздобыл записанные на кинопленку хулиганские интервью, которые Мэнсон дал журналистам во время судебного процесса, и записанные на пластинки его непристойные песенки.

В-третьих, этот кинорежиссер отправился в долину Смерти, разыскал там воспитанников Мэнсона, остававшихся на свободе, и заснял подробнейшие интервью с ними. Больше того, они в его присутствии исполняли свои грязные порнографические «обряды», показ которых должен был обеспечить коммерческий успех фильма.

Лоуренс Меррик уверял журналистов, что он предпринял средствами кинематографа серьезное социальное исследование, желая разобраться в существе тех явлений, которые породили Мэнсона с его теоретическим «учением» и кровавой практикой. Однако на деле получился заурядный коммерческий фильм, пропагандирующий насилие, разврат и духовную деградацию.

Здоровому человеку было противно слушать заумную болтовню обритых наголо грязных девчонок со свастикой на лбу, которые, играя с оружием, твердили, что убийства закаляют их волю и дают им душевную радость, что распутство — это нормальный образ жизни, ибо «вселенная — это всего лишь всеобщее совокупление», что наркотики украшают жизнь человека и что поэтому детей, рождающихся в «семье» от неизвестных отцов, с младенчества пичкают марихуаной и наркотиком ЛСД, а потом и героином. Но можно было наблюдать и другую реакцию: находилась молодежь, которая воспринимала такие поучения, идущие с киноэкрана, как некое откровение.

Воспитанники Мэнсона, отвечая на вопросы, экзальтированно кричали, что этот убийца, наркоман и развратник — их «обожаемый учитель», что «благодаря ему можно подняться на небеса», что только тот дикий образ жизни, к которому он их приучил, составляет счастье человека.

«Результат? — резонно спрашивал критик французской газеты «Комба» Шапье, анализируя фильм Меррика, шедший в декабре 1972 года одновременно в четырех кинотеатрах Парижа. И отвечал: — Морально извращенный и опасный фильм, который едва делает вид, будто он что-то разоблачает. Его околдовывающие образы могут оказать наихудшее воздействие на слабых и неопытных в жизни молодых людей».

В том же духе высказывались и многие другие кинокритики в США и в Западной Европе, куда на волне дурной сенсации приплыл этот фильм. Но кто их слушал? Молодежь шла в кинотеатры, привлеченная рекламой, и трупный яд преступной идеологии вливался в ее души.

И следует ли после этого удивляться, что в западной печати до сих пор мелькают вот такие, к примеру, сообщения, ставшие уже заурядными и поэтому даже не вызывающие сенсации (я цитирую опубликованное 20 февраля 1973 года в парижской газете «Фигаро» сообщение, переданное по телеграфу из Санта-Крус (Калифорния):

«Новое дело Мэнсона в Калифорнии? Тринадцать убийств в Санта-Крус за шесть недель. 45 000 жителей города Санта-Крус охвачены страхом: за шесть недель здесь совершено тринадцать убийств, связанных с употреблением наркотиков и, по-видимому, под их влиянием. Полиция пока еще не выяснила, кто совершил эти убийства, но она задержала двух человек, подозреваемых в девяти других преступлениях. Один из них — Герберт Маллин, 25 лет, которого характеризуют как блестящего студента. Его подозревают в шести преступлениях, из которых по крайней мере пять, как утверждает полиция, связаны с наркотическими аферами».

А вот еще одно сообщение, рисующее продолжающийся упадок нравов в Соединенных Штатах. 16 апреля 1973 года журнал «Тайм» писал:

«Недавно в Детройте в зале суда в Доме правосудия адвокат неожиданно выхватил пистолет pi направил его на судью и свидетеля. У судьи не случилось с собой револьвера, который он обычно носит, но трое полицейских успели выхватить оружие и убили адвоката. Несколько минут спустя в центре Детройта в одном из магазинов были найдены убитыми хозяин и его клерк. Чуть позже известный негритянский психиатр был найден мертвым в багажнике своей машины. А еще позже, тем же вечером, в окрестностях Роузвилла полиция натолкнулась на тела молодой пары, ставшей жертвой убийства. С 1 января в Детройте произошло 187 убийств, на 27 процентов больше, чем в 1972 году».

Все это стало таким обыденным, что пресса, как видите, ограничивается лишь регистрацией подобных фактов. Лишь в августе 1973 года Америка вновь всколыхнулась; поводом для этого послужило сообщение о том, что в Хьюстоне (Техас) был побит рекорд (!) убийств: трое молодых людей ухитрились во время своих кровавых оргий истребить около сорока подростков. (Прежний рекорд был поставлен в Калифорнии, где некий Хуан Корона убил и закопал двадцать пять человек.)

Все началось с того, что восьмого августа в штаб-квартиру полиции в Хьюстоне явился семнадцатилетний Элмер Уэйн Хенли, недоучившийся парень, бросивший среднюю школу, и сообщил, что он только что убил своего приятеля — тридцатитрехлетнего электрика Дина Алена Корлла — и что это произошло во время очередной оргии, в которой кроме Хенли и Корлла участвовал во семнадцати летний Дэвид Оуэн Брукс, также недоучившийся школьник.

Чем же занимались эти трое? Оказывается, они заманивали подростков в дом Корлла, мучили их на так называемой «доске пыток», а затем зверски убивали. Эти «вечеринки» продолжались в течение трех лет. Убитых подростков засовывали в мешки из пластика и тайно отвозили хоронить.

История эта показалась полицейским невероятной. Но они тут же начали расследование. Хенли привел их в сарай, предназначенный для хранения моторной лодки. Там откопали пятнадцать трупов. Потом Хенли указал тайные кладбища на берегу озера Сем-Рейборн в 192 километрах от Хьюстона, на острове Хай-Айленд и на пляже… Число найденных трупов возросло до двадцати семи. Далее начались поиски трупов на юге Техаса.

Портреты убийц появились на страницах газет и на экранах телевизоров. У них начали брать интервью. Вот вам образчик такой публикации (я заимствую его из газеты «Франс-суар» от 15 августа 1973 года). Элмер Уэйн Хенли рассказывает:

— На протяжении трех лет я помогал Корллу в проведении оргий. Мне было поручено вербовать новых жертв. В моем распоряжении их было больше, чем требовалось. Я знал всех парнишек нашего района, и мне было достаточно подъехать к автостраде, чтобы найти ребят, которые просили их подвезти. Я им обещал хорошую вечеринку с выпивкой и наркотиками, й они тут же охотно соглашались.

Как видите, Хенли рассказывает об этой «вербовке» жертв запросто, как о чем-то обыденном. Единственное, что его заботило, — это то, что Корлл не выполнял своих обещаний о гонораре, который он должен был платить «вербовщику».

— Корлл, — жалуется Хенли, — мне обещал по двести долларов за каждого новичка, которого я ему доставлял. Но он мне платил лишь по десять — двадцать долларов, да и то нерегулярно…

Что же произошло в тот вечер, когда Хенли застрелил Корлла? Об этом он рассказывает тем же будничным тоном:

— Я привел к Корллу парня двадцати лет и девчонку лет четырнадцати. Корлл разъярился, потому что он терпеть не мог женщин. Но потом он как будто бы успокоился, и мы все четверо нанюхались наркотика. Когда я пришел в себя, я увидел, что парень и девушка уже скованы и лежат на жертвеннике. Но и на мне были наручники. Я сделал вид, что считаю это шуткой, и уговорил Корлла снять с меня наручники. Он освободил меня, но пригрозил, что в следующий раз не пощадит меня, если мне опять вздумается привести девчонку. Я тут же помог ему отправить на тот свет обоих. Затем, воспользовавшись моментом, когда он отвлекся, я схватил его револьвер и влепил ему пять пуль в голову…

«Таким образом, — заключила специальная корреспондентка газеты «Франс-суар» в Хьюстоне Ева Фурнье, — Уэйн положил конец чудовищным оргиям Корлла не из жалости к его жертвам, а из страха за самого себя».

Когда читаешь бесчисленные и необычайно подробные сообщения буржуазных газет об этой чудовищной истории, невольно поражаешься невероятной будничной тональностью, поразительной бесстрастностью изложения. Видимо, таких историй там происходит превеликое множество, и журналистам они примелькались.

Больше того, ударение делается на том, что эти убийцы-палачи, пытавшие и убивавшие своих жертв, — не какие-то ненормальные выродки, а самые обыкновенные, рядовые американцы.

«Очень вежливый юноша, — говорил журналистам о Хенли пастор, церковь которого стоит рядом с бунгало Корлла, где убивали подростков. — Он мне помогал в работе с молодыми прихожанами…»

«Дин был прекрасным соседом, по-настоящему хорошим парнем, — говорил человек, живший рядом с Корллом. — Остроумным, смешливым… Он ухаживал за газоном у своего дома и не лез в чужие дела…»

«У него всегда были в кармане конфеты, которыми он угощал ребятишек», — вспоминал другой сосед.

«Такой милый, такой вежливый! — говорил о Корлле третий. — Всегда хорошо причесан и выбрит, хорошо одет… У него была такая подкупающая улыбка! И как он любил детей! Иногда по вечерам он сажал их на свой мотоцикл и катал. А в своем грузовичке он даже установил сиденья, чтобы возить ребятишек по воскресеньям на пляж»[9].

«Брукс — обычный парень, высокий и спокойный» — так охарактеризовал Дэвида Оуэна Брукса один знавший его человек.

«Хенли — любящий сын и брат, — говорили об Уэйне в его семье. — Он всем помогал, никогда не забывал позвонить по телефону, если где-то задерживался…»

И еще одна деталь: встречая мать одного из убитых им подростков, Хенли всегда участливо спрашивал ее, не нашелся ли исчезнувший куда-то сынок, хотя он сам зарыл его в сарае еще два года тому назад.

Подростки пропадали в Хьюстоне часто, но полицию это не волновало. Ведь, по данным статистики, там убегает из дома в среднем 5000 подростков в год, а всего в США ежегодно «исчезает» из родительских домов 1 000 000 (миллион!) юношей и девушек. Когда встревоженные родители требовали расследовать, куда делся их сын, полицейские чины невозмутимо отвечали:

— Ну что же, значит, сбежал и ваш…

Теперь выяснилось, что десятки подростков Хьюстона никуда не бежали и не собирались бежать. Они стали жертвами трех маньяков, которые уверовали в «доктрину» Мэнсона о «праве на убийство». И не только на убийство, но и на страшные пытки. В доме у Корлла были найдены ножи, которыми резали детей, инструменты для их истязания, огнестрельное оружие…

Теперь американские журналисты гадают: каким же будет следующий рекорд? Сорок убитых подростков — кто сумеет умертвить еще больше?

И наконец, еще одна знаменательная история. Она приключилась в знаменитом на весь мир крупнейшем американском военном лагере Форт-Брагг. Эта история интересна тем, что она проливает свет на психологию и нравы военнослужащих Соединенных Штатов, отравленных ядом преступлений, совершенных в годы войны во Вьетнаме. Не следует забывать, что этот гигантский военный лагерь в течение целого ряда лет являлся одной из главных пересыльных баз этой войны: здесь формировались и обучались дивизии, отправлявшиеся в Индокитай, и сюда же они возвращались; здесь находилась штаб-квартира так называемых «зеленых беретов»— диверсионных формирований, на долю которых приходилась самая грязная работа на войне, — и знаменитой 82-й дивизии, солдаты которой перебрасываются на самолетах.

Американские газеты много раз писали об этом военном лагере, прославляя суровую дисциплину и поистине беспощадные методы обучения, царившие там. И вдруг семнадцатого февраля 1970 года из Форт-Брагга пришло сенсационное сообщение, заставившее американцев взглянуть на эту цитадель военной муштры совсем иными глазами… Что же там произошло?

В четыре часа утра на столе у дежурного по лагерю зазвонил внутренний телефон. Полусонный дежурный взял трубку, и вдруг сон как рукой сняло. То, что он услышал, было совершенно неожиданно. Слабый мужской голос сказал: «Мне нужна полиция… Меня ударили ножом…» — «Кто говорит?» Трубка молчала. Впрочем, узнать, откуда был дан звонок, было делом нескольких секунд: телефонная автоматика зафиксировала, что сигнал был принят из офицерского дома «Коррегидор». Еще несколько минут — и патруль военной полиции был уже там.

На первом этаже коттеджа, в котором жил двадцатишестилетний военный врач соединения «зеленых беретов» капитан Джеффри Макдональд, царил неописуемый беспорядок, но никого не было. А на втором… На втором этаже полицейские увидели — увы! — уже хорошо знакомую по газетным описаниям картину типичного злодейского убийства: в одной комнате лежал труп зверски зарезанной кухонным ножом беременной жены врача — Колетт. Рядом с ней истекал кровью тяжело раненный в живот, грудь и руки он сам. В соседней комнате на залитой кровью кровати лежали трупы их шестилетней дочери Кимберли и двухлетней Кристен. Их головы были пробиты ломом, а тела изрезаны ножами. Всюду на стенах были сделаны кровью надписи: «Свиньи!», «Свиньи!», «Свиньи!»— точь-в-точь, как на вилле Шарон Тейт.

Макдональда быстро увезли в госпиталь. Его спасли от смерти, и он рассказал военному следователю страшную историю:

— Я работал допоздна. Чтобы не будить жену и детей, лег на диване внизу… В три часа сорок минут утра меня разбудил страшный крик жены. Я вскочил и быстро поднялся наверх. Но тут на меня навалились трое молодых парней. Один из них был в военной форме со знаками различия сержанта… Они начали бить меня ножом. А в это время какая-то девица, со свечой в руке, кричала: «Бей свиней! Бей, бей!» И все четверо повторяли: «Наркотик — это прекрасно», «Смерть свиньям!»

Эта страшная история немедленно сделалась достоянием не только американской, но и западноевропейской прессы. Два с половиной месяца длилось следствие. Всем было известно, что среди военнослужащих, возвратившихся из Вьетнама, множество наркоманов. Макдональд был специалистом по проблеме наркотиков. От него зависело направление его пациентов на принудительное лечение. Поэтому все были уверены, что расправа с его семьей — акт мести наркоманов.

Однако попытки обнаружить убийц среди военнослужащих не увенчались успехом. Извне в лагерь, находящийся под строгой военной охраной, тем более в офицерский городок никто проникнуть не мог. Кто же был виновником преступления?..

Разгадка этой кровавой тайны оказалась совершенно неожиданной. 4 мая 1970 года было опубликовано лаконичное сообщение: «В итоге длительных усилий следователей удалось выяснить, что убийцей был сам капитан медицинской службы Джеффри Макдональд. Он убил свою жену и детей, находясь под действием наркотика. Затем, придя в себя, он, чтобы замести следы, нанес себе сильные удары ножом и позвонил дежурному по гарнизону…»

После этого сообщения о страшном преступлении, совершенном в военном лагере Форт-Брагг, исчезли со страниц газет. Кто-то принял эффективные меры к тому, чтобы замять эту историю, рисующую в столь невыгодном свете армейские нравы…

Но прежде чем возобновить разговор о сенсационном фильме об Алексе и его дружках, начатый нами в начале этой книги, я хочу немного подробнее познакомить вас с автором-постановщиком этого фильма Стэнли Кубриком.

Я думаю, что критик газеты «Монд» Клод Саррот был недалек от истины, когда написал 13 апреля 1972 года: «В свои 43 года Стэнли Кубрик является одним из трех-четырех крупнейших деятелей (западного) кино. Рядом с ним — лишь Бергман и Феллини». Правда, я все же поставил бы впереди Кубрика Стэнли Крамера, автора таких фильмов, как «На берегу», «Нюрнбергский процесс», «Этот безумный, безумный, безумный мир», и многих других.

Кубрик — это человек, буквально одержимый кинематографом. С тринадцати лет, когда отец подарил ему фотоаппарат, он страстно увлекся фотографией. Уже через год он получил 100 долларов от журнала «Лук» за снимок вереницы машин, стоящих в очереди за горючим, выдача которого в военное время была ограничена. Когда ему исполнилось 17 лет, его взяли в редакцию журнала учеником фотографа, и он быстро стал мастером фоторепортажа. Но его уже потянуло в кино. Начал он с короткометражки «День битвы»; это был фильм о боксере Уолтере Картье, которому он до этого посвятил фоторепортаж в журнале. Денег не было, и Кубрик сам и снимал фильм, и проявлял пленку, и монтировал кадры. Потом он снял фильмы «Страх и желание» и «Поцелуй убийцы», Первый его полнометражный фильм назывался опять-таки «Убийство»; это был кинорассказ о бандитском налете на кассу бегов.

Фильмы молодого и еще никому не известного режиссера большого интереса у критики не вызывали, хотя внимательный наблюдатель и мог бы заметить в них своеобразный почерк многообещающего кинематографиста, — ведь он был еще, по сути дела, мальчишкой. Слава к Кубрику пришла, как это часто бывает, внезапно: в 1957 году, когда ему было 29 лет, он при поддержке известного американского деятеля кино Керка Дугласа снял выдающийся антивоенный фильм под издевательски звучавшим названием «Тропы славы». Это было обличительное киноповествование о бессмысленной жестокости генералов, которые в период первой мировой войны бесцеремонно жертвовали жизнями тысяч солдат ради выполнения своих плохо продуманных планов военных операций. Керк Дуглас, финансировавший постановку фильма, сыграл в нем одну из главных ролей.

Фильм имел большой успех. О Кубрике заговорили как о талантливом режиссере. К нему пришли известность и деньги. Но Кубрика они не изменили. Он оставался таким же, как и был, фанатиком кинематографа, — кроме кинематографической аппаратуры, его ничто не интересовало. Он по-прежнему одевался в поношенную одежду, ходил в стоптанных башмаках, и в этом немного сгорбленном молодом человеке с большой клочковатой бородой, спутанными волосами и большими воспаленными, подбитыми темными кругами глазами трудно было бы угадать уже ставшего знаменитым кинорежиссера. На съемочной площадке он бушевал, проявляя исключительную требовательность к актерам и к самому себе. Некоторые сцены он переснимал десятки раз; его рекорд — 57 пересъемок одного и того же кадра.

За «Тропами славы» последовал «Спартак», продюсером и главным актером которого был опять-таки Керк Дуглас, потом несколько неожиданный для Кубрика фильм «Лолита» по скабрезному роману писателя Набокова, — быть может, это был компромисс с прокатчиками, которым был нужен доходный фильм.

Но подлинно грандиозная слава пришла к Кубрику, когда он, перебравшись в Лондон, снял один за другим свои сразу же ставшие знаменитыми политико-сатирические, фантастические фильмы «Доктор Стрэнджлав, или как я полюбил атомную бомбу», «Космическая одиссея, 2001 год»[10] и «Заводной апельсин». Как писал американский кинокритик Пол Циммерман, анализируя эту трилогию, «вклад Стэнли Кубрика в современное киноискусство, который поднимает его над другими современными режиссерами, заключается в его способности выбирать для рассмотрения самые важные, серьезные и злободневные вопросы, которые пугают режиссеров, обладающих меньшей смелостью и менее высоким интеллектом, Из молодого человека, захваченного процессом, техникой, силой самого кинопроизводства, он вырос в художника, глубоко обеспокоенного судьбой людей, которых жизнь все сильнее сжимает в тисках между сладким апельсином гуманности и холодным механизмом технического прогресса. Благодаря его мастерству и артистизму эта обеспокоенность порождает не холодное и сухое кино идей, а иронический, острый и возбуждающий мир фантазии, затрагивающий именно те аспекты нашей жизни, которые пугают всех нас…»

Но как преподносит Кубрик эти пугающие аспекты жизни капиталистического Запада в своем фильме «Заводной апельсин»?

Фабулу этого мрачного киноповествования Стэнли Кубрик заимствовал в романе английского писателя Антони Барджеса, который был опубликован еще в 1962 году и остался тогда почти незамеченным. Я прочел этот роман, переизданный ныне, после того как фильм Кубрика обрел громовой успех, хотя, должен сказать, чтение это оказалось весьма нелегким делом: повествование, ведущееся от имени главного героя Алекса, изложено таким варварским языком, в сравнении с которым любой бандитский аргон покажется классической прозой.

Вероятно, Барджес тогда, как и сейчас Кубрик, руководствовался благим намерением: встревоженный ростом преступности, он бил тревогу, показывая, что если не будут приняты решительные меры к оздоровлению социальной действительности западного мира, то жизнь в больших городах скоро станет подлинным адом: иx улицы превратятся в джунгли, где человека на каждом шагу подстерегает смерть. Читатель уже убедился, что эти опасения сбылись. Барджес относил страшные события, описываемые им в своем политико-фантастическом романе, к 2000 году. Между тем, как писал парижский еженедельник «Нувель обсерватэр» 24 июля 1972 года, «его Алекс не потратил сорока лет, как это думал Барджес, на то, чтобы стать реальностью. Он обрел плоть и кровь за какие-нибудь десять лет. Он уже здесь, среди нас… Он мучит нас».

Показ этой реальности является наиболее сильной и убедительной стороной как романа, так и поставленного по нему фильма. Читая роман и глядя на экран, мы невольно вспоминаем pi бойню в Чикаго, и бессмысленный расстрел мирных жителей Остина воспитанником морской пехоты, и столь же бессмысленные расправы с девчонками Тусона и Месы, и дикие злодеяния «Иисуса-сатаны». Многие кадры — пусть они страшные, грязные, вызывающие отвращение — воспринимаются словно документальная американская кинохроника 70-х годов. И хотя фильм снят в футуристических декорациях и его герои одеты в какие-то странные костюмы (автор фильма вслед за автором романа не устает напоминать, что речь идет о будущем), он воспринимается как сегодняшний, всамделишный, сиюминутный.

Если бы Кубрик ограничился только показом страшной деятельности Алекса и его дружков и бессилия властей в борьбе с ними, то и тогда получился бы отличный, острый фильм, убедительно рассказывающий трагедию современного буржуазного общества, которое изжило себя и начало разлагаться заживо. Между прочим, тяготение к этому у Кубрика бесспорно. В одном из интервью о «Заводном апельсине» он сказал: «Мерзавцы всегда более интересны, чем люди, творящие добро, — над ними легче издеваться».

Оставляя в стороне рисовку, с которой это было сказано, можно все же заключить, что автор фильма был намерен издеваться над своим «демоническим персонажем», как он назвал Алекса, что означает высшую меру осуждения. Но, как это почти всегда бывает у Кубрика, его фильм напоминает старинный комод со множеством ящичков, вложенных один в другой. И так же, как яркий и интересный фильм «Космическая одиссея, 2001 год», полный понятной и закономерной тревоги художника за будущее «сверхиндустриализированного» мира, в котором автоматы главенствовали бы над людьми, был захлестнут волной мистической философии, так и в «Заводном апельсине» вдруг посреди острого кинопамфлета прорвалась мутная струя философии, по сути дела оправдывающей насильника, поскольку, как стремится доказать Кубрик, в мире гангстеров невозможно прожить, не будучи гангстером.

И дальше все летит под откос: Алекс уже не обвиняемый, а жертва, вызывающая сочувствие; зрителю внушается пессимистическая мысль, что борьба с преступностью невозможна, поскольку она ограничивает свободу человека в выборе между злом и добром; при этом полностью отсутствует хотя бы элементарный анализ социальных корней тех явлений, которые порождают Алекса.

Объективности ради следует сказать, что все эти органические пороки фильма заложены уже в той основе, на которой он создан, — в романе Барджеса. Но не потому ли Кубрик откопал в библиотечной пыли всеми забытое фантастическое сочинение, что идеи Барджеса были созвучны его собственным?

Печальным фактом современности является то, что весьма широкие круги интеллигенции капиталистического мира, и прежде всего молодых интеллигентов, все более решительно бунтуя против дискредитировавшей себя вконец социальной и политической системы, незнакомы даже с азами марксизма, что не мешает им легкомысленно утверждать, будто марксизм устарел. В то же время они все чаще поддаются на удочку хитроумных менторов антикоммунизма, которые легко подменяют критику капиталистического общества критикой развитого индустриального общества вообще, ставя на одну доску империалистические и социалистические державы.

Буржуазная пресса, внезапно проявившая огромный интерес к теоретическим проблемам и практике «радикальных движений», изо дня в день твердит, что в мире-де происходит «конвергенция», то есть сближение капитализма и социализма под влиянием могущественных и непобедимых сил технической революции: капитализм-де становится менее реакционным и более прогрессивным, а социализм — менее прогрессивным и более реакционным и в конце концов произойдет «взаимопроникновение» и слияние двух систем; уж ежели надо бороться против несправедливости современного общества, то надо бороться против них обоих.

К этому добавляется подлая идейка о мнимой утрате революционности рабочим классом; выдвигается демагогический и бессмысленный тезис, будто главной революционной силой сегодня являются люмпен-пролетариат и студенчество. И вот, как показывает практика, кое-кто из рядов «радикальных сил», искренне желающих бороться против социальной несправедливости окружающего их капиталистического мира, клюет на эту удочку.

Жертвой такой дезориентации стал и Барджес, а вслед за ним — Кубрик. В романе и фильме вы не найдете даже намека на социальный анализ общества, породившего такое чудовище, как Алекс. Вы не обнаружите попыток показать, как же Алекс стал Алексом. В то же время явственно прощупываются намеки на то, что Алекс будет жить и действовать в обществе, где завершатся «конвергенция» и «взаимопроникновение".

Характерная деталь: будучи лингвистом, Барджес скомбинировал для своего романа весьма специфичный… англо-русский язык. В нем то и дело мелькают, притом без всякого перевода, русские слова, что необычайно затрудняет чтение «Заводного апельсина» человеку, который русский язык не изучал. Но автор упорно и настойчиво манипулирует этим странным жаргоном, как бы показывая, что события романа развертываются в мире, где уже произошло взаимопроникновение и слияние капитализма и социализма, и деятельность алексов — это не социальное явление, свойственное капиталистическому миру угнетения человека человеком, а всемирное явление глобального масштаба, распространяющееся на все страны, в том числе и на Советский Союз. И Кубрик, восхитившийся этим романом, бережно перенес изобретенный Барджесом англо-русский жаргон в ткань своего фильма.

Правильно уловив их замысел, известный французский критик Пьер Маркабрю писал 29 мая 1972 года в журнале «Элль»: «Их сатира пессимистична, причем это фундаментальный пессимизм в масштабе планеты. Не случайно показанные в романе и фильме убийцы болтают между собой на англорусском языке, — авторы валят в одну кучу весь мир. Они хотят показать, что вся мировая цивилизация терпит крушение». Что же в перспективе? «Голый человек на голой земле»? Похоже, что так. Дух анархистских идей, свойственный ныне иным участникам «радикальных движений», и в романе, и в фильме то и дело дает знать о себе.

Вот почему герои «Заводного апельсина» разговаривают между собой на этом варварском жаргоне: «Я зажал ему rol rouke (рот рукой. — Ю. Ж.), чтобы помешать ему смертельно орать на все четыре стороны, но этот собачий мерзавец впился в меня зубами, и я crilehe (закричал. — Ю. Ж.). Понадобилось tolehocker (от слова «толчок»; tolehocker — толкнуть, ударить. — Ю. Ж,) рычагом от весов» и т. д. и т. п.

Разъясняя в опубликованной недавно статье, как он создавал этот трудный жаргон, Барджес подчеркнул, что это было для него нелегким делом. Иногда он шел от аллитерации. Например, английский термин Horrorshow (показ ужасов) он заменил искаженным русским Horosh (от слова «хорошо». — Ю. ЛС.), Но чаще он просто вплетал в английскую речь наши слова. Например, участники банды Алекса именуются «drougs» (други). Их штаб-квартирой служит «молочный бар», где, нажимая на чувствительные места кукол-автоматов, изображающих голых женщин, они цедят в свои стаканы молоко, в котором разбавлен наркотик, именуемый «Korovo» (корова. — Ю. Ж.). То и дело западный читатель и кинозритель спотыкаются о неизвестные им слова dralse (драться), glazes (глаза), zoubies (зубы), Jioudis (люди), devotchka (девочка), соllосоlе(колокол).

Всему этому лингвистическому рукоделию, быть может, и не следовало бы придавать существенного значения, тем более что читатель не принял этот роман, и он, как я уже говорил, канул в безвестность в 1962 году, и только теперь Кубрик, поставив по этой книге свой фильм, дал ему второе рождение. Но в том-то и дело, что замысел автора «свалить в одну кучу весь мир», столь справедливо разгаданный Пьером Маркабрю, был положен в основу и романа, и фильма.

Однако и это еще не все. Главное, пожалуй, состоит в том, что Барджес, а в еще большей мере Кубрик, не замечая глубокой противоречивости своей фабулы, сначала показывают во всей их гнусности и подлости деяния Алекса и его «drougs» и тем самым вызывают у читателя и зрителя глубокое и законное негодование, а затем, повернув на 180 градусов, изо всех сил стараются оправдать их страшные поступки, поскольку-де с волками жить — по-волчьи выть, а не будешь волком — погибнешь.

Больше того, Барджес писал в одной из статей, посвященных его литературному детищу: «Алекс — это мы с вами, но в более интенсивной степени. Он обладает тремя главными человеческими качествами: любовь к агрессии, любовь к речи, любовь к красоте». А Кубрик, когда сотрудник журнала «Экспресс» спросил его, чем он объясняет «своеобразное гипнотическое влияние, производимое Алексом» на зрителя, ответил: «Тем, что Алекс представляет собой наше подсознание… Подсознание — не сознание. В своем подсознании каждый из нас (!) убийца и насильник».

В другом интервью, которое процитировал журнал «Ньюсуик» 3 января 1972 года, Кубрик сказал: «Хотя и существует определенная доля лицемерия в этой области, но каждого человека привлекает насилие. Ведь человек — это самый безжалостный убийца, какой когда-либо жил на земле. В нашем интересе к насилию частично отражается тот факт, что где-то на уровне подсознания мы мало чем отличаемся от наших примитивных предков». И кинообозреватель журнала Пол Циммерман, подхватив это утверждение, тут же добавляет от себя: «Будучи фигурой фантастической, Алекс взывает к чему-то темному и первородному внутри каждого из нас. Он вскрывает наше подсознательное стремление к немедленному удовлетворению половых инстинктов, к непосредственному высвобождению наших гневных и злобных чаяний и приглушенных инстинктов, к отмщению и вскрывает нашу страсть к приключениям и возбуждению…»

«Насилие само по себе не обязательно вызывает отвращение, — говорит Кубрик. — С точки зрения самого Алекса, он прекрасно проводит время, и я хотел бы, чтобы его жизнь раскрылась перед вами так же, как она раскрывается перед ним, а не искаженная современными благочестивыми условностями».

Любопытно, что Кубрик в какой-то мере симпатизирует Алексу и даже не скрывает этого. В беседе с тем же сотрудником журнала «Экспресс» он многозначительно заявил: «Что касается меня, то единственный персонаж, с которым я всегда сравнивал Алекса, это Ричард III. Нет никаких причин не ненавидеть Ричарда III, но нельзя не восхищаться (!) им в эмоциональном плане».

Вот какой неожиданный поворот совершился в оценке убийцы и насильника, зверские преступления которого показываются с подчеркнутой натуралистичностью деталей на протяжении всей первой половины романа и фильма. Я дважды перечитал эти поразительные заявления Барджеса и Кубрика, не веря глазам своим. Но они сформулировали свои мысли с исчерпывающей точностью, и никакой ошибки в их толковании быть не могло.

Но сейчас, пожалуй, пришло время рассказать несколько подробнее, как эта крутая ломка в развитии сюжета происходит в романе и в фильме.

Я не буду подробно излагать первую половину фильма, изобилующую самыми чудовищными сценами убийств и изнасилований. В этих сценах Кубрик действительно издевается над своим гнусным героем; сатирический элемент неизбежно присутствует при обрисовке самых страшных сцен, хотя сатира эта не всегда доходит до зрителя. Когда Алекс и его «други» истязают писателя и коллективно насилуют его жену под залихватский мотив известной песенки

«Споем под дождем»; когда Алекс насилует подряд двух девчонок и кадры мелькают в неимоверно учащенном ритме под звуки увертюры к опере «Вильгельм Телль»; когда Алекс совершает убийство под аккомпанемент музыки Россини, а после всех своих злодейств наслаждается Девятой симфонией Бетховена, — в зрительном зале звучит громкий смех. Нарочитые контрасты зрительного ряда и музыкального сопровождения не только не рождают у зрителя чувства протеста, но, напротив, вызывают у него облегчающее душу ощущение, что все это — не настоящее, все это «понарошку».

Но вот Алекс вступает в конфликт со своими «другами»: он пытается навязать им свою абсолютную власть, превратив их в послушных ему и нерассуждающих ручных псов, а они, как сказано в романе и как показано на экране, требуют «более демократического» ведения дел в банде. Алекс жестоко подавляет их бунт, избивая в кровь своего подручного Момо, но назавтра же они ему жестоко мстят, устроив на месте очередного убийства коллекционерши эротических скульптур западню, где Алекса хватает полиция, после того как он проламывает голову коллекционерше гигантским скульптурным изображением фаллоса.

Вот тут-то и начинается вторая, и по замыслу авторов, и по оценке западной критики, главная половина фильма, ради которой, как утверждают Барджес и Кубрик, написан роман и поставлен фильм. Тут уже мы вступаем в область философии, морали и политики, причем в центре всего стоит проблема, которую французский критик Робер Шазаль сформулировал так: «Мораль (романа и фильма) состоит в том, что нельзя лишать человека его права делать выбор между добром и злом, хотя бы даже для того, чтобы защитить общество». Вот как!

Но что же происходит на страницах романа и на экране?

Суд приговаривает Алекса за зверское убийство к 14 годам тюремного заключения. Его одевают в тюремную одежду. У него отнимают все, даже имя. Отныне его зовут «заключенный № 6 655 321». Алекс, будучи человеком ловким и изворотливым, находит способ как-то скрасить эту страшную жизнь в заключении, которая опять-таки показана на экране весьма убедительно и беспощадно. Он вдруг делает вид, что является глубоко религиозным человеком, становится пономарем в тюремной церкви, входит в доверие к священнику, который, узнав о том, что Алекс обожает классическую музыку, доверяет ему стереопроигрыватель, на котором тот во время мессы воспроизводит свои любимые произведения Баха и Генделя.

Тем временем правительство, озабоченное неуклонным ростом преступности, решает в экспериментальном порядке попробовать некий метод насильственного лечения их «методом Людовико», подобно тому как людей отучают от курения и от пьянства; этим методом, опирающимся на использование условных рефлексов, можно, оказывается, отучить человека от убийств и изнасилований; едва у него возникнет такое поползновение, как его охватит невероятный приступ тошноты, выворачивающий его наизнанку, и он ничего не сможет сделать. Этот эксперимент решено проводить под наблюдением самого министра внутренних дел. В качестве «подопытного кролика» выбирают Алекса.

Надо сказать, что и в этом жизнь опередила фантазию Барджеса. В США уже в течение нескольких лет практикуются весьма своеобразные, если говорить мягко, опыты, цель которых в перспективе превратить людей в послушных и нерассуждающих роботов, причем опыты эти построены именно на теории условных рефлексов. Великий русский ученый И. П. Павлов разработал эту теорию в применении к животным, а американские психологи во главе со Скиннером пытаются распространить ее на людей. В сентябре 1972 года я подробно рассказал об этом в «Комсомольской правде» и сейчас не буду повторяться; напомню только, что в том же направлении устремлены мысли небезызвестного американского футуролога Кана и «специалиста по антикоммунизму» Бжезинского. Этим деятелям представляется весьма заманчивым вывести расу послушных, тихих и исполнительных, нерассуждающих людей-роботов, которые были бы в жестоком подчинении у «элиты» общества.

Если бы Барджес и Кубрик направили стрелы своего публицистического гнева и острой сатиры против таких теоретиков, они, бесспорно, совершили бы большое, благородное дело. Но и в этом, главном, вопросе им изменила политическая зоркость. Они не увидели острой социальной сущности проблемы, и весь пафос их обращен против… нарушения «права человека выбирать между добром и злом».

Сам Алекс, закоренелый бандит и убийца, весьма далек от философских проблем. Он с радостью соглашается испробовать «метод Людовико» на себе, ведь тогда его отпустят на все четыре стороны уже через две недели, а не через 12 лет, которые ему осталось отсидеть в тюрьме. А что будет дальше — он посмотрит. По правде говоря, он не очень-то верит во все эти штучки психологов. Главное — побыстрее выйти на свободу.

Но мудрый тюремный священник неспокоен. Его душа охвачена тревогой, и он предупреждает Алекса (его устами, бесспорно, говорят авторы романа и фильма):

— Подумай хорошенько, ведь речь идет об очень серьезных проблемах этики. Из тебя сделают очень послушного мальчика, заключенный № 6 655 321. Больше никогда у тебя не возникнет желания совершать акты насилия и какие-либо правонарушения против государственного порядка. Я надеюсь, что это ты хорошо понял, — осторожно заключает он.

— О, это будет хорошо, — весело отвечает Алекс. — Очень хорошо быть хорошим, мистер!

— Может быть, это не так уж хорошо — быть хорошим, мой малыш № 6 655 321,— не унимаются авторы романа и фильма, то бишь тюремный священник. — Возможно даже, что это будет ужасно. Чего хочет бог? Просто добра? Или же того, чтобы человек самостоятельно избрал добро? Человек, который самостоятельно избрал зло, быть может, в некотором смысле лучше того, кому навязали добро. Это трудные вопросы, и они идут далеко, мой маленький № 6 655 321…

Но Алекс отмахивается от этих рассуждений и без колебаний подтверждает свое согласие подвергнуться эксперименту. Его поселяют в красиво убранной комнате научно-исследовательского института, одевают в хороший костюм, кормят вкусной едой. Алексу все это нравится. Но вот курс лечения начинается, и оно оказывается весьма внушительным. Подопытному заключенному вводят под кожу какую-то сыворотку, затем его прочно привязывают к креслу, которое стоит перед киноэкраном, между веками вставляют распорки, чтобы он не мог закрыть глаз, и начинается долгая, кажущаяся бесконечной демонстрация специально снятых фильмов, воспроизводящих самые страшные зверства, убийства и насилия.

Я избавляю читателя от описания этих страшных и отвратительных кинокадров, которые, кстати сказать, демонстрируются под аккомпанемент любимых Алексом музыкальных произведений. Скажу только, что вначале Алекс, соскучившийся по таким сценам, воспринимает это «кино» с большим удовольствием, но вскоре он ощущает болезненную тошноту и просит прекратить опыт.

— Пожалуйста, остановите киноаппарат и отпустите меня, — умоляет он врачей. Но ведущий опыт доктор Бродский неумолим:

— Остановить? Но ведь мы только что начали. Нет никаких причин сходить с ума. Следующий фильм!..

И так изо дня в день. Утром и вечером. Вечером и утром.

Наступает день контрольного испытания. Алексу возвращают его одежду, в которой он был в момент ареста, и даже бритву, которой он убивал и пытал своих жертв. Выводят его на сцену, освещенную прожекторами. В партере — все начальство, включая министра внутренних дел. Сейчас станет ясно, подействовал ли «метод Людовико». К Алексу подходит субъект бычьей наружности:

— Привет тебе, куча дерьма. Фу, ты плохо моешься, от тебя воняет…

Алекс удивленно глядит на него невинными детскими глазами: почему этот человек так его оскорбляет? Силач дает ему оплеуху. На Алекса сыплется град ударов, один сильнее и больнее другого. Алекс не защищается. Он только недоуменно спрашивает:

— Сэр, почему вы это делаете? Ведь я вам не причинил никакого зла…

Но этот человек продолжает его избивать. Алекс хочет ответить ударом на удар, но тут же испытывает острый приступ нестерпимой тошноты, и руки его бессильно опускаются. Он достает из кармана свою бритву и протягивает ее обидчику:

— Прошу вас, возьмите, пожалуйста, это в подарок. Пожалуйста, возьмите…

— Меня не купишь! — отвечает силач и продолжает избивать свою жертву. Алекс умоляет его:

— Пожалуйста… Прошу вас… Я готов сделать для вас все, что вы хотите… Не хотите ли вы, чтобы я почистил ваши ботинки? Смотрите, я отлично вылижу их языком…

Силач с силой давит своим грубым башмаком физиономию распластанного на полу Алекса, и тот из последних сил лижет языком его грязную подметку.

— Хорошо, — бросает реплику доктор Бродский. — Этого достаточно.

Новое испытание. К Алексу подходит красивая голая девушка. В душе у него на мгновение пробуждается инстинкт насильника, он хочет броситься на нее. Но… опять его охватывает острый приступ непереносимой тошноты, и он отворачивается. Девушка делает реверанс и уходит.

— Этот парень будет добрым христианином, — торжествующе заключает доктор. — Он будет подставлять правую щеку, когда его будут бить по левой; он скорее даст распять себя на кресте, нежели распнет другого. Одна лишь мысль о том, чтобы убить муху, сделает его больным до глубины души…

— Отлично, — заключает министр внутренних дел.

И вот Алекс на свободе. Но это уже не прежний Алекс, а поистине «заводной апельсин» (а сlockwork orange). Между прочим, Барджес в одной из своих статей так объясняет происхождение этого странного термина: оказывается, в лондонском жаргоне соскnеу бытует выражение: «диковинный, как заводной апельсин». «К тому же, — лукаво добавил Барджес, — слово orange в представлении лингвиста сливается с малайским словом оrang, что означает «человеческое существо»». А есть еще орангутанг — человекоподобная обезьяна…

Барджес и Кубрик проводят своего обузданного «методом Людовико» героя по всем кругам того страшного ада, в котором он чувствовал себя как дома до того, как угодил в тюрьму. Тогда он был мучителем, теперь же стал мучеником. Поскольку его лишили возможности быть насильником, он лишь покорно склоняет голову под ударами, которые на него сыплются со всех сторон.

Первый визит, разумеется, в отчий дом. Алекс думает, что его ждет там гостеприимный прием. Вот сейчас он войдет в свою комнату и растянется на кровати. Но родители ему не рады: вещи его конфискованы по суду, а комнату Алекса занимает квартирант, который вовсе не хочет уступать ее «заводному апельсину».

Смущенный и потрясенный, Алекс бредет в любимый бар «Корова», где когда-то он и его «други» потягивали молоко, смешанное с наркотиками. Но и там ему не рады, и он снова уходит, уходит куда глаза глядят. И тут начинается новая серия сцен дикого насилия, только теперь жертвой его неизменно оказывается вчерашний насильник, неспособный защищаться.

Все начинается с того, что «заводной апельсин» встречает старика, которого он когда-то зверски избил, чтобы позабавиться. Старик узнает его, созывает дюжих приятелей, pi те молотят Алекса изо всех сил, пока старик вопит: «Убейте его! Убейте! Сдерите с него кожу! Выбейте ему зубы!» Алекса спасает от смерти полицейский патруль. Но тут он с ужасом обнаруживает, что в полицейской форме — его бывшие «други», у которых с ним старые счеты: это Вилли и Момо. Он когда-то избивал их в кровь, утверждая свое верховенство, и теперь эти «други» готовы отплатить ему тем же.

Вилли и Момо везут Алекса на своей патрульной машине куда-то за город. Он робко спрашивает их, почему они стали полицейскими. Ответ гласит: «Мы можем делать то же самое, что делали раньше, но теперь уже на законном основании». Вот так, «на законном основании», бандиты в полицейской форме избивают своего бывшего вожака до полусмерти, бросают в лесу и уезжают.

Напрягая последние силы, Алекс подползает к ка-кой-то загородной вилле и стучится в дверь. Ее открывает мускулистый телохранитель хозяина виллы. А хозяин ее — тот самый писатель Александер, над которым когда-то надругались Алекс и его «други». Его жена, которую они тогда коллективно изнасиловали, уже мертва, а у него самого с тех пор парализованы ноги. Теперь он узнал обидчика, и у него сразу же созрел план страшной мести.

Писатель уже знает из газет, что доктор Бродский и его сотрудники превратили Алекса в «заводной апельсин», а попутно привили ему органическое неприятие музыки, которую он так любил. И вот, приголубив Алекса и устроив его на верхнем этаже, в комнате, где установлены мощные радиоусилители, писатель ставит на стереопроигрыватель запись Девятой симфонии Бетховена и вместе с приглашенными друзьями ждет результата, который он предвидит: в комнате, где находится Алекс, двери наглухо заперты, а окно распахнуто настежь.

Алекса, едва он слышит первые аккорды любимой им некогда симфонии, охватывает мучительная боль. Его выворачивает наизнанку страшный приступ тошноты. Он мечется из угла в угол, барабанит кулаками в дверь, умоляет хозяина дома прекратить эту пытку. Но тот лишь весело хохочет и усиливает звук. И тогда Алекс, как и предвидел писатель, выбрасывается в окно: лучше смерть, чем эта пытка!

Писатель и его друзья довольно потирают руки. Дело в том, что они принадлежат к оппозиции, и смерть Алекса будет удобным поводом для того, чтобы провести острую политическую кампанию против правительства, которое, применяя «метод Людовико», оболванивает людей, превращая их в роботов. Писатель всегда был против ограничения «свободы личности». Его памфлет «Заводной апельсин», рукопись которого топтал Алекс, когда он со своими «другами» два с лишним года тому назад громил эту виллу, имел огромный успех, и теперь можно будет сказать, сколь своевременно он был написан. Ведь в нем говорилось: «Стремление навязать человеческому существу законы и условия, подходящие лишь для бездушного механизма, — вот то, против чего я поднимаю свое перо, словно меч».

Алекс по счастливой случайности остался жив, и мы видим его уже в госпитале, где за ним бережно ухаживают. Сам министр внутренних дел следит за этим, — оппозиция и впрямь расшумелась, и надвигается угроза правительственного кризиса. По правде сказать, министр и сам не рад всей этой истории с принудительным превращением преступника в «заводной апельсин». Теперь газеты обвиняют его в бесчеловечности. Лучше бы этот проклятый Алекс вернулся в свое изначальное состояние, тогда было бы легче обуздать оппозицию…

На радость министру, сотрясение, вызванное у Алекса падением на землю, парализует воздействие «метода Людовико». «Заводной апельсин» мало-помалу становится прежним Алексом. В глазах у него опять загораются плотоядные огоньки. Он вновь обретает тягу к насилию, и медицинским сестрам нет от него проходу. Приступы тошноты становятся все реже.

И вот сатирический апофеоз фильма: в палату госпиталя, где лежит Алекс, входит с распростертыми объятиями министр внутренних дел. За ним врывается толпа фоторепортеров. Министр рад, что все теперь обойдется благополучно и маневры оппозиции потерпят провал. Он фотографируется в обнимку с Алексом, прощая ему все прошлые и будущие прегрешения, и дарит ему стереопроигрыватель. Снова звучит любимая Алексом Девятая симфония, и у него нет больше приступов тошноты. Он с удовольствием потягивается, предвкушая новые похождения, и весело произносит: «А все-таки я был правильным убийцей!»

Все. На этой реплике фильм заканчивается. Его авторы не считают нужным возразить Алексу. Таким образом, молчаливо подтверждается, что в мире насилия невозможно прожить, не будучи насильником.

Читатель помнит, что и Барджес и Кубрик, заявляя, что они защищают полную свободу человеческой личности, выступают против каких-либо ограничений «свободы выбора между добром и злом». Но неужели они в самом деле не видят, что такая абстрактная постановка вопроса, полностью оторванная от социального контекста, может привести лишь к поощрению насилия и распутства, хаоса и анархии?

И еще. Неужели автор романа и постановщик фильма не видят, что, показывая злоключения своего Алекса в тот период, когда он был «заводным апельсином», лишь вызывают у публики симпатии к нему, а его заключительная торжествующая реплика «А все-таки я был правильным убийцей» вызывает у многих молодых зрителей, предрасположенных к тому социальным климатом Запада, стремление подражать ему? Тем более, что насилия в фильме показаны весьма красочно и, я бы даже сказал, весело, с известным любованием.

В этой связи мне хочется привести здесь следующий диалог корреспондента парижского журнала «Экспресс» Мишеля Симана со Стэнли Кубриком.

— Какую роль играют в вашем фильме насилие и эротика? — спросил Мишель Симан.

— Эротика в фильме, — ответил Стэнли Кубрик, — отражает то, что, как я думаю, наступит в жизни в ближайшие годы. А именно: эротическое искусство станет искусством для масс. Что касается насилия, то было необходимо придать ему достаточный вес, чтобы моральная проблема была поставлена логичным образом. Если бы Алекс был менее «злым», фильм превратился бы в обычную ковбойскую ленту, которая якобы осуждает линчевание. Но поскольку в фильме было бы показано линчевание невинного юноши, то мораль звучала бы так: «Не следует линчевать людей, поскольку они, возможно, невинны». Между тем надо было бы сказать: «Не следует линчевать никого». Для того, чтобы показать действия правительства во всем их ужасе, надо было показать, что оно избирает в качестве жертвы кого-то полностью извращенного. И когда вы видите, что правительство превратило его в тупое и послушное животное, вы отдаете себе отчет в том, что делать это даже по отношению к такому созданию глубоко аморально. Если бы Алекс не был воплощением зла, было бы легко сказать: «Да, конечно, правительство неправо, поскольку он не был таким уж плохим»…

Этот пространный, но не очень ясный ответ, видимо, не удовлетворил интервьюера, и он задал уточняющий вопрос:

— Что вы думаете о росте показа насилия в кино в последние годы?

Кубрик подумал и ответил:

— Сейчас модно говорить о показе насилия в кино. Но, во-первых, нет доказательств того, что показ насилия оказывает прямое влияние на будущие действия взрослых зрителей. В действительности происходит нечто противоположное (ой ли? — Ю. Ж.). Доказано, что даже под гипнозом и в пост-гипнотическом состоянии люди не совершают актов, противных их натуре. Во-вторых, я думаю, что единственное различие между фильмами прошлого, которые считались безобидными, и теми фильмами, которые подвергнуты критике сегодня, заключается в том, что нынешние фильмы показывают насилие не классическим образом, то есть не реалистически… Рассматривать кино и телевидение как важнейший аспект распространения насилия в мире — значит игнорировать подлинные причины насилия…

Диалог продолжался:

— В противовес Руссо, вы считаете, что человек рождается плохим и что общество делает его еще хуже?

— Я думаю, что попытка Руссо переложить первородный грех человека на плечи общества ввела в заблуждение многих социологов. Натура человека, бесспорно, не является натурой благородного дикаря. Человек рождается со многими слабостями, и общество зачастую делает его еще хуже…

Я нарочно привел эти пространные выдержки из высказываний Стэнли Кубрика, чтобы документально подтвердить, сколь далек замкнутый круг его творческих идей от реальной жизни, наполненной страстями классовой борьбы, борьбы двух противостоящих социальных систем — капитализма и социализма, борьбы прогрессивных сил против сил реакции.

Этот бесспорно талантливый деятель современного кино обедняет себя, уходя от анализа коренных проблем последней трети XX века и противопоставляя им вымученную абстрактную проблему «свободы выбора между добром и злом». Именно такая исходная позиция привела к тому, что фильм «Заводной апельсин» стал, как выразился критик парижского журнала «Нувель обсерватэр», «безумной оперой бойни», где «этика выворачивается наизнанку, как перчатка, в зависимости от того, добры вы или злы».

И я не могу не согласиться с французским писателем Франсуа Нурисье, который с волнением заявил, просмотрев эту «безумную оперу бойни»:

«Хочется увидеть луч света, глотнуть глоток кислорода, но нет, на это ты не имеешь права. Но приемлемо ли самое великое произведение искусства, если в нем нет ни малейшего следа моральных ценностей? Можно заставить дрожать мелкой дрожью переполненные залы показом этих зверств, грубости, ускоренной сменой кадров, этими деформированными образами, этим музыкальным преследованием, — но разве все это не попытка превратить в произведение искусства безумные ухищрения моды? Разве это не способ обеспечить себе триумф, эксплуатируя болезни нашего времени? Для Стэнли Кубрика этот мир подл, замкнутый, как апельсин, отрегулированный, как адская машина. Зритель обречен бродить в этом бредовом мире, натыкаясь все время на замкнутые двери. Если слова еще имеют смысл, можно сказать: «Заводной апельсин» — это произведение «правого крыла». Будь Кубрик писателем, он писал бы в манере Селина[11]: он обладает визуальной находчивостью, как Селин обладал словесной изобретательностью… В «Заводном апельсине» все на свете — беспорядок и уродство, нищета, крик и лихорадочное потворство злу».

Что же касается парадоксального утверждения Кубрика, будто откровенный показ насилия в кино не влияет на действия зрителей, то жизнь доказывает обратное. В западноевропейской прессе много писалось, например, о деле орудовавшей в Лондоне «банды палачей», в которую входили десять мужчин и одна женщина. Копируя нравы Алекса и его «другов», они совершали бессмысленные и дикие зверства. Дело дошло до того, что в заброшенном сарае они устроили свою «судебную камеру», где разыгрывали «вынесение приговоров», и оборудовали самую настоящую камеру пыток, где подвергали свои жертвы невероятным мучениям, вплоть до распятия на кресте, к которому их приколачивали огромными гвоздями. Трое людей таким образом были замучены до смерти. Во главе этой банды стоял тридцатидвухлетний Чарльз Ричардсон.

Во Франции прогремело дело… группы пожарников из Френусле — Гран, которые, чтобы поразвлечься, каждую субботу и воскресенье устраивали пожары, а затем со своей пожарной командой выезжали их тушить. В эту группу входили восемь «двоюродных братьев» Алекса, в том числе трое подростков. Такая деятельность их забавляла, но им хотелось большего: они задумали вызвать крушение трансъевропейского экспресса, следующего из Парижа в Брюссель: будут трупы, кровь; пресса и телевидение покажут, как они будут разбирать обломки вагонов, — вот шуму-то будет!.. Но этих «другов» полиция схватила до того, как они привели в исполнение свой «главный» замысел… Журнал «Нувель обсерватэр» справедливо отметил 14 августа 1972 года, что эта дикая история представляет собой не что иное, как «французский вариант фильма «Заводной апельсин»».

Потрясла Францию и другая история, приключившаяся в июле 1972 года. Две девушки — Мишлин Брик, 18 лет, и ее подружка, 17-летняя Жослин С., чтобы поразвлечься, решили убить и ограбить первого попавшегося автомобилиста. Вооружившись ножами, они вышли на обочину шоссе и попросили ехавшего мимо рабочего Жан-Клода Рэя подвезти их. Тот согласился, и, когда машина выехала на безлюдный простор, эти девушки нанесли одновременно два удара ничего не подозревавшему автомобилисту. Мишлин Брик, сидевшая сзади, вонзила ему нож в спину, а Жослин С., которая была рядом с водителем, ударила его ножом в живот.

«Они приняли свое решение хладнокровно, — писал 13 июля 1972 года в газете «Франс-суар» Шарль Бланшар. — Пошли и купили ножи, дали мастеру их заострить, выбрали свою жертву на краю дороги, осуществили пункт за пунктом задуманный ими заранее сценарий. Потом ушли, покрытые кровью, даже не тронув 500 франков, которые лежали в бумажнике их жертвы. «Заводной апельсин», потрясающий фильм Кубрика о насилии, которое будет творить молодежь 2000 года, только что вышел на экран, но он уже бледнеет перед этой историей. Реальность опередила фантастику на 28 лет!»

И «Франс-суар» подтвердила это заявление очередным каскадом статистических данных. В 1971 году, например, во Франции было украдено 220 100 автомобилей и мотоциклов. 60 процентов воров были моложе 21 года, среди них много четырнадцатилетних «двоюродных братьев» Алекса. В том же году во Франции было ограблено 37 000 квартир (в 1961-м — 18 836). «Эксперты ожидают, — писала газета, — что число ограблений утроится к 1980 году. У вас 85 шансов из ста быть ограбленным в предстоящие пять лет».

В феврале 1974 года во Франции был опубликован объемистый доклад «Центральной службы изучения преступности» о преступлениях, совершенных в 1972 году. В докладе насчитывалось двести страниц большого формата с многочисленными приложениями.

Из этого доклада следует, что в 1972 году количество правонарушений и преступлений во Франции достигло 1675 507, что на 14,36 процента больше, нежели в 1971 году. При этом число вооруженных налетов с целью ограбления возросло более чем в полтора раза.

Комментируя этот доклад, парижские газеты, в частности «Монд», не без иронии отмечали, что полиция преуспевает главным образом по части обнаружения преступлений и правонарушений; что же касается раскрытия преступлений и поимки виновных, то в этой области ее успехи значительно скромнее: было задержано лишь 17,73 процента похитителей автомобилей, 22,66 процента участников ограблений, 23 процента участников грабежей с применением оружия и т. д.

Немудрено, что в такой обстановке во французской печати все чаще стали появляться статьи, отражающие растущую тревогу за состояние общественного порядка. Вот характерный в этом отношении репортаж, опубликованный еще 18 июня 1973 года в еженедельнике «Нувель обсерватэр»; он называется достаточно красноречиво: «В пригородах царит страх».

«Страх. От Иври-сюр-Сеи до Сартрувилля, от Стэна до Малакоффа, от Сель-Сен-Клу до Монтрей-су-Буа с наступлением темноты воцаряется страх.

На станциях метро люди, которым приходится ехать вечером, ждут друг друга, чтобы идти группами по пустынным переходам. В квартале Бель-Эр, в Монтрей-су-Буа, во многих больших домах Медона, Стэна, Бонди жильцы не пользуются больше подвалами. Их регулярно грабят. А главное, они уже не решаются туда спускаться. В Сель-Сен-Клу, в Кретее некоторые жители выходят выбросить мусор с пистолетом в кармане. В Везине наняли пожарных, чтобы патрулировать в квартале богатых вилл. В Монморанси, в Булонь-Бийякуре создаются дружины. Люди покупают пистолеты, небольшие сигнальные револьверы, а также крупнокалиберные «Смит и Вессон», карабины, свистки, электрические фонарики, бомбы со слезоточивыми газами и даже наручники.

Число нападений на улицах возросло с 25 000 в 1968 году до 30 000 в 1971 году. Число краж со взломом возросло с 54 000 в 1964 году до 125 000 в 1971 году. Число краж автомобилей, зарегистрированное городской полицией, возросло с 68 000 в 1964 году до 140 000 за одно только первое полугодие 1972 года. «Теперь крадут машины так же, как прежде воровали вишни в саду», — сказал один полицейский комиссар.

Одна медсестра из Бобиньи говорит: «После 9 часов вечера я больше никому не открываю дверь». Жители квартала Ле Форт в Иври говорят: «Мы поставили крепкие ставни на окнах».

«Лучше не оказывать слишком серьезного сопротивления, — говорит один полицейский. — Это может плохо кончиться».

Дело, действительно, иногда кончается очень плохо. На одной из улиц 17-го округа Парижа был зарезан почтовый служащий, двадцатичетырехлетний Жан-Пьер Сенже, — он отказывался отдать кошелек нападавшему. Убийце, который был арестован пять дней спустя, было шестнадцать с половиной лет.

За шесть лет преступность среди молодежи возросла во Франции на 147 процентов. Обследование, проведенное среди 22 миллионов городских жителей, показывает, что несовершеннолетние совершают 70 процентов краж, 10 процентов краж со взломом, 15,6 процента ранений, наносимых умышленно. Инспекторы городской охраны арестовали в Марселе банду молодых людей, которая в мае 1973 года совершила около 12 нападений и большое число насилий. Главарю Мохаммеду Куани — 18 лет. Эта банда разъезжала на украденных машинах.

У Мохаммеда Куани было пятеро сообщников: братья Ален и Луи Тинель, 22 лет и 20 лет, и трое несовершеннолетних в возрасте 16–17 лет. Четыре дня спустя там же в Марселе другая банда, в которую входили пятеро подростков от 14 до 17 лет, была арестована в квартале Мазарг за насилие.

В начале апреля 1973 года полицейские Сент-Этьена арестовали банду взломщиков и воров, которые крали дамские сумочки; самому старшему из них было 13, а младшему — 9 лет. В Шатонеф-дю-Пап парень семнадцати с половиной лет, которого считали «тихим и безобидным», убил двух человек, в том числе одного жандарма.

Во дворце спорта Сент-Уана фестиваль рок-н-ролла превратился в побоище. Несколько групп мотоциклистов в кожанках и железных шлемах дрались там целый вечер. Сегодняшние «апаши» ездят на мотоциклах. Они собираются у площади Бастилии, а потом врываются ночью в какой-нибудь охваченный ужасом пригород.

И наконец, бывают жаркие танцы в субботу вечером. От Фоса до Дюнкерка, от Тионвиля до Лориана сценарий один и тот же: сначала парни «подогреваются», выпив несколько бутылок пива, а затем дело завершается взрывом. Швыряют бутылки, стулья, столы, а иногда пускают в ход ножи. «Когда идешь на танцы, — говорит девятнадцатилетний Жан-Луи Б. из Ольне-су-Буа, — то это не столько для того, чтобы потанцевать, сколько для того, чтобы подраться» ".

Не охватывает ли французские города такая же тревога, которая знакома нью-йоркскому Уэст-Сайду, лондонским набережным Уайтчепел или токийскому кварталу преступлений Синдзюку?

В конце января — начале февраля 1974 года мне вновь довелось побывать в Париже. В эти дни во французской столице было весьма неспокойно, в разных концах города вдруг вспыхивали перестрелки: полиция сражалась с бандитами, с ревом мчались полицейские машины и автомобили скорой помощи — на улицах падали раненые и убитые. Устраивались облавы на подозреваемых.

Газеты посвящали этим происшествиям целые полосы. Аншлаги гласили:

«Париж: банды и полиция — лицом к лицу».

«Волна бандитских налетов в парижском районе. Рост преступности во Франции приобретает тревожный характер».

«Париж превращается в Чикаго?»

Знакомые всерьез советовали поменьше разгуливать по городу и, во всяком случае, не заглядывать в окраинные районы, которые издавна славятся как гнезда бандитизма. Впрочем, что говорить об окраинах, когда даже в самом центре города, на Елисей-ских полях или в районе биржи, разыгрались кровавые события, в ходе которых пострадали случайные прохожие?

«Черная серия» уголовных событий в Париже началась в 14 часов 30 минут в пятницу 28 декабря 1973 года на площади Ронд-Пуэн на Елисейских полях в помещении… редакции крупнейшей парижской газеты «Фигаро». В этот день там в комнате № 321 на третьем этаже два кассира должны были выплачивать премии сотрудникам по случаю окончания года. Деньги в сумме 700 000 франков только что доставили под охраной три инкассатора из банка «Сосьете Женераль».

Но сотрудников редакции, направлявшихся в кассу, опередили бандиты, возглавлявшиеся опытным лихим налетчиком Люсьеном Хинкуром по кличке «Лулу Бледнолицый». Свой налет они подготовили тщательно, вступив в сговор с одним из секретарей редакции «Фигаро», пятидесятитрехлетним Андре Божаром, который, как он потом сказал очевидцам, «нуждался в деньгах и рассчитывал поправить свои дела с помощью налетчиков». В банде Божару дали кличку «мосье Макс».

За два дня до налета «мосье Макс» и «Лулу Бледнолицый» со своим подручным, тридцатилетним Марселем Жибером, встретились в кафе и были уточнены все детали: Божар сообщил, в какой комнате и в котором часу должна начаться выплата премий и как туда пройти. Операция была рассчитана по минутам: бандиты хватают деньги, покидают помещение редакции, мчатся на мотоцикле по Елисейским полям к Триумфальной арке, что на площади Эту-аль-Шарль де Голль. Затем на авеню Ош пересаживаются в малолитражный автомобиль «Остин», за рулем которого их ждет соучастник банды Жан-Клод Пари, и исчезают, не оставив следа.

Самое любопытное заключается в том, что весь этот план был отлично известен полиции, которая уже давно следила за «Лулу Бледнолицым» и его бандой. Специалисты из особой бригады по борьбе с бандитизмом, в состав которой входят 43 человека, в том числе девять «документалистов», в картотеке которых содержатся данные на 10 000 «возможных налетчиков», знали, когда и как будет совершено нападение в редакции «Фигаро».

Агенты этой бригады, пять недель выслеживавшие преступников, не только подслушали длившуюся около часа беседу «Лулу Бледнолицего» и Марселя Жибера с Божаром накануне налета, но и для верности тайно проследили за возвращением вступившего в сговор с бандитами сотрудника «Фигаро» в редакцию.

Таким образом, для полиции не составило бы труда предупредить бандитскую операцию или дать налетчикам отпор на месте преступления. Но, как пояснил впоследствии журналистам представитель полицейского управления, в этом случае, согласно французскому уголовному кодексу, злоумышленники, схваченные в превентивном порядке, могли понести лишь легкое наказание «за незаконное ношение оружия». Другое дело, если их схватят после совершения преступления с добычей в руках…

Вот почему события 28 декабря 1973 года на Елисейских полях развернулись подобно детективному фильму, в котором трагизм смешивается с комизмом, причем стражи порядка выглядят отнюдь не в лучшем виде.

Особая бригада по борьбе с бандитизмом выделила для проведения операции против «Лулу Бледнолицего» 23 человека. Эту группу возглавил сам комиссар Бруссар, весьма популярный в полицейских кругах. Они разместились по всему маршруту следования налетчиков, отработанному ими на свидании в кафе за два дня до описываемых событий.

Переодетые полицейские, следившие за входом в редакцию «Фигаро», пропустили туда бандитов беспрепятственно и терпеливо дождались, пока те совершили ограбление, уложив на пол кассиров и дав для острастки два выстрела из пистолетов, вынесли сумку с деньгами, уселись на мотоцикл и покатили вверх по Елисейским полям.

Полицейские помчались за ними на двух автомашинах, рассчитывая их перехватить. И вдруг — неожиданность: мотоцикл падает и глохнет. «Лулу Бледнолицый» выхватывает пистолет и стреляет. Стрельба на Елисейских полях в час наиболее оживленного движения — дело не совсем обычное. Сразу же образуется толпа.

Продавец из магазина «Крайслер-Франс» потом рассказывал: «Я спросил, что случилось. Мне кто-то ответил:

— Ничего существенного… Просто снимают фильм».

Тем временем Марсель Жибер со своей тяжелой сумкой, набитой деньгами, пересекает улицу и убегает, а «Лулу Бледнолицый» прикрывает его отход, отстреливаясь. Полиция открывает частый огонь, прячась за газетным киоском, в котором сидит ни жива ни мертва продавщица мадам Нюссак. Она кричит им: «Вы не можете отойти подальше со своими штучками?» Один из полицейских отвечает: «Заткнись, мамаша! Мы из полиции!..»

Тем временем в этой сутолоке и панике дело приобретает серьезный оборот. Первым падает инспектор полиции Даниэль Бертон, — «Лулу Бледнолицый» послал ему пулю в бедро. Остальные полицейские усиливают огонь. Шальная пуля поражает насмерть шестидесятитрехлетнего прохожего. Он падает возле витрины модного магазина мужской одежды «Ипполит».

Наконец ранен и бандит. Он подползает к стоянке такси. Шоферы спасаются бегством, бросив автомобили. «Лулу» открывает дверцу «Ситроэна», — ключа нет! Он подползает к машине «Рено», за рулем которой сидит не успевшая выскочить женщина-водитель Раймонда Броссар. «Лулу» уже настигает с пистолетом в руках полицейский. Но он успевает ввалиться в машину, ткнуть револьвером в бок Раймонде Броссар и крикнуть: «Быстрей! Гони вперед, или тебе будет крышка». Машина рванулась вперед, полицейский не успел выстрелить…

Где-то в 15-м округе «Лулу» высадил шофера и дальше покатил сам. Полиция его поймала только в семь часов вечера. Он продолжал отстреливаться и был снова ранен. Его помощник Марсель Жибер, тащивший сумку с украденными деньгами, успел-таки добраться до авеню Ош, где его ждал за рулем «Остина» Жан-Клод Пари, но там дежурила полицейская засада, и оба были схвачены.

В тот же день был арестован соучастник преступников сотрудник редакции «Фигаро» Андре Божар, а также еще один член этой банды — Ги Пари, брат Жан-Клода, работавший мотоциклистом в редакции журнала «Экспресс», — он не участвовал непосредственно в налете на редакцию «Фигаро», но, как считала полиция, был его организатором. Между прочим, полицейские, охотясь за Ги Пари, приняв за него по ошибке ни в чем не повинного соседа по дому, ранили его пистолетным выстрелом в голову.

Когда я приехал в Париж, повсюду оживленно обсуждалась эта удивительная история. Газеты расписывали ее во всех деталях. Парижане говорили о ней с нескрываемой тревогой; в самом деле, становилось опасно ходить далее на Елисейских полях, коль скоро даже там может вспыхнуть стрельба, губительная для случайных прохожих…

Эти опасения вскоре нашли свое подтверждение: не прошло и месяца, как улицы Парижа стали ареной новых опасных событий. В своем парижском дневнике, который я вел в те дни, я записал:

«2 февраля» Сегодня газеты вновь переполнены сообщениями о бандитских налетах. Позавчера и вчера в Париже опять гремела перестрелка полиции с бандитами. «Юманите» сегодня с тревогой пишет: «Не в Чикаго ли мы находимся? Не настало ли царство террора на улицах Парижа? Эти вопросы нас заставляет поставить волна актов агрессии, обрушивающихся уже на протяжении двух дней на парижский район; гремят выстрелы, и — увы — гибнут невинные люди…»

Газеты буквально хронометрируют эти события час за часом. Вот краткая сводка о том, что произошло позавчера:

«Менее чем за 11 часов, — пишет «Франс-суар», — в четверг была совершена целая серия налетов, сопровождавшихся перестрелками; бандиты всюду захватывали заложников, полиция их преследовала; бандиты прорывались через созданные ею заграждения.

10 часов 45 минут. Первый налет на Пляс де Фет (19-й округ). Объект налета — банк. Можно сказать, рутинное дело: похищено всего 70 000 франков. Жертв не было.

13 часов 10 минут. В другом банке, в пригороде Шатийон-су-Баньо, перестрелка между полицейскими и бандитами. Бандиты захватили заложников. Один гангстер убит, двое других ранены. Ранен один полицейский.

14 часов. Площадь Биржи. Налет и перестрелка в конторе «Креди де ля Бурс», на углу улиц 4 сентября и Вивьен. Бандиты спасаются бегством, прячась за спинами трех клиентов. Идет перестрелка. Налетчики успевают скрыться, унося с собой добычу — 2 миллиона франков наличными, золотыми слитками и монетой.

17 часов 15 минут. Три налетчика в масках захватывают 20 000 франков в отделении банка — 61, улица де Клуа (18-й округ).

21 час. На Монмартре, на площади Аббесс, полицейские окликают трех подозрительных. Те открывают огонь. Два полицейских падают: они серьезно ранены. Объявляется всеобщая тревога. Всюду выставляются заграждения. На перекрестке бульвара Шапетт и улицы Мобеж пытается прорваться автомобиль, в котором сидят трое. Они сбивают и ранят полицейского. Остальные полицейские открывают огонь по беглецам. Все трое ранены.

Вечером префект полиции Жан Паолини навещает в госпиталях раненых полицейских. Двое служителей порядка, раненые на Монмартре, находятся в тяжелом состоянии…

3 февраля. В 9 часов 15 минут утра двое бандитов в масках с автоматами ворвались в помещение банка «Сосьете Женераль» на улице Шартр, в самом центре парижского пригорода Дурдан. Они захватили 1 200 000 франков. Подоспели жандармы. Началась перестрелка. Один из жандармов был ранен в плечо. Одного из налетчиков успели схватить. Им оказался студент медицинского факультета Парижского университета Робер Алькарац. При нем нашли 600 000 франков. Второй налетчик сумел скрыться на захваченном им автомобиле «Фиат».

В 11 часов 15 минут на парижском бульваре Сер-рюрье (19-й округ) был ограблен сорока летний инкассатор фирмы «Креди отельер» Алекс Фишо; на него напали два бандита, вооруженные пистолетами. Оглушив его, они отобрали у инкассатора сумку, в которой было 150 000 франков, и благополучно скрылись…»

Этот перечень можно было бы продолжать очень долго. Париж сейчас буквально терроризирован бандитами; повсюду идут разговоры о том, что жизнь в городе поистине становится небезопасной. Особенно сильное впечатление на всех произвел дерзкий налет на «Креди де ля Бурс», оставшийся безнаказанным. Подумать только, в самом центре столицы, рядом с биржей и штаб-квартирой агентства Франс Пресс, разыгрывается сцена, словно заимствованная из дурного американского детективного фильма. Когда это было здесь видано?

Вот что рассказывает об этом шестидесятичетырехлетняя мадам Гомишон, которая в ходе этого налета была захвачена бандитами в качестве заложницы:

— Я зашла в «Креди де ля Бурс», чтобы справиться о курсе золота. Народу было немного. Вдруг я услышала какой-то крик. Обернулась и вижу: передо мной четверо молодцов в масках, видны только глаза. У них револьверы и автоматы. Один из них кричит: «Все до одного ложитесь на брюхо!» Мы выполнили этот приказ. Только одна старая дама, которая пришла купить десяток золотых луидоров, — это была восьмидесятичетырехлетняя Люсьена Саррэ — замешкалась. Тогда один из гангстеров угостил ее очередью из автомата. Одна пуля пробила ей грудь, другая руку…

Двое бандитов бросились к кассе. Главный командовал: «Быстрее, быстрее! Наполняйте мешки! А ты, кассир, открывай несгораемые шкафы». Налетчики выгребли из несгораемых шкафов золотые слитки и золотые монеты, уложили добычу в четыре больших мешка из черного пластика. Никто не сопротивлялся. Только один сотрудник, Модест Гран, 67 лет, бывший служащий префектуры полиции, попытался ударить одного гангстера, но тот оглушил его прикладом автомата. Кто-то из налетчиков крикнул: «Если кто-нибудь подаст сигнал тревоги, мы вас всех перестреляем!..»

— Вдруг я услышала треск стрельбы из автоматов, — продолжала свой рассказ мадам Гомишон. — Пули летели во все стороны. Я подумала: «Если уцелею, значит, я самая счастливая на свете!..»

В этот момент у входа в «Креди де ля Бурс» остановился полицейский автомобиль. Полицейские приготовились к схватке. Но было уже поздно: бандиты, прячась за спицы взятых ими заложников, на глазах у полицейских вынесли из помещения мешки с золотом и деньгами, уложили их в свой автомобиль марки «Мерседес», усадили рядом с собой одного из заложников и умчались, оставив стражей порядка ни с чем.

Боясь случайно попасть пулей в заложника, полицейские открыли огонь лишь по колесам «Мерседеса», но это не помогло им остановить беглецов. Бандиты скрылись. Заложников они отпустили, убедившись, что преследователи от них отстали.

Вечером 26 февраля 1974 года в центре Парижа снова загремели выстрелы. На улице Пети-Карро во втором округе — между знаменитой площадью Виктуар и одной из самых оживленных магистралей Ри-воли — бандиты совершили налет на огромный магазин самообслуживания.

Они ворвались в магазин в час, когда кассиры сдавали выручку. Как обычно, они уложили на пол всех присутствовавших в кабинете директора магазина, и главарь банды крикнул: «Не будьте идиотами, отдайте деньги. Кладите сюда все, что у вас есть». И он подставил картонную коробку.

Служащие послушно исполнили приказание. Взбунтовалась лишь одна молодая кассирша, не пожелавшая отдать находившуюся у нее выручку — 5000 франков. Бандит в белой маске дал ей сильную затрещину, и она повиновалась. Всего бандиты забрали 25 000 франков. Они переложили деньги из картонки в большой мешок и направились к выходу, укрываясь за спинами схваченных ими заложников — директора магазина и его заместителя.

У входа в магазин, как и следовало ожидать, уже дежурила полиция, вызванная владельцем соседнего магазина, увидевшим, что рядом идет грабеж. Полиция прибыла на двух автобусах и на автомобиле с радиоустановкой и сиреной, подающей сигнал тревоги. Но все это бандитов не испугало: они чувствовали себя в безопасности, крепко держа за шиворот заложников.

— Когда нас вывели на улицу, — рассказывал потом взятый в качестве заложника директор магазина, — меня поразило это зрелище: полицейские, прячущиеся за автобусами, и их пистолеты, торчащие отовсюду. И тут же я услышал, как полицейский офицер закричал: «Не стреляйте! Не стреляйте! Бандиты ведут заложников…»

Тем временем бандиты приблизились к полицейской машине с радиоустановкой. Ее дверцы были открыты. Мотор работал. Втолкнув в машину заложников, бандиты вскочили в нее сами и помчались; оторвавшись от преследователей, они выбросили из машины заложников, проехали еще несколько кварталов, оставили хорошо сослужившую им полицейскую машину и преспокойно убрались восвояси. Одним нераскрытым преступлением стало больше…

Вокруг всех этих историй поднялся невероятный шум. Полиция, оправдываясь, жаловалась, что законодательство, карающее бандитизм, недостаточно сурово. Многие полицейские были встревожены тем, что гангстеры обнаглели: только в январе 1974 года налетчики при встрече с полицией девятнадцать раз открывали огонь. Автономная федерация профсоюзов полицейских потребовала, чтобы власти «предоставили полиции технические средства, позволяющие действовать более эффективно».

С другой стороны, некоторые газеты отмечали, что бандиты обнаглели потому, что им удалось внести разложение в ряды служителей порядка: в ряде случаев полицейские были изобличены в прямом сотрудничестве с бандитами… «Кто виноват в том, что мы не можем теперь спокойно ходить по улицам, работать, спать?» — спрашивает газета «Комба» в статье под красноречивым заголовком «Почему так много бандитов?». И отвечает: «Кажется, это зло является одним из спутников нашей западной демократии…»

Журнал «Нувель обсерватэр» 11 февраля 1974 года опубликовал любопытную беседу с заместителем директора по уголовным делам Центральной полицейской дирекции Парижа Оноре Геводаном.

— Я читаю газеты, — сказал корреспондент журнала, — и у меня складывается впечатление, что Париж превратился в Чикаго 20-х годов. Не проходит ни одного дня, чтобы нам не сообщили о вооруженном налете, о захвате заложников. Вы, которого мы знаем как видного руководителя полицейских репрессий, должны располагать цифрами. Действительно ли растет преступность во Франции, или же этот климат создают газеты, гоняющиеся за сенсацией?

— Конечно, преступность растет, — спокойно ответил Геводан. — Все более многочисленными становятся вооруженные налеты, в частности ограбления банков. Юморист мог бы сказать, что самым надежным способом прекращения налетов на банки было бы закрытие самих банков».. Такая же картина с большими магазинами. В них стало больше краж потому, что стало больше больших магазинов. Машины стали чаще воровать потому, что стало больше машин, и т. д.

— Кто же эти люди, совершающие вооруженные налеты?

— Есть специалисты, профессионалы, которые хорошо готовят свои акции, продумывая заранее все детали. Но есть и молодежь. Собираются вместе двое-трое парней, которым не хочется работать, и задумывают налет. Это — легкое средство раздобыть деньги. Самый смелый из них говорит: «Ну что ж, пошли!» А другие боятся показать себя трусами. Они добывают оружие и делают то, что видели в кино и по телевидению. Если дело удалось, они спускают деньги с рук очень быстро. И потом начинают все сначала…

— Насколько велик у них риск быть арестованными, когда они предпринимают вооруженный налет?

— 35–40 процентов…

Такие рассуждения стражей порядка, естественно, не способны успокоить читателей газет и журналов. И можно поверить директору Парижского института криминологии Жаку Леоте, когда он говорит:

«Сегодня мы очень озабочены небезопасной обстановкой, которая царит в городах». «Страх, который начинает пересекать Атлантический океан вслед за импортированным американским образом жизни, охватывает бетонные авеню западноевропейских городов», — писал тот же журнал «Нувель обсерватэр».

Да, страх, импортируемый из США, распространился и на другие капиталистические страны. Чего стоит хотя бы нашумевшее в Австрии так называемое «дело Досталя» — странного убийцы, совершавшего свои кровавые преступления по образу и подобию «ритуальных убийств» Мэнсона и его банды. Вот эта история в изложении издаваемого в Цюрихе швейцарского журнала «Швайцер иллюстриртс»:

«Чиновники уголовной полиции в Австрии, Швейцарии и Западной Германии все еще строят догадки по поводу нашумевшего «дела Досталя». Пять убитых, четверо раненых, тысяча вопросов и предположений — таков итог этой крупнейшей за всю послевоенную историю Австрии охоты на людей. Дневник кошмара дописан до конца. Но, наверное, мы никогда так и не узнаем всей правды об этом уголовном деле, ибо те, кто мог бы пролить хоть какой-нибудь свет на преступление, мертвы. Откроем дневник.

Среда, 13 июня. Небо на востоке чуть розовеет, но города и села еще спят. По шоссе в направлении Вена — Нейштадт идет бензовоз. В 3 часа 26 минут бензовоз въезжает на мост, что находится на 10-м километре.

В тот же момент предутреннюю тишину взламывает оглушительный взрыв. Пыль и клубы дыма над развороченным бетонным покрытием, комья свежей земли…

Итак, яма на шоссе, мелкие щепки, обломки железа и куски, происхождение которых пока неясно. Вскоре жандармы делают страшное открытие: это куски человеческого мяса, клочья кожи и осколки костей. Для медицинских экспертов уголовной полиции начинается кропотливая работа: они пытаются восстановить чуть ли не из отдельных атомов тело погибшего. Поначалу задача кажется невыполнимой. По всей видимости, речь идет о хорошо подготовленном убийстве.

Четверг, 14 июня. Газеты сообщают о происшествии. Что это: драма провалившегося агента, несчастный случай или месть гангстеров?

И лишь одинокая женщина в одной из венских квартир, просмотрев утренние газеты, начинает догадываться о том, что произошло на самом деле. Мать 26-летнего служащего Рихарда Дворака еще два дня назад заявила в полицию об исчезновении сына.

«У него в кармане было 20 тысяч шиллингов, он собирался оплатить купленную накануне ферму. А на следующий день он должен был вылететь в Токио, чтобы принять участие в соревновании по борьбе карате», — заявила госпожа Дворак комиссару полиции.

В то же утро она поехала к другу своего сына, Эрнсту Досталю, 23-летнему инженеру, надеясь, что он сообщит ей место пребывания Рихарда. Инженер не дал определенного ответа.

В 16 часов госпожа Дворак вновь решила обратиться в полицию. Она рассказала чиновникам о «хобби» своего сына — увлечении карате, коллекционировании оружия и взрывчатки. Она назвала также имя Эрнста Досталя, лучшего друга ее сына, одержимого тем же «хобби». Именно у него Дворак собирался купить ферму.

Через несколько часов уже точно установлено: жертва на шоссе — Рихард Дворак.

Суббота, 16 июня. Полиция собрала сведения о личности Эрнста Досталя. По единодушному мнению соседей и знакомых, это спокойный, предупредительный и замкнутый человек, проживающий в доме своих родителей. У его отца, генерального представителя одной швейцарской фирмы, неплохая репутация. Известно, что он человек с достатком, автор нескольких книг — приключенческих повестей, детективных романов.

А его сын Эрнст? «Родители в нем души не чают, — говорят соседи. — Отец готов раскошелиться на любой его каприз. Машина, ферма…»

Полицейский чиновник беседует с Досталем-младшим. «Да, — подтверждает он, — Дворак собирался купить у меня ферму. Но потом передумал, потому что ему нужны были деньги на поездку в Японию. Когда я видел его в последний раз? 12 июня он был у меня, потом отправился на пикник в одно местечко под Веной. Я тоже хотел поехать, но остался дома».

Проходили дни, а следствие не продвигалось вперед ни на шаг. Когда Эрнста Досталя повторно вызвали в полицейское управление для снятия свидетельских показаний, никто уже не сомневался, что эта мера — ненужная формальность.

Пятница, 22 июня. Ровно в 8 часов 30 минут До-сталь явился в управление. Он вновь рассказывает о том, как встретился, а затем расстался с Двораком в тот день.

После перерыва следователь отмечает некоторую неуверенность в показаниях Досталя. Двое чиновников покидают комнату, чтобы незаметно проконсультироваться, двое других продолжают задавать вопросы.

Неожиданно Досталь вскакивает и выхватывает пистолет. Гремят выстрелы. Оба чиновника тяжело ранены. Когда Досталь рывком распахивает дверь, путь ему преграждает третий. Вновь выстрелы, и еще одна жертва, истекая кровью, падает на пол.

Преступник выбегает в коридор, затем во двор, устремляется к воротам. Но в управлении уже объявлена тревога, и ворота закрыты. Досталь поворачивает назад, и опять у него на пути оказывается полицейский чиновник. Досталь стреляет в упор.

Преступник возвращается в здание, поднимается на второй этаж, открывает окно, выходящее в переулок, и выпрыгивает наружу, прямо на стоянку служебных автомашин. Он поднимает вверх пистолет, который в последнюю минуту успел вытащить из кобуры раненого полицейского, и останавливает учебный автомобиль.

«Стой! Полиция! Вылезайте, мне нужна машина!» Водитель и ученик подчиняются приказанию, и Досталь на предельной скорости мчится прочь.

Обретя «душевное равновесие», Досталь покупает в оружейном магазине новый пистолет и патроны и с этого момента как сквозь землю проваливается.

Приблизительно в это время в доме Досталей раздается телефонный звонок. К аппарату подходит отец. Когда он кладет трубку на рычаг, лицо его бледно. Он торопливо сует в карман пачку банкнот, паспорт и покидает квартиру.

Воскресенье, 24 июня. В 10 часов 15 минут Виктор и Йоханна Штайгер появляются в своем домике-бунгало в Грос-Энцерсдорфе на восточной окраине Вены. Сорокапятилетний Виктор Штайгер открывает дверь своего дома… и видит незнакомого мужчину, который тотчас же направляет на него пистолет. Первую пулю получает хозяин дома, вторую — его жена, которая пытается спастись бегством. Оба убиты наповал. Преступник бросается на улицу, садится в автомобиль супругов Штайгер и скрывается в неизвестном направлении.

Радио и газеты предупреждают население об опасном преступнике. Полиция предлагает гражданам крепче запирать входные двери. Все выезды из Вены и ее окрестностей блокированы.

В воскресенье вечером удается напасть на след убийцы. В одном охотничьем хозяйстве под Вайдлин-гом Досталь похищает оружие, боеприпасы и автомобиль. Накануне прибытия полиции преступнику удается улизнуть.

Понедельник, 25 июня. Досталь становится настоящим «призраком». Он всякий раз исчезает из-под самого носа полиции. В это время становится известно о бегстве его отца. Еще одна загадка.

Вторник, 26 июня. В одной венской газете появляется следующее объявление: «1919, в понедельник я тщетно ждал тебя под часами, попробую дождаться тебя еще в среду и четверг около 22 часов. Меня можешь застать по телефону 02774/326».

Странное объявление. Лишь один-единственный читатель догадывается, что здесь что-то не так. Рано утром он дает знать о своих подозрениях полиции. Чиновникам тоже бросается в глаза кое-что необычное. Прежде всего — цифра 1919. Это год рождения Досталя.

Звонок по указанному телефону не дает никаких результатов, никто не берет трубку. Когда удается разыскать хозяина телефона, выясняется, что он уже давно не был у себя дома — на вилле, расположенной недалеко от места жительства семьи Досталей.

Все же утром полиция окружает виллу. Рвутся гранаты со слезоточивым газом. До зубов вооруженные полицейские штурмуют здание, но… здесь пусто.

Вскоре появляются новые следы. В полицию обращается семья, владеющая виллой, расположенной в непосредственной близости от только что подвергнутого штурму убежища преступника. «В настоящее время мы не живем в этом доме, — заявляет глава семьи, — и преступник мог проникнуть в него. Оттуда великолепно обозреваются все окрестности…»

Через каких-нибудь полчаса вокруг этого дома также выставляется заслон. Заметив движение внутри здания, полицейские начинают новый штурм. До-сталю предлагают сдаться.

Спустя всего несколько секунд распахивается входная дверь. Досталь выбегает во двор и пытается перелезть через забор. В этот момент его одновременно настигают четыре пули. Он падает, поднимает руку с пистолетом, однако у него больше нет сил стрелять. Он умирает во время перевозки в госпиталь от раны в голову.

«Досталь мертв, но, может быть, его отец ответит на интересующие нас вопросы?» — вопрошает крупно набранным заголовком одна из венских газет. Но и на это нельзя больше рассчитывать, ибо 54-летний Роберт Досталь, бежавший в Швейцарию после телефонного звонка сына, проведя ночь в Золотурне и сняв со своего счета в банке 14 тысяч франков, на следующий день выехал в Люнебург, в Западную Германию. Узнав о смерти своего сына, он пустил себе пулю в лоб.

В посмертной записке он просил передать означенную сумму в 14 тысяч франков его жене. И больше ни строчки. Ни малейшего намека на какое-либо признание.

Загадку Досталя, очевидно, уже никогда нельзя будет разрешить.

Для чего в их доме хранился арсенал оружия и боеприпасов? Почему они оборудовали у себя на ферме тир со звуконепроницаемыми стенами? Какой цели служила современная камера пыток, оборудованная в подвале дома той же фермы и с трудом обнаруженная полицейскими после многочасового обыска? Что означают длинные списки, в которых значатся фамилии некоторых политических и общественных деятелей, руководителей экономики?

Непреложно известно одно: Досталь в течение длительного времени тщательно следил за директором одной венской фирмы и скрупулезно заносил в книжку собранные о нем сведения. Не означает ли это, что директора собирались выкрасть?

А может быть, ключ к разгадке лежит в тех романах, которые несколько лет назад публиковал Досталь-старший и которые могли послужить прообразом кровавых преступлений, совершенных Досталем-младшим? Вот название одного из них — «Охота за атомным золотом». В этой книге можно найти описание склада оружия и камеры пыток, очень похожих на те, которые соорудил Досталь. В ней описываются «казни» людей, от которых по каким-то причинам нужно было избавиться преступнику, анализируются многочисленные возможности быстро достичь богатства и власти: покушения с помощью мин, угрозы и шантаж, кража заложников, пытки, убийства».

Да, раковая болезнь преступности, постепенно распространяющаяся на весь капиталистический мир, продолжает разъедать его города, пригороды и даже села. Фильм Кубрика «Заводной апельсин», вызвавший столь широкие дебаты, представлял собою лишь слепок с этой мрачной реальности. Однако при всей своей талантливости автор его оказался не в состоянии раскрыть социальные закономерности, порождающие гниение капиталистического общества, и тем более подсказать пути борьбы с этим бедствием.

Не сумела и не пожелала вскрыть причины головокружительного роста насилия в этом обществе и буржуазная печать. «Кто они? — риторически вопрошал в статье «Алексы среди нас» тот же еженедельник «Нувель обсерватэр». — Сумасшедшие? Чудовища? Бунтари? Дети века? Жертвы? Ни то, ни другое, и все это вместе». Другие газеты и журналы предпочитали жаловаться на то, что полиция недостаточно строга, вновь и вновь призывали к усилению репрессий, хотя и сами не очень-то верили в действенность этих средств.

Нет, господа! Пока существует ваше аморальное общество, где кучка эксплуататоров угнетает десятки и сотни миллионов людей, где высшим судией является его величество доллар, а величайшей доблестью — обогащение любой ценой, где всегда прав тот, кто сумел обвести вокруг пальца других и вскарабкаться выше их, — алексы будут рождаться вновь и вновь, а «доктрина Мэнсона» будет привлекать к себе все больше последователей.

Чтобы оздоровить ваше общество, нужно разрушить до основания его социальный строй. Но где уж вам набраться храбрости, чтобы признать это!

Л. И. Брежнев. Ленинским курсом. Речи и статьи, т. 2. М., Политиздат, 1970, стр. 604.

По данным того же доклада, в 1965 году было арестовано 400 000 детей.

Журнал «Юнайтед Стейтс ньюс энд Уорлд рипорт» еще 2 ноября 1970 года писал: «Правительством и предпринимателями одобрены меры безопасности, напоминающие о порядках военного времени… Белый дом превратился в крепость. И без того жесткие меры безопасности становятся все более суровыми. Из десятка сторожевых будок просматриваются все входы и выходы. Мощные прожекторы и электронные сигнальные системы охватывают весь район». Однако, как показывает доклад Комитета экономического развития, и эти меры не помогают.

По данным, опубликованным Белым домом два месяца спустя, в 1969 году было конфисковано 485 фунтов героина, а в 1972 году — 1626 фунтов.

Впрочем, и до этого, по правде говоря, американские карательные органы не страдали избытком добродушия. По данным американской статистики, приведенным журналом «Новое время» в июле 1973 года, каждый год за решетку попадает два с половиной миллиона американских граждан. Большинство тюрем переполнено. Так, в нью-йоркских тюрьмах, рассчитанных на 8000 мест, содержится 14 000 заключенных.

Специальный корреспондент парижской газеты «Франс-суар» Виктор Франко писал 12 ноября 1972 года из Нью-Йорка: «Мне показали дом, в котором из 60 квартир 50 подверглись нападению или были ограблены по крайней мере один раз. Полицейский рассказал мне об одной девушке, живущей на 14-й улице, которая была изнасилована три раза и ограблена девять раз за полгода. В среднем за день только в Нью-Йорке совершается пять убийств, восемь насилий, двести ограблений, сто нападений. Кражи вообще бессчетны». Корреспондент добавил, что большинство преступлений остаются нераскрытыми. На сто убийств приходится лишь двенадцать арестов.

Английское слово «establishment» переводится как «установления», «основы». В последние годы этот термин применяется в распространенном смысле для обозначения общественной системы, созданной и охраняемой буржуазией в капиталистических государствах. Именно в этом смысле термин «истэблишмент» вошел сейчас и в нашу социологическую литературу.

Еще несколько красноречивых цифр: как пишет американец Карл Бекел в книге «Право ношения оружия», с 1900 года в США убито огнестрельным оружием около 750 000 человек, то есть больше, чем было убито американских солдат во всех войнах в XX веке. Сейчас в Соединенных Штатах огнестрельным оружием убивают примерно 17 000 человек в год.

На том самом пляже в Кальвестоне, на берегу Мексиканского залива, куда Корлл возил ребятишек, он закапывал по ночам их трупы. Их останки выкопал полицейский экскаватор.

Этот поистине монументальный фильм со сложнейшими декорациями Кубрик снимал четыре года, затратив на съемки 11 миллионов долларов. Но эти расходы быстро окупились, и фильм дал 31 миллион долларов дохода.

Селин — известный французский писатель, прославившийся до войны своим романом «Путешествие на край ночи», в котором он ярко показывал пороки буржуазного общества. Но роман этот был весьма пессимистичен, так как в нем не было ни единого намека на поиск выхода из этого трагического тупика. Селин кончил тем, что стал сотрудничать с гитлеровцами и прославлять фашизм.