Москву захватили стаи бродячих собак. Спастись от них невозможно: направляемые чьей-то злой волей, они с дьявольской изощренностью охотятся на людей. Парализованный город начинает жить по законам джунглей: новоявленные диктаторы, мародеры, убийцы получили свой шанс. Но не все согласны жить но правилам беспредела — банкир Осокин и выслеживающий его киллер, милиционер Волков и безымянный армейский капитан, пенсионер Гордеев и слепая девушка Наташа начинают свою войну, в которой одичавшие собаки далеко не самые страшные враги…
«Если в 1990 году в Россию было завезено 15 289 собак, то в 1996 году, согласно данным таможенных терминалов столицы, уже 41 342. Только в Москве за четыре месяца 1997 года от зубов собак пострадало более 20 000 человек».
«Координаты — 55 градусов 45 минут северной широты, 37 градусов 37 минут восточной долготы от Гринвичского меридиана. Площадь города — 1080,8 кв. км. Население — 8,55 млн. человек».
«Боюсь, что животные рассматривают человека как равное им существо, которое опаснейшим для себя образом потеряло здравый животный ум, — как сумасбродное животное, как смеющееся животное, как плачущее животное, как злосчастнейшее животное».
Глянцево-черный «Хорх» свернул с шоссе, пересек широкий мост через Рейн и покатил на юг, от Висбадена к Ингельхайму.
Всю дорогу оба пассажира молчали, и это тяготило водителя-роттенфюрера (соответствует званию ефрейтора). Однако сам он начать разговор не решался, прекрасно зная, как в СС относятся к болтунам. Утешало лишь соображение, что ехать осталось недолго. Кинологические лаборатории Доуфмана, куда направлялись его пассажиры — бригаденфюрер (соответствует званию генерал-майора) и штурмбаннфюрер (соответствует званию майора), — располагались примерно на середине пути между Висбаденом и Ингельхаймом.
Строго говоря, основная часть лабораторий находилась в Висбадене, но сегодня герр Доуфман осматривал питомники и тренировочные площадки своих «подопечных». Пассажиры «Хорха» намеревались понаблюдать за тренингом. Водитель сомневался, что эти двое относятся к числу страстных любителей собак. Да и сам он, несмотря на фанатичное преклонение перед Адольфом Гитлером, четвероногих недолюбливал. Включая немецких овчарок. Эту его нелюбовь не могло поколебать даже то, что Гитлер овчарок обожал.
Кинологические лаборатории Доуфмана ассоциировались у водителя с чем-то неприятным, вроде тараканьего гнезда.
Через несколько минут «Хорх» свернул с шоссе на второстепенную дорогу. Впрочем, едва ли менее широкую. Раньше дорога эта пребывала в более плачевном состоянии, но с тех пор, как герр Доуфман стал выполнять заказы СД в целом и гестапо в частности, его лаборатории не знали недостатка ни в чем. Включая материалы и технику для дорожных работ.
Минут через пятнадцать «Хорх» остановился у кинологического питомника. Обнесенный высоким каменным забором, он больше напоминал шикарную усадьбу. Над стеной поднимались густые кроны деревьев, сквозь которые проглядывала красная черепичная крыша. Роттенфюрер отметил про себя, что сучья у них спилены практически у самых стволов. С одной стороны, это казалось забавным. Водителю не доводилось слышать о собаках, которые умели бы лазать по деревьям. С другой же стороны, когда предпринимаются подобные меры предосторожности… Герр Доуфман слишком хорошо разбирался в собаках, чтобы его можно было обвинить в необоснованной и чрезмерной боязни.
Водитель нажал на клаксон. Короткий вопль сигнала мгновенно потонул в яростном собачьем лае. Роттенфюрер мог бы поклясться, что в питомнике не меньше нескольких тысяч мохнатых четвероногих тварей. У него неприятно екнуло сердце, а на лбу и на шее проступил пот.
В массивных железных воротах приоткрылся «глазок». Через секунду створки дрогнули и пошли в стороны, открывая взглядам гостей широкий двор. Присыпанная гравием подъездная дорожка, низкие ухоженные кусты и каменный двухэтажный дом. У дома, выполняющего функции административного здания, стоял «Мерседес». Лай собак стал отчетливее.
Очевидно, их раздражал звук работающего электромотора. Водитель нажал на газ, и «Хорх» медленно вкатился во двор.
Герр Доуфман оказался румяным улыбчивым толстяком. Типичным пивным бюргером, с короткими черными усиками и короткой же стрижкой. Двигался он с необычайной проворностью. Видимо, Доуфман услышал звук клаксона и вышел встретить гостей.
В этот момент бригаденфюрер первый раз за всю поездку подал голос. Глядя на стоящего у крыльца толстяка, он разлепил тонкие сухие губы и бесстрастно произнес:
— А вы знаете, Карл, что предки Доуфмана по материнской линии — евреи?
— Как? — Штурмбаннфюрер изумленно повернулся к окошку. — Вы хотите сказать, что… Доуфман — еврей? Но почему же тогда он до сих пор не в лагере?
Бригаденфюрер едва заметно качнул головой.
— Доуфман не просто еврей. Он — еврей, абсолютно необходимый рейху. И гестапо в особенности.
Водитель остановил «Хорх» у самого крыльца, торопливо обошел машину и приоткрыл дверцу. Оба пассажира выбрались из салона, слегка наклонили головы в знак приветствия. Доуфман улыбнулся.
— Бригаденфюрер. Штурмбаннфюрер. Рад видеть вас, господа.
— Мы разделяем вашу радость, герр Доуфман, — без тени улыбки ответил бригаденфюрер.
Доуфман замялся.
— Как добрались?
Вопрос прозвучал беспомощно.
— Благодарю. — Бригаденфюрер заложил руки за спину и огляделся. — Герр Гейдрих прочел ваш отчет о ходе работ. Его заинтересовал раздел, касающийся новых собак. Но герр Гейдрих озабочен, не отразится ли это на вашей договоренности, герр Доуфман?
— Сроки, — всплеснул руками Доуфман. — Конечно. Подобные разговоры всегда сводятся к двум вещам — деньгам или срокам. Я прав? Скажите, я прав?
Толстяк был на две головы ниже бригаденфюрера. Он подался вперед и задрал голову, заглядывая собеседнику в глаза.
— Абсолютно, — подтвердил тот холодно. — Именно о сроках я намеревался поговорить. На сегодняшний день концентрационные лагеря переполнены. СД приходится строить новые. Их надо кому-то охранять. Возможно, собаки, которых вы нам поставляли до сих пор, имеют недостатки, но они вполне подходят для караульной службы…
— Всегда одно и то же, — всплеснул руками толстяк. — Одно и то же. Вы должны понять: то, что я делаю сегодня, изменит будущее кинологии. Всем нужны сторожевые псы. Гестапо нужны, СС нужны и Полицейскому управлению нужны. И даже армии — армии! — нужны сторожевые псы. Ради бога, я готов завтра же отправить вам полторы… нет, две тысячи голов. Но сторожевой пес — это не просто злой пес. Нет. Сторожевой пес — это в первую очередь пес хитрый, умеющий не только сторожить, но и превосходно выслеживать и настигать… Гестапо ведь интересуют подобные качества?
— Полагаю, да. — Бригаденфюрер не проявлял эмоций.
— Вот видите! Подождите всего месяц, и вы получите новую собаку, — глаза Доуфмана загорелись странным фанатичным огнем. — Настоящее чудо. В этих особях мне удалось сохранить лучшие качества немецкой овчарки и прибавить к ним еще кое-что!
— Кое-что, — позволил себе усмехнуться штурмбаннфюрер. — Не слишком ли расплывчатая формулировка?
Доуфман не обратил на замечание ни малейшего внимания. Он даже не взглянул на адъютанта. По роду занятий Доуфману приходилось регулярно общаться с высшими чинами не только СД, но и рейха. Кто для него этот штурмбаннфюрер?
— Вам известно, что около сорока процентов убийств, приписываемых львам, совершают гиеновые собаки? — спросил толстяк, требовательно глядя в глаза бригаденфюреру. — Львы лишь доедают падаль.
— Мне приходилось слышать об этом, — солгал тот, не моргнув глазом.
— А вам известно, что гиены ухитряются красть добычу у такого страшного хищника, как гепард?
— Я не совсем понимаю, к чему вы клоните, герр Доуфман.
— Гиены вездесущи. Они хитры, мстительны, сильны и беспощадны. У этих животных потрясающее обоняние. Подобно акулам, гиены чувствуют запах крови на расстоянии в несколько километров. Они способны развивать скорость до шестидесяти километров в час! Это меньше, чем у гепарда, но гепард держит высокий темп бега всего десять-пятнадцать секунд. Гиены же способны бежать гораздо дольше. Три гиеновые собаки без труда загоняют взрослую зебру или антилопу! Зафиксированы случаи, когда стая в пять-шесть голов убивала льва. Здорового льва, обратите внимание! Подобные случаи, безусловно, редкость, но возможная редкость! — Щеки Доуфмана разрумянились. Он говорил с таким жаром, что гостям стало не по себе. — Почему люди ненавидят гиеновых собак? Потому что те пожирают падаль? Чушь! Всем хищным животным время от времени приходится питаться падалью. Львам, волкам, медведям, всем! Даже свиньи едят падаль. Гиены трусливы? Ерунда! Гиена отбегает от костра? Но ведь и волки боятся огня. И львы. Однако, в отличие от волков и львов, гиена никогда не отстанет от добычи. У гиен чрезвычайно высокая стайная организация, построенная по принципу иерархической лестницы. Жесточайшая дисциплина! Но! У гиен есть черта, отличающая их от большинства животных, в том числе стайных! Они умеют «договариваться» с представителями других видов ради более эффективной охоты! В этом все дело! Люди ненавидят гиеновых собак, потому что те слишком умны и хитры. Человек боялся и боится гиен. Боится даже больше, чем львов. Заметить подкрадывающуюся гиену практически невозможно! Гиеновая собака близка к совершенству.
Гости внимательно слушали толстяка. Стоящий же чуть в стороне водитель поймал себя на мысли, что его охватывает странная зачарованность. Перед его мысленным взором проплыла вечерняя саванна. Алое солнце, обжигающее землю и небо, ленивый душный ветер, плещущая золотисто-пурпурными волнами высокая трава и скользящие над ней горбатые пятнистые спины. Роттенфюрер никогда не думал о гиенах в подобном аспекте, но мысленно согласился с Доуфманом. Пожалуй, гиены действительно вызывали не омерзение, а страх. Как акулы.
— Знатоки называют гиен «сухопутными акулами», — словно прочитав его мысли, вкрадчиво добавил Доуфман. — И это сравнение как нельзя лучше характеризует суть гиеновых собак. Они — акулы саванны.
Бригаденфюрер кивнул, стряхивая оцепенение, внезапно охватившее его, а затем произнес:
— Ваш рассказ, герр Доуфман, безусловно, интересен и поучителен, но я хотел бы знать, какое отношение имеет африканская гиеновая собака к нам? Если я вас правильно понял…
Доуфман, довольный произведенным эффектом, улыбнулся.
— В течение года я не просто готовил овчарок для караульной службы. Я экспериментировал. В собаках, которых получали войска СС из моего питомника, течет кровь африканских гиен. Но я пошел дальше. Полтора года назад мы занялись скрещиванием немецких овчарок и гиеновых собак. Сначала у нас не все шло гладко, но зато конечный результат превзошел все ожидания. В данный момент в моем питомнике содержится пять сотен овчарок, полученных путем тщательной и кропотливой селекции. Это удивительные собаки. Они унаследовали лучшие рабочие качества от обеих особей. Наступит день, когда щенки «овчарки Доуфмана» будут цениться на вес золота. Поверьте мне, я кое-что понимаю в кинологии.
— Вы продавали СС гиен? — Глаза штурмбаннфюрера стали круглыми, а губы невольно передернуло от омерзения.
— Не гиен, а овчарок! — Толстяк поднял указательный палец. — Причем лучших в мире! Вы ведь не получали жалоб на моих собак?
— Нет, — был вынужден согласиться бригаденфюрер. — Напротив, отзывы только хвалебные.
— «Овчарки Доуфмана» гораздо лучше простых немецких овчарок, — расплылся в улыбке Доуфман. — Лет через десять они полностью вытеснят своих предшественников.
Водитель едва слышно хмыкнул. Он не мог себе позволить большего проявления эмоции. Но его поразила сама мысль: через десять лет половина Германии будет держать дома собак, которые на треть, а то и наполовину гиены.
Бригаденфюрер несколько секунд рассматривал герра Доуфмана. На лице его отражались смешанные чувства, хотя он всеми силами старался сохранять бесстрастие.
— Герр Доуфман, один вопрос, — наконец сказал он.
— Слушаю вас, бригаденфюрер.
— Каким образом вам удается натаскивать собак именно на заключенных? Насколько я мог заметить, ваши овчарки не проявляют агрессии по отношению к охране.
— Все просто, — Доуфман прислушивался к лаю псов в питомнике, расположенном за домом. — Я одевал инструкторов в полосатые костюмы заключенных и приказывал бить собак. Давно известно, боль — сильнейшее средство воздействия на животное. Во всем мире методы дрессуры диких животных — а собака в основе своей все-таки дикое животное — базируются именно на болевом воздействии. Нужный инстинкт вырабатывается достаточно быстро. И, что важно, он не притупляется со временем. Более того, эта ненависть передается с генами следующему поколению. Собака ненавидит человека в полосатой робе до конца своих дней.
Бригаденфюрер кивнул, давая понять, что его любопытство удовлетворено.
— Хорошо. Мы можем посмотреть на ваших «новых овчарок»?
Толстяк энергично кивнул.
— Разумеется. Пойдемте, — Доуфман указал на подъездную дорогу. — Уверяю, вам они понравятся.
Пес был черным как смоль и очень крупным. Ростом он мог сравниться с датским догом, в холке достигал, пожалуй, метра с небольшим, но внешне походил скорее на овчарку — острые стоячие уши, мускулистая шея, очень сильная спина, средней длины шерсть.
Пес бежал через мост, по проезжей части, короткой ленивой рысью, не обращая внимания ни на притормаживающие рядом машины, ни на проносящиеся в нескольких метрах поезда метро, отделенные лишь высокой, собранной из бетонных блоков, оградой.
Временами, когда рядом проезжал грузовик и густая тень падала на пса, он словно таял в воздухе, становился практически невидим. В апельсиново-оранжевом свете фонарей его силуэт выглядел четко очерченным, будто сошедшим с черно-белого эстампа.
— Мама, смотри, собачка! — воскликнула сидящая на заднем сиденье модной «Хонды» девочка лет трех, тыча в стекло пальчиком.
— Да, — раздраженно откликнулась сидящая за рулем молодая женщина, нажимая на клаксон. — Черт…
Час был самый пиковый. От Каширского шоссе поток становился гуще, а у метромоста рядом с метро «Коломенская» и вовсе превращался в сплошную медленную, шумную реку. Автомобили двигались, как солдаты под шквальным пулеметным огнем — короткими рывками, замирая через каждые полсотни метров. Кое-где вспыхивали водовороты ссор — в случайно образовавшиеся просветы устремлялись желающие продвинуться быстрее, выбраться из этого удушающего бензиново-пестрого потока. Опоздавшие раздраженно жали на клаксоны — над мостом то тут, то там вспыхивал резкий, злобный вой.
— Мама, собачка, — повторила девочка.
Женщина заметила, что поток слева движется чуть быстрее и что потерханный «Москвич» замешкался, резко вывернула руль. Главное — перекрыть движение тем, что тянутся следом. Таранить иномарку поостерегутся.
Впереди уже маячил гребень моста, дальше должно идти быстрее. И черт ее угораздил свернуть на проспект Андропова. Хотя и на Каширке, скорее всего, пробки. А выехали бы на час позже — не было бы проблем. Если бы не дела…
«Хонде» удалось вклиниться в просвет. Женщина с облегчением перевела дух. Машины в этом ряду двигались чуть быстрее.
— Мама, а у собачки глазок нет, — сказала девочка.
— Да. Хорошо, — рассеянно-механически ответила женщина.
— Мама, и ножек тоже… Посмотри, у собачки ножек нет.
— Что? — Меньше всего на свете женщину сейчас волновала эта треклятая собака. — Я вижу, вижу.
— Какая странная собачка… — девочка вновь ткнула пальчиком в стекло.
— Не ерзай! — резковато одернула ее женщина.
Сзади поджимали, а идущая впереди черная «Волга», наоборот, притормозила. Видимо, не одна она оказалась такой умной, кто-то еще старательно втискивался в ряд. Но чем больше машин, тем медленнее езда. Вроде бы даже ее прежний поток пошел быстрее. Не надо было перестраиваться. Сейчас уже не втиснешься, сплошной стеной идут.
Женщина посмотрела в зеркальце заднего вида, пытаясь различить хотя бы крошечный просвет в сплошной стене лакированно-глянцевых капотов, крыльев, дверей, стекол. Слепили фары, гудели клаксоны, маячили за мутноватыми «лобовиками» черные силуэты.
Она включила сигнал поворота, медленно, по сантиметру, стала втираться в правый ряд, мысленно представляя себе поток «приятностей», высказанных в ее адрес едущими сзади. В зеркальце было видно плохо, женщина повернула голову, а когда вновь посмотрела вперед, то увидела, что «собачка» стоит прямо перед машиной.
Наверное, что-то произошло, женщина зазевалась и упустила момент, когда машины, идущие впереди, поползли, увеличивая зазор. И собака нырнула в образовавшееся пространство, а потом почему-то остановилась.
Женщина увидела вздыбленную черную холку, повернутую голову со слепыми глазами. То есть, как таковых, глаз у собаки действительно не было. Только два сплошных белка, светящихся странным желтым светом. Но больше всего женщину поразило то, что у собаки не оказалось лап. Они заканчивались чуть выше локтей и скакательных суставов, а ниже представляли собой странные туманные пятна.
Собака стояла неподвижно, уставившись на женщину и щерясь в жутковатом оскале. Под вздернутой верхней губой красовались внушительные клыки, казавшиеся на фоне черной морды ослепительно белыми.
Женщина резко вдавила в пол педаль тормоза, и тут же «Хонду» ударили сзади. Посыпалось стекло, заскрежетал металл. Иномарку толкнуло вперед как раз в тот момент, когда черный пес прыгнул.
Завизжала на заднем сиденье девочка. Женщина, приоткрыв от изумления рот, наблюдала за тем, как вытянутое огромное мохнатое тело взвилось в воздух, надвинулось на стекло.
С каким-то отстраненным безразличием она подумала о том, что пес, наверное, должен весить не меньше шестидесяти килограммов. Живой снаряд просто выдавит стекло и ввалится в салон. Время замедлилось. Еще только начал вспухать пузырем над автомобильной рекой истерический вопль клаксонов. И замерла в повороте идущая справа изумрудно-зеленая «семерка», пытающаяся избежать столкновения. Застыли, двинувшись к стеклам, лица любопытных. Завис в воздухе странный пес.
Он продолжал двигаться, но медленно, по миллиметрам. Внезапно очертания его дрогнули и стали мутнеть, теряя густую черноту, становясь все более и более серыми. Вот сквозь грудную клетку проглянули огни фонаря и окна проносящегося мимо состава метро. Мгновение — тело пса стало почти прозрачным. Женщина даже смогла увидеть сквозь него очертания человека, сидящего в салоне удаляющейся «Волги». Еще мгновение — пес исчез. Упала на стекло первая капля ленивого осеннего дождя.
Женщина изумленно смотрела перед собой.
Кто-то постучал в окошко. Она медленно повернула голову и увидела водителя «Москвича» — мужчину лет пятидесяти с тяжелым, красным, плохо выбритым лицом.
Он кричал что-то злое и крутил пальцем у виска.
Артем Дмитриевич Гордеев глубоко вздохнул, механически поправил галстук — как будто от этого что-то зависело — и потянулся к телефону. Из зеркала за ним наблюдал худой бледный старик, плохо выбритый, наводящий На мысли о немедленном суициде. Левую сторону лица Гордеева пересекал глубокий уродливый шрам. Веко прикрыто, уголок рта опущен, мышцы дряблые — последствия перенесенного недавно инсульта.
Подняв трубку, Гордеев медленно, сдерживая нервную дрожь в руках, набрал номер. Ему было известно нечто, чего пока не знали другие, и его трясло от этого жуткого знания. Он был обязан поделиться тайной с другими. Спасти если не всех, то хотя бы тех, кого еще можно спасти.
В мембране запищали длинные гудки. Гордеев затаил дыхание и прикрыл глаза, стараясь сконцентрироваться на разговоре. Он не имеет права допустить еще одну ошибку. Сейчас, оглядываясь назад, Гордеев понимал: шаги, предпринятые им раньше, были именно чередой ошибок.
Наконец на том конце провода сняли трубку. Голос собеседника звучал собранно, деловито. Так, чтобы звонящий сразу уяснил для себя: здесь не любят пустопорожней болтовни. Только факты. Конкретные, четкие, сухие. Не надо лишних слов.
— Поляков. Слушаю.
— Константин Григорьевич, это Гордеев, — он почувствовал, что в горле встал неприятный комок.
— Кто?
— Гордеев. Я передал вам в пятницу свой доклад…
Гордеев внезапно ощутил прилив странного стыда. Как будто признавался в чем-то противоестественном.
— Доклад? — В голосе Полякова послышалось искреннее недоумение. — Какой док… Ах, доклад… Да, помню. И что же?
Вопрос, ставящий любого человека в тупик. «И что»? Гордеев не знал, «что». Он надеялся, что это «что» придется переваривать не ему. А через секунду он понял, почему генерал-полковник Поляков задал этот вопрос. Несмотря на данное обещание, он не прочитал доклад, однако не хотел признаваться в этом. Гордеев растерялся, возникла неловкая пауза. Поляков сориентировался первым.
— Послушайте, как вас…
— Артем Дмитриевич.
— Да, верно, Артем Дмитриевич. Так вот, Артем Дмитриевич, я просмотрел ваш доклад. Поднятый вами вопрос, безусловно, заслуживает более тщательной проработки. Знаете что, позвоните-ка мне через недельку, а еще лучше через две. Да, через две будет нормально. Думаю, к этому времени я сумею проштудировать ваш доклад основательнее, — голос Полякова помягчел, стал доверительно-товарищеским. Точь-в-точь как у давешних гэбэшных «стукачей» в «дружеской» беседе с поддавшим диссидентом. — Мы с вами все обсудим.
— Константин Григорьевич, — помимо желания просительно сказал Гордеев. — Через две недели может быть слишком поздно. Уже сейчас может быть поздно… Вы не понимаете, город на грани катастрофы. Существующий на сегодняшний день баланс слишком хрупок! Достаточно любого, даже самого незначительного толчка, чтобы…
— Значит, договорились, Артем Дмитриевич, — по-прежнему доброжелательно ответил Поляков. — Через пару недель. Всего доброго.
В трубке повисли короткие гудки. Гордеев, не без изумления, несколько секунд смотрел на нее. Поляков, вопреки распространенному мнению, оказался не лучше других. Только что рухнула последняя надежда Гордеева. В поведении чиновников от власти, с которыми ему пришлось сталкиваться в течение нескольких последних недель, присутствовала четкая, но совершенно непонятная нормальному человеку логика. Все они отмахивались от опасности, как пятилетние дети, тянущиеся к огню.
Гордеев, по-прежнему не сводя с трубки взгляда, аккуратно положил ее на рычаг.
Отменно выбритый старик в зеркале тоже смотрел на трубку. Был он странен хотя бы потому, что Гордеев сегодня не брился. На всякий случай он поднял руку и потер подбородок. Нет, не брился. Хотя, кажется, он и вчера не брился. И позавчера, наверное. Гордеев не помнил, когда он брился в последний раз.
Скорее всего, он вообще никогда не брился. Да, наверное, никогда.
— Ты сумасшедший, — сказал задумчиво чисто выбритый старик в зеркале. — Эти люди думают, что ты сумасшедший. Окончательный, законченный идиот. Надо заметить, они недалеки от истины. Кстати, я думаю так же.
Гордеев повернулся к зеркалу. Теперь старик смотрел ему в глаза.
— Заткнись, — тихо ответил Гордеев. — Немедленно заткнись. Я ненавижу тебя.
Он действительно ненавидел этого старика в зеркале. Ненавидел за то, что тот рассудительнее, спокойнее, умнее и всегда говорил неприятные, но верные вещи. Временами Гордеев понимал, что старик прав. В девяноста девяти процентах случаев его вправду принимают за сумасшедшего. Поэтому-то никто и не прислушивается к предупреждениям. Какой смысл прислушиваться к болтовне психа-одиночки?
— Взаимно, — ответил из зеркала старик. — Будем правдивы: ты тоже не ангел. Вообще не пойму, почему я до сих пор с тобой вожусь?
— Они — идиоты, — прошептал Гордеев, отводя взгляд. — Тупицы. Слепцы.
— Ты бы послушал себя со стороны, — усмехнулся старик. — Твои россказни — бред алкоголика в разгар приступа белой горячки.
— Пошел прочь! — рявкнул вдруг Гордеев.
С ним случались подобные вспышки. Он резко выходил из себя. Ярость его оказывалась настолько сильной, что Гордеев переставал контролировать собственные поступки. В такие мгновения ему казалось, что он висит в воздухе, сантиметрах в двадцати от пола. Его несло ветром ярости, как огромный воздушный шар. Гордеев наблюдал за собой словно со стороны, оцепенев от ужаса и бессилия.
— Ты же знаешь, я не могу уйти, — возразил из зеркала старик и добавил: — К сожалению.
Гордеев подхватил со столика телефонный аппарат и, неловко повернувшись, запустил им в зеркало. Получилось не слишком сильно и не слишком резко. Что вы хотите от полупарализованного? Телефонный аппарат прочертил в воздухе дугу и ударил углом основания точнехонько в грудь старику. По стеклянной поверхности пробежала толстая, рассеченная, словно грозовая молния, трещина. Зеркало раскололось на два десятка частей и обрушилось на пол, покрытый старым дешевым ковром. Гордеев застыл, глядя под ноги. Волна неподконтрольной ярости схлынула так же внезапно, как и накатила.
Гордеев уставился в осколки. В глаза ему насмешливо смотрели два десятка одинаково ненавистных стариков.
Седоголовый полковник продолжал невыразительно зачитывать суточную сводку происшествий. Тоскливо. Невыносимо тоскливо. Да еще серая смурь за окном. Поди теперь до самого вечера лить будет. Поляков обвел взглядом присутствующих. Кое-кто чертил на листках узоры. На другом конце стола позевывали украдкой. Оно и понятно. Распечатки сводок и так выдадут. Хоть обчитайся. А важные ориентировки передают сразу.
Поляков придвинул к себе доклад. Он уже едва помнил этого… как бишь его… Ага, вот фамилия, на первой странице. Гордеев Артем Дмитриевич. Честно говоря, Поляков доклада не читал и даже не просматривал. Закрутился, забегался, совсем из головы вылетело.
Он прикрыл глаза, припоминая внешность странного визитера. Седой, худой, шрам через всю щеку. Не ножевой, однако. Ободрался, видать, где-то. И если уж быть до конца честным, не понравился ему этот Гордеев. Ни дать ни взять, типичный урка. И в глазах что-то такое… странное. Как будто анаши обкурился. Блестели у него глаза так… Плохо, одним словом, блестели. Да, еще с одной стороны лица мышцы практически не шевелились. Парализовало, что ли?
Ну, посмотрим, что у нас тут. Поляков перелистнул первую страницу. Так-с, так-с, так-с. Строчки убористые, через один интервал. Опечаток много, торопился, видать. Под заунывный бубнеж полковника читалось плохо. Поляков отвлекался, переводил взгляд со страницы на подчиненных и обратно. И в конце концов понял, что практически не вникает в смысл прочитанного. Какие-то факты, статистические выкладки. Собаки какие-то. При чем здесь собаки? А если собаки при чем, то тогда при чем тут он, Поляков? Собаками занимается не милиция вовсе, а ветеринарные службы. Хотя… Указ мэра Москвы о правилах выгула домашних животных не соблюдается. Собаки носятся по дворам без поводков. О намордниках и вовсе помолчим. Кстати, у Гордеева этого как раз что-то о «росте популяции» написано. Стало быть, всю эту филькину грамоту вполне можно квалифицировать как жалобу общественности. Да еще какую жалобу. Аж на… — перелистнул до последней страницы, посмотрел номер, — …во, на двенадцати листах. Прямо не жалоба, а целый ученый трактат. Значит, скинуть эту лабуду неохватную в местные отделения, и дело с концом.
В этот момент Полякова осенило. Он вновь открыл титульный лист. Напечатано-то под копирочку! Это было похоже на проблеск молнии. Второй экземпляр! А куда «ушел» первый? Вот ведь, не было заботы… Что, если первый экземплярчик Гордеев отослал выше? Да еще с пометочкой, мол, второй экземпляр отправлен тому-то, третий тому-то, а четвертый… Там, наверху, прочитают, отыщется какой-нибудь молодой да прыткий, решит «службу рвануть» перед начальством. «А подать-ка сюда Ляпкина-Тяпкина! То бишь генерала Полякова! А какие вы, товарищ генерал, приняли меры по сигналу товарища такого-то (имярек)? Общественность ведь ропщет, итить ее мать, не хухры-мухры! Ах, вы подумали? Думать, стало быть, любите? Ну вот и отправляйтесь-ка на заслуженную. Думайте там себе сколько угодно…»
Поляков вздохнул. Доигрались, чтоб им. Допрыгались. Как будто у него, Полякова, по своей линии забот мало.
Он снова закрыл доклад, поинтересовался у полковника не без раздражения:
— Ну что, вы закончили наконец?
Тот заглянул в сводку. Оставалось еще несколько пунктов, но в основном мелочь, к оперативным мероприятиям отношения не имеющая. Сводки ГИБДД, пропавшие без вести… Полковник кивнул:
— Так точно, товарищ генерал. Закончил.
— Вот и ладно. — Поляков стянул фуражку, протер лоб. — Сводки разошлите в отделения. Ну и скоординируйте там по первоочередным мероприятиям.
— Хорошо, товарищ генерал, — полковник тяжело плюхнулся на стул.
Поляков же взял доклад Гордеева, заговорил, рассматривая пропечатанную тускло фамилию:
— Запросите адресный стол. Мне нужны данные на этого Гордеева. Кто такой, по какому адресу прописан, не было ли приводов раньше. Словом, полная информация. Да, вот еще что… — Поляков побарабанил пальцами по крышке стола. Ему не хотелось говорить то, что он должен был сейчас сказать. — Отправьте-ка в каждое отделение распоряжение за подписью дежурного по городу. Пусть выделят по паре-тройке человек пройтись по дворам. Если увидят пса без намордника или там без поводка, например, — налагать штраф по максимальной планке. — Генерал кивнул на доклад Гордеева. — A-то развелось собак, понимаешь, простым людям уже проходу нет.
— Это верно, — поддержал полковник. — Действительно, собак на улицах…
— Да вы-то хоть соль на раны не сыпьте, ей-богу, — отмахнулся, поморщившись, Поляков.
Дождь хлынул через час после обеда и был на удивление холодным и злым. И прекращаться, судя по всему, не собирался. По мостовым текли настоящие, полноценные реки. Земля размякла. Оранжево-желтые листья нахально липли к лобовым стеклам машин. Остервеневшие автолюбители кляли на чем свет стоит дождь и дороги, матерились злобно, поглядывая на небо. Дворники, высунув нос из своих подвалов, прятались снова. Какой идиот станет убирать улицы в такую погоду? Что мести-то? А если уж очень хочется принять душ — иди домой. Дома хоть полотенце есть. Перешедшие на бодрую рысь прохожие жалко хлюпали синюшными носами и плотнее заворачивали души в плащи и куртки. Мрачные продавцы арбузов, забившись в промокшие насквозь палатки, тоскливо кушали собственный товар. Что и говорить, поганый выдался денек. Серый, сырой и холодный, как постельное железнодорожное белье.
Игорь Илларионович Родищев был одним из немногих, кого дождь не раздражал, даже, напротив, радовал. Он любил прохладу и терпеть не мог жару. Даже обычные теплые дни доставляли ему массу неприятностей. При двадцати градусах Игорь Илларионович потел. Но сегодня все складывалось удачно. Пожалуй, даже чересчур.
Чрезвычайно низкий от рождения, костлявый почти до уродливости, Родищев словно сошел с фотокарточки пятидесятилетней давности: «Узники фашистских застенков». Стоило ли удивляться тому, что он отличался замкнутым характером и всегда слыл молчуном. Серолицый и чуточку пучеглазый, Родищев походил на засушенный лягушачий труп. Покойная матушка в детстве таскала его по научным светилам, делая щедрые подарки и надеясь, что «уж этот-то точно поможет…», но все профессора-академики в один голос твердили, что странная и даже в некотором роде трагичная внешность Игоря вовсе не следствие болезни, а немыслимый каприз природы. Человек, обладающий подобной наружностью, если и вызывает интерес у представительниц прекрасного пола, то либо чисто «ботанический», либо извращенный. Случилось однажды, какая-то молодая, богатая до умопомрачения, пресыщенная тварь познакомилась с ним на улице. Они провели вместе пару вечеров, и Игорь даже начал строить какие-то планы на их счет. Развязка наступила довольно быстро и была драматичной! Дама пригласила его к себе, где ловко уложила в постель. Помнится, после ВСЕГО Игорь Илларионович уснул, а когда проснулся, увидел, что лежит без простыни, а его «пассия» увлеченно щелкает «Полароидом». Естественно, он потребовал объяснений и получил их. Любвеобильная девушка призналась, что обычные «е…и» ее давно не интересуют. Она — искательница острых ощущений, коллекционирует УРОДОВ, секс с которыми доставляет ей особое удовольствие. Игорь Илларионович помог новоиспеченной «возлюбленной» познать по-настоящему «острые ощущения»: один из его питомцев продемонстрировал даме клыки, прежде чем вцепиться в горло. С той поры женщины перестали для него существовать. В общении же с мужчинами Родищев никогда не испытывал необходимости. В детстве у него была пара товарищей, но в один не самый прекрасный день выяснилось вдруг, что его матушка платит «товарищам» по десять рублей в неделю за то, что они дружат с «ее Игоречком». Объяснение было бурным. Была еще учительница, защищавшая его от насмешек в классе за импортные сапоги, подаренные матерью, и прочий дефицит. Защита эта была номинальной. Дети — существа жестокие. На переменах Игорька задразнивали до слез, а иногда били с насмешками в мужском туалете, на втором этаже школы. В пятом классе Родищев замкнулся окончательно, создав свой собственный мирок. В нем Игорь был единственным и несвергаемым монархом. В роли же подчиненных выступали… собаки. Обычные дворняги. Теперь, когда Игорю стукнуло тридцать пять, он обзавелся дачкой-халупой в полусотне километров от Москвы. Неподалеку от «фазенды» вырос этакий мини-питомник. В нем Игорь Илларионович растил щенков. Именно собаки и подсказали ему ответ на риторический вопрос «что делать». Он точно понял, ЧТО нужно делать для того, чтобы утолить собственные человеконенавистнические инстинкты и одновременно чувствовать себя абсолютно необходимым другим. Стоило ему обрести эту нужность, как появились деньги. Однако деньги были вторичны. Хотя именно благодаря деньгам — точнее, деньгам и связям — в глубине лесопарка Лосиный остров появился «Приют младших братьев». Своего рода гостиница для бездомных собак. Правда, оформлена она была на подставное лицо — какого-то давным-давно опустившегося бомжа-алкоголика. Обошлась сия услуга Родищеву в жалкие двести долларов — говорить не о чем. Причем он подозревал, что бомж уже год-другой гуляет в райских чертогах. Так что в случае внезапных неприятностей проблема сама собой сводилась на нет.
Игорь Илларионович посмотрел на часы. Пятнадцать минут третьего. Пора. Он достал из шкафа легкую рубашку, брюки и принялся одеваться. Довершили наряд мягкие туфли и недорогой неброский плащ. Перед тем как выйти из квартиры, посмотрел в «глазок» и прислушался. На лестничной площадке безраздельно царствовала тишина. Игорь Илларионович воспринял это как добрый знак. Чем меньше свидетелей, тем лучше. Родищев никогда не беспокоился на свой счет. В принципе, и свидетели были ему не очень страшны, но береженого бог бережет, как известно. Меньше глаз — меньше знаний.
Родищев быстро вышел на лестничную площадку, запер за собой дверь и спустился на первый этаж, так никого и не встретив. Его машина — старенький, но отменно отлаженный «Москвич»-«каблук» — была припаркована на соседней улице. Прежде чем свернуть за угол, Игорь Илларионович еще раз оглянулся, словно бы ненароком, но так никого и не заметил. Хорошо.
Он специально выбрал тихий старый район, когда надумал сменить квартиру. Здесь всегда меньше народу, чем в новостройках или в престижном центре. Игорь Илларионович мог позволить себе и то и другое, но ограничился скромной двухкомнатной квартиркой в кооперативной пятиэтажке. Дом стоял в небольшом зеленом дворике.
В салоне «Москвича» пахло сыростью и тленом. Игорь Илларионович забрался в салон, запустил двигатель и несколько минут сидел неподвижно, слушая ровный ропот работающего двигателя. На спине и под мышками у него проступили темные пятна пота, но он не обратил на подобные пустяки ни малейшего внимания. Убедившись, что никто за ним не наблюдает, Родищев вывел «каблук» со двора и поехал в сторону центра. Машин на дороге было много, что играло ему на руку. В могучем потоке, тщательно маскируемый густым, как гуталин, дождем, скромный «Москвич» не привлекал внимания.
Игорь Илларионович выехал на Ленинградское шоссе и, прибавив газу, открыл окошко. Холодный ветер ворвался в салон, принеся с собой облегчение и ощущение бодрости. Игорь Илларионович полез в карман и достал небольшую цветную фотографию. Положив карточку на приборную панель, Родищев попытался сосредоточиться на предстоящем деле. Его сегодняшняя жертва — молодой, перспективный банкир. Появлялся он на людях только в сопровождении двоих «горилл». Причем, по информации «заказчика», телохранители были достаточно профессиональны. В этом Игорь Илларионович не сомневался. Изучив досье жертвы, он пришел к выводу, что тот — человек неглупый. Да и количество охраны подтверждало. От пули снайпера телохранители не спасут, а для уличной шпаны двоих вполне достаточно. Бомба здесь не годилась — «гориллы» отлично работали как «поисковики». Из квартиры первым выходил кто-то из них, и только через пять минут сам банкир. Услугами снайпера «заказчик» пользоваться не хотел. В официальном мире почти никогда не находят «стрелка» и уж тем более не выходят на того, кто оплатил выстрел. В неофициальном отследить «заказ» вполне реально. Опять же, пуля не дает стопроцентных гарантий смерти. А вот Игорь Илларионович гарантировал результат и брал на четверть меньше других. Он мог обеспечить все — от легких увечий до моментальной смерти. В случае срыва обещался возврат всей суммы «заказчику» плюс десять процентов «неустойки», чего, уж точно, не делал никто.
У Игоря Илларионовича был всего один срыв. Намеренный. Вместо заказанной мучительной смерти обеспечил мгновенную. В тот же день он вернул всю сумму, полученную в качестве гонорара, и честно выложил неустойку. Это сработало именно так, как и задумывалось. Количество «заказчиков» сразу же выросло более чем втрое. К нему едва ли не стояла очередь, а «внеочередники» оплачивали «работу» Родищева в двойном размере.
Конечно, теперь он не стал бы возвращать никаких денег, скорее устранил бы самого «заказчика», но красивый жест подействовал почти магически. Опять же, клиент должен был предусматривать возможность так называемой «перекупки». Если вы имели дело с Игорем Илларионовичем, то подобного шага со стороны жертвы можно было не бояться. Родищев никогда не приближался к объекту своего внимания, а значит, и никаких переговоров между ними быть не могло в принципе.
За этими мыслями, забыв о дожде, он наконец добрался до нужного места и свернул с шоссе на неприметную колею. В Лосином острове их именовали «просеками». За «просекой» шла еще более узкая и неприметная дорожка. «Москвич» затрясся по застывшему до бетонной твердости глинозему. «Гостиница» стояла в самой глуши лесопарковой зоны, в трехстах метрах от Кольцевой автодороги. Сюда не забредали ни влюбленные парочки, ни насильники. Зона практически нетронутого леса. Никаких других построек рядом не было, и это вполне устраивало Игоря. Минут через десять он подъехал к «гостинице» — восьми десяткам вольеров, обнесенных трехметровым дощатым забором. Родищев мог бы отстроить и нечто более роскошное, но роскошь сама по себе для него не значила ровным счетом ничего. Роскошь — бельмо на глазу, метка, по которой человека отыскать легче, чем раненого по кровавому следу.
Игорь Илларионович загнал машину во двор через широкие ворота, вышел на улицу и, вскинув худенькие ручки, потянулся с наслаждением. Здесь, в лесу, было довольно приятно. Частые березы и сосны укрывали от слишком резких капель, но трава, мох и опавшая хвоя хранили прохладу.
Отыскав старую «закладку», Игорь Илларионович откопал полиэтиленовый пакет и извлек из него пистолет. Настоящий «люгер». Оружие Игорь Илларионович купил у одного умельца, который рыскал по местам былых сражений, откапывал «стволы» и восстанавливал их буквально из пыли.
Пистолет Родищев решил приобрести после того, как один из питомцев попытался вцепиться ему в горло на прогулке. Игорь Илларионович задушил пса голыми руками, восстановив свой авторитет «вожака стаи», но пришел к выводу, что пистолет для этих целей практичнее. Кроме того, он постоянно носил с собой баллончик с перечной вытяжкой.
Вооружившись, Игорь Илларионович направился к питомнику. Питомник — своего рода прикрытие. Даже если бы какая-нибудь из собак попалась в руки следователей и привела к Игоревой «гостинице», он всегда имел возможность отговориться. Мол, знать ничего не знаю и ведать не ведаю. У меня собаки хоть и породистые, но брошенные, и уж какая из них на что способна, одному богу, да еще старому хозяину ведомо. Предосторожности не бывают лишними. Однако хитрость заключалась в том, что собак, особенно «взбесившихся», ОБЫЧНО пристреливают.
Питомник представлял собой три ряда отделенных друг от друга вольеров и небольшое кирпичное здание, совмещавшее функции административного корпуса и склада. Здание не только отапливалось, к нему даже подвели водопровод и электричество.
За питомником — обширная площадка для выгула, отделенная от «жилой» зоны высоким крепким забором. Питомник и площадку соединял закрытый «переход» с бетонным полом и стенами из арматурной сетки.
Вольеры делились на три категории. Для щенков и новых собак, не привыкших еще к распорядку и характеру питомника. Для подрощенных псов, уже узнавших вкус сырого мяса и крови, натасканных на человека, но не готовых пока для индивидуальной, «хирургической» работы. Родищев называл их «полуфабрикатами». И готовый, «кондиционный» товар. Три десятка отлично подготовленных псов.
Игорь Илларионович отомкнул ключом дверь, ведущую в «третий» коридор. Заблестели жадно десятки глаз, обнажились клыки. Питомцы. Псы самых разных пород. Були и питбультерьеры, ротвейлеры и «кавказцы», пара «бордосцев» — эти попали к нему больными, почти умирающими, и Родищев выходил их, практически вытащил с того света — и немецкие овчарки, трое мастифов и пара доберманов. Игорь Илларионович специально выбирал породы, наименее восприимчивые к боли, знал сильные и слабые стороны каждой особи. Доберманов он уважал за нестандартную хватку. Эти псы не любят кусать за руки. Они сразу хватают жертву за горло или вцепляются в пах. Сей смертоносный инстинкт заложила в них природа. Люди его старались давить, Родищев же, напротив, старательно культивировал. «Кавказцев» ценил за молчаливость и невероятную агрессивность. Ротвейлеров за мощь и упорство. Питов и булей за наименьшую восприимчивость к боли. Лучшие качества своих воспитанников Игорь Илларионович старался развивать. Худшие — гасить.
Через подставных лиц он скупал подрощенных «внеплановых» щенков — иной раз целыми пометами — и здесь, в этом тихом и закрытом местечке, готовил псов для «работы».
Привить собакам рефлекс убийства оказалось даже проще, чем Родищев думал сначала. Достаточно было в течение месяца-полутора кормить их из «нужного органа» чучела. Кого из «живота» или «паха», кого из «руки-ноги», кого из «горла». Неповиновение пресекалось на корню и строжайше наказывалось. Получив «заказ», Игорь Илларионович тщательно изучал привычки жертвы, выбирал и соответствующим образом одевал специальный манекен, если удавалось, похищал какую-нибудь личную вещь будущей «жертвы», приучал к запаху, а затем натаскивал двух-трех псов на конкретного человека. Если атакующие, хорошо подготовленные собаки «работают» парой, то они практически неуязвимы для человека. Процесс конкретизации жертвы занимал от недели до месяца.
Псы, сидящие в отсутствие хозяина на сухом «Педигри», почувствовали впереди настоящую кормежку, сырое мясо, и подняли ужасный гвалт.
— Ну-ну, — усмехнулся Игорь Илларионович. — Завтра, дорогие мои. Все завтра.
К собакам третьего «блока» подключились остальные. В принципе, Родищев мог бы дать им мяса и сейчас, но «убийц» следовало раз и навсегда приучить: вкусное мясо — только из чучел. Две правые клетки занимали питбули: Капитан и Мстительный. Им-то и отводилась главная роль в сегодняшнем «спектакле». Игорь Илларионович не кормил их уже три дня — грань, к которой он приучал всех псов. Своего рода страховка от нападения.
Родищев натянул толстый костюм, специальные — выкованные по типу кольчуги — перчатки и открыл обе клетки.
— Кушать, кушать, родные мои. Скоро будем кушать, — приговаривал он, застегивая на собаках ошейники и намордники.
И то и другое придется снимать в машине. На месте времени на возню не будет.
Капитан завилял хвостом и начал поскуливать. Мстительный молчал, не выказывая эмоции. Он только наблюдал за «вожаком» внимательно и цепко, надеясь на просчет.
Игорь Илларионович с вызовом уставился собаке в глаза и зарычал. Рык «доминирующего самца», угрожающе-утробный, заклокотал в горле. Мстительный еще несколько секунд смотрел на Игоря, затем отвернулся равнодушно. Родищев мысленно чертыхнулся. По поведению и взгляду пса он не мог понять, о чем тот думает, хотя и ощущал исходящие от Мстительного флюиды напряжения. Игорь Илларионович очень давно приучил себя не бояться питомцев. Для него собака была равна человеку. Только меньшего роста и с более острыми зубами.
Пристегнув поводки, он выпрямился, стянул защитный костюм, перчатки и прищелкнул языком:
— За мной, родные мои. Рядом.
Оба пса пристроились слева. Игорь Илларионович запер дверь на замок и направился к машине. Капитан и Мстительный потрусили сбоку. Широкогрудые, большеголовые, смертельно опасные твари — лучшие друзья Родищева. У «Москвича» псы остановились. Это тоже была дрессура. Перед кормежкой Игорь Илларионович сажал собак в грузовой отсек и как минимум в течение сорока минут катал каждую группу вокруг питомника. Приучал к порядку получения пищи.
Капитан охотно запрыгнул в кузов, Мстительный последовал его примеру, но с бескрайним равнодушием, словно делал одолжение. Игорь Илларионович вытащил пистолет, положил на пол фургона, а затем принялся снимать с собак ошейники и намордники. Капитан подчинился беспрекословно. Он хорошо помнил уроки, к тому же обладал довольно покладистым характером. Мстительный повернулся к Игорю боком и сделал шажок в сторону. Тот потянулся к ошейнику, но пес отступил снова. Родищев растянул губы в ледяной улыбке. Его голубые до бесцветности глаза сузились, превратившись в узкие щелки. Он понял замысел зверя. Мстительный заманивал человека в глубину кузова, подальше от оружия. Игорь Илларионович глухо и угрожающе зарычал, затем скомандовал низким голосом:
— Ко мне! — Мстительный остался стоять. — Своенравная тварь. Ко мне, я сказал!
Пес подчинился. Заинтересованность в нем мгновенно сменилась прежним равнодушием. Игорь Илларионович снял ошейник и намордник, после чего вылез из кузова и захлопнул дверцу. Ему не слишком понравилось поведение Мстительного и, если уж говорить откровенно, он был рад, что избавится от этого ублюдка сегодня. Игорь Илларионович не любил собак, обладающих слишком независимым характером. С ними, как правило, возникали проблемы. Нескольких даже пришлось пристрелить. В эту секунду Родищев зарекся покупать щенков у старых хозяев Мстительного.
Он закопал пистолет, сел за руль «Москвича» и поехал к центру города.
Владимир Александрович Журавель не любил дождь. К тому же он умудрился забыть дома зонт и теперь стоял на продуваемом со всех сторон пустыре, у небольшого овражка, мокрый и продрогший, словно водяная крыса. В его возрасте — сорок восемь — и при его сложении — сравнимом разве что с воздушным шаром — воспаление легких переносится крайне непросто. А как говаривали у них в отделении: «Плащ — не одежда, фуражка — не головной убор». Холодно.
Рядом с Журавелем переминался с ноги на ногу молодой лейтенант. По выражению его лица несложно было догадаться, о чем он думал. О холоде и о дожде, а вовсе не о лежащем в овражке трупе. Взгляд вниз — теперь лейтенант подумал о промокших ботинках и носках. Если уж быть искренним, плевать ему на труп. Не думал он вовсе о трупе, а думал о стакане горячего чая с лимоном, о здоровенном бутерброде с колбасой и о двустороннем воспалении легких. «И кто его сможет упрекнуть? — размышлял Журавель. — Милиционеры не люди, что ли?»
Лейтенант вздохнул, достал из кармана пачку «Мальборо», зажигалку и повернулся спиной к ветру, а заодно и к трупу.
— Лейтенант, — тут же донесся до них голос майора Виктора Анатольевича Мурашко. — Вас что, работа не интересует?
Исходя из каких-то своих, не всегда понятных правил, Мурашко называл сотрудников только по званию.
Лейтенант преувеличенно бодро повернулся и тут же получил горсть дождевых брызг в лицо. Сигарета моментально вымокла до самого фильтра. Сунул руки в карманы плаща и ссутулил плечи, буркнув едва различимо:
— А чего тут интересного? Не стриптиз, поди. — И добавил громко, клацая зубами: — Почему? Очень интересует. И особенно заключение экспертов.
Лейтенант в отделении новенький, потому и позволил себе сарказм. Был бы поопытнее, знал бы: с начальством лучше не спорить. Но лейтенант пришел в их отдел сразу после Высшей школы. Месяц с небольшим назад. Не обтерся еще. Журавель толком и не познакомился с ним. Так, встречал пару раз в коридоре да на инструктаже. Но, говорят, мальчишка с амбициями. Впрочем… У таких в жизни все получается само собой. Сильный, стройный, мужественный, от таких девки тают, как снеговики по весне. Похож на этого французского актера… Как его… На Алена Делона, вот. Даже форма на нем сидит как на манекене. Ни морщиночки. Чисто выбрит, подтянут. Майор таких не любил. Считал, что они слишком избалованы вниманием и поэтому много требуют.
А сейчас Мурашко к тому же был еще и зол. Он тоже не взял зонт и промок даже больше, чем лейтенант. Ему, как старшему группы, приходилось осматривать место происшествия. Читай: шмонаться вокруг трупа, утопая в жидкой, холодной грязи по самые колени и старательно сохраняя равновесие на скользком склоне овражка. И в ботинках у него хлюпало не меньше, чем у подчиненных. А уж что касается шансов подхватить двустороннее воспаление легких, тут майор и вовсе шел впереди с большим отрывом. Чисто по-человечески Журавелю было Мурашко жаль, но с точки зрения рационального подхода — нет. Раз уж такая погода, все вымокли, замерзли, а заняться все равно нечем, пока эксперты не осмотрят и не сфотографируют место происшествия, а следователь из районной прокуратуры не составит протокол, отправь людей посидеть, погреться в теплой машине. Но… согласно субординации, действия начальства обсуждению не подлежат.
Журавель достал из кармана рубашки пачку «Явы», согнулся, прикрывая сигареты собственным телом, выудил одну. Лейтенант щелкнул зажигалкой. Поднес колодец ладоней, давая прикурить.
— «Глухарь», — сказал он, косясь на группу экспертов. — Помяни мое слово, конкретный «глухарь». Этот мужик, потерпевший, погиб небось сто лет назад. Его теперь и трупом-то не назовешь. Странно, однако, что только сейчас обнаружили.
Тут лейтенант был прав. Труп представлял собой то еще зрелище. Во всяком случае, любоваться им вовсе не хотелось. То ли время было тому виной, то ли крысы, а может, бродячие собаки, только остались от трупа одни воспоминания, кости да куски одежды. Вот, собственно, и все. С чем работать — непонятно. Зато ясно, почему Мурашко такой хмурый. Не только из-за дождя. Он-то насчет «глухаря» тоже сразу сообразил.
— Да тут, в тени, до самого июня снега по колено, — прогудел добродушно Журавель. — А летом — кусты да крапива в человеческий рост. И вообще, не ходят люди на пустырь. Что им здесь делать, на пустыре-то?
— Сержант, — позвал Владимира Александровича майор, выпрямляясь и вытирая пальцы платком. — Поезжайте-ка в отделение, проверьте, кто у нас числится в розыске как пропавший без вести, примерно с марта-апреля сего года. Поработайте с родственниками. Вы, лейтенант, пройдитесь по соседним домам, расспросите жильцов. Пустырь — место тихое, открытое, может, кто-нибудь что-нибудь да видел.
Журавель кивнул согласно.
— Хорошо, товарищ майор, — ответил он.
— Так точно, — качнул головой лейтенант.
Мурашко повернулся к экспертам, давая понять, что разговор закончен. Эксперт начал что-то говорить, указывая на труп. Слишком тихо, чтобы Журавель и лейтенант разобрали слова. Майор же кивал понятливо, изредка задавая вопросы.
— Работенка, конечно, не из азартных, — прокомментировал себе под нос лейтенант, — но все-таки в тепле, а не на ветру под дождем. И на том спасибо дорогому начальству.
Они зашагали по чавкающей, жирной грязи к машине — сине-желтому «бобику».
— Работа как работа, — ответил Журавель. — Что ни делается, все к лучшему.
— Угу. Поделитесь этой великой мыслью с пострадавшим, — усмехнулся лейтенант.
— Он же мертвый? — кажется, искренне удивился Журавель, открывая дверцу патрульного «козлика» и забираясь в салон.
Лейтенант посмотрел на собеседника не без любопытства. Округлый, скорее даже толстый, седой, с добродушным лицом тюхи, уже не деревенского, но еще не городского. Щеточка «моржиных» усов над верхней губой. Брови кустистые, но не злые. Скорее даже они наполняют карие глаза теплом. Сержант. В таком-то возрасте? Наверняка потому, что ведет себя тихо, согласно. Отправили — пошел. Ни слова, ни полслова. На таких-то как раз и ездят. Кого посылать в Высшую школу? Любого вспомнят, кроме него. Почему? Да потому, что всегда в тени. Был бы стервецом, скандалистом, сволочью — услали бы учиться и вздохнули с облегчением. Чем дольше учится, тем дольше его нет в отделении, соответственно, тем легче живется. Или наоборот. Ж…лиз. Таких тоже не любят. Звания они получают с периодичностью раз в год и в результате уходят на повышение, лизать задницы начальству повыше. Этот же до полтинника в сержантах. Делаем выводы.
В машине было тепло. Охватывала приятная истома. Лейтенант оперся о дверцу со стороны водителя, посмотрел на пустырь.
— Ну чего там? — полюбопытствовал без особого интереса шофер.
— А-а-а… — лейтенант безнадежно махнул рукой. — Болото.
— Ясно, — ответствовал равнодушно сержант, снимая машину с ручника. — Ты едешь?
— Нет, — лейтенант качнул головой. — Волкова ноги кормят.
«Фамилия лейтенанта — Волков, — вспомнил Журавель. — А зовут его… Как же его зовут? Не то Андрей… Не то Алексей…»
Лейтенант отсалютовал и зашагал к соседнему дому — болотно-зеленой одноподъездной башне.
Шофер вздохнул, спросил у Журавеля:
— Ну, куда ехать?
— В отделение.
— А та-рищ майор?
— Тут работы не меньше чем на час. Успеешь вернуться.
Шофер уложил порядок действий в голове, кивнул глубокомысленно и нажал на педаль газа.
Рыкнув движком и выбросив из-под колес фонтан глинистой жижи, «бобик» резво рванул с места.
Стоя у окна, Александр Демьянович Осокин чуть подался вперед и коснулся лбом прохладного стекла. Серое марево дождя размыло силуэты домов. Блеклая листва тополей рабски подрагивала под резкими ударами тонких водяных струй. Небо, страдальчески-тусклое, навевало тоску. Осокин прикрыл глаза, отстранившись на секунду от монотонного голоса, звучащего за спиной.
Холод дождя, переданный стеклом, принес некоторое облегчение. Осокин открыл глаза и, подчиняясь внезапно возникшему ощущению дежа-вю, с удивлением подумал: «Я это видел». И матово-мокрые крыши домов, и дождь, и проносящиеся по улице глянцевые от воды машины. Вообще, весь этот день однажды уже был им прожит. Только вот когда? В прошлой жизни? Впечатление повторения слишком походило на правду, чтобы быть ложным. И монотонный голос гостя он слышал. Даже внешность визитера, невзрачная, тонущая в солидности банковского кабинета, была ему знакома. Или же это не более чем иллюзия? А если все-таки нет? Чем закончилась его история… в прошлый раз?
Гость, абсолютно непримечательный человек, пухленький, чрезвычайно низкий, с круглым, лоснящимся от пота лицом, некрасивость которого подчеркивалась элегантными очками в тонкой золотой оправе, сидел на краешке громадного кожаного кресла. Заметив взгляд Осокина, он прервал чтение, спросил без нажима:
— С какого эпизода повторить?
Тот натянуто улыбнулся.
— Я действительно задумался. Прошу извинить меня.
Гость спокойно пожал плечами:
— Ничего страшного.
Осокин прошел к своему креслу, присел, взял со стола пачку сигарет, закурил. Помассировал пальцами висок. Ощущение дежа-вю не отступало. Фразы срывались с губ сами собой. Осокин словно слушал их со стороны. «А может быть, это эффект опережения», — подумал он, выпуская серый сигаретный дым сквозь напряженные губы. Ему ведь заранее известно, чем закончится доклад. Да, наверное, именно эффект опережения.
Хитроглазый гость был частным детективом. Обычно Осокин пользовался услугами собственной службы безопасности, но только не сейчас. В этот раз он решил прибегнуть к помощи частного сыщика.
— …двадцать девять лет, — продолжал тем временем читать гость. — До несчастного случая работала стюардессой Аэрофлота. Проживает одна. Адрес указан в отчете. Квартира однокомнатная. Фотографии прилагаются.
— Вы что, были у нее дома? — встрепенулся Осокин.
— Нет. Мы не взломщики. — Гость улыбнулся тонко. Кто знает, что у каждого из них за душой. У банкиров свои маленькие тайны, у детективов свои. — Фотографировали с крыши соседнего дома. Родных нет. Работает на дому. — Детектив поднял взгляд на заказчика. — Знаете, все эти поделки общества слепых. Розетки, выключатели и тому подобная дребедень.
Осокин кивнул, давая понять, что принял информацию к сведению. Розетки и выключатели? Не самая приятная и разнообразная работа. Особенно после аэрофлотовских поездок. Жизнь — цепочка дурацких случайностей. Захотелось стюардессе Аэрофлота выпить кофе, кофе закончился, она выходит в магазин. В это время опаздывающий на пустяковую, в сущности, встречу начинающий делец гонит на своей новенькой «семерке» по Бескудниковскому бульвару. Девушка глядит на часы. Магазин скоро закроется, а с утра в рейс. Как тут без кофе? Она может опоздать, если не поторопится. Девушка смотрит по сторонам. Вечер, машин нет. Начинает переходить улицу, хотя горит красный свет. Тут-то и появляется непонятно откуда новенькая «семерка» цвета «коррида». Девушка в растерянности останавливается. Несчастья можно было бы избежать, останься девушка неподвижна. Объехать ее — нет проблем. Бульвар достаточно широк. Но стюардесса начинает метаться. Все происходит слишком быстро, чтобы успеть осознать. Водитель выворачивает руль влево — девушка тоже кидается влево. Вправо — и она в ту же сторону. Удар! Тело подлетает в воздух. Еще один удар и сухой, отвратительный треск. Лобовое стекло покрывается сеткой мелких трещин и прогибается в салон.
Свет фонарей дробится в этой слюдяной паутине на сотни отдельных лучиков. Девушка скатывается на асфальт. На капоте машины и на разбитом «лобовике» остается несколько капелек крови. Водитель резко жмет на газ.
Чуть позже бесчувственное тело стюардессы заберет «Скорая». К тому времени над изуродованной новенькой «семеркой» уже будет колдовать знакомый механик. Хороший парень, умеющий держать язык за зубами. А бледный, трясущийся водитель, смоля одну сигарету за другой, станет проклинать невезуху и дрожать от страха за свое «светлое» будущее.
Осокин очнулся от собственных мыслей, когда огонек ожег пальцы.
— Черт!
Он инстинктивно отдернул руку, и сигарета, выпав, покатилась по отполированной до зеркального блеска крышке стола. Прервав чтение, детектив внимательно наблюдал за траекторией движения окурка. Осокин подхватил сигарету, бросил в пепельницу, придавил огонек фильтром.
— Когда произошел несчастный случай? — стараясь казаться спокойным, спросил он.
— Шесть лет назад, — не заглядывая в отчет, ответил детектив.
Разве Осокин этого не знал? Конечно, знал. Именно шесть лет назад он сидел за рулем новенькой «семерки» цвета «коррида».
— Ее сбила машина?
— Вы на редкость проницательны, — усмехнулся детектив. — Именно так все и случилось. Ее сбила машина. Рядовое дорожное происшествие. Водителя, разумеется, не нашли.
— Почему «разумеется»?
— Ну, если бы его нашли, разве вы стали бы интересоваться девушкой?
Гость аккуратно сложил бумаги стопкой.
— Это намек? — Осокин вперил взгляд в детектива.
— Намек? — Тот покачал головой, однако на его губах по-прежнему играла загадочная улыбка. — Боже упаси. Никаких намеков. Просто подумалось: девушка — жертва несправедливости. Вы решили ей помочь — а иначе зачем вам эти сведения? — похвальный жест добросердечного человека.
— Оставьте отчет на столе. — Осокин сунул руку в карман щеголеватого пиджака. — Хорошая работа.
— Рад, что вы оценили это по достоинству, — детектив перехватил взглядом движение руки заказчика, чуть закусил нижнюю губу.
Осокин достал из кармана пухлый кожаный бумажник, спокойно раскрыл его. Заметил попутно, что ему, несмотря на старание, не удалось сохранить свою «фирменную» стопроцентную выдержку, пальцы все-таки слегка дрожат. Вопросительно посмотрел на визитера.
Тот неопределенно шевельнул бровями.
— Как договаривались. Сто пятьдесят за каждый день работы. Итого тысяча пятьсот. Плюс накладные расходы. Мне пришлось заплатить кое-кому из бывших коллег в МВД. Сейчас ведь никто за так пальцем о палец не ударит. Это еще триста. Итого тысяча восемьсот. Ну, и если вы
Осокин отсчитал двадцать пять стодолларовых купюр, положил на стол и придвинул детективу. Тот взял банкноты, не пересчитывая, переломил пополам и сунул в карман куртки.
— Премного благодарен.
Осокин серьезно наблюдал за ним, не без интереса подмечая каждое движение. Детектив почувствовал себя неуютно, повел плечами:
— Что-то не так?
— Да нет, все так. Все так, — Осокин опустил взгляд на тонкую стопочку бумаг, накрыл их ладонью. Спросил, глядя в стол, с некоторым равнодушием: — Надеюсь, я и впредь могу обращаться к вам за помощью?
— Конечно, — на губах детектива заиграла улыбка. — Наша фирма всегда к вашим услугам. Можно сказать, в любых ситуациях.
Улыбался он странно. Радушно, но с некоторой нотой неприятного покорного подобострастия. Одним словом, фальшиво. Стремление продаться и в то же время сохранить хотя бы внешнее достоинство было отчетливым и породило у Осокина подспудное чувство неприязни. Ему захотелось, чтобы гость поскорее ушел. Он демонстративно взглянул на часы. Детектив понял жест. Клиент занят. Клиенту не надо мешать. Клиент платит. Не раздражай того, кто платит и готов платить впредь. Это безработных детективов полно, а хороший, денежный клиент — редкость, особый товар. Хорошим клиентом не разбрасываются.
Детектив поднялся, но замешкался у стола. После секундного колебания все же протянул руку для пожатия. Жест, исполненный немого вопроса. Детектив словно просил подтверждения их добрых отношений в будущем.
Осокин колебался. Он не хотел отвечать на пожатие и мог бы себе это позволить, но… Это странное «но» вызревало в его душе как болезненный нарыв. Детектив уже проник в тайну, касающуюся только его, Осокина, и слепой стюардессы. Теперь он, сам того не подозревая, стал оруженосцем, принимающим на себя половину испытаний и грехов хозяина. Осознанно ли? Вряд ли. Все дело в деньгах. Только в деньгах и ни в чем больше.
Осокин пожал крепкую ладонь, бормотнул:
— Всего доброго. Возможно, мне понадобятся ваши услуги уже в самое ближайшее время.
— Всегда рад помочь. Буду с нетерпением ждать вашего звонка. До свидания.
Вот теперь детектив улыбнулся широко и открыто, поверив наконец, что его купили
Он вышел Из кабинета, аккуратно и плотно прикрыв за собой дверь. Осокин достал из кармана пиджака платок, тщательно вытер руку и бросил платок в корзину для бумаг. И только после этого он придвинул к себе отчет.
Этот разговор состоялся ровно месяц назад. Почему сегодня Осокин вспомнил о нем? Наверное, потому, что за окном снова шел дождь. Не такой же, как в тот летний день, более пронзительный и злой, предвещающий вселенский холод и тоску, но такой же серый и неприкаянный. Осокин открыл глаза и посмотрел на лежащее перед ним досье. Он каждый день доставал из стола папку и рассматривал фотографии.
И каждый день, ровно в девять утра, в квартире слепой стюардессы раздавался звонок. Она отпирала дверь. И каждое утро на пороге стоял один и тот же посыльный с корзиной белых пионов. Осокин посылал бы розы, но стюардесса их не любила. Предпочитала тюльпаны, сирень и пионы. Вспомнив про цветы, Осокин улыбнулся. Осторожно, словно боясь повредить, он раскрыл досье и вытащил несколько цветных снимков.
Первый снимок запечатлел девушку идущей по улице. Пшеничного цвета волосы раздувает ветер, голова поднята. Пожалуй, слишком высоко для зрячего. Слепые глаза смотрят прямо перед собой. Фотографировали с малого расстояния. Оно и понятно. Зачем прятаться, если «объект» все равно ничего не видит. Осокин внимательно рассматривал тонкую фигурку девушки. Странно. Почему она ходит без тросточки? Осокин взял следующую карточку. Девушка у подъезда, говорит что-то сидящей на лавочке старухе. Улыбается. Хорошая у нее улыбка.
Осокин улыбнулся, будто бы в ответ, покатал на языке ее имя. «Наташа… Наташа… Наташа…» Словно шампанское. Острое, покалывающее язык, приятное на вкус.
Он разложил карточки по столу, принялся вглядываться в лицо. О чем она думает? Что чувствует? Какова ее первая мысль, когда она просыпается утром и понимает, что день так и остался ночью? Что для нее жизнь?
Осокин провел пальцем по улыбающемуся лицу девушки, едва касаясь глянцевой поверхности карточки, наклонился ниже, вглядываясь в слепые глаза. Он испытывал чувство, сродни тому, какое испытал Пигмалион, прикоснувшись к своему ожившему творению.
В дверь постучали. Осокин встрепенулся, сгреб бумаги и фотографии, смахнул их в верхний ящик стола, спросил громко:
— Кто?
Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел секретарь-референт — изящного сложения мужчина лет тридцати. Двигался он с балетной легкостью, говорил мягко, тихо, расслабляюще. Жесты референта также отличались своеобразной плавностью.
Секретарь проскользил к столу, остановился в двух шагах, напомнил деликатно:
— Александр Демьянович, в четыре сорок пять у вас встреча с англичанами. Я позвонил, подтвердил время.
Осокин кивнул рассеянно. Мысли его были заняты совсем другим.
Секретарь просмотрел список:
— В семь вас ждет в «Редиссоне» Перфильев. Машина у подъезда, — продолжал он. — Охрана в приемной.
— Сейчас я выйду. — Осокин закурил. — Спасибо, Виктор. Собери все необходимые бумаги. Поедешь со мной. А по поводу Перфильева… Перенеси на завтра.
— Но, Александр Демьянович, Перфильев будет недоволен. Все-таки его завод…
— Его завод, Виктор, пока еще живет на наши деньги, — оборвал его Осокин. — Он их «отобьет», конечно, но при нынешнем падении мировых цен на нефть случится это не раньше февраля будущего года. А у него срок возврата кредита — ноябрь этого. Так что приедет как миленький. И завтра, и послезавтра, и через неделю, если будет нужно. Еще и поблагодарит, что встретиться согласились.
Референт улыбнулся понимающе, кивнул:
— Хорошо, Александр Демьянович. Я договорюсь.
Когда он вышел, Осокин выдвинул ящик стола, достал одну из фотографий стюардессы и спрятал ее в бумажник. Затем он поднялся и, раздавив окурок в пепельнице, пошел к двери. Сегодня был особый день. Сегодня у слепой стюардессы Наташи Ивлевой пенсия по инвалидности. В этот день она посещает супермаркет «Восьмая планета» на улице Митрофанова. Позволяет себе прикупить кое-что из лакомств. В силу своих финансовых возможностей, само собой. Осокин несколько раз переводил стюардессе деньги, и ни разу она их не приняла. Гордая.
Но сегодня… Сегодня все будет по-другому.
Осокин достал из встроенного шкафа светлый плащ, небрежно накинул на плечи. Все равно внизу его встретят с зонтом и проводят до машины. После этого он погасил свет и вышел из кабинета.
Улочка была узкой. Неприглядно узкой, не для банка. Она увязала в подгнивающей осенней зелени, как незадачливый турист в болоте. Сквозь темно-серое асфальтовое полотно густыми трещинами пробивалось неумолимое тление. Лужи, внушительно широкие, глубокие, заставляли водителей сбрасывать скорость и ехать осторожно, предельно медленно, чтобы не залить двигатели машин мощной грязной волной, подобной цунами.
Здание «Первого общероссийского национального банка» походило на бриллиант в мусорной куче. Аккуратный, почти игрушечный особнячок. За массивными коваными воротами — двор с идеально чистой подъездной дорожкой и вечнозелеными — травинка к травинке — газонами. Стоянка запружена иномарками, под стать банку — чистенькими, блестящими лакировкой и хромом. Казалось, здание вместе со стоянкой, двором и машинами вырвали из умопомрачительного и мертвого каталога недвижимости и швырнули сюда, в «перловую кашу» из стареньких, пошедших гниющей чернотой пятиэтажек, раздолбанного асфальтового полотна и бугристого тротуара. В насмешку над живущими здесь «местными». Мол, смотрите, вот как надо жить…
Неброский, замызганный дождем «Москвич» прополз мимо кованого трехметрового забора и скорбно ткнулся грязным бампером в бордюрный камень прямо посреди громадного дождевого озера. Игорь Илларионович Родищев взглянул в зеркальце заднего вида и остался доволен. Клиент был на месте и, судя потому, что широкий, как двуспальная постель, «Мерседес» подогнали к главному входу, как раз собирался уезжать. Обычно-то шикарное авто украшало собой банковскую парковку. Впрочем, информацию относительно отъезда Игорь Илларионович потрудился получить заранее, иначе не потащился бы через половину Москвы с питомцами в кузове. Сделать это оказалось несложно, даже не прибегая к дешевым книжно-киношным способам вроде высокотехничной слежки, тотального подкупа персонала банка и изощренного шантажа ближайших друзей. Игорь Илларионович просто позвонил в банк и, представившись хозяином крупного золотого прииска, поинтересовался, когда он может застать Осокина на предмет деловой беседы. Референте готовностью назвал Родищеву время, выведать остальное было делом техники. «Я проездом в Москве… А, к примеру, сегодня вечером никак не получится?» Так просто. Остальное Игоря Илларионовича не волновало. Он не собирался преследовать «клиента» по всей Москве. На загнивающем до сих пор Западе банкиры отличаются одной и той же вредной привычкой — точностью. И наши пошли по их стопам, переняли. Не потому, что ценят чужое и, тем паче, свое время, а чтобы слиться в экстазе сытой розовощекости с «цивилизацией». Чтобы как «там». Впитали, дурачки картонные, таскающие дорогие костюмы от кутюр, как дешевые душегрейки.
Родищев включил приемник, покрутил колесико настройки, ловя «Европу», нашел, улыбнулся по-детски счастливо. Закурил тонкую дамскую сигарету и положил высохшую до скелетообразного состояния ладонь на рычаг грузового отсека. Словно угадав это его движение, собаки в кузове заворчали, забеспокоились. Родищев, пробормотав «потерпите, родные, недолго осталось», стал негромко насвистывать от полноты чувств. В тон новомодной «европейской» певичке и аккомпанирующему ей густому, как мед, саксофонному плачу.
Первыми из дверей появились охранники — четверо шкафоподобных амбалов, мрачных и сосредоточенных, как средневековые палачи. Они цепко осмотрели двор, затем один подошел к «Мерседесу» и открыл правую заднюю дверцу. В унисон коллеге, второй распахнул тяжелую дверь банка. Оставшиеся двое маячили между крыльцом и машиной. «Клиент» материализовался из полумрака, подобно призраку. Повис в воздухе в наброшенном на плечи светлом изящном плаще, уверенный, знающий цену себе и окружающему миру и постоянно соотносящий котировки. За ним спешил щеголеватый референт, бережно-уважительно неся кожаный кейс.
Игорь Илларионович даже изумился тому, насколько изготовленная им для тренажа модель была похожа на оригинал. Застынь сейчас «клиент» неподвижно — не отличить. Как с натуры лепил.
— Пора за работу, родные, — пробормотал Родищев, дергая рычаг и поглядывая в зеркальце заднего вида.
Он знал, что увидит через секунду: две янтарно-желтые «молнии», устремляющиеся к жертве. Глухо стукнули заслонки, ударила о борт «Москвича» одна из дверец. Первым из кузова выскочил Капитан, за ним — Мстительный. Оба метнулись к жертве через проезжую часть. Завизжали тормоза останавливающихся машин. В зеркальце бокового вида Родищев увидел женщину, обернувшуюся на этот странный, надрывно-истеричный визг да так и застывшую с открытым ртом и глазами, расширившимися до размеров жостовского подноса.
И «клиент» увидел собак. На хрена такому телохранители — Игорь Илларионович не понимал. Амбалы еще только начали поворачиваться, а парень уже все понял. Родищев это увидел по глазам. Он не закричал панически, не шарахнулся за квадратные спины, не прыгнул рыбкой в салон «Мерседеса». Да и не успел бы, наверное, но на щеках у него вспыхнул лихорадочный румянец, а глаза сузились, превратившись в две тонкие щелки, словно полоснули по лицу слепого лезвием опасной бритвы слева направо.
В следующий момент Капитан уже кубарем катился по мокрому асфальту, подняв тучу брызг, а сбивший его грудью Мстительный стоял на всех четырех лапах, скалясь и ворча грозно. Всегда, сволочь, проявлял характер.
Капитан, грязный, мокрый и всклокоченный, похожий на плохо отжатую половую тряпку, вскочил. Родищев мог бы поклясться, что на морде питбуля было написано полное изумление. Капитан встряхнулся, сморщил нос, рыкнул. Мстительный не стал рычать в ответ. Он уже «сказал» свое слово и теперь лишь пригнул башку, готовясь к серьезной драке. Драке не на жизнь, а на смерть. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, и в этих взглядах, в напружиненных телах обоих псов ощущалась такая энергия, что, казалось, сейчас между ними проскочит электрический разряд и раздастся раскат грома. Капитан сдался первым. Он отвел взгляд, суетливо вильнул несколько раз обрубком хвоста, словно признавая за соперником право на приказ. Поскуливая и поднимая из грязной воды лапы, пес сделал неуверенный круг и остановился, озираясь, отыскивая взглядом хозяина.
Мстительный и вовсе не думал «работать». Стоя в грязном озерце, пес широко и скучно зевнул, обнажив крупные белые клыки, затем повернул лобастую голову и уставился на дверцу салона, словно ожидая, пока Родищев выберется из машины. Если бы Игорь Илларионович давным-давно не усвоил прописную истину: «животными правят инстинкты», он бы, пожалуй, решил, что Мстительный способен мыслить. Не думать — думать собаки умеют, на сей счет Родищев не испытывал сомнений, — а именно мыслить. Наблюдать, сопоставлять и делать выводы.
Захлебнулась плохо срифмованным драматизмом певичка, утер фальшивые слезы саксофон.
Игорь Илларионович мрачно выматерился и снова посмотрел в сторону банка. Мстительный трусил к машине. Капитан же плюхнулся на задницу и с наигранным безразличием чесал ухо. Знал, тварь, что провинился.
Женщина, что стояла с открытым ртом, так и не дождавшись зрелища, пошла себе, сгибаясь под тяжестью многокилограммовых пакетов — рынок рядом. И хорошо. Одним свидетелем меньше.
«Клиент» уже забрался в салон «Мерседеса» и теперь что-то говорил референту через опущенное стекло. Правда, нет-нет да оборачивался, посматривал на устроившегося у края тротуара Мстительного. Еще было время, чтобы что-нибудь предпринять. Капитан бегает очень хорошо. Мстительный чуть хуже, но он и не выкладывался полностью никогда, халтурил, сволочь… Эх, надо было пристрелить его с самого начала, пустить на корм. А лучше бы вообще не брать… Но Капитан-то мог бы достать «клиента» при желании. Например, запрыгнуть в салон «Мерседеса» через опущенное стекло. Оно бы даже и лучше. У жертвы не будет свободы маневра. В тесном-то салоне не постреляешь. А справиться с таким боровом голыми руками — это дудки. Схвати Капитана, попробуй. Если уж есть установка «вижу цель» — руки отгрызет по локоть.
Игорь Илларионович взялся за ручку, приоткрыл дверцу. И тут же поблагодарил бога, что не успел распахнуть ее до конца. Глухо ударилось о дверцу массивное тело, клацнули в воздухе челюсти, поймав пустоту.
— Мстительный, с-сука… — выдохнул Родищев и вдруг почувствовал, что ему стало страшно. По-настоящему. Собак он не боялся никогда, а вот поди ж ты… Аж коленки ослабли, да пальцы пошли ходуном. Хорошо еще, что Мстительный не утерпел, прыгнул раньше, чем следовало. А то бы лежать Игорю Илларионовичу с разорванным горлом… Сам натаскивал тварей…
Родищев отчаянно посмотрел в зеркальце. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как охранники «объекта» забираются в черный джип. На ходу один из них взглянул в сторону «Москвича». Дельно взглянул, цепко, запоминая. Но это-то ради бога. Все одно машину не найдут.
Даже если бы Капитан и намеревался броситься на жертву, добежать он все равно уже не успел бы. Операция провалилась. Игорь Илларионович взглянул в окошко. Мстительный сидел в метре от «Москвича» и делал вид, что скучает. Пес смотрел в сторону, но тело его было напряжено, задние лапы подобраны для броска. С клыков бежала слюна. Жемчужного цвета, вязкая, она повисала на губах и тянулась чуть ли не до самой земли.
— Тварь… — только и смог выдавить Родищев.
Словно услышав адресованное ему слово, Мстительный повернул лобастую голову и равнодушно уставился бывшему хозяину в глаза. Родищев почувствовал, как в груди у него поднимается новая волна страха. Нет, он принял бы вызов и, возможно, даже одержал бы верх в своеобразной «волевой дуэли», но… В этом не было больше ни малейшего смысла. Ни Капитана, ни Мстительного забрать обратно в питомник уже не получится. Хотя бы потому, что взбунтовавшихся против хозяина собак следовало не наказывать, а уничтожать, сразу же и без всякой жалости. Иначе жди большой беды…
Родищев не собирался тратить время на лишнюю работу. Милиция сделает это за него. А ему следовало подумать о том, как выкручиваться из тупиковой ситуации, в которую он попал благодаря собственным питомцам.
Через лобовое стекло Игорь Илларионович увидел проезжающий мимо «Мерседес», увозящий не просто «объект», а целую кучу денег заодно с его, Родищева, спокойным сном. Игорь Илларионович не питал иллюзий относительно дальнейшего развития событий. Его, конечно, попытаются найти. Человек, «заказавший» банкира, обладал, вне всяких сомнений, достаточным влиянием, чтобы рано или поздно получить голову неудачливого «исполнителя». Его, Родищева, голову… Игорь Илларионович нервно закурил. Что делать? Натаскать другую пару? Слишком долго. Убить «заказчика»? Но этот случай оказался одним из тех немногих, когда «заказчик» остался ему неизвестен. Желать смерти банкира теоретически могло слишком много народу. Проверять каждого — жизни не хватит. Да и сколько ее теперь осталось, жизни-то? «Заказчик» отыщет Игоря Илларионовича куда быстрее. Кто бы сомневался. Вернуть деньги и уплатить оговоренный штраф? В душе Родищева родилось и стало быстро набухать очень неприятное чувство. То самое, которое испытывает посетитель супермаркета, обнаруживший у кассы, что из кармана «таинственным образом» исчез бумажник с внушительной суммой. Нет, Родищев, безусловно, так и поступил бы, если бы не одно «но». Внушительный аванс, как и остальные гонорары за выполненные заказы, давно уже был «слит» на забугорный счет. Попробуй переведи их обратно. Легально перевод не осуществить, придется воспользоваться услугами посредника, а это «засветка». На него тут же насядут. Не власти, так «братва». Спрятаться?
Родищев оскалился невесело. Пожалуй. Самый привлекательный и надежный вариант. Залечь на дно на время… Да поглубже. Так глубоко, чтобы ни одна тварь не подобралась. А еще лучше завязать, совсем. Да, так будет правильно. Денег у него на «кучерявую» жизнь хватит. Обрубить хвосты разом и раствориться в воздухе. Устранить посредника. Ликвидировать питомник… Хотя нет, питомник ликвидировать как раз не следует. Тут же возникнут вопросы — зачем да почему. Лучше так: разогнать всех «рабочих» псов и забить клетки новыми, «чистокровными» дворнягами. Пара десятков голов у него в питомнике и так есть, держал в качестве дарового мяса — для «рабочих лошадок», скупить у живодеров еще десятка два-три, и готово. Все шито-крыто. За живые денежки отловщики ему добычу не только отдадут, еще и упакуют в нарядную обертку и доставят по нужному адресу. И молчать потом будут. Денег-то всем хочется, зачем плодить конкурентов? Только нужно действовать осторожно и осмотрительно. И собак все-таки лучше скупать небольшими партиями, да не в одном отделении, а в нескольких. По пять-шесть голов. Ну и сам на улице кого-нибудь подберет, не переломится. Жить захочешь — не такое сделаешь…
На первый взгляд план казался вполне осуществимым. Конечно, придется тщательнее подработать детали, но… Кто подумает на сердобольного калеку-инвалида, обхаживающего, исключительно по доброте душевной, бездомных собачек? А через годик — за бугор. Пусть тогда ищут…
Родищев нервно дернул рукоять коробки передач. Двигатель зарычал, забились внутри механического тела «Москвича» шестерни, срывая зубья. «Каблучок» дернулся, лязгнул странно, но оклемался все-таки, покатил по улице, сперва медленно, затем все быстрее. Время от времени Игорь Илларионович поглядывал в зеркальце бокового вида, чтобы увидеть мечущегося Капитана среди опасливо отжимающейся в стороны толпы и Мстительного, задумчиво наблюдающего за удаляющейся машиной. Псы не привыкли к подобным ситуациям, они понятия не имели, как им поступать, когда вожак бросает посреди людной улицы. Игорь Илларионович чуть-чуть опустил стекло, позволяя свежему воздуху спокойно втекать в салон. Холодный ветер бодрил, разгонял дурную муть страха в голове. Через секунду он уже забыл о собаках. Отработанный материал. Оружие, пришедшее в полную негодность. На свалку его. На свалку памяти.
Мстительный смотрел вслед «Москвичу», пока тот не растаял в потоке машин, словно бы желая окончательно убедиться в предательской сущности людей, затем зевнул еще раз, широко и мощно, поднялся и отряхнулся. Грязевые брызги фонтаном летели в стороны, забрызгивая людей, но ни один из них не посмел ударить пса, пнуть или хотя бы просто повысить голос.
Мстительный зевнул широко и лениво и потрусил к ближайшему двору. В данный момент люди его не интересовали. Как, впрочем, и мечущийся по тротуару четвероногий собрат.
Журавель считал, что ему повезло. За март — апрель среди пропавших без вести значилось всего две фамилии.
Первая принадлежала девице школьного возраста. «Заср…а, прости господи, — подумал Журавель. — Бегает небось с какой-нибудь шпаной, хвостом крутит, а родители с ума сходят». Второй пропавший оказался мужчиной тридцати четырех лет. Бывший спортсмен-разрядник областного масштаба, ныне бизнесмен. С этим все ясно. То есть понятно, почему его особенно и искать не стали. Раз спортсмен, значит, связан с криминальными структурами. Читай: сгинул, болезный, на каком-нибудь бандитском банно-коньячном междусобойчике. Стало быть, либо сам «всплывет» через годик где-нибудь в лесу, либо, что вероятнее, концов уже не найти. Искать-то его, конечно, ищут — фамилия в отчетности значится, как ни крути, — но без большого усердия, между другими делами. Оперов отделенческих и на живых-то едва хватает, а тут…
Пристроив на консоли потрепанный блокнотик, Журавель переписал адрес и сунул листок в карман. Он не сомневался: пропавший и тот, чьи останки нашли сегодня в овражке, — одно и то же лицо.
Дежурный по отделению — полный молодцеватый лейтенант, — положив подбородок на ладонь и покуривая лениво сигаретку, поинтересовался:
— Может, сходим позавтракаем, Лексаныч?
Предложил так, от безвыходности. О чем с «тюхой» болтать? О выпивке и о бабах с ним не поговоришь. Не любит он этого. Футболом тоже не увлекается. Но других сотрудников, с кем можно поесть, а заодно и потрепаться, сейчас нет, все в делах.
Журавель задумался на секунду, наморщив сосредоточенно лоб, затем отрицательно покачал головой.
— Не, после схожу. Работа.
— Лексаныч, знаешь поговорку? Работа — не хрен, — вздохнул досадливо в спину ему лейтенант, — сто лет стояла и еще столько же простоит. Жмурику этому уже по фигу, когда сержант Журавель по домам пойдет. Сразу или через час.
Журавель снова задумался, будто оценивая слова лейтенанта. Затем покачал головой еще раз и вышел на улицу.
— Ну-ну, — усмехнулся лейтенант, глядя на закрывающуюся дверь. — Смотри, пупок не надорви от усердия, пахарь.
День. Днем работы не много. Веселье начнется позже, ближе к вечеру. Напьются алкаши, повыползает на улицу молодежь. Странные они нынче стали, не то что раньше. Порядок был. Отца-мамку слушали. А теперь им никто не указ. Пойдут суматошные звонки: пьянки, драки, периодически переходящие в поножовщину, а то и в стрельбу. Экзотика городской жизни. Пока же можно отдыхать.
Нужный дом оказался панельной пятиэтажкой. Вопреки расхожему мнению, жили здесь далеко не бедные люди. Иномарок у подъездов — только что бамперами в помойку не тыкались. Дворик маленький, деревьев, как в лесу. Журавель остановился, огляделся. Летом тут замечательно, но по осени, когда листва облетает, довольно серо. Голые, черные стволы под дождем — зрелище трагичное и впечатляющее, как казнь на рассвете.
Хлопнула дверь подъезда, вывалилась на улицу пара явно подгулявших парней — не поймешь, кто кого тащит. Рановато начали. Посмотрели мутно на простоватого сержанта и побрели в глубину двора к покосившейся беседке. Тотчас же в одной из квартир взвыл магнитофон. Открылось окно, высунулась молоденькая, смазливая мордашка. Песня звучала уже не только на весь дом, но и на весь квартал.
— Ма-акс, иди домой! Я кому сказала! — истошно возопила мордашка.
Макс не отреагировал. Продолжал упорно двигаться в прежнем направлении, покачиваясь по-матросски и подпирая плечом пребывающего в прострации приятеля.
— Ма-акс! Оглох, что ли?
Журавель поспешил к нужному подъезду, пробормотав на ходу:
— Разве это жизнь? Что ж это за жизнь такая, без уважения?
Поднявшись на этаж, он остановился у дверей квартиры и нажал кнопку звонка. Ждать пришлось довольно долго. Почему-то Журавель не слышал шагов за дверью и даже щелканья замка. Может быть, замок был хороший. Дверь открылась. На пороге стояла молодая женщина. Конечно, с момента исчезновения мужа прошло слишком много времени. «Великая скорбь» давно испарилась.
Хозяйка дома оказалась дорого одетой и отменно накрашенной. Все вроде бы выглядело естественно, но… сквозило в облике женщины нечто, заставившее Журавеля подумать: «Красилась ты, дамочка, долго и старательно, а вот одевалась-то, похоже, второпях».
Тонкие брови женщины удивленно приподнялись.
— Вы к кому? — спросила женщина.
Журавель кашлянул в усы, сверился с записью.
— К вам, наверное. Если вы — Осокина Светлана Владимировна.
— Ну, предположим… А вы кто будете?..
— Так разве ж по форме не понятно? Из милиции я. Только при чем тут «предположим»? — покачал головой Журавель. — Вы или Осокина, или нет. Чего тут предполагать?
— Я — Осокина. Чем обязана? — спросила женщина, продолжая рассматривать Журавеля, как экзотическое животное. — И по какому, собственно, вопросу?
— Собственно, по служебному, — прогудел он добродушно, демонстрируя документы и улыбаясь смущенно. — Простите, если потревожил, но, может, мы поговорим в квартире? А то тут неловко. Соседи, знаете. Все слышно. Сейчас ведь строят не так, как раньше.
— Одну минуту, товарищ сержант, Владимир Александрович ЖурАвель, — ответила женщина. — Или ЖуравЕль?
— ЖуравЕль.
— Необычная фамилия.
— Украинская, — снова улыбнулся сержант.
— Я так и подумала. Так вот, товарищ сержант, прежде чем вас впустить, я хотела бы позвонить в отделение. Не обижайтесь, но в наши дни всякое случается, — и, не дожидаясь ответа, она закрыла дверь.
— Если бы «всякое случилось», Светлана Владимировна, — сказал двери Журавель, — вы бы у меня уже связанной в ванной лежали.
Ждать пришлось минут пять. Наконец дверь снова открылась. Хозяйка отступила на шаг и повела плечом:
— Проходите, Владимир Александрович.
Журавель шагнул в квартиру и невольно остановился в прихожей. У дверей комнаты стоял пес — внушительных габаритов ротвейлер. Он не рычал, не скалился, просто стоял и смотрел на гостя янтарными, недобрыми глазами.
— Обувку-то, наверное, снять надо. Дождь на улице. Еще паркет затопчу. Он у вас вон какой, дорогой.
— Не стоит утруждаться, — женщина усмехнулась. — У меня хороший пылесос. Проходите в комнату, — предложила она, указывая в сторону шикарно обставленной гостиной. От кухни ее отделяла тонкая перегородка-«гармошка».
Сержант шагнул в гостиную и огляделся. Стол красного дерева. Мягкая кожаная мебель. Хрустальная люстра. Темный стеклянный столик. Паркет с замысловатым узором. Красиво. Громадный телевизор. Магнитофон. Колонки по всем четырем углам. Еще две комнаты. Одна раздельная. Вторая — раздельно-смежная. Хочешь — выходи в коридор, не хочешь — в гостиную. Необычно.
Пес вошел следом, остановился прямо за спиной. В груди его клокотала раскаленная лава. Она поднималась по горлу, к пасти и застывала в тягучей слюне, в виде широкого розового языка. В его присутствии Журавель чувствовал себя не слишком спокойно.
— Светлана Владимировна, а вы бы не могли собачку увести?
— Простите, Владимир Александрович, но я никогда не запираю собаку, если в доме посторонние. Газ у меня вместо страхового полиса. Специально дрессировщика приглашали. Очень дорогого. Не волнуйтесь. Он умный и даже лаять без команды не станет. Если, конечно, вы не будете совершать опрометчивых поступков.
— Гм…
Журавель тяжко повел плечами. Недобрый взгляд собаки буравил ему спину, словно сверло. Чуть пониже шеи.
— Хотите кофе? — предложила хозяйка. — Или, может быть, лучше чаю?
— Спасибо. Не откажусь, — согласился Журавель.
— Вы присаживайтесь, товарищ сержант, — женщина кивнула на кресло. — Не стесняйтесь. — Она подхватила со столика пульт дистанционного управления, нажала кнопку, и огромный экран телевизора вдруг расцвел ярким изображением. — Посмотрите телевизор, пока я чай приготовлю.
Она вышла — хотя точнее было бы сказать, выпорхнула — из комнаты. Журавель послушно опустился в кресло, а увесистый, как акула-людоед, Газ с грохотом обрушился на пол у двери. Пес продолжал настырно разглядывать гостя, и, надо заметить, сержанту тут же захотелось судорожно сглотнуть или убежать. Под бдительным присмотром ротвейлера он ощущал себя деревянной куклой-манекеном, которую впихнули в кресло для придания живости интерьеру.
Объемный звук мягко окутал комнату. Журавелю словно невесомую подушку на голову положили. Через несколько минут засвистел чайник. Свист становился все выше и тоньше. Вроде бы потянуло по ногам. Журавель, не оборачиваясь, посмотрел на стеклянную дверцу шкафа. Громыхнул в кухне поднос. Журавель осторожно поднялся. Пес тут же вскочил и негромко зарычал.
— Да ладно тебе, — примирительно пробормотал сержант. — Я сроду не воровал. Так, гляну в окошко только, ладно?
Пес сделал шаг к креслу. Журавель осторожно попятился, упершись копчиком в подоконник, повернулся и, отодвинув занавеску, посмотрел во двор, затем сделал шаг в сторону, дотянулся до ручки соседней комнаты, приоткрыл дверь, заглянул. Пес приподнял верхнюю губу, демонстрируя мощные клыки.
— Все уже, все, — пробормотал Журавель. — Не надо меня кусать. Я хороший милиционер.
Когда женщина вошла в комнату, держа в руках поднос, он все еще стоял у окна, наблюдая за тучами.
— Что-то не так? — поинтересовалась хозяйка.
— Вы уж простите, Светлана Владимировна, — Журавель повернулся, на лице его отразилось смущение. — Телевизор у вас больно уж громкий. Не привык я. Голова что-то заболела.
— Такое случается, — согласилась женщина, наблюдая за гостем. — Сейчас я сделаю потише. — Она поставила поднос на столик, взяла пульт и убавила звук до минимума. — Странно, что Газ разрешил вам подняться. Вы очень рисковали. Он ведь мог и броситься.
— У меня, Светлана Владимировна, работа такая, — ответил Журавель. — Обычно я бросаюсь.
В присутствии хозяйки Газ успокоился и снова обвалился на паркет.
— Можете называть меня просто Светой, Владимир Александрович. Я все-таки не старуха пенсионного возраста. Да и вы еще мужчина вполне.
Женщина улыбнулась. Врала она коряво, грубо, зато без малейшей тени смущения.
— Скажете тоже… — Журавель улыбнулся в ответ. — И потом, вы же замужем…
— А при чем здесь мое замужество? — усмехнулась женщина. — Я же не под венец вас приглашаю…
— Ну да. Верно. Только вот… Я бы хотел поподробнее расспросить вас о супруге.
— О Сашке? — Брови Светланы поползли вверх. — С ним что-то случилось?
— Как вам сказать, — Журавель уклончиво двинул кустистыми бровями. — Вы ведь подавали заявление о том, что ваш муж пропал без вести? Так вот, мы сегодня на пустыре, стало быть, труп обнаружили. По вашему-то описанию, аккурат на пропавшего похож.
— Ах, вы все об этом дурацком случае… — Светлана прижала руку к высокой груди и засмеялась с облегчением. — О господи, а я-то подумала…
— Что?
— Прошу прощения, Владимир Александрович. Видите ли, произошло недоразумение. Ваши коллеги не потрудились зайти ко мне раньше, — женщина посерьезнела. — Иначе бы вы знали, что мой благоверный жив, здоров и, судя по всему, счастлив. Пожалуй, — она растянула губы в беспечно-фальшивой улыбке, — даже более здоров и счастлив, чем в браке.
На лице Журавеля отразилось недоумение.
— Как это так? — простодушно спросил он. — А у нас значится, что ваш муж пропал… Почему же вы нам не сообщили, что он жив? Мы же с ног сбились, его разыскивая…
— Я заметила, — усмехнулась Светлана. — Так сбились, что даже не нашли времени зайти и расспросить о нем.
— Ну-у-у… Без нужды, стало быть, было. Обходились, — Журавель, словно оправдываясь, развел руками. — Вы поймите, у нас ведь дел много. Мы тоже работаем. А вам следовало сообщить в органы. Написать заявление. Мол, такого-то числа, такого-то года, мой муж такой-то и такой-то нашелся. Пребывает в добром здравии по такому-то адресу. Прошу, мол, в связи с этим розыск прекратить. А то ведь что получается? Он живой, а мы его в ориентировку каждый день даем, — Журавель осуждающе покачал головой. — Нехорошо вышло.
— Как вышло, так вышло, — неожиданно жестко ответила Светлана. — В конце концов, у меня свои заботы, а у вас — свои.
— Это вы, конечно, верно говорите. С одной стороны, — Журавель улыбнулся. — Но если с другой-то посмотреть? Вот вы заявление не написали, а мы сотрудников от других дел отвлекаем. Кто страдает? Так вы же сами и страдаете!
— Ой, бросьте, Владимир Александрович. — Светлана поморщилась. — Меня давно уже не трогает плакатная агитация. «Заплати — и дрыхни носом к стенке». Можно подумать, из-за меня одной правопорядок в городе падает.
— Не из-за одной, конечно же, — кивнул Журавель. — Врать не буду. Но если представить, что таких, как вы, несколько тысяч наберется? Да на каждое дело по два-три сотрудника выделено? Вы же школу окончили. Да еще институт, наверное, в придачу. Сочтите сами, сколько это выходит? Это ж, без малого, десять отделений выходит! Вот ведь какая закавыка-то получается. А вы говорите, из-за вас одной.
— Ладно, убедили, — согласилась Светлана. В ее тоне слышалось: «Вы выяснили то, что вам было нужно, а теперь оставьте меня в покое». — Сгораю от стыда. Это все?
— Адресок мужа, будьте любезны, — Журавель достал неизменный блокнот. — Домашний и рабочий. И номерочек телефона. Должны же мы убедиться, что человек жив-здоров. На то мы и милиция.
— Мы, это, в смысле, «мы, Николай Второй»?
— Ну, зачем так-то, Светлана Владимировна? Я-то лично что вам злого сделал?
Светлана вздохнула, махнула рукой.
— Ладно, проехали. Где Сашка живет сейчас, я не знаю, а номер телефона… — она продиктовала.
Журавель, торопливо записывая, бормотал:
— Не по-людски как-то получается, Светлана Владимировна. Вроде бы жена законная, а адреса не знаете.
— Ну, не знаю я адреса, — женщина упрямо поджала губы. — Бросил он меня. Довольны? Бросил. Ушел. Сгинул. Неделю от него ни слуху ни духу не было. Вот я и подумала: случилось что-нибудь. А вышло вот…
— Развелись бы, — засовывая блокнот в карман, рассудительно предложил Журавель. — Так ведь тоже не жизнь — мучение одно.
— Ну уж нет, — ответила Светлана. — Он предлагал, да я не согласилась. Пусть через суд добивается.
— А он, что ли, не хочет через суд?
— Конечно, нет, — фыркнула женщина. — Придется тогда о всех своих бабах рассказывать. Сашок ведь у нас завидным женихом стал, — заметила она зло. — Шишка какая-то в банке. Шлюхи вокруг вьются, как мухи над навозной кучей.
— Да, — согласился сержант. — Сотрудник банка по нынешним временам — фигура. Поглавнее иного министра будет.
— Сотрудники в милиции. В банке — служащие.
— Извините, запамятовал, — улыбнулся миролюбиво Журавель.
— Да ладно. Просто к слову пришлось… Раньше про главенство это свое небось не думал, — поджала губы Светлана. — А как из «семерки» заср… простите, задрипанной на иномарку пересел, о достоинстве вспомнил.
— Что, так вот прям сразу и пересел? — удивился Журавель. — Бывает же.
— Всякое бывает, — размыто ответила женщина. — Всякое. — И, словно спохватившись, спросила: — Это все? Или у нашей милиции к нам еще какие-то вопросы имеются?
— К нам, это, в смысле, «к нам, Екатерине Первой»?
— Что? — Светлана Владимировна не без удивления взглянула на сержанта.
— Да это я так. — Журавель улыбнулся. — Фраза ваша понравилась. Та, про Николая Второго.
— А-а…
— Одним словом, вопросов пока у меня нет; Но если вдруг появятся, то я зайду. Или позвоню.
— Лучше звоните, — женщина картинно прижала пальцы к правому виску.
— Это уж как получится…
Журавель шагнул к двери. В ту же секунду Газ вскочил, напружинился, готовясь к прыжку. Верхняя губа его приподнялась, обнажив отличные крупные клыки. Сержант невольно отступил на шаг.
— Газ, фу! — Реакция женщины была моментальной.
Команда прозвучала заученно-резко, однако сержант не услышал в ней властных хозяйских ноток. На секунду возникло ощущение, что ротвейлер ослушается приказа и прыгнет, но, видимо, дрессировщик действительно был неплохим. Пес пересилил инстинкты, сел.
— Это ведь не ваша собака? — спросил Журавель.
— Сашина, — помедлив, ответила женщина. — Поначалу слушаться не хотел. Пришлось переучивать.
— Ага. — Журавель взглянул на пса, походившего габаритами на крупного теленка. — Знаете, я бы на вашем месте отдал его в питомник.
Светлана Владимировна фыркнула возмущенно:
— Слава богу, товарищ сержант, вы не на моем месте.
— Как знаете, — пожал плечами Журавель. — Только много случаев было, когда псы начинают хозяев изводить. До жутких вещей доходит. А ведь он вас почти не слышит.
— Разберемся, — туманно пообещала Светлана Владимировна.
— Как знаете, дело ваше. — Сержант шагнул за порог. — Всего доброго.
— До свидания, — безразлично пожала плечами женщина.
Владимир Александрович зашагал вниз по лестнице, размышляя над тем, почему Светлана Владимировна Осокина ему врала…
Со временем жест отчаяния превратился в своеобразный ритуал, привычку и даже насущную потребность. Каждое утро, в одиннадцать, Артем Дмитриевич Гордеев заваривал стакан крепкого чая, ставил на стол пепельницу, доставал из картонной пачки сигарету «Прима», клал рядом с пепельницей коробок спичек, после чего разворачивал большую карту Москвы. Раз за разом Гордеев изучал ее с таким старанием и тщательностью, словно видел впервые.
Сегодняшнее утро не внесло разнообразия. Механически закурив терпкую «Приму», Гордеев склонился над картой. Москва, в исполнении еще советских топографов, была сплошь покрыта красными и синими залысинами карандашных пятен — зонами высокой и потенциальной опасности. Серые разводы холмов и низин скрывались под чернильной штриховкой, обозначавшей новые кварталы. Штриховка эта, воплощение обманчивой безопасности, изменяла внешний облик города. Новые кварталы «убивали» холмы и низины, овраги и болота, уничтожали пустыри и полосы лесопосадок, проходя по ним катками, бульдозерами, отвоевывая у врага все новые территории. Информацию о новых жилых массивах Гордеев черпал из газет и программ новостей. Он смотрел все передачи, могущие содержать интересующую его информацию, перескакивая с канала на канал, нажимая кнопки старенького, испускающего дух «Рубина», подаренного ему соседями — молодой парой. В такие минуты Артем Дмитриевич ощущал себя разведчиком, причастным к темным тайнам закулисной стороны бытия, и одновременно полководцем, лишенным армии. Он знал все об опасности, на которую остальные пока еще не обращали внимания. Ему были ведомы дальнейшие действия и дислокация противника, но знания эти оставались в его голове мертвым, невостребованным грузом. Собранная Гордеевым информация никого не интересовала. По крупицам собирая сведения, просеивая их сквозь сито логики, Артем Дмитриевич рисовал в воображении картины грядущего катаклизма, одну страшнее другой. Он знал, что без стороннего вмешательства рано или поздно все факторы сойдутся в одной «черной» точке, как сходятся две половинки плутониевой сферы в ядерной бомбе. Заряд превысит критическую массу, и произойдет то, что должно произойти. Взрыв!
Гордеев щелкнул кнопкой телевизора, и экран меланхолично окрасился пыльно-блеклыми красками.
— Что нам скажут сегодня? — пробормотал Артем Дмитриевич.
— А что, ты думаешь, они могут сказать? — мгновенно откликнулись воображаемые старики. Теперь их стало четверо — по количеству уцелевших ножевых лезвий зеркала. Все четверо с насмешкой наблюдали друг за другом и за своим реальным прототипом. — Они не скажут
— Замолчи, — отмахнулся Гордеев. Собрав части разбитого телефона и водрузив обломки на стол, поверх карты, Артем Дмитриевич принялся собирать их, как собирают китайскую головоломку. Бережно и аккуратно, кусочек к куску, пеленая все еще живой механизм в черную изоленту, как мать младенца в пеленку. — Не такие уж они дураки, как ты думаешь.
— Вот именно, — подтвердили хором старики. — Они
—
Гордеев отодвинул телефон и ткнул пальцем в нужный участок карты. Он делал какие-то понятные лишь ему одному вычисления и от усердия мурлыкал детскую песенку про Антошку с картошкой. Время от времени Артем Дмитриевич хмурился и переключал внимание на соседние участки карты. Чернильные штрихи ложились поверх топографических знаков. Затем Гордеев взялся за карандаши. По ходу размышлений Артем Дмитриевич несколько раз брался то за красный, то за синий, пока наконец не соединил два небольших красных пятна в районе Выхина и Братеева тоненьким красным перешейком. Сделав это, он выпрямился и удовлетворенно оглядел плоды собственного труда. Улыбки на его губах не было. Напротив, острые ломкие брови сошлись у переносицы.
— Плохо, — пробормотал он. — Очень плохо.
— Плохо, — передразнили «зеркальные» старики. —
— И ведь нельзя даже с уверенностью сказать, какой именно фактор окажется решающим, — поделился с ними Гордеев и подтвердил свою нехитрую мысль энергичным кивком. — В качестве катализатора может сработать любая мелочь. Вот, к примеру, метро это. Что такое «новая очередь метро»? А «новая очередь метро» — это стройка, — он назидательно поднял палец. — Вот что это такое. А стройка — это много техники, много заборов и много людей. И строят метро у нас подолгу. По несколько лет строят. Точнее так: то строят, то не строят. Правильно?
— Да, — согласно кивнули в ответ «зеркальные» старики. — Правильно.
— Или вот хотя бы… Ну хотя бы… Вот! Вот эта свалка. — Артем Дмитриевич ткнул карандашом в нужную точку на северо-западе столицы. — Площадь всего ноль семь гектара, а мусора залежи. Аж двадцать тысяч тонн! Что там, на этой свалке? Кто-нибудь проверял? Никто не проверял. А там может быть все, что угодно. Свалка-то незаконная, бесконтрольная. Или… Или… Да что угодно, господи! Новостройка, дорога, новый маршрут автобуса, что угодно! Один маленький толчок, и пиши пропало! А дальше пойдет цепная реакция, остановить которую практически невозможно. Думаешь, никто этого не понимает? Понимают. Не говорят только, потому что это — лишние хлопоты.
— Да, — снова подтвердили правильность течения его мыслей «зеркальные» старики. — Лишние хлопоты.
— Но ты мне поверь, — голос Гордеева начал набирать силу. — В конце концов обязательно отыщется человек, который прочтет мой доклад и у которого окажется достаточно мужества и чувства ответственности перед людьми, чтобы… — В прихожей деревянно затрещал звонок. — …Чтобы… Черт!
Артем Дмитриевич знал, кто это. Любочка. Соседка. Сотрудница какой-то не то больницы, не то поликлиники, не то госпиталя где-то в районе Щукина. Та самая, которая отдала ему телевизор. Та самая, чей муж Сережа служил в МВД на вторых ролях, но тем не менее приносил для Артема Дмитриевича ежедневную сводку происшествий по городу. Разумеется, предварительно вымарав из нее все, что не для посторонних глаз. Но Гордееву хватало и того, что оставалось. Любочка и Сережа были свято уверены, что их сосед — чудаковатый писатель-детективщик, а информация ему нужна для создания очередных опусов. Поддерживать это заблуждение не составляло особого труда. Достаточно было, подобно Хлестакову, сказать: «Такого-то читали? Так вот это — я. Точнее, мой „рабочий“ псевдоним». Время от времени он отправлялся в ближайший книжный магазин, где, отрезая внушительные куски из пенсионно-инвалидного бюджета, покупал книги упомянутого автора. Затем Артем Дмитриевич раздаривал «авторские» экземпляры Любочке с Сережей или второй соседке — Марии Ивановне, украшая чужие творения собственными дарственными надписями. Это впечатляло.
— Иду!
Болезненно приволакивая ногу, Артем Дмитриевич поплелся в прихожую, а «зеркальные» старики насмешливо смотрели вслед, словно бы удивляясь его безграничной наивности. Гордеев ощущал их взгляд и чувствовал себя приговоренным, стоящим перед расстрельной командой. Потому-то, выйдя в коридор, он и вздохнул с облегчением.
В прихожей Артем Дмитриевич повернул собачку замка, открыл дверь. Соседи знали, что Гордеев — полный инвалид, и никогда не беспокоили звонками понапрасну. Ждали.
На сей раз он ошибся и в очередной раз поймал себя на мысли, что с ним происходит что-то плохое. Например, Артем Дмитриевич перестал различать соседей по длине и энергичности звонка. Отлаженная машинка мозга давала сбои. А ведь раньше делал это со стопроцентной уверенностью и не ошибался. Теперь вот… На пороге стояла вовсе не Любочка, а Мария Ивановна. Женщина прижимала к необъятной груди ворох газет.
— Здравствуйте, Артем Дмитриевич, — бодро отдуваясь, поприветствовала Гордеева соседка. — Все трудитесь?
— Здравствуйте, — Артем Дмитриевич выдавил из себя ответную улыбку. Правда, она не удержалась на растрескавшихся губах, а соскользнула и повисла на уголке рта. Гордеев подумал секунду, а затем подтвердил наихудшие соседкины опасения. — Тружусь, да.
— А я вам духовную пищу принесла, можно сказать, — Мария Ивановна гордо протянула ему газеты. Очевидно, ей приятно было осознавать, что именно благодаря ее газетам очередной шедевр маститого автора может получиться чуть лучшим, чем получался теперь.
Гордеев привычно принял стопку, мотнул головой за плечо:
— Проходите, пожалуйста.
Мария Ивановна не отличалась субтильным сложением, но была на удивление подвижна. Как колобок. Она вкатилась в комнату, сморщила облупившийся за дачный сезон курносый нос и, страдальчески закатывая глаза, пропела:
— Ой, а накурили-то, накурили…
В ее-то квартире — Артем Дмитриевич не сомневался — царили порядок и чистота. Табаком там, конечно, не пахло. И не кисли под столом пустые бутылки из-под пива. Да и вообще…
Мария Ивановна была одинока и, похоже, имела на Гордеева виды. А может, ему это только казалось. Соседка докатилась до окна, совсем неграциозно привстала на цыпочки и могучим рывком заслуженного тяжелоатлета распахнула форточку.
Гордеев понаблюдал за ее санитарно-хозяйственными манипуляциями, прошаркал к столу и кинул газеты поверх карты. Потом он поднял голову и посмотрел на голубоватую табачную пелену, уплывающую в форточный проем.
— А я и не заметил, — сказал он. В его голосе отчетливо прозвучали нотки сожаления. Мог бы еще подышать вожделенным табачным дымом. — Рассеян стал.
— Писатели вообще много курят, — безапелляционно заявила соседка. — Я читала. Все много курят. И кофе пьют еще. Много.
— Я не пью кофе, — заметил Гордеев, косясь одним глазом на газетный заголовок.
— Ой, а и верно, — горестно подхватила соседка. — Такая жизнь настала. Такая жизнь…
Она была, в сущности, неплохой женщиной. Но, с точки зрения Гордеева, слишком уж разговорчивой.
— Так, значит, работаете? — спросила Мария Ивановна.
«Чаю предложить ей, что ли?» — подумал Гордеев, ощущая приступ внезапно вспыхнувшего раздражения. Он никогда не позволил бы себе грубость по отношению к этой женщине. И вовсе не потому, что боялся прослыть грубияном, а потому, что в случае ссоры лишался сильного источника информации. Работай у него получше ноги, имей он возможность покупать или выписывать газеты, вытолкал бы сейчас соседку взашей.
— Работаю. А вы чем собираетесь сейчас заняться? — вежливо поддержал разговор Гордеев.
— Поеду в гости к подруге, — охотно принялась развивать тему Мария Ивановна. — Она квартиру получила. По переселению. Просила помочь с ремонтом. У них там половину района перекопали. Не район стал, а какой-то ужас прямо. Автобусы ходят плохо и идут вокруг. Там несколько улиц вообще перекрыли. И центр какой-то строят. Не то мебельный, не то еще какой… А вы слышали, соседние пятиэтажки сносят!
— Так, так, так, — соседка уже не казалась Артему Дмитриевичу в тягость. Он сдвинул газеты, освобождая карту. — А где, говорите, ваша подруга-то проживает? В каком районе?
— В Царицыне, — отрапортовала Мария Ивановна.
— В Царицыне… — повторил Гордеев. По Царицыну у него информации не было. — А поконкретнее?
— На Кавказском бульваре, — ответила соседка. — А что?
— Нет, ничего. А в Бирюлеве у нас стоит мясокомбинат. Та-ак… — В воображении Гордеева карта распадалась на отдельные кварталы, дороги перекрывались, автомобильные потоки, подобно запруженным рекам, поворачивали вспять и шли в объезд. На узких улицах то и дело возникали пробки. Уже легла воображаемая красная штриховка на нужный участок карты. — А знаете что, Мария Ивановна, — вдруг сказал он, — не ездили бы вы к подруге сегодня. И вообще не ездили бы. С ремонтом она и сама, наверное, справится.
— Нет, — похоже, соседку подобное предложение возмутило до глубины души. — Я же обещала.
— Ну, раз обещали… Тогда хоть захватите с собой что-нибудь… Нож кухонный. Или отвертку.
— А что случилось?
— Ничего, — Гордеев посмотрел на нее выцветшими, серебряными глазами. — Ничего не случилось. Просто район уж больно криминальный. По моим данным.
— Ой, бросьте, Артем Дмитриевич, — заулыбалась соседка. — Что с нас брать-то? Это вон с тех, которые на «Мерседесах» ездят, с них есть чего брать. А с нас что взять? Кому мы нужны-то? А захотят ограбить, так и тут ограбят. Вон, Оксану Афанасьевну, из соседнего дома, средь бела дня прямо в лифте двое каких-то наркоманов обобрали. Так что же, теперь и на улицу не выйти? — Она развела пухленькими ручками, словно показывая собственную бедность.
— Я не выхожу, — ворчливо заметил Гордеев. — Хотя… дело ваше, конечно. А ножик все-таки лучше возьмите. На всякий случай. Хоть маленький. Всякое может произойти.
Соседка неопределенно фыркнула и дернула покатым плечом. Она еще потолклась в комнате, ожидая продолжения разговора, но Гордеев молчал, словно бы обдумывая что-то свое, и Мария Ивановна, повздыхав демонстративно, наконец заявила:
— Пойду я, пожалуй.
— Извините, — совершенно неискренне отозвался Артем Дмитриевич. — Работа в голове крутится.
— Я понимаю. Писатели — народ занятой…
Соседка обиженно прошествовала в прихожую. У двери Мария Ивановна остановилась, повернулась.
— Я вернусь завтра утром, пойду в магазин — загляну к вам. Скажете, что нужно, я куплю.
— Спасибо. — Гордеев повернул колесико английского замка. — А ножик возьмите, — напомнил он еще раз. — Или хотя бы шило.
Мария Ивановна лишь фыркнула. Дверь за ней захлопнулась, и в квартире наступила тишина, нарушаемая лишь монотонным речитативом дикторши:
—
Гордеев метнулся в комнату. Впрочем, «метнулся» — слишком громкое слово. «Побежал» — тоже. Зашаркал, заспешил, протягивая на ходу руку, чтобы успеть повернуть тумблер громкости. Не успел. Увидел лишь кончик коротенького репортажа — шлагбаумы, перекрывшие подъезд к бескрайней «мусорке», над которой кружили бесчисленные глумливые чайки. Грузовики, пыхтящие на подъезде, и две машины ГАИ. И мордатый водитель, яростно доказывающий что-то молоденькому, но крайне суровому капитану. Затем пошла панорама мусорной кучи. Монбланы отходов, Эвересты пришедшего в негодность тряпья, Джомолунгмы промышленного брака, стекла, полиэтилена, обломков, коробок, ящиков… Картинка дрогнула. Но прежде чем на экране возникла заставка, Гордеев успел увидеть возникший на пике самой внушительной мусорной кучи собачий силуэт.
Минутный сюжетец. Сотрудники телевидения понимали: зрителям абсолютно неинтересен репортаж из выгребной ямы.
Дикторша торжествующе улыбнулась, должно быть, радуясь за московские власти и их очередную победу над бытовой неустроенностью родного мегаполиса.
И только Гордеев не радовался. Он стоял, беззвучно открывая рот и выдыхая одно-единственное слово: «Господи… Господи…»
Родищев выбрался из «Москвича» и зашагал к питомнику. Ему нужно было обдумать сложившуюся ситуацию. Нет, за всю дорогу от банка до питомника он ни на секунду не усомнился в том, что ему делать дальше. Другой вопрос — каким образом осуществить задуманное. Под ногами хлюпала вода, мокрые листья липли к туфлям, а жидкая грязь, вылетая из-под подошв, попадала на брючины. Стволы деревьев казались осклизлыми, как дождевые черви, и слишком уж черными, тоскливыми. Очевидно, всему виной было мерзкое настроение. Впрочем, с чего ему быть хорошим?
Родищев отпер дверь питомника, и собаки сразу же зашлись яростным лаем, хриплым, до рвоты.
— Молчать! — рявкнул он.
Псы притихли. Только «старшие» позволяли себе ворчать негромко — подтверждали главенствующее положение в стае перед «младшими». Пусть себе.
Родищев прошел в «офис», плюхнулся за стол, открыл стоящий у стены внушительный стальной шкаф, достал из него початую бутылку коньяка и дешевый стеклянный бокал, плеснул на дно, выпил залпом, почмокал губами. Коньяк, по правде говоря, был дрянной. Но на лучший Родищев жалел денег. Да и есть ли он, лучший, в этой стране? Здесь весь коньяк из одного дуста делается. А импортный, по ресторанной цене — слишком дорого. Да и там, если уж по совести, половина коньяка — подделка.
Игорь Илларионович наполнил бокал еще раз и спрятал бутылку в шкаф. Конечно, при работе с собаками, тем более
Родищев залпом допил коньяк, положил бокал в стальной, местами проржавевший умывальник, сполоснул под струей холодной воды. Игорь Илларионович, хоть и был человеком экономным, если не сказать прижимистым, уют ценил и с удовольствием установил бы здесь мраморную джакузи. Тем более что проводил в приюте львиную долю времени. Однако у первой же инспекции — а инспектора наведывались в приют часто — сразу же возник бы нездоровый интерес: на какие шиши позволяется подобная роскошь? Не у бедных ли собачек от корма отрывают? Или не на медикаментах ли экономят? Вопрос был бы более чем уместен, поскольку часть средств на содержание «приюта» выделялась из городского бюджета. Ему, Родищеву, конфликты с властью были абсолютно не нужны.
Игорь Илларионович поднялся, открыл небольшую кладовку, в которой держал различный инвентарь и специальные приспособления для дрессуры. Вдоль стены аккуратно — каждая вещь на своем месте — стояли грабли, метлы, совковая лопата, два свернутых бухтой поливочных шланга и пара ведер. У другой стены, на стальных стеллажах, хранились специальные ватные балахоны, арапник, намордники, поводки, игрушки и запасные миски. На полу возвышались три внушительных темно-зеленых термоса — Игорь Илларионович купил их по случаю в одной воинской части. Очень удобно. Насчет пищи он договорился с ближайшей столовой. Скупал за гроши отходы. Правда, подобная кормежка годилась только до тех пор, пока не становилось ясно, кого из собак следует обучать, а кто отправится на «отбраковку».
В самом же дальнем углу, прикрытые темной, в тон стене, портьерой, покоились части наборных манекенов. Манекены эти были тем хороши, что при необходимости из них легко собирались человеческие фигуры. Несколько сотен комбинаций, вплоть до самых причудливых. Нужен горбун? Или хромой? Пожалуйста. Однорукий? С половиной предплечья? Нет проблем. Кроме того, манекены обтягивались свиной кожей и под в меру прочным каркасом были полыми.
Как правило, многочисленные инспектора к содержимому кладовки особо не приглядывались. Их больше интересовали другие вопросы. Финансовые. А если кто и любопытствовал, Игорь Илларионович отвечал, что манекены нужны для служебной дрессуры. При нынешних окладах позволить себе наем помощников получается далеко не всегда. А манекен кушать не просит. И зарплата ему без надобности. На начальных этапах вполне заменяет человека. Экономия городских средств, однако.
Кроме манекенов, за портьерой скрывался несгораемый немецкий сейф. Родищев набрал код на замке, потянул тяжелую дверцу.
Сейф был заполнен бумагами. В основном финансовыми документами. Поверх бумаг лежала фотокамера «Кэннон» в кожаном чехле, портативная видеокамера и несколько пачек денег — на непредвиденные расходы. Родищев сгреб обе камеры. Одну повесил на шею, вторую забросил на плечо. Дело было за малым — позвонить посреднику и договориться о встрече. Игорь Илларионович тщательно запер сейф и только шагнул к порогу, как запищал лежащий на столе мобильный.
Игорь Илларионович на секунду замер, а затем решительно снял трубку. Он не боялся. Номер его мобильного телефона знал только посредник, передававший информацию о новых заказах, жертвах и об отправке авансов и гонораров на его банковский счет.
Игорь Илларионович взял трубку, нажал на кнопку «прием».
— Слушаю.
— Игорь Илларионович? — ровно, почти приветливо осведомился незнакомый голос.
— Кто его спрашивает? — насторожился Родищев.
Ему очень не нравились подобные «сюрпризы». Трубку можно выбрасывать. Если номер стал известен третьему лицу — обязательно станет известен и всем остальным. Даже и тем, с кем Родищев вовсе не горел желанием встречаться лично.
— Думаю, мое имя вам ни о чем не скажет, — по-прежнему ровно ответил звонящий. — Мы незнакомы.
— Та-ак, — протянул Родищев. — И что же вам угодно?
— Игорь Илларионович, один наш общий знакомый хочет знать, когда вы намерены выплатить компенсацию за не выполненную вами работу? Согласно существующей договоренности.
— Э-э-э… — Игорь Илларионович понял, от кого звонил этот человек. От будущей жертвы. — Постойте, дайте-ка подумать.
Он лихорадочно просчитывал варианты. Устранение одного посредника теряло смысл. Несомненно, тот уже все выболтал этому незнакомцу. Сдал его, Родищева, с потрохами. Оставалось убрать самого заказчика. И подготовка к подобной акции — процесс кропотливый и длительный. Даже если взять самых лучших псов — неделя, при самом удачном стечении обстоятельств. Но… подготовку можно начать лишь после того, как в его руках окажется какой-нибудь предмет личного туалета жертвы. Известно, что собаки ориентируются на слух и обоняние. При обычной, стандартной подготовке Родищев записывал и голос жертвы, но теперь на это не было времени. Оставался только запах. А запах — личная вещь, достаточно долго бывшая у клиента в пользовании. Без этого нечего и рассчитывать на удачу.
— Скажем, через неделю. Вас устроит? — осведомился он настолько спокойно, насколько вообще было возможно в подобной ситуации. — Мне нужно все подготовить, провести деньги через ряд счетов, обналичить…
— Боюсь, Игорь Илларионович, у моего поручителя нет столько времени, — твердо ответил незнакомец. — К тому же вам не придется возиться с наличными. Достаточно будет просто перевести оговоренную сумму на счет, который я назову. Он чистый. Деньги сразу уйдут дальше по цепочке, а все промежуточные счета будут незамедлительно ликвидированы. Вам не о чем беспокоиться.
— Но… — замялся Родищев. — В любом случае я не смогу этого сделать в ближайшие три-четыре дня. У меня масса дел.
— Сможете. Репутация ведь важнее дел, не так ли? Именно за репутацию вам и платят
Манера разговора звонившего в корне отличалась от манер обычных «братков». Тем не менее Родищев шестым чувством улавливал опасность. Было в голосе звонившего что-то…
— Но…
— Игорь Илларионович, не надо «но». Мой доверитель не любит «но». Я, кстати, тоже. Вы ведь не собираетесь уклоняться отданных вами обещаний? — продолжал незнакомец.
— Нет, что вы. Зачем вы так?..
— Ну и отлично. Итак, я заеду за вами завтра утром. Мы отправимся в банк, и вы переведете деньги.
— Ладно, заезжайте. Только я буду в питомнике, если вы…
— Я знаю, где это, — подтвердил, не дожидаясь вопроса, незнакомец и, словно прочитав мысли Игоря Илларионовича, добавил: — И еще… Игорь Илларионович, у меня к вам убедительнейшая просьба. Не делайте глупостей.
— И не думал, — спокойно ответил Родищев.
— Разумеется, — в трубке отчетливо прозвучал смешок. — Итак, до завтра. Ровно в девять я буду у вас…
— Договорились.
Родищев отключил телефон и сунул трубку в карман.
Так, мобильный выкинуть. Правда, это не решит ни одной из его проблем. И тем не менее. Говорят, по сотовому можно запеленговать местоположение владельца. А ему, Родищеву, это совсем ни к чему. Да, звонивший знал о нем если и не все, то почти все. Во всяком случае, насчет питомника он выяснил. Но не бывает людей, которых нельзя было бы обмануть.
В его мозгу образ будущей жертвы распался на три отдельных фигуры — на Посредника, Заказчика и Незнакомца. Убери второго, но оставь третьего — отыщет. Родищев был в этом уверен. Для звонившего слово «репутация» — не пустой звук, это ясно по голосу. Наверняка ему тоже платят. И платят немало. Да, Игорь Илларионович ни на секунду не усомнился в том, что звонивший — наемник. Из той породы «ищеек», для которых полученное задание превыше всего. Выполнить его — все равно что выжить. Они не могут без этого. Значит, завтра в девять придется его убить. Затем будет пауза. Пока пришедшие следом сообразят, в чем дело, — пройдет дня три-четыре, а если очень повезет, то и вся столь необходимая неделя. Он как раз успеет все подготовить. А Посредника придется убрать в любом случае. Во-первых, за длинный язык, во-вторых — чтобы обрубить концы. Следующим ищейкам будет тяжелее его, Родищева, отыскать. Причем чем скорее он это сделает — тем будет спокойнее и надежнее.
Игорь Илларионович присел в потертое кресло, огляделся по сторонам. Вопрос в том, как это осуществить? Собаки здесь не годились. Да и сам Посредник наверняка теперь настороже. Он же понимает, что Родищев тоже не дурак. А поскольку все концы тянутся именно к нему, Посреднику, то и шишки посыпятся тоже на него. А как же? Любишь кататься — люби и саночки возить…
Родищев покрутил трубку в руках, подумал, набрал номер. Ответил сочный мужской голос:
— Да, алло?
Посредник был тучным мужчиной, ростом около метра восьмидесяти пяти, с неимоверно широкими плечами, апоплексично-багровой шеей и постоянно потеющим затылком. Он носил короткий «ежик», брал со своих «подопечных» пятнадцать процентов и потому мог позволить себе хорошо и дорого одеваться, вкусно есть, спать чуть подольше и вести малоактивный образ жизни. Два вида спорта, которые всячески почитал Посредник, — охота и женщины. На них и охотился. Стоило ли удивляться тому, что в свои сорок семь этот человек выглядел как раздавшийся в талии бегемот, а единственным магазином, способным удовлетворить его «взыскательный» вкус, стали «Три толстяка», да и в тех временами зашкаливало.
— Палыч… — не стараясь играть, мрачно сказал Родищев. — Это Игорь.
В трубке пыхтение сменилось натужным, задыхающимся сипом. Значит, точно, он и сдал.
— Игорь, здравствуй, дорогой, — после паузы пропыхтел Палыч. — Что такой мрачный? Случилось что-нибудь?
— Случилось, Палыч, случилось.
— Я могу как-то помочь? — ничуть не смутившись, поинтересовался Палыч.
«Можешь. Пусти себе пулю в лоб, мудило», — захотелось рявкнуть Родищеву, но вместо этого он сказал:
— Мне нужны чистые документы. Желательно сегодня. Сможешь?
Палыч задумался. Родищев буквально слышал, как скрипели его заплывшие жирком мозги. Он пытался просчитывать варианты. Пытался понять, что задумал «подопечный», а заодно прикинуть, насколько тяжело положение Родищева, сколько на этом денег можно поиметь и какими неприятностями это может грозить лично ему, Палычу…
«Знает? Не знает? Если знает, почему молчит, а если не знает?.. Может быть, представитель заказчика еще не звонил ему? Не сложилось? А Игорь, понимая, что рано или поздно им обязательно займутся, решил „сдернуть“, не дожидаясь театрального финала с разборками, выколачиванием денег и прочими неприятностями? Почему нет? Денег у него — пруд пруди. С такими деньгами можно и на покой. А что он „сделал ноги“, так тут я не виноват. Я за Родищева не ответчик. С какой стати мне отвечать за Родищева? Я всего лишь посредник — человечек маленький, ерунда, мелочь, вошь». Такие или похожие мысли крутились в голове Палыча. Игорь Илларионович почти слышал этот внутренний монолог, как если бы кто-то декламировал его шепотом, с листа.
Палыч играл в «угадайку».
— Понимаешь, Игорь… — задыхающийся сип наконец вновь сменился деловитым пыхтением. — Сложно сейчас с этим… Очень сложно. Все боятся. В органах лютуют, проверки почти каждый день, то, се… Мои людишки затаились, в ил легли, на дно.
— Палыч, ты мне про чужие проблемы не рассказывай, — резко оборвал его Родищев. — Мне и своих хватает. Просто скажи, можешь ты достать «корки» или нет. И во что это мне обойдется.
— А что случилось-то?
— Свалить мне надо. Неприятности на горизонте.
— Большие?
— Не знаю пока. Поживем — увидим.
Палыч снова задохнулся от волнения. Помямлил что-то, пошлепал пухлыми своими губами.
— И надолго ты сваливать собрался, Игорек?
«Игорек». Родищев терпеть не мог этого обращения. Но тут промолчал. Повернулся в кресле к шкафу, достал коньяк и бокал, налил сразу половину и выпил залпом. Утер губы тыльной стороной ладони.
— Не знаю пока. Как дело пойдет. Может быть, на полгодика. А может, и насовсем. Так что с документами? Сделаешь?
— Ну, попробовать-то, конечно, можно. Обещать, само собой, ничего не могу, но поспрашиваю осторожно. Вдруг где-то что-то выплывет. Только… Это будет очень дорого стоить, Игорь… Очень дорого. Пойми правильно, риск громадный. К тому же за срочность придется доплачивать, сам понимаешь…
— Понимаю.
— Ну вот…
— Сколько?
— Э-э-э… Думаю, «штук» в пятнадцать тебе это удовольствие обойдется. Причем, заметь, это по минимуму и без моей наценки. Я с тебя, так уж и быть, как с лучшего клиента, денег на этот раз не возьму, — пропыхтел Палыч.
Родищев даже зубами заскрипел от едва сдерживаемой ярости. Ну да, не возьмет. Да он с умирающего последнюю рубашку снимет без всякого стеснения, если будет уверен, что никакой пользы с того поиметь уже не получится. Игорь Илларионович встал, прошелся по «офису».
— Ладно, устроит. Шкура дороже. Когда?
— Ну-у-у, — протянул Палыч, — может, часика через три звякну, если что наклюнется. Но ты учти, Игорь, «пятнашка» — это не окончательная цена. Может обойтись и дороже.
— Я понимаю. — Родищев действительно понимал. Окончательная наверняка будет тысяч на десять выше. В самом лучшем случае. Сперва Палыч наведет по своим каналам справки, насколько крепко влип клиент, а уж потом и решит, сколько с того содрать. И стесняться не станет. Чего тут стесняться? Бизнес есть бизнес. А ложка дорога к обеду… Впрочем, Родищеву было все равно, какую цифру назовет Палыч. Он не собирался тратить ни цента. — Значит, к шести вечера жду твоего звонка.
— Хорошо, — пропыхтел в трубку Палыч. — Позвоню обязательно.
— Договорились.
Родищев отключил трубку, затем выпил еще коньяка, прошел в кладовку и спрятал телефон в сейф. Так спокойнее. Волна через пятнадцатисантиметровую сталь и толстые кирпичные стены не пройдет. Это на случай, если Незнакомец передумает и решит заняться переводом денег незамедлительно. Ему, конечно, известно, где находится питомник, но вряд ли он решат нагрянуть сюда на авось. Такие люди на случайности не рассчитывают. Они их создают…
Родищев убрал бутылку и бокал в шкаф, запер его на два оборота и вышел из «офиса».
Англичане ушли сразу после кофе. Собственно, Осокин иного и не ожидал. Эти были не из «обрусевших», впитавших наши привычки и страсть к длительным халявным застольям. Чуть чопорные, лощеные, придерживающиеся впитанного вместе с сырым английским туманом этикета. Сложно сказать, какая из сторон была больше заинтересована в благоприятном исходе переговоров.
«Первый общероссийский национальный» собирался открывать в Лондоне свой филиал, через который планировалось проводить средства корпоративных вкладчиков, имеющих деловые контакты за рубежом. Распределять финансовые потоки на своих счетах всегда выгоднее, чем на чужих. Кроме того, Осокин всерьез полагал, что финансовая документация, хранящаяся в чужой стране, будет в большей безопасности, нежели в своей собственной. По крайней мере, они были хотя бы отчасти застрахованы от того, что в банк средь бела дня, без всяких юридически обозначенных причин ворвутся люди в масках и с автоматами и устроят «показательное изъятие». В России же подобные инциденты случались по разу на неделе.
Со временем же планировалось и вовсе превратить филиал фактически в головное предприятие. Президент «Первого общенационального» с предложением согласился, сочтя его вполне разумным. Да и у совета директоров оно возражений не вызвало. Им нечего было скрывать, дела они вели чисто, без «черного» капитала, но… Никогда не знаешь, чем может закончиться сегодняшний день, не говоря уж о завтрашнем. В России это правило было актуально, как ни в одной другой стране мира.
Собственно, некоторые детали данного проекта и обсуждались во время делового ужина. Участие в деле английских представителей в определенной степени гарантировало беспристрастное отношение к русским банкирам со стороны британских властей, что было немаловажно, учитывая, что в последнее время на Западе не слишком жаловали русских.
Осокин остался доволен ходом переговоров. Англичане согласились с разумностью львиной доли предложений российской стороны, и, хотя попросили время на обдумывание и согласование оставшихся вопросов, это можно было считать удачей. Во всяком случае, резкого отрицания не вызвал ни один пункт из тех, что значились в «меню».
Оставшись один, Осокин откинулся на спинку кресла и посмотрел на часы. Стрелки показывали четверть седьмого. Славно. Наташа отправлялась за покупками в семь. Он вполне успеет допить кофе и выкурить еще одну сигарету. Убрав оставшиеся бумаги в кейс, Осокин подозвал официанта и попросил счет. Затем он закурил и принялся оглядывать зал. Негромко наигрывала музыка, никто не повышал голос, не требовал «шнапса». Осокин улыбнулся, вспомнив поездку в Ялту, где какие-то заезжие бандюки развлекались в ресторане «Ореанды», выкрикивая пьяно заказы на весь зал и запуская в не слишком расторопных официантов посудой. Давно это было. Пять… Или шесть лет назад? Да, пожалуй, шесть. Они еще со Светкой ездили. Теперь-то Осокина на отечественные и «околороссийские» курорты и калачом не заманишь. Да и зачем? По деньгам заграница обходится дешевле, а уровень сервиса не в пример выше. Хотя вот взять этот самый ресторан. Можем же, когда захотим. Тишина, уют, покой. Никаких дебошей и пьяных драк с поножовщиной. А случись что, служба безопасности — тут как тут. Быстро учимся.
Позади, за соседним столиком, ожидала его собственная охрана. Двое. Еще двое остались на улице, в машине. Следили за входом и прилегающей территорией.
Счет принесли через четверть часа. Осокин расплатился, оставив щедрые чаевые, поднялся и направился в гардероб. Охрана поспешила следом.
В гардеробе Александр Демьянович взял плащ, застегнул на все пуговицы, оставив, правда, расстегнутым пояс. Он терпеть не мог поясов, морщился, если видел на улице человека в плаще с замысловатым узлом в районе живота, даже если это подчеркивало вполне уместную талию. Большинство же известных ему «деловых» изяществом фигуры вовсе не отличались, хотя при этом затягивали пояса до покраснения лица. По этой самой причине Осокин и предпочитал классические «рединготы».
Выйдя на улицу, он обернулся к охранникам:
— Спасибо, сегодня вы мне не понадобитесь.
Охранники растерялись, переглянулись.
— Но, Александр Демьянович… — начал было тот, что поздоровее, однако Осокин остановил его взмахом руки.
— Я же сказал, на сегодня вы оба свободны, — повторил он спокойно. — Завтра жду вас в обычное время.
И, не дожидаясь реакции охранников, быстро спустился по мраморным ступеням и направился к машине. Вообще-то его босс настаивал на круглосуточной охране, но Осокин не видел в этом толку. Даже если бы не сегодняшние планы. Зачем? От шпаны он гарантирован хотя бы тем, что ездит на машине и живет в охраняемом доме с охраняемой же территорией. А от серьезного киллера никакая охрана не спасет. Известно, телохранитель принимает вторую пулю. И если уж первую судьба уготовила тебе — ты ее и примешь, хоть взводом себя окружи, с ракетными установками, бронетехникой и тяжелой артиллерией. В баню, к примеру, или в тот же ресторан на танке ведь не въедешь. Да и не настолько он, Осокин, масштабная фигура в отечественном бизнесе, чтобы на него разворачивали охоту.
Забравшись в салон «Мерседеса», Александр Демьянович кинул на сиденье кейс, поинтересовался у водителя:
— Олег, слыхал когда-нибудь про улицу замечательного летчика-испытателя Дмитрия Митрофанова?
— Слыхал, Александр Демьянович, — кивнул тот. — Это же недалеко здесь. Там еще магазин хозяйственный. Как его… «Митрофанушка», кажется. Здоровый такой магазинище. Я в нем еще кухню брал.
— Не знаю, может быть. — Осокин уже давно «брал кухни» совсем в других местах. — Вот на эту самую улицу и поедем.
— Хорошо. — Олег посмотрел в зеркальце заднего вида, увидел растерянно забирающихся в джип охранников, спросил: — А ребята?..
— Сегодня без них прокатимся, — ответил Осокин. — Надо иногда отдохнуть.
Иномарка тронулась с места, могуче и плавно, как океанский лайнер, отходящий от стенок. Выкатилась на улицу и тут же влилась в поток машин. Несмотря на то что поток был плотный, притормозили, пропустили. Олег, разумеется, заботился о соблюдении дистанции. Шофером он был профессиональным, как будто родился с рулем в руках. Но если бы Олег и нарушал правила, аварии удалось бы избежать — вокруг «Мерседеса» моментально образовалась зона безопасности метра в четыре. Никому не хотелось связываться с «новым русским». Даже если не ты виноват — «эти» все равно всех купят и оставят тебя крайним. А за такую карету, поди, расплатись. Разве что собственной жизнью. Лучше уж медленнее и подальше.
Осокину, что скрывать, нравилось почтение, которое вызывал его «Мерседес». Люди равны, но… Ступень пьедестала все-таки у каждого своя. Вздумай он сейчас остановить машину и выйти из нее, просто чтобы выкурить сигарету, никто не посмеет нажать на клаксон, не говоря уж о ругательствах в его адрес. Что бы ни говорили классики, бремя богатства приятно и необременительно.
Осокин смотрел в окошко и пытался представить себе, какое лицо будет у слепой стюардессы, когда он заговорит с ней. Что она ответит? Почувствует ли, что он не просто случайный прохожий в ее жизни? Как поведет себя? Осокин надеялся, что Наташа будет держаться достойно. Он словно бы спешил на экзамен к собственной ученице. Впрочем, в некотором смысле так оно и было. Неизвестно еще, какой она стала бы, если бы не тот злополучный случай.
У метро остановились купить цветов. Осокин, не торгуясь, забрал все белые розы, что стояли в высокой стальной вазе. Когда он пересчитывал деньги, продавщица заметила не без легкого сарказма:
— Любовнице, поди.
— Жене, — соврал он, отдавая плотную стопку крупных купюр и принимая внушительный букет.
— Повезло, — одобрительно кивнула продавщица. — Остались еще мужики.
И вздохнула, видимо, подумав о своем.
Не вздыхай, не вздыхай, продавщица. Его жене везет с другим. Осокин зашагал к «Мерседесу». А в самом деле, как часто он дарил бывшей жене цветы? Раза по три за год, поди, не меньше? На день рождения — это как водится. Потом на Восьмое марта. На годовщину свадьбы дарил еще. Ну, пару раз по пьянке. Вот, пожалуй, и все. Но в таких шокирующих количествах — никогда. Надо бы еще прикупить что-нибудь, наверное, к чаю. Вина хорошего какого-нибудь. Или…
— Олег, что можно подарить незнакомой девушке? — спросил он, усаживаясь на заднее сиденье «Мерседеса».
— Совсем незнакомой? — ничуть не удивясь, спросил шофер.
— Ну да.
— Розу, — подумав, ответил Олег. Добавил: — Одну. Если незнакомая совсем, можете отпугнуть таким-то… — и кивнул многомудро на букет. Да и не букет даже — букетище. — Хотя, конечно, от девушки зависит. Если актриса какая или, к примеру, фотомодель, то еще может и обидеться, что букет мелковат.
— Стюардесса. Бывшая.
— A-а, ну, стюардессы не балованные. Стюардессе пойдет, — согласно кивнул Олег.
Осокин поглядел на бело-розовую гору и увидел… веник, приторно-сладкий, как конфитюр, хвастливо пижонский.
— А кроме роз?
— Так ведь, Александр Демьяныч, сразу-то не скажешь. Тут знать надо, что за девушка. Богатая, бедная, красивая, не очень, что любит, чем занимается?
— Понятно. Отставить, Олег. Спасибо.
— Да не за что, Александр Демьяныч, — тот улыбнулся. — Подъезжаем, кстати.
Улица Дмитрия Митрофанова оказалась сквозной, но пустынной. За рядом облетающих деревьев маячила хорошо освещенная, заломленная на манер офицерской щеголеватой фуражки крыша спортивного комплекса. А может быть, это был концертный зал или кинотеатр. За ним бесконечной темной проплешиной раскинулся парк. Судя по тому, что сквозь деревья не было видно ни единого проблеска, а ближайшие кирпичные высотки подпирали небо едва ли не у горизонта, парк относился к тем природным заповедникам, где легко разминулись бы старик Сусанин с отрядом польских шляхтичей и Макар со стадом телят.
— Олег, это что за парк? — Осокин кивнул в сторону темной стены.
— «Дружба народов», — ответствовал тот. — Его к Олимпиаде возвели вроде. Знаете, аттракционы, передвижной цирк, качели-песочницы, все такое. Загадили потом. Это у нас быстро. Что-что, а гадить мы — мастера. Пруды там еще. Сейчас уж небось тиной заросли.
— Понятно, — Осокин повернул голову.
А ведь он раньше жил в этом районе. Не то чтобы совсем близко, но и недалеко, у железнодорожной станции и пустыря. На «Мерседесе» — минуты три, общественным транспортом — десяти не наберется. А вот в этой стороне не бывал. Ни тогда, ни позже. И не помнил ничего. Ни спорткомплекса этого задрипанного, ни парка, в котором земля на метр пропитана мочой, кровью, молодецко-жеребячьей спермой и дешевой водкой вперемешку с пивом. И хозяйственного магазина, названного идиотами-хозяевами в честь своего литературного собрата, тоже не помнил. Бывшая жена, Светка, до сих пор из этой жопы выбраться не может. И не выберется никогда, ибо ни один здравомыслящий человек не поедет сюда добровольно. Окраины — набитый блочно-панельными палатами общегородской лепрозорий. Сюда ссылают «трудовой народ», зараженный вечной проказой тотальной нищеты, пьянства и мордобоев. И живут неизлечимо больные безысходностью, взращивая таких же окраинно-потешных муд…в, зияющих гнилыми провалами совести, язвами безмозглости и струпьями немотивированной жестокости. Здесь вонь аммиачных паров перемешивается с запахом плесневелой безрадостно-тоскливой старости, дешевой колбасы и серого утреннего перегара. Под праздники местные санитары-властители наводят плановый марафет: подметают «палаты» улиц, меняют протухшие, сочащиеся гноем бинты асфальта на свежие, моют оконные «утки» магазинных витрин. Живем, твою мать! Почти как в Европе! «А вы, профессор, не любите пролетариат! — Да, я не люблю пролетариат…» Умнейший Михаил Афанасьевич, за что же его не любить? Он просто не умеет иначе. Сколько раз ни пытались строить дома — получались лепрозориевые палаты барачного типа. За отдельную плату — те же палаты, но индивидуальной планировки. Преображенские выродились как вид. Работяги, местечковые начальники, депутаты, буржуи общероссийского масштаба, президенты — тотальный пролетариат. Думать по-другому мы не обучены, а Моисея среди нас не сыскалось. И потому здесь все дороги, вопреки известной поговорке, ведут не в Рим, а на припорошенную хлоркой и негашеной известью братскую могилу упокоившихся душ.
Олег притормозил у перекрестка. Откуда-то справа, из-за мощных зарослей диковатого кустарника, показалась стая собак. Огромная — голов пятьдесят, потрусила через дорогу, лениво, не обращая внимания на притормаживающие машины.
— Ни хрена себе, — изумленно выдохнул водитель. — Посмотрите, Александр Демьяныч! Вот и погуляй тут вечером. Съедят к бубеням.
Стая пересекла дорогу, потрусила за вереницу ларьков, в темный лабиринт дворов.
— Александр Демьяныч, куда дальше? — тут же поинтересовался Олег, глядя в зеркальце.
— К супермаркету «Восьмая планета».
— Угу. Это вроде еще дальше от метро? Или, наоборот, ближе? Сейчас спрошу. Эй, браток! Браток!! — закричал Олег ссутуленному припоздалому прохожему, опуская оконное стекло. — Где тут супермаркет «Восьмая планета», не подскажешь? Где сворачивать? За какой помойкой? Ага, понял. Спасибо, браток. — Он нажал педаль газа. — Понастроили. Все за помойкой.
Осокин смотрел в окно. Интересный район. За год преобразился так, что и не узнать. Повсюду стройки. Шикарные кирпичные дома растут как грибы, перемежаясь стандартными панельными пятиэтажками с давно крашенными, успевшими облезть подъездами, с перекошенными ступеньками и крысами, смело шмыгающими от крыльца к кустам и обратно. С обязательными решетками на первых этажах: голытьба боится, как бы не украли последнее достояние — нищету. Это даже не смешно. Это трагично.
Он чувствовал себя совершенно чужим в этом пролетарско-обывательском мирке. Вроде как изнеженный комфортом европеец, по недоразумению угодивший в африканский вельд, где большая часть животного мира воспринимает его исключительно в качестве ходячего деликатеса. И ведь не так давно сам жил в таком доме, смотрел футбол по конвейерной «соньке», ездил на трамваях и отоваривался в магазинчике на углу, где продавщица, внушительных габаритов дебелая лахудра, с нахальной простотой провинциалки норовила обсчитать всех и каждого. А теперь вот смотрит на все это «великолепие» с изумлением инопланетянина.
«Мерседес» свернул на отменно заасфальтированную парковку у супермаркета. Светящиеся витрины «Восьмой планеты» рекламировали спиртные напитки самого различного роду-племени. По лампочно-неоновой надписи «Швепс» над козырьком супермаркета пробегали веселые огни. Из встроенных в стену колонок лилась музыка, транслируемая «Серебряным дождем». Сбоку от парковки прилепились три палатки — две продуктовых и «Союзпечать». «Печать» была закрыта, но продуктовые зазывали малочисленных покупателей яркими этикетками многочисленных витринно-выставочных бутылок. Парковка напоминала пчелиный улей, поделенный на ячейки-соты. Сотня мест для механизированных «автопчел», из которых было занято от силы три десятка. Нашествие начнется часа через два.
Олег высмотрел место почти у самого входа, ловко загнал «Мерседес» в «ячейку».
— Олег, — Осокин наклонился вперед, — ты мне сегодня больше не понадобишься. До стоянки доберешься своим ходом?
Олег оставлял свою личную «девятку» на крытой стоянке у спорткомплекса, в пяти минутах ходьбы от дома Осокина.
— Не беспокойтесь, Александр Демьянович, — кивнул шофер. — Доберусь. Нет проблем. — Он заглушил двигатель и протянул ключи. — Завтра, как обычно, к восьми?
— Как обычно, Олег. — Осокин протянул шоферу купюру достоинством в пятьдесят долларов. — На, Олег. Возьми такси.
— Не стоит, Александр Демьянович, — шофер позволил себе улыбнуться.
Они выбрались из иномарки. Осокин нажал кнопку на брелоке.
— До завтра, Александр Демьянович, — сказал Олег, поднимая воротник куртки и втягивая голову в плечи.
Волосы его сразу намокли и налипли на лоб. Дождевые капли разбивались о плечи с глухим стуком.
— До завтра, Олег. Иди. Промокнешь.
Олег кивнул и широко зашагал к ближайшей автобусной остановке. Осокин же прошелся вдоль широкой витрины, стараясь разглядеть Наташу сквозь огромные стекла. Он прошагал до пекарни, пристроенной к супермаркету с одной стороны, ничего не увидел — кассы почти полностью перекрывали обзор, вернулся к крыльцу и пошел вдоль другой стороны, покороче. Справа начинался парк. Тот самый, с Сусаниным и Макаром. Неподалеку он перерезался сквозной узенькой улочкой, по которой время от времени проносились редкие машины. Улочка терялась в темноте, уводя в пустоту. Понятно, почему машин так мало.
С этой стороны Наташу тоже не было видно. Наверное, она была где-то в глубине магазина. Осокин повернулся, намереваясь твердо и решительно пройти к двери, и… остановился. Ощущение, нахлынувшее в следующий момент, было жутким и абсолютно ирреальным. Словно бы ударили сзади чем-то жестким. Это был взгляд. Жгучий, буравящий спину чуть выше лопаток.
Осокин невольно обернулся. Подлесок парка, неряшливо засаженный густым кустарником, казался вымершим, необитаемым, как космическая пустота. И все же… Осокин мог бы поклясться, что там, в путанице тщедушных кустов, кто-то прячется. Кто-то сильный, невидимый и очень опасный. Осокин шкурой ощущал катящиеся из темноты флюиды равнодушной готовности убить. Отчего-то вспомнил глаза пса, виденного сегодня днем у банка. Мощного и страшного питбуля, смотревшего на него, Осокина, так, будто он был пустым местом, манекеном в дорогих шмотках. Так, как обычно
Это было похоже на наваждение. А затем Осокин увидел две круглые, отливающие странным желто-зеленым светом точки. Они горели примерно сантиметрах в семидесяти над землей, словно бы смотрящий сидел, опустившись на корточки, или… или был не человеком, а зверем. Осокин почувствовал, что его прошиб холодный пот. Он никогда раньше не видел ничего подобного. Нет, видел, как светятся глаза кошек, отражая попавший на них слабый свет. Но то, что пряталось в кустах, было значительно крупнее кошки. Собака? Насколько Осокин помнил из школьных учебников, глаза собак не отражают свет. Да и с чего бы собаке вести себя ТАК? Внезапно за кустами, чуть в стороне, слева, он заметил отблеск еще одной пары глаз. Правда, эти тут же погасли, словно бы их хозяин прикрыл глаза или ушел в сторону. Волки? Здесь, в городе, хотя и на окраине? Маловероятно. Вспомнилась собачья стая, перебегавшая через улицу, не обращая на людей и машины внимания. Словно бы они были здесь хозяевами, а все остальные — частью их жизненного фона. Осокина передернуло. Он почувствовал, как в нем зарождается паника. Она перекатывалась в желудке, вызывая тошноту.
Осокин попятился, глядя в эти горящие страшным желтым огнем глаза. Он пятился до тех пор, пока не уперся спиной в отделанную ребристым пластиком колонну входа. Пожалуй, никогда в жизни ему еще не было
Осокин сглотнул, несколько секунд всматривался в темноту, затем повернулся и вошел в магазин.
Здесь было тепло и спокойно. Тихий тропический островок посреди свинцово-штормового океана. У входа топтались двое парней в черной униформе службы безопасности. Осокин покрутил головой, высматривая Наташу. За длинными рядами стеллажей разглядеть девушку он не мог, но зато убедился, что она не стоит в очереди ни к одной из касс.
Осокин миновал турникет, быстро прошел вдоль лотков с фруктами и длинного прилавка с рыбой, за которым вдоль стены выстроились внушительные аквариумы с живыми осетрами, раками и форелью… Затем он свернул налево и неторопливо-прогулочно зашагал вдоль длинной стены, рассматривая посетителей, выбирающих товар.
Вот почтенное «новорусское» семейство. Папа — внушительного вида, в черном плаще и шикарном костюме — впереди, фотомодельная мама в бежевом пальто и аккуратный парнишка лет девяти — чуть сзади. Папа как раз читал этикетку на баночке с мидиями. Дородная дама в кожаном огненно-рыжем пальто выбирала корнишоны, старательно шевеля губами и прижимая свободной рукой к округлому боку черную сумочку. Народ попроще — бородатый парень в дешевой коже и тоненькая, явно измученная жизнью девица выбирают в груде «нарезки» упаковку с венскими сосисками. В колбасный — короткая очередь. Наташи среди них не было. За сыром — двое. Высоченный здоровяк и пожилая дама с таким слоем помады на лице, словно ее наносили малярным валиком. У витрины с фантастическими салатами и фантастическими же ценами — никого.
Дальше, у длинного ряда истекающих мутным паром холодильников, народу побольше. Там цены подоступнее. Котлеты, бифштексы, пельмени… Прогуливаются кругами, выбирая между качеством и ценой. «По-киевски» они себе, конечно, не возьмут, но что-нибудь попроще, вроде «кордон-блю» из индейки — обязательно. Побалуют себя мясным.
У молочного ряда — шестеро, в основном молодые женщины. Осокин свернул, пошел вдоль ряда. Он понятия не имел, как сегодня будет одета Наташа, поэтому всматривался в лица. Усталые, измученные, сосредоточенные. В глазах — серая безысходность. Жизнь вспыхивает, лишь когда мелькает ценник с надписью: «Скидка».
У отдела игрушек двое ребят: девочка лет пяти тянется к коробке с метровой куклой, удивительно похожей на живого ребенка. Мальчишка лет двенадцати сосредоточенно рассматривает коробки с коллекционными машинками и что-то прикидывает в уме.
У стеллажей с пивом и алкогольными напитками — мужчины. Человек пять. Прохаживаются неспешно, со вкусом выбирая напитки, соответствующие их потребностям и карманам. Седоватый хлыщ в длинном кашемире расспрашивает продавца о коньяках и бренди, и тот что-то с упоением рассказывает, постоянно двигаясь, теребя собственные пальцы, прищелкивая, приплясывая, делая крохотные шажки от витрины к покупателю и обратно. Осокин знал цены на приличные коньяки и понимал старания продавца. Сам он коньяки не любил. Предпочитал водку. А те двое мужичков, похожие на дистрофичных борцов сумо, наверное, любят пиво. Осокин повернулся и заметил давешнего детектива. Тот улыбался понимающе тонко и прикладывал палец к губам. Мол, все вижу, все знаю, но молчу. Осокин подошел к нему, спросил шепотом, старательно делая вид, что разглядывает парадно-войсковой строй элегантно-подтянутых бутылок.
— Что вам здесь надо, черт побери?
— Александр Демьянович, миленький, я, как и вы, интересуюсь хорошими горячительными напитками, — детектив озорно посверкал глазками. — Могу я позволить себе бутылочку достойного коньяка или приличной водки по случаю удачного завершения очередного заказа? Вы ведь тоже пришли сюда именно за этим? Не из-за слепой же стюардессы? Это было бы нелепо.
— Не лезьте не в свое дело.
— Ну зачем же вы так, Александр Демьянович? Я разве же лезу? Это ведь вы ко мне подошли, — вроде бы даже обиженно сказал детектив.
— Смотрите, если я узнаю, что вы шпионите…
— Упаси меня бог, уважаемый Александр Демьянович. Упаси меня бог, — детектив трогательно прижал к по-женски округлой груди изысканно-пухлую ладошку. — Не шпионю вовсе. Просто вот подумал, может быть, вам захочется узнать побольше о, так сказать, объекте вашего пристального внимания. А тут как раз я. Ну, и повод удачный. Насчет водочки я ведь не соврал…
— Отлично. Покупайте свою водочку. А в мою жизнь не лезьте. И, кстати, предоставленной информации мне вполне хватило. Так что напрасно трудитесь.
Осокин кивнул, оглянулся, шагнул в проход, зашагал дальше, ощущая спиной взгляд детектива. Не то чтобы его волновал этот убогий тип или беспокоило столь пристальное внимание, но ему излишняя шумиха была ни к чему. Черт знает, какой оборот могла принять вся эта история.
— Ну, это ведь как знать, Александр Демьянович, — бормотнул едва слышно ему вслед детектив. — Никогда не знаешь, что и когда может понадобиться…
Но Осокин этого не слышал. Его мысли уже вновь были заняты Наташей.
Налево тянулись стеллажи с конфетами, орешками и прочими мелко-вкусными приятностями. Здесь Осокин оглянулся еще раз. У него мелькнула мысль, что, может быть, Наташа и вовсе не пошла сегодня в магазин. Решила перенести на завтра, чтобы уж спокойно купить, без нервотрепки. Или, предположим, пенсию задержали? Впрочем, если уж детектив намекнул, что она здесь…
Осокин сделал еще два шага и тут заметил
Осокин подошел, остановился рядом. Он заметил, как при его приближении девушка слегка повернула голову, а фигурка ее стала чуть напряженнее. Осокин остановился рядом, взял другую коробку, покрутил в руке.
— Сто рублей за двести граммов? — сказал он негромко, словно бы удивляясь. — Должно быть, хорошие конфеты. — Наташа не ответила. — Вы любите шоколад? — спросил Осокин, поворачиваясь к девушке.
— Простите, но какое отношение это имеет к вам? — спросила она сухо.
— Я хотел угостить вас этими замечательными конфетами, — улыбнулся он. — Но потом подумал, вдруг вы не любите шоколад.
— Благодарю, не стоит утруждаться, — прежним тоном ответила Наташа. — И, кстати, боюсь, что ваше внимание не найдет здесь должного отклика. Поищите другой объект своей шоколадной щедрости.
— Поймите правильно, Наташа, — Осокин засмеялся, прижал ладонь к груди. — Я подумал, если вы принимали цветы, то почему бы вам не принять и коробку конфет? Тем более что они, кажется, действительно неплохие. Хотите, попробуем?
Девушка молчала. Пальцы ее больше не скользили по коробке. Она о чем-то думала, а Осокин внимательно вглядывался в ее бесстрастное лицо. Похоже, после травмы Наташа приучилась держать эмоции при себе, отгородилась от мира стеной собственного холода. Наверное, так ей было проще существовать в темноте.
Осокин спокойно сорвал с коробки прозрачную пленку, поднял красивую серебристую крышку.
— Пожалуйста, угощайтесь.
— Спасибо, — она положила свою коробку на стеллаж. — Я действительно не люблю шоколад. Так что… Извините.
— Ничего страшного, — Осокин закрыл коробку. — Я тоже не люблю шоколад. Но эту коробку придется купить, поскольку уже открыта, — он усмехнулся.
— Знаете что, — Наташа повернула голову. Смотрела она не на собеседника, а чуть в сторону. — Думаю, вам лучше уйти. Боюсь, милого и легкого разговора все равно не получится.
— Уйти? Куда? — Осокин развел руками, совершенно забыв, что девушка слепа. — Мне здесь нравится. Тихо, никаких скандалов. Вы заметили? В супермаркетах люди становятся лучше, цивилизованнее. Парадокс.
Она пожала плечами.
— Я прихожу в супермаркет за покупками.
— Но ведь одно другому не мешает.
Сказал и мысленно обругал себя. Более громоздкое и неуклюжее начало разговора трудно представить. Он перестал контролировать ситуацию, чего с ним не случалось уже давно. Надо признать, ему это не понравилось. Он словно вернулся на пятнадцать лет назад, вновь став стеснительным студентом Сашей Осокиным, безуспешно пытавшимся заигрывать с однокурсницами и получавшим по морде от пренебрежительно-холодных — красивых и не очень — девиц самого разного пошиба. Сейчас прыгнуть с ним в койку согласилась бы любая из них… Ну, или почти любая.
А вот с этой слепой девушкой… Ему никак не удавалось найти нужную ноту, тот тон, когда становится легко и непринужденно. Когда ты блестящ и остроумен. А может быть, все дело в том, что она другая? И те ценности, которыми он, Осокин, привык оперировать, для нее ничего не значат.
— Послушайте, Наташ. — Искренность, как известно, — лучшее оружие. Вот на искренность-то Осокин и решил сделать ставку. — Честно говоря, я давно за вами наблюдаю… — Получилось пошло. Так разговаривают с глупыми провинциальными «пупсами». — Серьезно. Понимаю, звучит весьма коряво, но… — он улыбнулся. — От конфет вы отказались. Что мне еще остается делать? Давайте я встану на колени и попрошу вас не прогонять меня. Или, хотите, я угощу вас шампанским? Стоп! Полный назад! Ошибка в программе. — Губы у нее дрогнули. Уже неплохо. — Ну, не знаю. Давайте скупим всю колбасу, пойдем на улицу и раздадим бабушкам-пенсионеркам. Или накормим бездомных собак. Скажите, что мне сделать, чтобы вы со мной поговорили, и я это сделаю. Даю слово.
— У вас есть часы? — вдруг спросила она.
— Что? — не понял Осокин.
— Часы? Вы носите часы?
— Да, конечно, ношу, — кивнул он. — Вы хотите узнать время?
— Дайте мне руку, на которой у вас часы.
Она вытянула вперед свою, ладонью вверх. Пальцы у девушки были тонкие, не музыкальные, конечно, но вполне красивые.
— Зачем?
— Вы только что пообещали сделать то, что я скажу. Дайте руку.
— Хорошо. Если вы этого хотите, — Осокин послушно протянул руку. — Ей-богу, не понимаю, зачем вам это нужно, но…
Девушка провела кончиками пальцев по его кисти. Осокин вздрогнул. Прикосновение было прохладным и приятным. Затем она коснулась запястья, рукава плаща, лацкана, потрогала галстук.
— Вторую руку, — резко, почти требовательно приказала она.
Осокин протянул руку. Девушка ощупала пальцы. Затем она вздохнула.
— Вы делец. Владелец заводов, газет, пароходов, — произнесла Наташа чуть насмешливо. — Занимаетесь бизнесом недавно, но уже успели полюбить атрибуты красивой жизни. Вам нравится, что на вас смотрят и говорят: «Вот, пошел богатей». Машина… «Мерседес» или «БМВ». Займись вы бизнесом в эпоху кооператоров — носили бы кроссовки, кожаную куртку и спортивные штаны. Проще говоря, вы — «бандерлог».
Осокин поднял руки к лицу, покрутил кистями. Руки как руки. Ничего особенного.
— Интересно, — пробормотал он. — Откуда такие выводы?
— У вас дорогие часы, но вы их носите на свободном браслете, так, чтобы болтались. Это дурной тон. На пальцах три печатки. Разумеется, золотые.
— Ну не медные же мне носить, — не без смущения хмыкнул Осокин.
— Мужчине ни к чему столько украшений, если, конечно, он не пытается произвести впечатление на окружающих. Галстук классический, однако булавка слишком велика, да к тому же в ней еще и вызывающе крупный камень. Это, знаете ли, стиль дешевых латиноамериканских жиголо.
— А вы видели латиноамериканских жиголо? — все больше мрачнея, спросил Осокин.
— В свое время была возможность, — кивнула девушка. — Насчет машины… На меньшее ведь вы не согласитесь, верно? Автомобили попроще — не для вас.
— Да нет, дело не в этом. Просто «Мерседес» — хорошая машина…
Осокин не собирался оправдываться перед кем-либо, и уж тем более перед слепой стюардессой, но это получилось само собой. Он и сам удивился, услышав в своем голосе извиняющиеся нотки.
— На какой модели вы ездите?
— Ну… Какое это имеет значение?
— И все-таки? На «шестисотом»?
— Предположим. Но ведь, насколько мне известно, иметь хорошую машину ни законом, ни морально-этическими нормами не возбраняется?
— Какие слова. — Наташа покачала головой и засмеялась. Зло и обидно. — «Морально-этические нормы»… С ума сойти. У вас очень хороший и, должно быть, очень дорогой костюм. Я права?
— Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы это понять, — промямлил Осокин.
— Сколько стоит ваш костюм? Тысячи две долларов?
— Почти четыре.
— Прекрасно. И сколько у вас таких костюмов?
— Ну, шесть… Какое это имеет значение?
— Вы — новичок в бизнесе. Причем новичок неосмотрительный, не желающий замечать очевидных, но неудобных вещей. — Наташа продолжала улыбаться, но улыбка была холодная, отстраненная. — Бизнес, судя по всему, тоже не ваш. Для новичка вы слишком роскошны. Скорее всего, вы — «прикормленный» сотрудник. Очевидно, ваши наниматели сознательно продвигают вас, планируя в нужный момент повесить на вас все грехи фирмы. Вы ведь быстро продвинулись? — Осокин кашлянул. Он действительно вознесся на место вице-президента довольно быстро, но склонен был оправдывать удачную карьеру исключительно собственной оборотистостью, исполнительностью и предпринимательским даром. — Я так и думала. Вывод: вы не только чванливый, но еще и недалекий человек. Что же касается меня… Мне вы совершенно не интересны. Уж извините.
Осокин молчал не меньше минуты. Он просто не знал, что ответить. За время своей работы в банке он настолько привык к покладистости девушек, что столь резкий отпор со стороны слепой стюардессы поверг его в нокаут.
— Вот как? — наконец зло спросил он. — Ну, раз уж мы разобрали мою скромную персону до косточек, может быть, поговорим теперь о вас? — Наташа сразу напряглась. Кровь отхлынула от ее щек, хотя безжизненная улыбка, как приклеенная, висела на губах. — Симпатичная девушка, вереница ухажеров, скорее всего завидный избранник, блестящая карьера, могучие перспективы. Жизнь прекрасна и удивительна. И вдруг, бах! — Осокин хлопнул в ладоши. — Несчастный случай. Она слепнет. Ее жизнь, вместе с женихом, карьерой и перспективами, летит в мусорное ведро. — Осокин усмехнулся не менее зло, чем только что Наташа. — И тогда общительная и веселая девушка замыкается в себе, отгораживается от всех ледяной стеной, а если кто-то пробует достучаться до нее — отвечает ядовитым шипением и увесистыми затрещинами. Изредка — заслуженными, но чаще злыми и беспочвенными. И это не оттого, что ей неприятны люди, а оттого, что ее пугает встреча с миром в новом качестве. Она боится нарваться на насмешку, издевку, последующее равнодушие и сломаться окончательно. Она убеждает себя в том, что никому не нужна и не интересна. И что если кто-то идет с ней на контакт, то это лишь затем, чтобы использовать ее в качестве экзотического сексуального партнера. Что-то вроде резиновой куклы. Но ей очень хочется, чтобы кто-нибудь разглядел за трагично-красивой внешностью тонкую ранимую душу и полюбил ее именно за это. А парадокс ситуации в том, что единственная причина, по которой кому-нибудь может захотеться это сделать, — ее внешность. — Осокин наклонился вперед. — Вот и все. И мне не надо ощупывать ваши руки, рукава плаща или платья, чтобы понять это. И недалекость с чванством мне не помешают.
Наташа все еще продолжала улыбаться, но губы у нее стали серые, пересохшие. Несколько секунд она стояла неподвижно, повернувшись к Осокину, и у того на несколько мгновений возникло впечатление, что девушка
— Пошел вон, — все с той же безжизненной улыбкой сказала она.
«Вот и познакомились, — подумал Осокин. — Ужин при свечах, романтика и все такое… Отменно провели вечерок, нечего сказать».
— И больше никогда не подходи ко мне, — добавила девушка.
Осокин кивнул, развернулся на месте и зашагал к выходу. Широко и быстро. Ему и самому не терпелось покинуть магазин. Чувствовал он себя первостатейной скотиной, и хотя Наташа «врезала ему по зубам», но ведь большая часть из того, что она сказала, было вполне справедливым, чего там. Можно научиться обманывать других, но себя-то не обманешь. А вот то, как повел себя он… Наташа подобного не заслуживала.
На выходе ему заступил дорогу охранник.
— Прошу прощения… Вы забыли оплатить…
По костюму и плащу он понял, что имеет дело не с банальным магазинным вором. А что человек забыл… Так мало ли что могло случиться? Позвонили на мобильник, мол, неприятность. Вот и пошел человек. Побежал. Не по злому умыслу, по рассеянности.
Осокин покрутил в руках коробку. Черт, и верно… Забыл. Дьявол ее разбери, эту коробку. Ладно. Хорошо еще, в кассах очередей практически нет. Он встал в крайнюю. Перед ним стояли двое — мужчина в сером отличном плаще с парой салатных судочков и деваха лет двадцати с бутылкой «Фейри» и коробочкой краски для волос. Она старательно и очень выразительно жевала жвачку. Прическа у девицы была замысловатая, окрашенная во все цвета радуги, перьями. Мужчина в плаще расплатился, положил судочки в пакет. При этом он все косился на девицу. Может быть, хотел «снять», а может, напротив, не одобрял.
Рассчитываясь, девица вывалила на прилавок груду мелочи и ворох скомканных бумажек достоинством по пять и по десять рублей.
— Я заплачу, — предложил «плащ».
Пестрая девица безразлично пожала плечами, равнодушно отвернулась. «Плащ» достал из кармана пухлый бумажник, демонстративно выудил из него новенькую пятисотрублевую купюру, положил на пластиковую тарелочку.
Продавщица пробила чек, отсчитала сдачу. Девица принялась сгребать мелочь и купюры в карман невероятно обтягивающих джинсов. Осокин даже подивился, как она может в них вообще двигаться.
«Плащ» стрельнул в пеструю многозначительным взглядом и направился к дверям. Там он едва не налетел на выходящую женщину, толкающую перед собой тележку с покупками. Мужчина еще раз оглянулся на пеструю девицу. Видимо, прикидывал запасной вариант — «дама с тележкой».
Осокин протянул кассирше коробку.
— Она открыта.
— Ничего страшного, — улыбнулась продавщица.
Приятно. Сервис здесь получше, чем в обычных магазинах.
Впрочем, в час пик можно было нарваться и здесь. Осокин оглянулся, отыскивая взглядом Наташу. Не нашел. Очевидно, она все еще стояла там, где он ее оставил. У конфетных рядов.
В этот момент со стороны двери и раздался истошный женский визг. Осокин обернулся. Он не сразу сообразил, что случилось, хотя никогда не считал себя тугодумом.
Визжала стоящая у двери женщина. Одной рукой она прижимала к груди объемистый пакет, второй — прикрывала распахнутый буквой «о» рот. Глаза были огромные и круглые. Лицо, несмотря на косметику, белое, как первый снег. Смотрела женщина за стеклянную дверь, на что-то, находящееся на стоянке. Черные фигуры секьюрити двинулись было к двери, но первый тут же остановился в нерешительности. Второй охранник потянулся к поясному ремню за баллончиком со слезоточивым газом.
Кассирша считала сканером код с коробки, но тут же обернулась, забыв про деньги.
— Секундочку… — Осокин оставил конфетную коробку на прилавке и двинулся к двери.
От соседних касс спешили заинтересованные покупатели. Те, кто не успел уйти далеко, возвращались через турникет. Женщина задохнулась, всхлипнула пару раз жалобно и влажно, словно ей сдавили горло.
Осокин прошел мимо камеры хранения, обогнул стоящий тут же автомат по продаже карточек для сотовых телефонов. И остановился, потому что увидел то, на что смотрела визжащая женщина.
Мужчина в сером плаще лежал в трех метрах от крыльца супермаркета. Голова его была запрокинута, а по асфальту быстро растекалась багровая лужа, размываемая дождем. Чуть дальше и слева лежала женщина, рядом с ней — перевернутая тележка. Осокин видел раскатившиеся по черному мокрому асфальту ярко-оранжевые ноздреватые апельсины. В неоновом свете оранжевые пятна казались парящими в темноте. Они гипнотизировали. Осокину с трудом удалось отвести взгляд. И только повернув голову, он увидел пса.
Это был питбуль. Мощный, с плоской широкой спиной и мускулистыми лапами. Черная морда пса была густо залита кровью. Золотистые раньше плечи смотрелись серыми из-за налипшей на шерсть грязи. Белая грудь забрызгана грязью и кровью вперемешку. Осокин встречал крупные особи, но этот, пожалуй, превосходил их всех. Пес стоял чуть в стороне, у машин, и наблюдал за людьми сквозь стекло. Смотрел он не мигая, равнодушно, но… Осокину показалось, что питбуль все понимает. Пес не просто смотрел. Он выбирал.
Толпа покупателей застыла в оцепенении.
— Во, чума, — прошептала пестроволосая девица. — Это он, что ли, этого папика завалил? Круто…
Осокин, не поворачивая головы, сказал, стараясь, чтобы голос его звучал как можно тверже и увереннее:
— Кто-нибудь, вызовите милицию.
Один из охранников попятился, не сводя глаз с пса.
— Не… Не… Не волнуйтесь, — пробормотал второй. — Стекла тол… толстые. Ему их не разбить.
— Ну да, — подал голос кто-то из толпы. — В нем, поди, килограммов сорок, если не больше.
Стараясь не выпускать питбуля из поля зрения, Осокин сделал пару шагов в сторону и оказался возле второго охранника.
— На какой объем реагирует фотоэлемент? — спросил он негромко.
— Что? — Тот, похоже, пребывал в легкой прострации.
— Я спрашиваю, если эта тварь двинется к двери, фотоэлемент среагирует?
Тот попытался сообразить, но, видимо, от растерянности никак не мог сосредоточиться.
— Я не… не знаю. На детей реагирует, а на собаку… Может быть…
— Тогда надо его отключить. Или заблокировать дверь до приезда милиции. Это можно сделать?
— Что?
Осокин взял охранника за рукав, тряхнул.
— Эй, очнись! Я спрашиваю, можно ли отключить фотоэлементы или заблокировать дверь?
— Да, можно, — торопливо и мелко закивал тот. — Можно. С центрального поста.
— Ну так сделай это! — твердо приказал Осокин. — Давай!
— А-а-а-а… Да, сейчас, — охранник поднял рацию.
Словно понимая смысл его движения, питбуль двинулся к двери. Верхняя губа его дрогнула, приподнялась, обнажив крепкие белые клыки. Смотрел он на охранника. Тот вдавил кнопку вызова в корпус, но так и не смог произнести ни слова. Он смотрел на пса, а пес — на него.
Толпа попятилась. Люди опускали глаза, стараясь не встречаться взглядом с собакой. Питбуль ускорил шаг. Когда же до двери оставалась всего пара метров, он прыгнул. Это был мощный прыжок хищника, настигающего добычу. Перепачканное грязью и кровью мускулистое, похожее на торпеду тело глухо ударилось в стекло. Толстое стекло загудело, завибрировало, но устояло. Бросок был столь молниеносным, что фотоэлемент попросту не успел среагировать. От удара пес опрокинулся на бок, однако уже через секунду он вновь вскочил, зарычал угрожающе, кинулся на дверь. Стекло выдержало и второй натиск, благо он был значительно слабее первого.
В свете неоновых ламп глаза собаки горели красноватым огнем и от этого приобретали жутковатое, осмысленное выражение. Стремясь обогнуть невидимую преграду, питбуль сделал несколько шагов вправо и оказался точно между двух створок, в зоне действия фотоэлемента.
Люди поняли, что сейчас произойдет, и бросились бежать. Кто вправо, вдоль касс, кто вдоль стеллажей с фруктами.
— Отключите фотоэлемент! «Центральная», отключите фотоэлемент! — панически вопил на бегу охранник, прижимая к губам рацию. Свободной рукой он пытался вытащить из кожаного чехла баллончик со слезоточивым газом.
Створки покатились в стороны. Осокин увидел это уже на бегу. Ему показалось, что они ползут очень медленно. Осокин нырнул за пустую кассу, перепрыгнул через никелированную цепочку, перегораживающую проход, поскользнулся на мраморном полу, упал, но тут же вскочил и помчался вдоль колбасного ряда, пригибаясь, стараясь не попасться собаке на глаза.
За его спиной что-то с грохотом опрокинулось. Осокин оглянулся и увидел бегущего вдоль касс мужчину в сером пальто. Волосы его были растрепаны, на лице выражение дикого, смертельного ужаса. Секундой позже в воздух взметнулась грязно-золотая молния. Она мгновенно настигла беглеца и ударила в спину. От мощного удара мужчина споткнулся, повалился влево, инстинктивно протянул руку и уцепился за стеллаж с видеокассетами. Пестрые коробки с грохотом обрушились на пол.
— О господи! — Мужчина визжал, как угодивший в силки кролик. — Помогите! Снимите его с меня!!! Кто-нибудь, снимите его с меня!
Он все-таки удержался на ногах, шарахнулся вправо, к кассам. Осокин заметил распахнутую пасть собаки. Ему показалось, что по размерам она скорее могла принадлежать акуле или крокодилу. Впрочем, очевидно, виной всему был шок. Пес сучил задними лапами, словно взбираясь по покатой спине мужчины, а тот отплясывал жуткий танец смерти, крутясь волчком, извиваясь всем телом, стараясь поглубже втянуть голову в плечи, сутуля их и сгибая спину, помогая собственному убийце. Это напоминало родео. Через секунду клыки сомкнулись у него на шее, разорвав артерии и раздробив позвонки. Мужчина упал, опрокинув высокую урну для чеков. Урна покатилась по полу с металлическим стуком.
На бегу Осокин услышал жуткий хрип — жизнь мужчины утекала вместе с кровью из рваных ран на шее. Осокин метнулся влево, к конфетному ряду, но прежде, чем скрыться за стеллажом, он оглянулся еще раз и увидел пса, выходящего из-за кассы. С золотистой шкуры катились жирные капли крови. Осокин почувствовал, как жуткий холодок пополз по его спине. Питбуль убивал не затем, чтобы сожрать жертву. Он убивал ради самого процесса убийства.
Осокин остановился, облизнул пересохшие губы, постарался унять судорожное дыхание. Слух у собак отменный. Здесь, в зале, несмотря на то что повсюду были установлены включенные плазменные панели, пес без труда выследил бы людей, если не по дыханию, то по звуку шагов. Или… Или по запаху.
Ступая на цыпочках, Осокин двинулся вдоль стеллажа, поглядывая в ту сторону, где он последний раз заметил пса. Толку от этого было немного — хитрая тварь вполне могла обежать ряд стеллажей и зайти с другой стороны. Более того, Осокин ничуть не удивился бы, поступи питбуль именно так. И все же он крался и оглядывался. Оглядывался и крался. В нем разом проснулись все атавистические инстинкты, жившие в его далеких-далеких предках, но забытые за миллионы лет эволюции. Люди снова стали чьей-то пищей.
Осокин обогнул стеллаж и увидел Наташу. Она сидела на корточках, прикрывая одной рукой голову.
Осокин подошел ближе, коснулся ее руки. Девушка вздрогнула, открыла рот, и он понял, что сейчас услышит самый громкий крик из всех, которые ему доводилось когда-либо слышать. И снова действия Осокина были скорее инстинктивными, поскольку времени на то, чтобы оценить ситуацию и выработать оптимальное решение, у него попросту не было. Он рванул хрупкую фигурку к себе, поднимая ее на ноги, и прижал к плечу, положив ладонь на затылок. Она забилась, как рыба в неводе.
— Тихо, — лихорадочно зашептал Осокин. — Тихо, если эта тварь нас услышит, мы оба умрем.
Девушка напряглась, вытянулась, как струна.
— Ш-ш-ш-ш-ш-ш… — прошептал Осокин, осторожно убирая ладонь с ее затылка. — За мной, быстро. Делайте то, что я вам скажу, если хотите остаться в живых.
Он взял Наташу за руку и потянул к стеллажу. Здесь он остановился, прислушался. Никаких посторонних звуков, кроме бравурной рекламы, прерываемой время от времени музыкальными клипами. Ни криков, ни лая, ни рычания. Эта тварь с равным успехом могла прятаться как в другом конце зала, так и за соседним стеллажом. Осокин оценил на глаз его высоту. Метра два с половиной. Он не знал, насколько прыгучи питбули. Возможно, и два с половиной метра для них — не проблема. Но в одном Осокин был уверен: на всей территории супермаркета стеллаж — самое безопасное место. Пытаться спастись от проклятой псины бегством или прячась между прилавками — занятие глупое и совершенно бесполезное.
— Сейчас мы залезем на стеллаж, — прошептал он, наклоняясь к самому уху девушки. — Думаю, эта сволочь не умеет летать, а с пола ей нас недостать. Наташа! — Девушка старательно прислушивалась к происходящему в зале. — Наташа, вы слышите меня? — Она несколько раз быстро кивнула. — Отлично. Вы полезете первой. Я подсажу. Главное, не паникуйте. Стеллажи достаточно крепкие. Они выдержат двух человек без проблем. — Осокин сказал это твердо, без тени сомнений, хотя, говоря откровенно, уверенности в сказанном не испытывал. — Готовы? — Девушка снова кивнула. — Отлично. Лезьте, я подстрахую.
Она осторожно протянула руку и коснулась края средней полки. Судорожно вцепившись в нее пальцами, подняла вторую руку, нащупывая верхнюю. Осокину показалось, что плащ девушки шуршит оглушающе громко. Громче только из пушек стреляют.
— Я… Я не могу… — сказала Наташа беспомощно, поворачивая голову. — Я никогда не лазила на стеллажи. Я не… не знаю, как это делается.
Осокин подхватил ее за талию и толкнул тело вверх, мысленно поблагодарив бога, что выбрал в качестве объекта знакомства столь хрупкую девушку. Наташа судорожно вцепилась в верхнюю полку и попыталась подтянуться, одновременно отыскивая ногой опору. Мыском сапога она зацепила стопки конфетных коробок, и те обрушились на пол картонно-пестрым водопадом. Следом посыпались пенопластовые, затянутые пленкой лоточки с развесными сладостями, банки с монпасье и лимонными дольками.
— Черт! — выдохнул Осокин.
Подобного грохота ему не приходилось слышать ни разу в жизни. И в ту же секунду до его слуха донесся жутковатый звук — быстрое царапанье собачьих когтей по мраморной плитке. Наташа тоже услышала звук. В том, что касается слуха, она могла бы дать своему спутнику сто очков форы. Лицо девушки стало белым от ужаса. Стоя внизу, Осокин ничем не мог ей помочь. Он подпрыгнул, уцепился за верхнюю полку стеллажа, подтянулся, нашел ногами среднюю полку и уже через пару секунд стоял на самой вершине стеллажа, как царь горы.
Пес появился в проходе секундой позже. Он увидел девушку и метнулся к ней, пробуксовывая лапами на скользком полу. На лице Наташи ужас смешался с отчаянием. Она поняла, что через пару секунд умрет. Хотя девушка и не могла видеть начала бойни, но по звукам, несомненно, поняла, что кричавшие люди умирают, а по утробному рычанию догадалась,
Осокин наклонился, ухватил Наташу за обе руки и одним рывком втянул на стеллаж. Пес прыгнул, но жуткие челюсти сомкнулись, схватив пустоту. Звук при этом был такой, словно защелкнулся медвежий капкан.
— О боже мой… — причитала Наташа. — О господи, как я испугалась…
Ее трясло. Стеллаж ходил ходуном.
— Тихо, тихо, тихо… Все уже позади. Ч-ш-ш-ш-ш-ш… Успокойтесь, — сказал Осокин, усаживая ее на перегородку и гладя по волосам. — Успокойтесь! И не вздумайте закатывать тут истерику, иначе мы оба свалимся вниз и пойдем на ужин этой скотине. Другу человека.
Наташа задохнулась, судорожно втянула воздух, всхлипнула и внезапно залилась слезами.
— Это… Это собака? — спросила она, шмыгая носом и прикрывая лицо рукой.
— Да, это собака, — подтвердил Осокин. — Питбуль. Взбесившийся питбуль.
Он уже пожалел, что отказался от услуг охраны на сегодняшний вечер. Четверым вооруженным мужчинам ничего не стоило бы застрелить пса. Но… в любом случае охраны не было. И вот теперь он сидел на верхушке стеллажа, а рядом с ним — напуганная до смерти, дрожащая слепая девушка.
Осокин наклонился вперед и заглянул в проход. Питбуль сидел на полу, почесывая ухо, и озирался. Похоже, он разом потерял интерес к ускользнувшей добыче. Но это ничего не меняло. Они будут вынуждены сидеть здесь, пока кто-нибудь не придет на помощь. Спуститься вниз означало верную и страшную смерть. Кто как, а он, Осокин, не собирался испытывать судьбу дважды. Им и так
— Ничего, — сказал Осокин, прижимая к себе Наташу. — Ничего. Скоро приедет милиция. Я думаю, им уже позвонили. Через пару минут они пришлют наряд с автоматами и все закончится.
Во всяком случае, он хотел в это верить.
С годами привыкаешь ко всему. Никакие отпуска, отгулы и ежедневные вечерние прочтения добрых и умных книжек от этого не спасут. Про газеты и телевизор можно даже не говорить. Это не отдых, а садомазохизм в натуре. Люди смотрят телерепортажи, как фильмы ужасов, чтобы пощекотать нервы. Их жизнь скучна и однообразна. Утром на работу, вечером с работы. Новый год, Двадцать третье февраля, Восьмое марта, первое апреля, день рождения, Новый год… Раз в два года — театр, раз в три — кино. Утром бутерброд с вареной колбасой, вечером — полуфабрикатные шницели с макаронами или полпачки пельменей. По выходным — пиво, друзья, футбол, все тот же бесконечный телевизор или «козел» во дворе за дощатым столом на фоне колышущегося под ветром свежевыстиранного постельного белья. Чумазый сопляк, ползавший по полу в ползунках, вырастает и начинает посылать подальше. «Спасибо» — только когда в очередной раз приходит за деньгами. А так — «предки», «родаки», «комоды», «черепа». Тоска. Жизнь утекает между пальцами, как песок, минута за минутой, день заднем, год за годом. Оглянуться не успел — выпал последний зуб и котлеты сменились тарелкой «Геркулеса». Жена сморщилась и поседела, «сопляк» перестал заглядывать, поскольку денег теперь не допросишься. И уже ничего не хочется, потому что понимаешь: все, край. Осталось совсем чуть-чуть, а дальше…
Об этом думал лейтенант Андрей Михайлович Волков, глядя на начальника отделения майора Мурашко и слушая вполуха доклад о проведенных за день «мероприятиях», который делал сержант Журавель. Да, в общем, ему и слушать-то было без надобности. Он и так знал, что выпал им полный ноль. Якобы пропавший оказался жив и здоров. Даже до банкира дорос. Вот что значит вовремя от бабы ушел. У него тоже — одни «бобы». Никто, понятное дело, ничего не видел, не слышал и не помнил. Впрочем, он, Волков, на успех и не рассчитывал. Шутка ли, полгода прошло. Люди же — наукой доказано — подробно помнят о произошедшем в течение получаса. Через пару часов, если надобность в воспоминаниях не возникает, забывают мелочи. Через неделю — часть существенных деталей. Через месяц — все. Мозг освобождается от ненужного хлама — таково защитное свойство человеческой психики. Так что ему сразу было понятно — «пустышку» они тянут.
Мурашко сидел в кресле, за столом. Волков и Журавель — чуть в стороне, у стены, на стульях с мягкими красными сиденьями. Точнее, Волков сидел. Журавель же на протяжении всего доклада стоял.
Майор слушал без внимания, утопив нижнюю половину лица в мосластой ладони, глядя даже не на сержанта, а сквозь него и почти не моргая. Думал о своем, совершенно не относящемся к делу. О высоких сапогах жене, из ЦУМа, за две пятьсот. О шубе для дочки… Тут пять, а то и все шесть тыщ придется выложить. А что делать? Девчонка-то подрастает, из старой дубленки совсем выросла… Руки уж почти по самые запястья из рукавов торчат, хоть наручники надевай…
Надо отдать должное сержанту… как бишь его?.. Журавелю вроде… Так вот, надо отдать должное сержанту Журавелю, в качестве снотворного он оказался неподражаем. Читал так, что слон уснул бы стоя. Вон даже мухи расселись по стенам — тоже засыпают, видать.
— Ну, ясно, — произнес Мурашко, с явным облегчением отрывая подбородок от ладони, выпрямляясь и сонно хлопая глазами. — В общем, результатов никаких…
— Так, товарищ майор, суток ведь еще не прошло, — мирно возразил Журавель.
— Да, суток не прошло, — согласился тот. — Ну так я и не просил мне полный расклад представить, с именем, фамилией и местом прописки. Но хоть список пропавших можно было собрать? Не было похожего случая в марте — апреле? Надо было февралем поинтересоваться, маем, июнем… Неужели сложно догадаться? Или я за вас всю работу должен делать?
— Товарищ майор, так времени же не было, — примирительно протянул Журавель. Не то чтобы он чувствовал себя виноватым, но… Так уж заведено, и в любой госконторе вам это подтвердят, во время «разбора полетов» начальство ругает, а подчиненные оправдываются. Думаете, Мурашко нравится его ругать? Да ничуть не бывало. Майор — человек опытный и прекрасно понимает, когда подходит время требовать результатов, но вот не срослось что-то нынче. Наступило начальство майору на горло, потребовало провести «профилактическую беседу» с личным составом, вот и приходится отрабатывать. В сущности, сержант не видел в этом ничего плохого. — Я пока данные получил, пока на место съездил, с женой этого пропавшего пообщался, пока туда-сюда, тут и вы появились.
Волков фыркнул, но под раздраженным взглядом майора согнал с губ улыбку и отвел глаза. От греха подальше.
— «Туда-сюда»… — передразнил Мурашко. — У нас тут, между прочим, милиция, а не бордель, сержант.
— Я знаю, — послушно кивнул тот.
— Что знаете? — Мурашко даже вздрогнул.
Был бы на месте тюхи-сержанта кто-то другой — уже нарвался бы. Но этот увалень… Нет, исполнительный, конечно, дотошный, добросовестный, но тугодум. На такого обижаться — грех, а кричать — без толку.
— Знаю, что у нас тут не бордель, товарищ майор, — легко ответил Журавель. — У нас тут милиция.
Майор прошептал что-то беззвучно. Судя по выражению лица, это «что-то» было матерным ругательством.
— Прости, господи, — уже громче добавил Мурашко. И перевел взгляд на Волкова. — Вы можете что-то добавить, лейтенант?
— Никак нет, товарищ майор, — бодро ответил Волков, пытаясь рассеять навалившуюся сонливость громкостью голоса. — Сектор огромный. Туда бы народу человек десять — за день управились бы, а так… Я всего два подъезда успел обойти и то в половине квартир никто не открыл.
— Понятно. — Мурашко выдвинул ящик стола, достал из него лист бумаги с полуслепым текстом. Судя по шрифту и по испачканным краям листа — факсограмму. — В общем, эксперты сказали, что заключение будет готово послезавтра, в лучшем случае. Посему, чтобы вы не скучали… Будете задействованы в общегородском мероприятии.
— На предмет, товарищ майор? — спросил Волков.
— Я еще не закончил, лейтенант! — вдруг зло рыкнул Мурашко.
— Извините.
— Так вот, с тринадцатого по шестнадцатое сентября, то есть с завтрашнего дня, проводится общегородское мероприятие, направленное на выявление нарушений правил выгула домашних животных. — Мурашко взял факсограмму, пробежал глазами текст. — Работать будете в тесном контакте с санитарно-ветеринарными службами. Согласно постановлению, собаки должны быть на поводках и в намордниках. Нарушителей штрафовать без всякого снисхождения. Все ясно?
— А как же запрос по пропавшим? — искренне удивился Журавель. — Я как раз собирался отправить…
— Так отправьте, — отрубил Мурашко. — Или вы, сержант, намеревались в дежурной части ответа ждать? Этому пострадавшему торопиться некуда. Да и пропавшим тоже. Так что займетесь пока профилактикой бытовых правонарушений. Обнаружите скопления бродячих псов — вызывайте бригаду санитарной службы. — Волков дернул бровями, поджал губы, неопределенно качнул головой, как бы говоря: «Вот, не было заботы». — Вам что-то не нравится, лейтенант? — не глядя на Волкова, сухо поинтересовался майор. — Или вы полагаете, что бытовые правонарушения — это не для вас?
— Никак нет, товарищ майор, — ответил тот. — Я вообще люблю гулять по дворам под проливным дождем.
— Вот и отлично, — закончил Мурашко. — Кстати, судмедэксперт не исключает, что тело пострадавшего могло быть объедено именно собаками, — ни с того ни с сего добавил он. — В общем, заступаете завтра в восемь утра. График работы обычный. Все ясно?
— Так точно, — пробасил с сипотцой Журавель.
— Хорошо. Оба свободны.
Волков поднялся со стула.
— Разрешите идти? — привычно спросил он.
— Вы чем слушаете, лейтенант? Я же сказал: оба свободны!
— Так точно!
Оказавшись в коридоре, Волков вытер ладонью лоб, надел фуражку, протянул:
— М-да…
— Вообще-то он мужик неплохой. Справедливый, — улыбнулся Журавель. — А плохое настроение у каждого случиться может. Я так смекаю, начальство осерчало, хвост Анатоличу накрутило, а он уж на нас накинулся. На кого же ему еще кидаться?
— Пусть дома на жену кидается, — пробормотал Волков. — Тоже мне, нашел козлов отпущения.
— Не скажи, — они направились к дежурной части. — Вот, предписало начальство выделить людей на это самое мероприятие, так? А где их взять-то? У нас же нехватка личного состава почти на треть, а тут хочешь не хочешь, а выполняй. Вот Анатолич и окрысился. А уж что сорвался, так ведь он — человек такой же, как ты и я. И неловко ему нас на улицу посылать, в такую-то погоду да по такому поводу, а ничего не поделаешь. Пришлось гнев разыгрывать.
— Как у тебя ловко все получается, — не без раздражения заметил Волков. — Слушай, сержант, если уж ты такой умный, что ж в начальство-то до сих пор не выбился?
— Да ладно тебе. Чего взбеленился-то? — простодушно улыбнулся тот.
— Взбеленишься тут. Вместо того чтобы делом заниматься, по улице придется трое суток бродить, собак отлавливать. Я что, в отдел зачистки по ошибке попал?
— Ну зачем ты так? Начальство право. Мелкое правонарушение — все одно правонарушение. И, значит, входит в компетенцию органов внутренних дел. То есть в нашу. Я всякую живность уважаю, конечно, и люблю, но мне не нравится, когда чужой пес о мою штанину нос вытирает. Особенно когда собака большая. Ротвейлер какой-нибудь или еще кто.
От дежурки донесся какой-то шум. Мимо, натягивая на ходу фуражку и поправляя кобуру, пробежал водитель отделенческого «бобика», сержант Паша Лукин.
— Паша, что случилось? — запоздало крикнул ему вслед Журавель, но тот только рукой махнул.
Волков и Журавель вошли в дежурку.
Увидев парочку, дежурный Чевученко улыбнулся. Все не так скучно будет.
— Во, видел? — спросил он, кивнув на дверь.
— Что случилось-то? — обратился к дежурному Журавель.
— Да поразводят, понимаешь, собак, а потом справиться не могут. — Дежурный закрыл журнал происшествий, отложил ручку. — Только что звонок был. На Митрофанова, у универсама, псина взбесилась. Бегает по стоянке и на людей кидается. Народ в магазине кучкуется, а на улицу выйти боятся, понятное дело. Вот и звонят.
— Ясно, что боятся, — кивнул Волков. — Я бы на их месте тоже боялся. Бешенство штука такая. От него и умереть можно.
— Вот именно. Пес этот уже мужика какого-то того…
— Что «того»? — нахмурился Журавель.
— Ну, загрыз в смысле.
— Насмерть?
— А то как же еще? — усмехнулся дежурный. — Конечно, насмерть.
Он сдвинул фуражку на затылок.
— А что за собака?
— А хрен ее знает. То ли пит, то ли буль. Я толком не понял. Эта, которая звонила, администраторша, что ли, вся в слезах, в соплях. «Приезжайте скорее», — кричит. Я ей попытался объяснить, что мы к собакам отношения не имеем. Это ветслужба должна заниматься или спасатели. Так она даже слушать не стала. Трубку шваркнула. А через две минуты с Центральной звонок. Представляешь, сука какая? Сразу «ноль-два» набрала.
— Обалдеть, — неопределенно протянул Журавель.
— Чего вас Анатолич-то дергал? — с ходу переключился на другую тему дежурный.
— В рейд завтра. По району, — ответил Волков. — Как раз… Собак ловить.
— Да? — Тот глянул за зарешеченное окно, за которым стеной стоял серый дождь. — Подвезло вам, ребята.
— Ладно. Разберемся, — ответил Волков. — Не сахарные, поди, не растаем…
— Оно конечно, — дежурный усмехнулся.
Волков взглянул на часы:
— Слушай, дай позвонить.
— Домой? — Чевученко подмигнул.
Даже если бы Волков и собирался звонить домой, то теперь не стал бы. Спросил:
— Ты позвонить дашь? Или мне к таксофону бежать?
Дежурный поставил телефон на окошко:
— Чего ты кидаешься-то сразу? На, звони на здоровье. Не жалко.
— Спасибо, — усмехнулся Волков. Он повернул телефон «лицом», набрал номер. — Алло, Люба? Люб, привет. Это Андрей Волков. А Сергей дома? Куда ушел? С каким соседом? В такой-то час? Ничего себе, соседи у вас. A-а… Ну, понятно. Слушай, ты ему передай, чтобы, как вернется, мне перезвонил, ладно? Только обязательно. Спасибо. Да нормально все, слава богу. Загляну, обязательно, конечно. На выходных, наверное. Раньше, боюсь, не получится. Да. Ты им тоже передавай. Счастливо. — Он опустил трубку на рычаг и, перегнувшись через приступок, поставил аппарат на стол. — Слушай, Петро… как тебя по батюшке-то?
— Данилыч, а что? — насторожился тот.
— Так вот, предложение у меня к тебе, Петро свет Данилыч. Звякни-ка ты на центральную. И выясни, брат Петро свет Данилыч, кто из лиц мужского пола пропал без вести в период с февраля по апрель сего года. А заодно поинтересуйся обо всех случаях нападения собак. С начала года и по сегодняшний день.
— Блин, лейтенант, — вроде бы даже обиделся Чевученко, — на часы-то посмотри. Время сколько. С утречка сделаем.
— Нет, Петро свет Данилыч. С утречка не годится. Ты тут будешь груши околачивать, а нас начальство — мордой по столу возить. Так что давай, снимай трубочку — и полный вперед.
Чевученко возмущенно покачал головой.
— Приставучий ты, лейтенант, как пластырь. — Но все-таки потянулся за трубочкой, щелкнул тумблерами. — Центральная? Дежурный по ОВД старший лейтенант Чевученко беспокоит. Примите запрос.
Волков кивнул удовлетворенно, перевел взгляд на Журавеля.
— Ну что, по домам? Завтра с самого утра ноги стаптывать.
— Раз вам все равно собаками заниматься, поехали бы с ребятами, — кивнул дежурный.
— Ага, — скептически ответил Волков. — Эта взбесившаяся тварь нас там перекусает. И по сорок уколов в брюхо, чтобы не слишком пупки рвали в следующий раз.
— Успокойся, Андрюха. Сейчас сорок не делают, — усмехнулся дежурный. — Точно тебе говорю. Тремя обходятся. Два профилактических в жопу и один контрольный в голову.
Пошутил и сам же залился веселым смехом.
— Остроумные все стали, как я погляжу. Прямо «ОСП-студия», а не отделение, — язвительно заметил Волков.
Журавель коснулся его плеча.
— Слушай, лейтенант. Может, и правда, прокатимся с ребятами-то? Он ведь прав, — сержант кивнул на дежурного. — Нам большой плюс выйдет. Аккурат наша ситуация.
— А то я за сегодня недостаточно вымок, — повернулся к нему Волков. — Ноги уже гудят и хвост отваливается.
— Зато посмотрим, поучимся, как положено действовать в таких случаях. Глядишь, пригодится, — прогудел Журавель.
— Кому положено-то? Я лично вообще действовать не собираюсь. Слышал, что начальство сказало? В случае обнаружения — вызывать санитарно-ветеринарную бригаду. — Волков усмехнулся. — Так что мне учиться незачем.
— Сейчас незачем, потом когда-нибудь понадобится, — продолжал настаивать Журавель. — Поехали, Андрей.
— Только вы если собрались ехать, то поторапливайтесь, — вмешался в разговор дежурный. — Машина сейчас уйдет.
— Поехали. — Журавель посмотрел на лейтенанта. — И ребятам помощь может понадобиться. Кто знает, как там дело повернется.
Волкову ужасно не хотелось трястись в холодном сыром «бобике» да торчать еще час, а то и дольше, на стоянке перед универмагом, но… Он внезапно подумал о том, что ему с этим сержантом еще трое суток улицы придется топтать. Не то чтобы его волновали ссоры. В конце концов, на обиженных воду возят. Да сержант бы и не обиделся. Он, похоже, вообще не умел обижаться. И тем не менее на работе лучше поддерживать нормальные отношения. Если, конечно, не хочешь слыть высокомерной белой вороной. Волков не хотел.
— Ладно, уговорил, — сказал он и выдохнул: — Поехали, посмотрим, что там стряслось…
На улице истошно взвыл старенький движок. Дежурный вскочил, метнулся к окну и побарабанил в стекло, мол, подожди, не уезжай.
Журавель и Волков быстро вышли из дежурки. На улице было уже почти темно. Из-за контрастно-белого пятна света, лежащего на крыльце и ступенях, мир казался фотонегативом. «Бобик» фырчал посреди стоянки. Белое лицо водителя — сержанта Паши Лукина — таинственно маячило за боковым стеклом. Двое патрульных о чем-то оживленно беседовали на заднем сиденье.
Волков решительно направился к «уазику», угодил ногой в лужу, провалившись в выбоину почти по щиколотку, бормотнул:
— 3-з-зараза… Называется, что такое не везет…
— И как с ним бороться, — улыбнулся Журавель. — Я слышал эту шутку.
— Да какие тут шутки… — Лейтенант вышел из лужи, тряхнул ногой. — Черт, носок хоть отжимай. Все. Ангина. Или воспаление легких. Ладно, пошли, машина ждет.
Они забрались в «уазик». Журавель на заднее сиденье, Волков — на переднее, рядом с шофером.
— Вы чего это, мужики? Жены достали? — засмеялся один из патрульных — огромный, как медведь, сержант Коля Борисов. — Или телевизор поломался, а на пиво денег нет?
— Поехали, Паша, — скомандовал водителю Журавель. — Там же люди ждут…
— Ничего, — гыкнул весело Борисов. — Час ждали, еще час подождут. Ничего с ними не сделается.
Водитель дернул рукоять коробки передач. Двигатель заскрежетал.
— Потише, Паш. Коробку запорешь, — подал голос второй патрульный, Митя Дроздов.
— Поучи, поучи, — хмыкнул водитель, нажимая на газ.
«Бобик» резво выкатился за ворота и полетел по улице, поднимая колесами фонтаны воды, окатывая тротуары, остановки, припаркованные у бордюров машины, а заодно и зазевавшихся прохожих.
— Осторожнее, — предупредил Журавель, когда они обдали серым дождевым водопадом двоих пацанов, пивших пиво у самой обочины. — Люди же…
— Там тоже люди, — легко и весело парировал водитель, включая «мигалку». — И потом, то торопишь, то «поосторожнее». Ты уж, Саныч, определись как-нибудь.
«Бобик» летел по улицам, и голубые всполохи отражались в бескрайних, как море, лужах, отсвечивали в витринах и оконных стеклах.
— Мужики, держите ушки на макушке, — вдруг, посерьезнев, предупредил водитель. — Подъезжаем. Колюнь, ты сразу-то из машины не выпрыгивай. Сперва оглядись. А то эта псина тебя вмиг без жопы оставит.
— Помолчал бы, — беззлобно огрызнулся Борисов.
У супермаркета царило запустение. Посреди широкой асфальтовой площадки, над которой моргала огненно-рыжим реклама «Швепса», выстроилось три десятка машин. В основном — иномарок. У самых дверей супермаркета, раскинув руки крестом, лежал на асфальте мужчина. Голова его была странно вывернута и запрокинута. Между подбородком и воротничком рубашки зияла рваная черная рана. Плотные багровые потеки, размываемые дождем, растекались по всей стоянке. Серый роскошный плащ погибшего был забрызган кровью. Равно как и дорогой костюм. И рубашка. Галстук свесился набок и полоскался в огромной луже, словно гигантский язык. Создавалось ощущение, что мужчина — урод, лакающий по-собачьи воду. Чуть дальше лежало еще одно тело — молодой женщины. Рядом валялась перевернутая сетчатая тележка. Продукты рассыпались. Апельсины раскатились по стоянке желтыми тугими каплями, словно кто-то плеснул на крыльцо ковш раскаленного металла, который никак не хочет остывать. Тут же, в луже, валялась упаковка салфеток, пара пачек мыла, пара импортных флакончиков с таинственными жидкостями и пестрая коробочка с краской для волос. Там же лежали пакеты с колбасой, две коробки с куриными крылышками и грудками в специях. Буханка белого хлеба, завернутая в пленку.
— А баба-то откуда взялась? — мрачно поинтересовался водитель Паша. — По телефону вроде только про мужика говорили…
«Уазик» медленно вкатился на стоянку, прополз почти до самого крыльца, остановился, не заглушая двигателя. В холле супермаркета было пусто. Водитель Паша наклонился вперед, рассматривая первый ряд прилавков, надеясь разглядеть хотя бы одну человеческую фигуру. Менеджера, продавца, охранника, покупателя, хоть кого-то. И… никого не увидел.
— Странно, — пробормотал он. — А где все?
— Найдем. — Борисов приопустил стекло, и в салон полетел сноп мелких брызг. — Может, в кладовки забились. Или еще куда.
— В магазинах не кладовки, а подсобки, — не поворачивая головы, поправил Волков.
— Один хрен. Кладовки, подсобки… Где эта сука?
— А может, это не сука? Может, это кобель? — спросил со своего места Дроздов, щелкая предохранителем автомата.
— Все равно сука, — натянуто-громко ответил Борисов. — Ну что? Работать будем? Или глазки строить?
— Погоди, не торопись. — Паша опустил стекло, высунул в окошко голову, огляделся. — Не видать, — прокомментировал он результаты осмотра. — Может, он… она… Короче, может, удрала уже?
— Да? А где люди тогда? — с сомнением поинтересовался Дроздов.
— Подожди, — пробормотал Журавель. — Паша, вон, рядом с женщиной этой… Что это там такое лежит?
— Где? — Водитель наклонился к стеклу. — А хрен его знает. Тележка, пакеты какие-то… Покупки, наверное.
— Нет, левее.
Волков тоже наклонился вперед и увидел то, о чем говорил сержант. Нечто темное, забрызганное грязью, похожее на пакет или груду тряпья. С такого расстояния и не разобрать.
— А-а-а… — протянул Паша и нажал на газ. — Сейчас, поближе подъеду.
«Уазик» медленно и осторожно покатил вперед, к лежащей женщине, ко второй парковочной площадке, к палаткам, прилепившимся на отшибе, — двум продуктовым и одной «Союзпечати». Витрины всех трех были темны. Парковка располагалась буквой «Г». Женщина лежала аккурат на стыке двух прямых.
Паша нажал на тормоз, приоткрыл дверцу и, наклонившись, ухватил темное нечто, втянул в салон.
— Т-твою мать, — пробормотал он. — Мясо, что ль?..
Он не ошибся. Это был перепачканный грязью, разодранный пакет с внушительным, килограмма на три с половиной, куском телячьей вырезки. Мясо выглядело так, словно его жевали.
— Не нравится мне это, — пробормотал Журавель. — Ой, как не нравится.
— Я чего-то недотумкал, мужики, — пробормотал Паша.
— А чего тут тумкать-то? — подал голос Дроздов. — Эта псина не стала жрать говядину. Видишь, пакет порвала, пожевала мальца, а жрать не стала. Значит, распробовала человечину. Свежей крови попила. Теперь как тигр-людоед будет. «В мире животных» смотрел когда-нибудь?
— Ну?
— Ну вот, там показывали. Если зверь человечину попробует — все. Другого мяса жрать уже ни за что не станет. Будет на людей охотиться, пока не подохнет. Или пока не пристрелят на хрен.
— Так то ж тигры, — протянул Паша. — А тут собака.
— Да это такая собака, блин, покруче любой тигры.
— А может, она на человека натаскана и была? — задумчиво сказал Журавель. — Потому и прибежала сюда, что народу много.
Дроздов наклонился к другому окошку, вглядываясь в вереницу машин, лаково отливающих интимно-неоновыми отблесками.
— Ты-вою мать, — водитель Паша покачал головой.
— Паш, сдай-ка чуток назад, — попросил Волков. — Ко второй двери. Посмотрим, что там в зале делается.
«Уазик» послушно отполз к стеклянной двери, расположенной на второй стороне супермаркета. Отсюда просматривался длинный ряд касс. Мерцали укрепленные под потолком плазменные панели «Фуджи», транслируя рекламу и ролики «MTV». За четвертой или пятой кассой лежала на боку высокая красная урна. Пол возле нее был усыпан смятыми чеками. Вдоль витринной стены стояли стеллажи с видеокассетами, курительно-табачными принадлежностями, цветами и разнообразными дорогими безделушками для особо состоятельных клиентов. Пестрая россыпь видеокассет красовалась на полу, в метре от опрокинутой урны. А вот людей видно не было. Торговый зал казался вымершим.
— Я вот что подумал, мужики, — пробормотал Дроздов. — Давайте-ка вызывать спасателей, собачников, кого угодно. Я туда не пойду. У меня жена и ребенок. И ну его на хрен, этого пса.
— Какие соображения? — спросил Волков, не отводя взгляда от стеклянных дверей супермакета.
— Я лично с Митькой согласен, — кивнул Борисов. — Надо вызывать ветеринарку. В гробу я видел такие приключения, в рот бы им ноги. Отлов собак, кстати, в наши обязанности вообще не входит. Пусть спецы занимаются. Им за это деньги платят. Я так вообще про собак ничего не знаю. С какой стороны к ней подходить, с какой хватать. Еще сожрет, падла.
— Боишься? — хмыкнул водитель Паша.
— А ты чего, не боишься? — оскалился Борисов.
— Охренел, что ли? Конечно, боюсь. Мне пока жить не надоело.
— Ребята, но если он проник в зал, то… Там же люди, — негромко заявил Журавель. — Он ведь их порвет всех, пока спасатели приедут.
— А не хрен людоедов разводить, тогда и бояться будет нечего, — буркнул невнятно Дроздов.
— Так нельзя, — Журавель покачал головой. — Так не годится.
— Точно, надо идти. А то ведь ментов она еще не пробовала. Схавает одного-двоих, глядишь, и понравится, — мрачно пошутил Паша.
— Я серьезно.
— Лексаныч, ты самый храбрый, что ли? — выкатил яро глаза Борисов. — Ну так иди, спасай. Может, медальку дадут «За спасение утопающих». Посмертно.
Журавель помедлил секунду, спросил, обращаясь к Волкову:
— Андрей, ты идешь?
— Владимир Александрович, — тот замялся.
— Понятно, — Журавель взялся за ручку двери.
— Да погодите, ну? — остановил его лейтенант. — Что вы прямо как этот… Как герой боевика, — он вздохнул. Было Волкову неловко за собственную нерешительность, но… Да, боялся. А кто бы не боялся на его месте? — Ребята правильно говорят. Среди нас кинологов нет. И как с этой тварью обращаться, мы не знаем. А если она и правда бешеная, то может нас всех там перегрызть, запросто.
— У нас же оружие есть, — возразил Журавель. — Конечно, в одиночку тяжело будет, но если держаться всем вместе… Думаю, мы с ней справимся. Не крокодил все-таки. Собака.
— Ну да, конечно. Всего лишь, — язвительно усмехнулся Борисов и ткнул пальцем в запотевшее стекло, указывая на распростертого у входа в супермаркет мужчину. — Вот он небось так же думал. Помогло ему?
— В общем, вызывайте помощь и оставайтесь тут до приезда ветеринаров и спасателей. А я пойду погляжу, что там, внутри. Митя, — Журавель протянул руку, — дай-ка мне свой автомат.
— Ну да, нашел дурака, — процедил Дроздов. — Автомат ему. А мне чем отбиваться? Матом?
— Я тебе свой пистолет дам. Ты ведь все равно в машине сидеть собираешься, — примирительно сказал Журавель.
— Ты мне еще водяной пистолет предложи, Лексаныч, — зло буркнул Дроздов. — Я эту суку оболью.
— Да дай ты ему автомат, — качнул лобастой головой Борисов. — Если он такой дурак.
Дроздов колебался несколько секунд, затем протянул автомат, словно последнюю рубашку отдал.
— На, бери. Только «пушку» мне свою оставь. И учти, Лексаныч, если что, сам отвечать будешь.
— Конечно, Мить. Спасибо. — Журавель улыбнулся, достал из кобуры «ПМ» и протянул патрульному. — Держи.
Тот взял пистолет, но убирать не стал. Держал его в руке. Журавель тем временем подхватил автомат, открыл дверцу «бобика» и, покряхтывая, выбрался под дождь. Форменный плащ его, так и не успевший толком просохнуть, мгновенно впитал влагу, став темным, почти черным. Журавель оглянулся, перехватил оружие поудобнее и осторожно направился к стеклянным дверям супермаркета.
— Во дурак-то, — пробормотал Дроздов.
— Ага. Навязался на нашу голову, герой хренов, — поддакнул Борисов.
Волков несколько секунд смотрел на размытую дождем фигуру сержанта, затем решительно распахнул дверцу и выпрыгнул из салона.
— О! Еще один, — выдохнул Дроздов.
— А чего ты хотел? — спросил Борисов. — Один новенький, второй — расп…й деревенский. Безмозглый. И обоим выслужиться надо.
— Им-то надо, а спросят с нас, — подал вдруг голос водитель Паша. — Скажут: какого хрена они пошли, а вы в машине остались. И отмерят нам так, что мало не покажется. — Он подумал секунду, распахнул дверцу, крикнул: — Эй, мужики, погодите! Я с вами! — Обернулся к напарникам: — И вам советую, мужики. Если не хотите под статью пойти.
— Под какую еще статью? — вскинулся было Борисов, но Паша подмигнул ему и цыкнул зубом.
— Под такую, Колич. Уголовный кодекс почитывать надо. Хотя бы время от времени.
Он подхватил автомат и, с силой захлопнув дверцу, зашагал следом за Журавелем и Волковым.
— Твою мать, — зло процедил Борисов и покосился на Дроздова. — Ну и чего? Пойдем? А то еще и правда срок намотают.
— Да какой там, на хрен, срок? — поморщился тот. — Я тебя умоляю. По сто двадцать пятой, максимально три месяца ареста. Не терпится на кладбище попасть — иди. Мне жизнь дороже.
— Ну, смотри, как знаешь. — Борисов вздохнул, снял оружие с предохранителя, передернул затвор. Затем вздохнул еще раз и выбрался из машины. Повернулся. — Слушай, ты это… Спасателей-то с собачниками вызови. Или с дежурной частью свяжись. Пусть Петюня позвонит. Чтобы мухой летели. И, главное, за стоянкой приглядывай, а то если эта сука нам в спину зайдет — пипец. Там и ляжем все.
Дроздов кивнул:
— Ладно, давайте. Смотрите… поосторожнее там.
— Нормально, — серьезно ответил Борисов. — Я если эту тварь замечу, даже думать не стану. Рожок в нее выпущу. И пусть потом с меня за патроны спрашивают. Только ты, гляди, до приезда собачников носа из машины не высовывай. Этой суке «ПМ» — что слону паяльник. Усек?
— Уж будь уверен, — криво усмехнулся Дроздов. — Меня из машины бульдозером хрен вытащат.
— Ага.
Борисов передвинул автомат на живот, положил палец на спусковой крючок и поспешил следом за остальными.
Как раз в тот момент, когда Журавель, Волков, Лукин и Борисов, настороженно озираясь, подходили к двери супермаркета «Восьмая планета», а сидящая на стеллаже Наташа вздрогнула и повернула голову к двери, уловив обостренным слухом рокот катков на створках, в дежурную часть местного ОВД вошла пожилая женщина.
Ей давно перевалило за пятьдесят, и выглядела она весьма серо. В длинном заношенном пальто, в платке, наброшенном на почти полностью седую голову, в легких, не по сезону, изрядно разбитых туфлях, женщина являла собой живую иллюстрацию «мирно-военных» будней столично-пенсионерского быта.
Она остановилась в коридоре, явно не зная, к кому обратиться. Сидящий за зарешеченным стеклом дежурный подался вперед и громко, на весь холл, гаркнул:
— Сюда, гражданочка, проходите.
Женщина оглянулась на стоящего возле дверей патрульного с автоматом, и тот кивнул ей, мол, давайте, раз приглашают. Она подошла к окошку, наклонилась.
— Что у вас? — спросил дежурный без особого интереса и энтузиазма.
Время клонилось к вечеру, и обременять себя лишней писаниной дежурному явно не хотелось. Равно как и загружать работой уставших за день парней.
— Так что у вас? — повторил дежурный, озабоченно принимаясь изучать журнал происшествий, давая понять, что женщина появилась в отделении очень не ко времени.
У них тут, понимаешь, дела серьезные. Преступников, понимаешь, ловят. Грабителей, понимаешь. А она наверняка с каким-нибудь пустяком. Да еще и в такое время.
— У меня… — женщина запнулась, полезла в карман за платком.
Дежурный оторвался от чтения журнала, пристально и строго взглянул на посетительницу.
— Поконкретнее, гражданочка, пожалуйста. Что у вас случилось?
— Соседка у меня…
— Что соседка?
— Три дня не появляется во дворе.
— И что? — не понял дежурный.
— Понимаете, раньше я ее трижды задень видела, — торопливо и сбивчиво затараторила посетительница, нервно комкая платок в кулаке. — Она с собачкой своей, с Топсиком, утром, днем и вечером гуляла. И еще в магазин ходила.
— Ну и?.. — Дежурный вздохнул, закрыл журнал и скучно подпер подбородок ладонью.
— Так я же и говорю. Третий день, как она не появляется. Я и подумала, может, случилось чего.
Женщина смутилась окончательно. По виду дежурного она наконец поняла, что ее рассказ сущая ерунда.
— Ну а от нас-то вы что хотите? — поинтересовался тот.
— Так… как же… человек же пропал.
— Ну это еще неизвестно, пропал или нет. У этой вашей соседки родственники есть? — вздохнул дежурный, снимая подбородок с ладони. — Может, она к родственникам подалась?
— Нет.
— Нет или вы не знаете? — уточнил дежурный.
— Она никогда не говорила, что у нее кто-то есть. Всегда одна. И писем ни от кого не получала.
— Ну, то, что не говорила, еще не означает, что их нет, — констатировал дежурный. — Она же не обязана вам докладываться, правда? Ну вот.
— Но нельзя же так! — слабо возмутилась посетительница.
— Она где с собачкой-то гуляла? Только во дворе? Или, может, ходила куда?
— На пустырь ходила, — кивнула посетительнца. — И в парк иногда.
— В какой парк?
— В «Дружбу».
— А лет ей сколько?
— Семьдесят девять.
— Ну, видите. Семьдесят девять, — протянул дежурный просветлев, словно возраст пропавшей соседки все объяснял. — Человек пожилой. Вполне мог заблудиться. Или, скажем, поскользнуться, упасть. А прохожие «Скорую» вызвали. И увезли вашу соседку, а собачку в питомник сдали. На временное содержание.
— Заблудиться она не могла, — лицо у посетительницы вытянулось. — Алевтина Пална в этом районе уже сорок лет живет. Она его как свои пять пальцев знает. А если что-то случилось? Вдруг у нее сердечный приступ? И она лежит в квартире, на полу, и никто не придет ей на помощь.
— Ну, если сердечный приступ, то и мы ей ничем не поможем. — Дежурный вновь придвинул к себе журнал и углубился в чтение. — Это «Скорая» у нас по сердечным приступам. Да и «Скорая» вряд ли поможет, если три дня прошло.
— И… что же делать?
— Ну, не знаю, — дежурный откинулся на стуле, развел руками. — Вызывайте спасателей, представителей РЭУ или ДЭЗа. Я участковому, в опорный, сейчас сообщу, он подойдет. Какой адресок, говорите?
Женщина назвала адрес, и дежурный добросовестно записал его на листочке. Затем он снял трубку телефона и позвонил в опорный пункт, расположенный на той же улице.
— Семеныч? Тут на твоем участке какая-то женщина… В общем, соседи говорят, три дня ее уже не видели. Ты возьми кого-нибудь из ребят там, подойдите, посмотрите… Да знаю я, что не занимаемся. Но если РЭУ надумает дверь вскрывать, все равно кто-то понадобится там. Да я говорил уже. Давай. — Он продиктовал адрес, положил трубку и светло улыбнулся посетительнице. — Участковый сейчас подойдет.
— Спасибо, — сердечно поблагодарила женщина, старомодно прижимая сухощавую ладонь к пальто в районе груди.
— Да не за что, не за что. Служба такая.
Когда за женщиной закрылась дверь, дежурный снял фуражку и вытер лоб. Вот и хорошо. И пусть себе идет, вызывает спасателей, коммунальные службы и так далее. А то начала бы сейчас выступать — пришлось бы кучу бумаг оформлять, заявление, то, се… Да еще и «висяк» был бы. Мало ли куда восьмидесятилетнюю старуху занести может? Ладно, если дома перекинулась. Протокол составили, понятых пригласили, акт подписали — и всего делов. А ежели нет? Бегай потом, ищи, куда она с этим… Мурзиком, Пупсиком… подевалась.
К тому моменту, когда участковый добрел от опорного пункта до указанного дома, спасатели — трое парней и девушка, в рыже-синих куртках со значком глобуса и распластанной на его фоне летучей мышью, — уже прибыли и стояли на нужном этаже, негромко обсуждая с вызвавшей женщиной детали исчезновения соседки. Когда видели в последний раз, в котором часу, куда направлялась?.. Потом долго звонили и стучали в дверь, но никто так и не отозвался. Собственно, вскрыть квартиру спасателям не составило бы труда, благо дверь оказалась не стальной, обычной, обитой дешевым дерматином с многочисленными латками, но на случай, если в квартире труп, пришлось ждать участкового.
Единственное, что смущало прибывшую группу, — по словам женщины, в квартире проживала еще и собака, а за дверью царила абсолютная тишина. В конце концов, спасатели сошлись на том, что собака вполне могла и испугаться. Или соседка заперла ее в одной из комнат. Бывало и такое.
Сразу же после прибытия представителя органов створку подцепили фомкой и в два счета выломали замок, после чего всем гуртом вошли в квартиру и растеклись по комнатам на предмет обнаружения бездыханного соседкиного тела. В отличие от дежурного по ОВД, спасатели были уверены, что труп будет. Подобные случаи совсем не редки. Каждый из них сталкивался не раз и не два. Пожилой человек, одинокий, три дня носа из квартиры не кажет… Чего тут непонятного-то?
Тем не менее спасателей ждало разочарование, а участкового — облегчение.
Ни трупа соседки, ни собаки в квартире не оказалось. Причем по количеству пыли, скопившейся на мебели, по плесени, плавающей в заварном чайнике, по затхлому запаху легко было установить, что на протяжении последних трех суток в квартиру никто не входил.
Вечером, как всегда, пришел Сергей. Он успел заскочить домой и переодеться в привычный спортивный костюм и домашние тапочки. Стоял на пороге высокий, красивый.
Артем Дмитриевич всегда завидовал красивым мужчинам. Не потому, что был инвалидом и страдал комплексом неполноценности, и не потому, что они нравились женщинам, нет. Просто красивый мужчина, в понимании Гордеева, приближался к тому идеалу, о котором мечтали еще древние. Жаль, сейчас время торопливое. Никто не штудирует труды Цицерона или Конфуция. В лучшем случае людей хватает на дешевое газетно-книжное чтиво. «Туалетное», как назвал его один из давних знакомых Артема Дмитриевича.
— Здравствуйте, Артем Дмитриевич, — поздоровался сосед, переступая порог.
— Здравствуйте, Сережа, — Гордеев шагнул в сторону, пропуская гостя в комнату. — Проходите, устраивайтесь. Чем порадуете сегодня?
Сергей положил на стол листок с суточной сводкой по городу, с интересом взглянул на разложенную здесь же карту.
— Это для новой книги? — он повернулся к Гордееву.
— Да, — подтвердил тот. — Так сказать, провожу рекогносцировку местности.
— А-а-а, — Сергей уважительно и понимающе мотнул головой. — А про что она, если не секрет?
— Да какие тут секреты… — Гордеев усмехнулся одной стороной рта, прошаркал к столу. — Роман будет про то, как собаки поели людей. С детективным уклоном, само собой.
— Надо же, — почти радостно улыбнулся Сергей. — Тут сегодня как раз указание о мероприятии по усилению контроля за содержанием животных вышло. Три дня будем по дворам гулять, нарушителей отлавливать.
Гордеев смотрел на соседа, и вид у него был недоуменный.
— А при чем здесь это? — поинтересовался он. — Какое отношение к моему роману имеют
Сережа понимающе мотнул головой.
— Бродячих будем отлавливать. Указание дали. Мол, если стаю заметим, сразу вызывать «ветеринарку».
Гордеев только махнул рукой.
— Пустое. Пока они доедут, ваша стая уже уйдет.
Сосед пожал плечами.
— Ну, уж справимся как-нибудь…
— Как-нибудь не годится, — заметил Гордеев, просматривая сводку. — «Как-нибудь» — все равно что «никак». А это что за вызов? — он ткнул пальцем в строчку. — Это же у нас вроде бы? Рядом совсем?
— Где? — Сергей заглянул в лист. — Да, верно. А-а-а, ну да. Это за полчаса до смены. Женщина прибежала, говорит, соседка у нее пропала. То ли с собачкой своей вышла погулять, то ли в магазин. И пропала. — Он порылся в кармане спортивной куртки, вынул пачку сигарет, закурил. — Там еще одно происшествие было сегодня. Но оно пока в сводку не попало. На Митрофанова. Мы бы внесли, но это территория соседнего ОВД. Завтра будет.
— А что случилось?
— Псина взбесилась и набросилась на людей у магазина. У «Восьмой планеты».
Гордеев нахмурился:
— Одна?
— Псина-то? Да, вроде одна. А что?
— Ничего. Спросил просто. И чем закончилось?
Сергей снова пожал плечами:
— Не знаю. Я домой ушел. Завтра выясню, скажу, если интересно.
— Очень интересно, — подтвердил Гордеев, подходя к карте. — Очень.
Он провел пальцем на покрытой разноцветными заметками поверхности линию от улицы Митрофанова до того самого пустыря. Затем еще одну, но уже до парка «Дружба». Хмыкнул.
— Сережа, а исчезнувшая женщина, та, что с собачкой гуляла, где живет, вы сказали?
Сосед подошел к столу, быстро взглянул на карту, ткнул пальцем в скопление домов, расположенное сразу за пустырем.
— Вот здесь. Вообще, — пожаловался он, — местечко то еще. Там вроде Дворец пионеров собрались строить или офисный комплекс, не помню точно. Скорее бы уж.
— А что? — встрепенулся Гордеев. — Было еще что-то?
— Да утром коллеги из соседнего ОВД интересовались, не зафиксировано ли у нас в марте — апреле исчезновение мужчины лет тридцати пяти. Они на этом самом пустыре труп нашли. — Сережа подумал и добавил: — Хорошо, хоть не на нашей территории.
— Вот как?.. — задумчиво пробормотал Гордеев, снова поворачиваясь к карте. — Странно. Здесь же ни свалок, ни мясокомбинатов, ничего существенного. Новостройки только в пределах уже существующих кварталов, — задумчиво, для самого себя, говорил он. — Ничего не понимаю.
— Как это нет свалок? Есть свалка. Вот здесь, — Сергей ткнул пальцем в точку на карте, сразу за Кольцевой автодорогой. — Точнее, была. Ее месяца два назад прикрыли. Там барахла скопилось — уйма.
— Мясные отходы тоже были?
— Всякие были, — ответил сосед. — Там частный цех недалеко. Ну, колбасу делали, мясо коптили, пельмени ляпали. Подпорченный товар, если, к примеру, санэпидемстанция забраковала, тоже туда скидывали. А месяца два назад Лужков, облетая, увидел сверху это дело, ну и дал указание. Короче, у свалки той теперь пост выставили. Туда первое время машины косяком шли. Вообще, сейчас с этим делом строго стало, — закончил Сергей.
— Свалка, — повторил Гордеев. — Я не знал. Это плохо. Это очень плохо.
— Чего же плохого? — не понял сосед. — Наоборот, чище станет. Оттуда сейчас отходы вывозят на другую свалку. А что не могут вывезти, то жгут прямо на месте. Иногда, если ветер с севера, доносит дым. Не чувствовали?
— Нет, не чувствовал. — Гордеев внезапно повернулся, посмотрел на соседа с надеждой: — Послушайте, Сергей, если я попрошу вас об одном одолжении?
Тот смутился.
— Ну, смотря о каком. Если вы денег хотите попросить взаймы, то…
— Денег мне не надо, — прервал его Гордеев. — Деньги у меня есть. Я о другом. Мне обязательно нужно попасть на тот пустырь. Желательно прямо сейчас. Но, как вы могли заметить, я — инвалид. Мне тяжело передвигаться. А почва после дождя сильно раскисла. Я хотел попросить вас составить мне компанию.
— Прямо сейчас? — Сергей казался обескураженным. — Я же только что пришел…
— Сергей, это очень важно.
Гордеев смотрел соседу в глаза. А смотреть прямо и жестко он умел. После получения инвалидности взгляд стал единственным его оружием.
Сергей вздохнул. На его лице отразилось смятение. Ему не хотелось идти. Только со службы, и вдруг снова под дождь, даже ради экстравагантного соседа-писателя. С другой стороны, тот просил настойчиво и отказать было неудобно, поскольку Гордеев никогда ни о чем его не просил. Ну, не считая сводок. Но сводки — это ведь так, пустяки. Ему нетрудно сводки-то прихватывать. Гордеев смотрел не мигая.
— Ну-у-у, хорошо, — наконец вздохнул Сергей. — Пойдемте сходим… Только ведь туда далеко… Осилите, Артем Дмитриевич?
— Не волнуйтесь, Сережа. Осилю, — твердо ответил Гордеев, натягивая толстую байковую рубашку. — Вот там, на пустыре, боюсь, мне одному уже не справиться.
— Ладно, — сосед мотнул головой в сторону двери. — Я сейчас, переоденусь только.
— Сережа, — остановил его Гордеев. — И захватите с собой какое-нибудь оружие. Если есть — пистолет. Нет — что-нибудь тяжелое. Фомку или гвоздодер хотя бы. И фонарик, если есть.
— Да фонарик-то есть, — нахмурился Сергей. — А насчет оружия… Служебное я сдаю от греха, а фомку… Фомку могу, конечно, взять, только зачем?
— На всякий случай. Мало ли что…
— Хорошо, захвачу.
Сергей скептически улыбнулся. Он служил в ВДВ, к тому же был чемпионом района по дзюдо, в армии заслужил даже звание КМС и поэтому больше полагался на руки, нежели на «подручные материалы» в виде фомок, кольев и прочего «инструмента».
Пока сосед переодевался, Гордеев натянул старенький свитер с протертыми почти до дыр рукавами, пузырящиеся на коленках коричневые брюки. Достал из встроенного шкафа резиновые сапоги. Надел под них толстые шерстяные носки. Завершал наряд плотный брезентовый дождевик. Затем он порылся на «хозяйственных» полках. Здесь царил хаос. Неаккуратные мотки алюминиевой проволоки, коробки, сделанные из кефирных и молочных пакетов, набитые гвоздями и шурупами, отвертки, молоток, «ушки» для навесного замка, спущенный футбольный мяч… Как мяч-то сюда попал? Гордеев этого не помнил. Попал и попал. У самой дальней стены Гордеев отыскал подарок одного знакомого авиатехника — сниматель статического электричества. По сути, это было длинное, сантиметров в двадцать, чрезвычайно острое шило в стальном накручиваемом чехле. Округлая рукоятка удобно ложилась в ладонь. Гордеев сунул оружие в карман, затем снова полез в шкаф, погрузившись туда едва ли не по грудь. У правой стенки он нашел нечто, завернутое в тряпицу. Положив предмет на ладонь, Гордеев развернул тряпицу. Это был черный, слегка изогнутый электрошокер. Артем Дмитриевич ни разу в жизни не пускал его в ход и не знал, насколько тот эффективен. По заверениям продавца — очень, но то ведь продавец. Он в качестве оружия самозащиты и бульдозер готов продать, если покупатель найдется.
Впрочем, если самые худшие опасения оправдаются, у него сегодня будет шанс опробовать оба оружия в деле.
Гордеев сунул шокер в свободный карман, проверил, на месте ли ключи, не забыл ли он сигареты и спички. Убедившись, что все на месте, вышел на лестничную площадку. Через минуту появился и Сергей. Сказал в закрываемую дверь:
— Ну, говорю же, с Артем Дмитричем иду. Чего ты, ну? Скоро вернемся!
Он прикрыл дверь, убедившись, что собачка замка защелкнулась, повернулся, покачал головой, буркнул неопределенно:
— Ба… Женщины, блин.
Одет Сергей был соответственно походу: в сапоги, серые форменные бриджи и длинный непромокаемый плащ. Из кармана торчала стальная рукоять трехбатареечного фонаря. В руке Сергей держал резиновую дубинку. Венчала экипировку фуражка.
— Фуражка-то зачем? — поинтересовался Гордеев.
— Да территория-то чужая. Труп там сегодня обнаружили. Если вдруг патруль нагрянет, чтобы уж не ошиблись. А то еще накидают по холке сгоряча. — Гордеев кивнул понимающе. — Ну что, идемте?
Они спустились по лестнице — причем Сергей свободной рукой поддерживал Артема Дмитриевича под руку — и вышли под дождь.
С наступлением темноты пустырь стал казаться просто бескрайним. Дома, стоящие на той стороне, различались далекой, узкой полосой, да и ту размывало дождем. Слева, из-за широкой полосы то ли еще парка, то ли уже леса, доносились звуки железнодорожной станции. Время от времени грохотали на стыках вагоны, гудел гудок, и гундосый, усиленный мегафоном голос диспетчерши возвещал о чем-то тоскливо-невнятном. Справа же пустырь и вовсе растворялся в темноте. Лишь подрагивали под дождем не до конца облетевшие кусты, да колыхались отдельные, выстоявшие стебли болиголова и репейника. Стоящие за спиной дома давали легкий отсвет, но он не рассеивал серебристую мглу, а, напротив, сгущал ее. Сергей оглянулся, поежился.
— И зачем мы сюда пришли? — спросил он, невольно понизив голос. — Чего вы тут надеетесь найти, в такой темнотище?
— Понимаете, Сергей… — Гордеев вытащил из кармана фонарик, щелкнул кнопкой. Узкий, не слишком яркий луч прорезал темноту, выхватив утопающие в грязи пучки желтой гниющей травы. — Мне это нужно для работы. Иногда для того, чтобы передать настроение, сделать более образное и глубокое описание, необходимо самому побывать в похожем месте. А если вы описываете реальное место — то лучше и вовсе отправиться прямо туда, а не довольствоваться рассказами и фотографиями.
— Понятно, — слегка разочарованно заметил Сергей. — И все?
— Вам кажется, этого мало?
— Н-нет. — Скорее всего только соседские отношения не позволили Сергею послать калеку куда подальше. Приспичило ему. Мог бы и днем сходить. Или уж, на худой конец, вечером. — Все в порядке.
— Но на вашем месте, Сергей, я бы все-таки не расслаблялся. Пустырь — место коварное. Мало ли кого здесь можно встретить?
Сосед хмыкнул, зажал дубинку под мышкой, включил фонарь. Надо отдать должное, его батарейки были в гораздо лучшем состоянии, чем те, что стояли в фонаре Гордеева. Соответственно и луч был более мощным и ярким. В его свете сквозь ночь проплыли два густых и обширных кустарника, низкий, плешивый холм. Мелькнула бесформенная тень.'Гордеев направил фонарь, но было поздно. Был ли это обман зрения, или струи дождя создали причудливую иллюзию, или, может быть, в темноте действительно кто-то был, в любом случае оно уже исчезло. Остались только слюдяные прочерки воды на фоне черного горба холма.
— Я пойду впереди, — сказал Гордеев. Он тоже понизил голос. — А вы, Сергей, смотрите по сторонам.
— Хорошо, — кивнул тот.
Гордеев медленно двинулся вперед, освещая едва различимую в траве тропинку подрагивающим светом фонаря. Изредка из темноты наплывали лиловые тени — кустарники, холмы, груды какого-то хлама, проржавевший насквозь остов «Запорожца», переполненный давным-давно, забытый всеми мусорный контейнер. В такие моменты Гордеев останавливался и прислушивался. Он постоянно ждал от ночи подвоха. Сергей шел сзади, то и дело соскальзывая с тропинки в грязь. На подошвы его сапог уже налипло по килограмму буро-коричневой массы. Ошметки травы облепили голенища.
Миновав почти треть пустыря, Гордеев остановился, огляделся, указал в темноту:
— Сережа, посветите вон туда, пожалуйста.
Тот послушно направил раструб фонаря в нужном направлении. Ближе к подлеску пустырь превращался в сплошные холмы. Они напоминали стадо диковинных животных, улегшихся на ночлег. Некоторые из них достигали в высоту пары метров.
— Пойдемте туда, Сергей.
— Зачем?
— Лес — отличное прикрытие. Думаю, они прячутся именно там.
Гордеев не счел нужным таиться дальше. Если те, кого он искал, действительно прятались в холмах или в подлеске, то ситуация могла в считаные секунды стать смертельно опасной. Они вторгались на чужую территорию. И кормить попутчика сказками было бы весьма опрометчиво с его, Гордеева, стороны, ибо прикрыть, в случае чего, спину, кроме Сережи, было некому.
— Кто? — не понял сосед. — Кто прячется в лесу?
— Собаки, — ответил Гордеев, продолжая путь.
— Какие собаки? — недоумевал Сергей. — О чем вы говорите, Артем Дмитриевич?
— Бродячие псы. Стая бродячих псов. Я полагаю, их там может быть много. Несколько десятков.
— А при чем здесь бродячие собаки? — Сосед все еще не мог до конца понять, что же происходит. — Это тоже для романа?
— Нет, Сереж. Это не для романа. Смотрите внимательнее по сторонам. Если они уже научились охотиться, то вы их не услышите, пока они не подкрадутся достаточно близко.
— Близко для чего? — совсем тихо спросил Сергей.
— Для прыжка. — Гордеев продолжал пробираться вперед, время от времени оскальзываясь на раскисших буераках. — Дикие звери, Сережа, не издают звуков, пока не подкрадутся на расстояние прыжка. И лишь непосредственно в момент броска они издают рычание. Из-за резкого выброса адреналина в кровь жертва некоторое время не может двинуться с места. Она остается парализованной доли секунды, но, как правило, этого достаточно, чтобы хищник настиг ее.
— А при чем тут собаки? — Сергей быстро оглянулся, описывая фонарем круг. Ему вновь показалось, что он заметил тень, движущуюся следом. А может быть, и не одну. Но они мгновенно отпрянули в темноту, стоило обернуться. Сергей несколько секунд напряженно вглядывался в дождь, но так и не смог понять, что же это было. Тем не менее от рассказа Гордеева ему стало не по себе. По его спине и лицу пополз неприятный липкий пот. — Собаки — это… Это же всего-навсего собаки.
— Сережа, а что такое бродячая собака, по-вашему? — быстро поинтересовался Гордеев, взбираясь на высокий холм и с его вершины освещая подлесок.
— Ну, собака — это… Черт! — Он снова соскользнул в лужу. При весьма скромном диаметре лужа оказалась на удивление глубокой, и Сергей провалился едва ли не по колено. — Это такое домашнее животное. Четыре лапы, хвост, уши. Бродячая еще и грязная.
— Насчет хвоста, лап и ушей вы правы. Насчет грязи — тоже. Но с чего вы взяли, будто бродячая собака и «домашнее животное» — одно и то же?
— Ну как же, в школе учили. В книжках, опять же, написано. Собака — четвероногое домашнее животное…
— Сережа, запомните на всю оставшуюся жизнь: собаки от природы — хищные стайные животные. Хищные, Сережа! А насчет книг… Книги, Сережа, пишут не собаки. Книги пишут люди. И в школе преподают тоже люди. Что вы от них хотите? И то, и другое они делают, сообразуясь с собственным представлением о природе вещей. Только собакам плевать на это. Они вообще не знают, что люди о них думают. Просто живут по своим законам, — Гордеев на мгновение замер, вглядываясь в темную стену деревьев. — Слева, видите?
Сергей тоже вгляделся в точку, которую освещал тускловатый уже луч фонарика, подсветил своим и наконец заметил странное, бесформенное светлое пятно, явно выпадающее из общего черно-мокрого пейзажа.
— Что это? — спросил он.
— Не знаю пока, — ответил Гордеев. — Пойдемте посмотрим.
Они направились к лесу. Сергей то и дело оглядывался. Спина и руки у него покрылись гусиной кожей, и, несмотря на холод, глаза заливал пот. Холмы и буераки закончились резко, словно кто-то обрезал их ножом. Полоса травы стала жидкой, а затем и вовсе перешла в сплошной лиственно-хвойный ковер. Влага хлюпала под ногами, но явных луж не было — кроны деревьев рассеивали дождевые капли. Гордеев удерживал белое пятно в луче фонаря. Не дойдя до него метров пяти, они оба уже поняли, что это.
На куче отсыревшего сушняка, присыпанные местами черной жирной землей, висели останки человека. Судя по комплекции и белизне кожи, это была женщина, причем женщина в годах. Видимо, раньше на ней было платье, рейтузы и пальто. На ногах сапоги. Один сохранился до сих пор. Одежда же превратилась в лохмотья. Сергей огляделся. Женщину явно убили не здесь. И одежду рвали тоже в другом месте. Сюда притащили уже труп. Притащили и бросили… Тело погибшей представляло собой ужасающее зрелище. Кое-где еще сохранился кожный покров, но по большей части он отсутствовал. Плоть была располосована, словно изрезана ножом. На боках, плечах, ягодицах и бедрах вырваны или вырезаны целые куски. Правая рука отсутствовала, на левой не было кисти. Голени и бедра женщины тоже изрядно пострадали. На фоне черной земли отчетливо выделялась белая, сморщенная половина голой истерзанной ступни — правый сапог, видимо, остался там, где погибшая встретила смерть.
— Черт, — прошептал Сергей. — Она будто под комбайн попала.
— Хуже, — ответил Гордеев. — Думаю, не ошибусь, если предположу, что над ней потрудились те самые «домашние животные», о которых вы только что так тепло и лестно отзывались.
— Собаки? — шепотом спросил Сергей.
— Да, Сережа, собаки. Целая свора бродячих псов.
— Но не могли же собаки притащить ее сюда?
— Откуда вы знаете, что они могли, а чего не могли? — скептически хмыкнул Гордеев. — Вы что, большой специалист в зоологии?
— Нет, но… Я никогда не слышал о подобном. — Сергея передернуло.
— Вы много о чем не слышали, Сережа, уверяю вас. Здесь поработала стая голов в тридцать. А может, и больше. Очевидно, они настигли жертву там, — Гордеев махнул рукой в глубину пустыря, — загрызли, съели, сколько смогли, а остальное притащили сюда. Про запас. Видите, даже землей присыпали.
Сергей присел на корточки, подсветил себе фонарем. Вокруг тела листва и хвоя были разворошены, словно здесь трудилась бригада землекопов. На почве отчетливо читались следы когтей.
— Собаки… — повторил он. — Никогда бы не подумал.
— В этом и заключается типичная ошибка людей, — заметил Гордеев. — Мы отучились правильно воспринимать то, что происходит вокруг нас. Люди всегда склонны делать выводы, исходя из собственных наблюдений. При этом они начисто отбрасывают возможность, что наблюдения эти далеко не всегда соответствуют истине. Все поведение человека — бесконечная цепочка заблуждений. Одни заблуждения породили другие, те третьи, и так далее. Наша страшная находка — лучшее подтверждение моим словам.
— Надо вызывать группу. — Сергей решительно поднялся. — И ловцов. Пусть прочешут пустырь. Если эти… — Он запнулся, не зная, какое сравнение подобрать к сложившейся ситуации. — В общем, если тело здесь, то, значит, и собаки должны быть где-нибудь неподалеку.
— Это не факт, — покачал головой Гордеев. — Гиены, например, уходят довольно далеко от лежбища. Случается, за несколько сотен километров. Охотничья территория волчьей семьи также исчисляется сотнями квадратных километров. А здесь — не лежбище. Здесь — «склад».
— Но группу-то вызвать все равно надо, — упрямо сказал Сергей. — Труп ведь.
— Да, конечно, — согласился Гордеев. — Вам виднее. Вы — милиционер, не я.
— Пойдемте обратно. Только теперь, Артем Дмитриевич, я пойду впереди. Вдруг они где-нибудь поблизости.
— Хорошо, — кивнул тот.
— Хотя, если бы они были рядом, то, наверное, попытались бы на нас напасть? — спросил Сергей. — Нет?
— Понятия не имею. Возможно, они следят за нами, но не нападают, потому что нас двое. Или они еще не испробовали свои силы в массовой охоте и не рискуют накинуться на более сильную дичь, чем та, с которой им уже приходилось иметь дело. Или просто в этом пока нет необходимости.
— Пока? — уточнил Сергей.
— Вы правильно меня расслышали, Сережа. Именно
Они пустились в обратный путь. Сергей — впереди, Гордеев на шаг позади. На ходу он вытащил из кармана «презент» авиатехника, свинтил с острия защитный колпачок, перехватил оружие поудобнее.
— Знаете, Артем Дмитриевич, о чем я сейчас думаю? — спросил Сергей, когда они одолели половину пути.
— О чем?
— Как же хорошо, что мы не столкнулись с этими тварями. Если бы я знал, что увижу такое, без пулемета на этот пустырь ни за что бы не сунулся.
Гордеев только вздохнул и сказал едва различимо:
— Кто знает, может быть, и до пулеметов дойдет.
Родищев встретился с Посредником в дешевой забегаловке под синим навесом, с пластиковыми окошками и эмблемой пива «Балтика» во всю стену. Кафешка располагалась в двух шагах от метро. Впрочем, в их случае метро играло роль обычного ориентира, не более. Посредник приехал на встречу на «Вольво-940». Загнав иномарку на раскисший газон, он огляделся и направился к кафе.
Родищев медленно попивал пиво из высокого пластикового бокала и наблюдал за Посредником через мутное окно. Ошибиться было невозможно, подобные «орангутанги» встречаются нечасто. Посредник — громадная, необъятная фигура в черном плаще и вполне приличном костюме — остановился на пороге и окинул зал долгим взглядом. За спиной его маячил охранник — вдвое ниже своего босса и в плечах значительно уже. Узкое бесстрастное лицо, глаза цвета спелой вишни. Одет вполне прилично, но свободно, чтобы одежда не сковывала движений.
«Скорее всего, каратист, — подумал Родищев. — Или еще какой-нибудь кунфуист».
Он призывно поднял руку. Не то чтобы Игорь Илларионович хотел, чтобы на него обратили внимание, отнюдь. Но человек, обладающий комплекцией Посредника, сам по себе приковывал взгляд. Первые секунды, наверное, глазеть не будут, так, усмехнутся только, покачают изумленно головой, и все. Но если Посредник так и будет стоять в дверях, как Колосс Родосский, рано или поздно на него обратят внимание все. И, конечно, не преминут проводить взглядом. И уж точно запомнят его, Родищева. Ибо смотрелись бы они довольно карикатурно.
Посредник заметил Родищева, протиснулся между столиками, присел на жалобно заскрипевший пластиковый стул, втиснул могучее тело меж подлокотников, отчего и подлокотники, и спинка выгнулись дугой. Телохранитель остался у двери.
— Уф, — выдохнул Посредник и расплылся в широкой улыбке. — В машине совсем сопрел. На улице холодно, а в салоне — не продохнуть. То ли с движком что-то, то ли с печкой. Не пойму. По-любому, надо будет кондишн поставить. Кстати, подсказали мне тут одну фирму, они из наших рыдванов могут конфетку сделать. И, главное, почти за копейки. Хочешь, могу адресок подкинуть.
— Здравствуй, — ответил Родищев и добавил: — А адрес мне без надобности. Ты, кажется, забыл. Я сваливаю.
— Ах, да. Действительно, забыл, — Посредник засмеялся. Необъятное его тело затряслось, заколыхалось, пошло волнами, как мешок, в который напихали желе. В спинке стула что-то хрустнуло. Посредник попытался было повернуть голову, но не смог. Шея не позволила. Вернее, то, что нависало над воротничком сорочки, в три наката. — Совсем голова стала плохо работать. На покой пора.
«Ну да, — подумал Родищев, улыбаясь. — Расскажи это кому-нибудь другому».
— Палыч, — сказал он, не переставая улыбаться, — пива хочешь?
— Пива? — Посредник оглянулся на прилавок, за которым миловидная, хотя и слегка потасканная уже девица колдовала над красивыми кранами с укрепленными на них значками «Балтика», «Клинское», «Три медведя» и почему-то «Гессер». — Знаешь, Игорь, пивка бы я выпил, конечно. Но тут пиво, поди, дурное. Разбавляют, суки. Они везде разбавляют. — Он не без труда наклонился вперед. — Знаешь, сколько они тут за сезон заколачивают лаве? Тебе и не снилось. И все на пиве. Недолив, перелив, орешки левые, чипсики. Я знаю, у меня один клиент подвизался на этом деле. Три палатки держал. За сезон — машина, квартира, мебель, еще и на «пожить до следующего сезона» осталось. Вот так, Игорек. А ты говоришь: «пивка».
Родищев продолжал внимательно смотреть на него. У Посредника внезапно холодок пошел по спине. Не понравился ему взгляд «клиента». Жутковатый был взгляд. Холодный, цепкий, словно вогнали ему, Посреднику, в лицо два рыболовных крючка. Как ни дергайся — все равно не вырвешься.
— Что это ты так на меня смотришь, Игорек? — спросил он, посерьезнев.
— Как? — Родищев вздернул жидкие пшенично-пепельные брови. — Нормально смотрю. Как на всех.
— Да? А мне показалось, что ты как-то… Особенно смотришь.
— Нормально, — повторил Игорь Илларионович и отвел взгляд. Посредник сразу оплыл в кресле, словно бы кто-то невидимый держал его за воротник, а теперь отпустил. — Значит, пиво ты не будешь? Напрасно, между прочим. Неплохое пиво. Если и разбавленное, то я не заметил. Могу взять стаканчик, попробуешь. Не понравится — оставишь. За мой счет пойдет. Понравится — потом деньги отдашь.
— Да? — Посредник снова оглянулся на прилавок. — Я же за рулем… А, впрочем, черт с ним. Возьми. Только наше не бери. Возьми «Гессер». И сухариков тогда уж захвати. Или орешков, что ли?
— Как скажешь.
Игорь Илларионович выбрался из-за стола, направился к стойке. Он взял маленький бокал «Гессера» — возьми он большой, Посредник мог бы и встревожиться. Все-таки не только Игорь Илларионович знал его натуру, но и тот знал, что «клиент» деньгами не разбрасывается. Кроме пива он взял еще и пакет «копченых» сухариков. Они острые, соленые и напрочь отбивают вкус чего бы то ни было.
Стоя у прилавка в ожидании пива, Родищев достал из кармана пакетик с транквилизатором. Препарат был мощный. Разумеется, чтобы «выключить» такую тушу сразу и надолго, понадобилась бы лошадиная доза, но Игорь Илларионович и не ставил себе подобной задачи.
— Девушка, пены чуть-чуть напустите, — попросил он. — Мой приятель пену уважает.
— Хорошо, — пожала плечами «девушка».
Ей, в общем-то, было все равно. И даже еще лучше. Хочет клиент пены — на здоровье. Больше пены — меньше пива.
Она придвинула Родищеву бокальчик, картонную тарелочку и пакетик сухариков. Тот протянул крупную купюру и, пока барменша отсчитывала сдачу, ловко высыпал транквилизатор в бокал. Бело-желтый мелкий порошок смешался, осел в пене. Игорь Илларионович подхватил бокал, пакетик и тарелочку и зашагал к столику. Посредник не обращал на него внимания. Крутил головой, рассматривая посетителей.
— А что? — сказал он, когда Родищев поставил перед ним заказ. — Хоть и грязновато, но неплохо. Публика вроде спокойная, цивильно все. — Он сгреб огромной, как весло, ладонью бокал, сделал пару мощных глотков, почмокал губами. — Хм… Вкус вроде нормальный. Что-то… — Он снова почмокал. — Нет, не разбавленное. А пены много. Я же тебе говорил? Если и не разбавят, то пены напустят. — Посредник разорвал пакетик, высыпал сухарики на тарелку, зацепил половину, отправил в рот. Принялся жевать, ожесточенно перемалывая сухарики крепкими зубами. — Ничего так.
— Не разбавленные? — поинтересовался Родищев.
— Что? — Собеседник вскинул брови. — Ты о чем?
— О сухариках. Не разбавленные?
Посредник вновь засмеялся, и тело его опять студенисто заколыхалось. «Осторожнее, жирный боров, — захотелось сказать Родищеву. — Лопнешь, половину зала зальешь». Но он лишь улыбнулся. Посредник потряс пальцем, затем огляделся.
— А салфетки они принципиально не подают? Чем руки-то вытирать?
— У стойки, — кивнул Родищев. — Потом возьмем. Ну, Палыч, я тебя порадовал, теперь порадуй ты меня. Что с документами?
Прежде чем ответить, Посредник задумчиво догрыз сухарики, допил пиво и переставил пустой бокал и тарелочку на соседний, пустующий столик. Затем он наклонился вперед, облизнул верхнюю губу, над которой еще белела узкая полоска то ли пены, то ли транквилизатора.
— Понимаешь, Игорек. Радовать-то мне тебя особенно нечем. То есть «корочки»-то есть. Но стоят таких лаве, — он вытянул губы трубочкой, присвистнул и закатил глаза. — Ты упадешь, если скажу. Вот я и подумал: если недельку подождать, можно будет взять не хуже, зато вдвое, а то и втрое дешевле.
Родищев ни на секунду не усомнился в том, что Посредник его «разводит». И ненависть к толстяку вспыхнула в нем с жуткой силой. Она кипела, как раскаленная магма внутри пробуждающегося вулкана. На секунду Родищев увидел себя как бы со стороны. Вот он берет бокал, поднимает и, ласково улыбаясь, впечатывает его Посреднику в лицо. Тот отшатывается. Спинка, не выдержав натиска полуторацентнерного тела, лопается, и Посредник опрокидывается на грязный пол. Родищев встает, поднимает свой стул и начинает что было сил охаживать ненавистного ублюдка, трясущегося у его ног, закрывающего голову руками. Он бьет до тех пор, пока руки Посредника не превращаются в размозженные лепешки, а лицо — в залитую кровью маску.
Но… Это было воображение. Гнев стал сворачиваться, скукливаться, концентрируясь где-то в середине груди. Лава подернулась черной коркой пепла. Внутри она все еще оставалась раскаленной, бурлила и всхлипывала огненными брызгами, но извержение откладывалось до лучших времен. Родищев взял себя в руки.
— Так что ты скажешь, Игорек? — спросил Посредник, наклоняясь еще ближе.
Игорю Илларионовичу показалось, что здоровые, пятого размера, груди Посредника сейчас вывалятся из плаща и растекутся по столу бесформенными лужами плоти.
— У меня нет недельки, Палыч. У меня нет даже двух дней.
— Но я должен тебя еще раз предупредить. Это будет очень дорого стоить.
— Сколько? — спросил Родищев.
— Понимаешь, там очень большой человек завязан…
— Палыч, не грузи меня. Просто назови сумму.
— Ну, одним словом, тридцать…
Родищев и правда присвистнул, откинулся на спинку стула, посмотрел Посреднику в глаза.
— Палыч, у твоих людей совесть есть? Чистые ксивы в самые тревожные времена дороже червонца не стоили. Положим, еще столько же за срочность. Ну, четвертак максимум.
— Игорек, я согласен, — Палыч улыбнулся. — Цена, конечно, грабительская. Но ведь не я же ее назначаю. Если хочешь знать, я вообще по чистой дружбе это делаю. Мне ни копейки в карман не падает. Ты просил, я узнал. Тебе же нужно срочно? «Срочно» стоит тридцать. Подожди неделю, сделаю за пятнадцать, а может, и еще дешевле.
— Я же сказал, у меня нет недели, — ответил Родищев.
— Тогда тридцать, — Посредник развел руки. — Или, хочешь, поищи другого продавца.
— У меня нет времени искать другого продавца, — покачал головой Игорь Илларионович и сделал вид, что задумался. — Хорошо. Тридцать так тридцать. Ксива у тебя с собой?
— Не думал, что ты согласишься, но захватил на всякий случай, — ответил, расплываясь, Посредник и похлопал себя по нагрудному карману. — Настоящие «корки», проходят по всем базам. Чистенькие, как простыня девственницы. — Родищев едва заметно поморщился, он не любил вычурных и безвкусных эпитетов. — Лаве у тебя с собой, надеюсь?
— Рядом, — мотнул головой за плечо Игорь Илларионович. — Подъедем, расплачусь. Могу и сюда привезти, если, конечно, ты отважишься здесь деньги считать.
Посредник заколебался. Ему не хотелось ехать «куда-то там», даже если оно находилось всего в двух шагах. С другой стороны, Родищев был прав. Здесь деньги считать не станешь. В машине? А если менты привяжутся? Отъехать куда-нибудь в укромное местечко? А где они сейчас, укромные-то? Да и все равно придется свет в салоне включать, купюры же проверить надо. На ощупь подлинность и достоинство не определишь. Опять же, при нем охрана. А Родищев — человек, ни богатырским сложением, ни крепостью не отличающийся. Справятся уж как-нибудь, если что.
— За место ответишь? — спросил Посредник на всякий случай.
— Отвечу, — без колебаний сказал Родищев.
— Тогда поехали. — Посредник, кряхтя, полез со стула, цепляясь за подлокотники могучими бедрами.
Они вышли на улицу, причем охранник держался шага на два позади, сохраняя невозмутимость. Только поглядывал по сторонам, словно тыкал булавками в нарисованный на намокшем холсте пейзаж вечернего города. Телохранитель устроился на заднем сиденье. Посредник и Родищев — на передних.
В салоне «Вольво» действительно было жарко. Игорь взмок уже через минуту, почувствовал, как меж лопаток у него потек едкий пот. Он чуть приоткрыл окошко. Посредник покосился на него, но ничего не сказал. Иномарка углубилась в лес, сбросила скорость. Подъездная дорога раскисла, что было совсем не удивительно, если учесть, что дождь лил весь день и до сих пор еще не перестал.
Время от времени встречались развилки, и тогда Родищев говорил: «тут налево», или «направо», или «сбрось скорость, рытвина».
Вскоре в прогале между деревьями мелькнул красный кирпич. В свете ярких фар из темноты появился металлический, кое-где поеденный ржавчиной щит с надписью: «Городской питомник для бездомных собак». Ниже мельче были перечислены адрес, название округа и контролирующие организации.
— Мое хозяйство, — улыбнулся Родищев, поворачиваясь к Посреднику. — Осталось пятьдесят метров, и мы дома. Тут скорость еще сбрось, — предупредил он. — Здесь под грязью выбоина. Попадешь колесом — без бульдозера не обойдемся.
Посредник послушно сбросил скорость, и в этот момент Игорь Илларионович запустил руку под плащ. Пальцы легли на рукоять «люгера», висящего в наплечной кобуре. Родищев повернулся боком к спинке и дважды выстрелил, прямо через плащ, в просвет между креслами. Ткань приглушила звук выстрела. Вещи можно было считать испорченными, но Игорю Илларионовичу не было их жаль. То есть, наверное, чуточку все-таки было — хороший костюм, дорогой, да и плащ не из дешевых, — но уж слишком высоки были ставки в начавшейся игре.
Охранник явно не ожидал подобного поворота событий. Первая пуля попала ему в грудь. Вторая прошла между телом и рукой и вонзилась в спинку сиденья. Раненый телохранитель подался вперед, но предпринять ничего не смог — спинки передних сидений оказались слишком высокими. Зато, сделав атакующее движение, он четко подставился под третью пулю. Чем Родищев и не преминул воспользоваться. Телохранитель, отброшенный назад, сполз между сиденьями. На всякий случай Игорь Илларионович выстрелил в него еще дважды, а затем направил оружие на Посредника. Тот побледнел, заморгал часто.
— Ты что, Игорек? Ты что? — забормотал толстяк дрожащими, посеревшими губами.
— Сам знаешь что, Палыч, — спокойно ответил Родищев и предупредил: — Поезжай и, смотри, без глупостей. Патронов у меня достаточно, чтобы превратить в решето даже такого кабана, как ты. Все понял, Палыч?
— Понял, — кивнул тот.
— Молодец. Вперед. — «Вольво» проползла между деревьями, остановилась у питомника. — Умница, — похвалил Посредника Родищев. — Вылезай из машины и топай вон к тому зданию.
— Ты собираешься меня убить? — спросил Палыч и облизнул верхнюю губу, на которой проступила испарина.
— Если ты ответишь на мои вопросы быстро и, главное, откровенно, я не стану тебя убивать, — пообещал Родищев.
— Понимаю, что верить твоему слову было бы глупо, но у меня нет другого выхода. Ты даешь слово, что не убьешь меня, если я отвечу на твои вопросы? — с надеждой спросил толстяк.
— Если ответишь
В голосе его прозвучала такая уверенность, настолько тверд был голос, что Посредник с облегчением перевел дух и улыбнулся, хотя и квело.
— Договорились. Я тебе доверяю.
— А вот я тебе нет, — усмехнулся Родищев. — Так что, Палыч, подними-ка повыше руки и иди вперед.
В «офисе» Игорь Илларионович включил свет, указал на стоящий у стены стул:
— Садись, Палыч. Поговорим.
— Дая…
— Садись, тебе сказано! — тоном, не терпящим возражений, приказал Родищев. Сам он прошел к столу, плюхнулся в кресло, положил «люгер» перед собой. — Устал я что-то сегодня.
— Конечно, — с нотками подобострастия поддакнул толстяк. — Столько концов намерил.
— Да, — подтвердил вполне мирно Родищев. — С самого утра на ногах. Ну что, Палыч, перейдем к делу?
— Как скажешь, — ответил тот.
— Мне на трубку сегодня позвонил человек. Сказал, что он от сегодняшнего заказчика. Потребовал денег. — Родищев повернул пистолет стволом к толстяку. — Что это за человек? Как выглядит? Откуда он взялся? Рассказывай все по порядку и подробно.
Палыч поерзал на стуле. Ножки покачивались из стороны в сторону, и Родищев подумал, что если пленник расслабится, то стул просто рассыплется, не выдержав нагрузки.
— В общем, сегодня утром мне позвонил человек и сказал, что ему нужно со мной переговорить. Пойми, Игорь, я отказывался, но они знали обо мне все.
— ФСБ? — поинтересовался Родищев.
— Скорее всего. Да, наверное, — подумав еще секунду, добавил Палыч. — В общем, он спросил твой номер телефона. Я никогда не выдаю своих «клиентов», ты знаешь, — горячо и быстро произнес он. — Но тут… Понимаешь, тут такое дело. Он пригрозил, что, если я откажусь, он даже не станет раздумывать. Просто кинет меня за решетку, а там я сдохну, ты знаешь. Мне ведь туда нельзя, Игорек. Никак нельзя.
Родищев посмотрел на него:
— А меня сдавать, значит, можно?
— Но… Он обещал, что не сделает тебе ничего плохого. Это страховка. Обычная страховка, на тот случай, если дело сорвется. По поводу денег. Но ты же и так деньги отдаешь, это всем известно. Я подумал, что тебе от этого ни жарко ни холодно.
— А ты не подумал, что тебя просто «развели», как лоха? — спросил жестко Родищев. — Об этом ты не подумал? Менты тебя взяли на испуг, как последнего фраера.
— Нет, это не менты, клянусь тебе. — От волнения Палыч сдвинул к переносью кустистые брови и сразу стал похож на сердитого боксера. Такие же отвислые брылы, такие же мощные, наплывающие на глаза надбровные дуги, такая же отвисшая нижняя губа. — Это не менты. Он все знал об операции. И день, и время. Кроме заказчика, меня и тебя, этого не знал никто.
— Телефон заказчика могли прослушивать. Или твой, — заметил Родищев.
— Нет, ну что ты. Я проверяю свой телефон на «жучков» каждый день. И трубки меняю раз в неделю. Нет.
Он снова затряс головой. Слюни и пот полетели в разные стороны серебристым веером.
— Ладно. Кто заказчик?
— Насколько я в курсе…
— Ты в курсе, — убежденно заявил Родищев. — А если ты не в курсе, я тебя убью. Прямо сейчас.
— Погоди. — Посредник вжался в спинку стула. Одной рукой он вцепился в сиденье, вторую выставил перед собой, словно она была пуленепробиваемой. — Ну зачем ты? Я же не отказываюсь говорить. Отвечаю про все, что ты спрашиваешь. Зачем ты?
— Если тебе неизвестно, кто заказчик, ты для меня бесполезен. Этого фээсбэшника я и сам увижу завтра утром. Он приедет сюда. К девяти.
— Я только знаю, что это какой-то хахаль его жены.
— Кто? — изумился Родищев. То, что сказал толстяк, было столь же невероятно, как если бы он заявил, что «заказ» сделали инопланетяне, спустившиеся на Землю на летающем блюдце. — Какой хахаль? При чем здесь хахаль? На кой хрен любовнику его жены нанимать меня? Тем более что они в разводе уже несколько лет?
— Да мне почем знать, Игорек? — взмолился тот.
— Перестань называть меня этим дурацким именем, — окрысился Родищев. — Я тебе не Игорек!
— Ладно. Хорошо. Как скажешь. Игорем можно называть? Вот, значит, буду называть Игорь.
— Хахаль жены, говоришь? — повторил Родищев задумчиво. — Занятные у его жены хахали. Нанимают не обычного стрелка, а человека с собаками. Готовы выложить громадные деньги, лишь бы грохнуть парня, с которым она даже не живет. А когда дело срывается, посылают ко мне ищейку. Это странно, ты не находишь, Палыч?
— Очень странно, Игорь. — Тот помотал головой. — Очень странно. Я так же подумал, но я в эти расклады не лезу. Зачем мне лишняя головная боль? Меньше знаешь — крепче спишь.
— Что-то тут не так, — пробормотал Родищев. — Что-то не так.
— Голова кружится, — пожаловался вдруг Посредник. — От волнения, наверное.
— Наверное, — согласился Игорь Илларионович. — От волнения.
— А может, у меня сердечный приступ? Или инсульт? — Толстяк отчаянно моргал. Родищев знал, что у пленника сейчас мир плывет и качается перед глазами. Туманная дымка заволакивает комнату, делает неясными очертания предметов и его, Родищева, очертания. Голова тяжелеет и сама собой опускается на грудь. — Мне… Мне плохо. Вызови «Скорую».
— Конечно, Палыч…
Родищев встал из-за стола, на всякий случай подхватил пистолет, подошел к стулу, опустился на корточки и заглянул в затуманенные глаза пленника.
— Ты… — выдохнул через силу тот. «Ы» у него получилось протяжным, затухающим. — Обещаааал… Обещаааал… — Голос становился все тише, все невнятнее. — Тыыыыыыыыы…
Родищев усмехнулся. Это только в дурных бульварных книжонках герои принимают транквилизаторы, чтобы снять усталость, отогнать сон и почувствовать себя на удивление бодрым. В реальности же транквилизатор — расслабляет. Успокаивает. Усыпляет. Даже таких бычков, если правильно подобрать дозу.
Голова Посредника упала на грудь, пальцы ослабли. Потерявшее опору тело с грохотом обрушилось на пол. Палыч даже не пошевелился. Через пару секунд офис огласил его богатырский храп.
Родищев обшарил карманы спящего, вытащил конверт с документами и пухлое портмоне, в котором мирно покоились три тысячи долларов и невообразимо толстая пачка пятисотенных рублевых купюр.
— Тебе они все равно не понадобятся, Палыч, — заметил Игорь Илларионович, бросая деньги и документы на стол.
Из кладовки он достал пакет с одеждой. Не думал, что придется воспользоваться, взял так, на всякий пожарный случай, поскольку не любил накладок. Умный человек — это человек предусмотрительный. Игорь Илларионович быстро переоделся. Скомкав испорченные вещи, запихал их в пакет. Выйдя во двор, он открыл дверцу «Вольво» и закинул пакет на заднее сиденье. Ухватив мертвого телохранителя за ногу, он вытащил тело из салона. Оно забавно стукнулось головой сперва о порожек, затем о ступени крыльца. Выглядело это смешно, и Игорь Илларионович засмеялся.
Втащив еще теплое тело в офис, Родищев уложил спящего и мертвого рядом, принес из кладовой острый секатор, который обычно использовал для разделки туш, и принялся срезать с неподвижных людей одежду. Тряпки он складывал рядом, аккуратной горкой.
Почувствовав запах свежей крови, заволновались псы в вольерах.
— Спокойно, милые, спокойно, — сидя на корточках и увлеченно занимаясь работой, пробормотал Игорь Илларионович. — У вас сегодня будет хороший ужин. Хороший ужин будет…
Сегодня он, конечно, нарушает все правила. Собак придется кормить в вольере для выгула. Но… ничего не поделаешь. Ситуация диктует. Ему нельзя разводить здесь кровь, если он не хочет, чтобы за ним в погоню кинулась вся московская милиция, заодно с «братвой», которой приплачивал Посредник, и не меньшей кучей разнообразного народа, вроде фээсбэшника и иже с ним. А вольер… Да мало ли что там могло случиться? Погрызли на прогулке собаки друг дружку. Их была целая свора, сцепились, а он не смог разнять. Кто его за это осудит? Смоет из шланга, засыплет площадку слоем свежего песка. Поди, догадайся. Следы крови на крыльце и на дорожке? И снова вода из шланга. Земля мокрая? Так ведь дождь целый день шел. Чему тут удивляться?
Кости? Они пойдут в выгребную яму. В ту самую, куда он на протяжении двух лет сваливал отходы собачьей жизнедеятельности. Станут искать? Пусть ищут. Глубина ямы метров пять, не меньше. Да и кто станет искать, коли тел нет?
А машина… Хорошая машина, но придется ей сгореть сегодня. Где-нибудь в ближайшем Подмосковье, на тихой, темной стояночке. Вспыхнет, а если повезет, то еще и рванет. Вот и все. И нет улик. Думай, что делал бизнесмен за городом ночью, узнавай, выясняй, если не лень. Все одно он, Родищев, к этому не будет иметь ни малейшего отношения.
Работа не отняла у него много времени. Через четверть часа два обнаженных тела распростерлись на полу у его ног. Достав из стола моток скотча, Игорь Илларинович плотно стянул толстяку ноги на щиколотках, затем, не без изрядного усилия, перевернул могучую, заплывшую жиром, дряблую тушу на живот и точно так же обмотал липкой лентой запястья. Спина у Посредника оказалась рыхлой, поросшей густым волосом. Странно, на груди волос не было, а на спине — джунгли. Родищеву вдруг показалось, что его сейчас стошнит. Чтобы избавиться от мерзкого привкуса кислятины во рту, он вновь, с удвоенной энергией принялся за работу.
Кое-как перевернув толстяка на бок, взял из кучи изрезанного тряпья пару носков и лоскут, оставшийся от брюк Посредника, и зажал Палычу нос. Тот зачмокал, попробовал покрутить головой, но не получилось, послушно распахнул рот, втягивая воздух. Родищев быстро затолкал в разверстую пасть носки и брючный лоскут, залепил губы несколькими полосками скотча. Палыч замычал, заерзал во сне, но транквилизаторный сон держал крепко.
— Извини, Палыч, — обратился к нему Родищев. — Мне придется оставить тебя на время. Схожу за тачкой. Ты за последнюю пару лет так раздобрел, что я тебя, пожалуй, и не дотащу. Не обижайся, я быстро.
Игорь Илларионович вышел из «офиса».
Родищев сказал Палычу чистую правду. Он не стал его убивать. Это сделали собаки.
От порога пса не было видно. Они остановились, оглядываясь.
— Что делаем-то, мужики? — шепотом спросил Паша Лукин, стискивая белыми от напряжения пальцами автомат. — Кучей попрем? Или «брызгами»?
— Парами, — предложил Волков. У него сложилось ощущение, что он участвует в съемках диковатого западного фильма ужасов. «Вперед! Вперед! Вперед»! Как там? Один идет, второй прикрывает? — Паш, вы с Колей идите по этой стороне зала, а мы с Владимиром Александровичем — по той.
— Давай. — Паша поднял автомат повыше, держа палец на спусковом крючке. — Только уговор, мужики: если увидите эту тварь, чур, «стой, стрелять буду» не кричать. Валить сразу.
— Договорились, — ответил Волков.
Они разделились. Борисов и Паша двинулись по внешней стороне ряда стеллажей, а Журавель и Волков направились тем же путем, которым четверть часа назад прошел Осокин. Шли осторожно, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Идущий впереди Волков приостановился, чуть повернул голову, бормотнул через плечо:
— Владимир Александрович, вы иногда поглядывайте за спину. Мало ли…
— Хорошо, — ответил шепотом Журавель. — Только можно называть просто Володя или сержант. Я привык.
Волков кивнул и снова пошел вперед, прижимая откинутый приклад укороченного «АК» к плечу. Он не старался подражать киногероям, просто так действительно оказалось гораздо удобнее. Единственное, что мешало, — слишком маленькая длина ствола. Раструб прицела, да и сам прицел, посаженный слишком близко к цевью, мешали обзору. Оказавшись у поворота, Волков оглянулся на напарника, словно бы спрашивая: «Ну что, пошли?» Тот кивнул.
Волков резко шагнул вперед, одновременно разворачиваясь, ловя в сектор поражения длинный широкий проход. При этом он зацепил локтем витрину с кормами для животных. Банки цосыпались на пол, покатились, весело громыхая жестяными боками, демонстрируя умильные кошко-собачьи мордочки. Волков покосился на Журавеля. Тот только пожал плечом, мол, бывает.
Собаки не было. Не сказать, чтобы Волков так уж сильно боялся пса. Опасался, конечно, не без этого, но полагал, что вдвоем они как-нибудь справятся с взбесившимся животным. Куда больше его беспокоило то, что им не было известно, где притаилась тварь. Ни рычания, ни лая. Ничего. Потому-то и катался в животе омерзительно холодный, стальной шарик тревоги.
Волков короткими шажками пошел вперед. Он заглядывал в проходы между стеллажами, присматриваясь к выстроившимся тележкам, заполненным товаром, — кто знает, не прячется ли пес за ними, — к контейнерам с салфетками, одноразовой посудой, жидкостями для мытья посуды и прочей ерундой. К деревянным контейнерам, на которых выстроились молочные пакеты и батареи бутылок с газированной водой, к сетчатым, заполненным пластиковыми контейнерами с яйцами, к низким холодильникам с полуфабрикатами.
— Его нет в зале, — сказал вдруг Журавель.
— С чего вы взяли? — спросил, не оборачиваясь, Волков.
— Он бы среагировал на звук падающих банок, — пояснил тот. — Хотя бы морду высунул, посмотреть. А еще вероятнее — бросился бы.
— Может быть, он просто прячется?
— Он не прячется. Он — охотится. Вы же видели тела у входа. — Журавель казался довольно спокойным. — Этот пес перекусывает горло и идет дальше. Ему не нужна пища, он просто убивает. Так что здесь его нет. Скорее всего он где-то в подсобках.
— Вашими бы устами да мед пить, — ответил Волков, глядя вперед.
Ему показалось, что он заметил какое-то движение за пирамидой молочных пакетов. Присмотрелся. Так и есть. Тень на полу. Странная, невнятная. Очертаний не разобрать. Лейтенант потянул курок, выбирая холостой ход, прикидывая на глаз расстояние — метров пятнадцать от силы — и пытаясь подсчитать, за сколько секунд пес сможет его преодолеть, — три-четыре, учитывая, что пол скользкий. Вполне успеет распотрошить весь рожок. Только не факт, что попадет. У укороченных «АК» разброс сильный. На дистанции свыше десяти метров — на метр в каждую сторону от точки прицеливания. Да и не прицелиться из него толком, тем более в быстро движущуюся мишень. А сменить рожок он не успеет, так что…
— Внимание! — сказал лейтенант. — За молочными пакетами!
— Я заметил, — ответил Журавель.
Тень шелохнулась и медленно поплыла вперед. Дыхание невольно участилось, сердце забилось в бешеном ритме. Волков даже приоткрыл рот, иначе просто задохнулся бы. Тень выдвинулась в проход и оказалась… Колей Борисовым. Он выглянул из-за контейнера, покрутил головой, заметил напарников и вопросительно двинул бровями.
Волков выдохнул, опустил автомат.
— Черт… — сказал он одними губами. — Я его чуть не пристрелил.
— Не нервничайте так, — подал голос из-за спины Журавель. — Все в порядке.
Волков отрицательно покачал головой, давая понять Борисову, что они не видели пса. Тот нахмурился, указал за стеллажи и поднял два пальца. «Еще два трупа», — понял Волков. Затем Борисов ткнул пальцем в сторону прилавков. Волков кивнул согласно. Они заглянули за прилавки, остановились перед дверью, ведущей в подсобные помещения.
— В зале его нет, — шепотом сообщил Борисов. — Мы с Пашкой все проверили. Там, на стеллажах, двое. Мужик и баба. Оба целые вроде. Я Паше сказал, чтобы он здесь остался, на всякий случай.
— Хорошо, — согласился Волков. — Если псина выскочит, надо будет кому-то ее добить.
— Я о том же подумал, — сказал Борисов, теребя пальцем спусковой крючок. Он здорово нервничал. — Ну что, пошли, подсобки проверим?
— Пошли.
С подсобками должны были возникнуть проблемы. Во-первых, наверняка там все заставлено коробками, упаковками с продуктами, контейнерами. В подобных супермаркетах, со столь огромным ассортиментом, не может не быть солидного запаса товаров. Проклятой псине будет где укрыться от выстрелов. Попробуй прострели из укороченного «АК» коробку, битком набитую памперсами. Если и удастся, то убойная сила на выходе окажется настолько мала — мышь не сдохнет. Что уж говорить о здоровенной псине? Во-вторых, во всех подсобных помещениях есть масса различных закутков, комнаток и зальчиков, о расположении которых они понятия не имеют. Превосходное местечко для охоты. С точки зрения пса, разумеется.
Приходилось продвигаться очень медленно и предельно осторожно. Первый труп они обнаружили как раз в одном из закутков. Человек лежал за высокой стопкой пустых коробок из-под водки. Судя по всему, борьба была недолгой — стопки покосились, но не рассыпались. Брызги крови виднелись на стене. По полу растеклась темная, почти черная лужа с алыми прожилками.
— Твою мать, — пробормотал Борисов.
— Собака, — ответил Журавель, мрачно глядя на труп. — Обычная собака. Думаю, натаскивали на охрану, потом она что-то сделала не так. Может, хозяина куснула или еще чего… Ее выкинули на улицу. И здесь она стала заниматься тем, чему ее научили, — убивать.
— Охранников учат хватать за руки или за ноги, — возразил Борисов, выходя из закутка и настороженно поглядывая вдоль коридора.
— Смотря кто и смотря каких охранников, — заметил Журавель. — Люди разные бывают.
— Не думаю, — подал голос Волков. — Никто не учит собак сразу рвать глотку. В крайнем случае определенная последовательность действий. А эта, видите, хватает только за шею.
Они двинулись дальше по коридору. Впереди показались громадные ворота. Створки были распахнуты, словно гигантская пасть. За воротами раскинулся грузовой ангар, размером со школьный стадион, не меньше.
— Ни хрена себе, — сказал Борисов. — Да в такую дверку полк солдат пройдет, даже если выстроить рядком.
— Магазин огромный. И машины наверняка не по одной подъезжают, — ответил Волков.
Со своей стороны коридора он первым заметил то, что пока еще не видели другие, — наружные ворота супермаркета тоже были распахнуты настежь. Сквозь проем виднелся залитый ярким люминесцентным светом кусок стоянки для служебных машин, кузов огромного грузовика-рефрижератора и черный клок неба с плывущими на его фоне рваными клубами пара. И еще дождь… Нескончаемый и нудный, как мир.
— Он ушел. Через грузовые ворота, — произнес Волков, почувствовав облегчение.
Ему было неловко за это, но он ничего не мог с собой поделать. Пес действительно представлял собой
— Нужно проверить, — упрямо заявил Журавель.
— Конечно, нужно, — согласился Волков. — Я разве говорил, что не нужно?
— Тихо вы! Чего разорались-то? — Борисов снова нервно оглянулся. — Мне вот что интересно. Куда подевались все люди? Даже если покупателей не было, обслуга-то должна быть. Грузчики там, продавцы, администрация, еще кто-нибудь. Человек тридцать, не меньше, на такую громадину. Ну, трое в зале и двое на улице — пятеро. Да этот, за ящиками. Итого шесть. А где остальные-то?
— Убежали, наверное. Через ворота, — предположил Журавель, останавливаясь. — Ворота же кто-то открыл? Не постоянно же они распахнутыми стоят. Холодно на улице.
— Может, и постоянно, если у них «тепловой занавес», — сказал Борисов. — Пошли проверим.
«Тепловой занавес» если и был, то оказался отключен. Из грузового ангара тянуло холодом. Здесь тоже было полно коробок и пустых деревянных лотков. Вдоль стены, на бетонном приступке, выстроились пустые хлебные контейнеры на колесах.
Приступок был высокий — под срез кузова грузовика. Подойдя к краю, Борисов присвистнул. Волков же согнулся пополам и рванул в сторону. Его вывернуло. Журавель только вздохнул, опуская автомат.
Внизу повсюду, от приступка и до ворот, лежали растерзанные трупы. С первого взгляда было понятно, что здесь случилась настоящая бойня, которую учинить одному-единственному псу было бы просто не под силу. Очевидно, люди, надеясь спастись через грузовые ворота, подняли створки и впустили поджидающих снаружи собак, оказавшись меж двух огней. Тех, кто пытался вернуться обратно в магазин, встречал питбуль, остальных рвали псы, поджидавшие на улице. Пол сплошь был залит кровью. Стены покрыты бурыми брызгами на метр от пола. Кое-где на краске виднелись кровавые отпечатки ладоней — люди метались по ангару, но везде их настигали собачьи клыки.
— Черт, — изумленно произнес Борисов, — это же самая настоящая засада! Они взяли их в «клещи»… — Он не уточнил, кто «они» и кого «их», все поняли и так. — Собаки такого не умеют!
— А бойню эту кто устроил? Хомячки? — мрачно спросил Журавель.
— Может быть, они из какой-нибудь засекреченной военной части сбежали? — Все еще согнувшись, упершись одной рукой в колени, Волков вытер тыльной стороной ладони губы. Выпрямился, оглянулся, заметил возвышающуюся в двух шагах пирамиду упаковок с газированной водой. Надорвав пластик, он взял бутылку, свинтил крышку и прополоскал рот. Сплюнул. — Глазам своим не верю. Ущипните меня кто-нибудь.
— Точно. Кошмарный сон, — согласился Борисов, роясь в кармане и доставая пачку «ЛД».
Автомат он взял под мышку. Чиркнул зажигалкой, затянулся жадно и не без удивления посмотрел на пляшущую в руке сигарету. Руки у него ходили ходуном.
Волков, отдуваясь, вытер проступивший на лбу холодный пот.
— Надо, наверное, вызывать группу?.. Или что? Что положено делать в таких случаях? — Он посмотрел на Борисова, на Журавеля.
Журавель молчал, а Борисов ошалело помотал головой.
— А я, думаешь, знаю? Первый раз такое вижу. Экспертов, наверное, надо… Кинолога с собакой.
— Очень смешно, — пробормотал Журавель и вышел из ангара.
— Чего это он? — изумился Борисов, глядя на Волкова.
Тот хмыкнул.
— Да так, знаешь… Шуточки у тебя.
— А чего я такого сказал?
— Ладно, замнем. Пойдем «Скорую» встречать.
Волков вышел из ангара. Ему очень хотелось поскорее покинуть это жутковатое место. Борисов оглянулся на распахнутую створку, отбросил окурок в сторону и торопливо зашагал следом.
Стеллаж оказался страшно неудобным убежищем. Центральная, опорная стенка выступала над верхними полками сантиметров на двадцать. Сидя на ней, Осокин ощущал себя курицей, устроившейся на жердочке. Ноги затекли быстро. Сперва Осокин перестал чувствовать левую. А еще через несколько минут окончательно «дошла» и правая. В какой-то момент он даже всерьез испугался, что может не удержаться и упасть, точнехонько в пасть взбесившейся псине. Осокин поерзал, стараясь хоть немного изменить позу, позволить крови циркулировать в ногах, покосился на молчащую, бледную девушку.
— Как вы? — спросил он шепотом.
Она дернула плечом.
— Пожалуй, неплохо. Особенно, если учесть, что меня только что едва не съели.
Осокин невольно улыбнулся.
— Послушайте, Наташа… Я хочу извиниться за свое поведение… Ну, там, внизу… Я не хотел делать вам больно, честное слово.
Она кивнула.
— Не волнуйтесь, мы не погибнем.
— Это вы к чему? — удивился Осокин.
— В плохих романах герои перед смертью, как правило, начинают просить друг у друга прощения, — спокойно ответила девушка. — «Прости, что я по утрам пережаривала твои тосты… А ты меня прости за то, что подсыпал соду в твой суп». Что-нибудь в этом духе.
— Да, действительно. — Осокин и сам вспомнил несколько подобных случаев и улыбнулся снова. — Значит, вы уверены, что мы не погибнем?
Наташа помолчала, затем сообщила:
— Я его больше не слышу. Сначала открылась входная дверь. Вон там, — она указала в сторону главной двери. — Пес ушел налево, куда-то за прилавки. И больше я его не слышала. Но кто-то ходит по залу.
— Да? — Осокин покрутил головой. — Я ничего не слышу. Это собака?
— Человек.
Через секунду в противоположном конце зала что-то с грохотом посыпалось с полок. Судя по звуку — консервы. Осокин напрягся в ожидании крика о помощи, но его не последовало. Вместо этого он услышал щелканье затвора и приглушенный мат где-то поблизости.
— Эй! — крикнул Осокин. — Мы здесь! — Тишина. — Мы здесь, эй! — опять крикнул он.
Снова короткая пауза, а затем мужской голос громко спросил:
— Вы где?
— На конфетных стеллажах! — ответил Осокин.
— Сколько вас там?
— Двое!
Еще одна пауза.
— Пса видите? — напряженно осведомился тот же голос.
— Нет! — гаркнул Осокин. — Но моя девушка говорит, что он ушел влево, в район колбасных рядов, и больше она его не слышала.
— Оставайтесь на месте! — крикнул все тот же мужчина. — К вам сейчас подойдут.
— Очень ценный совет, — пробормотал Осокин. Торопливый звук шагов. Глухо хлопнула дверь. Через пару минут из-за соседнего ряда показалась настороженная фигура в сером полушубке, широких серых штанах, черных бутсах и с автоматом в руках. Милиционер опасливо оглядывался. Костяшки его рук были белыми от напряжения. Он увидел Осокина и Наташу, вздернул пшенично-желтые тонкие брови.
— В зале, кроме вас, еще люди есть?
Осокин вытянул ногу и покрутил ступней, разгоняя кровь.
— Всего было человек сорок или около того, включая обслугу и охрану. Но где они сейчас, мы не знаем.
— Хорошо, — милиционер оглянулся. — Я проверю, остался ли в зале еще кто-нибудь, и сразу подойду к вам, хорошо? Посидите пока здесь.
— Спасибо, сержант. Что бы мы делали без ваших указаний? — улыбнулся Осокин.
Тот хмыкнул:
— Говорливый… Ладно, сидите пока. Вдруг эта тварь прячется где-нибудь неподалеку.
Наташа покачала головой:
— Его здесь нет.
— Вам-то откуда знать? — спросил милиционер.
— Чувствую. Его вообще нет в здании. Он ушел.
Осокин заметил, что костяшки пальцев у милиционера приобретают нормальный розоватый оттенок.
— Да? — спросил тот. — Но вы все-таки лучше посидите. Мало ли что.
— Конечно, конечно, — улыбнулся Осокин. — Не беспокойтесь. У меня все равно так затекли ноги, что придется пожарных вызывать, чтобы сняли.
— У меня тоже, — добавила Наташа.
— Ну и отлично, — рассеянно сказал милиционер, оглядываясь.
Плевать ему было на их ноги. Да и на них самих, в сущности, тоже было плевать. Он сейчас беспокоился о себе. Эти-то двое сидели наверху, а он стоял внизу и, по идее, должен был их защищать. У него имелся автомат, но что толку от автомата, если не видишь врага? Он бы с радостью поменялся местами с этим «деловым», место на полке в обмен на оружие. Мысли милиционера так живо отражались на лице, что Осокин читал их, как книгу.
Он подумал, что этот паренек, наверное, еще долго будет ходить, озираясь каждую минуту через плечо. Подобные привычки вырабатываются на удивление быстро, особенно в стрессовых ситуациях.
Милиционер сделал шаг и вновь исчез за прилавком.
— Почему вы вернулись за мной? — спросила вдруг Наташа, когда они снова остались одни. — Вы ведь могли забраться и на другой стеллаж, ближе ко входу. Но вы шли через весь зал. Почему?
Осокин пожал плечами. Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Любовь? Нет. Пожалуй, нет. Любовью это не назовешь. Симпатия? Само собой. Но, помимо симпатии, было и нечто иное. Скорее уж долг… Нет, снова не так. Чувство долга, смешанное с нежеланием терять то, в чем сейчас сосредоточился для него весь мир. Но не скажешь ей этого.
— Вы мне нравитесь.
Осокин не соврал. Наташа действительно ему нравилась.
— Лжете, — легко сказала она. — Ради тех, кто нравится, не рискуют жизнью.
— Не знаю, — хмыкнул Осокин. — А вы не думаете, что это мог быть элементарный человеческий порыв? Спасти другого человека.
— Никто, кроме вас, этому порыву не поддался, — ответила девушка.
Лицо ее снова стало напряженным. Уголок губы дернулся, затем еще раз… «Наверное, тик», — подумал Осокин. Ему вдруг очень захотелось поцеловать ее в этот дергающийся уголок губ. Нежно и осторожно. Почувствовать под губами ее щеку. Она должна быть бархатистой и теплой. Желание росло с каждым мгновением, становясь сумасшедше сильным, непреодолимым. Осокин даже закрыл глаза и тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения.
— Другие поддаются, — он кашлянул, изгоняя из горла шероховатый комок. — В проруби зимой лезут, в огонь, в воду…
— Да, наверное, — серьезно сказала Наташа.
Снова хлопнула дверь. До слуха Осокина донесся негромкий гул голосов. Разговаривали двое, но о чем, разобрать было невозможно. Из-за прилавка вновь появился давешний милиционер. Был он сер лицом, хмур и автомат держал за рукоять, стволом вниз.
— Можете спускаться, — буркнул милиционер. — Эта сволочь убежала.
— Помогите, — попросил Осокин. — У нас действительно затекли ноги. Полезу сам, точно упаду… — добавил он.
Милиционер протянул руку. Осокин ухватился за нее, спрыгнул на пол, повернулся, чтобы помочь спуститься Наташе. Немота в ногах была такая, что Осокин вряд ли сумел бы сейчас сделать даже шаг. Наташа спустилась со стеллажа и тоже остановилась, ожидая, пока отойдут ноги.
— Он вас покусал? — спросил милиционер.
— Если бы он нас «покусал», — усмехнулся криво Осокин, — вам бы сейчас не с кем было разговаривать. Пару таких «покусанных» вы могли видеть на улице, у входа. И еще одного там, у видеокассет, — добавил он, указав рукой в сторону касс. Милиционер кивнул. — И сколько еще народу эта тварь успела… «покусать»?
Милиционер вздохнул, шумно выдохнул и только после этого ответил:
— Всех.
— В смысле? — опешил Осокин.
— В том самом, — отрезал милиционер и вдруг оскалился зло. Верхняя губа его приподнялась, обнажив ряд желтоватых крупных зубов. — Всех — это значит всех. Никого не осталось.
— Погодите, вы хотите сказать, что эта псина, в одиночку…
— А кто сказал, что в одиночку? — спросил милиционер. — Этот загонял, а остальные ждали у грузового входа. — Милиционер переступил с ноги на ногу. Вид у него был не только вызывающе-злой, но и несколько смущенный. Так ведут себя люди, которые собираются сказать об НЛО, привидениях или еще о чем-нибудь подобном в компании институтских профессоров, понимая, что их неминуемо обвинят в скудоумии. — Если бы это были не собаки, я бы подумал, что они все заранее спланировали. И что покупатели ломанутся к подсобкам и к грузовому ангару. И что ворота откроют. И вообще… — Он помолчал несколько секунд, затем покачал головой. — Вам повезло, что вы не побежали следом за остальными. Считайте, что у вас сегодня второй день рождения. Вы — единственные выжившие. Остальные погибли. Все.
Наташа дышала тяжело и часто. Губы ее приобрели землистый оттенок, щеки стали бледными. Осокин посерьезнел. Он не знал, что сказать. Ситуация была чудовищной и дикой.
— Никто из сорока с лишним человек? — переспросил он, едва различая собственный голос за повисшим в ушах звоном. — Вообще никто?
Милиционер, глядя в сторону, отрицательно покачал головой. В этот момент с улицы донесся вой сирены.
— Вроде «Скорая»… — сказал он. — Пойду погляжу. — И, посмотрев на Осокина и Наташу, спросил: — Вам помощь требуется?
— Нет, — почти шепотом ответила девушка. — Со мной все в порядке.
— А вам? — Милиционер перевел взгляд на Осокина. Тот покачал головой. — Ну и отлично. Вы тогда… Пока не уходите никуда, ладно? Мы позвоним в прокуратуру. С вас снимут показания.
— Хорошо. — Осокин взял Наташу за руку.
Милиционер зашагал к выходу.
— Всех… — повторила девушка. — Сорок человек. Что происходит?
— Я не знаю, — ответил Осокин. — Не знаю. В жизни ни о чем подобном не слышал…
К ночи дождь усилился. Тонкие серебряные нити, падающие с неба, перечеркивали лучи электрических фонарей. Желтые пятна блуждали в темноте, освещая то мокрую, полегшую, гниющую траву, то макушки холмов, то голые стволы деревьев… Словно гигантские пальцы, они тянулись через пустошь, постепенно теряясь в темноте. Изредка в лучах возникали человеческие фигуры. Напряженные, чуть согнутые. Черные тени прилипали к небесному куполу и тут же растворялись в нем — лучи уплывали в сторону. Люди здесь никого не интересовали. Только собаки.
На самом краю подлеска копошилось многорукое, многоногое живое существо. Словно маяк в ночи, вспыхивала слепящим, неестественно ярким светом фотовспышка. В ее отблесках Гордеев различал силуэты оперативников и экспертов. Сережа стоял рядом с Гордеевым и тоже вглядывался в темноту.
«Интересно, у всех ли из них есть оружие? Должно быть у всех. Надеюсь, что так оно и есть, — думал Гордеев. — Милиция сейчас постоянно при оружии. Время такое. Оно и к лучшему. Самые пессимистичные расчеты сбываются. Хорошо, если хоть кто-то окажется готов к критическому развитию событий.
Разумеется, одной милиции вряд ли остановить
Из темноты сформировалась фигура одного из приехавших — дородного майора. Серый намокший плащ-дождевик его казался иссиня-черным. И на этом черном провале плеч отсверкивали крупные, словно бы повисшие в пустоте, звезды. По одной на каждом погоне. Подходя, майор оскользнулся, матернулся себе под нос.
— Ну что? — спросил нетерпеливо Гордеев. — Что-нибудь нашли?
— Ночью, да в такой дождь? Вы что, издеваетесь? — мрачно ответил тот. — Следов полно, а больше… — Майор выключил фонарик, резким движением поднял воротник плаща, сунул руки в карманы, оглянулся на жидкую цепочку поисковиков. — Завтра позвоню, чтобы прислали солдат из соседней части. Прочешем здесь все как следует.
Гордеев тоже помрачнел.
— Только завтра? А сегодня это нельзя сделать?
— Вы знаете, который час? — не без раздражения осведомился тот. — И дождь. Да и вообще ни черта не видно, а фонарей на всех не напасешься. Тут, чтобы цепью, народу человек пятьдесят нужно.
— Пока мы не обнаружим…
— «Мы»? — переспросил майор. И, прищурившись недобро, спросил враз посуровевшим голосом: — Кстати, что вы здесь делаете? Показания с вас сняли, насколько я понимаю?
— Да, сняли, — подтвердил Гордеев.
— Ну так и шли бы себе домой. Что вы здесь, под дождем, топчетесь? Работать мешаете.
— Но… — начал было Гордеев, однако майор остановил его взмахом руки.
— Вот что, товарищ. Вы кем работаете?
— Вообще-то я на пенсии по инвалидности… — Гордеев покосился на Сергея. — А в свободное время пишу книги.
— Ну вот и отлично, — словно бы обрадовался майор. — И пишите себе свои книги. И дай вам бог, как говорится. А мы будем заниматься своими непосредственными обязанностями — борьбой с правонарушениями. У вас своя работа, у нас — своя. И давайте не мешать друг другу. Я же не учу вас, как книжки писать, правда? Вот и вы не учите нас делать нашу работу.
— Да я и не собираюсь вас учить! Но поймите, пустырь необходимо оцепить! — упрямо заявил Гордеев. — Причем люди должны быть вооружены. Начиная с этого момента и вплоть до окончания облавы.
— Да вы что? — сорвался-таки на возмущение майор. — Вы знаете, сколько народу для этого потребуется? У меня во всем ОВД столько не наберется.
— Но это абсолютно необходимо. Иначе все усилия пойдут насмарку! — жарко воскликнул Гордеев, понимая, что начинается старая песня. Ему снова откажут, отмахнутся, прикрываясь надуманным предлогом. — Вы можете сообщить своему начальству, чтобы прислали людей из соседних отделений. Нужно поднять воинскую часть по тревоге. Какой толк в прочесывании, если вы оставляете открытыми пути к бегству? Собаки — не калеки безногие. Они мобильны, умны и предусмотрительны.
— Собаки-то? — Майор презрительно фыркнул, поморщился. — Я вас умоляю…
— Да, собаки, — с жаром сказал Гордеев. — Именно собаки. Вы зря фыркаете! Та же рыбка-пиранья внешне не опаснее обычного карася! Вы обращаете внимание на бездомных собак? Бьюсь об заклад, что нет. И в этом их сила! Они среди нас. Им не нужно захватывать территорию. Они уже ее захватили. Им остается только начать охоту. И мы, люди, будем к этому совершенно не готовы. — Гордеев на секунду прервал монолог, давая майору возможность обдумать услышанное. — Природа устроена очень сложно. Она полна неочевидных, очень хрупких связей. Разбалансировать весь этот чертовски сложный механизм просто. Чтобы началась цепная реакция, надо порвать всего одну важную ниточку. Начнется обвал, подобного которому вы еще не видели. И остановить его нам, людям, будет не под силу.
— Что за чушь вы несете? — поморщился майор. — Бред какой-то.
— Вы знаете, сколько бездомных собак в Москве? — запальчиво воскликнул Гордеев. — Только по официальным данным, более полумиллиона. Вдумайтесь! Полмиллиона! Пять сотен стай по тысяче голов каждая! А по неофициальным источникам, бродячих собак в Москве почти в три раза больше! И их ряды ежедневно пополняются теми, кого выкидывают на улицу хозяева. Особями с искалеченной психикой, не знающих, как добыть себе пропитание. Зато они прекрасно знают, как рвать людей. И они не глупы. Очень скоро собаки сообразят, что человек — легкая добыча. Вас не пугает подобная перспектива?
Гордеев шагнул к майору. Тот невольно отступил, снова поскользнулся в грязи, взмахнул руками, стараясь сохранить равновесие. Фонарик улетел в темноту, шлепнулся на сырую землю.
— Черт вас раздери! — зло выдохнул майор. Он повернул широкое округлое лицо к Сергею. — Уведите этого… — слово «психопат» столь явно повисло в воздухе, что показалось почти озвученным.
В этот момент из темноты появился моложавый сержантик. Он казался озабоченным, светлые редкие брови сошлись к переносице. На лбу собрались морщинки. Сержант козырнул:
— Товарищ майор…
Тот обернулся.
— Слушаю, сержант. Что случилось?
Сержант покосился на Гордеева, на Сергея, подался к майору и забормотал что-то торопливо-взволнованно, понизив голос, то и дело указывая рукой куда-то вдаль, через пустырь. До слуха Гордеева доносились отдельные слова: «Труп… Множественные повреждения… На той стороне…»
Майор вздохнул, покачал головой. Лицо его стало мрачным.
— Оцепите место происшествия. Чтобы не натоптали там.
— А с опергруппой как? — уже нормальным тоном спросил сержантик.
— Да какая опергруппа, — отмахнулся майор. — Весь личный состав и так здесь уже. А в прокуратуре сейчас никого. Ты вот что, сержант. Пошли-ка человека к экспертам, они там, у станции, — он мотнул головой, указывая направление, — пусть, значит, как закончат, сразу идут к вам. И найди Самохвалова, пускай возьмет своих орлов и еще разок прочешет ту сторону. Может, еще что обнаружат. Не дай бог, конечно. Скажи, я приказал.
— Так точно, товарищ майор, — сержантик козырнул и скрылся за дождем.
Майор оглянулся на Гордеева, буркнул:
— А вы говорите, оцепить пустырь. Сержант, проводите гражданина по месту жительства, — добавил он, обращаясь к Сергею.
— Есть, — козырнул тот.
Хотя майор Мурашко и не являлся его прямым начальником и командовал соседним ОВД, но отказ выполнить приказ старшего по званию означал бы крупные неприятности. Все начальники знакомы друг с другом. Стоит майору Мурашко завтра утречком снять трубочку, набрать номерок их ОВД и пожаловаться на «слишком бойкого сержанта», его вздрючат так, что мало не покажется. Поэтому Сергей вздохнул, посмотрел на Гордеева, сказал отстраненно:
— Артем Дмитриевич, пойдемте домой. Я провожу…
— Дьявол. — Гордеев в отчаянии топнул больной ногой. Получилось неубедительно и даже жалко. — Вы вообще кого-нибудь кроме себя слышите? Или вам элементарная логика недоступна? Этот третий труп как раз подтверждает мои слова! Оцеплять и прочесывать пустырь необходимо немедленно! Слышите? Немедленно!
— Сержант, — майор побледнел широким лицом. Оно проступило в темноте светлым пятном. — Я отдал приказ: увести гражданское лицо с места происшествия.
— Артем Дмитриевич, — почти умоляюще произнес Сергей. — Пойдемте домой, я вас очень прошу.
Гордеев в сердцах сплюнул, повернулся и, скособочась, припадая на искалеченную ногу, зашагал к близким домам. Сергей догнал его, пристроился рядом.
— Артем Дмитриевич, — примирительно заговорил сосед, когда они отошли достаточно далеко, — зря вы так… Этот майор, он нормальный мужик, неглупый. Вы поставьте себя на его место. У него на одном участке три трупа разом обнаружили. Да еще утром тут мужика нашли. Тоже мертвого. По всей Москве стабильный показатель: три-четыре от силы, а тут столько же в одном районе. Понятно, что он нервничает.
— Но он же видел тела…
— Видел. Но ему хочется верить, что собаки погрызли трупы, а убийство — дело рук какого-нибудь маньяка очередного. Маньяка-то, какой бы он умный ни был, можно поймать, а с собаками что сделаешь? Не арестуешь, не допросишь, под суд не отдашь. Стало быть, очередной «глухарь» на его ведомстве повиснет. Зачем ему это нужно?
— Боже мой, какая ужасающая ограниченность, — вздохнул Гордеев. — Какая страшная слепота.
— Вот, видите. А тут еще вы со своими приказами и жуткими прогнозами. Я-то вам верю, но подумайте сами, как это все слушать постороннему человеку.
— Странно, невероятно и похоже на бред, — тускло усмехнулся Гордеев. — Вы это хотели сказать, Сережа?
— Ну почему именно на бред? — По лицу собеседника Гордеев понял, что именно это он и имел в виду. — Просто ваш рассказ слишком похож на ужастик какой-нибудь иностранный.
— Чем же? Тем, что собаки могут напасть на людей? — криво усмехнулся Гордеев, спеша за соседом, припадая на искалеченную ногу. — Так это происходит каждый день! Почитайте газеты!
— Я знаю. К нам в отделение сегодня мужик один приходил, референт директора «Первого общероссийского банка». Такой скандал устроил нашему начальству. Оказывается, этого директора сегодня днем чуть не съели. Прямо у банка, представляете? Два здоровенных питбуля. Этот референт так орал, что начальнику нашему весь стол слюной забрызгал.
— Хм… А начальник что? — полюбопытствовал Гордеев.
— А что начальник? У нас же в том банке народ прирабатывает дежурствами. А начальник распределяет смены в виде, значит, особого поощрения. У нас мужики на месяц вперед записываются, графики составляют, в очереди стоят, ждут, не заболеет ли кто, чтобы вовремя встрять.
— Почему?
— Артем Дмитриевич, — невесело усмехнулся Сергей, — знаете, сколько милиционер получает в месяц? А в банке за одно дежурство вдвое больше платят.
— А где этот банк находится?
— У автобусного парка. Рядом с оптовым рынком.
— Знаю, — кивнул Гордеев. — От окраины далековато. А вообще, Сережа, из собаки легко можно сделать идеальное орудие преступления. Было бы желание.
— Как это?
— Да очень просто, Сережа. У собак-то на ошейнике паспорт с именем, фамилией и местом жительства хозяина не висит. Натаскал на конкретного человека, спустил с поводка и ушел.
— А можно натаскать на конкретного?
— Можно, Сережа. Это несложно. А пару хорошо подготовленных собак ни одна охрана не остановит, это я вам как профессионал говорю. И попробуйте найдите потом владельца. А хоть и найдете, умысла все равно доказать не сможете. Собаки-то разговаривать не умеют. Да их и в живых-то не будет к тому времени. А владелец вам заявит, что подобрал обеих собачек на улице, у подъезда. Жалко стало, да и побоялся, что озвереют, на детишек кидаться начнут. Подкормил, выходил. Гулять водил, как положено, и ничего. Ласковые были, послушные всегда. А тут возьми да и вырвись — еще бы, два таких кабана. Опять же, кто знает, может быть, этот потерпевший был на их прежнего хозяина похож, а тот собак мордовал почем зря. Ну и выработал рефлекс. Новому-то хозяину откуда было обо всем этом знать? — Гордеев усмехнулся невесело. — У нас, Сережа, даже законов нет, предусматривающих подобные случаи. Наймет дядечка хорошего адвоката и отделается тремя годками условно. А за умышленное убийство — от шести до пятнадцати, без права выхода по амнистии. Как говорится, почувствуйте разницу.
— Даже не верится, что такое возможно, — нахмурился Сергей.
— А почему нет? Чем человек отличается от любой другой добычи? С точки зрения собак, — разумеется? Вот вы, Сережа, откажетесь от бифштекса только потому, что это
— Ну, смотря какой бифштекс, — ответил тот. — Но, в принципе, наверное, нет. Не откажусь.
— Именно! А люди, с точки зрения собак, потенциально — те же самые бифштексы, только ходячие, — пояснил Гордеев, вновь начиная размахивать руками и повышать голос. — Поймите, Сережа, собаки — плотоядные хищники. А человек, с точки зрения хищника, — это всего лишь несколько десятков килограммов отличного, легко доступного мяса, не более. — Гордеев помолчал несколько секунд, подыскивая убедительные слова. — Уверяю, ни одно живое существо на планете, кроме самих людей, не разделяет заблуждения, будто люди — цари природы. С точки зрения способности строить машины и пользоваться сложными механизмами, возможно, так оно и есть. Да, собаки не способны оценить красоту стиха или изысканность картины, глубину и размах научного открытия, важность книгопечатания или космических полетов. Но им это и не нужно! Зато что касается выслеживания и поимки добычи — навыков, абсолютно необходимых для
— Вам бы не детективы, вам бы «ужастики» писать, Артем Дмитриевич. Или сценарии, — заметил, натянуто улыбнувшись, Сергей. — Голливуд с руками бы оторвал, точно. Я тут смотрел один по видику, про пауков. Тоже такой… Ну, в общем, там тоже людей съели. Страшное кино, честно. Мне прям не по себе стало. А Любка вообще боялась в кухню выходить… — Гордеев внимательно посмотрел на своего спутника. Тот моментально сбился. — Я это к тому, что… В общем, неважно.
Сергей махнул рукой. Остановившись на перекрестке, он взял Гордеева под руку, посмотрел по сторонам, шагнул на мостовую.
— Сережа, мне жаль, что вы относитесь к ситуации столь легкомысленно, — заметил Гордеев, вцепляясь в его рукав. — Это не кино. Это природа! А природа, да будет вам известно, легкомыслия не прощает. В ней всегда — заметьте, всегда! — выживает наиболее приспособленный! Человек, под гнетом цивилизации, стал изнеженным, слабым и глупым. С точки зрения природы, разумеется. В нем умерли необходимые инстинкты. Помните передачу «Остаться в живых»? Полторы сотни охранников отгоняли опасных тварей от крепких, молодых, здоровых парней и девушек! Причем, заметьте, это были твари абсолютно естественные для данного природного окружения, свободно выживающие среди себе подобных! А что стало бы с нашими «выживальщиками», если бы их оставили без присмотра? Я вам скажу, Сережа. Они не протянули бы и трех суток! Вдумайтесь, Сережа! Две группы по дюжине не старых, не калечных, не больных молодых особей не смогли защитить себя! Для этого понадобилось полторы сотни охранников! Полторы сотни, Сережа! Что это, как не лучшее подтверждение моим словам?
Они миновали два перекрестка, углубились в темные дворы. Изредка им встречались прохожие. Впрочем, квартал был «спальным», рабочим, и большая часть его обитателей давным-давно уже видела десятые сны. С фонарями здесь дело обстояло плохо.
— А почему мы пошли этим путем? — спросил Гордеев, зябко передергивая плечами. — Нам разве не через бульвар?
— Можно и через бульвар. — кивнул Сережа. — Но так минут на десять быстрее получится.
Застройка здесь была старой, плотной и низкой. Пятиэтажки, тускло-желтые, в сырых и серых подтеках, стояли совсем близко — казалось, вытянув руку и перегнувшись через подоконник, можно коснуться стены соседнего дома. Полоса высотных, современных строений начиналась дальше, за бульваром. Зато летом квартал утопал в зелени. Сейчас листва почти облетела, но кое-где на ветвях еще сохранились клочья блекло-красного. В темноте возникало ощущение, что на деревьях висят старые тряпки. Из-за отсутствия горящих фонарей и почти тропической сплетенности ветвей здесь уже в начале вечера становилось темно, почти как ночью. В основном дворы освещались за счет квартирных окон и лампочек под козырьками подъездов.
Гордеев крутил головой. Он давно не выходил на улицу и сейчас чувствовал себя разведчиком, проводящим рекогносцировку поля боя на территории врага. Он автоматически примечал темные углы, скопления гаражей-«ракушек» и просто длинные вереницы машин, выстроившихся вдоль подъездных дорожек. Помойки, детские площадки, столики с давно облезлыми скамейками. И чем дольше они шли, тем сильнее он утверждался во мнении, что в грядущем сражении у них нет ни единого шанса. Люди своими руками создали идеальное для врага и совершенно проигрышное для самих себя «поле битвы». Этот город.
И практически везде он замечал низкие, приземистые тени. Они не выходили на свет, не угрожали и не нападали. Они просто шли, крались, скользили бесшумно вдоль стен.
Гордеев снова опустил руку в карман и сжал пальцами холодную рукоять «шила». Ему хотелось верить, что
Паранойя, сказали бы психиатры. Но ему было плевать на то, что они говорят. Пусть паранойя. Зато он готов к тому, что может случиться. В нем живет инстинкт жертвы и охотника одновременно. У него нет столько сил, как
— …напугали его, — закончил Сергей и засмеялся.
Этот смех словно бы выдернул Гордеева из омута кошмара. Он поднял голову, кивнул, как бы давая понять собеседнику, что слышал его рассказ и оценил по достоинству.
— Вы меня не слушали, Артем Дмитриевич? — спросил Сергей.
— Почему же? Слушал, Сережа. Разумеется, слушал.
— И что скажете?
— А что тут скажешь? — Гордеев развел руки, пытаясь воскресить в памяти хотя бы последнюю фразу. — Напугали так напугали.
— Вот и я подумал, — оживился собеседник. — Тоже не сообразил, что сказать. Не каждый день такое происходит.
— Не каждый, — согласился Гордеев, вновь погружаясь в пучину задумчивой настороженности.
Впереди, между домами, замаячил просвет. Алым росчерком мелькнули «Жигули».
— Ну вот, почти пришли, — сказал Сергей. — А по бульвару сколько бы еще топали.
Они перешли залитую голубовато-желтым светом электрических фонарей улицу. Справа показался милицейский «козлик».
Сергей вытянул руку. «Уазик» вильнул к обочине, остановился у бордюра. Водитель опустил стекло.
— Что случилось?
— Мужики, — Сергей показал удостоверение. — Это ваши сегодня в «Восьмой планете» разбирались?
Милиционеры в салоне переглянулись.
— Наши, — вздохнул водитель. — А что?
— Чем там дело закончилось, не в курсе?
— В курсе. — Водитель посмотрел на топчущегося в стороне Гордеева. При посторонних говорить о своих делах не принято, но… Может быть, этот хромой не посторонний? Недаром же коллега при нем разговор завел? — Двоих спасли, парня с девчонкой. Всех остальных эти твари загрызли. Человек двадцать вроде бы там было. Завтра в сводке прочитаешь, если интересно. Или новости смотри. В полночь уже показывали. Утром, наверное, повторять будут. Ладно, поехали мы. Служба.
— Удачи, мужики, — кивнул Сергей.
Водитель поднял стекло. «Уазик», простуженно фыркнув двигателем, рванул по улице.
— Двадцать человек, — повторил Сергей, глядя вслед удаляющейся машине. — Ну и ну.
— Я ведь предупреждал, — без всякого торжества сказал Гордеев. — Говорил, что так и будет.
— Думаете, это та же самая стая?
Гордеев подумал, оглянулся на темные дворы, прикинул в уме расстояние до пустыря.
— Возможно, хотя маловероятно. Тут совершенно другая линия поведения. Стая на пустыре выбирает одиноких людей. Думаю, не ошибусь, если предположу, что мужчина, которого нашли утром, возвращался с вечеринки или празднования. Словом, был нетрезв. Похоже на то, что эта стая добывает пищу. В случае с магазином совсем другая линия поведения. — Гордеев развел руки. — Даже не знаю, что и сказать. Двадцать человек — слишком много. Это похоже не на охоту, а на убийство. Собаки так себя не ведут… Сережа, — продолжил он, подумав, — вы должны помочь мне.
— Что, поедем еще на один пустырь? — без большого энтузиазма поинтересовался сосед, спохватился, добавил чуть смущенно: — То есть я, конечно, готов, но…
— Дело не в этом, — Гордеев и Сергей двинулись по направлению к дому. — Видите ли, мне никто не верит. Я несколько раз отправлял в самые разные инстанции развернутые доклады, в которых прогнозировал возможное развитие ситуации, но…
Стоило людям скрыться за кустами, из густой тени, лежащей жирным пятном на небольшом садике, у ближайшей пятиэтажки, появилась дюжина псов. Четверо из них имели внушительные габариты — крупные, не менее семидесяти сантиметров в холке, широкие в кости. Остальные выглядели менее грозно, тем не менее стая в целом производила устрашающее впечатление. Собаки остановились на обочине. Вожак — крупный самец, казавшийся огромным из-за густой, плотной шерсти — втягивал влажным носом запахи, доносимые с той стороны дороги. Остальные, стоя полукругом, ждали, изредка вяло «переругиваясь» между собой. Вожак принюхивался и наблюдал, наблюдал и принюхивался. На той стороне дороги начиналась чужая территория. Он почувствовал присутствие другой стаи, многочисленной, но не слишком опасной.
Вожак лениво оглянулся и спокойно потрусил через дорогу. Остальные псы побежали следом, держась чуть позади. На той стороне вожак остановился и еще раз внимательно изучил подступающие к тротуару деревья и кустарники. Нюх его не подвел.
На этом участке действительно обитала внушительная стая. И не одна. Вторая — меньше и слабее первой — пока довольствовалась территориями, уже обследованными и «подчищенными» конкурентами. Пищи на всех не хватало. Впрочем, вожак второй стаи был хотя и молод, но весьма силен. В метках, оставленных на деревьях, отчетливо читалась угроза и неудержимая агрессия. Странно, столь яркий запах опасности ему не встречался еще ни разу в жизни. Сработал инстинкт — шерсть на холке вожака приподнялась, и угрожающий рык заклокотал в горле. Сколь бы сильным ни был пес, стоящий во главе первой стаи, скоро ему придется столкнуться с серьезной проблемой. Две стаи сольются в одну большую. Им понадобится больше пищи и больше жизненного пространства. Соседним стаям придется нелегко.
Вожак покрутил лобастой башкой. Он бы с удовольствием повел свою стаю дальше, по следу тех двоих людей, которых они выслеживали от самого пустыря, но… Лучше уж без добычи, чем без головы. На пустыре сегодня тоже было неспокойно. Ему пришлось увести свою стаю, чтобы не попасться на глаза двуногим. Вожак не боялся их. И его «семья» не боялась их. Будь в «семье» хотя бы вдвое больше особей, они могли бы напасть на двуногих под покровом темноты. Но их слишком мало для подобной охоты. Пока мало.
Вожак с деланым равнодушием повернулся и потрусил обратно. Придется искать пищу в другом месте. А его стая насчитывала почти шесть десятков голов, не считая потомства, которые сейчас были рассеяны по всей территории. «Пограничники» отслеживали появление чужих «разведчиков». Их «разведчики» выискивали новые источники пищи, обследовали приграничные территории. «Воины» отдыхали, готовясь к будущим схваткам. Две суки нянчили щенков — дюжину вечно голодных ртов.
Перебежав дорогу, стая развернулась в клин, верхушкой которого остался вожак. На границе света и тени вожак приостановился и снова оглянулся на деревья на той стороне улицы, затем решительно шагнул в темноту и моментально растворился в ней, словно его и не было. Одна за другой собаки входили в тень, тая в ночи, будто призраки.
Когда через несколько минут по дорожке торопливо-нетрезво прошел припозднившийся прохожий, он не заметил ничего необычного. Привычная московская улица, совершенно пустынная ввиду позднего часа. Спокойная и относительно безопасная. Если не считать поддавшей молодежи и милиции. Но молодежь уже расползлась по койкам, милиции не видать. Чего еще бояться в ночном городе?
Осокин и Наташа остались не одни. Кроме них, уцелело еще четырнадцать человек.
Как ни странно, всех спас круглолицый низенький детектив. Он лучше других понимал, что тягаться с собакой в скорости бега ни ему, ни кому-либо другому не приходится. Пес бы без труда догнал любого из присутствующих. Кто оказался бы этим самым «любым», еще неизвестно. Детектив испытывать судьбу не собирался.
Именно поэтому он и шарахнулся в двери овощного цеха, когда охваченные паникой посетители и обслуга стадом неслись к грузовому шлюзу. Те, кто обладал более развитой интуицией, вломились за ним прежде, чем он успел запереть дверь и выключить свет.
Они слышали звуки грызни и крики, доносящиеся из недр магазина. Слышали и человеческие голоса, а потом снова крики, но уже из зала. И ни разу они не слышали выстрелов. Потому и предпочли сидеть некоторое время молча, соблюдая тишину. Если бы детектив мог, он бы заставил всех не дышать, и так, ворвавшись сюда толпой, они едва не выдали его убежище, но… среди этих людей были двое громадных парнюг, которые оказались бы ему не по зубам. Правда, именно они и шикали на остальных, когда те пытались перешептываться в темноте.
Поэтому они и не знали, что милиция, обследовав магазин, довольно быстро уехала, получив очередной срочный вызов — на пустыре, неподалеку от железнодорожной станции, обнаружили трупы. Пока два, но вполне возможно, что были и еще, так что понадобились люди для прочесывания.
«Скорая» тоже уехала довольно быстро, ибо помогать было уже некому. Тем двадцати двум, что лежали в грузовом шлюзе, «Скорая» уже не требовалась. Им требовалась труповозка. Ее и вызвали.
Попытка вызвать представителя прокуратуры ни к чему не привела. Дежурный следователь как раз был на пустыре, а остальные разошлись по домам ввиду позднего часа.
Подъезжали еще телевизионщики, снимали что-то на улице, а потом в грузовом шлюзе, но и эти надолго не задержались. После телевизионщиков ворота шлюза были заперты на громадный засов.
Единственный оставшийся человек — сержант Митя Дроздов, заполнявший протокол осмотра места происшествия неровным детским почерком. Впрочем, были еще Осокин с Наташей, дожидающиеся, пока с них наконец снимут показания и отпустят домой.
Дроздов и отпустил бы их, но, если уж откровенно, ему очень не хотелось оставаться в громадном супермаркете в одиночестве. Страшно ему было, вот и все. На все вопросы Осокина он отвечал с холодной прохладцей: «Подождите. Видите, я занимаюсь протоколом». Протоколов предстояло составить аж три штуки: на парковочной площадке, в зале — труп мужчины, лежащий у стеллажа с видеокассетами, — и еще один в грузовом шлюзе. Так что конца-края работе не предвиделось. Утешало лишь то, что он находился в теплом магазине, в то время как коллеги бродили под дождем по пустырю. Тем не менее Дроздов с холодком в груди ждал момента, когда эти двое пошлют его подальше и уедут, бросив здесь одного.
Ни с директором магазина, ни со старшим менеджером связаться не удалось, поскольку не осталось никого, кто мог бы подсказать их домашние телефоны. Дроздов рассчитывал по окончании составления протоколов начать вскрывать кабинеты в поисках контактных телефонов начальства. Потом ему пришло в голову, что лучше, наверное, начать поиски немедленно, пока двое свидетелей еще здесь. Возможно, директор с менеджером появились бы раньше, чем те уйдут домой. Опять же, кому-то придется дежурить в магазине до утра. И сержант Митя Дроздов вовсе не горел желанием стать этим «кем-то». На поиски контактного телефона ушло почти сорок минут, причем номер был найден вовсе не в кабинете директора, а в кабинете старшего менеджера.
За поисками они пропустили момент, когда собаки появились вновь. Одиннадцать особей расположились на стоянке, внимательно наблюдая за дверью, остальные держались за пределами светового круга, очерченного витринными лампами.
Когда сержант вышел в холл, чтобы посмотреть, не видно ли машины директора, фраза, произнесенная им, была настолько витиевата и изысканна, что Наташа густо покраснела.
Старший менеджер прибыл минут через двадцать пять. Он уже лег спать, его, можно сказать, вытащили из кровати, что, разумеется, не могло сказаться на его настроении лучшим образом. Посему, выбираясь из новенькой «девяносто девятой», он был раздражен, если не сказать больше — зол. Он успел сделать два шага, прежде чем на него набросились со всех сторон. Митя Дроздов, приоткрыв от изумления рот, наблюдал за тем, как свора собак голов в шестьдесят растаскивает части парня по кустам. Осокин поспешил увести побледневшую Наташу в глубину магазина. Ей повезло, что она не могла видеть, зато она Могла слышать рычание и крики, доносившиеся со стоянки, а воображение дополнило картину. Наташа послушно шла за Осокиным, повторяя с монотонностью автомата: «Почему он ничего не делает? Почему он ничего не делает?» Вопрос адресовался Дроздову, но так и остался без ответа.
Директор подъехал минут на пятнадцать позднее и был растерзан, как только вышел из машины.
После этого стало окончательно ясно, что выйти из магазина не удастся. Сержант Митя Дроздов был неглупым человеком и быстро сопоставил происходящее у магазина и на пустыре. Пожалуй, он раньше остальных жителей города осознал, что началась Великая Катастрофа. Правда, это было не холодное понимание человека, а внутреннее паническое предчувствие огромной беды, свойственное животным, ощущающим приближение лесного пожара раньше, нежели появятся первые признаки огня, землетрясения раньше, чем почувствуется первый, самый слабый толчок.
Детектив и остальные спасшиеся отважились выйти из овощного цеха только ближе к трем часам утра. Вооружившись громадными ножами и секачами для рубки капусты, они появились в зале, бледные, безрассудно смелые от накатывающей волнами паники. Довольно быстро их храбрость сменилась шоком.
Впрочем, довольно скоро детектив пришел к выводу, что все не так уж и плохо. В конце концов, все они остались живы, а это уже кое-что.
Волков проснулся среди ночи от телефонного звонка. Вскочил, откинув одеяло, рванулся к столу, на котором мерцала красным глазком вызова новомодная «Русь». По дороге пребольно стукнулся голенью о табурет, прошипел ругательство, сорвал трубку.
— Алло, да, слушаю. Сергей? Ах, да. Просил, правильно. Привет, старик. Как дела? Что у вас новенького? Что на пустыре? — Он долго молчал, затем спросил уже совсем бодрым, жестким тоном: — Так вы на пустырь ходили? Мог бы мне звякнуть. Я тоже там был, подошел бы. Да, знаю. Про тех, что на пустыре, слышал. А ты про «Восьмую планету» слыхал? Нет, не только я. Там бригада целая работала. Вот и я думаю. Что-то неладно… Понял. И что говорил? Собаки шефа чуть не сожрали? Бродячие, что ли? Не похоже? Это когда было-то? После обеда? А из какого банка, говоришь, этот референт был? «Первый общенациональный»? А ты телефончик его не записал часом? Как узнаешь, звякни мне, ладно? Крайне признателен, старик. Что за сосед? — Он слушал и кивал, а Сергей пересказывал ему свой разговор с Гордеевым. — Идею с натравливанием собак тоже он подсказал? — наконец поинтересовался Волков. — Неглупый дядечка. А чем этот твой сосед занимается? Романы пишет? Понятно. Работает воображение у мужика. Слушай, а как бы мне с ним пообщаться? Что, прямо в соседней квартире? Отлично. А звать его как? Артем Дмитриевич? Отлично. Обязательно наведаюсь. Слушай, Сереж, я чего звонил-то. Не в службу, а в дружбу, посмотри с утра сводки по вашему отделению за февраль — апрель по пропавшим без вести мужчинам. Да все по тому же, пустырному «подснежнику». На меня повесили, да. Откуда-то же он взялся? Хорошо. Я буду ждать твоего звонка. В случае чего оставь для меня сообщение у дежурного, ладно? Ага. Да мы уже с Любой договорились. На выходных загляну. Ага. Спасибо, что позвонил.
Волков положил трубку, постоял несколько секунд, раздумывая, не позвонить ли ему в отделение, не поинтересоваться ли у Чевученко насчет ответа на запрос, но не стал. Что толку? Даже если и обнаружится что-то интересное, сейчас работать не начнешь. Ночь на дворе.
Хотя и спать — не спится. Познабливало его что-то. Простыл, видать, на пустыре. Теперь на губах простуда повылезает. Всегда вылезает, стоит какой-нибудь плевый насморк схватить, и через день-другой — будьте любезны.
Волков подошел к окну, отодвинул занавеску. Прямо за стеклом горел фонарь, высвечивая из темноты клок узкой подъездной дорожки, ветви не успевших облететь лип и крыши припаркованных на тротуаре машин. Внезапно в желтом пятне света проплыла широкая черная спина собаки. Волков вздрогнул. Наверное, потому, что происшествия последнего дня были связаны именно с собаками и именно «собачий вопрос» занимал в его мыслях главное место — увиденное показалось дурным знаком. Колыхнулась под сердцем мутная взвесь тревоги.
Следом за первой собакой пробежала вторая. Затем третья. Собаки мелькали в свете фонаря одна за другой, и если бы не менялся окрас и ширина спин, Волков бы подумал, что они, озорства ради или повинуясь какому-то безумно древнему инстинкту, бегут по кругу. Он никогда еще не видел столько собак одновременно. Их было не меньше полутора сотен, и они походили на скользящих в океанском безмолвии акул, выхваченных из тьмы лучом корабельного прожектора. Было что-то устрашающе-хищное в их молчаливом, целенаправленном беге. Уличная темнота и темнота, царящая в комнате, объединяли два этих мира в один. На какое-то мгновение Волков даже почувствовал себя рыбешкой, случайно оставшейся в стороне, не замеченной хищной стаей и лишь поэтому счастливо избежавшей неминуемой гибели.
Даже морозец пробежал по спине. А может, это был температурный озноб, а видение — болезненной игрой воображения?
Волков сунул ладони под мышки, зябко повел плечами, поморщился. К языку пристал неприятный, простудный привкус. Тягучий и вязкий, словно бы он пожевал кусок школьной промокашки.
Постояв у окна несколько минут, Волков пошел в кухню, растворил в воде пару таблеток аспирина, выпил залпом. Не любил он аспирин, но помогало при простуде, что да, то да. Затем отправился в комнату, включил свет. Достал с книжной полки томик Булгакова. Забрался под одеяло, открыл книгу и усмехнулся невесело. «Собачье сердце». Захочешь — лучше не подберешь. Он не успел прочитать даже страницы — забылся тяжелым болезненным сном.
В этом сне он стоял против огромной армии собак и пытался объяснять им что-то важное, но они не слушали, зевали лениво и о чем-то переговаривались на своем собачьем языке, время от времени посматривая на него, мол, когда уже закончится эта болтовня и настанет черед обеда. Он говорил и говорил, боясь остановиться. И в какой-то момент им это надоело. Огромная псина — безумная смесь самых разных пород и окрасов — лениво поднялась, шагнула ближе и, удивительно далеко вытянув шею, вцепилась ему в бок. Это и послужило сигналом для остальных. Свора кинулась на него. Волков попытался закричать, открыл рот, но вместо крика из груди вырвалась… звенящая металлом трель.
Он вздрогнул и проснулся. Верещал стоящий на столе будильник, горела лампа, томик Булгакова покоился под боком, болезненно давя жестким корешком под ребра — в то самое место, куда вцепился мохнатый монстр.
Сквозь щель между занавесками в комнату старательно протискивалось серое, вялое утро.
Первоначальный шок прошел. Люди погрузились в апатию. Кто-то расхаживал между прилавками, безучастно рассматривая яркие коробки, упаковки, баночки и банки, пакетики и жестянки. То, что вчера еще радовало глаз и доставляло удовольствие, сегодня смотрелось ненужной пестрой мишурой. Вроде оставшихся после праздников гирлянд, серпантина и усыпавшего пол конфетти.
Кое-кто спал. Не потому, что были слишком уж спокойны и обладали завидно крепкими нервами, — такова оказалась реакция психики на потрясение. Осокин и Наташа устроились у холодильников. Осокин притащил из отдела хозтоваров детские надувные матрасы для плавания, надул их и бросил на пол. Многие тут же последовали его примеру. Матрасы брали по два-три. Осокин обратил внимание, что взрослые люди сворачивались клубком, принимая позу эмбриона — классический признак того, что психика чересчур перегружена и на горизонте замаячил нервный срыв.
Круглолицый детектив в компании двоих здоровенных любителей пива собрались в дальнем углу, у стоек с алкоголем, на военный совет. Кое-кто из взрослых тоже украдкой прикладывался к бутылкам.
Паренек лет пятнадцати расположился у витрины с журналами. Он доставал их один за другим, пролистывал и швырял на пол. Поддержание порядка никого уже не волновало.
За ночь они стали свидетелями еще девяти смертей. Первые двое были припозднившимися одиночками. Эти погибли мгновенно. Осокин даже не услышал криков. Только когда свора начинала шумно возиться, грызться на стоянке, он понимал: еще один. В третьем случае глава «новорусского» семейства вызвал по мобильному телефону своих бандитов. Трое приехавших по звонку крепких бритоголовых ребят были растерзаны меньше чем за минуту. Одному из них особенно не повезло. Его оставили щенкам-подросткам, видимо, в целях обучения, предварительно изувечив конечности так, что человек не мог ни подняться, ни схватиться за оружие, висящее в кобуре под мышкой. Щенки играли, примеривались для прыжка, подскакивали к пытавшемуся ползти раненому, вцеплялись в ноги, бока, плечи, вырывая каждый раз по куску кровоточащего мяса. Парень звал на помощь часа полтора. Потом крики стихли. Наверное, один из щенков оказался проворным и перегрыз человеку горло. А может быть, тот просто истек кровью. Последний случай произошел ближе к пяти утра. На стоянке появилась изрядно подгулявшая компания, состоящая из двух девиц — блондинки и шатенки — и трех парней. На собственную беду, они были сильно пьяны. Нет, конечно, все заметили кровь и тела на стоянке. Равно как и псов, разлегшихся в окаймлявших стоянку кустах. Пьяной молодежи просто не пришло в голову связать эти два факта воедино. Пока парни настороженно приближались к распростертым на асфальте телам, девчонки стояли чуть поодаль. Шатенка стала присвистывать, подзывая особо симпатичного, вислоухого и косолапого щенка. Блондинка заметила, что мордаха у малыша в крови, и поморщилась. Шатенка поняла свою ошибку, когда потянулась почесать щенка под челюстью. Тот просто вцепился острыми клычками ей в палец, мгновенно располосовав его до кости. Девица завизжала на всю стоянку и попыталась пнуть щенка ногой. Тот увернулся и впился шатенке в сухожилие, повыше пятки. Она упала. Парни кинулись на помощь и тотчас были атакованы бросившимися наперерез «караульными». С противоположной стороны стоянки, рыча и лая, уже накатывала остальная свора. Оставшаяся на ногах блондинка пустилась бежать. Парни, недолго думая, последовали за ней.
Возможно, блондинке и удалось скрыться. Но парням — нет. Осокин видел, как псы растаскивали их окровавленную одежду.
Несмотря на ужасную ночь, к утру большая часть присутствующих забылась нервным сном. Многие постанывали, а внушительный пузатый мужчина в дорогом костюме и пальто, выпихнувший из-под себя все три подложенных матраса, храпел на весь зал. Мальчишка, улегшись на стопку газет и журналов, посвистывал носом, подсунув под щеку кулак и пуская во сне слюни.
Задремала, положив голову на плечо Осокину, Наташа. Спала она чутко, время от времени вздрагивая всем телом.
Не спали шестеро. Рыжая толстуха в коже меланхолично жевала колбасу, раздирая пальцами золотистые упаковки нарезки и горстями заталкивая тщедушные ломтики в разверстый, окаймленный яркой помадой, похожий на пещеру рот. Глаза ее были пустыми и безразличными. Жевала она с монотонностью автомата, явно не ощущая вкуса. Митя Дроздов дежурил у витрины. Детектив полночи слушал встроенный в плейер радиоприемник, а ближе к утру он отвел в сторону двух гороподобных любителей пива и, понизив голос до неразличимого шепота, принялся что-то объяснять им.
Шестым был Осокин. Он сидел, положив руки на колени, привалившись к теплому боку холодильного агрегата, и наблюдал за совещавшимися из-под полуприкрытых век.
Когда за окнами замаячил серый рассвет, троица направилась к Дроздову, отозвала его в угол. Говорили быстро и решительно, активно и энергично жестикулируя. Судя по всему, у детектива или у почитателей пива, а может, и у всех троих вместе, за ночь родился план спасения. Единственное, что очень не понравилось Осокину, так это то, что говорили они тихо, шикая друг на друга, если кто-то в запале повышал голос, озираясь каждую секунду: не подслушивает ли кто их «приватное» совещание. Конечно, может быть, они просто беспокоились о том, чтобы не тревожить только-только уснувших людей, но громилы не были похожи на людей, которых волнует чей-либо комфорт. Кроме своего собственного, разумеется.
«Скорее всего, — думал отстраненно Осокин, — речь идет о каком-нибудь глобальном прожекте, вроде монгольфьера из детских надувных матрасов или аэроплана на мускульной тяге, собранного из досок от фруктовых ящиков. Или, напротив, что-то бездумно-неосуществимое. Подземный тоннель, ведущий к ближайшей станции метро, например. Или, на худой конец, прорыв с боем».
Мысли текли лениво и медленно, как снулые рыбы в холодной воде. Как бы там ни было, а «заговорщикам» наверняка понадобятся рабочие руки. Или «боевые единицы». К слову, он, Осокин, еще очень даже в форме. Почему же, интересно, его не сочли нужным пригласить на эту «ялтинскую конференцию»?
Сквозь накатившую легкую дрему он отметил, что милиционер растолкал паренька-«читателя» и тоже отвел его к общей группе. Это и был момент, когда Осокин почувствовал укол тревоги. После всего случившегося с ними со вчерашнего вечера трудно было ожидать от психики обостренной реакции на происходящее, а тут дурное предчувствие было настолько внятным и сильным, что Осокин слегка поежился. Сон слетел с него окончательно, однако он не подал виду, что проснулся.
Парнишка явно не годился в бойцы. Довольно тщедушный, хлипкий, в качестве полноценной «рабочей лошадки» он тоже не особенно подходил. Пользы от него в любом случае было бы немного. Почему же в таком случае четверо позвали его в компанию? Что объединяло их? Какой план? Может быть, они приглашали только одиночек, понимая, что пары, а тем более семейные с детьми, менее склонны к авантюрам и предпочтут дожидаться помощи, нежели рисковать?
Но детективу было хорошо известно, что он, Осокин, не женат. Почему же не обратились к нему?
Паренек слушал молча, а милиционер доказывал ему что-то и даже вроде пригрозил, потряся пальцем у лица. Наконец «читатель» кивнул утвердительно. Все пятеро тут же целеустремленно направились к двери.
«Может быть, они решили бежать? — подумал Осокин. — Но ведь тогда фотоэлемент останется включенным, и собаки смогут беспрепятственно попасть в торговый зал!»
Подобная версия объясняла бы все. Понятно, почему не разбудили остальных, почему старательно понижали голос. Сложно ожидать понимания от людей, которых собираешься обречь на верную и страшную смерть. Да, эта версия объясняла все, кроме одного: зачем заговорщикам понадобился паренек?
Осокин вывернул шею, стараясь «зацепить» взглядом входную дверь и при этом не потревожить Наташу.
— Что происходит? — внезапно шепотом спросила она, не открывая глаз.
— Вы не спите?
Честно говоря, Осокин почувствовал некоторое облегчение. Теперь можно было нормально наблюдать за развитием событий.
— Я давно проснулась. У вас вдруг стало такое напряженное плечо.
— Да, возможно. Пожалуйста, говорите тише. Не разбудите остальных.
Осокин приподнял голову над кассами. Четверо — милиционер, паренек и двое громил — сгрудились у дверей. Детектив положил руку на тумблер, приводящий в действие фотоэлемент. Значит, все-таки решили бежать? Надо бы разбудить людей, чтобы успели спрятаться, прежде чем в торговый зал ворвется стая в шестьдесят голов. Осокин протянул руку за спину, тряхнул мужчину, спавшего рядом с Наташей. Это был седоватый «кашемировый» хлыщ. Тот замычал, вздрогнул, пару раз сонно хлопнул глазами и вдруг сел рывком, прямой, жесткий, как пачка.
— Что? — спросил он хрипло. — За нами пришли?
— Нет, — ответил Осокин, не сводя взгляда с фигур, сгрудившихся у двери. — Будите следующего. Как только я подам знак, бегите и прячьтесь.
— Что-то случилось? — Мужчина потер кулаком правый глаз.
— Нет. Пока нет.
— Но, судя по тону, может, — пробормотал мужчина и тронул за плечо спящего рядом крючконосого бородача в турецкой коже. — Юноша, проснитесь.
Тот пробудился мгновенно — сна ни в одном глазу, лицо злое, на щеке складка.
— Что надо? — поинтересовался без особой приязни.
— Будите следующего. Как только вот этот… ммм… этот молодой человек махнет рукой, сразу бежим.
— Куда? — не понял бородач.
— Прятаться бежим. Жизнь спасаем, — лаконично пояснил «кашемировый».
— А-а-а, — протянул тот. — Так бы и сказали. — Бородач повернулся, толкнул светловолосую молодящуюся даму в униформе. — Гражданочка, подъем. Конец света проспите.
— Боюсь, он уже наступил, — себе под нос заметил «кашемировый».
— Да ладно панику-то разводить, — отмахнулся бородач. — Нас хватятся через пару часов, самое большее. Дома или на работе. Вас не хватятся?
— Не думаю.
— Меня обязательно. Если я на службу не приду, там все встанет на фиг.
«Кашемировый» усмехнулся:
— Вы оптимистичны.
— Я серьезно, — убежденно ответил тот. — Или хотя бы взять мента этого, к примеру. Должны же в отделении заметить, что их сотрудник не вернулся. Подъедут, увидят, что творится на стоянке, вызовут подкрепление и вытащат нас отсюда.
— Хорошо бы, — ответил «кашемир».
Тем временем детектив кивнул и перебросил тумблер. В громадном помещении щелчок прозвучал, как пистолетный выстрел. И тут же с шипением покатились в разные стороны створки.
— Это чего было? — мгновенно встревожился бородач.
Осокин собрался было махнуть рукой, но замешкался. Детектив не выбежал следом за остальными. Да и милиционер не побежал далеко, а остался у крыльца. Зато двое бугаев и парнишка метнулись через стоянку.
«Кашемировый», подняв над низким холодильником голову, поинтересовался:
— Что это они затевают, хотел бы я знать?
Осокин только качнул головой.
Видимо, собаки кинулись на людей, потому что милиционер начал стрелять. Надо сказать, у него хватило ума поставить предохранитель на одиночный огонь. Собаки еще не привыкли к выстрелам. Они тут же отбежали, но не далеко. Скалились, лаяли, но, судя по тому, что милиционер больше не стрелял, приблизиться не пытались.
Через секунду от двери донесся звонкий хлопок пистолетного выстрела, а следом еще пара, прозвучавших почти одновременно. Бугаи и парнишка ввалились в фойе. Милиционер тут же отошел, остановился на пороге. Детектив щелкнул выключателем, а затем метнулся к двери. На пару с милиционером они вручную закрыли створки.
Здоровяки хохотали довольно. Очевидно, им очень понравилось то, что они проделали. А вот пареньку было не до смеха. Его колотило, лицо было белым, как мел. Милиционер хлопнул его по плечу, сказал что-то ободряющее.
— Рисковые парни, — заметил «кашемировый».
Эти пятеро предприняли поход за оружием. Детектив, в отличие от остальных, понимал, что у погибших «охранников» должно быть оружие. Понимал он и то, что сидеть здесь предстоит неизвестно сколько и рано или поздно оружие очень понадобится. Надо отдать этому человеку должное, он оказался куда более практичным, чем все остальные.
Они шли через зал настоящими победителями, а остальные смотрели на них с почтением, почти с восхищением. И только рыжая толстуха продолжала набивать рот колбасой. Сколько она съела колбасы, Осокин боялся предположить даже приблизительно. В его представлении, человек физически не может столько съесть. Толстуха опровергала все законы физиологии.
Детектив и четверо его подручных вновь собрались для короткого совещания в конце зала. Теперь они не спорили. За детективом, похоже, окончательно укрепилась пальма первенства и титул вожака. Он уже не уговаривал, а отдавал приказания. Потрусил ко входу милиционер. Паренек метнулся к книжным полкам, притащил пару толстенных фолиантов, судя по формату — телефонных справочников.
Детектив огляделся, сказал что-то громилам. Те переглянулись и быстро направились к остальной группе. Остановились в проходе, деловито-оценивающе осмотрели глядящих на них людей. Один из громил ткнул пальцем в Осокина и бородача.
— Ты и ты, пошли со мной.
— Куда? — встрепенулся бородатый.
— Пошли, — повторил громила. — Или тебе помочь?
Сказано это было таким тоном, что относительно способа помощи сомнений не возникло. Бородатый поднялся, не задавая дальнейших вопросов. Осокин счел за лучшее последовать его примеру.
Они прошли в глубину подсобных помещений. Громила безошибочно отвел их к кабинету директора, указал на внушительный полированный стол:
— Схватили и бегом в зал. Видели, где старший стоит? Туда несите.
— Ни хрена себе, — изумленно выдохнул бородатый. — А не надорвемся вдвоем такую дурищу переть?
— А ты проверь, — улыбнулся громила. — Давай.
Осокин и бородатый переглянулись.
— Ну что? Взяли, что ли? — спросил Осокин своего невольного напарника.
Стол оказался не просто тяжелым — неподъемным. Пока они с бородачом тащили стол в зал, терпеливо огибая углы и стоящие на дороге штабеля поддонов и ящиков, громила шагал сзади, легко неся в руках внушительное кожаное кресло и подбадривая напарников бодрыми понуканиями, вроде «пошевеливайся, задохлики» и «ну шевелите, шевелите копытами, оглоеды».
К тому моменту, когда они ввалились в зал, Осокин уже был мокрый с ног до головы. Бородач же бормотал:
— Сходил, называется, за колбаской! Лучше б дома сидел, футбол по телику смотрел.
— Давайте, доходяги! Вам полезно размяться. Вон какие жопы нажрали, — веселился громила.
Бородач остановился, посмотрел на него и молча отпустил свой край стола, едва не придавив Осокина.
— Ты чего, обормот? — улыбнулся громила. — Надорвался?
— Да пошел ты, — ответил тот. — Сам тащи свой стол. У тебя жопа побольше моей, я смотрю.
Громила отставил кресло, подошел к бородатому. Был он на две головы выше и раза в два пошире в плечах. Да и драться ему, судя по всему, приходилось часто. Что, впрочем, неудивительно, учитывая комплекцию. Не говоря ни слова, он махнул рукой. Легко, почти небрежно. Бородатый отлетел метра на два, наткнулся на лоток с шампунями, опрокинулся на пол, увлекая за собой водопад пестрых пластиковых бутылочек. Лицо его сразу залила кровь. Громила подошел ближе, лениво-беззлобно ткнул поверженного противника под ребра мыском здоровенного «армейского» ботинка. Бородатый скрючился, засопел сломанным носом, разбрызгивая кровь по кафельному полу.
Осокин все стоял, удерживая тяжеленный стол, тщательно храня зыбкое равновесие. Стоило этой импортно-лакированной громаде наклониться чуть больше, и Осокин, пожалуй, ее не удержал бы.
— Прекратите немедленно, — сказал кто-то за его спиной.
Осокин старательно вывернул шею.
Это был хлыщ в кашемире. Сидя на полу, он смотрел на громилу дымчато-голубыми глазами и, похоже, абсолютно не боялся.
Громила осклабился.
— Дедуля, не лезь не в свое дело, ладно? А то ведь, не ровен час, и тебе перепадет под горячую руку.
— Прекратите это чудовищное избиение! — повторил кашемир.
Громила улыбнулся еще шире.
— Чудовищное… Дедуля, ты просто не видел, что такое «чудовищное избиение». Это я так, размялся малость. — Он посмотрел на все еще корчащегося у ног бородача. — Ладно. Давай вставай, задохлик. И правда, хватит с тебя. Помрешь еще. — Громила наклонился, ухватил бородача за воротник, легко, играючи, поднял на ноги. — Хватай стол и понес быстренько. А то, видишь, дружок твой уже выдыхается. Еще уронит, не дай божок. Давай. Раньше сядешь, раньше выйдешь.
Бородатый хлюпнул сломанным носом, утер кровь с губ, ненавидяще взглянул на мучителя, но ничего не сказал. Вцепился в стол, поднял с натугой. Пошел, семеня мелко, в угол.
При их приближении детектив замолчал. Второй громила и паренек уставились на избитого бородача.
— Сюда, — сказал детектив сухо, указав место. — Сюда ставьте. А кресло вот здесь, поближе к витрине. Так, хорошо. И нужно будет еще стулья принести. Но это позже.
Осокин поставил стол, выдохнул тяжело, вытер заливавший лицо пот.
— Я желал бы знать, что происходит? — спросил он.
И хотелось, чтобы голос прозвучал внушительно и твердо, а вышло все равно довольно жалко. Устал, едва с дыханием справился.
— Вас это не касается, — холодно ответил детектив, даже не повернув головы.
Осокин оторопел. Он допускал подобный ответ, но не тон, не пренебрежительное безразличие, с каким прозвучала фраза. И этот тон позволил себе подобострастный лакей, еще утром только что не валявшийся у него в ногах, вымаливающий очередной заказ?
Он даже не нашелся что сказать. А пока обдумывал достойный ответ, детектив махнул рукой.
— Оба свободны.
— Драгоценный, вы, часом, не забыли, с кем разговариваете? — Лицо Осокина потемнело от гнева.
Детектив взглянул на него с любопытством. Не меньше минуты разглядывал, словно намереваясь залезть в душу, вывернуть ее наизнанку, как следует встряхнуть и изучить все выпавшие секреты под микроскопом. Затем насмешливо покачал головой.
— Да нет, любезнейший Александр Демьянович. Я хорошо помню, где и кем вы трудились до вчерашнего дня.
Это «трудились» прозвучало как издевка. Осокин почувствовал, как по спине его пополз неприятный холодок. Детектив совершенно спокойно, одной лишь фразой, объяснил ему, что «вчера» закончилось вчера. И вместе с этим «вчера» ушла во вчера вся его жизнь.
Вчера Александр Демьянович Осокин был банкиром, человеком при деньгах, при «Мерседесе», при власти. Вчера он мог стереть этого круглолицего губошлепа в порошок одним щелчком пальцев. Но сегодня наступило «сегодня». И в этом «сегодня» губошлеп может легко уничтожить его. Физически уничтожить. Осокин стал никем. А губошлеп получил абсолютную власть. Такую, что вчерашнему Осокину и не снилась. Власть отнимать чужие жизни. Потому что он оказался умнее и практичнее и привлек на свою сторону двух мордоворотов, свалить которых остальным не под силу, даже если они соберутся все вместе. Потому что губошлеп набрался смелости и сделал то, чего не смог сделать никто, — добыл себе простенькую игрушку, называемую «пистолет». Потому что в этом «сегодня» правила переменились и каждый стал только за себя. Потому что «сегодня» возвело в ранг абсолюта стародавнее правило: «прав тот, кто сильнее».
Осокин, поддерживая скрюченного бородача, вернулся к холодильникам. Усадив напарника, сел сам, вздохнул.
— Саша… — прошептала Наташа. — Что случилось?
— Ничего, не волнуйся.
— Кого-то… Они кого-то побили, да?
— Да нет, — преувеличенно бодро сказал Осокин. — Поскользнулся человек. Упал.
— Ага, — зло прошипел бородач. — Минут пять падал. А остальные, как эти… Языки в жопы засунули.
— Мишенька, — потянулась к нему худенькая спутница. — Не надо. Просто все испугались.
Бородатый Мишенька демонстративно сплюнул кровавый плевок в проход, отвернулся.
— Странная штука жизнь, — пробормотал «кашемировый». — Никогда не думал, что в двадцать первом веке, в одном из крупнейших городов мира, доведется столкнуться с подобным. — Осокин промолчал. — И я бы еще мог оправдать подобную жестокость, если бы этому неандертальцу было двенадцать, — продолжал «кашемировый». — Но ведь взрослый на первый взгляд человек.
— Вы кто по профессии? — поинтересовался Осокин.
— По профессии я профессор, — ответил тот, улыбнувшись. — Историк, если уж быть точным. Евсеев Лавр Эдуардович.
— А по вас и не скажешь. С виду на музыканта похожи. Или поэта.
— В самом деле? Вот уж не думал, что произвожу подобное впечатление. — «Кашемировый» снова улыбнулся. — А вы?
— Осокин. Александр Демьянович.
— Очень приятно, — автоматически откликнулся собеседник. — А род занятий, позвольте полюбопытствовать?
— Банкир.
— Банкир? — повторил профессор. — Занятно. Первый раз разговариваю накоротке с настоящим банкиром. И какое же отношение вы имеете к этому Муссолини? — поинтересовался он.
— А с чего вы взяли, будто я имею к нему какое-то отношение?
— Разве нет? Ну, значит, мне показалось.
— Лучше бы Гитлером назвали, — буркнул бородатый Мишенька.
Тем временем его мучитель достал из кармана трубку телефона, положил на стол, выслушал очередное приказание и вновь направился к остальной группе. На сей раз он не колеблясь указал на тщедушную Мишенькину подругу.
— Красавица, пошли со мной.
Та оглянулась, ища поддержки, но окружающие предпочитали смотреть в пол. И лишь Лавр Эдуардович наблюдал за громилой с каким-то даже интересом. На лице его застыло выражение, с каким биолог наблюдает за вдруг открывшимися новыми повадками давно изученного животного.
— Никуда она не пойдет, — заявил бородатый.
— Помолчи, если не хочешь схлопотать еще раз, — серьезно заявил ему громила. — Давай, красавица, поторапливайся.
Девица поднялась.
— Маринк, сиди, — сказал бородатый.
— Мишенька, пойду я. Так будет лучше, — обреченно пролепетала тщедушная, поднимаясь.
Громила хохотнул.
— Что, Мишенька, улетела подружка?
— Козел, — выдохнул тот с ненавистью.
— Иди туда, красавица. — Громила подтолкнул девицу в направлении стола. Она сделала пару неуверенных шагов, остановилась, оглянулась. — Бегом, я сказал! — Громила опустился на корточки, цепко ухватил Мишеньку за окровавленную бороду, притянул к себе, сказал почти ласково: — А за козла я тебя, тварь пархатая, лично на крюк подвешу. Понял?
— Поздравляю, молодой человек, — спокойно произнес Лавр Эдуардович. — Будь жив ваш учитель, он имел бы все основания вами гордиться.
— Чего? — не понял тот. — Ты про что, дед?
— Я имел в виду Генриха Гиммлера. Похоже, вы именно у него перенимали профессиональные навыки.
— Дед, тебе что, жить надоело? — Громила был не настолько молод, чтобы не слышать этого имени и не понять, что имеет в виду «кашемировый». — Сиди, не вякай, если хочешь целым уйти.
Громила поднялся, подумал секунду, еще раз пнул бородатого и направился следом за Мариной.
— Он же вас намеренно провоцирует, — сказал Мише Лавр Эдуардович. — А вы поддаетесь. Ему интересна именно ваша реакция! Сохраняйте выдержку. Ничего вашей подруге не сделают. Они еще сами боятся. Не знают, на что способна толпа, где грань дозволенного.
— И что, прикажете молчать? — вскинулся бородатый.
Громила на ходу обернулся:
— А ну заткнулись там!
— Если хотите жить, — понизив голос, ответил «кашемировый», — лучше молчите.
— Да идите вы все. — Миша набычился, принялся наблюдать за происходящим у стола.
Осокин поднял рукава пальто, принялся рассматривать запястья.
— Что вы делаете? — не понял Лавр Эдуардович.
— Ищу номер, — ответил тот мрачно.
«Кашемировый» невесело улыбнулся.
— Может быть, будут и номера. Очень может быть.
К утру дождь все-таки перестал, хотя небо и осталось сырым и сонным. Солнце никак не желало выбираться из-под одеяла туч. Размокший город набух влагой, словно стопка бумаги. Внушительные лужи красовались везде, где имелись выбоины и трещины. Стены домов приобрели тусклый, невзрачный оттенок. Деревья продрогли. На ветвях сидели замерзшие, нахохлившиеся птицы. На машинах, на оконных стеклах, на карнизах все еще висели капли.
Родищев вернулся в питомник уже перед самым рассветом. Он успел пару часов поспать, устроившись в кресле, положив ноги на стол, лодыжка на лодыжку. Теперь у него болела поясница и ныли плечи. Покряхтывая, он выбрался из кресла, потянулся и посмотрел на часы. До появления «ищейки» оставался час с небольшим. Пора было начинать готовиться к встрече, если он, Родищев, не желал оказаться в дураках, что было вполне вероятно, учитывая личность будущего визитера.
Родищев переоделся в мешковатые, старые брюки, рабочую рубаху, сверху натянул пуловер. Здесь же, на вешалке, висели слегка помятый, засаленный галстук, с претензией на запоздалую лет на двадцать пять модность, и пацанистая болоньевая куртка совершенно неопределимого цвета. Пуловер торчал из-под нее сантиметров на пять. Не так много, чтобы навевать мысли о нарочитости, но и не так мало, чтобы увидевший подумал о случайности. Завершали маскарад ворсистый синий берет с петелькой на макушке и очки с простыми стеклами. В кармане же куртки лежал еще один комплект, для особо любопытных — с линзами не то чтобы слишком толстыми, но и не очень тонкими. Смотреть через них было неприятно. Отныне для всех он — затюканный жизнью и женой инженер. Обтруханный интеллектуал, не могущий заработать лишнюю сотку на праздник, а пиво потребляющий только в больших компаниях, если сильно настаивают и готовы угостить. Большой почитатель «Примы», поскольку на приличное курево просто нет денег. Пришибленный подкаблучник, ибо последняя зарплата была в мае и он вынужден жить за счет жены. Она регулярно приносит в дом деньги, но он не решается даже спросить, откуда они. Ведь если ответ окажется вызывающе хамским и неприглядным, придется что-то предпринимать, менять всю жизнь, а ему страшно. Пусть уж все остается как есть. Любитель кроссвордов и пляжного «дурака». Нарисовав себе подобный портрет своего нового «я», Родищев для убедительности пожевал губами, пошлепал ими, пробормотал пару фраз, стараясь придать голосу застенчиво-умоляющие интонации. Получилось вполне натурально. Он взлохматил волосы и надвинул берет, как презерватив, до упора, до такого натяга, что чуть глаза на лоб не вылезли. Зато теперь из зеркала на него смотрел человек, какого в народе характеризуют внятно и емко: «законченный мудак». Словом, Родищев остался собой более чем доволен.
Прошел в питомник, отобрал двух собак из тех, что прошли только начальный курс подготовки, но имели крайне внушительный вид. Первый был свинцово-серый дог, вторая — московская сторожевая. Затем он выбрал пару псов Из уже готовых «профи», менее внушительного вида — добермана и овчарку. Родищев по опыту знал, что в стрессовых ситуациях люди, как правило, инстинктивно замыкаются на более крупных псах. Хотя ему предстояла встреча с профессионалом, но фокус заключался в том, что тот, хоть и ожидал подвоха, зная, с кем придется иметь дело, не мог быть уверенным в том, какой именно пес представляет наибольшую угрозу.
Достав из кладовки лопату, Родишев отправился во двор. Он заранее наметил, где будут располагаться укрытия, и теперь уверенно принялся за дело. Несмотря на физическую ущербность, Игорь Илларионович был человеком сильным и выносливым. Главное, отрешиться от реальности. Он копал с той старательностью и монотонностью, с какими работают механизмы. Комья сырой, вязкой земли летели в сторону, ложась аккуратными горками на краю ям.
Он управился за сорок минут. Присыпал дно ям опилками, а землю собрал в пластиковые пакеты и оттащил подальше в сторону. Ему придется иметь дело с профессионалом. Родищев помнил об этом и старался учесть любую мелочь. Покончив с «грязной» работой, он развел псов по местам. Затем обошел территорию, прогулялся по подъездной дороге, внимательно присматриваясь к месту засады. Вроде все в порядке. Ему хотелось верить, что визитер не станет бродить полтора часа по лесу, изучая окрестности. Хотя сам он именно так и поступил бы. Когда речь идет о жизни и смерти, о легкомыслии и лености следует забыть. Иначе лучше сидеть дома и нос на улицу не казать.
Ровно без трех минут девять со стороны подъездной дорожки донесся рев двигателя. Родишев даже головы не повернул. Он по звуку определил, что «ищейка» приехал в джипе. Сам Родищев делал вид, что занимается уборкой площадки для тренинга. Подсыпал песка, смешанного с опилками, разравнивая кучи граблями, проверял состояние тренажеров на полосе препятствий.
Джип снизил скорость, покатил к питомнику. Родищев выпрямился, из-под ладони взглянул в сторону приближающейся иномарки, скользящим движением вложил в рот свисток и снова взялся за грабли. Свисток был хорошим, импортным. Привез знакомый из Германии. Человеческое ухо не могло различить его свист, зато собаки слышали очень хорошо.
Джип подполз совсем близко к сетчатой ограде, остановился. Гость не стал глушить двигатель и вылезать из машины. Он был слишком осторожен. Вместо этого приехавший нажал на клаксон. Мощный гул повис над двором. Родищев, не выпрямляясь, кивнул приветственно. Визитер махнул рукой, мол, идите сюда. Родищев сделал вид, что не понял, тоже взмахнул рукой, дескать, привет, извини, но я сейчас очень занят. Как только освобожусь, так сразу подойду. Гость вновь нажал на клаксон. Разумеется, между ними ведь существовала предварительная договоренность. Кроме того, он был занятым человеком. Скорее всего, даже
«Любопытно, — подумал Родищев, — надолго ли хватит его терпения?»
Спокойно, не торопясь, он прошел к стоящему в углу площадки ящику с песком, набрал полное ведро и вновь вернулся к работе. Визитер нажал на клаксон в третий раз. Гудок был сильным и длинным. Собаки в вольерах заволновались, зашлись в хриплом лае. Родищев снова повернул голову и объяснил жестами: «Сейчас, недолго осталось». Вариантов у визитера было мало. Он мог либо убраться восвояси, либо выйти из машины. Либо пристрелить Родищева. Но для этого он, опять же, должен был открыть дверцу джипа.
Родищев наблюдал за гостем при помощи зеркал, укрепленных по углам проволочного ограждения. Когда на площадке находилось сразу несколько питомцев, приходилось быть особо внимательным. Зеркала заменяли Игорю Илларионовичу пару глаз на затылке, что и тогда и сейчас было совсем не лишним. Попробуй тот выстрелить, Игорь Илларионович заметил бы это заранее и успел бы спрятаться от выстрела за тем самым ящиком с песком. Или за барьером-стенкой, сколоченной из доски-стопятидесятки. Такую не каждая пуля возьмет. На всякий случай с внутренней стороны стенка была обложена мешками с песком. Под спецовкой у Родищева был спрятан «люгер». Впрочем, это на самый крайний случай. Он рассчитывал обойтись без стрельбы. Тем более что гость был нужен ему живым.
Визитер отпустил клаксон, приоткрыл дверцу, выбрался на подножку, крикнул:
— Игорь Илларионович! Вы про меня, часом, не забыли? — В голосе его слышалась едва сдерживаемая звенящая злость.
— Нет-нет, помню! — отозвался Родищев. — Сейчас… У меня тут важное дело.
«Пощечина» была намеренной. Раздраженного человека легче застать врасплох.
Незнакомец вновь забрался в салон, потянулся к отделению для перчаток, достал из него пистолет, щелкнул затвором, загоняя патрон в ствол. Понимал, с кем придется иметь дело. После этого он открыл дверцу и выпрыгнул из салона. Под дорогими, начищенными туфлями всхлипнула напитанная влагой земля.
Пистолет Незнакомец сунул в карман плаща и, настороженно оглядываясь по сторонам, зашагал к питомнику.
Родищев позволил ему удалиться от машины метров на десять и только тогда дунул в свисток. Он не выпрямлялся, не поворачивал головы, не отбрасывал грабли, поэтому в первые секунды визитер ничего не заподозрил. Он сделал еще несколько шагов, прежде чем увидел собак. Выросшие словно из-под земли, молчаливые, собранные, готовые к броску, они производили жутковатое впечатление.
Реакция у гостя оказалась отменной. Молниеносным движением он выхватил оружие, обернулся, нажимая на спусковой крючок. Как и предполагал Родищев, первой мишенью визитер выбрал самого большого пса — дога. Выстрел показался тихим и плоским. Деревья, стоящие вокруг, погасили раскат. Пуля вырвала клок земли у самых лап пса. Резкий разворот не позволил визитеру прицелиться. Две следующих пули легли точно в цель. Дог был метрах в трех, когда его развернуло, бросило комком на влажную хвою. Пес взвизгнул, заскулил, попытался вскочить, но тут же упал снова. Серо-мраморная его грудь была залита кровью. Гость выстрелил еще раз. Дог ткнулся мордой в грязь и затих. В следующее мгновение прыгнул доберман. Его бросок был балетно грациозен и легок. Шоколаднокоричневая мускулистая торпеда взвилась в воздух. Родищев бесстрастно наблюдал за происходящим. Сорокакилограммовая стрела ударила визитера в спину. Щелкнули челюсти, впиваясь человеку в ключицу, сокрушая кость, разрывая мышцы. Визитер качнулся вперед, сделал ndpy шагов. Правая рука его висела плетью. Пистолет выпал из разжавшихся пальцев. Гость споткнулся и упал, перекатившись на бок. Надо отдать парню должное, воли ему было не занимать. Он не кричал, не пытался скинуть с себя собаку. Он боролся за жизнь. Все еще действующей левой рукой он попытался дотянуться до оружия, но тут же был атакован овчаркой. Мощные клыки впились ему в предплечье. Овчарка остервенело мотала головой, захлебываясь рычанием и кровью. Визитер зарычал. Не закричал, как поступили бы девяносто девять человек из ста. Не зарыдал, что было бы понятно и оправданно, а именно зарычал. Так же, как и собаки. Обе руки его не действовали, он был залит кровью с ног до головы. Родищев не сомневался, что боль, мучающая гостя, должна быть сумасшедшей. Тем не менее тот все еще пытался драться, катался по земле, стараясь прикрыть шею плечами, пока московская сторожевая рвала его ноги.
— Бернард, Петро, Игрушка! Ласка! — скомандовал Родищев.
Слово «ласка» было эквивалентом команды «фу». Игорь Илларионович никогда не пользовался стандартными командами, кроме курса «общего послушания». «Сидеть», «лежать», «ко мне» и прочие примитивные действия его подопечные выполняли по общепринятым командам, а вот специфические навыки, необходимые Родищеву, обозначались вполне безобидными словами вроде «ласка», «зевок», «ерш» и так далее. Обычная мера предосторожности на тот случай, если бы один из его питомцев привел бы за собой «хвост». Никто и никогда не смог бы доказать, что он натаскивал псов на людей. Причем на конкретных людей. «Да вы что? Они даже команде „фас“ не обучены! Вот смотрите! Фас! Фас! Видите?» Действительно, команде «фас» Игорь Илларионович своих подопечных не обучал.
Сейчас собаки отошли на метр и уселись, внимательно наблюдая за поверженным визитером.
— Если вы попытаетесь подняться, — возвестил Родищев, подходя, — они перегрызут вам горло.
— Хорошо, — выдавил визитер. — Черт… зачем вы это делаете?
Родищев развел руками.
— «Засвеченный киллер — потенциальный покойник». Закон. Я предпочитаю скоропостижно выйти на пенсию и провести остаток дней в какой-нибудь далекой и теплой стране. И я очень не люблю, когда мне дышат в спину. А еще не люблю непонятности. Ваш визит — одна из них. Поэтому хотелось бы кое в чем разобраться.
Визитер перевернулся на спину, откинул голову, закрыл глаза, плотно прижимая изуродованные руки к груди. Лицо его было белым от боли и мокрым от пота.
— Черт, как больно… — поморщился он, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы.
— Конечно, больно, — согласился Родищев, опускаясь на корточки. — Еще бы. Но это не самая сильная боль, поверьте. Я хорошо разбираюсь в подобных вещах. — Визитер дышал мелко и часто. Кадык на худой шее дергался вверх-вниз. — Итак, с чего это вдруг человек, нанявший меня, решил нанять вас?
— Он… Он просто беспокоился, что вы не заплатите штраф… — пробормотал раненый.
— Ерунда. Я пока не отказал ему. Да он и не обращался за компенсацией, — покачал головой Родищев. — Не ври мне. Если будешь врать, придется познакомиться с моими собачками. И не с этими, — Игорь Илларионович кивнул на сидящих рядом питомцев, затем вытянул руку в сторону вольера, откуда доносился хриплый и яростный лай, — а с теми. Тогда ты узнаешь, что такое настоящая боль. И это справедливо и логично. Ведь если ты врешь, то разговор теряет смысл. Ты пойми, — Игорь Илларионович понизил голос, заговорил доверительно, по-дружески, — эти собаки, они — вроде как часть меня. Вот ты приехал — заметь, я тебя не звал, ты сам явился, — и застрелил Малыша. Можно сказать, убил часть меня. Что бы ты сделал с человеком, если бы он отрезал тебе руку? Или ногу? — Родищев посмотрел на бледного от боли раненого так, словно его действительно интересовал ответ. — Мне кажется, будет справедливо получить с тебя компенсацию. Живым весом. Как думаешь? Пусть уж хоть собаки поедят свеженького мясца. Итак, я повторяю вопрос. Зачем тебя наняли?
— Я должен был… — визитер поморщился от боли, — …убить тебя.
— Час от часу не легче… — всплеснул горестно тощими ручками Родищев. — А зачем же ты разводил всю эту ботву с деньгами? Сказал бы уж сразу, мол, заказ на вас поступил, Игорь Илларионович. Конкретный, от такого-то человечка. Я бы понял, работа есть работа. Глядишь, мы бы с тобой поладили, устаканили бы как-нибудь это дело, чтобы и мне хорошо, и тебе не накладно. Коллеги все ж таки, не хухры-мухры. А теперь что?
— Деньги… Моя премия за успешную работу. — Раненый попытался усмехнуться, но получилось плохо. Улыбка напоминала страдальческую гримасу. — Я должен был выбить название банка, в котором вы храните деньги. Номер счета и пароль. Потом передать эту информацию Заказчику.
— Вот так теперь, значит, в этой стране дела делают? — Родищев трагически улыбнулся и покачал головой. — Значит, твой хозяин захотел и рыбку съесть, и на хрен сесть. Совсем люди совесть потеряли. Знают, что не их, а все равно тянуть пытаются. Вот народец, прости господи. Стало быть, он из-за денег ко мне обратился?
— Не только. Ему было важно убрать жертву быстро, но избежав подозрений в убийстве. Такие… специалисты очень редки. А Палыч сказал, ты — мужик прижимистый и не разбрасываешься деньгами. У тебя на счете должна была скопиться приличная сумма.
— Должна была, верно. Она и скопилась, — согласно сообщил Родищев. — Только не про вас эти денежки. Не вашим горбом копеечки мои заработаны, не вашим потом политы. Стало быть, дорогой мой, не вам их и тратить. Слышишь? — Добродушно-заботливая улыбка слетела с его лица вмиг. Глаза налились холодом, кожа на щеках натянулась, приподнимая губы. В эту секунду Игорь Илларионович стал похож на одного из своих питомцев. — Я вас, сучье племя, всех выверну наизнанку. И тебя, и хозяина твоего, и остальных, кто надумает в мою мошну грабли свои шаловливые запускать! Ты понял? — Он ухватил раненого за лицо, тряхнул. — Понял, я тебя спрашиваю?
Тот кивнул. На губах визитера пузырилась кровавая пена.
— Имя Заказчика, быстро, — Родищев наклонился вперед.
Визитер отрицательно качнул головой.
— Я его не знаю. Никогда не разговаривал с ним лично.
— Снова врешь? — нахмурился Родищев. — Тебе, похоже, неймется познакомиться с моими ребятками.
— Не вру, — пробормотал раненый.
— А как же информация о счете?
— Все… через Палыча. Можешь спросить его, он подтвердит.
— Я его уже спрашивал. Вчера. Он бы мне рассказал, если бы это было правдой.
Раненый безразлично пожал плечами.
— Я такой же… как и ты. Палыч договаривался. Он дал мне данные… по тебе. Задаток перевели… вчера утром.
Родищев поднял голову, посмотрел куда-то за деревья, усмехнулся недобро, тряхнул угловатой, непропорциональной головой.
— Палыч, хитрован паршивый. Тварь шелудивая. Сдал, значит. А какие песни пел. «Я никогда…» Жаль, оттоптал дядечка свое. А не то я бы сейчас спросил с него всерьез.
Раненый снова кивнул. Сил у него оставалось все меньше, и каждое движение давалось все с большим усилием.
— Ты точно не знаешь Заказчика? Может быть, что-то слышал? Или Палыч обмолвился? Назови имя, и я сохраню тебе жизнь.
— Я — не лох, Ларионыч. Знаю… когда песни петь, а когда отходную… читать. Отвали, родной, свет не засти. Дай помереть по-человечески. — Глаза визитера закатились, губы подернулись сухой ржавой коростой.
— Тем более, если знаешь, что умираешь, какой смысл врать? — процедил Родищев. — Это они подставили тебя. Из-за них ты оказался здесь. Из-за них умираешь! Скажи мне правду! Кто Заказчик?
— Утром… — повторил тот, теряя сознание. — Палыч…
Последнее «ч» было больше похоже на протяжное «ш».
— Дьявол! — Родищев вскочил и пнул бесчувственное тело. — Чтоб тебя… Нашел время сдохнуть.
«Сдохнуть» в устах Игоря Илларионовича звучало вовсе не оскорбительно. Он вообще не делал различия между людьми и собаками. Разница между первыми и вторыми заключалась в том, что люди были более жестоки, подлы, хитры и изворотливы. Да еще передвигались на двух лапах, а не на четырех. Вот, собственно, и все отличия.
Тем не менее определенное уважение «конторский» вызывал. Хорошо помер, с достоинством. Другой бы на его месте скулил, визжал, рыдал, просил бы раны перевязать да вкатить пару кубов обезболивающего. А этот — нет. Сразу видно, настоящий профи был, царствие ему небесное.
Родищев направился к питомнику. Собаки же остались сидеть на месте, наблюдая за неподвижной жертвой. При приближении хозяина собаки в вольерах вновь заволновались, зашлись лаем. Они чувствовали запах кровоточащей плоти. Наедайся впрок — закон любого дикого животного.
Сильно перекосившись набок, хромая сильнее обычного, Игорь Илларионович оттащил тело в «офис». Псы караулили у сеток, провожая взглядом ускользающую добычу, вожделенное лакомство. Собственно, Родищев не сомневался, что останки найдут. И… что? Доказать факт убийства будет практически невозможно. Полез мужик в питомник. Непонятно зачем полез, может, по пьяни, а может, диверсию хотел устроить во благо конкурентам. А как вы думали? В собачье-бродячьем бизнесе такие денежки крутятся — хватает и на хлебушек с икоркой да маслицем, и на коньячок. Да еще и на погулять останется. Неудивительно, что конкурентов не любят и при удобном случае могут устроить любую гадость. В частности, подпустить «красного петуха». Бывали случаи. В общем, непонятно, зачем полез парнишечка, главное, что полез. Ну и сунулся, дурак, к вольерам. Собачек посмотреть и вообще… А тут, как назло, ворота открытыми оказались. Попытался наш бедолага укрыться в «офисе», да не вышло. Вывод: не лезь куда лезть не след — здоровее будешь.
Устраивая труп на полу в «офисе», сгребая пропитанную кровью землю, Родищев размышлял.
То, что его действительно собирались убить, не подвергалось сомнению. Дело было не в деньгах, хотя нахальная расчетливость Заказчика не могла не вызвать определенного, пусть брезгливого, но уважения. «Не пропадать же». Вряд ли гибель «фээсбэшника» что-то кардинально меняет. Для Заказчика он, Родищев, был и остается опасен, поскольку знает, что Осокин умрет не своей смертью. Вывод: следует ждать новых попыток.
Рассказ Палыча и вовсе не стоил бы выеденного яйца, кабы не упоминание о хахале бывшей жены Осокина. Родищев сомневался, чтобы эта самая «бывшая» держала разом десяток мужчин. С другой стороны, он также сомневался, что у Заказчика имеется куча знакомых посредников, способных обеспечить исполнителя столь солидного уровня. На «несчастных случаях» и «естественных смертях» специализируется не так много их брата. Как правило, все они — профи высочайшего класса, выходцы из «конторы» или военной разведки. Эти за солидную плату уберут любого и каким угодно способом. Но такие парни не стоят на обочине с табличками: «Киллерну срочно, задорого, с гарантией». Их придется искать, а поиски — это расспросы и суета. Глядишь, где-нибудь как-нибудь что-нибудь да выплывет. Как и у любого профи, у Родищева были выходы на серьезных посредников, помимо Палыча. Шарик — местечко тесное.
Игорь Илларионович собрал землю в тачку, отвез ее к выгребной яме, поднатужился и вывалил в вонючую, густую жидкость. Затем он накрыл яму досками, набросил сверху полиэтилен, привалил края пленки камнями и отряхнул руки. Дело сделано. Здесь хвосты обрублены. Конечно, рано или поздно его все равно отыщут, но без Палыча и визитера сделать это будет непросто. Скорее всего, Заказчик тоже кое-что знает о нем, но вряд ли слишком много. Самая явная ниточка, за которую ухватился бы даже полный идиот, — питомник. На питомнике держался весь бизнес Игоря Илларионовича. Одно «но», господа хорошие. Бизнеса больше нет. Стало быть, и питомник ему теперь не нужен. Значит, придется его ликвидировать.
Родищев достал из-за пояса пистолет, передернул затвор, ловко поймал выброшенный патрон. Ему понадобится еще одна обойма. А то и две. Никогда не знаешь, как пойдет дело. С другой стороны, куда девать трупы? Можно, конечно, списать на вандалов, но обычные вандалы огнестрельным оружием не пользуются. Они если и развлекаются, то берут бейсбольные биты, монтировки или обрезки водопроводных труб. Но Родищев хотел бы посмотреть на тех отважных ребят, которые развлечения ради обойдут четыре десятка клеток с вполне серьезными псами, среди которых полтора десятка булей. Забить одного — еще куда ни шло. Вчетвером-впятером справились бы. Правда, и собака с них мясцо лоскутами спустила бы, это уж как пить дать, но толпой справились бы. А вот полтора десятка псов положили бы всех. И это не считая остальных питомцев. Так что версия с вандалами малоубедительна. Конкуренты? Та же фигня.
Родищев подошел к третьему вольеру, прошелся вдоль ряда, называя собак по кличкам. Те, словно предчувствуя самое худшее, затихли, отходили к задним стенкам клеток, смотрели в глаза, но хвостами виляли неохотно. У самой последней клетки, с массивным питом, Игорь Илларионович опустился на корточки, позвал:
— Гамлет, ко мне!
Пес неохотно направился к маячащему за сеткой человеку. На середине пути остановился, нерешительно вильнул обрубком хвоста, делано зевнул, посмотрел в сторону.
— Гамлет, ко мне! — повторил Родищев.
Подобное непослушание — да и то пару раз, не больше — позволял себе только Мстительный. Гамлет же с самого начала был псом исполнительным, старательным, послушным. Ему никогда не приходилось подавать одну и ту же команду дважды. И вот… Родищев убрал пистолет за спину. Пес настороженно, низко пригнув голову, подошел к сетке. Игорь Илларионович, приговаривая ласково: «Гамлет хороший, Гамлет — умница», достал пистолет и вложил ствол питу в ухо. Палец его замер на спусковом крючке. Гамлет взглянул на хозяина темными глазами, и Родищев увидел слезу, повисшую на нижнем веке собаки. По телу пита пробежала волна мелкой дрожи, но он остался стоять на месте. Родищев вздохнул. Он легко пристрелил бы человека, а вот собаку — нет. Собаку Игорь Илларионович убить не смог.
— Гуляй, Гамлет, — сказал он, поднимаясь и убирая пистолет за ремень. — Гуляй.
Пес отбежал к противоположной стене, остановился, преданно глядя на Игоря Илларионовича и виляя коротким хвостом. Родищев толкнул решетчатые ворота питомника, распахивая их настежь. Затем прошел вдоль вольер, скидывая запоры. Его «гостиницы» для животных больше не существовало. Оставить псов здесь, обрекая их на мучительную смерть от голода, он не мог. Игорь Илларионович открывал клетки. «Новички» потянулись к воле первыми. Один за другим они покидали клетки, подходили к воротам, недоверчиво оглядывались, словно все еще не веря в обретенную свободу, затем трусили к лесу и исчезали среди деревьев. Серые тени на серо-коричневом фоне. Мало-помалу первый ряд вольер опустел. Особи, проведшие в питомнике более долгое время, остались в своих загончиках.
— Пошли вон! — рявкнул Родищев и взмахнул рукой. — Гулять!
Псы оставались на месте. Тем не менее Игорь Илларионович был уверен, что уйдут все. Сработает инстинкт самосохранения. Он вернулся в «офис», положил в сумку документы, початую бутылку коньяка и стакан, деньги, которые хранил на «пожарный» случай. Собственно, вот он и наступил. Тот самый, «пожарный».
Сумку Родищев отнес в машину и бросил на пассажирское сиденье. Достав из кузова двадцатилитровую канистру, вернулся в «офис». Здесь он скинул крышку с горловины и щедро полил бензином на труп, оросил мебель, остатки расплескал по углам. Канистру Игорь Илларионович забрал бы с собой, она денег стоила, но… лучше, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Игорь Илларионович поставил канистру у дверей, взглянул на труп:
— Ну что, парень, роль поджигателя тебе удалась. Так и передай своим коллегам из параллельного ведомства.
Щелкнул зажигалкой, повернул регулятор, делая пламя максимальным, наклонился к разлившейся по полу бензиновой луже. Бензин вспыхнул сразу. Голубовато-желтые языки огня поплыли через комнату. Вспыхнуло кресло, затем стол. Пламя метнулось вверх по занавескам. Обои на стене почернели и свернулись обгорелой стружкой. Огонь, словно голодный зверь, пробовал на вкус все, что попадалось на пути. Что-то сжирал сразу, что-то оставлял до тех пор, пока не наберется сил. Оплавились и закапали огненным дождем пластиковые жалюзи. Лопались стекла — звук был такой, будто кто-то хлопал в ладоши. Сквозь кирпичные стены пожар, разумеется, не пробьется, но перекрытия «офиса» — как раз на такой случай — сделаны из деревянного бруса и крыты черепицей. По перекрытиям огонь уйдет дальше, к вольерам. Полчаса-час, и подойти к пожарищу будет невозможно. Да и незачем. До ближайшего жилья далеко, стало быть, пока огонь заметят, пока пожарные подъедут к костровищу на своих лайбах — а сделать это будет непросто, дорожка предусмотрительно слишком узкая, — тушить будет нечего. Разве что груду углей оросить, для проформы. За оставленных псов волноваться не стоит — когда начнет лопаться черепица, грохоту будет предостаточно. Псы уйдут.
Родищев зашагал прочь. Три его «спасителя» сидели на прежнем месте. Доберман, повернув узкую морду, наблюдал за тем, как из окон «офиса» вырывается пламя и ползут клубы дыма.
Игорь Илларионович прошел мимо, скомандовав на ходу:
— Гулять!
Джип визитера стоял у ворот. Можно было бы подогнать его поближе к «офису», но какой смысл? Сгорит машина или нет — не имело значения. Установить владельца не составит труда, только, скорее всего, машина записана на совершенно постороннего человека, а визитер ездил на ней по доверенности. Но даже если машина записана на него, это, в сущности, ничего не меняло. Заказчик рано или поздно поймет, что дело провалилось. Однако Игорь Илларионович на сей счет не беспокоился. Сначала Заказчик подумает, что жертва каким-то странным образом сумела избежать смерти и устранить и исполнителя, и посредника. Но довольно быстро у него появится и другое соображение: например, что посредник или исполнитель, а скорее всего, оба сразу, получив от Родищева номер банковского счета и деньги, попросту его «кинули». А уж когда он узнает, что и тот, и другой «растаяли» за горизонтом… В общем, пусть помечется.
Игорь Илларионович забрался в «Москвич», запустил двигатель и нажал на газ.
В дежурке за толстой стеклянной перегородкой Петя Чевученко, отдуваясь, пил чай и аппетитно ел бутерброд с маслом и сыром. Отдуваясь, потому что чай был только что заваренным. Еще истекал парком на крашеной деревянной табуретке стальной электрический чайник. Галстук у старлея был расстегнут и висел на булавке, выпустив поверх кителя длинные темно-серые «языки». Фуражка лежала в стороне, на пульте.
Журавель торчал в дежурке. Выглядел он сильно раздобревшим и умиротворенным. Волков пожал ему руку, окидывая критическим взглядом заметно расплывшуюся фигуру.
— Доброе утро, Владимир Александрович. Что это с вами? Плотно позавтракали?
— Не, — охотно сообщил тот. — Утеплился. Сыро на улице. Простыть недолго.
— Это верно, — согласился Волков. — Простыть можно запросто. А что так тихо-то в нашем околотке нынче?
— Так это… — Чевученко мотнул рукой с зажатым бутербродом в сторону двери. — На пустыре все, прочесывают. Войска подняли даже. Связистов. Там же три трупа вчера вечером нашли.
— Начальство тоже там?
— А где ж ему быть? — подмигнул Чевученко, словно бы сообщил очень радостную новость. — Осуществляет непосредственное руководство, так сказать. Впереди, на лихом коне, как положено.
— Ясно, — Волков указал на Журавеля. — Насчет нас никаких дополнительных указаний не поступало? Мол, в связи с проведением общегородской облавы на пустыре предоставить внеочередной отгул лейтенанту Волкову и сержанту Журавелю, нет?
Чевученко засмеялся, заперхал, стукнул себя по груди.
— Юморист. Человек же кушает, понимать надо. Чуть не подавился из-за тебя.
— Да я понимаю. Но дело-то такое, ждать не может, — серьезно сказал Волков, облокотившись на деревянный приступок окошка. — Что с вчерашним запросом? Получил ответ?
— Ага. Все утро старался, названивал. — Чевученко кинул на консоль распечатку. — Пиво с тебя, лейтенант.
— Сейчас сбегаю, только штаны подтяну.
Волков взял лист, углубился в чтение.
— Бессердечный ты, однако, человек, Андрюха. — Чевученко едва не подавился чаем, проглотил недожеванный кусок, изумленно покачал головой. — Я, можно сказать, надрывался, старался…
По глазам было видно: работать Чевученко страсть как не хочется, а хочется вместо этого сидеть спокойно и завтракать, потом сразу обедать, а там и домой. В крайнем случае, он согласен на неторопливую беседу с коллегами.
— A-а, да. Чуть не забыл. Тут тебе еще какой-то тип звонил… Сергей… Сергей…
— Дружинин, — подсказал Волков.
— Во, точно. Дружинин.
— И что сказал?
— Сказал, что у них зафиксировано два случая, по характеру сходных с тем, о котором ты говорил.
— А он не сказал, какие? — Волков даже про насморк забыл.
— Сказал. Я даже записал куда-то. — Чевученко поднял журнал регистрации происшествий, оглядел консоль, на всякий случай посмотрел под нее, пожал плечами. — Тут где-то лежал.
— Что значит «тут где-то»? — опешил Волков. — Ты что, издеваешься? Это же важная служебная информация.
— А меня кто-нибудь предупредил, что она важная, да еще и служебная? — огрызнулся Чевученко, перетряхивая страницы журнала. — Брякнул-вякнул по телефону, сказал: запиши, мол. И все. Ни о каких «важных служебных» речь не шла.
— Петя, я тебе поражаюсь. Ты же должен был видеть, что записываешь!
— А ты посиди дежурным двенадцать часиков кряду, тогда и поговорим, — парировал Чевученко. Он выпрямился, развел руки. — Слушай, давай вы пока походите, а я посмотрю тут повнимательнее везде, а когда придете, тогда и заберешь, а?
— Боишься, бутерброд прокиснет? — поинтересовался Волков.
Он пытался свести ситуацию к шутке, но Чевученко шутки не принял, зыркнул из-за стекла с подозрением.
— А при чем тут бутерброд-то? — спросил настороженно, словно бы боялся, что вот сейчас злейший враг лейтенант Волков кинется и отберет у него этот бесценный кусок хлеба с маслом и сыром, обрекая тем самым боевого товарища на гибель от желудочных колик.
— Давай откладывай бутер и ищи.
— Ну чего ты, — обиделся тот. — Доесть-то дай, не горит ведь!
— После догрызешь, — серьезно ответил Волков.
— Да что за спешка-то? Пожар, что ли?
— Пожар, Данилыч. Еще какой. Хоть у майора нашего спроси.
— Настырный ты, Волков.
Чевученко нехотя завернул остатки бутерброда в вощеную бумагу, обстоятельно упаковал в полиэтиленовый пакетик и прложил на консоль. Опять перетряхнул журнал, стал рыться по карманам и… расплывшись, победно вытащил из кителя листок.
— Во! Вот он. А ты мне прям пожрать не давал. Пристал, понимаешь.
Волков же развернул листок, пробежал глазами, кивнул:
— Спасибо, Петя, друг мой ненаглядный. Век тебя не забуду. — Сказал абсолютно серьезно. Чевученко даже рот открыл от изумления, не знал, как реагировать: то ли в ссору лезть, то ли целоваться. Волков же тем временем повернулся к Журавелю: — Ну что, Владимир Александрович, тронемся помаленьку?
Тот философски пожал плечами. Волков заглянул в кабинет, взял из сейфа оружие и рацию.
— Надеюсь, в этом запросе было что-то важное? — спросил Журавель, когда они вышли на улицу.
— Очень важное, Владимир Александрович, — подтвердил Волков. — Более чем. Я тут с одним своим приятелем поговорил, он в соседнем ОВД работает. Так вот, есть у этого приятеля сосед. Не то писатель, не то инвалид. И вот этот сосед высказал одну интересную… даже не версию, а, скорее, предположение.
Журавель, похоже, был погружен в свои мысли, но тут кивнул, давая понять, что слушает:
— Какое?
— Будто можно выдрессировать собак так, чтобы они убивали конкретных людей. Такое… своеобразное киллерство. Поймать исполнителя-дрессировщика крайне сложно, а уж привлечь к уголовной ответственности и вовсе практически невозможно. Ну, разумеется, если только он не станет попадаться каждый раз. Как вам идея?
Журавель подумал, кивнул:
— Красивая. Главное, складная.
— Именно! — воскликнул Волков. — У меня вчера вечером подобная мысль мелькнула, только я не смог с ходу ее сформулировать.
Журавель снова кивнул:
— Я так и подумал. Только уточнять не стал. Решил, когда придет время, сам расскажешь. Но версии версиями, а работа работой. Мы в каком направлении сейчас двигаемся.
— У меня есть предложение: а что, если нам к этому соседу заглянуть, поговорить? Как вы смотрите, Владимир Александрович?
— А как же работа? — нахмурился тот. — У нас приказ начальства: патрулировать дворы.
— Да мы на полчаса всего. Никуда эти собаки от нас не денутся. Ну, хотите, мы с ним поговорим, а потом я вас домой отпущу. Сам похожу, а?
— Лучше давай так, Андрей. Ты поговоришь с ним, а потом расскажешь, что узнал. А я тем временем по округе погуляю. И приказ начальства выполним, и человека зря смущать не будем.
— Давайте, — согласился Волков. Ему было не особенно важно, одному идти к Гордееву или вдвоем. Важно, что можно заняться
— Да, — согласился Журавель, возвращая лист. — Похоже, ваш писатель попал пальцем в точку.
Волков опешил от столь вольного обращения с поговоркой, но ничего не сказал. В точку так в точку. Главное, по сути верно.
— А теперь следующий факт: вчера в отделение, где работает мой приятель, пришел человек. Референт директора «Первого общероссийского банка». Пришел и устроил скандал. Мол, его хозяина чуть не сожрали два пса. Да не какие-нибудь там дворняги, а питбультерьеры. Причем этот референт утверждает, что когда его драгоценный босс в свой «Мерседес» сел, оба пса побежали к запаркованному напротив банка «Москвичу»-пикапу серого цвета.
— Думаешь, их привезли в этой машине? — спросил заинтересованно Журавель.
— Именно так и подумал бы, кабы не одна неувязка: когда водитель «Москвича» открыл дверцу, один из псов попытался напасть на него.
— А может, они натренированы нападать на водителей машин? — предположил Журавель.
— Не думаю. Этот банкир не в машине был, когда собаки бросились. Он только из здания вышел.
Журавель цокнул языком, покачал головой.
— Все равно, это не тот, что в «Москвиче». Собаки на своего хозяина не станут кидаться. Что это за хозяин такой, если на него собственные собаки кидаются? Плохой хозяин. А тут, я думаю, псы вышколенные должны быть. Послушные. Так что нет. Не он это. Хотя жалко. «Москвич» бы мы нашли. Это иномарок сейчас много, а «Москвичей»-пикапов по пальцам можно пересчитать.
— Но проверить-то его не помешает, — сказал Волков.
— Оно конечно, — подытожил Журавель, когда они зашагали вдоль улицы. — А теперь, Андрей, я тебе тоже расскажу одну штуку. Я вчера проверял по нашей территории пропавших без вести и наткнулся на фамилию одного чудака. Молодой мужик и по описанию в самый раз подходит. Ну, и решил я съездить к нему домой, с родней побеседовать.
— И что?
— Жена дома оказалась. От родителей они живут отдельно, детишек нет. К слову, жена у него — вполне ничего себе женщина. Молодая, видная. И, представь, она даже не удивилась, чего это к ней милиция пожаловала.
— Ну, это еще ни о чем не говорит, — заметил Волков. Сейчас граждане удивляются, если милиция к ним вдруг не приходит. А когда приходит — тут удивляться нечему. Это как раз в порядке вещей.
— Да? — переспросил Журавель. — А что она кавалера своего прятала, это тоже нормально? А сама говорит, что они с мужем уже больше полугода как вместе не живут.
— Так ведь она — женщина порядочная. Не к лицу ей своих кавалеров первому попавшемуся менту демонстрировать, — засмеялся Волков. — Что-то вас, Владимир Александрович, странные мелочи беспокоят.
— Это ты не скажи, Андрей. Мелочь мелочи — рознь! Вот, к примеру, как она спросила, что с мужем. Холодно так, без тревоги совсем. Я про труп ей сказал. Говорю: на муженька вашего пропавшего уж больно похож. А она даже бровью не повела. Да, а кавалер у нее — важная птица. Я его в окно видел.
— Следили, что ли, за ним? — не понял Волков.
— Да нет. Не то чтобы следил. Она его спроваживала и в телевизоре музыку включила погромче, чтобы я не услышал, как она замком щелкает. Я к окну-то подошел и посмотрел. Осанистый такой мужик, хоть и в годах. С животом серьезным. И машина у него богатая. Но он ее не у подъезда ставит, а в самом конце двора. Почему, спрашивается?
— Владимир Александрович, дорогой, да на ваше «почему» есть, по меньшей мере, десяток правдоподобных ответов, — вздохнул Волков. — Например, не хотят они, чтобы про их связь по всему двору «звонили». Вас устроит такое объяснение?
— А чего им стесняться, коли у них отношения чисто деловые?
— Это-то вы с чего взяли? — удивился Волков.
— Так я не только в окно, а еще и в соседнюю комнату заглянул, — обстоятельно и серьезно принялся излагать Журавель. — Кровать застланная, не примятая даже Опять же, Светлана эта, ну, жена продавшего, одета аккуратно. Волосы не сбившиеся, а прическа такая… — сержант сделал неопределенный жест, судя по всему, характеризующий замысловатость прически. — Сложная, в общем. Накрашена она была, а помада не стерта. Да и румяна тоже. Стало быть, не миловались они.
Никакого беспорядка в одежде. Да и он был одет аккуратно, не впопыхах собирался.
— Так, может быть, они и пообжимались бы, да вы не вовремя заглянули, — улыбнулся Волков.
— Ну, может, — согласился Журавель. — Но мне не показалось. Кавалер у нее седой, лет под шестьдесят, не меньше, а она молодая еще. Таким другие мужчины для утех требуются. Помоложе да постройнее. Да и собака на него внимания не обращала, а на меня скалилась.
— А у них есть собака?
— Ротвейлер. Здоровый, как телок. Значит, не первый раз гражданин у нее в доме. В общем, сдается мне, не миловаться они собирались. О делах каких-то разговаривали тайных.
— Тоже мне, мадридский двор, — пробормотал Волков. — Может быть, кавалер этот в свои шестьдесят похлеще некоторых молодых? Хотя… Какая разница? Я так думаю, все просто. Надеется дамочка вернуть своего муженька загульного, вот и остерегается. А то ведь свет у нас не без добрых людей. Вполне кто-нибудь может по доброте душевной ляпнуть, мол, у благоверной в ваше отсутствие полный дом мужиков собирался. Сами понимаете, укреплению теплых семейных отношений не поспособствует.
— Нет, — твердо заявил Журавель. — Она по-другому про него говорила. Ни жалости там, ни горя бабского. Окажись этот Осокин на том пустыре — она бы и глазом не повела. Но самое-то главное: муж, якобы пропавший, в банке каком-то большой шишкой работает.
Волков внимательно посмотрел на собеседника.
— Знаете что, Владимир Александрович. Давайте так. Сперва к моему писателю, а потом к вашей жене. В смысле, к жене этого банкира.
Журавель спокойно пожал плечами.
Игорь Илларионович Родищев остановился перед серой пятиэтажкой, задрал голову и посмотрел на окна бывшей осокинской квартиры. Свет горел. Видать, бывшая супружница наводит обязательный марафет. И правильно. Брошенная женщина, особенно если ей уже перевалило за тридцатку, обязана о себе заботиться вдвойне. Второй шанс еще может представиться, а вот третий — вряд ли. Возраст, как поезд — тронулся, не догонишь, хоть ноги стопчи до колен. Это ведь только коньяк с годами лучше становится, а люди, увы и ах…
Родищев оглянулся. Во дворе никого. Хорошее время, предобеденное. Обычные дворовые «наушницы», бабушки-бормоталки, либо на рынке затариваются продуктовым набором — прошлогодняя картошечка, морщинистая, как стариковская шея, серая морковочка, шейки и желудки цыплят-дистрофиков — на супчик-рататуй, либо уже варят этот самый супчик, либо хлебают, потчуя великовозрастных детишек, коли уж тем не повезло с работой, и любимых внуков.
Игорь Илларионович вошел в нужный подъезд. Он достаточно долго отслеживал будущую жертву, но поскольку тот с бывшей супругой жил порознь — Родищеву практически ничего не было известно о ее личной жизни. Возможно, стоило бы просто последить за нужной квартиркой, в надежде, что «хахаль» рано или поздно появится здесь, но… Существовало слишком много «но». Заказчик мог и не появляться здесь, хотя бы из предосторожности. Они со Светланой могли, допустим, созваниваться. Или вообще воздержаться от переговоров во избежание отслеживания их связи. Разумеется, существует вероятность, что Светлана, узнав, что смерть бывшего супружника не состоялась, рванет к «хахалю» с требованием денег. Дура, наверное, именно так и поступит. Умная — нет. Если Светлана — дура, Игорю Илларионовичу не составит труда получить от нее нужную информацию и запугать, чтобы держала рот на замке. Если же умная — ему нечего терять.
Он поднялся на нужный этаж, постоял несколько минут на площадке, прислушиваясь к происходящему за дверью квартиры и к звукам подъезда. Гремела посуда, с рокотом катилась в трубах вода, этажом выше надрывался телевизор, пахло жареным и псиной. Если бы Родищев не имел дела с собаками, он бы не услышал слабого горлового рычания за дверью осокинской квартиры. Игорь Илларионович прищурился, пытаясь понять, что за пса мог держать Осокин. Скорее всего, что-нибудь крупное. Да и голосок у зверюшки соответствующий — низкий, бархатистый, мощный. Как будто завели хорошую иномарку. Судя по тембру, грудная клетка у пса широкая, глотка тоже. Ротвейлер? Впрочем, не только ротвейлеры могут
Родищев нажал кнопку звонка, сцепил руки на животе, принялся покачиваться с пятки на мысок, насвистывая беззаботный, успокаивающий мотивчик.
Звякнула утонченно-аристократически цепочка, щелкнул замок. В узкой щели появилось женское лицо. Надо признать, бывшая супруга «жертвы» оказалась вполне миловидной особой. Она взглянула на Родищева, и во взгляде, словно в калейдоскопе, мгновенно, чередуясь, отразился добрый десяток эмоций, от неприязни до любопытства. Впрочем, Игорю Илларионовичу было не привыкать к подобному отношению. Встречают-то у нас по одежке.
— Добрый день, Светлана, — он церемонно наклонил голову, отчего тонкие редкие волосы упали на глаза. — Я к вам с поручением от вашего бывшего мужа, Александра Демьяновича Осокина.
— Добрый. — Светлана оглянулась, автоматически поправила рукой незаконченную прическу. Мужчина он хоть и уродливый, а все равно мужчина. Тем более порученец. Мало ли что потом мужу ляпнет. — Но… видите ли… я пока…
— Ничего страшного, — ободряюще улыбнулся Родищев. — Вы и так выглядите очаровательно. Не беспокойтесь, разговор предстоит недолгий. Пятнадцать минут от силы.
Светлана улыбнулась в ответ. Любая женщина тает от комплимента, даже если он высказан таким уродом. Ну, или почти любая.
Она скинула цепочку, приоткрыла пошире дверь. Чего ей было опасаться? Игорь Илларионович явно не тянул на супермена, да и пес все время под рукой. Родищев не ошибся — здоровенный ротвейлер.
— Газ, сидеть, — скомандовала женщина и, повернувшись к гостю, сказала: — Вы уж извините, но у нас так заведено, я собаку не запираю, если в доме посторонние.
— Ничего, ничего, — кивнул Родищев. — Все в порядке. У меня самого собака.
— Правда? — вежливо поинтересовалась Светлана. Плевать она хотела на то, что происходит у гостя дома. — Простите, я прослушала, как вас зовут…
— А я и не представлялся еще, — ответил Родищев. — Меня зовут Игорь Илларионович Родищев.
— Проходите в комнату, Игорь Илларионович.
— Благодарю.
Родищев не заставил просить себя дважды. Сопровождаемый хозяйкой и псом, он прошел в гостиную, огляделся:
— Богато живете, Светлана Владимировна. Одобряю.
За секунду тон его неуловимо изменился. Родищев по-прежнему оставался корректен, только в его голосе прорезались нотки легкой развязности. Светлана уловила их, даже не разумом — спинным мозгом, обостренным инстинктом породистого животного. В глазах ее мелькнуло сначала непонимание, затем встревоженность.
Пес уловил выплеск адреналина в кровь, заворчал, привстал на подогнутых задних лапах, изготовившись к прыжку.
— Успокойте собаку, Светлана Владимировна, — попросил Родищев.
— Газ, сидеть, — рассеянно скомандовала женщина, но пес и не подумал слушаться. Стоял, продолжая горлово ворчать, морща гармошкой шоколадно-черную короткую морду.
Игорь Илларионович осуждающе покачал головой. В его мире собакам не позволялось вести себя подобным образом.
— Вы сказали, у вас ко мне поручение от Сашки… Александра? — спросила чуть дрогнувшим голосом Светлана.
Она все еще надеялась, что ей послышалось. Что вот сейчас этот уродливый карлик с непомерно длинными и сухими руками скажет что-нибудь вроде: «Ваш муж просит развода», а потом они поговорят еще секунду и он наконец уйдет. А вместе с ним уйдет и эта невнятная тревога, собравшаяся под ложечкой ледяным комком.
Она боялась, и Родищеву это нравилось. С женщинами надо обращаться, как с собаками. Напугать, сломить, раздавить, расплющить. Тогда они становятся покорны и делают то, что им говорят. В противном же случае держатся с апломбом английских королев. Дуры.
— Да, верно. Но я слегка покривил душой. У меня нет никакого поручения. И с вашим мужем я никогда не разговаривал.
— А… а… зачем вы пришли, если не…
Она испугалась еще сильнее. Лицо ее стало белым, как у мима. Только не грустным, а напуганным. Замелькал в пустоте зрачков страх. Паника угодившего в пожарище лесного зверя, не умеющего бороться за жизнь.
— Я пришел, чтобы прояснить ряд интересующих меня вопросов, — охотно сообщил Родищев. — Полагаю, моя фамилия вам мало о чем говорит, посему внесу ясность. Я — тот человек, которого один из ваших знакомых, не без вашего, разумеется, ведома, нанял для устранения Осокина Александра Демьяновича. И мне очень хотелось бы, чтобы наш дальнейший разговор носил сугубо деловой и скоротечный характер.
Родищев повернулся и уставился ей в лицо. Он умел быть страшным.
А вот Светлана оказалась плохой актрисой. Побледнела, задышала тяжело, раздувая ноздри, как породистая лошадь на финише.
— Я-а-а? С моего ведома?
— С вашего, с вашего, — убежденно кивнул Родищев.
— Я… ничего не знаю ни про какого человека, — и улыбнулась дрожащими губами. Вдвойне дура. Умная держалась бы иначе.
Игорь Илларионович поморщился:
— Светлана Владимировна, я же просил: давайте вести себя как деловые люди. Вы лично меня не интересуете. Я не намерен сдавать вас милиции, равно как и причинять любые другие неприятности. Но, разумеется, услуга за услугу. Вам придется помочь мне.
— Но-о-о…
Она сделала шаг назад. И в этот момент Газ прыгнул.
Если бы Игорь Илларионович не взрастил, не воспитал, не натаскал по меньшей мере полсотни смертельно опасных псов — живых машин для убийства, — он бы остался лежать тут, в этой комнате, на ковре, с прокушенной глоткой. Если бы на месте Газа оказался один из его питомцев — он, при удачном стечении обстоятельств, закончил бы бой с рваными ранами. Но Газа воспитывал обычный наемный деляга. Пса не учили убивать. Его учили
Родищев чуть прогнулся, а затем молниеносным броском выкинул вперед сухую лягушачью лапу, угодив точно в пасть ротвейлеру. За долю секунды цепкие пальцы обхватили нижнюю челюсть собаки, прижимая язык, и рванули, сперва в сторону и вниз, а затем резко вверх. Пятидесятикилограммовая темно-коричневая туша изменила траекторию полета, привалилась к ковру, продолжая по инерции двигаться вперед, в то время как Игорь Илларионович удерживал голову.
Родищев не собирался калечить ротвейлера. Он вообще не признавал схваток, из которых обе стороны выходят живыми. Как не признавал этого и пес. В эту секунду они оба были животными, понимали, что поставлено на карту, и желали смерти друг друга. Но Игорь Илларионович обладал весомым преимуществом: он умел убивать, а Газ — нет.
Послышался влажный, сочный хруст ломающихся позвонков. Пес коротко взвизгнул, рухнул на ковер и забился в конвульсиях. Родищев отпустился на колено, прижал голову пса к полу, сказал что-то тихо. Затем посмотрел на вжавшуюся в стену хозяйку.
Светлана в ужасе закрылась руками, словно бы Игорь Илларионович намеревался полоснуть ее ножом, заверещала в голос:
— Это не я! Не я! Это не моя собака!
— Запомните на будущее, Светлана Владимировна, — холодно сказал Родищев. — Потенциально человек обладает самой быстрой реакцией из всех живущих на земле существ. И вот еще что. Мне нравятся собаки. Они умны, сильны и благородны. Поэтому я не убиваю их без крайней на то необходимости. В отличие от собак, люди глупы, подлы и жестоки. Я не люблю людей. Вам все ясно?
Женщина мелко затрясла головой. По щекам ее покатились слезы, оставляя на пудре грязные дорожки. На нижней губе повисла тонкая нитка слюны.
— Хорошо. А теперь берите телефон и звоните этому своему… Короче, звоните человеку, о котором я говорил. Давайте. У нас мало времени.
Женщина потянулась к трубке стоящего на лакированном инкрустированном столике «Панасоника». Принялась дрожащим пальцем тыкать в кнопки. Родищев наблюдал за ней, стоя на колене, придерживая тело пса обеими руками и дожидаясь, пока стихнет агония.
— Алло… Владлена Борисовича… позовите! Осокина говорит…
Она все время шмыгала носом, и Родищев нахмурил брови.
Плачущая женщина — плохой собеседник и еще худший лгун. Светлана прижала к груди свободную руку, словно заверяя: я не нарочно, так получилось. Ее колотило, и Игорь Илларионович всерьез опасался, как бы она не впала в истерику. Тогда весь его план полетит в тартарары.
— Скажите ему, чтобы приехал на стоянку к «Восьмой планете», — скомандовал Игорь Илларионович. — Скажите, что вам нужно с ним поговорить относительно вашего мужа.
— Владлен… — в голосе Светланы отчетливо звенела истерика. — Мне… поговорить нужно…
— Относительно мужа, — прошептал Родищев, отпуская затихшего пса и поднимаясь.
— Мужа… относительно… моего…
— Дура! Истеричка, — беззвучно выдохнул Игорь Илларионович. — Держите себя в руках, черт бы вас побрал! — зло прошипел он, подступая к Светлане, заставляя ее еще плотнее вжаться в стену. — Успокойтесь! Ничего с вами не случится!
— Я… Мне… Надо! — Она сбилась в сип, закашлялась. — Я тут… Одна я!
Одна, как же. Конечно, этот Владлен Борисович уже «догнал», что дело нечисто. Не полный же он кретин. А по истеричному визгу этой дегенератки даже идиот сообразил бы: над ее башкой размахивает турецкими ятаганами, по меньшей мере, палаческий взвод. Что ж ему так везет то сегодня?
— Мне… В «Восьмой планете»… Удобно мне! — выкрикнула Светлана.
Родищев моментально протянул руку и нажал клавишу «телекома». Из встроенного динамика, искаженный помехами, донесся хрипловатый ледяной голос:
— Передай человеку, который рядом с тобой, я буду там в восемь вечера.
И прежде чем Игорь Илларионович успел подать Светлане знак, она на голубом истеричном глазу протянула ему трубку и залепетала:
— Владлен сказал передать вам…
— С-сука безмозглая, — выдохнул Родищев, в отчаянии хлопнув себя по лбу. И, уже не таясь, сказал в микрофон: — В половине восьмого. И если вас там не будет, в восемь показания Палыча и этого вашего посланца засратого лягут на стол начальника местного ОВД.
Человек на том конце провода хмыкнул.
— Не думаю, что вы так поступите. Придется ведь объяснять, какое отношение имеете вы ко всей этой истории и как у вас оказались эти показания. Так что в восемь, друг мой, и ни минутой раньше.
Это была еще не драка. Это был пристрелочный огонь.
— В половине восьмого, — жестко повторил Родищев. — В этих показаниях моя фамилия не фигурирует. А других эти двое дать уже не смогут. Увы.
Владлен Борисович задумался, затем поинтересовался:
— Александр уже знает?
— Пока еще нет, — ответил Родищев.
— Хорошо. Я буду, — согласился собеседник, и тут же в динамике запищали короткие гудки.
— Сколько этому Владлену лет? — спросил Игорь Илларионович, опуская трубку на рычаг.
— Старый… — пролепетала Светлана. — Шестьдесят, может быть. Или больше.
— Кто он? Где работает? Откуда ты его знаешь? — пробормотал Родищев, механически переходя на «ты», ибо уважительного «вы» Светлана явно не заслуживала.
— Он… Он хозяин в банке… где Сашка… работает. Сам позвонил.
— Ага, — кивнул Родищев. — Я нечто подобное и предполагал. И что хотел?
— Ну… не знаю точно… Про Сашку расспрашивал.
— Понятно. А что пообещал?
— Все. Все, что есть у Сашки. И деньги еще.
— И ты согласилась?
— Так ведь… — она потерянно развела руками.
— Вот за это я и не люблю людей, — прокомментировал Родищев.
Первыми заметили дым жители одной из высоток, стоящей на границе лесопарковой зоны. Черные клубы поднимались над верхушками сосен и расползались по ветру плоской серой пеленой. К приезду пожарных тушить уже было нечего. Питомник для бродячих собак сгорел до фундамента. Еще лопались от жара раскаленные куски черепицы, парили серебристым дрожащим маревом обрушившиеся кирпичные стены, но огонь уже унялся. Лишь тлело что-то внутри, под завалом, искрило себе помаленьку, поддымливало малость. Конечно, будь погода посуше, не иди вчера дождь, все могло бы закончиться куда более плачевно. Занялись бы стоящие поблизости деревья — пиши пропало. Хвойняк, он для пожара благодатный. А так лишь нижние ветки подкоптились, да пожелтела хвоя на ветвях, что повыше.
А дым, замеченный жильцами, шел от сгоревшего джипа, припаркованного возле обугленных ворот. Теперь на его месте красовался лишь черный остов, с выгнутым от температуры капотом, из-под которого чадило немилосердно, плевалось черной жирной копотью. Солидно залив иномарку водой, один из пожарных подцепил ломиком переднюю дверцу, рывком распахнул ее, заглянул внутрь. Повернулся к топчущимся тут же милиционерам:
— У-у-у-у, мужики, подвезло вам сегодня, похоже. Работенка для вас будет, чтобы не скучали сильно.
— Труп, что ль, там? — без особой радости спросил один из приехавших милиционеров.
— Точно, — засмеялся пожарник. — Только не тут, а там, — и указал на дымящиеся руины.
— С чего ты взял? — еще больше помрачнел милиционер.
— Ну, разве только он где-нибудь в лесу цветочки до сих пор собирает, невзирая, как говорится, что его красотуля тут в шашлычок превратилась, — загоготал тот. — В противном случае, будь он жив, думаю, постарался бы убраться подальше. Тачка-то, поди, тыщ на тридцать-сорок потянет.
— Размечтался, на тридцать-сорок, — охотно отозвался второй пожарник, заливавший руины. — А полтинничек не хочешь? Если не больше!
— Во, слыхал? — подхватил первый. — Полтинничек даже! Кто ж такую красотулю в огне бросит? Сам без шкуры останешься, а ее, родную, на себе вытащишь. Так что хозяин ее где-нибудь под кирпичиками как раз доходит, — закончил пожарник.
Милиционер только вздохнул. Подобное означало, что придется торчать тут как минимум полдня. Пока все это хозяйство погасят, пока кран приедет, пока то, пока се… А потом тонна писанины. В общем-то, каждый Из них любил свою работу, за исключением бумажной волокиты. Хорошо бы было так, чтобы нашел труп, р-р-р-раз ему бирку на ногу — и порядок. Нет, придется протокол составлять, как положено, а потом начнется — причина смерти, время. Как будто и так не видно, что сгорел родимый. Или задохся, отравился продуктами горения. А может, сам и поджег тут все. По пьянке, скажем, или по неосмотрительности, или, кто знает, даже и по злости.
Милиционер окликнул пожарника:
— Эй, браток, полей-ка сюда. Вот на номер полей… — и едва успел отскочить в сторону, когда струя воды ударила в борт, разбросав вокруг фонтан черных брызг. — Ну, аккуратней же надо.
— Извини, браток, вода меня не спрашивает.
Милиционер опустился на корточки, поморщившись, протер рукой номер, снимая остатки копоти, пригляделся.
— Запроси-ка центральную, — сказал он товарищу. — «Мицубиси Паджеро», номер: семь-семь, Я-Мама-Тамара, три двойки.
— А не кисло у нас сотрудники питомников живут, да, Вась? — гаркнул первый пожарник напарнику. Был он балагур и трепло, зато с ним не было скучно. — Какие им специнвалидки, однако, выдают! — И не без легкой зависти кивнул на сгоревший джип. — Может, и мы с тобой устроимся в такую халабуду, а? Уборщиками. Или, к примеру, г…о за братьями меньшими выносить. Не надорвемся небось? Не за слонами, поди.
— За такую-то тачку? — подмигнул второй пожарник. — Да я и за слоном могу! Хоть прям сейчас. Где тут записывают?
— Тут, Вась, не записывают. Тут, Вась, отзаписывали уже.
— Не начальника это тачка, — подал голос один из милиционеров. — Он вроде на чем-то попроще катался, нет? — и взглянул на коллегу.
— Точно, — подтвердил тот. — «Москвич» у него был. «Каблук». Задрипанный такой. Я помню, мы к нему несколько раз наведывались. Горбун он был, хозяин здешний. Страшный такой, но вообще нормальный мужик.
— Ага, — подхватил давешний пожарник. — Горбун он был. На один глаз слепой, на второе ухо глухой, одна рука длиннее, зато вторая короче, но хромал-то на обе ноги. А еще он был дебил и полудурок. А в остальном — красавец и мужик нормальный.
— Слышь, поливала, — спокойно окликнул его второй милиционер. — Кончай трендеть. Уши от тебя уже болят.
Справа от небольшого овражка, отгороженного, как стеной, негустым кустарником, донесся шум. Все так и застыли, как стояли, только головы повернули.
Из-за кустов показалась овчарка. Это был уже не щенок, но пока еще и не взрослая собака. Пес остановился, нерешительно взмахнул хвостом.
— Оп-па, — протянул говорливый пожарник. — Ты откуда взялся, дуралей?
— Небось из клетки вырвался, — прокомментировал второй.
— Перевозку вызывать надо, — сказал милиционер.
— Зачем перевозку-то? — посерьезнел говорливый. — Взяли бы вы его к себе. Смотри, какая лапочка.
— Ну да, — кивнул милиционер. — Умник выискался. Вот и забрал бы к себе, раз такой жалостливый. Тут, может, сотня таких бродит. Прикажешь всех забирать? — Он повернулся к напарнику. — Звони перевозчикам. Пусть машину пришлют. А лучше бы пару. Одной-то может и не хватить.
Овчарка подошла на пару метров ближе, села и принялась зевать, оглядываясь по сторонам, настороженно порская острыми, большими ушами.
Перевозка прибыла только минут через тридцать, когда пожар уже залили основательно. Теперь пожарные и милиция бродили по пепелищу, осматривая обгоревшие обломки кирпичных стен, кучи пепла.
— Блин, знал бы, что здесь такое г…ище окажется, болотники бы нацепил, — сетовал первый милиционер.
Пожарникам в этом плане было проще. На них были специальные комбинезоны, и посему грязи парни не боялись. Услышав звук работающего двигателя, первый милиционер обернулся. Видавший виды «ГАЗ», порядком обшарпанный, обтерханный и давно не мытый, остановился подле сгоревшей иномарки.
Из кабины выбрался водитель — долговязый, худой, как сосулька, рыжий мужик с мосластыми, обезьяньими руками, одетый в засаленный комбинезон и коричневый свитер с отвисшим широким воротом. Второй вылезший — плечистый, молчаливый, небритый — держал в руке длинный шест с укрепленной на конце стальной петлей. Третий ловец — парнишка лет двадцати, одетый в болоньевую прожженную курточку, замусоленные джинсы и резиновые сапоги — выбрался из кузова. На голове паренька красовалась бейсболка, повернутая козырьком назад. В руках он держал такой же шест, как и у коллеги.
— Здорово, мужики, — кивнул водитель, доставая из кармана безразмерного комбинезона пачку «Примы» и обстоятельно закуривая.
— И поздоровее видали, — сообщил говорливый пожарник.
Водитель перевозки взглянул на него бесцветными невыразительными глазами, и тот сразу осекся.
— Ну, чего тут у вас? — спросил водитель, прищуриваясь, выпуская дым из-под губы вниз.
— Вон, ваш клиент сидит, — кивнул милиционер. — Посмотри, их здесь по лёсу много должно бродить. Разбежались, похоже, когда занялось.
Водитель кивнул понимающе.
— Сгорело, значит, ларионычевское хозяйство, — влез в разговор паренек.
— Знаешь его? — поинтересовался милиционер.
— Кто ж не знает? — откликнулся тот.
— Хороший мужик, — рассудительно и веско заметил водитель. — Справедливый. Всегда малость сверху приплачивал за старание. Понимающий человек был и собак любил сильно. — Помолчал пару секунд, спросил: — Сам-то живой хоть?
— Живой вроде, — кивнул милиционер.
— Ну и слава богу. А тачка чья?
— Выясняем. Я уж подумал, может, вы знаете. Видели когда.
— «Паджеру»-то? Нет, начальник, — покачал головой водитель. — Тут таких отродясь не водилось. Ларионыч жил скромно.
— Ну чего, Антох? Мы начнем, что ли, потихоньку? — спросил небритый, поигрывая шестом. — Клиент ждет, — и подмигнул, мотнув головой в сторону насторожившегося овчареныша.
Водитель тоже посмотрел на щенка, кивнул серьезно:
— Давай. Только осторожно. Шкуру не попорть.
Паренек и небритый, старательно глядя в сторону, направились к собаке, обходя ее по широкой дуге, с двух сторон.
Водитель, улыбаясь, наблюдал за действиями коллег и неторопливо смолил пахучую «Приму».
— Слышь, Рыжий, — обратился к нему говорливый пожарник. — А куда вы его?
— Куда-куда, — помедлив, отозвался водитель. — На куды-кину гору.
Небритый и паренек обошли овчарку. Первым, выставив перед собой шест, шагнул к собаке «болоньевый». Овчареныш мгновенно оказался на ногах, пригнул голову, зарычал угрожающе. Пожарные и милиционеры бросили работу и теперь наблюдали за действиями ловцов. Паренек двинулся влево. Собака повернулась за ним. Вправо — овчареныш припал на задние лапы и залаял звонко, по-щенячьи. Паренек сделал один выпад, второй. Пес уклонился, совершенно забыв о подкрадывающемся сзади небритом. Тот сработал профессионально четко. Петля затянулась на шее пса.
— Попался, родной, — сказал небритый довольно.
Паренек расторопно, отработанным движением, накинул вторую петлю, сделал шаг назад, затягивая ее.
Овчареныш попытался вырваться, шарахнулся влево — вправо. Петли держали крепко, а шесты лишали свободы маневра. Пес заскулил громко и отчаянно, как умеют визжать щенки, призывая на помощь уже почти забытую мать.
— Пошли, пошли, — бормотал небритый. — Там поплачешь.
На пару ловцы поволокли упирающегося пса. Тот взрывал землю лапами, пытаясь сопротивляться. Однако он не мог противостоять профессиональным ловцам. Они слегка ослабляли натяжение, позволяя овчаренышу шлепнуться на зад, а затем рывком вздергивали его на лапы и вели дальше.
Говорливый пожарник сплюнул, отвернулся. Это не укрылось от взгляда водителя. Тот усмехнулся, щелчком отправил окурок на пепелище.
— Брезгливый, что ли? — спросил негромко, буравя пожарника острым взглядом светло-прозрачных глаз. — А когда он одичает тут, в лесу, и на твою дочь кинется? Или жену погрызет? Тоже жалеть станешь?
— Он-то не кидается, — ответил пожарник.
— Пока не кидается, — поправил водитель. — И дальше не кинется, потому как не сможет теперь. А оголодал бы всерьез или бешенство подхватил — обязательно бы кинулся. Ты когда в газете про следующий случай прочитаешь, припомни мои слова. — Он усмехнулся. — Думаешь, сюда зачем их привозили? Этому, считай, еще повезло, — водитель кивнул в сторону напарников, волокущих пса. — Пару часов лишнего пожил.
Он не успел договорить. Узкая коричневая тень появилась из-за деревьев. В два прыжка она оказалась рядом с ловцами. Бросок — и небритый покатился по земле, выпустив из рук охотничий шест. Пес повернулся к стоящим на пепелище людям. Это был доберман. Он стоял, низко опустив голову, глядя людям в глаза и рыча негромко, предупреждающе. Паренек бросил шест сам, и овчареныш мгновенно вцепился ему в ногу.
Водитель пробормотал: «Еж твою медь» — и сделал было шаг вперед, опустив руку в карман комбинезона, но в этот момент за его спиной послышался утробный рык. Он обернулся. Обернулись и пожарники, и милиционеры. А за их спинами, метрах в пяти, стояла цепочка псов, десятка в два, два с половиной. Все крепкие как на подбор, поджарые, напружиненные.
— Опустить глаза, — негромко скомандовал водитель. — Всем! Быстро! Кто глаза поднимет — лично глотку перегрызу. И не двигаться.
С другой стороны послышался истошный крик небритого и короткие порыкивания по меньшей мере десятка глоток. Водитель медленно повернул голову, стараясь держать ее лицом вниз — поза покорности и признания себя побежденным.
Небритого терзали старательно и страшно, не стаей — сворой, голов в двенадцать. Поначалу человек еще старался отбиваться, но быстро затих.
Перепуганный до смерти паренек попытался убежать. Его настигли метров через пять. Массивный питбуль кинулся ловцу на спину и вцепился клыками в шею. Паренек упал, да так больше и не шевелился. Питбуль отбежал в сторону, присел и принялся старательно облизываться. Овчареныш тем временем мотал головой, освобождаясь от пут. Остальные псы двинулись к пожарищу.
— Твою мать, — сдавленно прошептал один из милиционеров.
— Не дергайся, стой неподвижно, — почти не разжимая губ, произнес водитель.
Он лучше других знал повадки собак, понимал, что нужно и можно делать в подобной ситуации. В схватке шансов у них не было. Про пистолеты и говорить не стоило. Против стаи собак — это не оружие. Пожарные шланги тоже. Конечно, толку от них побольше, чем от пистолетов, но люди сами по себе были слишком уязвимы. Эти двое не смогут отогнать стаю в полсотни голов. Остальные вообще не вооружены. У одного пожарный топорик за поясом, но парень даже размахнуться не успеет толком — им уже с аппетитом закусят. В лучшем случае он свалит одного, ну двух псов. И то если обладает отменной реакцией и очень постарается. Так что тут тоже без мазы. А вот установленный на крыше пожарной машины водомет — вполне внушительное оружие. С его помощью псов можно было бы удержать на дистанции, пока группа не отступит к машине и не укроется в кабине. Только вот как подать знак водиле? Да и растеряется пацан наверняка. Сколько ему? На вид больше двадцатки не дашь. По большому счету, совсем сопляк еще.
Рыжий осторожно начал поворачиваться к пожарному «ЗИЛу», повторяя про себя: «Не торопись, не торопись, медленно. Делай все медленно. Еще медленнее». Он не смотрел на собак. Ему это давалось легко, он привык за годы работы. С остальными было хуже. За спиной послышалось угрожающее рычание.
— Опустить глаза, суки, — выдохнул водитель.
Звук его голоса тоже мог спровоцировать псов на нападение, но прямой взгляд сделал бы это куда скорее. Любое животное воспринимает взгляд «глаза в глаза» как вызов, приглашение к бою. Милиционеры о чем-то тихо перешептывались у него за спиной.
— Заткните хлебала, дуралеи, — шептал водитель в отчаянии.
В этих двоих, видимо, вновь пробудилась храбрость. Может быть, вспомнили о своих дешевых «пукалках» и о том, как легко с их помощью можно было поставить на колени людей. Они не знали того, что знал рыжий угловатый водитель «перевозки» — это только в дурных фильмах двое с пистолетами могут перестрелять пару десятков псов и при этом уйти живыми. В жизни так не бывает. Чтобы устоять вдвоем против серьезной собачьей стаи, понадобится как минимум пулемет. И то еще надо посмотреть, как фишка ляжет. Человек с тяжелым оружием неловок и неповоротлив, а собаки сохраняют свободу маневра.
Водитель «перевозки», не вполне отдавая себе отчет, первым понял то, что произошло. Он стал мыслить военными категориями, примеривая возможности человека, как технические, так и психологические, к грядущему бою, прикидывая шансы и ища единственный выход, который позволил бы им вырваться из окружения не без жертв, но с наименьшими потерями. Водитель был абсолютно прав. Это и была война. Просто остальные пока еще этого не поняли.
А потом случилось то, чего он предвидеть никак не мог. Овчареныш, наконец освободившийся от петель, заливисто лая, помчался к застывшей посреди пепелища группе людей. Смотри они на него, шевелись, подними голову, и собака вела бы себя осторожнее, но эти всем своим поведением давали понять, что они покорны и признают силу за его стаей. Разве что еще он чувствовал резкий, бьющий по ноздрям запах их пота, в котором явственно ощущалась примесь страха — вброшенного в кровь адреналина. И чем овчареныш подступал ближе, тем сильнее становился этот запах. Овчареныш бежал, лая, упиваясь своей первой победой, под внимательными и одобрительными взглядами остальной стаи. Ему не нужно было задавать двуногим трепку. Следовало их просто облаять, утверждаясь в своей силе, а затем совершить круг победителя. Их разделяло несколько шагов, когда один из двуногих вдруг вытянул вперед руку.
В следующую секунду полыхнуло жаром, грохнул раскат грома, и нежные ноздри овчареныша обожгло резкой вонью. Он был молод, никогда не имел дела с огнестрельным оружием и не знал, как пахнут сгоревший порох и оружейная смазка. В следующее мгновение неведомая сила подхватила его и швырнула в черную груду угля, внутри которой все еще тлело. Затрещала, сгорая, шерсть на его боку. Овчареныш завизжал, попытался вскочить, но жуткая сила вдавливала его в огонь. Человек выстрелил еще дважды. Тонкие расплавленные стрелы пронзили бок овчареныша, пришпиливая его к земле.
Водитель «перевозки» понял, что произошло, прежде чем грохнул третий выстрел. А еще он понял, что сейчас все эти м…ки, стоящие за его спиной, умрут. И он умрет, если не успеет добежать до машины раньше, чем расправятся с остальными. И он побежал, втягивая голову в плечи, пригибаясь, в любой момент ожидая толчка в спину. Позади раздавались истошные крики, но водитель не обращал на них внимания. Да и, если уж по-честному, ему не было жаль этих людей. Они умирали из-за того, что нарушили приказ. А на войне зачастую это и означает смерть.
Красно-белый пожарный «ЗИЛ» дрогнул. Движок его взревел.
— На крышу!!! — Водитель «перевозки» махнул на бегу рукой, указывая в направлении пожарища. — К водомету!!!
Мальчишка, сидящий за рулем «пожарки», не слышал его. Просто не мог. Он оглох, рассыпался на части, расплывался от ужаса. Дергал рычаг коробки передач, скрежетали шестерни, конвульсивно вздрагивала огромным металлическим телом массивная машина. Пару раз двигатель глох, но парень запускал его снова, а сам не кричал даже, а бормотал лишь что-то неслышное, должно быть, «Отче наш» или «твою мать», заменившую ему мольбу к богу.
Наконец красно-белая громадина взревела, как-то слишком уж резко подала назад и врезалась в дерево. Обезумевший мальчишка продолжал выжимать газ, пытаясь одновременно переключить скорость.
— На крышу лезь!!! — ревел водитель, широченными прыжками устремляясь к своему потерханному «ГАЗу», слыша за спиной крики ужаса и боли и остервенелый лай.
Водитель как раз рванул ручку двери, когда ему в ногу, прокусив комбинезон и порвав мышцу, впились собачьи клыки. Он изловчился, заскочил на подножку, вздернув пса в воздух. Вцепившись в баранку правой рукой, он повернулся и ударил левой наотмашь, не заботясь о том, куда бьет. Сейчас было важно сбросить это чудовище. Следом же неслись еще три псины — тот самый доберман и два питбуля. Они были метрах в пяти. Водитель видел их замедленные, словно в рапиде, прыжки. У него в запасе были доли секунды, и он, полностью подчиняясь инстинктам ловца, сделал то, что подсказывало тренированное тело, — ухватил впившегося в ногу пса за ухо и резко вывернул его, ломая хрящи. Пес на секунду разомкнул челюсти. Водитель тут же наподдал псу коленом, не ударив, а просто оттолкнув его. Тот отлетел на пару метров, шлепнулся на бок, но тотчас же вскочил. Морда его была залита кровью, в глазах горел жутковатый безумный огонь. В следующую секунду пес прыгнул снова, но опоздал и ударился грудью о захлопнувшуюся дверцу «перевозки».
— Что, взяли? — заорал водитель. — Суки, тварюги позорные, взяли? Нос не дорос, падлы!
Он запустил двигатель, быстро глянул в сторону пожарной машины. «ЗИЛ» бестолково тыкался вперед-назад, пытаясь развернуться. Видимо, паренек, сидевший за рулем, решил плюнуть на умирающих товарищей и спешил покинуть место бойни.
— Сосунок… — водитель витиевато выругался, снимая машину с ручника и выжимая газ.
«Перевозка» рванула вперед. В кузове загрохотал, опрокидываясь, инвентарь, но водителю сейчас было на него наплевать. Пусть там хоть все переломается, перевернется. Ему эта х…ня больше не понадобится. Он вернется сюда, но не с ловчим шестом, а с огнеметом. И пройдет по лесу, выжигая все на своем пути. Эти шавки у него побегут, как цуцики. Он им устроит Брянский лес, на фиг! И тамбовского волка устроит! Чтобы знали, падлы, на кого хвосты свои облезлые задирать.
«ГАЗ» резво покатил вперед, к месту боя. Оба милиционера уже были в груде углей, черные, как душа грешника. Катались, видать, пытаясь отбиться от собачьих клыков. Один из четырех пожарных еще шевелился вроде, но вокруг уже сгрудились, срывая ошметки брезентового комбинезона и выдирая из прорех окровавленные куски плоти. Туда можно было даже не соваться. Еще двое лежали чуть поодаль, и лишь один оставался на ногах. Плясал, как пьяный на свадьбе. На правой руке у него повис бультерьер, и, в этом водитель был уверен, ни одной целой кости там не осталось. От двух кружащих подле собак — боксера и спаниеля — парень все еще умудрялся отбиваться. Наверное, псинам мешал бультерьер, висевший на жертве многокилограммовым поленом, иначе спасать было бы некого. В любом случае, говорливый пожарник оказался везунком. Видать, встал его бог сегодня с той ноги, пребывал в прекрасном расположении духа и потому хранил свое непутево-болтливое чадо.
Увидев приближающийся «ГАЗ», парень заорал истошно и рванул навстречу «перевозке». Быстро соображал, надо отдать ему должное. Размахнувшись, он ударил бультерьера о ребристую решетку радиатора. Затем еще раз и еще. И так до тех пор, пока пес не разжал зубы. В мгновение ока, несмотря на сломанную, висящую под жутковатым, неестественным углом руку, пожарник вскарабкался на капот, оттуда на крышу кабины, а затем и кунга.
Водитель чуть приспустил стекло.
— Держись там!!! Я сейчас назад сдам, переберешься на свой «ЗИЛ» и водометом их отгони. А я подъеду, погляжу, может, кто еще жив.
— Понял, — сдавленно ответил пожарник.
Его истерзанная, перегрызенная, исполосованная клыками в лоскуты рука наверняка болела немилосердно, но парень явно не желал отдать свою жизнь за здорово живешь. Характерец, однако.
— Если эти твари на капот заскочат, не пытайся с ними воевать, просто сбрасывай вниз!
— Ладно.
— Ну и отлично, — уже себе пробормотал водитель. Он перекинул рукоять переключателя скоростей и стал аккуратно сдавать назад. — Подай там знак этому м…ле, чтобы остановился, — проорал, поглядывая в зеркальце на слепо тычущийся в деревья «ЗИЛ».
Не то чтобы ему сильно хотелось разговаривать, предпочел бы помолчать, но нужно было поддерживать пожарника. Парню пришлось несладко. Не заставишь его сосредоточиться — сознание потеряет и вниз слетит, аккурат на обеденный стол.
Ополоумевшему от страха водителю «ЗИЛа» наконец удалось повернуть машину. Он нажал на газ и… красно-белый, заостренный капот с хрустом врубился в борт «перевозки». Затрещали брусовые подпорки, трубчатая основа подалась, и обшитый фанерным листом и тонкой жестью кунг просел вправо. Как пожарник умудрился удержаться на нем — одному богу известно.
— Ты что делаешь, гад? — заорал остервенело водитель, выжимая тормоз и затягивая ручник.
Он, конечно, не ожидал, что парнишка с охотой ринется им на помощь, но никак не рассчитывал и на обратное. Со своего места водитель не мог видеть кабину «ЗИЛа», но «пожарка» перла вперед натужно и тупо. Колеса «ГАЗа» вывернулись, загребая жирный мокрый дерн и месиво из горелого дерева и черного кирпичного крошева. Старенькая «перевозка» продержалась метров пять. Затем не выдержал крепеж подвески, колеса легли плашмя, передок грузовичка подломился и просел, отчего водитель едва не ткнулся лбом в баранку. Двигатель «ЗИЛа» взревел натужно, несколько секунд рычал, словно намеревался распугать этим своим грозным рыком всех бродячих собак от Москвы до Питера, а затем чихнул пару раз и заглох.
Водитель «перевозки» вздохнул, полез в карман за «Примой», сказав то ли себе, то ли все еще сидевшему на крыше пожарнику:
— Все, браток. Начинай потихоньку молиться. Трындец нам настал.
Артем Дмитриевич Гордеев проснулся поздно. В груди теснилось непонятное волнение, голова кружилась от предчувствия чего-то огромного и важного. Похожие ощущения испытываешь, просыпаясь вдень рождения или, скажем, тридцать первого декабря.
Он открыл глаза и некоторое время лежал неподвижно на стареньком, продавленном диване, глядя в потолок, по которому медленно двигалась узкая светлая полоска. Судя по ее положению, было часов около одиннадцати. И ведь, что странно, обычно Гордеев просыпался куда как раньше, а сегодня вот спал, как младенец. С чего? В памяти проплыли события вчерашнего вечера. Пустырь, располосованный лучами электрических фонарей, темные тени людей, едва различимые за высокими сухими стеблями ковыля. Они должны были начать облаву утром. Вызвать войска, собрать все силы, оцепить пустырь… Этот вчерашний майор обещал.
Гордеев сел. В широкой майке и синих сатиновых трусах его сухое, изуродованное тело болталось, словно язык в колоколе. Артем Дмитриевич уперся ладонями в край дивана, с трудом поднялся, отыскивая длинными — кожа да кости — ступнями дырявые тапочки. Пошевелил большими пальцами и, шаркая, подошел к окну. Отдернул тяжелые, сероватые от въевшейся пыли занавески. Серое утро влилось в комнату душевной хмарью. Кое-где сквозь узкие щели, возникавшие в низких облаках, изредка проглядывало солнце.
Артем Дмитриевич рассеянно посмотрел на стол, заваленный бумагами. Вернувшись вчера домой, он внес в свою схему необходимые поправки, исходя из вновь полученной информации. Его расчеты и психологические прогнозы развития ситуации оправдывались куда быстрее и полнее, нежели он ожидал.
Ему следовало отправиться на пустырь. Там его помощь может оказаться неоценимой. Его знания, советы, консультации. Он ведь предупреждал их, давно предупреждал, несколько недель назад. И вот все идет как по писаному.
Гордеев со всей расторопностью зашаркал в ванную. Нужно было бы позавтракать, неизвестно, сколько времени придется им провести на пустыре. Наверное, командование организует доставку пищи, но он не имеет права обременять их. Придется захватить с собой какие-нибудь бутерброды. Что у него есть? Ореховая паста. Он сделает бутерброды с ореховой пастой. Они сытные и легкие. А ведь ему нужно будет взять еще и оружие. «Шило» и электрошокер, разумеется. Когда дело дойдет до… до отлова, до драки, лишние руки пригодятся. Возможно, ждать придется долго, им следует запастись терпением, но рано или поздно стая появится, в этом Гордеев не сомневался.
Он торопливо почистил зубы, натянул пусть и ветхую, но вполне еще приличную сорочку и брюки, которые ночью тщательно наглаживал старым, уже плохо греющим утюгом. Не будить же соседку за полночь из-за такого пустяка?
Сунув «шило» и шокер в карманы куртки, Гордеев прихватил и транзисторный приемник — старенький, но надежный «Сокол». Милицейские рации, конечно, хороши, но только в рамках района. Для стратегического планирования они не годятся. Слишком медлительны. Мало того что информация идет через десять рук, так она еще и подвергается искажениям. А в подобных ситуациях важна любая мелочь. Неверно сориентированная боевая группа может угодить в засаду. Радио в этом смысле куда надежнее. Данные поступают быстро, и, как правило, им можно доверять. С его помощью можно осуществлять оперативное планирование, объективно оценивать складывающуюся ситуацию и просчитывать ответные действия.
Про бутерброды он вспомнил, уже выходя из квартиры, но решил не возвращаться. Во-первых, плохая примета. Во-вторых, он и так набрал много веса. Боялся, что слишком вымотается, пока дойдет до пустыря. Шутка ли, километра полтора-два, да все дворами.
Гордеев спустился до второго этажа и тут остановился передохнуть. Включил приемник, покрутил колесико настройки. Некоторые каналы ему поймать не удалось — видимо, мешали железобетонные стены, по другой же транслировали эстрадную музыку. Артем Дмитриевич передвинул рычажок в положение «выкл». Батарейки следовало беречь. На новый комплект у него денег сейчас не было.
Гордеев спустился на первый этаж и вышел на улицу. Двор казался вымершим. В сущности, ничего удивительного в этом не было. К полудню он всегда становился таким. Кто на работе, кто дома.
Артем Дмитриевич зашагал к выходу со двора. Впрочем, зашагал — громкое слово. Заковылял, хромая, приволакивая изуродованную ногу. Неоценимая помощь соседа Сережи была бы сейчас очень кстати, но тот сегодня работал в утро, и посему Гордееву приходилось управляться самому. Минут за пятнадцать он добрался до улицы Митрофанова. Справа, обнесенное двухметровым черным забором, красовалось трехэтажное здание школы с обязательной уже спортивной пристройкой и небольшим стадионом. Слева — поликлиники. Детская, а за ней, метрах в десяти, взрослая. Автобусная остановка и небольшая площадь с обязательными торговыми павильончиками. Площадь упиралась в кирпичный дом, первый этаж которого занимали магазины. Продуктовый, промтоварный и мебельный. Гордеев еще не достиг улицы, а инстинкт уже безошибочно подсказал ему: что-то не так. Понимание пришло секунду спустя. На улице было
На остановке тоже было пусто, хотя обычно там всегда можно было увидеть хотя бы одного-двоих человек. И на площади, у ларьков, никого. Лежит на крыльце горкой свежая зелень, стоят банки с солеными грибами и маринованным чесноком. А продавцов нет. Мгновение спустя до слуха Гордеева донесся хлопающий звук. Он сделал пару шагов вперед и увидел ближайший овощной лоток. Сине-желтая парусина была надорвана углом. Край полоскался на ветру, звонко хлопая по алюминиевому основанию. Белые решетчатые поддоны оказались перевернуты. На темно-сером сыром асфальте яркими брызгами — желтые абрикосы и желто-бордовые, крупные, как гранаты, персики. А из-за парусины проглядывают… ноги человека. Темные штанины и коричневые сандалеты со стоптанными подошвами. Одна брючина задралась, обнажив белесо-голубоватую полоску кожи.
Артем Дмитриевич потащил из кармана «шило», присел на корточки, ухватившись свободной рукой за ограждение школьного забора и затравленно озираясь. Они были здесь. Непонятно, давно ли, но были.
Как ни старался Гордеев, а увидеть собак ему не удалось. Либо они ушли на поиски новой добычи и выяснения границ чужих территорий, либо слишком хорошо прятались.
— Товарищ!!! — донеслось до него со стороны школы.
Гордеев, вздрогнув, повернул голову. Кричали из окна третьего этажа. Кричавшая — молоденькая девчонка, то ли учительница, то ли ученица, разве их сейчас разберешь — махала рукой, стремясь привлечь внимание случайного прохожего. За ее плечами в сумраке коридора маячили белые пятна лиц.
— Товарищ, позвоните, пожалуйста, в милицию! Скажите, на нас напали собаки! Пожалуйста, товарищ! Здесь дети!
Гордеев снова оглянулся. Крики этой девочки могли привлечь не только его внимание, но и внимание собак. Пока их не видно, но это ровным счетом ничего не значит.
— Товарищ, вы меня слышите?! Товарищ! — продолжала голосить эта дуреха.
Он махнул рукой, показывая, что да, мол, слышит, а затем поднес ладонь к губам, приказывая молчать. Вход в школьный двор располагался непосредственно на улице Митрофанова. Туда Гордеев идти не хотел. Улица — место открытое, предательское. Существующее заблуждение, что собаки очень плохо видят, он никогда не разделял. Да, боковым, монокулярным зрением не слишком хорошо, а вот бинокулярным, объемным собаки видят не хуже людей. Особенно если объект движется. Просто им удобнее и привычнее ориентироваться на слух, который, кстати, у любой породы развит более чем хорошо. А он шаркает. В общем, не хотелось ему идти через главные ворота, хоть режь. Лучше уж поискать боковую лазейку.
Гордеев снова посмотрел на девочку и мотнул головой, показывая, что просьбу понял и постарается им помочь, чем сможет. Пошел вдоль забора, отыскивая обязательную дыру. В любом школьном заборе должна быть дыра. А то и две. Прогульщики и двоечники, поди, до сих пор не перевелись. Артем Дмитриевич то и дело оглядывался. Даже если псов не было в данный момент поблизости, рано или поздно должен появиться «патруль». Когда территория становится слишком большой, «пограничники», будучи не в состоянии охранять одновременно весь периметр, обходят владения стаи «дозором». Дыра обнаружилась в самом глухом углу спортивной площадки, за футбольными воротами. Тропинка была хорошо натоптана. Чувствовалось, что лазом пользовалась добрая половина района. Гордеев, отдуваясь и покряхтывая, пролез в неширокий пролом и заспешил к школе.
При малейшем шорохе Артем Дмитриевич замирал затравленно. Если это была та стая, «кладовую» которой они с Сергеем обнаружили вчера на пустыре, то он значительно ошибся в числе голов. Три десятка? Им не имело смысла забираться настолько далеко. Они без труда прокормились бы возле пустыря. Значит, либо тут хозяйничала другая стая, настроенная на агрессию в отношении людей не меньше, чем первая, либо стая все-таки одна, но голов в ней около сотни. В самом лучшем случае. В худшем — перевалит за полторы. И первый, и второй варианты были одинаково плохи. Гордеев добрался до пристройки и осторожно высунул голову из-за угла.
Десяток псов вывернул из-за торговых палаток и потрусил дальше, держась у самой кромки тротуара. Здесь была пара среднеазиатских овчарок, четыре дворняги среднего размера и три собаки помощнее — московская сторожевая, ротвейлер и что-то кудлатое, либо беспородное, либо слишком экзотическое. Во всяком случае, Гордеев породу угадать не смог. Впрочем, кудлатого он и не разглядел. Его перекрывали собой остальные псы. Замыкал процессию ухоженный спаниель, за которым волочился короткий кожаный поводок.
Гордеев мгновенно втянул голову в плечи и прижался спиной к стене, переводя внезапно участившееся дыхание. То, что он увидел, было не просто невероятно, а практически невозможно и вместе с тем по-настоящему чудовищно. Гордеев упоминал о подобной возможности в своем докладе, но вскользь, поскольку и сам не слишком верил, а вернее, не хотел верить в то, что события могут принять столь катастрофичный и страшный оборот. Он выждал пару минут, затем снова выглянул из-за угла. Улица вновь казалась пустынной. Стараясь двигаться как можно быстрее и бесшумнее, Гордеев пересек узкий хозяйственный дворик, остановился у стены под окном, из которого все еще торчала девушка, взывавшая о помощи.
— Вы позвонили в милицию?
Увидев Гордеева, она слегка приободрилась. Наверное, он был единственным взрослым, объявившимся возле школы.
— Не кричите так, — сдавленно прохрипел он в ответ, сложив ладони рупором. — Забирайте всех и быстро выводите из школы. Нужно уходить, пока не вернулся «патруль».
Девушка отчаянно затрясла головой.
— Мы не можем!
— Почему?
— Они здесь, на лестнице. Я закрыла дверь на швабру.
— Вы давно там сидите?
— Полтора часа, — она вдруг заплакала. — У меня тут пятьдесят человек детей! Господи, что мне делать? Что делать?
— Перестаньте устраивать истерику, барышня, — решительно скомандовал Гордеев и сам испугался того, насколько громко прозвучал его голос на пустынной улице. — Детей напугаете! — вновь перейдя на хриплый громкий шепот, добавил он. Девица снова закивала. Движения были быстрыми и механическими, как у заводной куклы. — Сколько лестниц в вашей школе? Одна или две?
— Д-две, — растерянно ответила она и улыбнулась сквозь слезы.
— Собаки на обеих?
— Мне кажется… То есть… Я видела на одной.
— Хорошо, — кивнул Гордеев. — Сидите там. — Едва не сказал: «…никуда не уходите», но вовремя осекся. — Я сейчас. Главное, не впадайте в панику.
Он огляделся, медленно дошел до угла, высунул голову, посмотрел в сторону крыльца. Как и ожидалось, дверь оказалась распахнута настежь. Очевидно, ее все время держали открытой. Собаки просто вошли в фойе и погнали людей наверх. Странно только, что на третьем этаже оказалось заперто так мало народа. Пятьдесят человек — это примерно два класса. А в школе их должно быть куда больше. Вопрос в том, куда делись остальные… Либо они заперлись в других классах, либо… О втором «либо» ему думать не хотелось.
Артем Дмитриевич пошел вдоль стены, каждую секунду поглядывая через плечо — не появится ли из-за палаток собачий «патруль». Черт их знает, какую территорию умудрилась захватить эта стая, но, судя по размерам «патруля», в ней было не меньше семи-восьми десятков особей. У Гордеева даже мурашки побежали по спине, стоило ему представить
«Поздравляем с началом нового учебного года!» — гласил большой красочный транспарант, укрепленный над переходом в спортивную пристройку.
Основную стену, справа и слева от перехода, занимало красочное, выполненное масляными красками панно на тему русских народных сказок, навеянное рисунками Васнецова.
Особенно актуально смотрелся фрагмент, на котором придурковатого вида Иван-царевич и обнимавшая его «красна девица», страдающая жесточайшей формой косоглазия, шли в кавалерийскую атаку на роту выползающих из моря Ихтиандров-гидроцефалов самого разного роста и сложения, зато одетых в доспехи из консервных банок. При этом «девица» игриво косила здоровым глазом и протягивала зрителю «наливное яблочко» размером с астраханский арбуз, словно предлагая сыграть в игру «А ну-ка, отними». Вместо коня герои-кавалеристы восседали на спине жуткого черного, как смоль, монстра. Четвероногое чудище было плодом изощренных генетических мутаций, поскольку габаритами и мордой являло собой нечто среднее между коровой и лошадью, но имело ослиные уши, волчьи лапы и неустановленного происхождения хвост. Хорошо, хоть слюна из пасти не капала.
Гордеев, увидев «шедевр», на секунду остолбенел. Покачав головой и пробормотав что-то вроде: «А потом спрашивают, за что дети не любят Пушкина», огляделся. Фойе было усыпано вещами. Портфель, из которого высыпались учебники — «Математика» и «Русский язык» для второго класса. Джинсовая сумка с надписью «Ramstain», выполненной шариковой ручкой. Красная, порванная на боку курточка. Яркий желто-черный ботинок. Второго видно не было. Несколько тетрадей в пестрых обложках. На обтянутой дерматином банкетке — одежда. Подальше аккуратно стоящая пара сандалий. Еще дальше — мешок для обуви с подмигивающим Микки-Маусом. Не составляло труда догадаться: собаки нагрянули, когда младшие дети переодевались, собираясь по домам.
Кое-где виднелись натеки крови. Мелкие капельки тянулись бурой дорожкой куда-то за колонны. На панно, на широкой морде лягушки в короне — окровавленный отпечаток ладони. Судя подлине пальцев, взрослого. Правее еще несколько мазков. Но трупов Гордеев не увидел. Может быть,
Если класс находился в левом крыле, скорее всего, собаки блокировали лестницу именно с той стороны. Значит, правая должна быть свободна. Гордеев пошел через фойе к левой двери. Нижняя часть, видимо, во избежание несчастных случаев, была заделана толстой фанерой. Стекло начиналось на высоте примерно полутора метров и было забрано стальными прутьями. Очевидно, чтобы старшие случайно не разбили его и не поранили малышей. Оправданная забота, но лучше бы дирекция побеспокоилась о пожарных лестницах. Случись на втором этаже пожар — с третьего никто не ушел бы живым. В его время, помнится, пожарные лестницы были в каждой школе. А теперь вон решетки на окнах первого этажа. Это же не школа, а братская могила.
На ходу Гордеев подбирал вещи. Детские шарфики, куртки, выложил из «рамстайновской» сумки пару тетрадей, две аудиокассеты и плейер. Отстегнул ремень от брошенного портфеля.
Аккуратно прикрыв левую дверь, ведущую из фойе на лестницу, он туго замотал дверцы ремнем от портфеля. Ремень был, сплетен из синтетических волокон и казался достаточно прочным. К тому же створка открывалась внутрь. Теперь можно было не опасаться, что собаки вырвутся через первый этаж.
Покончив с этой немудреной работой, Гордеев захромал к правой лестнице. В общем-то, то, что он увидел в школе, лишний раз подтвердило его опасения: люди оказались абсолютно не готовы к нападению, несмотря на все предупреждения. Не потеряй та девочка голову от страха, прояви она побольше элементарной смекалки, и она, и дети давным-давно могли бы оказаться в безопасном месте.
Первый труп Гордеев обнаружил на площадке между первым и вторым этажом. Здоровенный парень в черном эффектном комбинезоне, с желтой прорезиненной эмблемой в виде кошачьей головы с разверстой пастью и надписью «Барс» на рукаве, сидел, уронив голову на грудь. Комбинезон был пропитан кровью, под телом натекла целая лужа. Гордеев опустился на корточки, принялся осторожно расстегивать на парне кожаную портупею.
Парню не повезло. Очевидно, один из псов разорвал бедняге вены на руках. Никаких других смертельных покусов Гордеев не обнаружил. Настораживало то, что хватка у пса была вполне профессиональной. Похоже, в первой же атаке он впился коренными зубами охраннику в предплечье, размозжив локтевые мышцы и повергнув человека в болевой шок. Затем отпустил и ухватил снова, но уже выше локтя, резцами разорвав вены. Будь на парне одежка потолще, свитер или, скажем, байковая рубашка, последствия могли бы оказаться куда менее плачевными. Во всяком случае, при удачном стечении обстоятельств охранник все еще мог бы быть жив.
Издалека донеслась приглушенная возня, собакам было скучно. Тем не менее они не уходили со своего поста. Ждали.
«Вряд ли это члены большой стаи, — думал Гордеев, напрягаясь изо всех сил, аккуратно переворачивая мертвого охранника на живот. — Нет. Не стали бы они столько ждать. Зачем? Пищи им хватает и так. Тело торговца на той стороне улицы. Охранник этот, опять же. Агрессия „охотник-жертва“? Вряд ли она была бы столь длительной без дополнительного стимула. Проще найти другую добычу, раз уж этой удалось вырваться. А они сидят здесь. Значит, либо это „пограничники“, либо несколько слабых собак, отколовшихся от более крупной стаи. Им нужен запас пищи, припрятанный в укромном месте, претендовать на собственную территорию они еще не могут, а заходить далеко на чужую не решаются. Школа же, судя по маршруту собачьего „караула“, стоит как раз на стыке двух территорий».
Гордеев обшарил карманы трупа. Деньги… Кому они теперь нужны? Свисток. Полезная штука, если нужно подать сигнал. Он сунул свисток в карман. Резиновая дубинка. Его «шило» понадежнее будет. Баллончик со слезоточивым газом? На людей-то, бывает, не действует, а у собак болевой порог куда выше. Им эта штука — что человеку дезодорант. Была бы перечная вытяжка, еще куда ни шло, а так даже и думать не стоит. Впрочем, никогда не знаешь, когда и что может пригодиться. Если бросить его в костер — сойдет для шумового эффекта. Отпугнуть, например. Тяжеловато, однако.
Гордеев закинул портупею на плечо и продолжил подъем. На втором этаже он тоже обнаружил капли крови. Следы вели к двери со стеклянной табличкой «Учительская». Наверное, в ней тоже прятались люди, но заниматься поисками сейчас Гордеев не стал. Не потому, что не хотел, а просто боялся оказаться в той же ловушке, что и группа, запертая этажом выше. Да и времени у него не было. Осторожно, метр за метром, он продвигался по коридору, в сторону противоположной двери, ведущей на левую лестницу. Гордеев смертельно рисковал. Если бы собаки обнаружили его присутствие, он бы распрощался с жизнью, как пить дать. Отбиться даже от такой маленькой стаи ему, калеке, не под силу. Ноги почти не слушались его. Они казались чужими.
Собачья возня, рычание, повизгивание становились все отчетливей. Гордеев зажал в правой руке баллончик и решительно шагнул на открытое пространство — в узкий закуток перед дверью. Как он и ожидал, на площадке второго этажа молча, положив голову на лапы, устроился «пограничник». Увидев человека, он моментально вскочил, залаял. Слава богу, в обязанности «пограничника» не входит бой. Его задача — поднять тревогу, призывая «основные» силы, и по возможности удержать чужака на границе территории. Все, как у людей. Но Гордеев пока и не пересек границу. Он нажал клапан баллончика. Из сопла с тонким шипением ударила струйка прозрачной, пылеобразной жидкости. Расчет Артема Дмитриевича строился не на том, чтобы вывести собаку из строя, а на том, что «пограничник», скорее всего, никогда не видел таких баллончиков и проявит осторожность. Именно это и произошло. Собака, встревоженная непонятным шипением, отступила на несколько метров, забравшись на нижние ступеньки. А сверху уже катилась небольшая даже не стая — стайка голов в семь, среди которых Гордеев увидел пару крупных дворняг и несколько собак менее внушительных, от боксера до низкого, но очень эффективного в охоте фокса.
Гордеев бросился к двери со всем проворством, на какое был способен, в этом безумном броске дотянулся до ручки и рванул створку на себя. Одна из здоровых дворняг — видимо, старшая в группе — прыгнула первой и ударилась всем весом в уже закрывающуюся дверь, оказав тем самым Гордееву помощь. Он, удерживая створку, сорвал с плеча джинсовую сумку, пропустил длинный ремень под ручками, затем еще раз и завязал на узел. Переведя дух, он улыбнулся победно. Все-таки, что касается способности размышлять, человек мог бы дать собаке сто очков вперед. У любого пса разум трехлетнего ребенка. Они не способны решить Даже элементарную логическую задачку, если, конечно, не отыщут решение опытным путем. Или, как говорят в народе, методом «научного тыка».
— Эй! — позвал Гордеев. — Здесь есть кто-нибудь живой? Эй!!! Можете выходить, опасность миновала!
Дверь учительской приоткрылась, и оттуда показалось белое, перекошенное лицо дамы сильно бальзаковского возраста, украшенное внушительными очками в роговой оправе. Дама боязливо огляделась, словно подозревая Гордеева в провокаторстве.
— А где?.. Собаки?.. — сдавленным шепотом спросила она.
— Заперты на дальней лестнице, — ответил он. Как раз в эту минуту от двери донесся глухой удар. — Не беспокойтесь, я завязал ручки. Им не выбраться.
— Аааа… А первый этаж?
— Тоже, — кивнул Гордеев. — Пойдемте. Там дети на третьем этаже. Надо их вывести, и поскорее. У нас в запасе не так много времени.
Из-за плеча дамы выглянуло еще несколько человек! Паренек субтильной наружности в перепачканном и помятом костюмчике. Дородная тетка лет пятидесяти. Крепкий мужик с припухло-красной физиономией выпивохи, наверное, физкультурник или учитель труда. И моложавая, блеклая, незапоминающейся наружности женщина с чересчур широким, брыластым лицом.
— Что, без балды, запер? — не без уважения поинтересовался физкультурник. — Могем. Я, правда, тоже одному неплохо вделал. Ногой. Он через все фойе летел, как бабочка. Но тут эти, другие, навалились. Одному никак не справиться было. Во, видел? — Он повернулся, охотно демонстрируя исполосованную клыками спину. — Всего порвали, суки. Еще удивляюсь, как живым ушел.
— Пойдемте, — не особенно прислушиваясь к его болтовне, сказал Гордеев. — Там дети наверху. Им нужна помощь.
— Женщинам тоже идти? — спросила робко брыластая. Было видно, что она здорово напугана.
— А вы что, особенные? — зло ответил физкультурник. — Или, думаете, нам за вас помирать охота? Не хотите идти — не надо. Можете сидеть здесь сколько влезет. Дожидайтесь, пока барбосины до вас доберутся.
Избежав гибели, он почувствовал себя уверенным и сильным.
— Послушайте, — спокойно и увещевающе сказал брыластой Гордеев. — Вам
— Да-да, — сказала «роговая оправа». — Молодой человек, безусловно, прав.
— Меня дома ждут, — заявила вдруг решительно дородная. — У меня муж и ребенок.
— Для всех будет лучше, если мы станем держаться вместе, поверьте, — ответил Гордеев. Он никогда еще не стоял во главе группы, тем более группы напуганной, скатившейся к грани истерики и паники. И посему не знал, что полагается говорить в подобных ситуациях, как себя вести. — Пойдемте.
— Меня ждут дома, — упрямо повторила дородная.
— Во, видал? — преувеличенно бодро гоготнул физкультурник. — Ее ждут. А нас, можно подумать, не ждут.
— Пойдемте, — в Третий раз попросил Гордеев. — Там дети, они напуганы.
Они двинулись к лестнице. Физкультурник пробился вперед, зашагал рядом с Гордеевым.
— Я сразу понял, мастер, ты — настоящий духарь. Не то что эти, — физкультурник презрительно кивнул на остальных. — Немочь тифозная. Я Витале предлагал, давай, говорю, на пару навалимся, — он ткнул пальцем за спину, подразумевая, очевидно, субтильного. — Отказался.
— Я отказался, — запальчиво воскликнул субтильный, — потому что с нами женщины, а вы предлагали их бросить!
— Да ладно трендеть, — засмеялся физкультурник. — Скажи честно, мол, испугался, чего стыдиться? Все ж видели. — Он наклонился к Гордееву. — А что, мастер, эти твари только тут всех погрызли? Или везде так?
— Где везде? — уточнил тот.
Группа вышла на третий этаж. Даже сюда доносились собачий лай и глухие звуки ударов.
— Я про то, что только в нашем квартале или по всему городу? Или по всей стране уже так?
— Не знаю. В районе точно.
— Ага. — Физкультурник принялся что-то прикидывать в уме.
Они подошли к двери нужного кабинета. Гордеев постучал:
— Девушка, открывайте! Собаки заперты. Выходите.
Дверь приоткрылась. Бледная девица выглянула в коридор, увидела преподавателей, зарыдала и кинулась в объятия «роговой оправы».
— Анна Андреевна, — шмыгнула она носом, — а мы тут…
— Все хорошо, Людочка, — принялась утешать девочку преподавательница, поглаживая по голове. — Товарищ нас спас…
— Ой… Спасибо. — Девушка повернулась к Гордееву, и тот наконец разглядел, что спасенной лет от силы пятнадцать. А с расстояния выглядела взрослой. — Спасибо вам, спасибо.
— Да ладно, — отмахнулся он. — Ничего. Кстати, а где остальные дети?
— В поликлинике, на диспансеризации, — пояснили «роговые очки». Женщина сохраняла самообладание, хотя, наверное, это давалось ей нелегко. Но голос звучал ровно и спокойно. — Здесь только два первых класса. Они должны были идти позже, когда старшеклассники пройдут. Мы как раз одевались, когда… Когда это случилось.
— Понятно, — кивнул Гордеев. — План будет такой. Похоже, по этой улице проходит граница территорий. Собаки тут постоянно не дежурят, но время от времени появляется «караул». Мы подождем, пока он пройдет, выйдем из школы и пойдем в глубь района. Лучше бы, конечно, найти какое-то оживленное место. Туда помощь поспеет в первую очередь.
— Погоди, старик, — поинтересовался недоумевающе физкультурник. — Ты что, собираешься их всех тащить с собой?
— А вы, Петр Яковлевич, предлагаете оставить нас здесь? — ядовито спросила «роговая оправа».
— Мне надо домой, — вновь туманно и упрямо заявила дородная. — Меня ждут дома.
Гордеев внимательно взглянул на нее, и ему очень не понравилось то, что он увидел. Похоже, дамочка окончательно «закуклилась». От пережитого стресса что-то сдвинулось в ее мозгу. Какие-то невидимые биохимические шестеренки дали сбой. Застопорились плохо смазанные маховики мыслей, засбоили центры, отвечавшие за инстинкты самосохранения и бесперебойную работу рассудка. С лязгом и скрежетом открылись ржавые кингстоны, удерживавшие осенне-стылую черную воду безумия. И пошел ко дну прогнивший «Варяг» ее рассудка. И воцарился над морем черный флаг с белым черепом и парой скрещенных берцовых костей под ним, именуемый «веселое безумие».
— Заткнись! — рявкнул на дородную физкультурник. — Поняла? Заткнись, тебе сказали! Покомандовала, хватит.
Легла в потную ладонь «черная метка» первых внутрикомандных распрей. «Низложен», было написано на ней кривым, нетвердым почерком физкультурника — похоже, следующего претендента на капитанское звание.
— Меня ждут дома, — механически повторила дородная. — Меня ждут дома…
Физкультурник резко повернулся и залепил ей звонкую оплеуху. Удар был силен. Женщина отшатнулась, на щеке ее вспыхнул отпечаток багровой пятерни. Из рассеченной губы тонко брызнула кровь. Она подняла голову и посмотрела на физкультурника пустыми, слепыми глазами. Гордеев мог бы поклясться: она даже не поняла, что произошло. Да и боли, похоже, не почувствовала. Кровь стекала по мясистому подбородку и капала на перепачканную белую блузку неряшливыми, бесформенными кляксами, мгновенно впитываясь в ткань.
— Меня ждут дома, — вновь сказала дородная. Зубы ее были залиты кровью, отчего рот выглядел, как резаная рана.
Дети сбились в испуганную кучу и наблюдали за происходящим.
— Мало? Еще врезать? — деловито спросил физкультурник. Но голос его едва заметно дрогнул, и Гордеев понял, что он сам испугался. Испугался этой нечувствительности вместо реакции на удар, бессмысленного взгляда. Испугался того, что сейчас она схватит его за могучую шею, раздавит пухлыми пальцами адамово яблоко, а он, со всей своей безумной, бычьей силищей, ничего не сможет предпринять. Бесполезно драться с поленом.
— Что вы делаете, Петр Яковлевич! — возмутились «роговые очки». — Как вы можете? Прекратите немедленно! Хотя бы детей постесняйтесь!
— Да с…ь я хотел на ваших детей, — огрызнулся физкультурник, маскируя грубостью страх.
— Прекратите! — тонким, срывающимся фальцетом выкрикнул субтильный.
— Ты еще повякай, дохляк, — усмехнулся физкультурник.
Среди детей кто-то зашмыгал носом. Краснощекий мальчуган зарыдал, вытирая мокрый нос и выдавливая из себя: «Я-а к маме ха-ачу…»
— Ну-ну-ну, — мгновенно отреагировала «роговая оправа». — Мы вот сейчас все соберемся, построимся парами и пойдем туда, куда скажет этот дядя, — она указала на молчавшего Гордеева. — И твоя мама туда обязательно за тобой придет.
— А что у дяди с лицом? — с детской непосредственностью спросил из группы ломкий девчоночий тенорок.
Округлые щеки «роговых очков» залил румянец. Он посмотрела на Гордеева.
— Извините. Дети…
— Ничего страшного, — откликнулся он успокаивающе. — Все в порядке. Только лучше им идти цепочкой. Пары легко рассеять. Мы пойдем… пойдем… В спорткомплекс пойдем.
— Смотреть соревнования? — поинтересовался белобрысый бутуз.
— Да, соревнования смотреть, — кивнул Гордеев.
— А мы с папой уже смотрели там соревнования, — доверительно сообщил белобрысый.
— Вот и отлично. Только мы не просто пойдем, а будем играть в игру под названием «Кто умеет тише всех идти», понятно? — Дети загомонили, но «роговые оправа» прижала палец к губам, и шум мало-помалу стих.
Заслышав наверху голоса, собаки взбежали на площадку третьего этажа и принялись биться в дверь, оглашая округу звонким злобным лаем. Гордеев подумал: как же хорошо, что они с той стороны, а не с этой. На лестнице не разбежишься. Иначе крупные псы вполне могли бы выбить фанерные заслонки в окошках. Дети снова сбились в кучу, побледнели.
— Мастер, я понял. Они вроде заложников, да? — тихо пробормотал Гордееву физкультурник, когда они спускались по лестнице. — Если вдруг барбоски нападут, мы их всех того, да? — Гордеев не ответил. Физкультурник расценил его молчание по-своему, восхищенно прищелкнул языком. — Башка у тебя работает, мастер, как каркулятор. Я сразу-то и не дотумкал, на хрен ты всю эту шоблу за собой тащишь? Только сейчас понял. Голова, мастер. И в собаках, я смотрю, здорово волочешь. Это хорошо. Больше шансов живыми уйти и при бабках. — Он оглянулся на идущих следом взрослых, понизил голос еще сильнее: — Предлагаю в торговый дом двинуть. Ну, в этот, на площади который. Я там раньше охранником втыкивал, все ходы-выходы знаю как свои пять пальцев.
Они спустились на первый этаж. Гордеев подал знак остальным держаться в глубине фойе, сам же подошел к окну. Физкультурник поспешил за ним.
— Барахла в нем — завались, точно тебе говорю, — продолжал шептать он. — Ювелиркой одной можно карманы под завязку набить. А если кто живой вдруг в зале остался, я с ними сам разберусь. Не беспокойся, мастер, тебе даже делать ничего не придется, знай себе денежки собирай. Но, я так думаю, никого уже там нет. Всех… барбоски прибрали. Только поторапливаться надо. Не мы одни такие умные.
— А с чего ты взял, будто живых нет? — спросил Гордеев.
— Ну, мастер, у меня тоже башка на плечах есть. Двери-то автоматические там, на фотоэлементе. Неважно кто подходит, барбоска или человек, они сами открываются. — Физкультурник откинулся и засмеялся радостно, словно наступил великий праздник. Правда, смех оборвался так же быстро и внезапно, как начался. — Я так смекаю, мастер, пруха нам пошла серьезная. Бабок наверняка в кассах до хренища осталось. На всю жизнь и тебе, и мне хватит. А окажется мало, можно еще в пару местечек заглянуть. «Технический мир» у метро знаешь? Здоровенный магазин. Денег в нем должно быть немерено. Смекаешь, к чему я?
Шепот вползал в уши жирной, лоснящейся змеей, буравил мозг, рисуя жуткие, гипнотические картины несметных богатств. Гордееву вдруг показалось, что физкультурник сейчас наклонится еще ниже и ужалит его в шею раздвоенным языком, жестким, острым и ядовитым, как хвост скорпиона. Поползли по спине неприятные мурашки. И чтобы избавиться от этого липкого ощущения грязи и страха, Гордеев спросил:
— Не боишься?
— Чего?
— Что пока ты будешь карманы ювелиркой и бабками набивать, собаки к двери подойдут, а она возьмет да и откроется.
— Обижаешь, мастер, — физкультурник улыбнулся. — Я ж говорил, работал я там, все знаю. Мы с тобой двери-то заблокируем. А если барбоски все-таки попадут внутрь, у нас эти есть, — и кивнул на топочущих позади притихших детей.
— Дети-то при чем?
— А на хрен они еще нужны? Плакать по ним, что ли? На это мама с папой есть, — осклабился жестко физкультурник. — Ты когда-нибудь видел, сколько тут иномарок по утрам тормозит? Это ж, блин, платный лицей. Приезжают такие, все на понтах, пальцы гнут, тебя в упор не видят. Ты для них не человек, а г…о на палочке. Так что не жалей. Такими же го…ками бы выросли. Что скажешь?
Гордеев прикинул в уме. Драться с таким битюгом ему не под силу. Преподаватели да дети в этом деле не помощники. Субтильный как боец также оставляет желать много лучшего. Откажись он сейчас в открытую, физкультурник свернет ему шею и попытается добраться до торгового дома сам, прикрываясь женщинами и детьми. И, уж конечно, бросит их на растерзание собакам, случись группе наткнуться на «патруль». С другой стороны, и он, Гордеев, представляет собой хоть какую-то ценность лишь до тех пор, пока они не дойдут до торгового дома. А дальше он превратится в обузу. В лучшем случае физкультурник бросит их на произвол судьбы. В худшем… Терять ему уж точно будет нечего. Поди дознайся потом, кто кого и за что. Как говорится, война все спишет.
Самое худшее: Гордеев не сомневался, что, помимо физкультурника, в городе орудуют и другие мародеры. Полбеды, если поодиночке. Хуже, если они объединятся в группы. Эти твари пострашнее барбосок будут.
— Ну? Надумал что-нибудь, мастер?
— Предположим, мы дойдем до этого торгового дома. В конце концов, не так уж он и далеко. Предположим, все пройдет гладко и мы возьмем золото и деньги. Из города как выбираться? — спросил Гордеев.
— Да ты сперва доведи, а там я скажу как.
— Нет уж, родной, — твердо отрубил Гордеев. — Давай разговаривать начистоту. Какой мне толк с тебя? Дойти туда я и сам дойду. Дверь заблокировать — не проблема. Вон у любого из этих мальчишек ручку возьму и воткну в щель между створкой и направляющими и заклиню твою автоматику. А не хватит ручки, вон очками воспользуюсь. — Гордеев указал на «роговую оправу». — Что еще ты можешь предложить?
— Гм… — Физкультурник смотрел на собеседника со всевозрастающим уважением. — Говорил же, ты — голова, мастер. Молоток. В общем, тачку возьмем. Их на стоянке возле торгового дома всегда полно. Сотрудники приезжают, охрана. Опять же, если повезет, стволами серьезными разживемся. Там вместе с «чоповцами» менты дежурят. У них «АК», а иногда даже «кипарисы» бывают. С такими «пушками» нам вообще на собак начхать будет. До Кольца тут рукой подать. Оттуда можно в Питер рвануть или в Ригу. Да с такими бабками везде неплохо устроимся.
Гордеев сделал вид, что раздумывает. Наконец кивнул солидно.
— Ладно. Только уговор: деньги и золото — пополам. Доедем до первого крупного города и разбежимся в разные стороны. А дальше я тебя знать не знаю и видеть никогда не видел. Как и ты меня.
— Заметано, — осклабился физкультурник.
— И вот еще что. Пока мы до торгового дома не доберемся, их, — Гордеев кивнул на детей и преподавательниц, — не бросать.
— Жалостливый, что ли? — не понял физкультурник.
— Сам же сказал: не одни мы такие умные. Если в том торговом доме кто-то из ментов в живых остался, запросто могут нас с тобой положить. Подумают, что мародеры. Или дверь у них заблокирована. Без первоклашек этих могут и не открыть. Скажут, ищите другое убежище. Менты, они такие же люди. И жить хотят не меньше твоего. Опять же, они при оружии, а за двоими уследить проще, чем за такой ватагой. Понял наконец?
Физкультурник расплылся.
— Блин, ты точно — голова. Черепушка у тебя работает — всем бы так.
— Главное, не забудь об этом, когда с добычей на выход подадимся, — предупредил Гордеев.
— Да ладно, мастер. Ты чего? Договорились же, — вроде бы даже обиделся физкультурник.
Обидеться-то он обиделся, но светлые глаза сразу подернулись голубоватыми искорками жестокости.
— От окна, живо! — коротко скомандовал Гордеев.
Оба отпрянули от окна. Собачий «патруль» легкой трусцой бежал вдоль тротуара. Гордеев наблюдал за ним, отступив от окна. Вот собаки остановились, повернувшись к школе. Наверное, услышали лай. Гордеев мысленно перекрестился, что не забыл запереть входную дверь. Лай должен был показаться «патрулю» приглушенным, а значит, далеким, доносящимся из глубины чужой территории.
— Ну, давайте, барбоски, — прошептал напряженно физкультурник. — Идите домой, ну? Домой, кому говорят?
Словно услышав его просьбу, московская сторожевая повернулась и побрела дальше. Видимо, именно этот пес был в «патруле» старшим, поскольку остальные тут же потянулись за ним, постоянно оглядываясь и переходя с трусцы на шаг и снова на бег.
Гордеев посмотрел на часы, покачал головой. Физкультурник осторожно посмотрел в окно, затем спросил тихо:
— Что?
— Тринадцать минут, — ответил Гордеев. — Если мы не пропустили предыдущий проход.
— И что?
— Они успели сделать полный круг за тринадцать минут. Это немного. У них небольшая территория.
— Мастер, я не…
— А «патруль» крупный, — продолжал размышлять вслух Гордеев. — Значит, стая большая. Ей приходится захватывать все новые и новые территории, а вытесненные стаи, в свою очередь, вынуждены делать то же самое, — пояснил Гордеев. — Экспансия.
— Мастер, — недоуменно покрутил головой физкультурник, — а тебе-то что до этого? Все равно нас тут к вечеру уже не будет. — Он запнулся, посмотрел на Гордеева внимательно. — Мы ведь уложимся до вечера, да, мастер?
— Постараемся, — ответил тот.
— Смотри! — Физкультурник предупреждающе поднял палец.
— Меня ждут дома, — внезапно в полный голос сообщила дородная.
— Блин, я ее пришибу сейчас, — возмутился физкультурник.
— Не хватало нам еще передраться в такой момент, — покачал головой Гордеев.
— Нет, ну а чего она? Заладила, как попугай.
Собачий «патруль» скрылся за домами.
— Все, можно идти. — Гордеев повернулся к группе. — Первый переход до детской поликлиники. Двигаться по возможности быстро и бесшумно.
— Всем понятно? — рыкнул физкультурник.
— Не надо их пугать, — предупредил Гордеев. — Толку от этого не будет. — И вновь посмотрел на детей. — Готовы? Тогда пошли.
Он шагнул в предбанник, толкнул створку и… застыл на месте. Ему стало понятно, почему останавливался «патруль». Посреди школьного двора, полукругом, сидела свора собак — голов двадцать пять — и наблюдала за дверью.
— Хм… — Во дворе Волков огляделся. — Владимир Александрович, вы ничего не слышите?
Журавель покрутил головой, прислушиваясь, дернул округлым плечом:
— Нет, ничего.
— Вот и я тоже. Это-то и странно. Как на другой планете, — заметил Волков.
Звук собственного голоса показался ему неуместно громким. Он, словно пуля, пролетел между блочными стенами серых пятиэтажек и ударил в оконные стекла дома, стоящего напротив. Колыхнулась в одном из окон занавеска — то ли голосом-пулей пробило ее насквозь, то ли сквозняк застенчиво играл в жмурки.
У нужного подъезда Волков остановился.
— Здесь. — Он повернулся к Журавелю. — Значит, как договорились. Вы погуляйте пока по соседним дворам, осмотритесь, а через полчасика подходите сюда. Подъезд запомнили?
— Чего же тут не запомнить? А если, к примеру, его дома не окажется?
Волков похлопал себя по боковому карману плаща, в котором лежал черный пенальчик рации.
— Свяжемся.
— Хорошо, — кивнул Журавель. — Договорились.
Гордеева дома не оказалось. Дребезжащий звонок всхлипывал за старенькой, обитой дешевым дерматином дверью беспомощно, словно звал на помощь. Ни звука.
Волков позвонил в квартиру Сергея. По прихожей раскатилась замысловатая, изящно-искусственная соловьиная трель. Кто знает, что птицы пением не разговаривают, а заявляют о своих территориальных претензиях? Мы перенимаем их привычки и даем знать всем, кто осмелится приблизиться к стенам нашей «крепости» — «не подходить, мое»! Раньше, миллионы лет назад, — рычали. Теперь в рычании нет нужды. Существуют электрические глашатаи — сто с небольшим рублей штука, — позволяющие не снисходить до непосредственной беседы. Готовые в любой час дня и ночи оповестить округу соловьиным пением о приближении постороннего — потенциального врага.
Волков достал из кармана рацию, нажал кнопку вызова, и в этот момент у речного порта сработала система оповещения о чрезвычайной ситуации. Волков торопливо сунул рацию в карман и побежал вниз по лестнице. Он не сомневался: если уж ему было слышно сирену, напарник ее услышал тоже и обязательно подойдет к подъезду.
Что бы это могло значить? Что случилось? Авария на каком-нибудь зеленоградском предприятии? Вряд ли. Далековато для глобального оповещения. А почему так мало людей на улицах?
Волков выкатился из подъезда и едва не столкнулся со встревоженным Журавелем. Сержант запыхался, отдувался после быстрого бега.
— Слыхал? — спросил он, оглядываясь.
Волков слышал. Не сирену, а доносящийся отовсюду собачий вой.
Журавель тем временем щелкал переключателем каналов рации.
— Не работает, — пожаловался он.
Волков включил свою. Ничего, кроме потрескивания статических и атмосферных помех. Снова сунул бесполезный передатчик в карман.
— Владимир Александрович, а далеко эта бывшая жена живет?
Журавель нахмурился.
— Андрей, мы не можем сейчас к ней идти. По сигналу экстренного оповещения всему личному составу надлежит незамедлительно явиться по месту службы, — процитировал Журавель, даже не напрягшись. — Кто знает, что там случилось. Может быть, заражение какое-нибудь?
— Владимир Александрович, дорогой, в нашем районе нет предприятий, способных создать зону заражения более чем в сто квадратных метров, — убеждающе сказал Волков. — Да и то исключительно концентрированным дезодорантом. Скорее всего, пожар в порту или еще что-нибудь подобное. А может, и вовсе учебная тревога. Повоет минут пять-десять, да и выключится. А мы несколько часов времени потеряем. — Сирена продолжала надрываться, но собачий вой мало-помалу стихал. — Обидно. Ведь дошли уже. Опять же, у нас приказ: патрулировать дворы на предмет выявления бродячих стай. А вы слышали, сколько собак в окрестностях надрывалось?
— Приказ старшего по званию автоматически отменяет приказ, отданный ранее младшим по званию, — рассудительно заметил Журавель.
— Ну, давайте так. Вы идите в отделение, и если случилось что-то действительно серьезное, свяжитесь со мной по рации.
— Так не работает же, — поднял свой пенальчик сержант.
— Ах, да, — поморщился Волков. — Ну, скажите там, в случае чего, мол, наткнулись на здоровенную стаю, остался «собачников» встречать. — Журавель все еще колебался. — Владимир Александрович, они ведь все равно не знают, где мы в данный момент находимся. Может быть, мы в десяти километрах от ОВД.
Журавель вздохнул, покачал головой. Он не любил обманывать начальство. Рано или поздно любой обман вскрывается, и уж тогда стоит ждать серьезных неприятностей.
— Ну, скажите, потерялся Волков. Разбрелись в разные стороны, вот и потерялся, — с некоторым раздражением заметил лейтенант. — Что я вас, как красну девицу, уговариваю, в самом деле?
Он был раздосадован тем, что писателя-пенсионера не оказалось дома, что заверещала эта треклятая сирена, что напарник не вовремя надумал проявлять уставопоклонничество.
— Ладно, — подумав несколько секунд, кивнул Журавель. — Хорошо. Я пойду сейчас в отделение. И если что, попрошу Пашу, чтобы тебя подобрали. Только уж ты, пожалуйста, не уходи от дома, хотя бы пока сирена не смолкнет. А если смолкнет, но рация все еще работать не будет, встретимся… Встретимся у «Восьмой планеты».
— Хорошо, — согласился Волков. — Адресок банкирской жены дайте мне.
— Да это недалеко тут, — заметил Журавель, прежде чем назвать адрес.
— Погодите, это… — лейтенант прищурился, — …новый дом, недалеко от пустыря как раз?
— Нет. Там двор глухой. И дом — пятиэтажка. Беседка еще во дворе.
— Беседка, — пробормотал Волков. — Беседовать и пить чай «Беседа».
— Ну, в той беседке другие напитки все больше в ходу, — улыбнулся Журавель.
— Вот и проверим, — ответил лейтенант. — Все, не будем тратить времени.
— Хорошо.
Сержант зашагал к выходу со двора. Волков же повернулся, еще раз оглядел окна. Никого, пусто и безжизненно. Если бы он обошел дом и посмотрел на окна с той стороны, откуда доносились звуки сирены, он бы увидел, что в доме есть люди, и немало, но… Волков стоял там, где стоял, а с этой стороны окна были пусты. Вздохнув и пожав плечами, лейтенант зашагал в глубину двора, туда, где маячил забор не то детского сада, не то еще какого-то заведения с черной неровной брешью. Наверное, через него можно было выйти на параллельную улицу, ведущую к станции, к новому кварталу, вытесняющему старенькие пятиэтажечки.
Он успел пройти метров пятьдесят или чуть больше, когда услышал за спиной сухой щелчок, потом звонкий, раскатистый хлопок ружейного выстрела, а через несколько секунд второй щелчок. Волкову приходилось стрелять и в учебке, и в армии, и в школе милиции. И ошибиться он не мог. Дважды стреляли из «Макарова» — штатного оружия большинства сотрудников органов внутренних дел. И он, Волков, сомневался, что сейчас здесь, в этом пустынном, заброшенном райончике, на каждом шагу разгуливает пара милиционеров, постреливающих в воздух забавы ради. Лейтенант едва успел об этом подумать, как хлопнули еще два выстрела.
Волков развернулся и побежал, придерживая одной рукой фуражку, второй доставая на бегу пистолет. Возможно, стрелял и не Журавель, но милиционер, а значит, свой. Может быть, и не брат, но друг.
Он бежал, и в голове крутилась одна и та же мысль: «Выстрели еще раз. Где ты? Выстрели еще раз!» И, словно в ответ на просьбу, хлопнул пятый выстрел.
Стреляли за соседней зеленоватой семнадцатиэтажкой, выходящей «лицом» на улицу Митрофанова. Волков побежал быстрее. В легких плескался жар, хотелось остановиться, вдохнуть полной грудью, восстановить дыхание, но вместо этого он бежал.
Журавель лежал у самой обочины, а вокруг него «танцевал» пяток крепких псов. Две овчарки, третий вроде ретривер, или как их там. Две оставшиеся — дворняги, но крупные. По размерам вполне сопоставимые с овчарками. Ну, может быть, чуть-чуть ниже.
Волков на ходу вскинул пистолет и выстрелил в воздух. Он мог бы стрелять и в собак, но боялся угодить в напарника. Псы откатились метров на пятнадцать, скалились и лаяли. Шерсть на загривках стояла дыбом.
Волков подбежал к Журавелю. Тот морщился. Откуда-то из-под спины быстро натекала кровавая лужица.
— Черт, — лейтенант опустился на колено. — Владимир Александрович, вы ранены? Подняться сможете?
— Сейчас. — Журавель тяжело перевернулся на бок, уперся свободной рукой в асфальт. — Больно сбоку. Вот тут, слева.
Продолжая удерживать пистолет направленным в сторону своры, Волков наклонился и увидел… пулевую дыру.
— Ексель-моксель, — пробормотал он изумленно. — Это же огнестрельное.
— Я знаю. — Сержант постоянно задерживал дыхание на вдохе, стараясь хоть немного ослабить боль в боку. — Это не собаки. Ребята какие-то. Помоги-ка встать, Андрей. А то валяюсь, как этот… Неудобно даже. Подумают еще, пьяный мент лежит.
— Да кто подумает-то? Никого же нет.
Одна из собак, припадая на брюхо, попыталась подобраться поближе. Журавель выстрелил в нее и, конечно, промахнулся. Пуля сколола кусок асфальта, выбила черное крошево. Пес поспешно ретировался на прежнее место.
— Патронов почти не осталось, — посетовал сержант. — Все расстрелял. Плохо.
— Погодите, Владимир Александрович, — перебил Волков, подхватывая Журавеля, помогая ему подняться. — Какие ребята? Откуда он и взялись?
— Да мимо проезжали, когда… Ой!.. — Сержант поморщился. — Когда собаки эти на меня набросились. Молодые совсем. В таких… пятнистых куртках. — Волков слушал. Камуфляж — не примета. Сейчас из десяти человек восемь в камуфляже. Косят под бывших солдат или просто для понта таскают. — Остановились, стекло опустили, говорят: «Смотрите, псы козла дерут», — продолжал тяжко Журавель. — Ну а один высунул ружье в окно, да и стрельнул. И в бок мне попал. Не нарочно, наверное. В собаку, поди, целил.
— Конечно, в собаку, — темнея лицом, процедил Волков. — В легавую.
— Ну зачем так сразу? — Журавель повис на нем, хотя и старался держаться на своих двоих. — Если бы это были какие-нибудь знакомые, кого я в отделение доставлял или еще чего, тогда бы, может, и нарочно, а так пацаны совсем.
— Блин, Иисус Христос выискался, — процедил Волков.
Его грызли досада и раздражение. Досада на самого себя.
В сущности, да хрен с ней, с этой банкирской женой. Поговорил бы с ней завтра или послезавтра. Пошел бы с сержантом, сейчас, глядишь, совсем бы все по-другому было. Может, пацаны бы эти стрелять не стали, если б увидели, что мент не один. А хоть и стали бы, он-то, Волков, не промахнулся бы точно. С двадцати пяти метров в милицейской школе восемьдесят семь из ста выбивал. Это вам не хрен собачий. Вмазал бы пулю в башку стрелку тому. А лучше бы сперва в колесо, чтобы дальше не уехали, спеленали бы, да и в отделение. Атам уж потолковали бы с ребятишками по-свойски.
Собаки не отставали, упрямо шли позади, метрах в пятнадцати. Стоило людям остановиться, повернуться, хотя бы бросить взгляд через плечо — откатывались на пару-тройку метров. Тем не менее Волков заметил, что дистанция между ними становится все короче — взбесившиеся твари явно выбирали момент, чтобы броситься наверняка, повалить, вцепиться клыками. Несколько раз ему даже приходилось останавливаться и стрелять в землю, перед лапами псов. Те сразу увеличивали дистанцию метров до десяти и тут же начинали ее вновь сокращать.
Далеко, за домами, грянула автоматная очередь. Защелкали одиночные — тяжелой артиллерией залаяли ружья, чахоточно-сухо затявкали пистолеты. И снова затрещал автомат, а через секунду к нему присоединилось еще два. Закончился этот странный концерт парой глухих гулких взрывов.
Волков изумленно качнул головой. Он не верил своим ушам. С каждым пройденным шагом сержант казался ему все более тяжелым. Наверное, так оно и было. Журавелю все труднее было держаться на ногах. Колени у него подгибались, и Волкову показалось, что кровотечение у сержанта усилилось.
— Куда мы идем? — спросил Журавель, тряхнув головой.
— Сейчас машину какую-нибудь возьмем, и я отвезу вас в отделение. Вызовем «Скорую». А потом стрелков этих за жабры возьмем. Вы марку и цвет машины запомнили? Может быть, номер?
— Черная иномарка. «Тойота» вроде. Номер нет. — Журавель качнул головой. — Номер не запомнил. Я же… на земле лежал в это время.
Волков отметил, что речь у сержанта стала рваной, с длинными паузами. Дышал он более часто и мелко. Да и голову ронял на грудь постоянно. Плохо. В больницу нужно, да поскорее. Пока не отдал напарник богу душу.
Они пошли по дворам под заупокойный плач сирены, сопровождаемые сворой, только и ждущей, пока один из них упадет. Или хотя бы споткнется. Это и будет момент истины. Мгновение, когда теорема становится доказанной и вывод звучит так: «Самый высокий — необязательно самый сильный. И самый умный. И самый живучий».
И как назло, ни одной стоящей машины. Лишь полусгнившие развалюхи, вросшие в землю по самые ископаемо-ржавые брюха, дырявые от дождей и времени. Смешно даже надеяться, что в баках у них сыскалась бы хоть капля бензина. А если и сыскалась бы — выкапывать замучаешься.
И лишь за детским садом, тем, с дырявым забором, с глухим внутренним двориком, в дальнем углу которого из лиственной кучи торчали горлышки водочных бутылок, в трех кварталах от места ранения, Волков наконец нашел то, что искал, — запертый на внушительный замок гараж-«ракушку». Он чувствовал себя выжатым как лимон.
Волков с громадным облегчением снял с плеча руку почти уже бесчувственного сержанта, прислонил его к гаражу.
— Владимир Александрович, вы только сознание не теряйте. А то эти четвероногие друзья нас мгновенно по клочкам растащат.
Собаки уселись в сторонке, вывалив языки и наблюдая за действиями людей. Что-то изменилось. Добыча остановилась. Возможно, это от усталости, крайней вымотанности. Можно было бы, конечно, броситься и сейчас, но лучше все-таки выждать, пока двуногие упадут. Инстинкт подсказывал им, что еще рано. И силы у добычи еще есть. Во всяком случае, на достойное сопротивление.
Волков обернулся, обвел взглядом выжидательно рассевшихся псов.
— Что, гады, боитесь? — спросил он пересохшей глоткой, чувствуя, как ходят ходуном колени. В сержанте веса, должно быть, с центнер. Давненько он таких тяжестей на себе не таскал. — Правильно делаете, что боитесь.
Приставил ствол пистолета к дужке замка, прикрыв глаза ладонью и отвернувшись, и нажал на курок. Дзенькнула по металлу пуля, высекла искры. Замок стукнулся о тент, но так и остался висеть. Собаки вскочили, отбежали на пару метров, но уже не так испуганно, не поджимая хвосты, скорее в силу привычки. Поняли, что гром хотя и звучит пугающе, но боли не причиняет.
— Чтоб тебя… — выдохнул Волков.
Он пытался припомнить, сколько у него патронов осталось в обойме. Сколько раз он стрелял по дороге сюда. Четыре? Или пять? Да раз здесь. И раз там, у дороги. Итого шесть или семь. Лучше бы шесть, конечно. Менять обойму сейчас очень не ко времени. Псины вполне могут броситься. Они не глупые, понимают, что страшный звук связан с хлопушкой у него в руке. Щелкни пару раз, покажи, что никакой гром больше не работает, — поймут. Сообразят, что можно нападать. А сменить обойму — это как минимум четыре-пять секунд.
На сей раз Волков стрелять в замок не стал. Выстрелил в цепь. Взвизгнула пуля, застыл, выбросив гильзу, в открытом положении затвор.
— Та-ак, — лейтенант потянулся к кобуре. Одна из овчарок мгновенно оказалась на ногах, зарычала утробно. А уже через секунду залаяли остальные. — А ты у них начальница, как я погляжу, сказал скрипуче Волков, обращаясь к овчарке. — Майорша? Или полковница? Полковница, наверное, с такой-то выправкой. — Он выщелкнул старую обойму, медленно загнал в магазин новую и передернул затвор, досылая патрон в патронник, Овчарка зарычала еще громче, плотнее прижала уши к лобастой башке. — Служебная, что ли? Понима-аешь, сволочь.
Держа оружие направленным на свору, Волков ухватил тент под низ, поднатужился и рванул створку. И в этот момент сержант, обмякнув, стал заваливаться набок, и Волков рванулся вперед, чтобы подхватить его, помочь устоять на ногах, опереться, переждать эту несчастную пару минут, пока он будет выгонять машину и, «ракушки». А рванувшись на помощь напарнику, лейтенант отвел глаза от своры и упустил самый важный момент. Момент броска.
Овчарка точно была обученной. Жила среди людей, знала звуки и абсолютно точно представляла себе, что последует за тем или иным действием человека. В отличие от остальных псов, она сразу сообразила, что сейчас двуногие заберутся в странного зверя, непереносимо сладко воняющего, отбивающего нюх начисто и надолго, и… уйдут. Долгая охота закончится ничем. А найти, выследить и свалить новую добычу будет ох как непросто. Территории поделены, дичь напугана и попряталась. На этих двоих свора наткнулась по счастливой случайности, по счастливой случайности они не наткнулись на «патруль» хозяев территории — огромной стаи с могучим и очень опасным для чужаков вожаком, — по счастливой случайности дичь все еще здесь, вымотана и устала.
Она не собиралась упускать такой шанс, и потому, стоило Волкову отвести глаза, — овчарка прыгнула. Это был мощный, хорошо рассчитанный прыжок натасканного животного. Она не рассчитывала загрызть жертву в первой же атаке, но стремилась сбить с ног, повалить, лишить возможности воспользоваться смертельно опасной игрушкой, которую человек держал в руке.
Волков готовился к нападению, но оно все равно оказалось слишком внезапным. Удар пятидесятикилограммовой туши заставил его покачнуться и податься вперед, упершись рукой в асфальт. Его спасло только то, что он уже начал пригибаться, вытягивая руку вперед, чтобы подсесть под неимоверно тяжелое тело раненого напарника, подставляя плечо, принимая на спину его вес. Потому овчарка не смогла ударить всем телом. Она перелетела через сгибающуюся спину, извернулась в воздухе, стараясь приземлиться на лапы, но упала на бок. И тут же на Волкова набросились остальные. Он взмахнул рукой, закрутился, сбрасывая с себя всю эту визжащую, рычащую, захлебывающуюся яростной слюной свору. Выстрелил, но не попал, а в следующую секунду мощные клыки впились ему в предплечье. Пес не мог прокусить плащ, китель и поддетую под них теплую душегрейку, но сила сжатия челюстей оказалась настолько сильной, что Волков взвыл во весь голос. Ему показалось, в руке что-то захрустело остро и ломко, словно бы кости его были собраны из пучка сухих прутьев.
Тем не менее он заставил себя выпрямиться. Упав, он превратился бы в слишком легкую добычу. Псы нападали со всех сторон. Они «танцевали» вокруг, налетая мгновенно, кусая и тут же отскакивая, готовясь к очередной атаке. Как Волков ни старался, а выделить ни одного из них не удавалось. Мгновенно налетали сзади, сбоку, вцеплялись в предплечья, в запястья, дергая, кусая, сбивая прицел. Выстрелив трижды, он ни разу не попал. Неплохо для лучшего стрелка курса.
Итого, четыре патрона — вот и все, что осталось у него в запасе. И максимум пять минут жизни. А дальше… Как ни прискорбно это осознавать, но собаки оказались сильнее человека с оружием.
Удар в плечо — он отлетел к рифленой стенке «ракушки», ударился так, что гул, наверное, по всему кварталу поплыл. Атаковавшая овчарка отпрыгнула, зато вцепились в правую руку дворняги. Он выстрелил еще дважды — и снова мимо. Этот двор оказался абсолютно не приспособлен для боя. Хотя бы забиться в угол, прикрыть спину и бока, но не было тут угла. И шансов на спасение у него не было. Два патрона — вот и весь его арсенал. Даже если бы была еще одна запасная обойма, перезарядить он уже не успевал.
Овчарка одним прыжком подскочила, вцепилась в горящее огнем предплечье, рванула — даже в глазах полыхнуло от боли. Затрещала, разрываясь, материя. Потекло по руке горячее и липкое. Отпрыгнула, скалясь, и Волков увидел собственную кровь на ее морде. Еще один выстрел — и снова промах. Плащ скинуть, защититься — и то не успевал. И ничего под рукой. Хоть бы топор или нож.
В какой-то момент одна из дворняг оказалась точно на линии огня, и Волков нажал на курок. Хлопок и тут же глухой шлепок в асфальт. Псина взвизгнула, шарахнулась в сторону, упала на подогнувшиеся задние лапы, вскочила, отбежала еще на пару метров и тут упала окончательно. Извернулась, стала зализывать заднее бедро, из которого тягуче, медленно вытекала кровь. Очевидно, пуля прошла насквозь. Можно было порадоваться — хоть не за так помрет. Конечно, лучше было бы, если бы удалось подстрелить овчарку-«полковницу», но не повезло.
Это был его последний патрон. Волков вздохнул, и, словно бы почувствовав состояние человека, замерли собаки. Заурчали, почувствовав адреналин в его крови, неторопливо, спокойно стали сжимать круг. Волков навел на них пистолет, спустил курок.
— Пу!
Звонкий щелчок не отпугнул их, только заставил вздрогнуть. Но ведь даже не остановились, твари. Считать они, что ли, умеют?
«Полковница» нырнула к нему внезапно и молниеносно — Волков почти не видел движения. Серо-коричневая молния метнулась к его горлу. «Явно натаскивали», — подумал Волков в последнюю секунду.
В следующий миг… хлопнул выстрел. Овчарка как-то странно-развинченно качнулась вправо, а затем лапы ее подогнулись, она повалилась на бок, дергая задними лапами. Волков изумленно оглянулся. Журавель, сидя на земле, держал в руке пистолет.
Уцелевшие псы мгновенно откатились на почтительное расстояние, уселись поодаль, выжидая благоприятного момента для повторной атаки. Потеря вожака заставила их задуматься. С другой стороны, в своре, как ни странно, были только суки и ни одного кобеля. Существуют ли у собак матриархальные отношения?
— Открывай, Андрюш, гараж, — пробормотал Журавель. — Я послежу.
Сержант не боялся, возможно, именно поэтому собаки и не успели среагировать на его движение.
Волков, кряхтя, поднялся. Из рукава плаща текла кровь. Тяжелые капли падали на асфальт, на брюки, на начищенные гражданские туфли.
Движение отозвалось болью в израненном теле. Не слишком острой, но это только пока. Дальше будет хуже. Ладно, удастся убраться живыми — и на том спасибо.
Стараясь все-таки не поворачиваться к собакам спиной, Волков поднял створку тента. В «ракушке» стояла… «Ока». Волков хмыкнул. Он бы, разумеется, предпочел «Линкольн» или «Роллс-Ройс», но, как говорится, не до жиру. Спасибо и на том. Он с размаху саданул рукоятью пистолета по заднему боковому стеклу. С треском осыпались осколки, будто с погремушкой где-то рядом прошлись. Волков сунул руку в салон, открыл переднюю дверцу, затем, забравшись внутрь, поднял стопор на второй.
— Владимир Александрович, вы можете идти?
— Попробую.
— Погодите, я помогу.
Волков вышел из гаража, помог Журавелю подняться, повел к машине, стараясь держаться к своре лицом. Собаки заволновались.
— Заметили странность, Владимир Александрович? — бормотал Волков. — Такой хипеж устроили — караул. И ни одна тварь не выглянула. Хоть бы кто крикнул: «Хватит мучить собаку»! — Журавель усмехнулся. — А что? Я серьезно. Ни одной живой души. Странно, вы не находите? — Сержант кивнул. — Вот и мне тоже так кажется. Неладное что-то творится в этом квартальчике.
Он помог Журавелю забраться в тесный салон, закрыл дверцу, сам быстро обошел машину, сел за руль, хлопнул дверцей.
Собаки забеспокоились. Разумеется, они не знали привычек человека так хорошо, как «полковница», но даже их ума хватило понять: люди под защитой. Теперь их так просто не достанешь.
— Не обессудьте, ребята, — сказал Волков через стекло. — Не судьба вам, знать, сегодня нами пообедать. Та-ак… — Лейтенант изловчился, пошарил под передним щитком, нащупал провода, рванул, вытянув разноцветный «букет». — Ого! А в кино так просто все… Какие замыкать-то?
— Вон те. Красный и черный, — сказал вяло Журавель.
— Ара, ты все знаешь, да? — усмехнулся Волков, замыкая указанные провода. Двигатель зафырчал. Надо отдать должное хозяину «Оки», машину он содержал в порядке. — Ну вот, через пять минут будем в отделении, а там и до больнички, с божьей помощью, доберемся. Сделают вам, Владимир Александрович, укольчик обезболивающий, рану почистят, заштопают, и будете вы у нас через пару дней бегать, как Бубка с Кафельниковым.
— Они же не бегуны, — улыбнулся тускло Журавель.
— Потому и говорю.
Собаки метнулись было следом, прыгали вокруг «Оки», Волков методично жал на клаксон, и двор взрывался мощным гиппопотамьим ревом.
Наконец им удалось выехать со двора. К облегчению Волкова, свора отстала. Машина спокойно покатила по извилистым, как горный серпантин, узким дорожкам. Дважды они замечали автомобили, медленно ползущие вдоль домов. Первый раз это была вишневая «девятка», второй — зеленый «Фольксваген». А неподалеку от выезда на Митрофанова наткнулись на компанию молодняка, человек из десяти, увлеченно «разувавших» и без того уже разграбленную иномарку, разбивавших то, что не удавалось выломать или отвинтить.
— Ничего не понимаю, — бормотал Волков. — Что происходит? Еще вчера вечером, сунься они к этой «импортяге», сразу бы по шеям огребли. А сегодня внаглую чистят — и хоть бы хны. Никто ухом не ведет. Смотрите, смотрите, Владимир Александрович. — Журавель, сидевший с закрытыми глазами, чуть приподнял веки, покосился в окошко. Волков притормозил, опустил стекло, гаркнул: — Э, орлы! А ну брысь от машины!
Парни отвлеклись от своего занятия, переглянулись, один, постарше, рельефный, коротко стриженный, ухмыльнулся:
— Мужик, пошел на х..!
И тут же вновь вернулись к прерванному занятию.
— Чего? — вскинулся Волков.
Он потянулся было к ручке дверцы, но Журавель остановил его, бормотнув вяло и равнодушно:
— Не связывайся. Все равно ничего не сделаешь. Ну, уйдут они отсюда. Найдут другую машину.
— Блин, — зло выдохнул Волков. — Ни хрена не понимаю. Такое ощущение, что война началась и все под землю ушли. Остались только собаки и мародеры.
— Может, и началась. — Журавель снова откинулся в кресле, прикрыл глаза. — Почем тебе знать? Сирена-то воет!
— Да ну, скажете тоже, — отмахнулся Волков. — Была бы война, нас бы уже не было.
— А нас чуть и не стало, — едва заметно дернул плечом тот. — Вот только что.
— Нет, ну, если бы что-нибудь подобное произошло, войска были бы на улицах, наверное, — сказал не слишком уверенно Волков, выводя «Оку» на Митрофанова.
Откровенно говоря, он понятия не имел, должны выходить на улицы войска в случае начала войны или нет. С одной стороны, по логике, наверное, должны. С другой — на кой фиг? Поддерживать общественный порядок? Так на это существуют органы внутренних дел. А больше вроде и незачем. Не станут же они крылатые ракеты касками ловить…
Навстречу им попался черный джип, в салоне которого сидело несколько человек, причем те, что впереди, определенно в камуфляже. За джипом следовал серый «Москвич»-пикап. Ехали они быстро, но не слишком. Мощь джипа ограничивалась медлительностью «Москвича».
Волков посмотрел сквозь стекло. За рулем «Москвича» сидел уродливого вида человечек, похожий на лягушку. Громадные глазищи, широкий серый рот. Серая, с желтоватым оттенком, кожа. Рядом с ним устроился крупных габаритов мужчина лет сорока, одетый, опять же, в камуфляж. Лицо его показалось Волкову знакомым, но где и при каких обстоятельствах они встречались, сразу не вспомнилось, а дальше стало и вовсе не до воспоминаний.
Когда «Москвич» проехал мимо, Волков посмотрел в зеркальце заднего вида:
— Владимир Александрович, видели? Серый «Москвич». И как раз пикап.
Журавель, не открывая глаз, вновь дернул плечом.
В этот момент к ставшему уже привычным вою сирен добавился новый звук — мощный рокочущий гул. Он доносился со стороны речного порта, возникал где-то за домами, нарастал волнообразно и шел на спад, но ненадолго. Через несколько секунд следовала новая волна.
— Ну вот, — без тени улыбки сказал Журавель. — А ты говоришь, войска на улицах.
Никаких сомнений не оставалось: по проспекту шла бронетехника.
Волков ничего не сказал. Только нажал на газ. «Ока» катила по Митрофанова, выдавая максимум того, на что была способна.
Еще издали они заметили черные клубы дыма, поднимавшиеся над голыми деревьями. Горело на окраине, причем в нескольких местах сразу. За станцией, в районе новостройки и где-то возле самого ОВД.
Еще на подъезде к ОВД стало понятно, что здесь совсем недавно шел настоящий бой. В стороне от ворот догорал «Гранд Чероки». Метрах в пятнадцати от крыльца дымилась «девяносто девятая». Неподалеку от машины лежали два тела. Рыжие огоньки лизали шины, выбрасывая в небо ватные клочья жирной смолистой копоти.
Клубы дыма валили из окна второго этажа здания ОВД. Стена покрылась черной бархатной бахромой. Полоскались на ветру обгоревшие занавески. Судя по всему, горело долго и сильно. Время от времени из окна вылетали искрящие тряпки и доносилась чья-то сочная, отборная ругань. Ворота оказались распахнуты настежь, но въезд во двор перегораживал доходяга «Москвич». Шторы в уцелевших кабинетах задернуты, нигде ни полоски света. Стена здания была сплошь покрыта серыми выщербинами — следами пуль. Стекла побиты. «Москвич» был буквально изрешечен выстрелами.
— Твою мать… — пробормотал Волков. Никогда еще он не видел ничего подобного.
«Ока» осторожно поползла вперед, но стоило ей преодолеть какую-то невидимую границу, и над улицей тут же прокатился автоматный выстрел. Пуля клацнула по капоту, оставив в нем рваную дыру. В двигателе «Оки» что-то чихнуло, кашлянуло надрывно, и сквозь пробоину повалил белый пар.
— Выходи из машины! — донесся со стороны ОВД голос Паши Лукина. — Руки на крышу, чтобы я видел! Дернешься, изрешечу, как суку!
— Мужики! — заорал из окошка Волков. — Не стреляйте! Свои!
— Я те щас дам своих! Выходи из машины!!! — рявкнул Лукин. — Считаю до трех и сажу по крыше!
— Выходим! — рявкнул Волков в ответ. — Не стреляй только.
— Медленно! Чтобы я руки видел!
— Т-твою мать, — пробормотал Волков.
Он нажал ручку дверцы, распахнул ее ногой, высунул из салона руки. Ему вовсе не улыбалось, чтобы его пристрелили свои. Пусть даже из самых благих побуждений.
Кто хоть раз выбирался из машины, выставив руки из салона, старательно задирая их вверх и не имея возможности придержаться, знает, насколько это сложное занятие. Волков кряхтел и пытался судорожно удержать равновесие. Когда же он наконец ощутил твердую почву под ногами и повернулся лицом к зданию ОВД, занавеска дрогнула, и в ней показалось лицо Лукина.
— A-а, это ты, Андрюха…
Первым оказался наряд патрульно-постовой службы, вызванный через «ноль-два» на происшествие в супермаркете. Как сообщила рыдающим голосом Марина, одна из собак, собравшихся на стоянке, ворвалась в торговый зал и напала на покупателя.
Белые «Жигули» с синей полосой вдоль борта, аббревиатурой ППС на капоте и багажнике и синими проблесковыми маячками на крыше подъехали минут через десять после звонка. Ни у одного из прибывших не возникло сомнения в правдивости сообщения хотя бы потому, что парковка была залита кровью, неподалеку от входа лежало несколько растерзанных тел, а в близких посадках собралась огромная свора бродячих псов.
Кроме того, за стеклянными дверями супермаркета маячила фигура милиционера с автоматом. При появлении патрульной машины милиционер замахал рукой, мол, подъезжайте ближе к двери.
«Жигули» остановились в метре от двери. Выбравшиеся из салона патрульные успели нырнуть в предусмотрительно приоткрытую двумя здоровяками — очевидно, посетителями — дверь.
— Здорово, мужики, — сказал невыразительно тот, что махал рукой. — Вы из какого ОВД? Что-то лица незнакомые, я смотрю.
Один из патрульных ответил. Тон у него был мрачноватым. Его обеспокоило увиденное на стоянке.
— Ну? Чего у вас тут? — поинтересовался второй, поглядывая сквозь стеклянную дверь в сторону парковки.
Псы уже начали подтягиваться к «Жигулям», принюхивались.
— Да псина, понимаешь, — ответил Дроздов. — Мы ее в подсобку загнали. Я бы и сам справился, да боюсь, если вырвется, порвет, на фиг.
— Погоди, я что-то не понял. Вы что, из-за одного пса звонили? — напрягся первый. — А ты на стоянку-то выходил сегодня, дружище?
Он повернулся и ткнул пальцем в сторону двери, за которой раскинулось поле боя.
— Да ладно, чего ты? — одернул второй. Нехорошо получалось, действительно. Коллега попросил о помощи, а они вместо этого принялись кидаться на него, как тот пес. — Где, ты сказал, собака-то, сержант?
Сержант кивнул в глубину зала.
— Пошли поглядим.
Дружной процессией они двинулись в торговый зал, прошли вдоль ряда касс. Первый патрульный поглядел на сидящих у холодильников людей.
— Слышь, — позвал он Дроздова. — А это кто?
— Посетители, — охотно пояснил тот. — Всю ночь здесь парились. Заперлись в овощном цехе, дуралеи, и вышли только под утро. Я группу вызвал и автобус. Должны подъехать.
— А на фиг тогда в «ноль-два» звонил? — все больше мрачнея, поинтересовался патрульный.
— Да это не я.
— А кто?
— Она вон. — Дроздов указал на Марину.
— А ты-то куда смотрел?
— Я в это время в подсобке воевал.
Они прошли мимо дверей, ведущих в недра магазина, миновали конфетный ряд, стеллажи с алкоголем. Впереди замаячил широкий стол, освещенный витринными лампами, и округлый низенький человечек в очках, восседавший в огромном кожаном кресле и с интересом наблюдавший за их приближением.
— Слышь, куда это мы идем? — озаботился второй. — Подсобки же вроде в другой стороне? — И тут же услышал за спиной щелчки взводимых курков.
— Ребята, автоматы сдайте, — предложил один из громил, стоящих за спиной. — И не дергайтесь, а то дырок понаделаем.
— Сержант?.. — непонимающе спросил второй патрульный.
Дроздов повернулся, поднимая автомат.
— Отдайте стволы, мужики. Да не дрейфьте. Разговор к вам есть.
Первый патрульный только головой покачал. На лице его застыло выражение: «Мне этот урод с самого начала не понравился».
— Давайте за мной, — скомандовал Дроздов, когда автоматы и запасные рожки перекочевали от патрульных к громилам.
Они прошли к столу. Круглолицый поднялся, указал на принесенные из недр магазина мягкие стулья:
— Присаживайтесь. — Подождал, пока оба патрульных сядут, а затем продолжил: — Надеюсь, вы знаете, что в данную минуту происходит в городе? — Милиционеры переглянулись, кивнули. Да, они знали. И знали, пожалуй, даже лучше его. — Полагаю, не имеет смысла убеждать вас в том, что привычный жизненный уклад перестал существовать. Более того, я склонен полагать, что возврат к прошлому невозможен, даже если правительство предпримет самые поспешные и решительные меры для ликвидации существующей угрозы. Именно поэтому я хотел поговорить о выборе, который стоит перед вами…
— О каком еще выборе? — спросил первый. — Я вообще не понимаю, что за чушь вы несете!
— Сейчас поймете, — пообещал круглолицый. — Но для начала один вопрос: у вас есть близкие родственники? Семьи? Жены, дети?
Осокин и «кашемировый» наблюдали за их переговорами от холодильников. Бородатый Мишенька исподлобья смотрел на круглолицего детектива, вполне уже освоившегося в роли новоявленного мессии.
Наташа пересела к Марине, говорила ей что-то тихо, поглаживая тонкую руку. Та впала в прострацию, поняв, что защитить ее некому.
— И как вы думаете, чем все закончится? — спросил наконец Осокин «кашемирового».
Тот пожал плечами:
— Слишком широка полоса допусков. Все зависит от того, что происходит за стенами нашей темницы. Ну и, в немалой степени, от выбранной идеологии.
— Идеологии, — фыркнул Миша. — Тоже мне, доктор Геббельс.
— Я думаю, мы с достаточной долей вероятности сможем судить об этом, когда узнаем ответ двух новеньких, — пропустив мимо ушей реплику бородатого, Лавр Эдуардович указал на милиционеров. — Если дела плохи, я имею в виду, если они
— Это не вождь. Это бандит, — заметил мрачно Миша.
— «Террорист», — поправил «кашемировый». — Так его назвали бы еще пару дней назад. Но сегодня он с равным успехом может именоваться «вождем», «спасителем» и бог знает кем еще. Чрезвычайные обстоятельства, как правило, предусматривают жесткое управление и отказ от ранее действовавших законов и пунктов Конституции, оговаривающих права и свободы граждан. Это, безусловно, безрадостно, но, возможно, завтра вполне может выясниться, что именно благодаря действиям этого человека наша группа выжила, в то время как весь остальной мир полетел в тартарары.
Лавр Эдуардович говорил спокойно и отстраненно. Даже фраза о гибели мира ничуть не омрачила его лицо.
— Вы это серьезно? — поинтересовался Осокин.
— При определенных условиях плохое может привести к хорошим результатам, тогда как хорошее — к плохим, — пожал плечами тот. — Мне, как и вам, хотелось бы верить в то, что ситуацию еще можно переломить. С другой стороны, если это невозможно, я предпочитаю быть реалистом, пораньше распрощаться с иллюзиями и трезво взглянуть на вещи. — «Кашемировый» подумал и добавил: — Представьте на секунду, что людям не удалось остановить собак и те воцарились сначала в городе, затем в стране, а затем и во всем мире. Кого бы вы предпочли видеть во главе своей группы? Высокоморального профессора, знающего наизусть Байрона и умно рассуждающего о смысле бытия, но не умеющего добыть огонь и пищу, или сантехника, знающего, как накормить людей, эффективно распределить обязанности внутри общины и отразить нападение стаи собак или другой враждебной группы? Примеры, оговорюсь, абсолютно условные. Персоналии могут варьироваться, а термин «группы» — подразумевать любые сообщества, вплоть до стран.
Осокин задумался. С одной стороны, Лавр Эдуардович говорил разумные вещи, с другой — уж больно они претили «цивилизованной» сущности Осокина. Сложно было представить себе проигравшее человечество, отказ от того образа жизни, к которому он привык.
— Боюсь, подобный подход приведет к деградации и вырождению.
— Возможно. Но разве это не лучше, чем вымирание? — спросил «кашемировый». — Опять же, говоря об идеологии, я подразумевал и аспект образования.
— И что? Если у него окажется подходящая идеология, вы согласитесь терпеть эту сволочь? — спросил мрачно бородатый.
— Не оправдывать, но терпеть, — заметил «кашемировый». — Пока общество не возродится, не встанет на ноги. Терпение — наименьшая из жертв, на которую мы можем пойти, учитывая ситуацию.
— Да ну? — усмехнулся зло бородатый, потирая разбитую опухшую скулу. — Хотя это же не вам морду били.
Милиционеры выбрались из-за стола. Второй протянул для пожатия детективу руку. Первый же повернулся и зашагал к сидящей у холодильника группе.
— В принципе, все ясно, — пробормотал «кашемировый».
Милиционер подошел, плюхнулся на пол напротив Осокина, привалившись спиной к стеллажу с молочными продуктами, спросил озлобленно:
— И давно этот псих тут у вас верховодит?
Лавр Эдуардович взглянул на часы.
— Часов семь.
— Тяжелый случай, — оценил милиционер.
— Скажите, а что происходит в городе? — озаботился «кашемировый».
— Трындец происходит в городе, — оскалился тот. — Вот что. С центральной сообщили, собаки повсюду. Весь север уже ими занят. И запад. И восток тоже. Да и по радио передают…
— У вас есть радио? — оживился Лавр Эдуардович.
— У вашего психа есть.
— Как жаль, — покачал головой «кашемировый». — Ну а что же власти? Собираются что-нибудь предпринимать?
— А как же? — усмехнулся милиционер. — Обязательно. Вот вернутся из отпусков, с курортов, и сразу найдут виноватого. — Он посерьезнел, махнул рукой. — Да ладно, успокойтесь. Вызовут армейских, технику. К вечеру разгонят всех по углам. И этому, — он мотнул головой за плечо, — революционеру хренову тоже хвост прижмут.
Осокин, однако, обратил внимание на то, что особой уверенности в его голосе не было. Скорее, это можно было бы назвать зыбкой надеждой. Едва ли милиционер всерьез верил в то, что говорил. Возможно, потому, что детективу все-таки удалось посеять в нем зародыши сомнения, а может быть, потому, что он не знал истинного масштаба катастрофы. В конце концов, на данный момент его мир ограничивался рамками одного района.
— Обратите внимание, — сказал «кашемировый», — теперь у них сложилась полноценная боевая группа.
Осокину пришлось признать, что и на этот раз слова «кашемирового» Лавра Эдуардовича были близки к истине. Пять человек действительно — полноценное военное отделение. При условии, что все пятеро обладают хотя бы начальной военной подготовкой.
Детектив развил бурную деятельность. То и дело сверяясь со справочником, консультируясь то с Дроздовым, то со вторым патрульным, он вычерчивал на карте какие-то схемы, отмечал особенно важные точки, отдавал по ходу дела приказы.
— Помяните мое слово, — сказал «кашемировый», — наш Наполеон еще возьмет Москву.
— Да перестаньте, — поморщился первый патрульный.
Его тут же поддержал бородатый:
— Что вы, действительно, раскаркались. Возьмет, возьмет… Кто ему даст?
— А кто ему помешает? — в свою очередь поинтересовался Лавр Эдуардович.
— Мы хотя бы. Нас тут десяток здоровых крепких мужиков. Что мы, с этой бандой не справимся?
— Вы переоцениваете людей, — заметил «кашемировый».
— Это вы недооцениваете, — шепотом крикнул бородатый. — Это вам не сталинские времена!
Лавр Эдуардович хмыкнул, шевельнул белесыми тонкими бровями, повернулся к остальным, чуть наклонясь вперед:
— Молодой человек в зеленом пальто… Да-да, вы, — обратился он к одному из своих вчерашних спутников по «алкогольному» отделу, до сих пор отрешенно разглядывающему стеллаж с печеньем. — Мы собираемся поднять бунт, обезоружить этих людей и бежать.
«Зеленое пальто» несколько секунд смотрел на него, затем процедил: «Валяйте», отвернулся и улегся на пол, подняв воротник и прикрыв им лицо.
— Послушайте, товарищ, — обратился к «костюмному» пузану Лавр Эдуардович. — Товарищ. Вы, да. Мы собираемся…
— Оставьте меня в покое! — заверещал тот, закрывая уши ладонями. — Я ничего не желаю слышать. Ничего не желаю слышать!
— Что за крики там? — тут же подал голос один из громил. — Тихо всем!
— А вы? — «Кашемировый» повернулся к Осокину. — Вы примете участие в нашем маленьком восстании?
— Если нас будет трое, эта затея обречена на провал, — подумав, ответил тот. — Нас перестреляют, как щенков.
Каламбур получился довольно зловещим. Тем не менее патрульный ухмыльнулся.
— Вы?.. Прошу прощения, не знаю вашего имени-отчества…
— Можно просто Володя, — ответил патрульный.
— Итак, Володя, вы-то, конечно, к нам присоединитесь? — допытывался «кашемировый». — Как представителю нашей славной милиции, именно вам надлежит возглавить это крохотное восстание.
— Я, конечно, могу, но ведь гражданин, — кивок в сторону Осокина, — прав. У них автоматы, а у нас что?
— Друг мой, — перебил Лавр Эдуардович, вновь обращаясь к бородатому Мише. — Ваш гениальный план по захвату почты, телеграфа и телефона провалился.
— Это потому, что вокруг меня собрались одни трусы, — заявил с ненавистью бородатый и, по примеру «зеленого пальто», улегся на свой матрас, уткнувшись горбатым носом в теплую стену холодильника.
— Я бы назвал это инстинктом самосохранения, — сказал «кашемировый». — Ну и голосом рассудка, в некоторой степени. Во всяком случае, мысль о том, что нас перебьют, вполне здравая. Скорее всего, именно так и случится.
— Заткнитесь, — проворчал от стены Миша. — Не мешайте спать.
Один из громил отделился от группы, подошел к сидящим на полулюдям, оглядел внимательно, выбирая.
— Ты, — он указал на «зеленое пальто». — И-и-и-и… Ты! — Гигант ткнул пальцем в Осокина. — Оба со мной.
«Зеленое пальто» обернулся, словно не веря, что сказанное относится к нему.
— Я? — переспросил он, бледнея. — А что такое? Я ничего не сделал! Я же ничего не сделал. Я спал. Это они все, — «зеленое пальто» панически указал на Лавра Эдуардовича. — Они договаривались бунт поднять. Я ни при чем! Я спал!
— Правда? — Громила остро взглянул на «кашемирового», на Осокина, на Володю, уставился в напряженную спину бородатого. — Ты опять небось баламутишь, сволочь пархатая? — со злым весельем поинтересовался громила, поправляя висящий на плече автомат. — Грохнуть тебя, что ли? Достал ты меня.
Марина упала всем телом, закрывая Мишу, глядя на громилу снизу-вверх.
— Не надо! Не надо, пожалуйста! У него экзема. Ему нервничать нельзя!
Громила захохотал.
— Экзема, мля. Ладно, пусть живет пока, — сказал он, отсмеявшись. Оглядел остальных, добавил: — Придурки. Вернусь, разберемся, кто у вас тут языком больше всех мелет. — Он кивнул Осокину и «зеленому пальто». — Пошли.
«Зеленое пальто» побледнел еще сильнее. Пока шли к дверям, он все время спрашивал:
— Куда нас, а? Как вы думаете, куда нас ведут?
— Помолчите! — в конце концов рявкнул Осокин. — Я знаю не больше вашего.
Ему было не до этого ноющего типа. Откровенно говоря, плевать было Осокину, что произойдет с «зеленым пальто». Он думал только об одном: «Почему я? Почему выбрали именно меня?»
— Они ведь ничего нам не сделают? — продолжал стонать его спутник. — Как выдумаете? Ничего не сделают?
Очевидно, на нервной почве у него случилось словесное недержание. У самого выхода к группе пристроился второй патрульный. Дверь открывали прежним добрым способом. Дроздов оттягивал створку и прикрывал их, пока они бежали к машине — осокинскому «Мерседесу». Собаки, завидев бегущих людей, подняли лай. Две или три попытались напасть, но громила срезал их короткой очередью.
Иномарка стояла недалеко от крыльца. На бегу Осокин нажал кнопку отключения сигнализации и разблокировки дверей. Они ввалились в салон, переводя дух. Осокин занял место водителя, справа от него — громила. Патрульный и «зеленое пальто» — на заднем сиденье.
— Ничего тачуха, — оценил патрульный. — Сколько такая тянет? Тысяч сто пятьдесят, поди?
— Сто семьдесят с хвостиком, — ответил Осокин, запуская двигатель. Патрульный присвистнул. — Куда едем?
— Угол Третьей Магистральной и Волгодонского проезда. Поехали, я подскажу, — сказал громила.
Предусмотрительность и расчетливость детектива Осокин оценил, когда патрульный сказал: «Все, приехали. Тут останови».
Справа возвышался старый, должно быть, послевоенной постройки, кирпичный четырехэтажный дом, первый этаж которого делили два магазина — продуктовый и оружейный, торгующий по совместительству туристическим, рыболовным и походным оборудованием. Окна оружейного были заделаны стальными ставнями. Дверь из толстого железа.
— Вылезайте, — скомандовал патрульный.
Он первым отворил дверцу, выбрался на улицу, настороженно озираясь. Несколько псов были и здесь — лежали на противоположной стороне улице. Патрульный, повернувшись к ним лицом, отступил к двери, постучал.
— Кто? — спросили невнятно изнутри.
— Милиция, — ответил тот.
Щелкнул замок, и в щели появилось сосредоточенное лицо продавца. Убедившись, что перед ним действительно милиционер, он приоткрыл дверь шире.
— Входите скорее.
Громила повернулся на сиденье:
— Так, тачку разверни и подъезжай к самым дверям.
Для грузовика бортик здесь был невысоким, легко преодолимым, но Осокину пришлось постараться, отыскивая бордюр пониже. Тем не менее через пару минут он припарковал «Мерседес» у самой двери.
— Не делайте глупостей, мужики, — напомнил громила. — Если даже я не догоню, собачки догонят точно.
Оружия в магазине оказалось куда больше, нежели представлял себе Осокин. В основном, правда, пневматические и газовые пистолеты. Охотничьих карабинов и ружей набралось чуть больше четырех десятков.
— Ничего, — бормотал громила, складывая оружие в багажник «Мерседеса». — А патроны где, а? Я чего-то не видел. Есть, да? Тащите их сюда. Все тащите, там разберемся.
В магазине нашлись и другие, не менее полезные предметы — прочные капроновые сети, туристские и охотничьи ножи, снайперские прицелы, приборы ночного видения и мощные полевые бинокли. Далее в багажник были уложены пара десятков электрошоковых устройств, небольшая коробка с наручниками, ворох шапочек-масок, камуфлированных курток. Остальное пришлось забрасывать в салон — походные коврики-лежаки, спальные мешки, внушительный запас походных газовых плит и небольших пятилитровых баллонов к ним. Замыкали список добычи электрические фонари и пластиковые упаковки с батарейками. Последними погрузили четыре арбалета — три с ручной и один с ножной зарядкой — и мощную связку коротких алюминиевых стрел, оснащенных стальными наконечниками и пластиковыми короткими оперениями.
— Мрачная вещь, — оценил патрульный.
Двое продавцов — крепеньких и не самых пугливых мужичков — наблюдали за процессом «экспроприации», сидя на полу со скованными за спиной руками. Обоих бросили в «Мерседес» поверх одеял. Обратно ехали осторожно, стараясь не повредить драгоценный груз.
К моменту их возвращения количество охранников увеличилось еще на два человека — по вызову приехал следующий патруль. Правда, на этот раз все прошло не так гладко. Несмотря на предупреждающие сигналы Дроздова, патрульные остановили машину дальше от входа, чем следовало бы, чтобы чувствовать себя в безопасности. Свора атаковала людей, стоило им выйти из салона. Из трех человек до дверей удалось добраться лишь двоим. Дроздов и второй громила вмешались бы, не припаркуйся «уазик» так далеко. От дверей его отделяли милицейские «Жигули». Валяющийся рядом с трупом автомат удалось подобрать лишь после того, как возвратилась первая экспедиция.
— Чертовы твари, — ворчал на все фойе первый громила. — Они просчитали безопасное расстояние и точно знали, что мы не сможем стрелять.
— Вы преувеличиваете, друг мой, — отвечал детектив. — Собаки — не люди. Зачатки разума у них, конечно, присутствуют, этого отрицать нельзя, но логический анализ им не под силу.
— Они нас не боялись, точно вам говорю! — горячился громила. — Когда мы открыли двери, они даже не отбежали. А всегда отскакивали. Как думаете, почему?
— Они вас не видели из-за машины, вот и вся разгадка, — усмехнулся детектив.
— Нет, черт побери. Дело совсем не в этом. Те, которые видели, тоже не побежали. Они просто знали, что мы не станем стрелять, чтобы не задеть своих. Вот как было дело!
— Ладно, оставим наблюдения на потом, — оборвал его детектив. — Займитесь лучше разгрузкой.
Впрочем, на этом происшествия не закончились. Пока детектив беседовал с двумя вновь прибывшими, большая часть «боевиков» выгружала оружие. В самом деле, не доверишь же подобную работу «гражданским»? Караульным поставили паренька-«читателя». При этом никто не подумал, что мальчишка еще слишком молод и никогда прежде не видел такое количество ружей и карабинов.
Вместо того чтобы внимательно смотреть по сторонам, он, открыв рот, зачарованно наблюдал за тем, как из багажника достают все новые и новые стволы. Потому-то и упустил момент, когда несколько псов, внезапно вынырнув из-за угла, набросились на людей.
Двух удалось застрелить сразу, но третий — небольшой, изящно сложенный стаффордшир — вцепился «зеленому пальто» в ногу и повис на ней, сжав челюсти мертвой хваткой. Кровь хлестала по приплюснутой морде пса, «зеленое пальто» орал так, что, наверное, его было слышно по всему району. Он прыгал, крутился, отплясывая диковатый танец, и мотал ногой, пытаясь стряхнуть проворную бестию, но вместо этого лишь причинял себе боль и мешал остальным стрелять. Хотя, если уж по правде, никто сильно и не старался. До «гражданского» никому особенного дела не было.
Кончилось тем, что «зеленое пальто» упал, ударившись затылком о лакированную дверцу «Мерседеса», потерял сознание и затих. Пес, урча, продолжал глодать его голень.
Дроздов сделал несколько шагов вперед, держа автомат на изготовку, — остальная стая, решив, что нападение закончилось удачно, могла предпринять массированную атаку. Громилы тут же принялись пинать пса ногами, однако животное обращало на пинки не больше внимания, чем на легкое поглаживание.
Второй патрульный поступил разумнее всех. Сняв с плеча автомат, он подошел к псу, приставил ствол к голове и нажал на курок. Наверное, существовала опасность прострелить «зеленому пальто» ногу или даже раздробить голень — если она еще оставалась цела, — но это, пожалуй, был лучший выход из положения. Собака вздрогнула, несколько раз дернула лапами и обмякла, хотя челюстей не разжала и после смерти.
— Это спазм такой, — объявил патрульный, подхватывая «зеленое пальто» под мышки и втаскивая в холл вместе с волочащимся следом стаффордширом. — Я знаю. Мне один друг рассказывал. Мертвая хватка — это спазм мышц. Помогите мне положить его сюда, на стол, — под словом «стол» подразумевалась стойка камеры хранения. — И ножик подайте мне кто-нибудь.
При помощи охотничьего кинжала патрульный разжал челюсти мертвой собаки, поднял ее за лапы и вышвырнул из магазина.
Нога «зеленого пальто» болталась под странным углом и, судя по всему, была сломана. Из рваных ран бежала кровь, собираясь на столике в небольшую лужицу. Дроздов повернулся, спросил на весь зал:
— Эй, врач здесь есть? Я спрашиваю, здесь есть кто-нибудь, кто может оказать первую помощь раненому?
В толпе «гражданских» зашевелились, и поднялась Наташа.
— Я могу оказать первую помощь, — сказала она спокойно.
У Осокина приоткрылся рот от изумления.
— Вы врач? — спросил Дроздов.
— Я бывшая стюардесса. Но я оканчивала медицинские курсы.
— Эта девушка слепая, — напомнил Осокин.
— Заткнись, — оборвал первый громила. — Ты ведь слепая, — сказал он громче.
Наташа пожала плечами:
— Другого врача пока все равно нет.
Громила посмотрел на Дроздова, тот пожал плечами. Девчонка была права. Что тут скажешь? Другого врача действительно не было.
Громила направился к Наташе, взял ее за локоть, подвел к стойке. Парнишка-«читатель» сбегал за аптечкой. Девушка быстро и ловко ощупала поврежденную ногу, нахмурилась.
— Перелом в двух местах. Надо наложить шину. Я обработаю рану, но этот человек нуждается в госпитализации.
— Принеси что-нибудь жесткое. Швабру, что ли, какую-нибудь, — приказал патрульный «читателю».
Тот метнулся к стеллажам с хозинвентарем, притащил два веника на высоких ручках. Тем временем Наташа обрабатывала раны, доставая из аптечки склянки с препаратами и спрашивая: «Что это?» Получив ответ, она либо отставляла склянку в сторону и доставала следующую, либо использовала лекарство. Забинтовав ногу и зафиксировав сломанные кости, сказала:
— Я закончила.
— Молодец. — Громила повернул ее лицом к кассам. — Топай к остальным.
— Я провожу, — предложил Осокин.
— Ты стволы схватил быстренько и понес туда, — громила махнул рукой в сторону «штабного» стола. Пока переносили оружие и амуницию, Дроздов вызвал «Скорую помощь».
Машину ждали минут сорок. За это время «зеленое пальто» утащили куда-то в подсобки, очевидно, чтобы он не раздражал стонами остальных.
Через сорок минут к группе прибавились врач,' медбрат и водитель. Водитель изъявил желание первым, без долгих уговоров. Единственное условие, поставленное им: привезти в магазин его семью. Он волнуется. Дома остались жена и дочь. Тещу можно не привозить, пусть теперь сама покрутится, ведьма старая… Врач согласился, без большого, впрочем, восторга. Составил список необходимых медикаментов, которые можно было «взять» на любом медицинском складе.
— Два часа, — заметил Осокин, опускаясь на свое «законное» место у холодильника и глядя на часы. — Что-то власть имущие не торопятся с нашим освобождением. Да и не с нашим тоже.
«Кашемировый» только усмехнулся. Бородатый, все еще уткнувшийся носом в стену, засопел зло. Наташа вздохнула:
— Боюсь, в одном этот человек прав, — сказала она, явно подразумевая детектива. — Никто и ничего не сможет поделать с этими собаками. Их невозможно прогнать или уничтожить в обозримо короткие сроки, не разрушив при этом самого города. Не до основания, конечно, но настолько, что жить в нем станет невозможно.
— Разумно, — согласился Лавр Эдуардович. — Даже более чем.
— Почему? — вскинулся патрульный Володя.
Он смотрел на Наташу так, словно она только что собственноручно разбила так кропотливо выстроенный им стеклянный замок. Наверное, примерно так оно и обстояло на самом деле, ибо Наташа взялась доказывать тщетность его ожиданий.
— Примем во внимание, что подобное происходит по всему городу и что величина стаи, поджидающей нас на улице, необычайно велика. Собак в городе должно быть очень, очень много. Верно?
— Да, — согласился Володя. — Ну, может, и не по всему городу творится такое, как здесь… Хотя, наверное, уже по всему, — закончил он и тут же запальчиво возразил: — Но это еще ничего не значит! Много или мало — неважно. Подогнать сотню БТР и расстрелять из пулеметов.
— Это легко сказать. Собаки же не станут дожидаться, пока их перестреляют, стоя посреди какого-нибудь шоссе, — возразила мягко Наташа.
— Точно, — подтвердил Осокин. — Наши уже знают, что такое человек с оружием, и ведут себя соответственно.
Лежащий бородач раздраженно вздохнул, давая окружающим понять, что ему в жизни не доводилось слышать подобной глупости.
— Собаки сообразительны и быстро научатся отличать звук двигателя опасных машин от обычных, — продолжала Наташа. — Они станут прятаться во дворах, в закутках, закоулках, словом, в местах, куда не смогут въехать БТР.
— Можно использовать инкассаторские броневики, — подумав, предложил Володя. — В них есть бойницы. А для зачистки подъездов, подвалов и прочих «нор» воспользоваться защитными костюмами.
— Сомневаюсь, что это поможет, — покачала головой Наташа. — И тому тоже есть несколько причин. Но первая и основная: огнестрельное оружие против большой стаи совершенно неэффективно.
— Однако «наша» стая не нападает на караульных, хотя их го-ораздо больше, — возразил Володя.
— Почему же? Они напали на второй патруль, если вы заметили, — парировала Наташа. — Причем сделали это так, что подстрелить не удалось ни одной. А ведь приехавшие милиционеры наверняка были вооружены. Верно?
— Были, — признал Володя.
— Вот. «Наши» собаки пока еще не проголодались настолько, чтобы пойти в массированную атаку. А может быть, у них имеются еще какие-то соображения. Я не знаю. Но зато я уверена: в случае прямого столкновения потери среди людей окажутся сопоставимы с потерями среди собак, а возможно, даже будут превышать их. Я не знаю, каково поголовье бродячих собак в городе. Полагаю, сотня тысяч особей наберется.
— Если не больше, — буркнул из своего угла Миша.
— Готовы ли мы пожертвовать, скажем, пятьюдесятью тысячами человек ради того, чтобы очистить город? Думаю, нет.
Патрульный Володя задумался. Он что-то подсчитывал, прикидывал в уме, бормоча про себя:
— Огнемет? Нет, дома погорят на хрен. А если газ? Усыпляющий? Впрочем, на улицах он быстро рассеется, да и неизвестно еще, куда его понесет ветром. А если… Нет. Хм… — Он посмотрел на Наташу. — М-да…
— Но и это еще не все, — продолжила девушка без тени улыбки. — Я не назвала самый главный фактор.
— Это какой же? — насторожился патрульный.
— Человеческий.
— А я все ждал, когда вы до него дойдете, — негромко прокомментировал Лавр Эдуардович.
— В смысле? — не понял патрульный. — А это при чем здесь? То есть, я хотел сказать, люди же будут воевать с собаками. Или что?
— Не все, — поправила Наташа.
— Как это? Почему не все?
— Уже сейчас отыщется немало людей, которым сложившаяся ситуация на руку. К ночи, я уверена, их станет гораздо больше. А уж что будет завтра, и предположить страшно…
— Погодите, я что-то не понял, — продолжал хмуриться Володя. — И что? Ну, найдутся такие?
— А то, что они-то станут воевать отнюдь не против собак, — пояснил терпеливо «кашемировый».
— А против кого же?
— Против людей, дорогой мой, — усмехнулся невесело Лавр Эдуардович. — Против людей.
В этот момент на улице завыла сирена.
— …Таким образом, — подвел итог докладу широколицый полковник, — с шести утра на общегородской пульт поступило более двух с половиной тысяч звонков относительно нападений собак.
— А точнее?
— Точнее, две тысячи семьсот восемьдесят три, товарищ генерал-полковник. И… сигналы все еще продолжают поступать.
— Почему сразу не доложили?
— Так ведь, товарищ генерал… — вытянулся полковник. — Рассчитывали справиться своими силами.
Генерал-полковник Константин Григорьевич Поляков обвел взглядом три десятка подчиненных — от подполковника до генерал-майора, — собравшихся в его кабинете за широким столом на внеочередную планерку. Все они неотрывно смотрели на него, видимо, ожидая какого-то решения, а Поляков…
Он даже не знал, что сказать. Какое приказание ни отдай — оно опоздает как минимум на пять с половиной часов. Стрелки его настольных часов двадцать три минуты назад перевалили за полдень.
«Можно снимать китель, спарывать погоны, — тоскливо подумал Поляков. — И ведь припомнят и доклад этого… как его… Гордеева вроде. Спросят: „Когда получили? Ах, две недели назад? И какие же меры предприняли? Отдали указание о рейде? Замечательно… И каковы результаты рейда? Ах, не успели… А не попатрулировать ли вам самому вверенную территорию? Недолго, скажем, до пенсии“. Черт!»
— Справились? — тяжко спросил он, отворачиваясь и глядя в окно, за которым шумела недалекая Тверская.
— Товарищ генерал, мы же проверить должны были все. Часть сигналов оказалась ложной, — Поляков мысленно перекрестился, — по остальной части внятных подтверждений пока не получено. Вообще трудно сказать, что происходит в районах. В двух случаях сигналы подтвердились.
— Всего в двух? — нахмурился Поляков. Крутой его лоб собрался морщинами. — Из двух с половиной тысяч звонков? Вы что, полковник, издеваетесь надо мной?
— Никак нет, товарищ генерал, — тот вытянулся еще старательнее, втянул испуганно живот, прогнул поясницу. Выпрямился бы еще сильнее, да дальше было уж некуда. — По остальным сигналам проверка, так сказать, в процессе.
— Так сказать… — повторил Поляков.
— Разрешите, Константин Григорьевич, — негромко сказал худолицый, светловолосый генерал-майор, сидящий на дальней стороне стола. Поляков разрешающе кивнул. — Спасибо. Доклад полковника, конечно, грешит невнятицей. Ряд недоработок в нем присутствует. И за это, безусловно, придется ответить. Но, чтобы быть объективным, я хотел бы напомнить о факте, которого полковник по непонятным лично мне причинам не коснулся. Сегодня с самого утра что-то со связью. Очевидно, на МГТС произошел какой-то технический сбой. Мы физически не в состоянии связаться с целым рядом дежурных по ОВД. В основном окраинных. А ведь подавляющее большинство сигналов поступило именно из спальных районов.
Поляков выбрался из-за стола, подошел к стене, на которой была укреплена внушительная карта Москвы и прилегающих территорий, относящихся к юрисдикции московских ОВД.
— Полковник, в каком порядке поступали сигналы?
Тот сгреб широкой лапищей со стола доклад, почти рысцой метнулся к карте, схватил указку.
— С какого округа начинать, товарищ генерал-полковник? — с льстивой готовностью спросил полковник.
— Не надо по округам, — остановил его Поляков. — Давайте в хронологическом порядке.
Полковник уставился на него с удивлением, но быстро просветлел лицом.
— A-а, ну, то есть в порядке поступления, да? Ага. Значит, так. Первый звонок в пять пятьдесят семь поступил из Химок. Потом, в шесть ноль одну, из Ховрина, — тщательно сверяясь с пухлым списком, тыкал он в карту кончиком указки. — В шесть ноль четыре из Бескудникова. Потом, с небольшим разрывом, начали поступать звонки из Бабушкина, Черкизова и из Сокольников. Минут через двадцать — Медведково, Свиблово, Тушино и Щукино. Еще через сорок минут, в районе четверти седьмого, пошли звонки из Строгина, Крылатского, Гольянова и Измайлова. Затем Ясенево, Орехово-Борисово, Фили и Кунцево.
«Т-твою мать, — тоскливо подумал Поляков. — Хоть бы Крылатское в покое оставили. Там же половина городского начальства живет».
— Затем Коптево, Останкино… — продолжал докладывать полковник.
По мере того как он очерчивал на карте воображаемую линию, Поляков все яснее понимал: это не дурацкий розыгрыш, не сон, не бред. Это война. Полномасштабное наступление. Боевая операция по оккупации Москвы. И началась она с замыкания города в кольцо. Ни о какой ошибке здесь речи идти не могло. А если какие-то сигналы и не подтверждались, то только по двум причинам: либо собаки успевали уходить с места происшествия, либо, что не менее вероятно, никто вообще никуда не ездил. Попили пивка у ближайшего ларька, а потом бодро отрапортовали, мол, все в полном порядке, на улицах тишь да гладь, божья благодать. Волна собачьего наступления распространялась с фантастической скоростью. Прошло всего около семи часов, а внушительная часть города оказалась под их контролем. То есть «контроль», конечно, слишком громкое слово, но, в общем, по смыслу точное. Люди боялись выходить на улицы так же, как и при наступлении вражеской армии.
Внезапно Полякова словно ударило током:
— Постойте, полковник. — Тот с готовностью прервал доклад и преданно уставился на Полякова.
Наверное, счел за лучшее во всем положиться на шефа. Хитромудрая тварь. Понимал: от решения Полякова зависит их дальнейшая судьба. Сейчас он будет вынужден принять какое-то решение. А ему предстоит решить: подчиняться или нет. Как и любой катаклизм, ЧП тотального характера, этот вызовет цунами кадровых перестановок. Кто-то будет свергнут в пучину, кто-то, наоборот, взлетит в заоблачные выси. Разумеется, полковнику хотелось бы верить, что Поляков примет то решение. Нужное, мудрое, правильное. Выполняя которое будешь уверен: завтра тебя заметят, приголубят и повысят в звании, в должности. А если выяснится, что оно было неверным, что ж… Все его выполняли. Приказ есть приказ. А вот если Поляков примет решение рисковое и он, полковник, откажется его выполнить, то взлет может оказаться еще более головокружительным. При условии, что Полякова завтра снимут. Если же не снимут — столь же головокружительным окажется падение.
— Я заметил, что районы в основном чередовались, — заметил негромко и тяжело Поляков. — То есть изначально существовало два очага — Химки-Ховрино и Бабушкино-Черкизово. И от них… движение распространялось в стороны ближайших окраинных районов. Все правильно?
— Так точно, товарищ генерал, — с готовностью подтвердил тот.
— А потом вдруг возникли две новые, обособленные локации: Ясенево и Орехово-Борисово.
— Так точно.
Поляков уставился на него в упор, и полковник словно бы съежился, ужался в размерах вдвое.
— Вы, часом, не оговорились? Ничего не перепутали?
— Э-э-э… — Тот старательно ловил начальственный взгляд, пытаясь понять, что же от него требуется? Сказать, что оговорился? Или нет? — Никак нет, товарищ генерал. Не оговорился, — интонация была откровенно вопросительной. Полковник вбирал каждой порой, каждой клеточкой реакцию Полякова. Угадал? Или нет? — Ясенево и Орехово-Борисово.
— Та-ак, — протянул Поляков, чувствуя, что сердце его проваливается в пятки.
Ответ полковника означал, что на юге города начали действовать две самостоятельные группы. Предполагать, что ими стали новые своры, отколовшиеся от больших стай, не стоило — слишком велико расстояние между «фронтами». Но, предположив, что это совершенно посторонние группы, приходилось также согласиться и с тем, что собаки умеют координировать совместные действия. Не так слаженно, как человек, но все-таки умеют. При отсутствии даже самых примитивных средств коммуникации… У Полякова подобное не укладывалось в голове. Слишком фантастично звучала подобная гипотеза.
— Одним словом, мы имеем очень широкий фронт, движущийся с севера на юг, и второй, поменьше, — идущий с юга на север. Причем, насколько я понимаю, два эти фронта быстро смыкаются и становятся все более широкими, — подвел Поляков итог.
— Так точно, — с радостной готовностью подтвердил полковник.
— Что, «так точно»? — раздраженно переспросил Поляков.
— Имеем, товарищ генерал!
— Тьфу, прости господи, — бормотнул Поляков в сердцах. — Короче, есть еще окраинные районы, из которых звонки не поступают?
— Так точно! Солнцево и Новокосино.
— В общем, так. — Поляков вернулся к столу, грузно опустился в кресло. — Сергей, — посмотрел он на генерал-майора, — позвони на телевидение, скажи, чтобы пустили экстренное сообщение.
— Константин Григорьевич, — напомнил тот, — чтобы задействовать режим экстренного оповещения, нужна резолюция Штаба гражданской обороны и…
— Сергей, — повысил голос Поляков. — На это нет времени! Пошли туда своих орлов. Если нужно, пусть под стволами заставят. Всю сетку вещания похерить и передавать только последние новости. Пока наш штаб соизволит собраться, посовещаться и принять решение, они уже до центра доберутся, весь город оккупируют. Теперь так… — Поляков потер лоб, — срочно обзвонить все административные, больничные, учебные и дошкольные учреждения, предупредить, чтобы заперли двери и не выходили на улицу. Все подразделения ОВД в повышенную боевую готовность. Поднять курсантов, учащихся Академии МВД. Задействовать по всему городу систему экстренного звукового оповещения. Владельцы личного автотранспорта пускай берут соседей, родных, близких и выбираются из города самостоятельно или движутся к точкам эвакуации, согласно утвержденным схемам действий в чрезвычайных ситуациях. По радио обязательно запустить сообщение: у кого есть возможность, могут самостоятельно добираться до крупных супермаркетов, торговых центров и других общественных мест. Оттуда эвакуация будет производиться в первоочередном порядке. Остальным сидеть по домам. И пускай подают знаки, скажем, вывешивают какие-нибудь тряпки, полотенца, простыни. Все. Остальные указания по мере развития ситуации. Да, вот еще… — Поляков вновь взглянул на генерала-майора. — Немедленно свяжитесь со всеми военными частями, базирующимися на территории Москвы, и объявите боевую тревогу. Я свяжусь с Министерством обороны. И возьмите… я не знаю… броневик, что ли, какой-нибудь возьмите и доставьте сюда этого Гордеева. Ну, того, который доклад передавал. Адрес должен быть в секретариате.
— А если его нет дома? — спросил генерал-майор, нахмурившись, но деловито.
— Другого кинолога найдите. Только хорошего. И чтобы через четверть часа он был у меня в кабинете.
— Так точно, товарищ генерал-полковник, — ответил тот.
Этот парень обладал звериной интуицией. По нему, как по нивелиру, можно было выверять точность принятых решений. Если генерал-майор Сережа рьяно брался за дело, можно было не беспокоиться о реакции со стороны начальства. Чутье никогда не подводило этого парня. Он умел крутиться, делая карьеру, взбираясь по служебной лестнице.
— Хорошо. Все свободны. О принятых мерах докладывать каждые пятнадцать минут. И, полковник, оставьте доклад на столе.
Сказал, как в прорубь прыгнул. Приказы, которые он только что отдал, относились к куда более высоким сферам. Прерогатива отдавать их лежала в заоблачных высотах. Фактически он, Поляков, только что объявил Чрезвычайное Положение. За одно это голова его могла покатиться в кусты. Говоря честно, не такая уж он большая шишка. Тем не менее одну косточку на внушительных счетах кабинетных раскладов ему удалось перебросить на свою сторону. Никто не сможет сказать: «Узнав о случившемся, генерал-полковник Поляков заперся в своем кабинете и нажрался, как свинья». А что? Бывали и такие случаи. Поляков играл ва-банк и надеялся выйти из ситуации не только невредимым, но и при новых регалиях. Теперь необходимо как можно скорее отправить соответствующие доклады наверх.
Подчиненные — звездный московско-начальственный небосклон — поднимались из-за стола, шумно и озабоченно громыхая стульями. Полковники и генералы выходили из кабинета, озабоченно переговариваясь между собой. Подошедший полковник протянул многостраничный, пухлый, как роман Дюма, доклад.
Поляков пролистал без малого сотню страниц. Две с половиной тысячи пунктов — подробная география спальных районов Москвы и ближайшего Подмосковья, гордо относящего себя к столице. Сейчас бы, наверное, они предпочли быть подальше. Желательно на другом конце России. И ведь узнай он о происходящем еще три-четыре часа назад, была бы возможность отделаться малой кровью, остановить их. Локализовать и уничтожить угрозу. Впрочем, Поляков знал, что это его запоздалое сожаление — не более чем обычное лукавство. Четыре часа назад он бы рассуждал совершенно иначе и вряд ли бы отважился на то, на что легко отважился сейчас. Хотя бы потому, что тогда у него был бы другой выход. Подождать, повилять, надеясь, что весь этот кошмар — ошибка, дурной сон. Сейчас у него выхода не было. Впрочем, он практически ничем не рисковал. Если они выиграют, он окажется на коне. Если же проиграют… Скорее всего, тогда уже всем будет не до звездочек на погонах, не до столь же бессмысленных, сколь и бесполезных цацек. Звания, регалии, титулы, все полетит в выгребную яму, наполненную собачьими испражнениями — бывшими царями природы, человеками. Как бы гордо это ни звучало.
Сергей задержался у дверей.
— Что? — поднял на него взгляд Поляков.
— Товарищ генерал-полковник, извините, что лезу с советами, но мне кажется, целесообразно незамедлительно выходить на самые высокие инстанции с предложением поднимать по боевой тревоге весь Московский военный округ. Особенно это касается частей, имеющих в своем распоряжении малую авиацию и бронетехнику. Боюсь, что одной лишь живой силой тут обойтись не получится.
— Я учту твой совет, Сережа, — кивнул Поляков. — Иди.
— Так точно, Константин Григорьевич. И еще… вам принести автомат?
— Что? — Сначала Полякову показалось, что он ослышался. — Какой еще автомат?
— «Калашников». Боюсь, другие будут просто неэффективны.
— Зачем?
— Для самозащиты.
— В здании же есть охрана.
— Константин Григорьевич, исходя из этого доклада, — Сергей указал на стопку листов, — я понял одно: в данный момент шансы у нас есть. Но пройдет еще пара часов, и они могут развеяться, как дым. И вот тогда машинки господина Калашникова станут на вес золота. И никакая охрана не сможет защитить вас от стаи даже в полсотни голов.
— Ты прав, Сережа, — кивнул Поляков устало. Генерал-майор изложил его собственные опасения вслух, придав им законченную, внятную и убедительную форму. Не потому, что так уж сильно беспокоился о своем начальнике. А на случай, если угроза минует. Этот предложенный автомат станет цениться еще дороже, нежели ценился бы в случае панического бегства. — Я как-то об этом не подумал. Принеси.
Генерал-майор кивнул и вышел из кабинета, а Поляков протянул руку к телефону с тисненой наклейкой на диске и снял трубку.
Внезапно далеко, за домами, разорвав в клочья небо, вспух огромный серебристый пузырь. Он становился все больше и больше, пока не лопнул оглушающей сиреной. Звук был настолько громким, что даже не воспринимался как звук. Скорее как непомерная, давящая тяжесть. Как если бы кто-то сбросил на город огромную чугунную чушку и та придавила бы к земле дома, деревья, машины, людей, все. Истеричное, трагическое рыдание взлетело к облакам. И тут же заработала еще одна сирена, но где-то очень далеко, может быть, в соседнем районе, а может, даже и на другом конце Москвы. А дальше…
Сначала откуда-то справа, затем слева, а потом отовсюду, не разобрать, далеко или близко, потек надрывный собачий вой. Родищев на слух определил, что собак не просто много. Их легион. Оттого и вой их звучал особенно страшно. Это была жуткая, сводящая с ума какофония самых разных по тону, напряженности и ярости звуков.
Родищев прикрыл форточку, обернулся.
— Странные дела творятся на белом свете, — сказал он. — Что скажете, Светлана Владимировна? Часто у вас тут такое случается?
Сидящая в кресле Светлана вздрогнула всем телом. Она блуждала где-то в лабиринтах собственных потаенных мыслей и, наверное, предпочла бы, чтобы ее ни о чем не спрашивали. А лучше бы и вовсе оставили в покое. Взгляд ее не понравился Родищеву. Пустой был взгляд, отсутствующий.
Мерцал на шикарной тумбе серой рябью экран громадного телевизора. Лилось из колонок «домашнего театра» безликое, приторное шипение.
«Домашний театр, — подумал Родищев. — Вот вам домашний японский театр „Кабуки“. Мимика и жест. А за окном — театр абсурда, драмы и комедии». Лаяли за окном собаки, докатывались редкие выстрелы. Грохотнула где-то далеко автоматная очередь. Потом еще. Взвыла автомобильная сигнализация. Бумкнул глухой, несильный взрыв. Но это еще дальше, кварталах в пяти. Над домами поднималась черная пелена гари. Родищеву даже показалось, что он чувствует ее запах. Едкий, раздражающе горький.
Он оглянулся на неработающий телевизор. В городе творилось что-то очень и очень нехорошее. Скорее всего, не настолько, чтобы этого стоило бояться, но опасаться — точно. И без оружия лучше бы на улице не показываться. И не без «люгера», а чего-нибудь посерьезнее…
— Светлана Владимировна, ау, голубушка, проснитесь, — напомнил Родищев. — Снимите-ка трубочку, позвоните в милицию, скажите, что на улице стреляют.
Светлана медленно, словно во сне, протянула руку к телефону. Это была неплохая идея. В отсутствие телевидения и радио милиция могла стать неплохим источником информации. Конечно, Родищев предпочел бы иметь под рукой рацию, способную принимать милицейскую волну, но ее не было.
С улицы, в открытую форточку, донеслись чьи-то крики. Родищев отодвинул занавеску, посмотрел в окно. По двору бежал человек. На нем были джинсы, кроссовки и черная матерчатая куртка с неуместной сейчас, улыбающейся желтой мордочкой на спине. Судя по прыти и метаниям из стороны в сторону, он удирал, причем удирал от человека с огнестрельным оружием. Иначе с чего бы эти дикие заячьи прыжки? Прошла пара секунд, и во дворе показались трое. На всех были разные брюки, а вот верх оказался беспокойно одинаковым — камуфляжные пятнистые куртки, похоже, совсем новенькие. Сверху Родищев не мог разглядеть лиц, но, судя по сложению, один был в годах, плечистый, здоровенный тип, с укороченным «Калашниковым». Двое же других — помоложе, один тоже с автоматом, второй с самозарядным карабином.
Убегающий оглянулся, выкрикнул что-то. Ему не ответили. Впрочем, Родищев в этом и не сомневался. Троица пустилась вдогон, но довольно скоро стало ясно, что бегают-то они похуже. Убегавший был уже в конце дорожки. Еще пара секунд, и он бы свернул за угол. Один из троих остановился, рванул из кармана пистолет, вскинул оружие. Родищев хмыкнул. Стойка у стрелка была вполне профессиональной. Да и обращался с оружием он умело. Наверняка спортсмен или военный. Опять же, не за автомат схватился, а предпочел пистолет. Умный, стало быть. Короткий «Калашников» для таких вещей — игрушка непригодная. Из него как из лейки поливаешь. Да и никогда точно не скажешь, куда попадешь. Ствол гуляет, разброс большой. Нет, и одиночную мишень из него завалить можно, но получается неоправданно большой расход боеприпасов. Стрелок это понимал. Звонко хлопнул выстрел. Желтым искрящимся росчерком улетела в траву гильза.
Убегавший словно бы споткнулся, согнулся пополам, сделал еще пару шагов, клонясь все ниже, и наконец упал, ткнувшись головой в бордюр. Трое подбежали. Стрелок остановился в стороне, а остальные двое принялись сосредоточенно и деловито пинать упавшего, словно это был и не человек, а футбольный мяч. Наконец стрелок сказал что-то отрывистое. Один из двоих бивших по инерции, должно быть, еще пару раз пнул лежащего.
— Хватит, я сказал! — резко и громко повторил стрелок.
Оба избивавших отошли в сторону, стрелок же присел на корточки рядом с лежащим и принялся деловито и сноровисто обшаривать карманы.
«Мент, — подумал Родищев. — А может, и гэбист. Впрочем, кто у нас теперь не умеет обшаривать карманы? Каждый уважающий себя гражданин России должен уметь перевести через дорогу старушку и „обшмонать“ пьяного», — он криво усмехнулся.
Один из двоих «бойцов» повернулся и уставился на окна. Родищев чуть прикрыл занавеску, оставив лишь узкую щель. Ему вовсе не улыбалась перспектива угодить «на зубок» этим троим волкам. Разумеется, голыми руками его бы не взяли. Ствол у него и у самого есть, но к чему вся эта головная боль? Как говорят японские мастера рукопашного махалова: «Лучшая драка — это та, которой не было». Вот и давайте считать, что именно она у нас и состоялась.
Парень долго и внимательно изучал окна домов, а затем сделал то, чего Родищев никак не ожидал — врезал из автомата, крест-накрест, не целясь, вдоль всей стены. Было в этом какое-то босячество, махновщина несерьезная, дурь жеребячья.
Но дурь дурью, а Игорь Илларионович едва успел пригнуться. Взвизгнула Светлана. Родищев оглянулся. Глаза у его невольной пленницы были круглыми и огромными. Второй стресс за день — это, конечно, многовато. Она смотрела на потолок, где красовалась пулевая выбоина — серая воронка, в которой можно было разглядеть темно-коричневый арматурный бок. По комнате плыла серая пыль.
Качнулись, вздуваясь, занавески. Родищев осторожно приподнялся, посмотрел над подоконником. Нет, определенно ему не хотелось попадаться на глаза этой веселой компании.
Стрелок подошел к озорному автоматчику и врезал ему затрещину. Правильно, нечего развлекаться в такое время. Война, браток. Отобрал автомат и повесил себе на плечо. Подумал и добавил увесистый пендаль, с оттяжкой, красиво. Практиковался, видать, часто. Автоматчика аж подбросило. Тот обиженно что-то начал объяснять, но стрелок остановил его одним движением руки, заговорил негромко, веско, внушительно. До слуха Родищева долетали отдельные слова: «…на хрен не нужны… тебе говорили… …троны береги, мудило!»
Ну что ж, справедливо. Автомат — не ружье. К нему патроны найти непросто. То есть не так уж и сложно, но без ожесточенного боя вряд ли отдадут.
Родищев оглянулся на Светлану, в голове мелькнула неплохая идея. В свете последних событий у него появились здравые сомнения в том, что Владлен явится на свидание. Подобные обстоятельства в деловом мире называются коротко и вкусно, как шоколадные конфеты — форсмажор. На форсмажор списывают как настоящие, так и мнимые грехи. Несдержанные слова, утерянные, пропитые, прожратые чужие деньги, невозвращенные кредиты. Форсмажор — универсальная «отмазка» любого дельца, от лоточника до президентов крупнейших холдингов. Сегодня наступил самый что ни на есть форсмажор. Ах, какие деньги уйдут под это дело в сторону закатного запада — подумать страшно. Сколько броневиков «налички» будет списано, какой ценности «безделушки» нырнут в темную глубину непонятности, чтобы затем всплыть на импортяжных аукционах. Сколько охранников и инкассаторов пропадет, исчезнет, растворится, как дым.
Наверняка будут среди них и инкассаторы «Первого общероссийского». Смерть Осокина послужила бы приятно-острой приправой к данному, безусловно, чрезвычайно грустному факту, но становилась вовсе необязательной. А вот его, Родищева, жизнь как была нужной банкиру, так и осталась. Значит, и ему, Родищеву, нужна жизнь банкира. Вот и вся арифметика.
Светлана все еще сидела, прижимая телефонную трубку к груди.
— Светлана Владимировна, — окликнул ее Родищев. — Вы звоните, звоните. Этот шум не имеет лично к нам никакого отношения.
Женщина сонно потянула руку к клавиатуре телефона. Родищев же вновь повернулся к окну. Троица спокойно шла по дорожке, тело же беглеца осталось лежать там, где лежало, — почти у самого поворота.
— Алло… — потухшим голосом сказала Светлана в трубку. Хорошая все-таки штука сотовая телефония. — Милиция? — и замолчала.
— Говорите, говорите, — взмахнул сухой лапкой Родищев.
— У нас стреляют на улице. Митрофанова. Есть. Хорошо. — Она медленно опустила трубку на рычаги. — Сказали, по всему городу так. Посоветовали идти или ехать на Речной вокзал.
— Понятно. Собирайтесь, мы уходим. — Она подняла голову, посмотрела на него взглядом заплутавшей в горах овцы. — Успокойтесь. Ничего страшного не происходит. Кстати, Александр Демьянович держал в доме оружие? — Женщина кивнула. — Оно все еще здесь?
Светлана выбралась из кресла. В каждом ее движении сквозила усталость старой куклы, заброшенной в чулан лет двадцать назад и найденной лишь по случаю грандиозного ремонта. Прошла в спальню, долго возилась в кладовке, наконец вернулась с длинным кофром — под кожу и с крупными никелированными замками-защелками, запирающимися на ключ. В углу красовалась бронзовая пластинка: «Дорогому Александру в день тридцатилетия от коллег и друзей».
«Какое счастье, — подумал Родищев не без насмешки. — Какое счастье, что у Александра такие заботливые и предусмотрительные коллеги и друзья».
Он сходил на кухню, принес нож, без труда вскрыл замки. В кофре оказался самозарядный тульский «СКС» калибра семь шестьдесят две — надежная машина, с приличной дальностью стрельбы и рамкой под телескопический прицел. Сам прицел лежал тут же, в отдельной ячейке. Щедрые оказались у «дорогого Александра» коллеги и друзья. Патроны тоже покоились в кофре — наполовину пустая картонная коробочка с обозначением калибра и длины патрона и названием производителя — Барнаульского станкостроительного завода. Родищев достал магазин, снарядил его, дослал патрон в патронник, коробочку сунул в карман. Прищелкнул телескопический прицел. С ним, конечно, неудобно, но не таскать же его в руках. И в пакет прицел не положишь. Оптика — штука тонкая. Все-таки в пристегнутом состоянии надежнее будет.
Он не намеревался оставаться в городе дольше, чем это было необходимо. Сделает дело и сразу же уберется подобру-поздорову. Интересно, аэропорты открыты? Все-таки расстояние до Шереметьево-2 приличное. Вряд ли там станут поднимать панику, пока не возникнет непосредственная угроза жизни и здоровью многоуважаемых иностранных гостей. Стало быть, туда он и подастся.
— Ну что же, Светлана Владимировна, — сказал Родищев, ставя карабин на предохранитель и забрасывая ремень на плечо. — Собирайтесь, поедем, покатаемся. Если нам повезет, возможно, мы расстанемся даже раньше, нежели я планировал первоначально.
Достав из кофра салфетку для полировки цевья, ложа и приклада, Родищев обмотал ею лезвие ножа и сунул его в карман куртки.
Светлана посмотрела на него, спросила безучастно:
— Вы везете меня убивать?
— Да господь с вами, Светлана Владимировна. Это только в кино отмороженные идиоты валят народ направо и налево. В жизни все, абсолютно все, поверьте, предпочитают обходиться без стрельбы. — Родищев усмехнулся. — Мы едем к банку. К «Первому общероссийскому». Может быть, заодно и мужа вашего бывшего там повстречаем. Пообщаемся. Думается мне, Александру Демьяновичу будут небезынтересны некоторые детали жизни его собственного босса.
Светлана стала сомнамбулически собирать в сумочку какие-то деньги, косметику, побрякушки.
— Оставьте. — Родищев вывалил содержимое сумки на ковер. — Никчемное барахло. Возьмите документы, сигареты. Если принимаете лекарства — тоже возьмите. Зажигалку. Телефон захватите. Все, пойдемте.
Они спустились во двор, Родищев постоянно оглядывался, держа правую руку под полой куртки — палец на спусковом крючке. Левой же он цепко сжимал руку Светланы чуть выше локтя.
— Идите быстро, не крутите головой, упадете, — говорил Игорь Илларионович. — Серый «Москвич». Да не тряситесь так. Ничего страшного не происходит.
Они подошли к машине. Игорь Илларионович помог Светлане забраться на пассажирское сиденье, сам обошел машину. В этот момент и появился джип.
Черная громадина выползла из-за дома, остановилась, перекрывая выезд. Наверное, они проехали мимо, увидели пикап и сдали назад, осторожно, накатом, стараясь не спугнуть хозяев, если те крутятся где-то неподалеку. Кто-то из ребят, сидящих в джипе, был более чем внимателен, заметил под «Москвичом» мокрый асфальт.
Переднее стекло джипа пошло вниз, и Родищев смог увидеть сидящих в салоне — трех парней в камуфлированных куртках. Это были те самые парни, что четверть часа назад застрелили мужика в черной куртке. Громила-водитель тянул лет на двадцать пять. Крепкий бычок, стриженный под «ежик», с широченной грудной клеткой и покатыми мощными плечами, распиравшими свободную куртку — чуть швы не трещали. Некрупные, но широкие, сбитые ладони спокойно лежат на баранке. Серьезный мальчишечка, решил для себя Родищев. И то хорошо. Не начнет шмалять озорства ради. А что шмалять есть из чего, он видел. Ерзавший на заднем сиденье паренек — лет пятнадцать, не больше — демонстративно поигрывал затвором укороченного «АК». Красовался, придурок, выпендривался, а сам все косил глазом — оценили ли его крутость. Оценили, оценили, соплячок, успокойся. Отложи ствол, не дергай затвор. А то ведь ненароком дернешь не там, и мозг — гладкий, маленький, как бильярдный шар, — улетит в небо через дыру в потолке.
Третий, сидящий рядом с водителем, оказался самым старшим и самым опасным. Этому перевалило за сорок. Неброская внешность, глаза острые, пытливые. Смотрит, как обыскивает. Губы тонкие, жесткие. Руки держит внизу, за дверцей. Этот третий и заговорил первым:
— А чего за дуру-то не хватаешься?
Родищев пожал плечами.
— Что толку хвататься, когда твоя на коленях лежит, мне в живот смотрит. Все одно, первым успеешь.
Сорокалетний улыбнулся и сразу же преобразился. Глаза стали — будьте-нате. За одну такую улыбку последнюю рубашку с себя снимешь. И, Родищев был уверен, снимали. Часто и многие.
— Ты из наших, что ль? — спросил сорокалетний.
— Смотря какие ваши, где они и сколько их, — ответил Родищев.
Мог бы ответить и на «фене», расхожей фразочкой, благо с разной публикой общаться доводилось, знал жаргон неплохо, но не стал. Если собеседник человек серьезный, солидный «сиделец», а не подзаборный баклан — вычислит его в момент. Опять же, «феня» понтовая — для сявок. Если же тот просто добирает авторитет в глазах приятелей — хотя и не похоже на то, — тем более ни к чему.
Помолчали, рассматривая друг друга, примеривая степень опасности, прикидывая границы хитрости и подлости. Да, да. И подлости. Честные и прямолинейные на войне не выживают. А вот хитрые и подлые — почти всегда. В спину бить подло? Подло. А Суворов на реке Адде французам в тыл зашел? Зашел. Подлость? Нет, тактическая хитрость. Беззащитного бить подло? Подло. Невский, вместо того чтобы отважно сойтись в открытом бою, заманил тяжелую кавалерию Рыцарского Ордена на лед Чудского озера, где и утопил благополучно, под аплодисменты собственной рати. Так те, умники, от большого благородства, не иначе, помогли отправиться в плавание немногим бедолагам, что за лед цеплялись. Подлость? Нет, тактический прием. И подобных примеров мировая история насчитывает десятки тысяч. Битвы выигрывают не храбрые и благородные, а умные и подлые. В мирной жизни — подлость, на войне — стратегия с тактикой. О том и речь.
Сорокалетний кивнул, давая понять, что оценил спокойствие и уверенность Игоря Илларионовича, легонько мотнул головой в сторону «Москвича», но глаз от Родищева не отвел.
— Твоя тачка-то?
— Моя.
— Квартиру, что ль, сковырнул? — Родищев пожал плечами. — И много взял?
— Ствол, — ответил Родищев, осторожно качнув головой в сторону плеча, на котором висел «СКС». — Прицел. Патронов полкоробки.
— А еще там есть? — спросил сорокалетний. Игорь Илларионович отрицательно мотнул головой. — Деньги, ценности тоже небось подчистил?
— Нет.
— А что ж так?
— Да на кой они мне? Ствол теперь подороже любых денег.
— Это верно, — легко согласился тот. — Был бы ствол, а деньги сами к рукам прилипнут. Так?
Родищев пожал плечами. Играл сорокалетний простачка неплохо. Талантливо даже, можно сказать, играл. А может, и не играл. Может, речь у него такая была. Да только за корявыми фразами скрывался внимательный и совсем не глупый человек. Родищев это понял. По глазам понял.
Сорокалетний подал знак. Крутоплечий водитель открыл дверцу джипа, легко вытолкнул тело из машины, взял с сиденья автомат. И пацанчик, сопливый щенок, вылез да наступил в лужу, выматерился витиевато, явно на зрителя.
— Слышь, маленький, пасть закрой, — ласково приказал сорокалетний, и тот стушевался, забормотал:
— А я че? Вылетело просто.
— Еще раз вылетит, я тебе язык вырву и проглотить заставлю. Ты же этим языком «мама» говоришь.
Он не сводил взгляда с Родищева, и было понятно, что угрозы молодому, может, и весомые, но рассчитаны они не на пухлогубого сопляка, а на него, Родищева, ибо почуял в нем сорокалетний такого же, как и он сам, хищника. И сейчас предупреждал: «Не делай глупостей, крутой. Мы сильнее. Порвем».
Крутоплечий громила быстро зашагал к «Москвичу», а пацанчик суетился рядом, кружил, подвизгивал, только что хвостом не вилял. Сорокалетний же наблюдал за ними, но невнимательно, а как бы вскользь. Да и не надо было ему внимательно, случись что — резанул бы очередью, веером, прямо с колен. Положил бы всех.
Был он поджарый, подтянутый, жилистый. Чувствовалась в нем не сила — силища. Опасная, безжалостная, страшная.
Крутоплечий громила наклонился, заглянул в салон «Москвича», крикнул:
— Тох! Тут баба какая-то.
— Жена? — спросил сорокалетний Тоха Родищева. Тот снова отрицательно покачал головой. — Подруга, значит.
— С чего ты взял?
— А какой тебе резон незнакомую прошмандовку катать? Расклад нынче не тот. Неподходящий расклад для таких дел.
Клацнула дверца за спиной Игоря Илларионовича. Видимо, подали знак: «в салоне чисто».
Тоха подумал, сказал:
— Ладно. Так сделаем. Ребята с бабой в джипе поедут, — и добавил, обращаясь к Родищеву: — А мы в твоем драндулете прокатимся. Ты, кстати, ружьишко-то отдай. Ни к чему оно тебе пока. А после поглядим.
Родищев стянул с плеча «СКС», протянул Тохе прикладом вперед.
— Смотри, прицел не сбей.
Тот засмеялся, вылез из машины, взял оружие, повесил на плечо.
— Это ж какую дичь ты собрался валить, что так насчет прицела беспокоишься?
— На бобра пойду, — в тон ему ответил Игорь Илларионович.
— Крупный бобер? — поинтересовался Тоха.
— Слышал, что бывают и покрупнее, да мне пока такие не встречались.
— Я так смотрю, мужик ты крутой.
Что тут скажешь? За крутизну, бывает, бьют больно. Посему Родищев счел за лучшее промолчать. Тоха хлопнул его широкой ладонью по плечу, подтолкнул к пикапу.
— Значит, будем считать, что договорились: ты поведешь, а я рядышком посижу. А то вдруг тебе взбрендится двух бобров вместо одного вальнуть.
— Я что, похож на сумасшедшего?
Тоха хохотнул, подождал, пока Игорь Илларионович заберется за руль, затем сел сам, повернув автомат так, чтобы ствол смотрел пленнику под ребра.
— А кто похож? Думаешь, у психов на лбу написано, что они психи? Они как раз на нормальных-то и похожи. На меня или на тебя. А которые кричат, что они психи, так это не психи вовсе, а «косят» просто. Настоящий псих никогда не признается, что он псих.
Определенная доля житейской истины в его прямолинейных заявлениях, безусловно, присутствовала.
— Ну, поехали, — скомандовал Тоха.
Родищев послушно запустил двигатель, осторожно повел машину по двору, пристроившись за джипом.
— Что, даже не спросишь, куда едем?
— Надо будет, сам скажешь, — отрезал Игорь Илларионович.
Тот снова усмехнулся.
— «Восьмую планету» знаешь? Туда едем.
Родищев нажал на газ.
Стоило им выехать на Митрофанова, Родищев сразу услышал доносящийся от проспекта рокот тяжелой техники.
Едущая навстречу красная «Ока» с двумя ментами на борту чуть вильнула к обочине, но, словно бы передумав, покатила дальше.
— Куда летит сия нэзалэжна «птица-тройка» с такой скоростью? — поинтересовался Тоха, проявляя начальные знания классической литературы.
Родищев посмотрел в зеркальце заднего вида.
Один из ментов — здоровый, обрюзгший деревенский пахарь — дрых на пассажирском сиденье. Рановато расслабился, мужик. До добра не доведет. Хорошо, что эти двое не стали его останавливать, с учетом ситуации пришлось бы пристрелить обоих, а ему очень не хотелось этого делать. Не то чтобы было жаль, но только совсем уж безумные отморозки валят людей направо и налево, по поводу и без. Умные договариваются, если есть хоть какая-то вероятность разойтись без стрельбы. Тем более когда речь идет о ментах. Эти за своих глотки порвут.
«Восьмая планета» — километрах в полутора от метро, на стыке трех улиц. Как ни колеси по району — мимо не проедешь.
Светящиеся, так и не выключенные с ночи витрины рекламировали спиртные напитки самого различного роду-племени. По лампочно-неоновой надписи «Швепс» над козырьком супермаркета пробегали веселые огни.
Отменно заасфальтированная стоянка была почти пуста. Поодаль, у собственной пекарни, стояло несколько машин — то ли служащих, то ли неосмотрительных посетителей: пара иномарок, несколько «Жигулей», два из которых с милицейской раскраской.
Ближе ко входу стоял «шестисотый» «Мерседес». Родищев хмыкнул. За ним — черная «Тойота». Еще один джип и машина «Скорой помощи».
Вокруг же магазина вились собаки. Их было много, голов сорок. Однако по повадкам, по тому, как они расположились, Родищев сообразил: это не вся стая. Скорее «патруль», «пограничники», «дозорные». Группа, караулящая добычу, пока остальные рыщут по территории в поисках добычи. Группа молодняка с рычанием и грызней терзала что-то на газоне, за магазином.
Сорокалетний Тоха ткнул пальцем в лобовое стекло:
— К самым дверям подъезжай. Замешкаешься — сожрут.
Это Родищев и сам видел. При появлении машин псы заволновались. Вскакивали, подтягивались к стоянке.
Игорь Илларионович подогнал «Москвич» к самым дверям, встал сразу за джипом. За дверью маячил мощный парень с автоматом. Одет он был в зеленые камуфлированные штаны и камуфлированную же куртку, похоже, являющуюся здесь чем-то вроде униформы.
Увидев своих, охранник протянул руку к укрепленным на стене тумблерам, перебросил переключатель, приводя в действие фотоэлемент. Толстые стеклянные створки с легким шипением раскатились в стороны.
— Тачку отгони чуть в сторону, — сказал Тоха Игорю Илларионовичу, выбираясь из машины и забрасывая «СКС» на плечо.
Из глубины магазина появились двое боевиков, у каждого в руках ружье, карабин или автомат. Вышли на улицу, прикрывая проход своих. Псы остановились. Видно, уже успели вплотную познакомиться с огнестрельным оружием.
Паркуя пикап, Родищев старался прикинуть, чего следует ожидать, к чему готовиться. Кто эти люди, сколько их, чего добиваются?
Он вытащил ключи от замка зажигания, зажал их в кулаке.
Молодой обернулся, хлопнул ладонью по дверце:
— Ты че, братела, уснул там? Давай, шевели копытами.
Пусть себе хамит. Не страшно. Все одно, чижик. С такими всерьез не считаются. Собака лает, как говорится.
— Иду, иду, — проворчал Родищев, открывая дверцу и выбираясь из машины.
Он захлопнул дверцу, обошел пикап спереди, направился к дверям супермаркета.
Они вошли в магазин. Впереди — молодой с автоматом на груди. За ним Родищев и Светлана. Замыкал процессию крутоплечий крепыш. Стоило им нырнуть в двери, прикрывающая команда втянулась в холл, как кошачьи когти. Караульный тут же перебросил тумблер, блокируя фотоэлемент.
В торговом зале играла музыка, мелькали на многочисленных экранах плазменных панелей, укрепленных под самым потолком, кадры импортного боевика. Пахло жарящимся мясом.
Миновали стальной турникет с предупредительными стрелочками. Родищев обратил внимание на то, что стойки с товаром сдвинуты к окнам, на манер баррикад. Очевидно, на тот случай, если толстые стекла по какой-то причине окажутся выбиты. Разумеется, они не заблокировали бы доступ в зал полностью, но помешали бы, затруднили проход, разбили бы сплошную собачью реку на несколько мелких потоков. Уже немало. Несколько человек с автоматами вполне смогли бы сдерживать здесь целую собачью армию.
— Налево, — скомандовал крутоплечий.
Колонна свернула налево, протиснулась сквозь узкий проход между стойками и кассовыми столами. Еще несколько метров, и они вошли непосредственно в зал.
За окном наливались серым влажные вечерние сумерки. Еще было достаточно светло, и сквозь окна можно было разглядеть распластавшиеся посреди школьного двора собачьи тела.
— Говорил тебе, ну их на хрен. Сейчас бы уже были в торговом доме, — бормотал физкультурник. — Нормально все было бы. Что нам делать теперь? Так и сидеть тут, пока с голоду не подохнем? Или пока не сожрут?
Гордеев и сам понимал, что положение безвыходное. Будь это не школа, а любое другое заведение, стоящее не так обособленно, он бы сумел вывести людей. Но не отсюда.
— Люда, — он повернулся к школьнице, звавшей его из окна, — поднимитесь на третий этаж, включите свет в окнах. А вы, — Гордеев кивнул очкарику, — проводите ее.
— Погоди, — физкультурник схватил Гордеева за плечо, развернул, рванул к себе. — Ты сказал, что выведешь нас к торговому дому…
— Судя по всему, наша затея провалилась, — ответил спокойно Гордеев. — Слышите, сирена воет? Рано или поздно нас хватятся. Организуют поиски.
— Рано или поздно? — тупо повторил физкультурник. — Рано или поздно? — Глаза у него стали бешеными, налились кровью. Губы смазались, рот съехал на щеку. Он притянул Гордеева к себе, зашипел, словно раскаленная сковорода, на которую попала капля воды. — Ты что, сука, издеваешься? Какое, нах, поздно? Мне, блянах, на хрен не надо поздно! Ты понял, урод? Мне, блянах, сейчас надо, понял? Сейчас! — Он тряхнул Гордеева так, что у того клацнули зубы. — Ты обещал нас вывести! Давай, блянах, выводи! Чего зенками лупаешь, урод?
Он ударил Гордеева внезапно, хитро, снизу, крюком, под ребра. Удар был профессионально сильный и точный.
Гордеев отлетел, упал на кафельный клетчатый пол. Он бы и хотел гордо подняться, но не мог. Стенобитное орудие боли разворотило ему внутренности.
— Петр Яковлевич! — возмутилась «роговая оправа». — Как вы смеете бить пожилого человека?
— А ты вообще заткнись, поняла? — заорал, багровея, физкультурник. — А то сейчас врежу, блянах, все дерьмо сразу высыпется!!!
— Мне нужно домой! — замычала от стены дородная.
Румянощекий рыжий мальчишка заревел в голос. Тут же подхватил второй, затем заревела девчонка с огромными розовыми бантами в светлых косичках, а еще через тридцать секунд рыдали все. Получилась жуткая какофония из рыданий, возмущенных выкриков и индифферентного мычания дородной.
— Заткнитесь! — орал физкультурник.
— Мне нужно домой, — тянула дородная, покачиваясь из стороны в сторону и слепо глядя перед собой. — Мне нужно домой! Мне нужно домой!
Она вдруг медленно, лунатичной походкой двинулась к двери.
— Стоять!
— Мне нужно домой!
— Стоять, я сказал!!!
Она шла к двери с упорством бронепоезда.
— Стоя-ать!!! — заревел физкультурник.
Он рванул дородной наперерез. Лицо его стало черным, как у висельника. Налившиеся кровью глаза были неразличимы на его фоне. В сгущающихся сумерках казалось, что вместо лица у физкультурника страшная, перекошенная маска уродливого и злого экзотического божка.
Он перехватил дородную уже у самых дверей, схватил за плечо, оттолкнул, вложив в этот толчок всю силу, всю ярость, которая скопилась у него в груди. Женщина упала на пол, завизжала страшно, распахнув рот так широко, что казалось, в него войдет весь мир. Она билась в истерике, прижимая к бокам пухлые локти, сжав кулаки и прижимая их к необъятной груди. Сквозь визг на всхлипах прорывалось: «Домой! Домой! Домой!» Физкультурник в один прыжок покрыл разделявшее их расстояние и пнул ногой в бок. Наверное, уже от страха и растерянности, а не от ярости.
— Заткнись! — заорал он.
Дородная продолжала кататься и визжать. Создалось впечатление, что она вовсе не почувствовала удара. И тогда физкультурник ударил ее еще раз, а потом еще. Гордеев тяжело поднялся, схватил громилу, попытался оттащить, но тот стряхнул его одним движением плеч.
Гордеев вновь оказался на полу. В плече что-то хрустнуло сухо, словно переломилась ветка мертвого дерева. Острая боль пронзила грудь.
Физкультурник же продолжал наносить удары и тогда, когда дородная перестала визжать. Она уже не каталась и не закрывалась руками, а только глухо стонала при каждом ударе. И вдруг забилась, захрипела страшно, из рта и широкого утиного носа хлынула черная кровь, смешанная с хлопьями странной светлой пены.
Физкультурник испугался. Он прекратил экзекуцию и отступил на шаг, тяжело дыша. По лицу его катились крупные капли, рубашка на спине стала темной от пота. Физкультурник смотрел на бьющуюся у его ног гору плоти и, похоже, совершенно не понимал, что происходит.
Судороги перешли в мелкую дрожь. Дыхание дородной стало резким, с чахоточным присвистом. В воздухе вдруг запахло мочой. Платье на дородной стало быстро темнеть. По кафельному полу потек прозрачный ручеек, собираясь в щелях между плитками.
— Чего это с ней? — спросил физкультурник, с трудом унимая частое дыхание. — Чего она, обоссалась, что ли? — Отступил на шаг. — Чего? — выкрикнул он панически.
«Роговая оправа» и брыластая в ужасе смотрели то на него, то на все еще трясущееся тело дородной.
— Вы убили ее, — прошептала «роговая оправа». Даже в такой момент она не изменила мало уместному сейчас «вы». — Вы убили Ольгу Палну.
— Я не… — физкультурник стремительно бледнел. Словно бы кто-то невидимый натирал его лицо мелом. Он посмотрел на дородную. По необъятному телу пробежала последняя волна судорог, и женщина затихла. Только подрагивала почему-то левая нога. — Это не я, — прошептал физкультурник. — Это… Это… Она сама!
— Альбиночка, уведите детей, — сказала «роговая оправа» брыластой.
Та, не отрывая взгляда от неподвижного тела дородной, выдавила:
— Дети… идемте со мной.
Схватила кого-то за руку, двинулась к свободной лестнице. Дети потянулись за ней. Ощущение глобального, всеобъемлющего ужаса висело над фойе, словно невидимое покрывало. В воздухе стоял отчетливый запах смерти: сладковатый — крови, резкий, аммиачный — мочи и металлически-кислый — страха.
Словно бы ища поддержки, физкультурник повернулся к Гордееву. А тот, прижимая к груди сломанную руку, смотрел на него, улыбаясь жуткой мертвой улыбкой.
— Твоя жизнь закончилась, — негромко сказал он. — Отныне и навсегда ты — убийца. Слышишь? Убийца!
Физкультурник попятился от него, запнулся о распростертое тело дородной, упал, попытался подняться, но поскользнулся в луже, пополз, выставив перед собой руку, словно бы Гордеев мог наброситься на него и задушить.
— Это ты! — крикнул он. — Это все из-за тебя! Ты во всем виноват! Ты обещал и не вывел! А я… Она никогда бы…
Он полз, пока не ткнулся квадратным затылком в банкетку.
В этот момент с улицы донесся нарастающий тяжелый гул. Гордеев ткнул пальцем в сторону окна.
— Готовься, — сказал он физкультурнику. — Это за тобой.
Тот засучил ногами по полу, стараясь уползти еще дальше, в темноту.
— Если ты… — забормотал он. — Если хоть слово скажешь им. Я тебя… Тебе… Я тебе шею сверну! И ты, — он повернулся к «роговой оправе». — Ты тоже. Слышишь? Из-под земли достану! Если… хоть слово вякнете кому!.. Давайте договоримся. Я уйду, и все. И вы меня больше не увидите, — панической скороговоркой выпаливал он. — А? Ладно? И все. И как будто ничего не было. Иначе, смотрите… Если выдадите, я вас обоих. И щенков этих. Мне терять нечего будет тада…
Рокот все нарастал, приближался, пока не заполнил собой весь мир, заглушив даже вой сирены. Гордеев подошел к окну. Это был армейский БТР. Сверху, на броне, сидели двое — офицер и солдат. Офицер был одет в полевую форму, толстую куртку и фуражку. На солдате красовались каска и бронежилет.
Посреди двора на асфальте высветились желтые прямоугольники, и в них отплясывали две тени — очкарика и Людочки. Они махали руками, призывая на помощь.
При появлении бронемашины собаки вскочили, залаяли остервенело. Лай их был мгновенно подхвачен десятками псов. Он несся со всех сторон. Солдатик закрутился, озираясь. Страшновато ему было, видать. Гордеев его понимал. Офицер наклонился к самой башне, прокричал что-то.
БТР остановился посреди дороги, развернулся всем корпусом. Пулеметная башня порскнула из стороны в сторону, опуская ствол. Собаки тотчас откатились к деревьям, растворившись в густеющих сумерках.
Гордеев озадаченно хмыкнул. Они знали, какую опасность представляет пулемет? Причем не просто пулемет, а пулемет, установленный в башне бронемашины? Откуда?
Офицер вскинул автомат, пустил короткую очередь по кустам, просто чтобы отпугнуть свору. БТР рванул вперед, набирая скорость. Навис над забором, сминая его скошенным передком. Опорный столб и два звена с натужным стоном подломились, согнулись дугой. БТР взобрался на них, словно могучий зверь, расплющив мощными колесами. Вполз во двор, развернулся у крыльца. Офицер и солдат спрыгнули с брони, взбежали по ступеням.
Гордеев заторопился открыть дверь. Для них все уже закончилось. Через пару минут они будут в безопасности.
— Только вякни! — крикнул ему в спину физкультурник. — Я тут всех положу!
Гордеев скинул запорную щеколду, приоткрыл створку, впуская офицера и солдата в фойе.
— Как хорошо, что вы приехали, — сказал он.
— Здравия желаю, — автоматически бросил офицер.
Это оказался капитан. Невысокий, рыжеусый, с лицом, изъеденным оспинами, с рыжими же глазами, безразличными, но с хитринкой. В речи его различался акцент, с каким обычно разговаривают выходцы из Казахстана. Солдатик — совсем зеленый мальчишка — озирался не без любопытства. Тощая мальчишеская шея, покрытая цыпками и серым налетом въевшейся грязи, болталась в воротнике, как спичка в пустом коробке.
— Давно сидите? — спросил капитан деловито, входя в фойе.
— Часов пять, — ответил Гордеев. — То есть, я пять, а остальные с утра. Товарищ капитан, здесь дети. На втором этаже.
Капитан смерил его взглядом. Не так уж часто ему встречались гражданские, разбирающиеся в воинских званиях.
— Много? — спросил он.
— Два класса, человек по двадцать. И еще трое взрослых.
— Всем в одну машину не войти. Придется пару ходок сделать. Разобьем всех на две группы и… — Капитан остановился рядом с телом дородной, спросил, мрачнея: — Что с женщиной?
Гордеев оглянулся на бледного, напряженного физкультурника.
— Приступ. Упала, ударилась головой…
— А лекарств, что, никаких не нашлось, приступ снять? Здесь же вроде медпункт есть? — без большой приязни поинтересовался капитан.
— Увы, — Гордеев развел руками.
— Понятно, — офицер вздохнул, мол, гражданские, что с них взять. — Ладно, пойдемте, посмотрим ваших детей. Подумаем, как нам их разместить. Человек сорок, говорите?
— Наверное, надо кому-то остаться тут, — торопливо сказал Гордеев. — На всякий случай. Во-первых, собаки могут с улицы полезть. — Физкультурник стрельнул в него ненавидящим взглядом. — Во-вторых, тут еще свора заперта небольшая, на второй лестнице.
— Ну, тех, что с улицы, мои бойцы встретят, — капитан кивнул в сторону дверей, — пулеметом. А с этими… — Он подозвал худенького бойца. — Стой здесь, если вдруг из той двери попрут, стреляй. Усек, боец?
— Так точно, т-арищ каптан, — ответил тот.
— А что за руку держитесь? — переключился на Гордеева офицер. — Ушибли, что ли?
— Похоже, сломал. Или трещина.
Они прошли на лестницу. Физкультурник смотрел им вслед, повернулся к солдату:
— А в бэтээре много народу?
— Кого? Наших? — откликнулся тот. — Двое.
— Дети все не влезут, значит?
— Не, — убежденно покачал головой солдат. — Человек пятнадцать разместим. И то… Ну, троих взрослых еще можно взять. Одного внутрь и двоих — на броню. По-любому, придется два раза ехать. Но мы в следующий раз грузовик возьмем. Проще будет. Заодно пройдем тут по дворам, насчет жителей. Да вы не волнуйтесь, здесь недалеко. Я с вами, наверное, пока останусь, на всякий случай, а они быстро обернутся.
— А что, это только в нашем районе или по всей Москве так? — уточнил физкультурник, роясь в кармане и доставая пачку «ЛД».
— Да я точно не знаю. Вроде по всему городу, — солдат стрельнул жадным взглядом на пачку.
— Закуришь? — Физкультурник протянул ему сигареты.
— Спасибо, если можно.
— Бери. Да бери всю, не тушуйся. Только у меня огоньку нет. Зажигалку посеял где-то.
— Да у меня есть.
Солдатик передвинул автомат на спину, порылся в кармане бесформенных пятнистых штанов, выудил пластиковую прозрачную зажигалку. Чиркнул колесиком. Рыжие всполохи метнулись по стенам. Восковое лицо дородной исказилось, принялось гримасничать, корчить рожи. Казалось, она сейчас замычит: «Мне надо домой», вскочит легко и двинется на них. Она определенно была еще живой. Физкультурник сглотнул.
— Я ведь… — Он подступил, сложил ладони лодочкой, а сам все косил испуганным глазом. — Не курил уже часов пять.
Как тут все началось…
Пыхнул сигаретой, раскуривая. Красный огонек выхватил из совсем уже сгустившейся темноты его лицо с сигаретным лихорадочным румянцем на щеках и вампирическим огнем в глубине широких зрачков.
Солдатик тоже прикурил, разогнал худенькой, музыкантской ладошкой лезущий в глаза дым.
Физкультурник, опасливо косясь на лежащую посреди фойе женщину, сказал, таинственно понижая голос:
— Вот, слушай, чего спросить-то хотел.
Понимая, что речь пойдет о чем-то важном, а может, даже и секретном, солдат наклонился ближе. Оглянулся инстинктивно, проверяя, не стоит ли кто за спиной, — доведенная до автоматизма, стойкая, как оловянный солдатик, привычка, выработанная тремя поколениями и накрепко прописанная в генах.
Физкультурник схватился за автомат, потянул. Солдат даже не понял, что происходит. Глаза его округлились от удивления. Он потянул оружие к себе, забормотав:
— Вы чего? Чего вы?
Физкультурнику вдруг стало страшно. Он понял, что если и была у него какая-то дорога назад, то теперь и ее нет. Все. Приплыли. Впереди только постоянный страх ожидания неминуемой смерти.
— Пустите, — сказал дрожащим голосом паренек, продолжая тянуть автомат. — Да пустите, вам говорят.
Еще секунда, и он выстрелил бы. Точно выстрелил. И прибежал бы со второго этажа капитан. И эти двое, с улицы. Его схватили бы. Убить не убили бы, конечно, хотя, может, оно было бы и к лучшему. А в тюрьму… Нет, он не хотел тюрьмы. Вот чего он боялся больше смерти — так это тюрьмы. Он там не сможет. Нет. Ему нужно было избежать тюрьмы любой ценой. Любой. Физкультурник дернул автомат на себя. Худенького солдатика болтануло следом. Он не удержался на ногах, почти влип в могучую грудину. И физкультурник обнял его одной рукой, второй прижимая к себе голову в большой аляповатой каске. Так крепко, как только мог.
Паренек почувствовал стальной обруч на груди. Обруч этот сжимался, перекрывая кислороду доступ к легким. Солдатик распахнул рот, собираясь закричать. Сигарета прилипла к нижней губе и теперь жалила подбородок. Солдатик замычал, забился. Физкультурник, который был на голову выше, приподнял тщедушное, показавшееся ему невесомым тело, тряхнул раз, другой. Солдатик царапал мысками высоких армейских ботинок кафельный пол, вцеплялся тонкими музыкальными пальчиками в могучие руки физкультурника, отталкивался, даже пытался царапаться и кусаться, лишь бы сделать вдох, продлить свое пребывание на этом свете хотя бы на несколько минут. Но, физкультурник держал крепко и был сильнее. Гораздо сильнее.
Движения солдатика стали прерывистыми, рваными. Он затряс ногой, обмяк, обвис в стальной хватке.
Физкультурник осторожно опустил его на пол, снял автомат и положил рядом. Расстегнул ремень, примерил на себя — талия у паренька была прямо как у примы-балерины Большого театра. Пришлось отпускать ремень сантиметров на десять. Штык-нож, рожок в брезентовом подсумке. Расстегнул бронежилет, нацепил на себя. Коротковата кольчужка, но все лучше, чем ничего.
Ухватив солдата за ногу, потащил его в темноту, к правой лестнице. Барбоски, почуяв покойника, заволновались, забрехали. Физкультурник взял автомат и пошел к дверям.
Еще один солдатик стоял на броне, отвернувшись от крыльца, осматривал улицу и темный двор. Покуривал. Верхние пуговицы на груди расстегнуты, ремень приспущен. Каску, понятно, снял. «Дед». «АК» поперек груди, правая рука на автомате, в левой держит сигаретку.
Боковые люки бэтээра предусмотрительно закрыты. Солдат же поглядывал по сторонам, в темноту. Собственно, если бы не яркие пятна света, падавшие из окон третьего этажа, во дворе вообще было бы — хоть в жмурки играй.
— Боец, огоньку не найдется?
— Есть, — кивнул тот. — Кинуть?
— Да не надо. Я сейчас поднимусь.
Физкультурник уцепился за скобу, ловко вскарабкался на броню, ткнул солдатика стволом между лопаток.
— Автомат сюда, живо, — скомандовал сдавленным свистящим шепотом. — И ремень снимай.
Почему-то стараясь не сгибаться в пояснице, деревянным движением солдат медленно стащил с плеча автомат, положил его на броню. Расстегнул ремень.
— Да не греми! — выдохнул физкультурник. — Ты — водила?
— Стрелок-наводчик.
— А чего куришь тада? Чего не у оружия?
— Так близко ж. Весь двор в «слепой» зоне. Пулеметом не простреливается.
Не спуская глаз с пленника, физкультурник подобрал подсумок. Вытащил рожок, переложил в подсумок задушенного солдата. Второй отстегнул от автомата и сунул в карман спортивных штанов — места в подсумке больше не было. Итого у него теперь четыре полных рожка. Ремень он отпихнул ногой в сторону, а разряженный автомат повесил на плечо. Оставлять нельзя — заметят.
— Лезь вниз. И смотри, надумаешь шуметь — пристрелю на хрен.
Солдат послушно спустился в десантный отсек. Физкультурник влез за ним, прижал палец к губам. Водительский отсек освещался тусклым зеленоватым светом, идущим от приборной панели.
Услышав шум за спиной, водитель повернул голову:
— Ну чего там, т-арищ кап-тан? — да подавился фразой, увидев направленный в лицо ствол. Бормотнул озадаченно: — Ни хрена себе.
— Оружие, — приказал физкультурник. — Оружие сюда, быстро. И подсумок! Пристрелю, нах! Ты, на пол. Живо. Мордой вниз. — Это уже стрелку. Тот послушно брякнулся на колени, опустился на бронированный пол. — Ты, значит, водила?
— Ну? — буркнул тот мрачно, пропихивая в отсек подсумок и автомат. — А чо?
— Я тебе «чокну» сейчас.
Физкультурник присел, надевая подсумок. Таскать три магазина в карманах было неудобно. Положив автомат на колени, посматривая то на пленников, то на ремень, он пропустил «хвост» в узкие брезентовые в петли.
Водила вздохнул. Велик был соблазн бросить машину вперед и тут же ударить по тормозам. Этот отморозок летел бы через весь отсек. Грохнулся бы башкой о стенку силового отделения и — пишите родителям. Да только опасно. Здоровый мерин. Если бы быть уверенным, что сознание потеряет, — одно дело. А так… хрен его знает, как все закончится. Оружия нет, а голыми руками такого лося поди свали. А если он еще и раньше до автомата дотянется, тогда точно — пипец. Кабы не скорый дембель, можно было бы и рискнуть, а так не…
Физкультурник расплылся в ухмылке. При оружии да такой технике он чувствовал себя повелителем мира.
— Давай сюда лезь, — скомандовал водителю.
— На хрена? — спросил тот.
— Лезь, блянах, тебе говорят!
Парень вздохнул, сполз с кресла, протиснулся в боевой отсек.
— И чего?
— Этого вяжи, — кивнул физкультурник на лежащего на полу стрелка.
— Чем я тебе его вязать буду? — возмутился тот.
— Шнурки из ботинок вытащи! Быстрее, блянах!
Водитель вздохнул, принялся расшнуровывать бутсы. Одну, вторую. Понятно, надеялся, что капитан этот, рыжеусый, на помощь подоспеет. Ну и дурак. Капитан молчать будет, сопеть в тряпочку. Потому что дети там, в школе. Три с лишним десятка. Да еще гражданских пять человек. А у него тут, в башне, два пулемета, один из которых крупнокалиберный. Всю школу ихнюю можно в пыль расхреначить. Вот поэтому и будет молчать капитан.
Должно быть, они уже спускались вниз. То-то их сюрпризец ждет! Такая, блянах, радость. Подумав об этом, физкультурник осклабился. А партнер-то, уродец, наверняка все капитану выложил. Про дуру эту толстую и вообще. Может, грохнуть его? Хотя нет, патронов жалко. Все равно они тут долго не протянут, барбоски постараются.
— Слышь, воин? — обратился к водителю физкультурник. — Ты откуда сам?
— С Саратова, а что?
— Ты меня слушай. Сделаешь все как надо — богатым на гражданку уедешь. Дома сразу квартиру купишь, машину. И останется еще. Я слово даю. Сейчас мы в пару мест заедем, прибарахлимся, потом ты меня за город вывезешь, и все. Свободен, как этот. Как птица. — Водитель пожал плечами. — Слышь, мастер, только ты его как следует вяжи, понял? Че ты там навязал? Это что за бантики?
— Да это морской узел, баран! Меня брательник научил, он на флоте служил, понял? — заорал водитель в ответ. — На, сам вяжи, если такой умный!
Он не боялся. Куда этот урод без него денется? Сам-то, поди, в БТР первый раз в жизни залез. Стрелять из пулеметов он еще, может, как-нибудь и наладится, а вот водить — ни фига. Это тебе не «Запорожец». Так что бояться ему нечего. Пока, по крайней мере, а там посмотрим.
Капитан вышел на крыльцо, остановился. Автомат держал стволом вниз, в опущенной руке. На скулах поигрывали желваки.
— Эй, большой, — позвал он.
— Это ты мне? — крикнул физкультурник.
— А кому же? Выгляни. Выгляни, выгляни, не бойся, не съем.
— Чего надо? — Физкультурник оттолкнул водителя, указал на передний отсек, «иди на место».
— Пацаны мои живы?
— Живы пока. И тот был бы жив, если бы сразу автомат отдал. Но если начнешь в Шварценеггера играть, я их обоих завалю, понял?
— Понял, чего тут не понять. Слушай, может, выйдешь? Поговорим, как мужик с мужиком.
— Да пошел ты! — проорал физкультурник. — Достали вы меня со своими разговорами. Один поговорить, второй поговорить.
— Ты бы пацанов-то отпустил. Зачем они тебе? Оружие ты взял, машину взял. Давай Отпусти ребят, и разойдемся, как в море корабли. Если тебе водила нужен, я могу с тобой поехать, — продолжал капитан.
— Ага. Ты эти сказки уроду расскажи. Который партнер мой, — выкрикнул физкультурник. И добавил: — Бывший теперь.
— Чудило, сам посуди, зачем мне тебя обманывать? Мне ведь по-любому начальство теперь голову снимет. Один «двухсотый» у меня да двое захваченных. И боевую машину я потерял. Лет восемь намеряют — как с добрым утром. Если не больше. Так что мне тебе врать смысла нет.
— Давай сюда пятерых щенков. И урод пусть тоже лезет. И эта дура еще, Анна Андревна. Тогда и поговорим.
— Не, брат. Так не пойдет, — ответил капитан.
— Почему это?
— Да потому, что ты просишь гражданских. А я ими не распоряжаюсь. Я военный.
— И чего? Скажи им. У тебя же автомат есть.
— Нет, брат. Не могу.
Капитану приходилось рассеивать внимание, наблюдать и за люками БТР, и за подходами к крыльцу. Заметив человека, псы заволновались, зашумели в темноте. Того и гляди, бросятся. А у него теперь один автомат и два рожка патронов на все про все. Может, рвануть вперед, взлететь на броню да шарахнуть очередь внутрь? Будем считать, что один в десантном отсеке, а второй — по-любому — на водительском месте. Если все сделать быстро и жестко, эта сволочь даже удивиться не успеет, а уже будет пулями трещать, как детская погремушка.
— Ну так что делать будем, большой?
Физкультурник подумал. Не то чтобы он боялся, но не по себе было маленько, не без того. Кто его знает, капитана этого? Может, он контуженный на всю голову.
— Эй, воин, — окликнул физкультурник водителя. — Давай, эт… самое, поехали.
— Куда? — спросил тот.
— Прямо, блянах! — рявкнул физкультурник, передергивая затвор. — Поехал, тебе говорят!
БТР взревел двигателем, и стало ясно: не будет «большой» ни о чем разговаривать. Зачем ему? С такой машиной и таким вооружением он сам себе голова. Возьмет магазин-другой, да и выйдет из города. Из автоматов БТР не взять, да и пулеметы не особо помогут, а танки никто и не подтягивал. Какой от них смысл в городе, от танков-то?
Капитан успел вцепиться в один из поручней в тот самый момент, когда механик-водитель кинул машину вперед. БТР с ходу набрал скорость, пошел в разворот. Громадные колеса крутились возле самого лица. Капитан подтянулся, нащупывая ногой вспомогательную подножку. В куртке неловко было, на развороте, когда борт просел, его едва не скинуло. И все-таки он удержался, вполз на броню.
Физкультурника болтало от борта к борту, однако он полез закрывать люк и… заметил на броне темную фигуру капитана. Тот стоял на колене, намереваясь спрыгнуть в люк. Кабы скорость у БТР была пониже, уже нырнул бы в проем, а так приходилось еще и держаться. Физкультурник осклабился зло, вскинул автомат. Офицер откинулся вбок, уходя с линии огня.
— Тварюга уставная, — процедил физкультурник, сделал шаг к борту, выглядывая противника. — Гад.
Тот, похоже, лег плашмя и потому не был виден из отсека. А может, свалился? Физкультурник высунулся в люк, вытаскивая за собой автомат, и лежащий на броне капитан тут же нанес удар, целя в голову. Физкультурника откинуло назад. Будь на его месте человек с менее накачанной мускулатурой — сказал бы «прощайте, ребра», но здоровяк только охнул, выматерился зло. Капитан перекатился на спину, потащил из-под себя автомат, но опоздал. Физкультурник уже выставил над люком «Калашников» и потянул спусковой крючок.
Перед самым лицом капитана мелькнула яркая, слепящая вспышка. В ней, как на мгновенном фотоснимке, застыло изображение: физкультурник — сморщившийся от предвкушения близкого выстрела, орущий что-то — и пламегаситель, из отверстий которого выплескивается желто-белая, раскаленная смерть. Пули ударили капитана в бок, сбросили с брони.
Падая, он попытался зацепиться за скобу, но не удержался, скатился по скошенному борту, упал с почти двухметровой высоты на асфальт, выронив оружие и только чудом не угодив под широкие колеса. И тут же к нему устремились псы — не меньше трех десятков.
Тут-то Гордеев и сделал то, чего никак от себя не ожидал. Он заорал, брызгая слюной и срывая глотку, и побежал к лежащему посреди двора капитану со всей прытью, на какую был способен.
Собаки остановились. Разумеется, они Не испугались, но оторопели от вида орущего, визжащего, размахивающего рукой человека. Его поведение никак не вписывалось в ставшую уже привычной схему — они догоняют и грызут, люди убегают. Этот, напротив, несся прямо на них, орал длинное, бессмысленное «а-е-и», изредка перемежающееся другими звуками, смазанными, наполовину проглоченными за ненадобностью.
— Анн
Ему было важно выиграть всего несколько секунд. Ближайший к Гордееву пес — огромная московская сторожевая — зарычал, обнажил клыки, припал на передние лапы. Но Гордееву было все равно. Даже захоти он вернуться — все равно не успел бы. Ничто не пробуждает в собаке инстинкт хищника так верно и быстро, как вид удирающего человека. На ходу Гордеев наклонился, подхватил автомат, закинул ремень на шею и полоснул очередью поперек двора, радуясь, что капитан снял оружие с предохранителя. Лично он, Гордеев, понятия не имел, где находится этот самый предохранитель. В жизни бы его не нашел. Впрочем, стой автомат на предохранителе, жизни Гордееву осталось бы секунды на три, от силы.
Ощущение было такое, словно ему ударили палкой по руке. Ствол автомата заплясал, пули ушли в «молоко». Звук был неожиданно громким и резким — будто над самым ухом кто-то ударил стальным прутом по огромному цинковому листу. Гордеев невольно сбился с шага, присел, втягивая голову в плечи и страдальчески морщась.
Тем не менее автоматная очередь отпугнула псов. Они отбежали, но недалеко, метров на десять. Остановились, наблюдая за Гордеевым. А тот подбежал к лежащему капитану. Схватив того за воротник куртки здоровой рукой, потащил к крыльцу. Уже на ходу заметил, что поступил глупо, велев Анне Андреевне бежать звонить. Во-первых, она ушла, оставив дверь школы открытой настежь. Если бы псы ворвались в здание — в лучшем случае они бы оказались отрезанными друг от друга. В худшем — все было бы кончено за пять минут. Уйти, заперев дверь, она не могла, поскольку Гордеев с капитаном находились на улице. Во-вторых, в милиции все равно никто не снимал трубку. Какой смысл названивать? Но даже если бы в отделениях кто-то был, они что, кинулись бы на выручку? Гордеев в этом сильно сомневался. Этим парням жизнь дорога. А оснащения у них, простите, с гулькин клюв. Не на «Жигулях» же сюда мчаться.
Впрочем, орал он не по разумению, а первое, что приходило на ум.
Собаки выжидали недолго. Они обегали Гордеева, заходя со спины, с боков.
— А ну, пошли вон! — орал тот, время от времени отпуская капитана, чтобы послать новую очередь в темно-синее, наливающееся звездами небо.
Собаки отбегали пугливо, наскакивали снова. Пару раз им даже удалось ухватить капитана за штанины и рукава куртки. Офицер был слишком тяжел для Гордеева, потому и продвижение получалось очень медленным. А если еще учесть, что ему приходилось управляться одной рукой… Словом, боезапас иссяк бы гораздо раньше, нежели Гордееву удалось бы дотащить капитана до крыльца школы.
— Стреляй одиночными, — сказал вдруг тот.
Гордеев от изумления остановился.
— Что?
Тот пошевелился, повернулся на бок. Лежал так секунды две. Затем начал медленно подниматься. Собаки моментально бросились в атаку. Жертва, стоящая на ногах, способна обороняться. Гордеев еще раз выстрелил в воздух. Капитан взял у него автомат, перебросил рычажок предохранителя в положение одиночного огня, поднял автомат к плечу, выстрелил, повернулся, выстрелил в свору, подбирающуюся со спины.
Пара псов, скуля, забилась на асфальте. Один, подвывая и припадая на задние лапы, отбежал в темноту. Остальные откатились на безопасное расстояние.
— Отходи, — сказал капитан.
Гордеев поспешил к школе. Капитан отступал за ним, внимательно поглядывая по сторонам, стреляя по мелькавшим в свете окон быстрым теням.
Ввалившись в школу, они захлопнули дверь. Гордеев накинул запор, и вовремя. С той стороны в створку ударилось тяжелое тело.
— Ничего, — сказал капитан, сдирая куртку и стаскивая поддетый под нее бронежилет. Поморщился, показал Гордееву две расплющенные о сталь горошины. — Во! А ведь надевать не хотел. Еле уговорили. Вернусь, расцелую нашего прапора-хозяйственника.
— Если, — вздохнув, поправил негромко Гордеев.
— Чего «если»?
— «Если вернусь».
— Да ладно, не паникерствуй, — бодро ответил капитан. — Все будет нормально. Это ж не хухры-мухры, целый БТР пропал. Рано или поздно нас хватятся. — Гордеев невесело усмехнулся. — Сейчас отыщем, где тут медпункт, зафиксируем тебе плечо, и вообще все пойдет как по маслу.
Что-то грохнуло о зарешеченное окно. Загудела решетка. Капитан обернулся.
— Это еще что за… — пробормотал он.
— Они пробуют на прочность решетки, — пояснил Гордеев.
— Ничего себе, — изумленно сказал капитан. — Но решетки-то они не выбьют?
— Решетки — нет, — ответил Гордеев.
— Ну и ладушки, — кивнул капитан. — В таких школах на первых этажах все окна зарешечены. У меня дочка в такой учится.
— Во-первых, в пристройке окна зарешечены только в физкультурном зале и столовой.
Капитан подумал.
— Точно. Но там окна высокие. Да и проникнуть через них можно только в кабинеты, а они наверняка заперты. Так что с этой стороны опасность нам не грозит. Можем спать спокойно.
— Во-вторых, — продолжил терпеливо Гордеев, — как быть с переходом?
Капитан оглянулся. Фактически переход представлял собой одно большое окно. В огромных, от пола до потолка, стальных рамах крепились внушительные стекла. И, разумеется, никаких решеток на них не было. Очевидно, администрация школы полагала, что здание стало бы слишком похоже на спецучреждение для малолетних преступников.
— Думаешь, у них хватит ума?
Загудела от удара вторая решетка. Гордеев указал на окно.
— Это только вопрос времени. Так что лучше отправить детей наверх.
— Нет, — капитан покачал головой. — Если уж они додумались окна выбивать, то, боюсь, придумают и как двери вынести. — Он подошел к окну, осмотрел двор. — Скажи мне, друг, ты в собаках разбираешься?
— Немного, — ответил Гордеев.
— Тогда скажи мне, чего эти твари никогда не умели, не умеют и чему никогда не научатся?
— Читать и сочинять стихи, — мгновенно ответил тот.
Капитан коротко хохотнул.
— Молоток. Но я не это имел в виду. Пошли, поищем медпункт, заодно поглядим, что в этой школе имеется из горючесмазочных материалов. Проинспектируем их склад ГСМ, так сказать.
— Хорошо, — согласился Гордеев. — Только мы потратим гораздо меньше времени на поиски, если спросим об этом Анну Андреевну.
Полевой штаб и лагерь для беженцев разбили на окраине Красногорска. Людей свозили со всей Москвы и размещали в школах, больницах, клубах, кинотеатрах, словом, везде, где можно было разместить койки или раскладушки и где можно было оказать первую медицинскую помощь. И куда пока еще собаки не добрались. Территория патрулировалась БТР. Небо бороздили военные вертолеты. В широкой вместительной палатке собрался весь цвет силовых министерств.
Поляков никогда не думал, что ему доведется увидеть всех этих «тузов» разом, причем не на экране телевизора и не на страницах газет, а живьем. По всем законам логики и субординации его в этой палатке быть не должно. То, что он здесь, — следствие принятых им решений. Решений, которые, Поляков на это наделся, переломили ход событий. Оценить этого сам он уже не мог. Все оперативные сводки шли теперь через начальственные руки.
В этой палатке он был самой мелкой фигурой. Пешкой. Вернее, пешкой, стоящей на предпоследней клетке доски. С ним общались и здоровались за руку. Его называли по имени-отчеству, и он знал почему. Все будет зависеть от последствий. Его либо поднимут, либо бросят в сточную канаву. Либо разделят его славу, либо спишут на него все грехи.
— Потери среди гражданского населения, по предварительным подсчетам, составляют не менее пятнадцати процентов, подавляющая часть которых пришлась на утренние часы, — говорил мордатый генерал-полковник из Генерального штаба, скрестив тяжелые, поросшие курчавыми волосами руки на столе. Раскладной стул скрипел под его кряжистым могучим телом. — Люди ехали на работу и с работы. Никто, конечно, не ожидал ничего подобного. На данный момент в пределах Окружной дороги сосредоточен личный состав двух бригад: спецназа внутренних войск из Обнинска и двадцать седьмой мотострелковой. На подходе туляки и рязанцы. В ближайшие три-четыре часа они выйдут на исходную.
— А что с воинскими частями, дислоцированными в черте города?
— Пока не удалось наладить с ними связь. Мы полагаем, что часть военных городков может быть занята собачьими стаями. Возможно, командование, по не выясненным пока причинам, не может восстановить боеспособность вверенных ему частей.
— Ясно, — помрачнел сидящий во главе стола худощавый светловолосый мужчина, слегка поджимая тусклые, тонкие губы. — Не могу сказать, что обрисованная вами картина слишком уж отрадна. Хорошо. Нужно будет впоследствии прояснить вопрос с нарушением связи. Как продвигается эвакуация?
— На данный момент эвакуировано порядка трех тысяч человек. В поисках задействованы силы малой гражданской и военной авиации. Мы разворачиваем дополнительный аэродром в районе Зеленограда, куда планируется перебросить технику из ближайших вертолетных частей.
Светловолосый мужчина кивнул. Был он одет в пятнистую военную форму, говорил быстро, делая небольшие паузы, чтобы подобрать точные слова.
— Почему Зеленоград? — поинтересовался он.
— Мы не сумеем разместить всех эвакуированных в общественных заведениях одного Красногорска. Уже сейчас больницы переполнены, в кинотеатрах и клубах катастрофически не хватает места. Даже при том условии, что полевые лагеря будут развернуты в ближайшие несколько часов, придется задействовать дополнительные резервы. Доставка людей в противоположный конец города существенно снизит временной ресурс поисковых мероприятий, поскольку аэродромы «подскока», обеспечивающие топливом вертолеты, располагаются в основном в этой стороне. — Светловолосый снова кивнул, и кряжистый, ободренный его реакцией, продолжал: — Мы уже приступили к развертыванию полевых лагерей и госпиталей под Зеленоградом, Солнечногорском и Химками. В срочном порядке подготавливаются места в больницах, доставляются полевые кухни.
— Как быстро продвигается эвакуация?
— Мы задействовали все резервы, — уклончиво ответил кряжистый. — Подтянули пять колонн грузового автотранспорта. Но население не подает сигналы, боясь привлечь собак. О том, чтобы выходить на улицы, речь не идет. Однако в ближайшие два часа мы планируем силами бронетехники и полка спецназа занять гражданский аэродром в Тушине. Это позволит существенно повысить эффективность поисковых мероприятий за счет использования дополнительной воздушной техники и более длительного патрулирования территории. Топливо и необходимое оборудование будет доставлено из аэропортов Шереметьево и Шереметьево-2. Кроме того, на аэродроме можно будет развернуть общевойсковой лагерь.
— Хорошо, — кивнул светловолосый. Видимо, первоочередные мероприятия, разработанные военными, показались ему убедительными. — А что с криминогенной обстановкой в черте города?
— Зафиксированы отдельные случаи мародерства и вооруженного сопротивления военным патрулям и представителям органов внутренних дел. Наши подразделения совместно с силами МВД стараются пресекать подобные инциденты.
— По крайней мере, мы перешли к активным действиям, — сказал наконец светловолосый. — Кстати, кто отдал приказы о первоочередных мерах? Если мне правильно доложили, это был сотрудник Министерства внутренних дел?
— Генерал-полковник Поляков, — мгновенно откликнулся кряжистый и добавил: — Константин Григорьевич, встаньте, пожалуйста.
«Константин Григорьевич», это на тот случай, если похвалят. Суровое «Поляков», если врежут за самоуправство вне должностных полномочий. Именно на это «превышение» так удобно списывать грехи.
Поляков поднялся. Светловолосый посмотрел на него внимательно, кивнул:
— Проявленная вами инициатива, Константин Григорьевич, была более чем своевременна и грамотна. Думаю, многие москвичи обязаны вам жизнью. Садитесь.
Никаких обещаний, но все понятно и так. Кряжистый взглянул на него хмуро, подмигнул ободряюще, словно бы говоря: «Молодец, Константин Григорьевич. Я тебя всецело поддерживал». Полякову отчего-то захотелось сплюнуть.
— Кто-нибудь пытался анализировать ситуацию? — тут же поинтересовался светловолосый, оглядывая сидящих за столом. — Просчитывать развитие?
— Разрешите?
Поляков снова поднялся. Головы присутствующих, как по команде, повернулись в его сторону.
Светловолосый кивнул:
— Ну, докладывайте, генерал. Вы у нас сегодня герой дня.
— Как только мне доложили о критической ситуации, я приказал доставить профессионального кинолога. Владимир Николаевич Приходько — зоолог, доктор наук, изучающий повадки собак уже более тридцати лет. У Владимира Николаевича имеются научные работы в области кинологии. Он широко известен за рубежом…
Светловолосый улыбнулся невесело.
— Достаточно, иначе мы все почувствуем себя неловко, — слегка разрядил он атмосферу. Легкий смешок прокатился по палатке, но светловолосый взмахнул рукой, и смех мгновенно угас. — Итак, каково же заключение вашего консультанта? В чем причины столь агрессивного поведения собак? Каково наиболее вероятное развитие ситуации? Какие первоочередные меры надлежит предпринять?
— Владимир Николаевич считает, что возросшая агрессивность в собачьей среде связана с двумя факторами, каждый из которых, сам по себе, не является критическим, но вместе они дали столь плачевный результат. Первый — этим летом в Подмосковье отмечено небывало много случаев заражения домашних животных вирусом бешенства. Скорее всего, несколько зараженных особей каким-то путем оказались в пределах Москвы. Речь идет о домашних животных, вывозимых на дачи в период отпусков, а затем привезенных в город. Второй фактор — чрезмерно разросшееся поголовье бродячих собак и, как следствие, нехватка пищи. Не будь в стаях особей, зараженных вирусом бешенства, скорее всего, дело закончилось бы массовой миграцией в поисках мест, богатых пищей, но… — Поляков достал из нагрудного кармана блокнот, взглянул на заметки, сделанные в ходе разговора с кинологом. — По расчетам Владимира Николаевича, в городе действует порядка ста — ста пятидесяти стай до двадцати голов в каждой. Разумеется, бездомных собак в городе гораздо больше, но подавляющее большинство из них либо одиночки, либо входят в небольшие и, следовательно, не опасные стаи. Как правило, такие стаи избегают не только физического, но и визуального контакта с человеком и «привязаны» к своей территории — стоянкам, фабрикам, станциям «Скорой помощи», больницам. Одним словом, к местам, где проще всего добыть пищу.
Поляков перелистнул страничку. О чем сейчас действительно жалел генерал, так это о том, что у него не сохранился доклад Гордеева. В нем, помнится, были иные цифры, отличающиеся как минимум на порядок. Да и о развитии ситуации было побольше. Он, Поляков, не помнил, что конкретно было написано в докладе, помнил лишь, что это было нечто далеко не столь благодушное, как теории Приходько. А еще больше он жалел о том, что не удалось отыскать самого Гордеева и привезти его сюда. Вот кто сейчас разложил бы все по полочкам. Светловолосый слушал его внимательно, вдумчиво, скрестив пальцы рук, что-то прикидывая в уме и кивая.
— Владимир Николаевич считает, что как только начнет ощущаться нехватка пищи, стаи рассеются сами собой. Часть мигрирует в Подмосковье, поближе к свалкам и другим источникам пищи.
— А ваш консультант ничего не говорил насчет того, что эти мигрирующие стаи могут являться источником повышенной опасности? Животные, попробовавшие вкус крови, начинают охотиться на людей, насколько я знаю.
— Господин Приходько считает, что это никак не связанные вещи. Своеобразный очень древний миф. На людей нападают в основном либо больные, психологически неуравновешенные особи, либо отвечающие агрессией на агрессию со стороны хозяев. Но практически во всех случаях это одиночки. Стайная агрессия свойственна хищникам только в отношении представителей животного мира.
— Человек, в некотором роде, тоже представитель животного мира, — заметил светловолосый. — И что же предлагает ваш консультант в качестве первоочередных мер?
— Владимир Николаевич считает, что действия собак носят в основном условно-рефлекторный характер и лишь в небольшой степени регулируются элементарной рассудочной деятельностью. Кроме того, у них отлично развито обоняние. Исходя из этого, Владимир Николаевич внес следующее предложение: при помощи бронетехники и живой силы перекрыть основные магистрали, постепенно углубляясь в жилые районы, локализуя места обитания стай. Затем воспользоваться стандартными средствами — отравленное мясо, отстрел с вертолетов, создание специальных поисковых команд. Таким образом, мы ослабим стаи, дезорганизуем их и в конечном итоге при помощи специально сформированных боевых групп рассеем окончательно.
Светловолосый кивнул. Поляков же прикидывал, стоит ли говорить о докладе Гордеева? Сказав о докладе, он тем самым сведет на нет набранные за сегодня «баллы». Знал за две недели и ничего не предпринял? Почему? С другой стороны, если он сам не расскажет, то, скорее всего, данный факт так и останется неизвестным. Но… Если заключения Гордеева более точны, то все эти патрули и поисковые команды погибнут.
— И сколько времени займет полная зачистка территории? — уточнил светловолосый.
— От суток до недели.
— Хм… Неделя — очень большой срок.
— Мы используем звуковое оповещение, — доложил Поляков. — С целью указания точек сбора. Большая часть эвакуированных подобрана как раз там.
— Вы задействовали радио? Телевидение?
— Э-э-э… — Поляков стушевался. — Видите ли, нам пока не удалось наладить связь ни с «Останкино», ни с Шаболовкой. Никакой достоверной информации о том, что происходит в теле- и радиостудиях, получить тоже не удалось. Но мы работаем над этим. В поисках задействована легкая и средняя бронетехника. В основном бэтээры. Проверяются места массового скопления народа — крупные торговые центры, общественные, образовательные и медицинские учреждения. Помимо наземных сил, мы задействовали малую авиацию. При обнаружении гражданских лиц с воздуха в точку их нахождения немедленно направляется патруль.
— Хорошо. А милиция? — поинтересовался светловолосый.
Поляков развел руками:
— Увы. С большей частью отделов не удалось установить связь. Многие здания разгромлены, сотрудники числятся без вести пропавшими, а в ряде случаев, увы, погибшими. Мы полагаем, это дело рук вооруженных криминальных групп, мародеров и агрессивно настроенной молодежи.
— Так. Мне все ясно, — светловолосый выпрямился. — Спасибо, Константин Григорьевич. — И тут же посмотрел на кряжистого. — Разработайте детальный план введения войск, график, дальнейшие меры по эвакуации. Желательно сделать это в ближайшие часы.
— Так точно, — кивнул с готовностью кряжистый. — Будет выполнено.
— Кстати, Константин Григорьевич. — Уже в третий раз светловолосый обращался к Полякову по имени-отчеству. И многие понимали: если ситуация разрешится более-менее удачно, никому не известный генерал взлетит так высоко, что прочим останется только задирать голову и прикрывать ладонями глаза, чтобы солнце не слишком слепило. — А этот ваш Приходько, он сейчас здесь?
— Так точно, — кивнул тот. — В числе эвакуированных.
— Вы не могли бы спросить у него, возможно, он согласится войти в состав головной группы и еще раз оценить обстановку непосредственно на месте?
— Конечно. В смысле, так точно! — козырнул Поляков.
— Превосходно, — сказал светловолосый и обратился к кряжистому: — Итак, в ближайшие два часа я жду от вас детальный план.
— В общем, входим, а тут никого. Петюня, похоже, ноги сделал, остальные вообще непонятно кто где, — вещал Лукин, разгребая завалы мусора и битого стекла в дежурной части. — А тут уже какая-то бригада орудует. Сопляки совсем. Стекла бьют, кабинеты курочат. Как в «оружейку» не забрались, до сих пор не пойму. Ключи прямо на пульте лежали. Петюня бросил, сволочь. Ну, мы им, понятное дело, руки в гору, а они давай пшикалками газовыми размахивать. Пришлось учить уму-разуму.
Волков, уложив Журавеля на стол в комнате совещаний, перевязывал рану, использовав автомобильную аптечку первой помощи, отданную Лукиным.
— А потом уж оглянуться не успели, эти подъехали на джипе. Все такие на понтах, с автоматами.
— В камуфляже? — громко поинтересовался Волков.
— Ну да. Они там, у крыльца, валяются. Ты видел их, да?
— Во Владимира Александровича стреляли парни в камуфляже, — сказал Волков.
— Ну, может, они и были. Жаль, ни одного не взяли живьем. Спросили бы. Теперь-то уж чего. Поколготились они внизу у двери, видят, закрыто изнутри, встали под окнами и орут: «Пацаны!» Ты понял, нет? Пацаны! Нашли себе пацанов. Пацаны! — орут. Давай, говорят, по-мирному. Стволы, мол, в кучу кидай и выходите. У нас, говорят, комитет какой-то там, спокойно, тихо, жратвы от пуза, врачи, типа, и все такое. Ну, Коля им очередью машину распотрошил, сразу попрятались. — Лукин смел осколки с пульта, отряхнул журнал происшествий. — Правда, вооружены ребята хорошо. Бутылки с зажигательной смесью, автоматы, карабины, все дела. Вон, в окно к дознавателям бутылку забросили. Коля еле потушил.
— А что вообще в городе происходит? — спросил Волков. — Куда все подевались? Кто-нибудь может мне внятно объяснить?
— Да хрен его знает, товарищ министр, — ответил Лукин. — Я лично знаю только, что собак в городе видимо-невидимо. Да такими стаями бегают здоровыми — штук по пятьдесят, точно. И кидаются на всех подряд. Мы у них мужика отбили, у стройки. Забавный такой мужик, в очках. Если бы не мы, лежать бы ему сейчас в морге.
— Ага, — донесся из «оружейки» голос Коли Борисова. — В желудках он бы сейчас лежал. Переваривался спокойненько. А завтра утром его на какой-нибудь газон выложили бы. Рядком, аккуратными такими кучками.
Сказал и засмеялся собственной остроте. Легкий он был человек, Коля Борисов. На любую тему пошутить мог. И самодостаточный. В том смысле, что сам шутил — сам же и смеялся.
Запищал зуммер телефона. Это было так неожиданно, что Коля даже выглянул из «оружейки».
— А теперь прогноз погоды, — пробормотал он.
Паша Лукин посмотрел на него, на телефон, снова на напарника. Хмыкнул.
— Это чего? — спросил, словно видел телефон впервые в жизни.
— А ты трубку сними, сразу и узнаешь, — прокомментировал Коля Борисов. — Давай, Пашк, не стесняйся.
Тот снял трубку, поднес к уху. С таким же видом, наверное, поднес бы к уху радиоприемник Александр Сергеевич Пушкин, доведись ему вдруг оказаться в нашем времени.
— Алло? — сказал Лукин совсем неуставно. — В смысле, ОВД. Чего? — Отнял трубку от уха, сказал: — На Куваева склад продуктовый горит.
— А чего он нам-то звонит? Пусть звонит в пожарку!
— Мамаша, звоните в «ноль-один», пожарным. Что? — И снова закрыл трубку: — Она спрашивает, можно ли ей продуктов там взять, раз все равно горит.
Коля Борисов заржал в голос.
Было в этом звонке что-то совсем привычное. За окном ничего не изменилось, только стало еще темнее — надвигалась ночь, да снова начал накрапывать мелкий дождик, а, поди ты, возникло ощущение, что время сделало шажок назад, во вчера. В спокойный вечер, когда еще не было собак и парней в камуфлированных куртках, громящих ОВД и стреляющих в милиционеров озорства ради из окошек автомобилей. И вот сейчас войдет в дежурку Петюня Чевученко, деловито разворачивающий пакет с бутербродами — два с ветчиной, один с сыром, — и спросит: «А чайник закипел уже, что ль? А зачем выключили тада? Блин, мужики, ну кто просит выключать-то»? И за окном вместо кромешной, непроглядной темени будет свет в окнах квартир. Приподъездные фонари осветят палисадники и подъездные дорожки. Вспыхнут ярким витрины супермаркетов, разрежут ночь огни иллюминаций, засияют рекламы, и понесутся огненной рекой по проспектам и улицам автомобили.
Впечатление оказалось настолько сильным, что Волков даже подошел к окну, выглянул и… не увидел ничего. Только вязкую и тягучую, как жвачка, ночь.
Стоило положить трубку, зуммер запищал вновь, настырно и требовательно.
— Да не бери, — посоветовал Борисов, вытаскивая из «оружейки» пустые рожки, цинк с патронами и приспосабливая их на банкетке. Камуфлированные могли заявиться еще раз, теперь уже зная, что в ОВД засели «патриоты», не позволяющие поживиться стволами и патронами. — Все равно из личного состава никого. Патрулей нет, дежурного нет, начальства нет. Ехать на вызов некому.
— Алло? — Лукин все-таки снял трубку. — То есть дежурный. Слушаю вас. Откуда? А сколько их? Мужики, от школы, угол Митрофанова и Кронштадтской, какой-то гад БТР угнал.
— А что, поприличнее ничего в этой школе не нашлось? — продолжал веселиться Коля Борисов. — Танка, к примеру? Или самолета?
— Он убил учительницу и солдата-«срочника», — серьезно продолжал Лукин. — В БТР двое заложников. Тоже солдаты. А едет товарищ в торговый дом, мародерствовать.
Коля Борисов посерьезнел, сплюнул.
— И что? Мы-то чем помочь можем? С голой пяткой на острые шашки полезем? У БТР пулеметная спарка и пушка в довесок. Или крупнокалиберный. Из такой дурищи автобус на дольки нарезать можно. Если он нас заметит, то всех там положит. Верняк. Ему терять нечего, на нем и так уже два трупа висит. Опять же, ну поедем мы — здесь кто останется? Стволы охранять надо? Или оставим двери открытыми — заходи кто хочешь, бери что хочешь. А мы поехали мародера ловить.
— Он туда не прокатиться поехал, а мародерствовать, — возразил Волков. — Значит, из БТР выйдет. Если его не спугнуть мигалками, вполне сможем застать врасплох. Думаю, мы с ним справимся.
— Ну да, конечно, — усмехнулся Борисов и ткнул пальцем за окно. — Это ты тем солдатам расскажи.
— Знаете, мужики, я вот что подумал, — подвел черту Паша Лукин. — Пусть вызывают армейских с техникой, авиацию, спасателей, кого угодно. Хоть космонавтов. Это ж не школьный БТР был? Вот пускай те, чей он был, с этим гадом и разбираются. А у меня жена и ребенок. И мне тридцать пять только-только отбренькало. Пожить еще хочется.
— Точно, — кивнул Борисов. — Ты, Андрюх, Пашку слушай. Он у нас умный.
— Так нельзя, — Волков покачал головой. — В общем, попробуйте связаться с центральной, объяснить им ситуацию. Пусть подмогу пришлют, хотя бы пяток человек. Кстати, с армейскими свяжитесь, если получится. Что-то неохота тут ночью куковать без тяжелой артиллерии. Сдается мне, под темноту самое веселье начнется. А я пока смотаюсь, погляжу, что там с этим БТР.
Паша Лукин вздохнул:
— Вот же, блин, подвезло с коллегами, прости, господи, язык мой нечестивый. Погоди, Андрюх.
— Что? — спросил Волков.
— Ну, поедем мы. А здесь-то кто останется? «Оружейку» охранять?
— Коля может остаться, — кивнул Волков.
— Предлагаешь вдвоем его брать, что ли?
— Но он-то один. Подождем, пока этот тип из БТР вылезет, и сделаем его.
— Ну да. Сделали одни такие, — Лукин вздохнул тяжко. — «И остался дедушка на берегу моря с двумя гранатами против трех немецких танков». Ладно, поехали.
У торгового дома царило запустение. Посреди широкой асфальтовой площадки стоял БТР. Пулеметы развернуты в сторону стеклянных дверей. Боковой люк распахнут.
Чуть выше, на ступенях, раскинув руки крестом, лежал на асфальте мужчина. Голова его была странно вывернута и запрокинута. Между подбородком и воротничком рубашки зияла рваная черная рана. Чуть дальше еще два тела — кассирши в синем форменном передничке и охранника в черной униформе. Оружие, понятное дело, уже успел подобрать кто-то из «случайных прохожих».
«Уазик» остановился метрах в пятнадцати от входа.
— Андрюх, дальше ножками, — торопливо забормотал Лукин. — Идем осторожно, вдоль стеночки. Если эта сволочь заложников с собой не потащит — валим его сразу, как только заметим. Никаких «ля-ля». Пулю в лобешник — и всех разговоров. Спишут на «боевые», — усмехнулся он криво.
— А если потащит? — спросил Волков, пристегивая рожок к автомату, досылая патрон в патронник.
— На хрен они ему? Он же не за заложниками сюда приехал, а воровать. Этот парень не террорист какой-нибудь. — Лукин вглядывался в залитое ночью, как тушью, лобовое стекло и проступающие сквозь черноту еще более черные очертания бронемашины. — Он — вор и убийца. Завалим его, возьмем БТР и сразу назад. «Камуфляжники» вернутся — мы им организуем теплую встречу.
— А поведет кто? — шепотом спросил Волков. — Ты бэтээр водить умеешь?
— А солдаты на что? Сказано же было: двое солдат-заложников! Или они думают, их за просто так спасать будут?
— Офигеть, — изумился Волков.
— Планируем операцию по нейтрализации опасного преступника, — усмехнулся Лукин. — Ну что, пошли? Раньше сядем — раньше выйдем. Только дверцей не хлопай. Услышит — начнет стрелять, мало не покажется.
Он осторожно приоткрыл дверцу, выбрался под дождь. Волков шел следом. Они осторожно приблизились к черному пятну БТР. Машина стояла поперек стоянки, едва не ткнувшись острым передком в огромное витринное стекло.
Лукин, стараясь не выпускать из поля зрения двери торгового дома, забрался на броню, заглянул в люк. Обернулся, покачал головой, показывая: никого. Это было плохо. Значит, обоих заложников мародер потащил с собой.
Торговый дом имел два входа. Один на первом этаже — в продуктовый отдел, второй, к которому вела широкая лестница, — на втором. Этот вел в промтоварный отдел. «Промтовары». В данном случае слово носило явно издевательский оттенок.
Лукин обернулся:
— Андрюх, ты иди через верх, а я его с этой стороны зажму. Точно говорю, он где-нибудь у ювелирки пасется. Или у часов. Технику-то ему несподручно одному тащить.
— А где здесь ювелирка?
— Хрен ее знает. На месте сориентируешься.
— Ладно.
Лукин скользнул к двери продуктового отдела, медленно и плавно приоткрыл створку, просочился внутрь.
Волков, осторожно обойдя труп мужчины, поднялся по ступеням, нажал ладонью на одну из дверей. Та качнулась — открыта. Стараясь ступать как можно тише, он проскользнул в торговый зал. Здесь было еще темнее, чем на улице. Кое-где витрины были разбиты или опрокинуты. Очевидно, собаки побывали здесь, и уже довольно давно, но тел Волков не заметил. Со стороны лестницы и хозворот, через которые доставлялись покупки, тянуло холодом. Волков огляделся. В дальнем конце зала прыгало по стене пятно света, отбрасываемое электрическим фонарем.
«Кстати, — подумал Волков, — надо будет тоже несколько фонариков прихватить. Пригодятся».
Он медленно, осторожно двинулся вдоль прилавков с электроникой, игрушками, посудой. Дальше шел отдел косметики, затем часов. Отсюда Волков даже сумел рассмотреть мародера — могучий, как медведь, мужик, в спортивном костюме и вроде даже при бронике. На плече — «Калашников», отобранный, очевидно, у одного из солдат. Правда, оружие парень опрометчиво сдвинул за спину — мешало шуровать в витрине — да еще и повесил стволом вниз. Сыто звякало золото, хрустело битое стекло.
Оба солдата стояли чуть в стороне. Изредка мародер отрывался от своего занятия, поднимал особенно понравившееся украшение и восклицал что-нибудь вроде: «А? О!» На руке у него висел пластиковый пакет, в который он и сбрасывал добычу.
Волков уже был метрах в семи, когда под ногой у него лопнул осколок стекла.
У мародера, надо отдать ему должное, оказалась очень неплохая реакция. Он моментально присел, крутнулся на каблуках, вздергивая автомат, полоснув по лицу Волкова лучом фонаря. Тот невольно зажмурился. Он вообще плохо переносил яркий свет, а тут еще и отвык.
— Стоять! — рявкнул парень.
— Стою, стою, — примирительно пробормотал Волков. — Да расслабься, я не за тобой. Просто ехал мимо, дай, думаю, загляну. Посмотрю, может, чего полезное есть. Местечко-то богатое. Все одно пропадет.
Физкультурник не слишком поверил в бодро-приятельский тон. Да и форму он видел, не слепой, поди. Одно успокаивало: мент, дурачок, в одиночку заявился. Уж с одним-то он как-нибудь справится, если чего.
— Богатое, — подтвердил угрюмо. — Только я его первым застолбил.
— Да цацки-то забирай на здоровье. Это добро теперь на фиг никому не нужно, — Волков пренебрежительно махнул рукой. — По всей стране такой бардак, что уже и не до золота. Вон, курс доллара за день вырос в десять раз. И то только у фарцы на улицах и можно взять, а скупки все закрыты. Так что давай, работай. А я пойду…
— Погоди. — Как Волков и предполагал, здоровяк обладал не слишком могучим интеллектом. Весь ум ушел в мышцы. — А что?.. Что надо брать-то?
— Консервы. Через месяцок они на вес золота пойдут. Бритвы электрические. Заводные еще должны хорошо идти. Потом, радиоприемники и телевизоры маленькие, автомобильные, знаешь? Электромоторы, которые на бензине, тоже можно. Печки. Типа «буржуек». Но тут таких нет. Это в «Митрофанушке» надо смотреть. Куртки теплые еще. Да и вообще, шмотки.
— Выпивку? — предположил парень.
— Нет. Народ на самогон перейдет. Да и без выпивки обойтись можно, а вот сигареты — да. Сигареты через неделю только за баксы и можно будет купить.
— Ага, — физкультурник расплылся в улыбке. — Спасибо, что подсказал. А то я это… — он покачал на руке пакет. — Думал ведь, что только в Москве такая лажа.
Волков усмехнулся.
— Нет, брат, шире бери. Уже и Европу захлестывает. Ладно, побегу. Дел еще много. В сотню мест надо успеть.
— Погоди, — окликнул его мародер. — Ты бы тоже взял чего-нибудь.
Волков осклабился:
— Да я уж взял. Тут на парковке, у входа, броневичок бесхозный стоял. Отличная вещь. Я его через пару недель за «пол-лимона» баксов продам, не меньше. И в Америку рвану. Так-то, браток.
— Погоди… — физкультурник побледнел. — Как же? Это же мой броневик!
— Раньше, может, и твой был. А теперь мой стал.
— Постой! Да погоди ты! Может, договоримся? — безнадежно спросил физкультурник, а сам уже теребил спусковой крючок.
— Да у тебя денег столько нет со мной договариваться, — засмеялся Волков. — А пальчик-то с курка ты сними. У меня ведь там, внизу, коллега остался. Если я не выйду через… — он поднял руку, подсветил циферблат, — …через три минуты, он весь этот дом на молекулы разберет. С тобой заодно.
— Су-у-у-уки! — Парень побледнел, заметался. — Твари дешевые. Падлы. Ах, твари. — Остановился, посмотрел на Волкова, прикинул что-то, сказал, не скрывая ненависти: — У меня тут в пакете баксы есть. Много. Может быть, договоримся все-таки?
Если бы ненависть могла сжечь, Волков, пожалуй, осыпался бы на пол жалкой горсткой пепла.
— С учетом того, как ты меня тут только что облаял… — лейтенант наигранно высчитывал что-то в уме. — Морального и нравственного вреда, так сказать. Все, — закончил он жестко. — Отдашь все.
— Сволочь. — От злости и возмущения физкультурник даже материться забыл. Швырнул пакет к ногам лейтенанта. — На, подавись, гад.
— Грубо, — прокомментировал Волков, наклоняясь и подбирая пакет.
Физкультурник тоскливо посмотрел на окно. С каким бы удовольствием он сейчас всадил пулю в затылок этому менту, но… если тот не врет и там внизу, в БТР, остался второй — ему труба.
— Ну чего? Теперь в расчете? — спросил мародер мрачно. — Отдашь БТР?
— Издеваешься? Теперь тем более не отдам. Ты автомат-то на пол положи, — попросил Волков. — Повернись спиной и руки назад. С нами поедешь.
— Куда?
— На кудыкину гору. Тут недалеко, я покажу.
— Не поеду! — сказал парень.
— Поедешь, — пообещал Волков серьезно. — Еще как.
Физкультурник отступил, передернул затвор автомата.
— Отпустите меня, или я расстреляю заложников. Мне терять нечего.
— Да знаю уж, — согласился Волков с каким-то даже удовольствием. Он впервые почувствовал желание убить человека. Совершенно конкретного, этого, стоящего перед ним с автоматом в руках. Здоровенного лося, убившего неизвестную Волкову учительницу и мальчишку-солдата. Ждал только одного: чтобы парень совершил какую-нибудь ошибку, просчет, после которого он, Волков, с чистой совестью сможет нажать на курок. — Это ты прав. Терять тебе действительно нечего. Высшую меру любой суд накрутит, как пить дать.
— Я серьезно! — выкрикнул истерично физкультурник. — Обоих положу! А потом сам застрелюсь!
— А ты, я смотрю, юморист. Полный город трупов. Думаешь, три лишних нам отчетность испортят? Да хоть всю округу перестреляй, плевать я на это хотел. И сам стреляйся на здоровье. Мне так даже лучше. Мороки меньше. Бумажек тучу заполнять не придется.
Это он зря сказал. Лицо физкультурника стало бледным, по лицу потек пот. Глаза сузились, губы напряженно вытянулись.
— Ах так? Ладно.
Это и был момент, которого ждал Волков. Он поудобнее перехватил автомат, готовясь одним движением рвануть его к плечу, одновременно нажимая на курок. Из укороченного, скорее всего, в голову не попадет, но получить очередь в броник тоже малоприятно. Парень хоть и здоровый, а на несколько секунд впадет в шок. Этого Волкову с лихвой хватит для следующего, прицельного выстрела.
Физкультурник стал поднимать автомат, и в этот момент в затылок ему уперся ствол.
— «Пушку» на пол положи быстренько, — сказал спокойно за его спиной Лукин. — А то ведь и правда до суда не дотянешь. Не заставляй брать грех на душу.
Физкультурник растерялся, и Волков воспользовался моментом. Шагнул к мародеру, схватил автомат за цевье, ткнул парня кулаком под бронежилет.
Тот задохнулся, распахнул рот, жадно ловя воздух. Глаза его полезли на лоб, на висках выступили вены, колени стали подгибаться. Лукин деловито завернул физкультурнику руки за спину, защелкнул на запястьях наручники.
— Ну вот, — сказал он довольно. — Чистенько, без шума и пыли. — И тут же повернулся к солдатам: — Мужики, а кто из вас рулевой-то в «броньке»?
— Я, товарищ сержант, — сказал один из солдат. — Только вы у этого… — кивок на физкультурника, — автомат и рожки заберите, с нас же спросят.
— Обязательно. Сейчас в ОВД подъедем, опись составим. Вы как раз понятыми и выступите.
— Там, в школе, наш капитан еще остался, — сказал водитель. — И гражданских человек тридцать пять. Детей где-то штук тридцать, остальные — взрослые.
— «Штук», — усмехнулся Волков. — А чего не коробок?
— Извиняюсь, товарищ лейтенант. Человек, — поправился солдат. — А автомат-то вернете?
— Конечно, — заверил его Лукин. — Лейтенант бумаги заполнит и сразу вернем. Кстати, боец, а что здесь техника делает?
Солдат в двух словах обрисовал ему обстановку в Москве. Лукин присвистнул.
— Я так понимаю, мы сперва в школу? — спросил Лукин, глядя на Волкова. — Тогда поехали, что ли? Чего время терять?
— А с магазином как? Так оставим? — спросил тот, ставя автомат на предохранитель, подхватывая физкультурника под локоть. — Разворуют.
— Да и хрен с ним, — пожал плечами Лукин. — Мы втроем весь район перекрыть все равно не сможем. Часть ценностей спасли. — Он забрал у Волкова пакет, заглянул внутрь, присвистнул. — Ничего так. Ладно, ювелирку я сейчас соберу, а остальное…
— Я могу с нашими по рации связаться, — предложил водитель. — В «броньке» есть укавэшка. Скажу, чтобы сюда кого-нибудь прислали и грузовик к школе. Все равно нам всех не вывезти. Места не хватит.
— Неплохая мысль, — согласился Лукин.
— Странно только, — ни с того ни с сего заметил солдат. — Магазин большой, а никого нет.
— Слушай, боец, — обратился к нему Лукин. — Не в службу, а в дружбу, спусти этого кадра вниз, ладно? И в отсек кинь. Усаживать необязательно, не барин, можно прямо на пол. А мы тут финтифлюшки подберем и спустимся через минуту, лады? И присмотри там за машиной. Не ровен час, еще и правда угонит кто-нибудь.
— Хорошо, товарищ сержант. — Солдат подхватил физкультурника под руку. — Давай, пошел, козлина.
— Не боишься? — спросил Волков.
— После такого-то? Да ты что, Андрюх, — засмеялся негромко Лукин. — Наш боец этому красавцу задницу на британский флаг порвет, если что.
Стрелок остался у окна, наблюдал за улицей.
— А ведь паренек прав, — сказал Волков Лукину негромко, пока тот собирал оставшиеся ювелирные изделия. — Три трупа на ступенях и больше никого. Странно как-то.
— А чего ты хотел тут увидеть? Толпу народу, как на пляже в жаркий день?
— Квартал-то старый, — возразил Волков, — Вокруг одни пятиэтажки. Если бы люди куда и пошли, то сюда. Смотри, вооруженная охрана — раз, пища и вода — два, про курево и прочее я даже не говорю. Короче, здесь есть все необходимое, чтобы продержаться до подхода помощи. Ну и, наконец, логично предположить, что власти, обследуя город, в первую очередь пойдут как раз по таким местам. По идее, здесь народу действительно должно быть, как на пляже.
— Андрюх, о чем мы говорим? Ты оглянись: охраны нет. Жителей нет. Все разграблено, — безразлично пожал плечами Лукин, выгребая из прилавка футляры с ювелирными изделиями. — Чего здесь ловить?
— Так ведь и я о том же, — согласился Волков. — Это-то и странно.
— Да ладно, не бери в голову, — отмахнулся тот. — Вон через парк Речной вокзал. Сирена воет и все такое.
— Ты бы сам через парк пошел, зная, что повсюду собаки рыщут? — спросил Волков.
— Я — нет. А они, может, пошли. Кстати, к порту не только через парк можно пройти. Еще дворами, а потом вдоль шоссе. Дольше минут на десять, но зато и безопаснее. Наверное.
— Хорошо, а куда охрана подевалась?
— Да убежали, господи. — Лукин замотал пакет, завязал верх узлом, прикинул вес в руке. — Смотри, вот парадокс! Весу пяти кило не наберется, а бабок — на всю жизнь хватило бы. А если экономить, то и на две.
— Да ладно, — улыбнулся Волков.
— Точно тебе говорю. Часы есть по пять-шесть тонн в зелени. Ты небось таких и не видал никогда.
— Ну почему? Видел.
— Но не носил. — Лукин поднял палец. — И не будешь!
— Товарищ лейтенант, — позвал вдруг стрелок. — Там, внизу, машина какая-то.
Волков и Лукин дружно шагнули к окну.
На стоянку вползала плоская длинная иномарка.
— «Шевроле» вроде, — заметил Лукин.
Иномарка подползла ближе, развернулась поперек стоянки. Волков автоматически отметил, что люди, сидящие в машине, словно бы нарочно перекрывают выезд.
Дверцы распахнулись. Из салона иномарки выбрались четверо, одетые в одинаковые камуфляжные куртки. Двое держали в руках автоматы, двое других — карабины. Пятый, водитель, остался в салоне.
— Ну, началось, — пробормотал Лукин, сбрасывая предохранитель автомата.
Выбравшийся с переднего сиденья — очевидно, он и был старшим в группе — что-то быстро скомандовал остальным. Двое метнулись к БТР, вскарабкались на броню, нырнули в гостеприимно распахнутый люк. Третий остался за плечом старшего. Тот тоже подошел к БТР, поглядывая на витрины торгового центра. На подобострастные реплики третьего внимания он обращал не больше, чем на писк комара.
Спускавшиеся по лестнице водитель и физкультурник остановились. При этом солдат оглянулся на дверь, прикидывая, успеет ли он скрыться в магазине или камуфлированные откроют огонь раньше.
Один из камуфлированных возник в люке наблюдения стрелка-наводчика, сказал что-то старшему. Тот кивнул удовлетворенно. Камуфлированный тут же вновь нырнул в отсек, а через секунду конусообразная пулеметная башня развернулась на триста шестьдесят градусов. Стволы прогулялись в вертикальной плоскости, видимо, камуфлированный опробовал исправность системы наведения. Башня снова развернулась, и пулеметы уставились в витрины торгового центра. Камуфлированный вновь высунулся из люка.
Вспыхнул прожектор, укреплённый на передке бронемашины, — словно яркий день наступил. Луч прошелся кругом по стоянке, ударил вдоль улицы, высветил стоящие по соседству коммерческий центр и здание налоговой полиции, прогулялся по витринам торгового дома.
Старший взглянул на застывшую на ступенях пару, скомандовал что-то своему суетливому «адъютанту». Тот поднял автомат, выстрелил одиночным — на метр ниже солдатских бутсов, — выразительно вздернул ствол. Водитель, отпустив физкультурника, медленно поднял руки.
— Рядовой! — позвал Волков. Стрелок обернулся. — Боезапас в БТР есть?
— Конечно. Три тысячи патронов к «калашу». И к «крупняку» еще пятьсот.
— Стреляешь хорошо?
— Нормально. Начальство не жаловалось.
Волков взял у Лукина автомат.
— Держи. Паш, отдай ему рожки.
— Вообще-то это вещественное доказательство…
— Паша, если эти удальцы нас обнаружат и мы не отобьемся, доказательства предъявлять будет некому. А этот мальчишка — лишние руки и лишний ствол. Отдай ему рожки.
Лукин вздохнул, достал из кармана куртки два рожка, протянул стрелку.
— Держи, боец. Целься хорошо и стреляй только наверняка. Патронов у нас не пруд пруди.
Стрелок вогнал рожок в магазин, передернул затвор.
«Адъютант» подбежал к водителю, обыскал. Тот что-то проговорил, указал на БТР. «Адъютант» ухватил солдата за шиворот, толкнул с лестницы. Парень оступился, едва не покатился по ступеням, ухватился за перила.
Старший спросил что-то у него, легко кивнув на двери торгового комплекса. Тот лишь пожал плечами.
Остальные засмеялись. Солдат спустился на стоянку. Старший задал очередной вопрос, указав в направлении «уазика». Солдат ответил. Старший хлопнул его по плечу, подтолкнул к БТР. Водитель вскарабкался на броню, скрылся в люке боевого отсека.
Старший тем временем отдал новый приказ «адъютанту», указав на дверь торгового комплекса.
— Все, — процедил Лукин. — Теперь, пока не найдут, не успокоятся. Что делать будем, мужики?
«Адъютант» поднимался по ступеням.
— Боец, возьми на себя старшего, — скомандовал Лукин.
— Хорошо.
— Андрей, твой — парень на лестнице, а я пулеметчика сниму.
— Давай.
«Адъютант» поднялся на верхнюю ступеньку.
— Огонь, — скомандовал шепотом Лукин.
Первым успел солдат. Старшего швырнуло на колесо БТР. Он ударился спиной, секунду постоял, качаясь, и завалился плашмя в лужу. И в тот же момент ударили автоматы Лукина и Волкова. Промахнулись оба. Укороченный «АК» для уличного боя оружие не самое пригодное. Пули, выпущенные Лукиным, выбили искры из щитка люка, прикрывавшего пулеметчика. Искры заплясали по броне.
«Адъютант» заметался. Шарахнулся влево, затем вправо, к двери, и снова к лестнице, намереваясь, видимо, сбежать вниз и укрыться в бронемашине. Тут-то его и догнала пуля. Он мешком покатился по ступеням.
БТР взревел двигателем, стал сдавать назад. Все еще живой пулеметчик нажал на гашетку.
— Ложись! — заорал Лукин.
Мгновением позже внизу задиристо затарахтел «ПКТ». Лопались и осыпались стекла. Пули со свистом прорезали воздух, с сухим чмоканьем впивались в стены и потолочное покрытие. Сыпалось бетонное крошево. По залу поплыла седая, горькая пыль.
Стрелок, прикрывая голову одной рукой, держа во второй автомат, по-пластунски пополз к двери.
— Куда? — крикнул Лукин. — Лежать!
Стрелок не слушал, он продолжал ползти, отпихивая рукой осколки и обломки, выбирая нужную точку. Лукин и Волков наблюдали за ним, приподняв головы. Снизу пулемет не мог достать их, но вполне могло посечь осколками стекла.
Пулемет смолк. Видимо, уверенный в победе пулеметчик решил не тратить понапрасну патроны. Он высунул голову из люка, уставился на квадраты расколотых витрин.
Стрелок отполз метров на десять и чуть приподнял голову, осматривая площадку. Луч прожектора шарил по выбитым витринным проемам. Подождав, пока слепящее пятно уплывет вправо, солдат быстро поднялся на колено, поднял автомат, моментально прицелился и нажал на курок. Звук одиночного выстрела прозвучал громко. Голова камуфлированного исчезла в люке. Лукин осторожно приподнял голову.
БТР выползал со стоянки. Развернувшись, набирая скорость, бронемашина покатила вперед. Водитель «Шевроле» попытался развернуть иномарку, начал сдавать назад, но в этот момент БТР ударил его в левое переднее крыло, развернув на триста шестьдесят градусов. Звонко лопнул металл. Посыпались части двигателя. «Шевроле» ткнулся развороченным передком в витрину продуктового отдела, выдавив стекло.
БТР даже не сбавил скорость. Он пронесся через стоянку, сбив декоративную вазу-клумбу, установленную при въезде, разнес в щепки лавочку, своротил ограничительный полосатый столбик. Выкатился на улицу и полетел по дороге могучей рычащей зверюгой.
— Плакала наша рация, — пробормотал, подходя, стрелок. — Жалко.
— Слушай, боец, нуты горазд стрелять, — похвалил Лукин, поднимаясь. — Снайпер прямо. Чего сразу-то не сказал?
— Я говорил, — спокойно заметил стрелок.
— Парни, а ни у кого не возник вопрос, откуда взялись эти ребята в камуфляже? — спросил Волков.
— Подъехали, пока мы тут с этим мародером разбирались, — сказал Лукин. — А что?
— Я не о том. Смотри, на ОВД напали люди в камуфляже. Хорошо вооруженная, агрессивная группа, пытающаяся добыть оружие, так?
— Ну?
— И в Лексаныча стреляли парни в камуфляже. И эти парни тоже.
— Думаешь, они из одной команды? — предположил Лукин.
— Слишком уж много камуфлированных курток для одного дня. Да и ведут они себя не как шпана какая-нибудь, а как члены организованной военизированной группы. Мобильные патрули, человека по три-четыре, на быстроходных машинах объезжают окрестности, высматривают цель, а потом подтягивают основные силы.
Они вышли из зала, спустились по ступеням.
— Андрюх, обыщи его! — сказал находу Лукин, указывая на лежащего на нижних ступенях, головой вниз, вертлявого «адъютанта».
Как-то так получилось, что именно он взял на себя роль командира. Впрочем, никто и не возражал.
В карманах и старшего, и его «шестерки» не оказалось ни документов, ни денег. Правда, ножами, электрическими фонариками, двумя парами наручников, четырьмя лишними рожками и парой «АК» они разжились. Волков вытащил затворы автоматов, сунул в карман плаща.
Самый большой сюрприз ждал Лукина, когда тот заглянул в салон «Шевроле». Водитель был все еще жив, хотя здоровым его, пожалуй, никто не назвал бы.
От мощного удара двигатель иномарки ушел в салон, зажав водителю ноги. Изуродованный корпус иномарки превратился в настоящий капкан. Водитель — парень лет двадцати двух — слабо дергался, пытаясь выбраться из искореженного салона, но безрезультатно.
— Помогите, — сипло выкрикнул он, заметив милиционеров. — Эй! Помогите!
Лукин заглянул в салон, направив в лицо раненому луч электрического фонаря.
— О! Братан, живой еще!
— Помогите! — повторил тот, заслоняя ладонью глаза.
— А что случилось? Машина, что ли, сломалась?
— Ноги. У меня что-то с ногами. Я ног не чувствую.
Лукин осветил ноги парня, присвистнул. Голени и коленные суставы были раздроблены, в нескольких местах сквозь рваную набухшую кровью джинсу торчали острые, белые сколы костей.
— Плохо твое дело, — сказал он. — Придется тебе, как летчику тому, ползком, да шишечки грызть.
— Вытащите меня. Пожалуйста. — Парень побледнел. — Не бросайте меня. Тут собаки везде. Они кровь чувствуют за километр. Вызовите кого-нибудь. Спасателей вызовите.
— Тебя звать-то как?
— Костик. Константин.
— Ты вот чего мне скажи, Костик. У вас группа, что ли? Я смотрю, в одинаковых куртках все, — полюбопытствовал Лукин, опускаясь на корточки и запуская руки под развороченную приборную панель.
— Группа. Ну, чего там? — спросил водитель срывающимся от волнения голосом. — Все, да? Пипец ногам?
— Погоди, не гони. Чего ты гонишь? — Лукин постукивал по двигателю, время от времени задевая ноги раненого, говоря: — Извини. Не очень больно? Нет? Хорошо. А что это за группа у вас такая? Ты давай рассказывай, пока я тут возиться буду. — Он поднял голову. — Андрюх, ты машину водишь? Ну, подгони тогда машину пока.
Волков направился к «бобику». Из парка, начинающегося сразу за дорогой, от уже порванного шатра передвижного цирка донеслось тревожное ржание лошадей. Цирк давал представления до поздней осени, животных держали в специальных вагонах — закрытых стойлах и клетках на колесах. Тяжко взревел медведь.
Волков нахмурился, быстро забрался за руль, подкатил к иномарке, развернул «бобик», включил фонарь-прожектор, направил его в сторону парка. Конечно, он не надеялся отпугнуть собак, но рассчитывал хотя бы оттянуть момент нападения.
— Чего там? — Лукин быстро взглянул на грязный, полощущийся на ветру прорезиненный купол.
— Они идут, — прошептал парень. — Собаки идут! Давай. Скорее. Ну, скорее же! Чего ты возишься? — истерично завопил он.
— Не ори, — жестко приказал Лукин. — Так что у вас за группа-то? Ты так и не ответил.
— Да группа… там… — Костя уже не мог думать ни о чем, кроме приближающихся собак, символизирующих скорую, верную и страшную смерть. — Ну, обычная…
— Какая обычная? Ты говори, говори, мне так легче работается.
Волков выпрыгнул из салона, обошел машину, передернул затвор автомата, принялся наблюдать за парком. Он-то четко видел, как мелькнули в пятне света искорки глаз.
— Ну, там, мужик один. Крутой. Собрал группу. В общем, ну… Людям помогаем. И вообще… Всякое.
— Деньги собираете, ценности разные?
— Вообще, разное. Но мы только у богатых отбираем.
— Типа Робин Гудов, значит.
— Ну да, типа. — Парень нервно взглянул в сторону темной полосы парка. — Ну, скоро там?
— Погоди еще… — Лукин опустил голову. — А патроны-то вам зачем понадобились, Кость?
— От собак отстреливаться. И вообще.
— А денег-то много уже собрали?
Слово «деньги» на секунду завладело вниманием Кости. Видимо, деньги он любил не менее сильно, чем боялся собак.
— До хера, — заявил с юношеской непосредственностью. — Тебе столько не снилось.
— Вам, — поправил Лукин.
— Ну да, — согласился тот. — Вам.
— Собак-то не боитесь?
— Да нормально. Когда в машине сидишь, с закрытыми окошками, они вообще не опасные. Да и так можно. Осторожно только надо. Ну и стволы наготове держать. А чего? В Африке вон живут и ничего. — Парень на секунду почувствовал себя умудренным жизнью «дедушкой-старослужащим», излагающим первогодкам премудрости воинской науки. Глянул под ноги. — Ну, чего? Скоро там?
— Потерпи еще маленько. Не больно?
— Товарищ лейтенант, — позвал негромко стрелок.
Волков обернулся. Собаки были уже на той стороне дороги.
Они подбирались осторожно, тщательно выбирая укромные места — кусты, скопления деревьев.
Первый пес — внушительных размеров мастиф — лениво выбежал на проезжую часть, остановился на разделительной полосе, посмотрел на людей.
— Снимешь его? — спросил Волков.
— Попробую, — солдат начал поднимать автомат.
Мастиф тут же отпрыгнул в сторону, потрусил к темной обочине, скрылся за кустами.
— Они уже знают, что такое огнестрельное оружие, — констатировал Волков.
Услышав его, Костя усмехнулся вымученно:
— Ты даже не представляешь, насколько умные тварюги. Наши не то что оружие отличают, даже умеют двери открывать. А две пытались окна вышибить днем.
— Какие окна? — поинтересовался Лукин. — Тонкие? Мой боксер два вышиб. В кухне, в двери. На это много ума не надо.
— Не, у нас толстые. В палец.
— Это где такие?
— Да там… — уклончиво ответил парень. — Есть место.
— А большая у вас группа?
— Нормальная, — резко отрубил парень. — Ну, чего? Долго еще?
Лукин выпрямился, вздохнул:
— Долго, Костя. У тебя позвоночник сломан и ноги раздроблены. А зажало так, что без спецсредств не вытащить. Уж извини.
— И чего? — встревожился тот. — За пилой поедете?
— Нет, — покачал головой Лукин. — Просто поедем. Нам тебя не вытащить.
— Так если сами не можете… Ну вызовите кого-нибудь!.. Спасателей вызовите!
— Да ты оглянись. Собаки повсюду стаями бродят. Чрезвычайное положение уже объявили, наверное. Кто ж поедет тебя вытаскивать?
— И… что мне делать теперь? — с камуфлированного мгновенно слетела уверенность, проклюнувшаяся было агрессивность.
За этот день парень, должно быть, привык к тому, что весь мир у его ног. Брал то, до чего мог дотянуться. Делал, что хотел. Автомат в руках внушал уверенность не только в собственных силах, но и в завтрашнем дне. А еще старший пообещал быстрое обогащение. Наверняка прикидывалось, что на эти деньги можно будет купить, рисовалась шикарная жизнь. И все это воспринималось как норма. А что? Время такое. Кто сильнее, тот и прав. Заработал на полную мощность принцип «ЧЧВ». «Человек человеку — волк». А собаки — волки всем человекам.
— Да ничего, Кость. — Лукин грубовато протиснулся в салон, вытащил карабин, оснащенный оптикой, передал Волкову. — Что тут поделаешь? — Шагнул к «уазику». — Поехали, мужики.
Лукин забрался за руль. Стрелок на заднее сиденье, тут же передвинулся на левую сторону, опустил стекло, выставил ствол автомата в окошко, беря под контроль дорогу и границу парка.
Серые тени мелькали на самой границе света и тьмы, повсюду, куда бы ни падал взгляд.
— Его точно нельзя вытащить? — спросил Волков, занимая второе переднее сиденье.
— Эй! — панически заорал Костя. — Не бросайте меня только! Вы не имеете права!
Лукин опустил стекло, гаркнул:
— Насчет прав ты закройся, понял? Нет у тебя никаких прав. По закону военного времени мародеров положено расстреливать! Так что притухни. — Он снова поднял стекло. — Хрен его знает, Андрюх. Если честно, я особо-то и не смотрел. Так, вешал лапшу, лишь бы болтал. Но там такая каша, я тебе скажу, жуть просто, — Лукин пару секунд подумал. — Нет, наверное. Скорее всего, нет. А если и можно, времени уйдет до утра.
— И ты всерьез предлагаешь бросить его здесь?
— А что, есть идеи получше? Лайбу эту за собой тащить?
— Хотя бы.
— Андрюх, у нас «бобик», а не бульдозер. Мы этот «шевроль» даже с места не сдвинем. Ему же колеса передние свернуло наглухо. Да и троса у меня нет с собой. А хоть и был бы! Что толку тащить? Он через пару часов помрет.
— Мы не можем бросить его здесь, — стоял на своем Волков. — Лучше уж тогда сразу пристрелить.
— Андрюх, этот Костя не Герой России, а мародер! — спокойно напомнил Лукин. — Может, этот самый Костя в Лексаныча и стрелял. Откуда ты знаешь? И вообще, неизвестно, сколько народу он сегодня завалил! Мы будем корячиться, собой рисковать, вытащим этого урода, а его завтра возьмут да и расстреляют. Спрашивается, чего напрягаться?
— Эй!!! Помогите!!! — вопил из развороченного салона «Шевроле» Костя.
— Товарищ лейтенант, тут собаки! — подал голос стрелок. — Что делать?
— Стреляй! — не поворачивая головы, ответил Лукин.
Парень нажал на курок. Волкова словно ударили по ушам.
Он невольно втянул голову в плечи, сгорбился.
Над улицей повис истошный собачий визг. Темный клубок катился по асфальту, то сворачиваясь в комковатый шар, то вновь распускаясь.
Собаки шли широкой полосой, от парка, от кустов, что росли на противоположной стороне улицы, от здания налоговой полиции, катились по ступенькам. Их было невероятно много. Настоящая собачья река. Безмолвная, плотная, волнистая.
Сделав первый выстрел, стрелок тут же переместил ствол и нажал на курок снова. Еще один удар по перепонкам. Со звоном улетела в кузов стреляная гильза, ударилась о решетку, покатилась куда-то под сиденья.
— Так, — пробормотал Лукин, дергая рычаг коробки передач. — Ты, Андрюх, как хочешь, а я поехал, пока не сожрали.
«Уазик» покатил на приближающийся собачий вал.
Волков оглянулся, чтобы увидеть в заднее зарешеченное окно, как серая волна сомкнулась вокруг «Шевроле». Закружилась вокруг иномарки в странном водовороте.
Собаки вели себя с хладнокровием и жертвенностью камикадзе. Они не останавливались, не шарахались в стороны, бежали на приближающийся «бобик». Ни свет фар, ни сигнал клаксона, ни прожектор не пугали их.
В последний момент Лукин все-таки сбросил газ и этим спас всех. Крупная овчарка взвилась над капотом, ударившись всем телом в лобовое стекло. Будь у машины скорость выше, «лобовик» осыпался бы в салон.
Лукин вывернул руль. «Уазик» вильнул. Собака скатилась с капота, исчезнув из поля зрения. Но следом за ней прыгнул второй пес. Стекло хрустнуло и пошло мелкими трещинами.
— Стекло поднимай! — гаркнул Лукин стрелку.
Теперь от автомата не было толку. Слишком высоко смотрел ствол. Собаки оказались вне сектора обстрела. Для того чтобы и дальше вести огонь, солдату пришлось бы открыть окошко полностью. А это было все равно что добровольно пустить псов в салон.
Лукин матерился и крутил баранку. «Уазик» кидало из стороны в сторону. Отовсюду несся собачий визг. Скорость пришлось сбросить до черепашьей. В какой-то момент Волкову показалось, что они окончательно завязнут в этой бескрайней черной мохнатой реке. Он положил автомат на колени, сбросил предохранитель, направив ствол надверну. Первый же пес, ворвавшийся в салон, получит очередь, а дальше… А дальше будет видно.
Прежде изредка он представлял себе, какой может быть его смерть. От ножа, бандитской пули, болезни, старости. Но ни разу, даже в самых жутких кошмарах, ему не пригрезилось, что он будет разорван стаей псов-людоедов.
Волков откинулся назад, уперся ногой в стекло и выставил перед собой автомат. Очередная собака взлетела на капот, ударилась в стекло грудью. С хрустом вырвался из рамы правый угол. Черный уплотнитель повис над рулем.
Стрелок моментально переместил ствол автомата, нажал на курок. Пуля прошла сквозь стекло, сбросив пса с капота. Пламя полыхнуло у самого лица Лукина. Тот от неожиданности вздрогнул, шарахнулся к дверце, едва не упустив руль. От автоматных выстрелов, звучащих в столь малом пространстве, создавалось впечатление, что по голове бьют чем-то тяжелым и гулким. Люди глохли. Волков удерживал на месте стекло, цедя сквозь стиснутые зубы явно не пушкинские строки. Лукин вторил ему, пригнувшись к рулю, — сквозь украшенное трещинами стекло он почти ничего не видел. Солдат же просто стрелял. Молча и деловито, словно выполнял будничную, повседневную работу. Получалось у него очень споро.
«Уазик» оказался на открытом месте внезапно. Просто собачье море вдруг кончилось. Лукин утопил педаль газа до самого пола. Глядя в зеркальце бокового вида, он наблюдал, как собаки потянулись следом. Не все и не слишком охотно, очевидно, понимая, что эта добыча для них потеряна, но даже десяток особей мог доставить серьезные неприятности.
— Чего это они? — спросил Лукин, и Волков четко различил в его голосе нервную дрожь. — Днем вроде катались, собак видели, но чтобы такое… Совсем к ночи оборзели, сволочи. Крокодилы какие-то, а не собаки. Тигры.
— Тигры на людей стараются не нападать, — возразил солдат. — Я читал.
Лукин повернулся, посмотрел на него, усмехнулся криво, сказал Волкову:
— Во! Юный натуралист. Видал?
Лейтенант кивнул, а сам подумал, что им очень повезло с этим пареньком. Если бы не он, вся их честная компания имела вполне реальные шансы остаться у торгового дома, на пару со злополучным мародером Костей.
«Уазик» пролетел по Митрофанова, притормозил на повороте. Справа, от темной громады «Восьмой планеты», донесся собачий лай.
Впереди на дороге стая голов в двадцать суетилась у водосточного люка.
— И тут, — процедил Лукин. — Они везде уже, что ли?
— Может, и везде. Даже скорее всего. — Волков наклонился к окошку, вгляделся в темноту, поинтересовался, не оборачиваясь: — Мужики, а знаете, где стекла толщиной в палец?
— Ой, — поморщился Лукин. — Только не надо. Все равно я больше из ОВД — ни шагу. Хорош. Сделал доброе дело. Чуть не сожрали, на хрен.
— Где? — спросил солдат.
— Там же, где ваш БТР.
Волков ткнул пальцем в стекло.
На стоянке у «Восьмой планеты», по соседству с черным джипом, шикарным «Мерседесом» и еще несколькими машинами, стоял БТР, и люди в камуфлированных куртках вытаскивали через боковой люк тело неудачливого стрелка.
— Садись, — кивнул сорокалетний Тоха, когда они оказались в середине торгового зала. — Вот здесь.
— Куда? — спросила Светлана.
В ее голосе прорезались истеричные нотки. В представлении Родищева именно с таких нот и начинаются полномасштабные скандалы.
— На пол садитесь, — ответил Тоха, подумал и добавил спокойно: — Пасть откроешь — прибью.
Прежде чем сесть, Игорь Илларионович огляделся. В центре зала тянулись ряды стеллажей-холодильников, в основном с полуфабрикатами и морепродуктами импортного производства. Еще дальше, направо, уходили двадцатиметровые прилавки колбасного, мясного и рыбного отделов. Налево — сыры и кондитерские изделия. Вдоль мясного и колбасного прилавков выстроился десяток наборов для барбекю, вокруг которых суетились четыре женщины. На решетках жарилось мясо. Старшая — толстенькая низенькая пышечка — покрикивала на остальных командным тоном.
Между холодильными стеллажами сидело на полу человек пятьдесят.
Паренек — явно из продавцов — в красной жилетке, черных брючках и белой рубашке с галстуком-бабочкой. Почтенное «новорусское» семейство. Папа — внушительного вида, в черном плаще и шикарном костюме. Рядом фотомодельная мама в бежевом пальто и жмущийся к ней аккуратный парнишка лет девяти. Бородатый парень с разбитой физиономией, замурованный в дешевую кожу, и тоненькая, измученная жизнью девица. Румяный здоровяк со свежими синяками и царапинами на физиономии. За ним — пожилая дама с таким слоем помады на лице, словно ее наносили малярным валиком. Седоватый хлыщ в длинном кашемире, рядом с которым — ба! Родищев даже усмехнулся. Осокин Александр Демьянович собственной персоной. Рядом с ним — девушка. Она смотрела перед собой, время от времени быстрым, птичьим движением поворачивала голову, словно прислушиваясь. Родищев покосился на Светлану. Та тоже заметила бывшего мужа и сидящую рядом с ним девушку. Реакция оказалась моментальной — глаза сощурились, ноздри раздулись, как у породистой скаковой лошади. Губы поджались, только что три ряда зубов вперед не выдвинулось, как у атакующей акулы.
Родищев подумал, что к началу драки он бы предпочел сидеть на другом конце зала. Клочки полетят от всех находящихся поблизости. И добром не кончится. Судя по двум разбитым мордам — скандалы тут не приветствуются.
Остальных разглядеть было сложно — мешали быстро сгущающиеся сумерки, да и народу в зале оказалось слишком много. Однако у тех, кого Родищев видел, была одна общая черта — лица усталые, измученные, сосредоточенные. В глазах — серая безысходность.
По залу гуляли двое детей: девочка лет пяти, таскающая за руку внушительных размеров куклу, очень похожую на настоящего ребенка, и мальчишка лет двенадцати, держащий в каждой руке по модели автомобиля. Паренек казался сосредоточенным.
И повсюду, куда падал взгляд, он видел людей, одетых в одинаковые камуфляжные куртки и с оружием в руках.
В дальнем левом углу зала, у стойки с алкогольными напитками и табачными изделиями, было оборудовано что-то вроде «штабного кабинета». Стояло кожаное кресло на колесах, несколько стульев и внушительный стол. Стол, кресло и стулья явно вытащили из каких-то внутренних помещений вроде директорского кабинета.
Вокруг стола прохаживался, покуривая, человек в таком же, как и у всех, камуфляже. В стоящей рядом витрине с дорогими коньяками были включены лампы дневного света, и потому угол казался более-менее прилично освещенным. Посреди стола лежала внушительных размеров карта, придавленная автоматом и громадной, пятилитровой бутылкой «Мартеля» в специальной высокой подставке, с золотистым крохотным кранчиком, из которого круглолицый человек время от времени цедил себе в хрустальную рюмочку. За спиной миниатюрного круглолицего человечка топтались четверо вооруженных мужчин.
Сорокалетний Тоха направился к столу, остановился, заговорил негромко, то и дело оглядываясь на Родищева и его спутницу. Круглолицый слушал внимательно, уставясь на Игоря Илларионовича. Наконец сказал что-то, почти не разжимая губ.
Тоха подошел к пленникам, кивнул.
— Пошли.
Родищев и Светлана последовали за ним.
Когда они приблизились, маленький человечек пригласил, не отрывая взгляда от карты:
— Присаживайтесь. Докладывайте. Имя, фамилия, кем работали, профессиональные навыки.
— Игорь Илларионович Родищев, — ответил Родищев. — Держал питомник для бродячих собак. Умею делать очень многое. Зависит от того, что именно вам необходимо. Денег нет, если вас это интересует.
Маленький человечек поднял взгляд, посмотрел на него, улыбнулся тускло.
— В наименьшей степени. Куда больше интересует то, что по роду занятий вы должны хорошо разбираться в собаках.
— Так и есть, — подтвердил Родищев.
— При сложившихся обстоятельствах ваши знания могут оказаться бесценными. — Круглолицый вновь уставился в карту. — Антон лестно отозвался о вас, а он редко ошибается в людях. Сказал, вы проявили недюжинную выдержку, хладнокровие и понимание ситуации. — Родищев пожал плечами. — Это похвально. — Круглолицый перевел взгляд на Светлану. — Это ваша жена?
— Нет, — ответил Игорь Илларионович.
— Невеста?
— Нет. Эта женщина — жена одного из людей, сидящих вон там. — Родищев указал на группу у холодильника.
— В самом деле? — вскинул брови круглолицый, переводя взгляд на Светлану. — Судя по костюму и пальто, ваш муж — не из рядовых служащих?
— Во-первых, не «муж», а «бывший муж», — резко и холодно ответила Светлана. Она вновь почувствовала себя среди людей и уже не так опасалась маленького уродца, умеющего убивать ротвейлера голыми руками в течение секунды. — Во-вторых, он действительно не простой служащий. Он — банкир.
— Банкир, — повторил круглолицый. — Вы — бывшая супруга господина Осокина?
— Откуда вы знаете? — изумилась Светлана.
— Это неважно, — отмахнулся круглолицый. — Итак, что вы умеете?
— В каком смысле? — фыркнула Светлана.
— Где вы работали и что умеете делать? Судя по вашему костюму, вы — не собачница? — В голосе вожака прозвучала плохо скрытая насмешка.
— Я домохозяйка, — с достоинством ответила Светлана.
— Хм, — круглолицый понимающе кивнул. — Когда не работает мужчина, он — тунеядец, лоботряс и трутень. Когда не работает женщина — она домохозяйка. Почтенное занятие. Это лишь подтверждает мой вывод о том, что так называемая интеллигенция — наиболее лживая и невежественная часть общества. И долго вы домохозяйничали?
— Восемь лет, — вздернула презрительно плечо женщина. — Хотя я не понимаю…
— Сейчас поймете, — резко оборвал он. — Надо полагать, за столь долгий срок вы изрядно преуспели в готовке, стирке, уборке? — Светлана молчала, глядя на него с тем выражением лица, с каким, должно быть, Фернандо Кортес взирал на местную «бизнес-элиту», вышедшую на торжественную встречу в одних лишь нательных украшениях. — Что же вы молчите?
— Э-э-э… — протянула Светлана, всем своим видом выказывая презрение этому тупому, темному пигмею. — В нашем доме… убирала, готовила и стирала приходящая домработница.
— Которую оплачивал ваш муж, — закончил круглолицый. — Вы не умеете готовить и стирать. Но полы-то вы можете мыть? Убирать мусор? Быть может, вы владеете какими-то специальными профессиональными навыками?
— Я не могу мыть полы.
— Почему?
— Это личный вопрос, и я не намерена…
— Не вынуждайте меня повторять дважды, — вдруг с яростью прошипел он. — Иначе я прикажу выставить вас за дверь! Итак?
— Стоит мне хотя бы несколько минут подержать руки в воде, на коже высыпает раздражение, которое потом очень долго не проходит.
Ей было неприятно, что приходится снисходить до объяснений этому человеку. Для нее раздражение на руках было столь же интимным делом, как, скажем, половой акт, и не подлежало обсуждению.
— Вы не умеете и, более того, не хотите работать. Вы умеете есть, спать, пить, но все это вам должны обеспечивать другие люди, — подвел черту круглолицый. — Вы не можете принести никакой реальной пользы нашей группе. С другой стороны, мы не можем позволить себе содержание лишних ртов лишь потому, что они чьи-то бывшие жены или мужья. Разумеется, люди, приносящие весомую пользу, могут рассчитывать на то, что группа возьмет на себя заботу об их семье, но ваш муж к таковым, увы, не относится. — Круглолицый отметил какую-то точку на карте. — Боюсь, вы не привели ни одной причины, которая заставила бы меня предложить вам воспользоваться нашим гостеприимством.
— Но вы же не можете… — Светлана посмотрела на него с беспокойством, которое быстро сменил неподдельный страх. — Я надеюсь, вы шутите?
— Ничуть, — покачал головой тот. — Вам придется поискать себе других защитников.
— Постойте, я могла бы делать что-нибудь… Что-нибудь нужное, — в голосе Светланы прорезались просительные нотки.
Родищев прищурился. Что до умения «ломать» людей, круглолицый обладал им в полной мере.
— Что именно?
— Ну… я не знаю. Что-нибудь.
— Нет такого дела. «Делать что-нибудь» — означает не делать ничего.
— Ну, может быть, какая-то… очень специфичная работа. Понимаете?
— Вы предлагаете себя на роль полковой шлюхи? — холодно поинтересовался круглолицый. — Должен заметить, вы не первая. И, полагаю, не последняя. — Он выдержал долгую паузу, рассматривая ее издевательски-оценивающе, словно приглядывался к предлагаемой на продажу кобыле. — Идите пока к остальным. Я подумаю, на какую работу вас пристроить. Антон, проводи.
Тоха ухватил Светлану за руку, повел к холодильнику.
Круглолицый проводил их взглядом, поинтересовался:
— И что же вы делали у нее дома? Сомневаюсь, что тут дело в большой личной симпатии.
— Конечно, нет, — подтвердил Родищев. — Я расспрашивал ее о банке.
— О чем? — вздернул брови круглолицый.
— Об устройстве банка. О том, кто в нем главный, кто имеет право подписи, кто ведет дела. Она, конечно, знает совсем немного, но кое-что мне все-таки удалось выяснить.
Круглолицый подумал и сказал:
— Я полагаю, нам есть о чем поговорить. Коньяку? — Он достал из витрины рюмку, нацедил в нее «Мартель». — Прошу. Итак, полагаю, вы уже заметили, что за сегодняшний день мир вокруг нас претерпел существенные изменения. Как скоро все вернется в привычную колею, сказать невозможно. Лично я склонен полагать, что это случится не скоро, если вообще случится. Могу я узнать ваше мнение по данному поводу?
— Согласен, — абсолютно искренне ответил Родищев. — Численность стаи, обитающей у вашего магазина, должно быть, голов семьдесят-восемьдесят, не меньше?
— Мы, разумеется, их не пересчитывали, — улыбнулся круглолицый, — но, думаю, если вы и ошиблись, то ненамного. И патрули видели неподалеку еще четыре таких же стаи.
— Значит, в Москве их должно быть не меньше полутора сотен. В таком случае справиться с ними практически невозможно, даже при условии привлечения войсковых подразделений и бронетехники, — закончил Родищев.
Глаза круглолицего вспыхнули живым, азартным огнем. Его явно порадовало услышанное.
— Что же, ваше заключение лишний раз подтверждает правильность выбранного мной пути. Страшно не то, что случилось, а то, что могло бы случиться. Мы бы погибли. Да, старый мир умер. Но момент гибели одного — есть лишь момент рождения чего-то нового. В подобных ситуациях всегда находится человек, который примет на себя всю полноту власти и ответственности, не допустит губительной анархии и направит общество верной дорогой.
— Этот человек — вы, разумеется, — кивнул Родищев.
— Почему бы и нет, если я вижу дальше и глубже остальных и первым готов признать правду! Наступил тот момент, когда каждый обязан действовать на благо всего общества, — патетически выпалил круглолицый.
Родищев слушал без тени улыбки. Он понимал, насколько близка и реальна перспектива отправиться за дверь, на стоянку, полную собак. И, каковы бы ни были его умения, все будет кончено в считаные секунды. Его просто растащат в виде крошечных кусочков. Нет уж. Игорь Илларионович все еще рассчитывал убраться из города целым и невредимым.
— Вы были свидетелем моего разговора с вашей спутницей. Что вы можете сказать по поводу приведенных мной аргументов? — И, не дожидаясь ответа, спросил: — Вам, наверное, кажется, что я излишне жесток, да? Я кажусь вам монстром, чудовищем?
Понятно, что круглолицый воображал себя одновременно в роли Атиллы, Ленина, Сталина и еще десятка не менее масштабных личностей, но вот какое он хотел производить впечатление? Отца-радетеля, доброго царя или безжалостного, сурового бога? Во всяком случае, как и многие тщеславные люди, он нуждался не столько в оценках, сколько в зрителе.
— Я думаю, что вы жестоки ровно настолько, насколько жестоки обстоятельства, благодаря которым мы все оказались в этом магазине, — сказал Родищев.
— Безусловно, обстоятельства играют огромную роль! — поднял палец круглолицый. — Но вы, я уверен, подразумеваете собак.
— Верно, — согласился Родищев. — Я говорил о собаках.
— Собаки — катализатор, всего лишь подстегнувший ход процессов, давно зреющих в нашем прогнившем обществе! Вместо собак могло оказаться все, что угодно: цунами, землетрясение, наводнение, смерч! Вы придираетесь к словам, но упускаете суть. А суть в том, что пришло время изменить весь комплекс наших повседневных привычек: манеры одеваться, есть, работать. Изменить саму систему отношений и ценностей, пересмотреть роль гражданина в обществе! Теперь мы обязаны воспринимать людей лишь в рамках их функций внутри общества. Все для общества, ничто — вне общества, ничего — против общества. Таков должен быть основной принцип нашего существования. Я не варвар, отнюдь! Но я понимаю неизбежность жестких и даже жестоких мер, к которым придется прибегнуть для того, чтобы взломать сложившиеся рабские стереотипы и вытащить эту страну из хаоса чиновничьего беспредела, в котором оно успело погрязнуть за последние сорок с лишним лет. Наш бронепоезд, увы, зашел в тупик! Пришло время давать задний ход.
— Вас обвинят в деспотизме, безнравственности и нарушении общественных устоев.
— Да. Как всякий революционер, я — человек обреченный. Но я боюсь не смерти, а пустой жизни! И потому я презираю общественное мнение. Я презираю и ненавижу общественную нравственность, во всех ее побуждениях и проявлениях. Для меня нравственно лишь то, что способствует торжеству и становлению нового общества. Люди же в основной массе на редкость ограниченны, недальновидны и упорно не желают избавляться от дурацких иллюзий. Им кажется, что смысл их существования в том, чтобы набивать собственные карманы, сколачивая капиталы, которых не потратить и за десять жизней. Они паразитируют на теле общества. Это — черви-солитеры, высасывающие из государства животворные соки и тормозящие его развитие. Посмотрите, — он вскочил, обвел рукой вокруг себя, указывая на людей с автоматами. — Они не боятся смерти, как и я. А теперь посмотрите вон на тех, — круглолицый указал на сгрудившихся у холодильников людей. — Вон видите того типа у колбасного прилавка? Мордатого дуболома, в очках. Нос картошкой. Это заместитель главы местной управы. Справа — светловолосый, с рыбьими глазами и лицом хронического стукача — сам глава. А слева, видите, лысый? Начальник Управления муниципального жилья округа. А еще правее — генеральный директор строительной фирмы, которую первые двое покрывали. Все они до ужаса боятся смерти. А знаете почему? Потому что страх смерти пропорционален количеству удовольствий, получаемых от жизни. Во время первого же разговора лысый предложил мне квартиру в элитном доме за то, что я предоставлю ему машину и двух человек вооруженной охраны и доставлю в безопасное место! Этот человек не желает свыкнуться с мыслью, что та система взаимоотношений, к которой он привык, — рухнула. Ее больше не существует. — Круглолицый засмеялся. Смех у него оказался тихим и слегка дребезжащим, как будто зазвенела старая надтреснутая пружинка. — Нет взяток, воровства и наплевательского отношения к остальным членам общества. Нет исключений. Сегодня каждый может стать всем. Любой токарь, солдат, фермер или уборщик для нового общества важнее всех чиновников страны вместе взятых.
— Всех эти людей вы отловили на улице, как нас? — удивился Родищев.
— Нет, конечно. Я не стал надеяться на слепой случай и посылал за ними своих людей. Верите, они не хотели открывать моим парням. Махали руками из-за запертых дверей, чтобы мы уходили! Эти люди окружили себя милицией, охраной и плевать хотели на таких, как вы или я. Пришлось показывать автоматы. Собственно, чиновники поменьше тоже не лучше. Жилинспектора, на которых золота и камней больше, чем в Грановитой палате. Заведующие отделами районных управ, щеголяющие в костюмах от Гуччи. Судьи, ездящие на машинах, стоимость которых превышает их зарплаты за сто лет безупречной службы. Префектурские сотрудники, увозящие в день рождения подарки самосвалами. Да, да. И эта братия тут тоже присутствует. Как видите, я собрал настоящие сливки чиновничье-делового общества. В районном масштабе, конечно, но дайте только время. Вы осуждаете меня? Скажите честно, мои методы кажутся вам чересчур суровыми?
— Боюсь, я не готов ответить. Мне нужно взвесить ваши аргументы. — Родищев, конечно, сразу понял, что этот тип мстителен, но чтобы настолько… Фантастика.
— Поверьте, я знаю, о чем говорю. У меня богатейший профессиональный опыт. Мне очень часто приходилось наблюдать именно за этими людьми. Я всякого повидал. Конечно, я суров по отношению к этим людям. Но я так же суров и по отношению к себе. Я отрицаю всякий романтизм, всякую чувствительность, восторженность и увлечение. Я исключаю даже личную ненависть и мщение. Только то, что необходимо для блага общества.
Родищев огляделся:
— Скажите, а не дельцы, не чиновники и не судьи здесь есть?
— Разумеется, — кивнул круглолицый. — И немало. Мы принимаем всех желающих. В основном они занимаются охраной, патрулированием, обслуживанием. Вон, например, наша шеф-повар. До сегодняшнего дня она работала в частном ресторане. А ее подчиненные — две жилинспекторши, одна сотрудница префектуры и две жены так называемых «деловых». — Шеф-повар как раз залепила звонкую, увесистую затрещину перепуганной рыжей женщине. — Они проходят начальный курс социальной адаптации. Конечно, это только до тех пор, пока мы не создадим более разветвленную, социально организованную, отлаженную инфраструктуру. Потом всем этим иждивенцам, не желавшим и не умеющим работать, придется проводить определенное время в специально организованных воспитательных заведениях. Учиться азам трудовой деятельности и социального поведения. Кстати, возможно, вы удивитесь, но некоторые из этих людей по собственному желанию вошли в реквизиционные команды.
— Реквизиционные команды?
— Группы, отвечающие за сбор и доставку денег и ценностей. Почему вы улыбаетесь? — спросил он, хотя Родищев оставался абсолютно серьезен. — Вы думаете, мы занимаемся банальными грабежами? Признайтесь, вы подумали, что мы набиваем собственные карманы, пользуясь беззащитностью остального населения?
Лицо его стало пунцоветь от гнева. Родищев прикинул, что ему делать, если круглолицый отдаст приказ о его аресте или, того хуже, физическом уничтожении. В кармане у него пистолет. Этих четверых обормотов с автоматами он свалит. Дальше — схватить у одного из них «Калашников» и кувырком — за ближайшую стойку. Наверняка большинство пленников кинутся на охрану. Впрочем, может быть, и нет. Зависит от того, насколько усердно над ними потрудились костоломы круглолицего.
Тот глубоко вздохнул, беря себя в руки, медленно выдохнул.
— Запомните: мы реквизируем только ценности и деньги, нажитые путем обмана, взяток, подкупа и различных афер. В основном у богатеев и зажравшихся чиновников. Еще из магазинов, ориентированных на покупателя с уровнем достатка гораздо выше среднего. Вот скажите, вы лично можете позволить себе костюм за три тысячи долларов, как тот банкир, с женой которого вас привезли?
— Конечно, нет, — не моргнув глазом соврал Родищев, хотя он-то легко мог бы забить такими костюмами трехстворчатый шкаф. Но не делиться же этой ценной информацией с новоявленным диктатором?
— Вот видите! — победно вскричал круглолицый. — А украшения для своей жены стоимостью двадцать тысяч долларов? Квартиру ценой полмиллиона? По-вашему, чиновник или банкир заслужили их тем, что умеют водить знакомства с продажными политиканами, давать взятки и воровать? Именно это я и имел в виду. Речь идет исключительно о социальной справедливости. Причем, как я и говорил, большая часть реквизируемых сдает ворованные деньги и ценности добровольно, осознав свою вину и желая загладить ее перед новым обществом.
— С ума сойти, — покачал головой Родищев. — Единственное мне непонятно, вам-то зачем все эти деньги и красивые побрякушки?
Круглолицый улыбнулся с сожалением, словно говоря: «Я думал, вы более прозорливы».
— Символ, — прошептал он торжественно. — В первую очередь это — символ. Очищения, веры и преданности новому обществу.
— А во вторую?
— Во вторую, конечно, акты реквизиции имеют чисто практическое значение. То, что Москва захвачена четвероногими, еще не означает, что остальной мир перестал существовать. Производственный потенциал страны разрушен. Заводы, фабрики и предприятия практически лежат в руинах. Рано или поздно нам придется налаживать необходимые деловые контакты. Продовольствие, медикаменты, вооружение, техника, топливо, энергоресурсы — за все это и многое другое придется платить. Деньги же… Бумажные деньги не так важны. Разумеется, если речь идет не о валюте. Но и для рублей найдется применение. Мы оставим денежный эквивалент оплаты труда. Для полноценных граждан, конечно. Остальным, — он указал в сторону холодильников, — придется довольствоваться минимальным продпайком до тех пор, пока они не научатся приносить пользу обществу и не заслужат соответствующий социальный статус.
От холодильников донеслось возмущенное бормотание, а затем отчетливый, с визгливыми нотками, голос Светланы:
— Что это за лахудра, я тебя спрашиваю?
— О! У подстилки голос прорезался! — громко заметил один из четверых «окруженцев». Остальные засмеялись. — Эй, там! А ну заткнулась!
Поймав взгляд Родищева, круглолицый развел короткие ручки.
— Конечно, как и всякая другая экстремальная ситуация, эта имеет свои минусы, — вздохнул он. — Я говорю не только и не столько о собаках. В конце концов, определенная степень опасности существовала во времена любых катаклизмов. Перефразируя известное высказывание Робеспьера: любой народ получает ту опасность, какую заслуживает.
— Правителя тоже, — заметил Родищев.
— Хотя, если хотите знать, мне кажется, что все происходящее не случайно. Собаки — это своего рода наказание, ниспосланное на наше общество свыше. Но, говоря о минусах, я подразумевал не их, а человеческий фактор. Первая революционная волна чаще всего выносила наверх разнообразное быдло, мусор, шваль. Такова, увы, объективная реальность, и с ней приходится считаться. Моя же задача допустить наверх как можно меньше грязной пены, ату, что все-таки просочится, сдуть, как только наступит подходящее время.
«Да он психопат, — подумал Родищев не без некоторого восхищения. — Параноик-революционер, вооруженный пронафталиненными идеями переустройства мира. Да такими, что Адольф Шикльгрубер рядом с ним покажется пионером в коротких штанишках».
— Мне кажется, вы человек мудрый, — продолжил круглолицый, понижая голос.
— Неглупый, всего лишь, — поправил Родищев.
— Надеюсь, вы это говорите только из скромности. Умные предпочитают не бежать среди баранов, а указывать путь, стоя во главе стада. Мудрые же понимают: вожак стада — тот же баран, только на передовом месте. А еще они понимают, что интеллект барана никоим образом не влияет на вкус шашлыка. — Круглолицый выдержал многообещающую паузу и закончил торжественно: — Я предлагаю вам присоединиться к нашему сообществу. Пока, конечно, на небольшую должность, а там кто знает. Все зависит от желания и способностей.
Родищев кивнул. Намек получился более чем прозрачный. Этот человек был не просто сумасшедшим. Он был сумасшедшим кровожадным и… неуверенным в себе. Иначе не стал бы проверять убедительность собственных аргументов на первом встречном. А тиран, неуверенный в себе, — самый страшный зверь на свете. Даже страшнее расчетливого тирана. Неуверенному повсюду мерещатся заговоры и покушения. И посему гора трупов за его спиной растет не по дням, а по часам. Родищев повернул голову и обвел взглядом зал. Если, не дай бог, все сложится именно так, как мечтает этот круглолицый монстр, кто из собравшихся протянет хотя бы пару месяцев? Скорее всего, никто. Да и он сам, вздумай присоединиться к шайке круглолицего, если и протянет дольше остальных, то лишь потому, что в его услугах будут очень нуждаться. В чем, впрочем, Игорь Илларионович сильно сомневался. Тем не менее он кивнул:
— Хорошо.
Разумеется, о «добровольности» присоединения к группе говорить не приходилось, равно как и спорить о целях вожака. Это Родищев понял сразу.
Однако о своих умозаключениях Игорь Илларионович предпочел промолчать. Тираны не любят умных. Умные опасны. От них стараются избавляться в первую очередь. А в этом приветливом местечке подобная «очередь» должна двигаться крайне быстро — оглянуться не успеешь, а впереди уже никого.
— Как член нового общества вы имеете право пользоваться всеми свободами и привилегиями полноценных граждан. Достойное жилье, высокая и стабильная заработная плата, квалифицированная социальная и медицинская помощь, бесплатное обучение для членов семьи. Остальное будет оговариваться отдельно, по мере карьерного роста. Но… — маленький человечек нахмурился. — Предупреждаю, не пытайтесь обвести меня вокруг пальца. Любые попытки утаивания реквизируемых ценностей рассматриваются как преступление против народа и караются согласно законам военного времени. — Он подумал и добавил: — Оружие вам выдадут после того, как вы наделе докажете свою преданность группе. Пока же идите с Антоном, он выдаст вам униформу.
— Хорошо, — повторил Родищев и усмехнулся язвительно. — Мне кажется, я уже в достаточной степени доказал преданность не только группе, но и вам лично. Стоило мне захотеть, вы были бы уже мертвы. А без вас эти люди — ничто, сброд.
Он достал из куртки пистолет и грохнул на стол. Четверо «приближенных» вскинули автоматы. Круглолицый остановил их взмахом руки. Поднял пистолет, покрутил в руках, выщелкнул обойму, убеждаясь, что оружие заряжено. Посмотрел на Тоху, затем на Игоря Илларионовича, снова усмехнулся. Сказал негромко:
— Антон, выдай ему оружие.
— Хорошо, — кивнул Тоха. — Пошли.
Родищев и Тоха отошли на пару шагов, когда круглолицый окликнул их.
— Так кто же главное лицо в банке?
— Некий Владлен, — ответил Родищев. — И, судя по всему, товарищ воровал деньги вкладчиков, не стесняясь.
Круглолицый улыбнулся. Ему явно понравилось то, что он услышал. А Родищеву понравилась его реакция.
У рыбного прилавка, переоборудованного под некое подобие склада, Тоха и Родищев остановились. Камуфлированные куртки были свалены грудой за прилавком, в пластиковых поддонах. Очевидно, таким нехитрым способом круглолицый старался придать сообществу определенную цельность, вид некоей официальности.
Тоха положил на прилавок куртку самого маленького размера, затем достал откуда-то с внутренних полок карабин — самозарядную «сайгу». Не «СКС», конечно, но тоже вполне приличное оружие. Хотя против автомата с гладкоствольным карабином много не навоюешь. Разве что на большой дистанции. Но на нее еще оторваться надо.
— Надеюсь, стволов больше по карманам не припрятано? — поинтересовался Тоха вроде бы и в шутку, но очень серьезно.
— Нет, — ответил Родищев. — Этот был последним.
— Вот и отлично, — заметил тот. — И тебе спокойнее, и мне лишний грех на душу не брать.
Проходя мимо касс, Родищев мазнул взглядом по витрине. Псы расположились вокруг стоянки. С наступлением темноты они явно осмелели, несколько крупных особей крутились уже и на самой парковке.
Внезапно на улице замелькал луч света. Белое слепящее пятно ударило в витринные окна. Сквозь толстые стекла донесся утробный рокот мощного двигателя. На стоянку вполз БТР. Осокин вскочил, замахал руками.
Псы оттянулись подальше, ближе к кустам и палаткам.
— Тревога! — гаркнул стоящий у дверей караульный.
— Ну, братан, сейчас и посмотрим, чего ты стоишь в деле, — заметил весело Тоха. Его, похоже, совершенно не пугало приближение военных. — Давай вон к той кассе.
Родищев отбежал к кассе, опустился на колено, перезарядил «сайгу». Оглянулся. Большая часть пленных никак не отреагировала на возможность спасения. Пара человек подняла головы — вот и все.
«Быстро их сломали», — подумал Родищев.
Сам он прикидывал, куда лучше отходить, где укрываться от пуль. Для пулеметной очереди кассовая кабинка — не преграда. Прошьет, как картон. По всему выходило, что самое надежное — укрыться за холодильниками. Оттуда рвануть к служебному входу. А там должны быть погрузочные ворота. Через них можно выбраться на улицу. Странно, что никому из пленных это не пришло в голову. Не так уж тщательно их тут и охраняют. Охрана, прямо скажем, та еще. За пленниками присматривают кое-как, вполглаза.
БТР подполз к дверям супермаркета, остановился, заглушил двигатель. Первым, держа автомат наперевес, выскочил камуфлированный тип. За ним солдат и скрюченный здоровенный тип, руки которого были скованы за спиной наручниками.
— Отбой, — зычно заорал караульный. — Свои.
— Повезло, — скупо улыбнулся Родищеву Тоха. — В следующую ходку со мной пойдешь.
Тот пожал плечами, наблюдая за тем, как «аварийная» команда высыпает на улицу, беря БТР в полукольцо.
— Слушай, — обратился к Тохе Родищев, — а что же вы за пленными так хреново смотрите? Убегут ведь.
Тот засмеялся, закинул автомат на плечо, щелкнул предохранителем:
— А мы никого и не держим. Хочешь, прямо сейчас уходи. Только куда? Ну ты еще ладно, побегаешь, а эти-то и пяти минут на улице не протянут. Привыкли, что за них все другие делают. А здесь им чем хреново? И охрана, и кормежка. — Тоха кивнул в сторону импровизированной «кухни». — Кстати, о жратве. Ты есть хочешь? Пошли погрызем что-нибудь. Митрич мужик неглупый, — добавил он уже на ходу. — И тут он прав: эти твари что бараны. Была бы жратва, да нож пронес — вот и вся премудрость. О другом не думают.
Они остановились у ряда печек, сорокалетний подмигнул толстенькой поварихе:
— Наденька, придумай-ка нам что-нибудь пожевать.
— Новенький? — улыбнулась та, глядя на Родищева. — Худенький какой. Подкормить надо бы.
— Вот и давай, — хмыкнул Тоха.
Наденька достала откуда-то из-за прилавка одноразовые тарелки, кинула на них по паре огромных шкворчащих, истекающих соком кусков мяса, подумала и положила Родищеву еще один, сверху пристроила по три булочки. Протянула вилки, ножи, к удивлению Родищева, железные, не одноразовые.
— Не кругли глаза, — засмеялся сорокалетний. — Только полноценным гражданам такие положены, а этим, воспитанникам, пластиковые. И кормежка по часам. Ну, если хорошую добычу привезут, то в виде премии подкинут что-нибудь. Сигарет пачку или банку пива. Можешь, кстати, взять себе пивка. Там, на полке.
— Нет, спасибо, — отрицательно качнул головой Родищев. — Я коньячку успел пригубить.
— Вообще-то зря. Реакции притупляются. А насчет ножа даже не думай. Я все равно первым успею.
— Да я и не думал.
— И правильно делал.
Они отошли к кассам, присели за одну, поставив тарелки на транспортер, принялись за еду. Посмотрели, как ведут к штабному столу солдата и здоровяка со скованными руками.
— Слушай, — понижая голос, спросил Родищев, — ты всерьез рассчитываешь, что это долго протянется? Через пару часов в город войдут войска, и к утру все будет кончено.
Тоха посерьезнел.
— Митрич всем дает радио послушать. А тебе не дал. Знаешь почему? — Родищев покачал головой. — Три часа назад оно еще работало, а сейчас — нет. Догадываешься, что это значит?
— Приблизительно.
— А то, что власти никуда пробиться не могут. Если б могли, в первую очередь заработало бы радио. Знаешь, что последнее они передали? «Собаки повсюду!» Может быть, ты Митричу просто так ляпнул, для отвода глаз, но ведь сказал-то правильно: это никогда не закончится. Все. Финиш. — Тоха доел мясо, достал из кармана сигарету, закурил, поймал жадный взгляд одного из пленников, подумал, предложил: — Погавкай, получишь сигарету. — Тот оглянулся, пару раз негромко тявкнул. — Громче, чтобы я слышал.
Пленник потявкал громко. Камуфляжные парни на другом конце зала засмеялись. Тоха достал сигарету, бросил пленнику. Тот подхватил налету, чиркнул зажигалкой, затянулся жадно. И тотчас кто-то рядом попросил: «Оставь».
Пленник подумал, оскалился зло:
— Погавкай, тогда оставлю.
— Видишь? — спросил Тоха Родищева серьезно. — Ни хрена власть тут уже не сделает.
— Ты правда думаешь, что вы такой горсткой, даже при этом бэтээре, со всей Российской армией справитесь?
Тоха усмехнулся, стряхнул пепел на пол, размазал серый столбик по шикарной плитке. Поднял взгляд на Игоря Илларионовича.
— Странный ты мужик, Игорь, — задумчиво сказал он наконец. — Я тебя не пойму. То одно говоришь, то другое. Эти люди с оружием, они кто, по-твоему? Бандиты? Урла? — Он повернулся, поискал кого-то взглядом, вытянул руку, указывая направление. — У витрины с кассетами мужик, видишь? Врач. Хирург. Жена — детский доктор. Сейчас с нашими за медикаментами на склады поехала. Дальше, двое у аптечного киоска — милиционеры. Военные есть, пожарные. Я кто, думаешь? Мент. Капитан. Вот так, родной. — Он вытер рот тыльной стороной ладони, сложил тарелку пополам, «упаковав» в нее вилку и нож. — Ты ешь, ешь. Остынет. — Родищев принялся за еду. — Всех заколебало смотреть на тот беспредел, который вокруг творится. И все понимают: Немцовы эти, Явлинские — ни хрена они не сделают. Только болтать умеют красиво, и все. А эта зажравшаяся сволочь уже в печенках у всех сидит. Все у них повязано, все кругом куплены, отмазывают друг друга. Дернешься против такого — сам же по роже и получишь. Думаешь, найдется много людей, которые захотят, чтобы все это по новой началось? Этих я, конечно, не считаю, — еще один кивок в сторону холодильников. — Они бы захотели, точно. Только не пустит никто. Всех к ногтю прижмем, — туманно пообещал он. — Ворье, чиновников, богатеев. Всех.
— Вас перестреляют, — сказал Родищев, глядя в тарелку и делая вид, что сильно занят нарезанием мяса. — Заодно с собаками.
— Это кто же?
Тоха наклонился вперед, цепко глядя Родищеву в лицо.
— Войска. ОМОН.
Собеседник повернулся, ткнул пальцем.
— Мужика у двери видишь? Омоновец. Московский. Он со своими уже связался. Как минимум две трети их личного состава будет здесь завтра утром. При стволах и при технике. — Он усмехнулся. — А в войсках, Игорь, солдаты с голодухи пухнут. Вон в газете писали, у памятника этого, в центре, ну, как его… короче, неважно, первогодки жопами своими торгуют, лишь бы пожрать купить. А генералье в это время дачки себе строит. Я фотографию в газете увидел — чуть не охренел. Дворец кирпичный в четыре этажа, на триста квадратов, со всеми пирогами. Даже с лифтом! Представляешь? Лосяра здоровый, такую ряху нажрал — на лестницу уже занести не может. А рядом домик для гостей на пехотный батальон, гараж на пяток бээмпэ, банька с бассейном да площадка для вертолета. А сотка земли там, между прочим, от пяти до десяти тонн в баксах. Он что, на зарплату свою трехсотдолларовую землицы прикупил и этакие хоромы отгрохал? Да хрен там. Он у солдат украл, себе в карман положил. И всем по фигу! Делают вид, что не замечают! Потому что заметишь — следующим на тебя самого укажут, а у тебя дачка-то поболе будет. И ты думаешь, Игорь, солдаты за это говно воевать пойдут? Нет, брат. Шалишь. Мало того, как узнают, что у нас жилье, жратва, зарплаты нормальные, все тут будут, вместе с оружием и техникой. Еще и очередь у дверей выстроится. — Тоха подумал и закончил без тени улыбки: — Это моя страна. Мой город. Я здесь хозяин. А ты говоришь, перестреляют.
Родищев только покачал головой.
— А собаки? Их вы куда денете?
— Справимся как-нибудь, — отрубил Тоха. — Не сразу, конечно, со временем, но справимся. А пока пусть будут. Они нам только на руку.
— Ну, что там?
Капитан посмотрел в окно. Собаки заполнили школьный двор. Казалось, асфальт сплошь покрыт шевелящимся мохнатым ковром.
— «Что там», «что там». Хреново там, — оценил капитан и вернулся к прерванному занятию: стал вскрывать банки с красками и лаками, бутылки с растворителями и смешивать их в понятной одному ему пропорции. — Этих тварей не меньше сотни. Не понимаю, откуда их столько берется. Они что, делением размножаются?
— Нет, просто крупные стаи поглощают более мелкие. Да и одиночки стараются примкнуть к сложившемуся прайду. Так легче добывать пропитание, — пояснил Гордеев. — Это нормально. В дикой природе одиночек мало. А здесь ситуация чрезвычайная. Человек слишком опасен. Псы-одиночки практически не имеют шансов найти пропитание. Разве что станут питаться падалью.
— Пока, я смотрю, люди все больше прячутся, — заметил невесело капитан. — Эй, старайтесь выдерживать пропорции, чтобы получалось не слишком густо. Смесь должна быть как молоко. Иначе может и не загореться.
— Хорошо.
Гордеев старательно перемешивал получившийся состав, слив его в большую пластиковую канистру.
— Эх! — Капитан взболтал очередную бутылку, оторвал от куртки лоскут подкладки, сунул в горлышко. — Сейчас бы еще керосинчику или соляры. Хотя бы литров двадцать. Славненько было бы.
— Так нету же, — развел руками Гордеев, выпрямляясь. Охнул, ухватился за поясницу.
— Да я знаю, — ответил капитан, посмотрел на компаньона. — Что, спина? Придется потерпеть.
— Я терплю.
Гордеев принялся разливать получившуюся смесь по бутылкам. Они собрали всю стеклянную тару, которую только смогли обнаружить в школе. Со стороны пристройки донеслись возня, рычание и нетерпеливое повизгивание. А затем… Капитан оглянулся.
— Кто-нибудь слышал? Что это было?
— Похоже на стук, — ответила «роговая оправа».
Она вместе с Людой, детьми и «брыластой» расположилась в зарешеченном отсеке раздевалки. Если бы собаки ворвались в здание, они были бы в безопасности.
— Точно, стук. — «Очкарик», вставлявший в бутылки лоскутные фитили, замер. — Вроде как если бы кинули камень в окно.
— Странно. — Капитан сбросил предохранитель автомата, осторожно направился к переходу. Остановился у угла, настороженно выглянул в окно, позвал шепотом: — Эй, идите сюда. Только тихо.
Родищев и «очкарик» поспешили к нему.
— У забора, видите? — едва различимо прошептал капитан.
Во внутреннем дворе крутился десяток псов. Они не старались вломиться в дверь или окно, просто наблюдали за пристройкой. А дальше, у забора — Гордеев не поверил своим глазам — маячила человеческая фигура. Черный размытый силуэт, почти бесформенный из-за мешковатого плаща, напрочь скрадывающего фигуру.
— Это человек? — переспросил «очкарик».
— Во всяком случае не собака, — заметил капитан. — Собаки не носят плащ-палаток.
— А… почему же тогда эти псы его не трогают?
— Черт их знает. Вы знаете? — спросил капитан Гордеева. Тот отрицательно качнул головой. — Вот и я тоже. Эй! — Он достал из кармана зажигалку, чиркнул колесиком. Желтый огонек заплясал на никелированной подковке «бика». Капитан медленно описал рукой несколько широких кругов. — Эй! — крикнул он. — Мы здесь!
Черный человек продолжал стоять неподвижно, наблюдая за ними. Собаки заволновались, заворчали, самая крупная залаяла, подскочила к окну, припала на передние лапы.
— Черт, он слепой, что ли? — не без раздражения спросил капитан. — Эй!!! Мы здесь!!!
— Тогда уж и глухой тоже, — заметил Гордеев.
Капитан перестал махать рукой. Защелкнул зажигалку, убрал в карман. Кем бы ни был этот странный тип в плаще, оказывать какую-нибудь помощь он явно не собирался.
— А может, это и не человек? — спросил «очкарик». — Может, просто тень так упала?
— Человек, — категорично заявил Гордеев. — Видите, собаки на него оглядываются.
Действительно, собаки, стоящие ближе к внешней границе двора, время от времени поворачивали головы в ту сторону, где маячила темная фигура, взмахивали хвостами.
— Существует легенда о людях, живущих среди собак и волков, — добавил Гордеев. — Они заключили союз с собаками.
— Как это?
— Они стали сосуществовать.
— А мы сейчас что делаем?
— А мы пытаемся повелевать. И не только собаками, а природой вообще. Мы перестали уважать мир, в котором живем, считаться с ним, стали беспардонно кроить его под собственные нужды. — Гордеев указал за окно. — Отсюда и большинство наших бед. В том числе и эта. Природа сопротивляется насилию.
— Это легенда, да? — спросил «очкарик». — Вроде снежного человека.
— Может быть, и легенда, — согласился Гордеев. — Только как тогда объяснить то, что мы видим? Кто это? Призрак? Мираж?
— Кто бы это ни был, нам он не поможет, — прокомментировал поведение черного человека капитан. — Но и не повредит.
— Смотрите! — «Очкарик» указал за окно.
Черный человек махнул рукой и пошел вдоль забора. Собаки послушно потянулись за ним.
— Хотел бы я знать, кто это такой и почему псины на него не бросаются, а нас хотят слопать. Не верить же в эту сказку про черного человека, — пробормотал капитан. — Ладно, пошли. У нас мало времени.
Они быстро прошли в фойе. Капитан хлопнул в ладоши.
— Итак, дети и взрослые. Слушаем меня внимательно. Сейчас мы все идем в переход. — Он вытянул руку и указал на переход между основным зданием и пристройкой. — Открываем дверь и выходим на улицу.
— На улицу? — ахнула «брыластая» в ужасе. — Но там же собаки.
— Они ушли, — успокоил капитан. — Не знаю, правда, надолго ли, поэтому действовать придется быстро. В центре двора есть люк водостока. Пока я и Артем Дмитриевич прикрываем… Как тебя звать? — спросил он «очкарика».
— Валера.
— Значит, пока я и Артем Дмитриевич прикрываем, Валера открывает крышку и спускается вниз. Потом спускаетесь вы, — кивок «роговой оправе». Люде и «брыластой»: — Вы двое помогаете детям, потом спускаетесь сами. За вами — Артем Дмитриевич. Я — замыкающий. — Капитан обвел взглядом притихшую толпу. — Внизу я перейду в голову колонны. Учтите, делать все надо быстро. Замешкаетесь, все, кто останется на поверхности, погибнут. — Он выдержал двухсекундную паузу, давая всем осознать смысл сказанного. — Вопросы?
— Но… там же темно? — нерешительно сказала «брыластая».
— Зато там нет собак, — отрубил офицер. — У нас есть фонарик. Один на всех. Это не много, но выбор невелик: уйти или быть съеденными. Решайте, только быстро.
— Мы идем, — громко и твердо заявила «роговая оправа». — Конечно, мы идем.
— Отлично. Путь станем отмечать мелом. По крайней мере не заблудимся. Время от времени один из нас будет подниматься на поверхность и смотреть, где мы находимся. Задача: добраться до любой точки, где есть люди, — закончил капитан. — Ну что, готовы?
— Уже сейчас? — совсем потерянно спросила «брыластая».
— А когда же? Завтра? — жестко посмотрел на нее капитан. Теперь не было времени на антимонии.
— Я думала, может, чуть позже…
— В таком случае вам придется идти одной. Мы уходим немедленно. Вы с нами?
— Да, — кивнула «брыластая». — Я с вами. Конечно.
— Прекрасно, — сказал капитан. — Тогда выдвигаемся. Присматривайте как следует за детьми, — напомнил он «роговой оправе».
Всей группой они вышли в переход. Капитан посмотрел в окно. Собак не было. Скорее всего, они караулили где-то неподалеку, но это лучше, чем отгонять их.
— Валера, — позвал капитан, — люки видишь? От крыльца метров семь. — Он достал из кармана куртки старенький металлический фонарик. — Держи. Посмотришь маркировку на крышках. Один должен быть водосточный. Открывай и сразу вниз. Учти, сейчас ты задаешь темп.
— Понял, — кивнул тот.
— Готов?
— Сейчас… Секунду. — Очкастый Валера несколько раз глубоко вздохнул, прищурился, поджал губы. — Готов. Да.
— Ну, с богом, — прошептал капитан и выстрелил в стекло.
Долю секунды стекло подрагивало, а затем медленно осыпалось серебристыми каплями.
— Пошли! — закричал капитан.
Шуму они уже наделали предостаточно. Таиться смысла не имело. Капитан и Валера побежали к люку, Артем Дмитриевич изо всех сил старался не отставать.
Валера оказался парнем неожиданно ловким и сильным. Фонарик включил уже на бегу, посветил на один люк, на второй. Подхватив нужную крышку, откинул ее в сторону. Чугунный ржаво-коричневый блин хлопнулся на асфальт с таким звонким, бьющим по ушам грохотом, что дети и женщины оторопели. «Очкарик» присел на край провала и через мгновение исчез в темноте.
— Готов! — крикнул он снизу.
— Паша, ты лезешь первым, — стараясь сохранять спокойный тон, скомандовала «роговая оправа». — Машенька, приготовься.
— Я боюсь, — заорал Паша. — Там темно, я боюсь!
— Лезь в люк! — визгливо-панически завопила «брыластая», нервно поглядывая в сторону угла. Она ухватила мальчишку за плечо, толкнула клюку. — Лезь, тебе говорят, засранец!
— Прекратите панику, — сказал капитан. — Иначе мне придется вас застрелить.
«Брыластая» смолкла, и в этот момент из-за угла появились собаки. Словно кто-то вытягивал за угол огромное, черное, шевелящееся одеяло.
Капитан выстрелил несколько раз одиночными. Стая остановилась.
— Поторопитесь, — громко сказал он, не оборачиваясь.
Артем Дмитриевич запалил фитиль одной из бутылок, метнул ее на асфальт, к стене школы. Бутылка лопнула, жидкость растеклась небольшой светлой лужицей. Фитиль продолжал гореть, но в какой-то момент показалось, что смесь не примется. Внезапно огонь загудел, вырос неожиданно высокой стеной. Псы отошли. А Гордеев уже поджигал следующий фитиль. Вторая бутылка полетела вправо, лопнула, ударившись об асфальт. Пламя взметнулось, поползло к крыльцу пристройки. Третью бутылку Гордеев запустил прямо в стаю. Псы отбегали, поджимая хвосты. Теперь от людей их отделяла сплошная огненная стена.
— Прогорит быстро, — напомнил капитан. — Смотри в оба!
Общими усилиями маленького Пашу удалось заставить полезть в люк. Валера, стоя на нижних ступеньках, страховал. После того как спустилась первая пара ребят, стало чуть легче. Остальные спускались в колодец не слишком охотно, но и без истерик. Первопроходцу всегда тяжелее, чем остальным. Изредка Артем Дмитриевич бросал бутылки на асфальт, поддерживая затухающий огонь. Собаки рычали и скалились из-за пламени, и в отсветах огня их глаза отливали рубиново-кровавым.
Минут за десять всех детей спустили в колодец, следом, оттерев плечом Люду, спустилась «брыластая». Артему Дмитриевичу с его искалеченной ногой спуск дался особенно тяжело.
Когда капитан нырнул в люк, огонь уже почти стих. Если собаки все еще не решались рвануться к людям, то лишь потому, что в них была жива память о внезапно вспыхнувшем посреди площадки пламени.
Капитан шустро спустился по ступеням, прижимаясь спиной к сочащейся испариной стене, протиснулся вперед. Забрал у Валеры фонарик, осветил уходящий в никуда бетонный коридор, снующих по трубам крыс.
— Здесь крысы, — в ужасе прошептала «брыластая».
Кто-то из детей испуганно ойкнул. Захныкала девочка.
— Голубушка, ну крысы, и что же? — наигранно-бодро отозвалась «роговая оправа». — Крысы — не собаки. Да и, посмотрите, они сами нас боятся!
Попав в луч света, крысы старались поскорее убраться в темноту. Под ногами плескалась вода, заливая обувь и брючины по самые щиколотки. За спиной капитана «роговая оправа» рассказывала детям что-то о пещерах подземных королей, набитых несметными сокровищами, и о гномах, живущих в таких вот запутанных, темных подземельях.
— А вы уверены, что этот тоннель не заканчивается тупиком? — шепотом спросил Валера.
— Валера, я не слишком силен в инженерии подземных коммуникаций, но одно знаю точно: любой водосточный колодец должен заканчиваться водосбросом, — сказал капитан. — Как только мы окажемся в безопасном месте — сможем подняться на поверхность. — Он посветил фонариком назад. — Все готовы? Никто не потерялся?
— Нет-нет, все в порядке, — бодро отрапортовала «роговая оправа». — Мы готовы отправляться на поиски сокровищ.
— Отлично. — Капитан зашагал вперед. — Если кто-то будет отставать, скажите.
Идти оказалось тяжело. Тоннель, относительно высокий для ребенка, был низок для взрослых. Мужчинам приходилось идти, согнувшись почти пополам. Особенно возмущенно сопела «брыластая». Ей с ее комплекцией приходилось тяжелее всех.
То и дело встречались перепады уровней, на которые детей и женщин приходилось втаскивать едва ли не волоком. Гордеев молился лишь об одном, чтобы перепад не оказался слишком высоким, а выход на следующий уровень слишком узким. Первые четыре колодца они благополучно пропустили. Часто тоннель разделялся, а в одном месте даже разошелся сразу в трех направлениях. Капитан же неизменно выбирал самый широкий и свободный проход.
— Как вы ориентируетесь? — спросил его Валера, после того как они миновали третий по счету колодец.
— Никак, — ответил капитан. — Руководствуюсь здравым смыслом. Самый широкий тоннель должен вести к крупной транспортной магистрали. На ней больше всего стоков. — У пятого колодца он остановился. — Подождите, я поднимусь, посмотрю, где мы.
Поднявшись по ржавым, покрытым скользкой слизью ступеням, он приподнял крышку колодца, тут же с шумом захлопнул ее и спустился вниз.
— Что там? — спросил Валера.
— Собаки, — коротко ответил капитан. — Они идут за нами.
— Но это невозможно, — растерянно проговорил «очкарик». — Не могут же они чувствовать запах на такой глубине.
— Поднимись, посмотри, — предложил капитан. — Так. Ладно. Ориентиры: справа зеленые высотки и несколько совсем новых домов. Слева — большая стройка. Похоже на Вавилонскую башню. Что сзади, я не успел посмотреть. Впереди, метрах в двухстах, какие-то огни. Похоже на надпись.
— Мы под улицей Митрофанова, — мгновенно определила «роговая оправа». — А огни — это супермаркет «Восьмая планета».
— Там должны быть люди, — сказал капитан. — Иначе почему огни включены?
— Они всегда включены, — заметил Валера. — Но все равно стоит проверить.
В этот момент до их слуха донесся отдаленный гул, словно бы катился по тоннелю товарный состав. Гул был низкий, тяжелый, дребезжащий. Возникало впечатление, что от мощи и глубины звука стены тоннеля ходят ходуном и вот-вот осы-пятся, а вместе с ними осыпется и два метра породы, отделявшей людей от поверхности. «Брыластая» опустилась на корточки, закрыв уши ладонями, забормотала что-то, все громче и громче, в унисон нарастающему гулу.
— Что это? — встревоженно крикнул Валера. — Вода?
— Не похоже, — покачал головой капитан, прислушиваясь. — Это… Это…
Через несколько секунд гул приблизился настолько, что стало понятно направление и источник.
— БТР! — крикнул капитан.
Он полез по ступеням, рокот прокатился прямо над их головами и стал быстро удаляться.
— Дьявол! — процедил капитан.
Вскарабкавшись на последнюю ступеньку, он приподнял крышку. Это действительно оказался БТР, но бронемашина шла с крейсерской скоростью и была уже довольно далеко. Собаки выбегали из придорожных кустов и лениво трусили к люку.
— Твари, — с ненавистью выдохнул капитан. Он подождал несколько секунд, отслеживая направление движения БТР. Опустил чугунную крышку, спустился вниз, сказал категорично: — Идем к «Восьмой планете». БТР свернул на стоянку.
— А если это Петр Яковлевич? Ну, физкультурник наш.
Капитан подумал, сказал убежденно:
— Тогда я ему голову откручу.
Они отошли от колодца метров на двадцать, когда над головой прокатилась еще одна машина, судя по звуку, куда легче БТР.
— Я же говорил, там люди, — пробормотал капитан.
Группа быстро двинулась вперед. У самого супермаркета обнаружился боковой отвод, ведущий к стоянке.
— Сюда, — капитан мотнул фонарем.
Отвод, в свою очередь, делился на еще более узкие «рукава», протиснуться в которые дети, наверное, смогли бы, но вот взрослые — нет.
Капитан повернулся:
— Стойте здесь, я пройду вперед, посмотрю, что там к чему. Артем Дмитриевич, держите фонарик.
Батарея в фонаре была старой, лампа горела слабо, давая даже не свет, а тусклое пятнышко. Гордеев прикрыл раструб ладонью, стараясь хоть сколько-нибудь увеличить отражающую способность.
Капитан, касаясь ладонью влажной стены, пошел вперед, ощупывая дорогу ногой. Несколько раз он едва не падал, спотыкаясь о бетонные приступки. Дважды ему попадались боковые отводы, пара из которых оказались довольно широкими. Капитан прошел еще несколько метров, но решетки над головой все не было, как не было и колодцев. Вот на потолке, метpax в трех, мелькнул желтый отсвет. Это не мог быть свет фонаря — слишком далеко, да и отсвет чересчур яркий.
— Это сток. Здесь должен быть сток. — Капитан поднял руку, коснулся кончиками пальцев потолка и пошел вперед.
Он не ошибся, сток действительно был — узенькое окошко, закрытое зарешеченной стальной крышкой-«грибком». Выбраться через нее на поверхность легко смогла бы крыса или крот, но не человек. Разве что руку высунуть? Капитан попытался просунуть сквозь решетку пальцы, и тут же над самой головой послышался приглушенный горловой рык.
— Дьявол. — Капитан зашагал обратно.
— Нашли? — спросил с надеждой Валера.
Капитан кивнул:
— Нашел. Насилу ушел. Здесь повсюду собаки. Но мне показалось, я слышал голоса. — Он подумал и закончил: — Может быть, почудилось, конечно, но, может, и нет.
— Конечно, нет, — убежденно заявила «роговая оправа». — Здесь обязательно должны быть люди. Где же им еще быть, если не здесь?
— Ну да, конечно, — кивнул капитан. И сам не понял, то ли съерничал, то ли понадеялся. — Конечно, они здесь. В общем, так… Сейчас найдем ближайший выход. Решетку или колодец. Я поднимаюсь первым. За мной Валера.
— Хорошо, — сказал «очкарик».
— Да не «хорошо», а слушай меня. Возьмешь у Артема Дмитриевича оставшиеся бутылки со смесью и, как увидишь собак, кидай сразу, не раздумывая. Понял?
— Хорошо, — снова кивнул тот.
— «Так точно», а не «хорошо», — поправил капитан. Он бы с большим удовольствием поручил роль бомбометателя Гордееву, но тот ведь пока из люка выберется, его, капитана, уже десять раз сожрать успеют, так что выбирать особо не приходится. — Женщины, поднимаетесь в том порядке, в каком шли. Очень прошу, без истерик и паники. Все делаем быстро и собранно.
Они прошли вперед, свернули в первый отвод. Здесь решетка оказалась обычной, но на ней стояло колесо автомобиля.
— Твою мать, — в сердцах выдохнул капитан. — Да что же за везуха-то сегодня такая?
— Вы сегодня живы остались, получив две пули в грудь, — напомнил негромко Гордеев. — Грех жаловаться.
— Ваша правда, — согласился, вздохнув, капитан. — Ладно, пошли второй отвод посмотрим. Там тоже решетка должна быть широкой.
— С чего вы взяли?
— Тут уклон. Первая решетка под углом стояла. Значит, осенью и весной потоки сильные. Соответственно стоки должны быть широкими, иначе всю улицу зальет на фиг.
Выезд со стоянки действительно был заасфальтирован с небольшим уклоном в сторону улицы. При помощи этой маленькой хитрости администрация супермаркета разрешила извечную проблему большинства стоянок — наличие обширных, глубоких, издевательских луж. Какому же состоятельному клиенту понравится, выбираясь из салона уютного «Мерседеса», ступать изящной импортной туфлей в мутный поток, а потом еще брести, поднимая коленями волны, до самых дверей.
Вторая решетка оказалась свободна. И высота ее была небольшой — метра полтора. Для худо-бедно физически развитого человека — сущий пустяк.
Капитан прикинул, что в запасе у него от силы два десятка выстрелов.
— Артем Дмитриевич, сколько бутылок у вас осталось? — шепотом спросил он.
— Четыре, — ответил тот.
— Дайте одну. — Он протянул руку, ощупью нашел склянку. — Валера, подожги фитиль.
Звонко цыкнуло колесико зажигалки, поползло по фитилю голубовато-желтое пламя.
— Готовы? Раз, два, три…
Капитан резко выпрямился, выталкивая спиной решетку, вскидывая автомат и отводя руку для броска. Он знал, что собаки на стоянке будут. И не одна. По одной, похоже, они уже не ходят. Отвыкли за день. Но он не ожидал, что их окажется
— Твою мать… — прошептал капитан.
Собаки были повсюду. На самой парковке, в кустах, на газонах, за ларьками, повсюду. Четыре бутылки с зажигательной смесью не могли исправить положения. На шум псы повернули головы. Ближайшие поднялись.
Капитан метнул бутылку за спину, вытолкнул тело из люка. И тут же за ним выскочил Валера — бутылка с запаленным фитилем в одной руке, зажигалка в другой — и застыл в изумлении.
— Бутылку бросай! — крикнул капитан.
Валера посмотрел с отчаянием. Он уже умер. В эту самую секунду. Капитан выхватил из его судорожно сжатых пальцев бутылку и швырнул вправо, залепил «очкарику» оплеуху.
— Очнись, сволочь!!!
Парень суетливо полез в карман за очередной бутылкой, и тут псы кинулись на них. Капитан выпустил короткую очередь по низу, не целясь — к чему, все равно всех не перестрелять, — прыгнул к лазу, ухватил «роговую оправу», почти выдернул из проема.
Валера щелкал и щелкал зажигалкой, пытаясь зажечь фитиль, но смотрел-то не на пропитанный смесью лоскут, а на приближающихся собак.
Под выстрелами они отпрянули, разделились на два «крыла», пошли с двух сторон. Так делится муравьиная река, обтекая лежащее на пути препятствие.
Капитан, держа автомат одной рукой, хватал детей за шиворот и рывком вытаскивал на поверхность. Внезапно за спиной полыхнуло, и тут же раздался жуткий полувой-полукрик. Капитан оглянулся. На том месте, где только что стоял «очкарик», отплясывала страшный танец пылающая кукла.
Бог его знает, что произошло, выронил ли Валера бутылку с уже зажженным фитилем или плеснул случайно смесью на себя, а после неосмотрительно щелкнул зажигалкой, а может, и сознательно вытащил из горлышка лоскут, стараясь запалить поскорее смесь, и, конечно, поджег пары, а затем и последнюю склянку, все еще покоящуюся в кармане, — это уже не имело значения. Пламя охватило его моментально, сожрав глаза, волосы и дыхательные пути. Он размахивал руками, не стараясь сбить пламя, а пытаясь сбросить его, отделаться хоть на секунду от лютой, сводящей с ума боли, метался по стоянке, а псы смотрели на него с удивлением.
Валера, тщедушный «очкарик», спасал им жизни ценой своей собственной. Капитан помог выбраться злобно сопящей «брыластой», и она едва не потеряла сознание, увидев собак. Последним вылез Гордеев.
— Все. Спокойно идем к дверям магазина, — сказал капитан. — Не бежим, идем! Смотреть под ноги.
Впереди, прихрамывая, шагал Гордеев, за ним семенила «роговая оправа», дети, за ними — Люда, «брыластая», и замыкал процессию капитан, держащий автомат наперевес.
Собаки оправились от удивления, когда колонна пересекла половину стоянки. Один из псов потрусил за капитаном. Тот выстрелил. Пес закрутился волчком, словно пытаясь укусить себя за хвост. И тут же остальная стая ринулась на людей.
— Бегом! — заорал капитан.
За его спиной двое громил уже раскатывали створки. Собачья волна надвинулась. Капитан отступал по шагу, стреляя очередями до тех пор, пока затвор не щелкнул сухо вхолостую.
Колонна уже втягивалась в фойе. Капитан оглянулся в последний раз, затем перехватил автомат за ствол. Даже если бы он побежал, собаки бы догнали его раньше. Используя автомат как дубину, он принялся наносить удары направо и налево, круша ребра, хребты, лапы. То и дело раздавался визг.
Острая боль огнем вспыхнула в правой ноге, капитан повалился на колено, попытался выпрямиться, но на нем уже повисли гроздью такой невероятной тяжести, что и не поднять. И тут же здоровый кобель прыгнул на спину, опрокидывая человека на асфальт.
К тому моменту, когда Дроздов, Тоха и Родищев выскочили на улицу, стреляя в крутящихся у самых дверей псов, и стая ретировалась под прикрытие темноты, капитан был уже мертв. Лицо и руки его были объедены до костей, от горла остались рваные, черные лоскуты. Камуфляжные штаны порваны, и из ног кусками вырвано мясо. Единственное, что хоть как-то уцелело, — торс, и то лишь потому, что его прикрывала толстая куртка.
Псы заливались из темноты яростно и хрипло.
Тоха подобрал автомат убитого. Тело капитана втащили в фойе, осмотрели карманы, достали документы, сняли часы, обручальное кольцо, нательный крестик.
— Надо будет отправить по месту службы, — сказал Тоха. — Крепкий мужик.
Дети сбились в кучу у касс, тут же стояли и взрослые — две женщины, совсем молоденькая девчонка и калека с изуродованной ногой, рукой, висящей на перевязи, и лицом, правая сторона которого была густо украшена багровыми рубцами шрамов.
Тоха подошел к ним, поинтересовался:
— Откуда?
— Школа-лицей «Знайка», — ответила преклонных лет дама в очках с роговой оправой. — Это…
— Я знаю, где это, — кивнул Тоха, указал на «роговую оправу» и калеку: — Вы и вы идете со мной. Остальные пока ждут здесь.
— Так из-за этой лахудры ты меня бросил? — злобно спросила Светлана, разглядывая побледневшую Наташу.
— Помолчи, — раздраженно попросил Осокин. — Не время и не место выяснять отношения.
События нескольких последних часов навевали на него все более мрачные мысли. Да и остальные приутихли. Бородатый Миша задремал, натянув куртку до самого носа и обняв свою тоненькую Марину, — несмотря на то что торговый зал неплохо отапливался, пол оставался холодным. И если поначалу это не очень досаждало, то сейчас люди начали мерзнуть. Да и проголодались все. На ужин каждому выдали по упаковке сухой корейской лапши, по булочке и по небольшому куску колбасы. Осокин, давно уже отвыкший от подобной пищи, хотел было отказаться, да «кашемировый» Лавр Эдуардович отсоветовал.
— Поешьте, — сказал он. — Это неплохой ужин. Через неделю будем радоваться постной каше и черной горбушке.
— Да перестаньте, Лавр Эдуардович, — отмахнулся Осокин. — Через неделю мы будем сидеть в своих квартирах, есть нормальную пищу и вспоминать этот супермаркет, как страшный сон.
«Кашемировый» улыбнулся и промолчал.
Теперь Осокина начал донимать голод. По залу плыл запах жарящегося мяса, и есть хотелось немилосердно. Привык каждый вечер плотно ужинать, и не корейским полуфабрикатом. Вчерашний ужин с англичанами показался ему пределом мечтаний. А ведь сколько оставил на тарелке! Мог бы доесть, а оставил. Он вздохнул. Впрочем, не только он. Теперь, когда сумерки сгустились и стали почти непроглядными, а во всем супермаркете осталось лишь три источника света — лампа у штабного стола, лампа в фойе у дверей и лампы в витринах колбасного отдела, освещающие печки барбекю, здесь, за холодильниками, темнота стала почти осязаемой. Ее можно было резать, намазывать на хлеб вместо масла и есть.
Во второй половине дня люди круглолицего угнали от метро пару автобусов и начали совершать рейды по району. Один автобус подбирал жителей, второй объезжал муниципальные учреждения, те самые, в которых сидели «большие люди». Вчерашним «неприкасаемым» вежливо предлагали «проследовать в безопасное место». Отказывавшимся отвешивали несколько увесистых оплеух, а затем повторяли предложение, подкрепляя его многозначительным щелчком автоматного затвора. В конце концов соглашались все. Ах, какие возвышенно-возмущенные речи произносились сегодня на московских улицах! Плевако, Цицерон и Медисон[1] позавидовали бы красноречию говоривших. Термин «права человека» звучал сотни раз в сотнях убедительнейших аргументов. Ответные речи камуфлированных были короткими, энергичными и неизменно сводились к нехитрой мысли: если бы собеседник заботился о правах человека вчера, ему не пришлось бы заботиться о спасении собственной шкуры сегодня.
Перепуганных чиновников грузили в автобус и свозили в «Восьмую планету». Слушая возмущенную тираду одного из вчерашних начальников, «кашемировый» покачал головой:
— Как странно устроен мир. Еще вчера я бы воспринял происходящее как фарс. Сегодня — как трагедию.
Они и тут старались держаться особняком, стремились подчеркнуть свое исключительное положение, садились в стороне, разбивались по «своим» кучкам, совещались о чем-то вполголоса. Закончилось это тем, что двое громил заявились в закуток и попросили особо красноречивых заткнуться при помощи резиновых дубинок. Привезенным позднее страстным шепотом объясняли, что громкие разговоры здесь не поощряются.
Лысоватый сотрудник Управления муниципального жилья спрашивал шепотом:
— Товарищ, вы кто? Вы кто, товарищ?
Бородатый Миша коротко и сочно отправил его по материнской линии. Патрульный Володя промолчал. Осокин вздохнул: «Какая разница?» Лавр Эдуардович дал более развернутый ответ: «Пуле, уважаемый, безразлично, у кого из нас седалище мягче».
После этого лысоватый окончательно утвердился в том, что он — наиболее важная фигура из всех присутствующих. Так он думал до тех пор, пока не привезли следующую партию — из префектуры. Среди чиновников оказалось особенно много пострадавших от собачьих клыков.
«Кашемировый» пожал плечами:
— Ничего странного. У большинства из них есть личные машины. Стоянка с трех сторон окружена парком, но, очевидно, соблазн был слишком велик.
Врач, осматривавший и обрабатывавший раны, узнал одного из чиновников, сказал негромко:
— Здравствуйте, Егор Петрович. Вы меня не узнаете?
— Конечно, я вас помню, — кроша от боли зубы, ответил тот. Обе ноги у чиновника были истерзаны в лоскутья. — Вы вместе с группой товарищей были у меня на приеме. В марте месяце.
— Верно, — согласился врач, доставая из кармана халата сигареты и закуривая. — Наверное, тогда вы помните и с какой просьбой мы приходили? Нет? Ничего страшного, я напомню. Мы просили префектуру выделить дополнительные средства на закупку необходимых медикаментов. И вы нам даже пообещали разобраться с этим вопросом, помните?
— Да, — затряс головой тот. — Но дело в том, что средства на медикаменты отпускает не префектура. Этим занимается непосредственно правительство. Утверждается соответствующая статья в городском бюджете… Я обращался с запросом… Честное слово, мне очень жаль.
— Вам больно? — оборвал врач, рассматривая чиновника даже с любопытством над плывущим синим ковром сигаретного дыма.
— Очень, — признался тот. — Очень больно.
— Людям, для которых предназначались медикаменты, тоже было больно. Но они это переживали, используя простое, проверенное годами средство. — И, вытащив из кармана халата облатку серых, как вечерние сумерки, таблеток, кинул их на округлый, залитый кровью живот собеседника. — Вот. Анальгин. Примите пару таблеток. Говорят, помогает.
— Но анальгин, это же… Это слабое лекарство. Он не поможет. У меня ноги… У меня ноги изранены.
— Мне очень жаль, — не без издевки ответил врач. — Я, конечно, постараюсь разобраться с этим вопросом. Скажем, обращусь с запросом в правительство.
Он поднялся и перешел к следующему пациенту. Лицо раненого стало цвета капустной кочерыжки. Пот лил по его щекам, лбу, собирался на кончике носа крупными тяжелыми каплями, которые падали на грудь, разбиваясь о промокшую рубашку. А может быть, это были слезы страдания.
— Каждому воздастся по делам его, — пробормотал Лавр Эдуардович. — Молодой человек! — окликнул он врача. — Вам знакомо такое имя: Гиппократ?
Тот повернулся, ответил серьезно.
— Это древнегреческий врач. Основоположник современной клинической медицины. — Несколько секунд смотрел Лавру Эдуардовичу в глаза и только потом закончил: — Он умер, профессор. Две с половиной тысячи лет назад.
— Откуда вы меня знаете? — настал черед удивляться Лавру Эдуардовичу.
— Вы читали у нас курс истории, — ответил врач и опустился на корточки перед следующим раненым.
Потом были судейские чиновники, среди которых почетное место занимала безвкусно накрашенная, невероятных габаритов дама — председатель. Затем представители ДЭЗа и управы. С каждым часом народу в зале становилось все больше. Пришлось сдвинуть оставшиеся прилавки и холодильники с рыбой к самой стене и устроить специальную выгородку. Но и теперь пленники занимали едва ли не половину зала.
— С такими темпами завтра здесь будет негде даже присесть, — прокомментировал Валера.
— Они освободят место, — злобно ответил бородатый Миша. — Расстреляют сотню-другую, и наступит полный ажур.
Беженцы прибывали крупными партиями. Автобус забивался под завязку, и никто не жаловался на толкотню. Часть народа удалось разместить в подсобных помещениях, но основная нагрузка пришлась на зал.
К ночи собаки на улицах заметно оживились, эвакуацию пришлось приостановить после того, как группа прикрытия едва не попала в западню — в тихом, темном дворе на Второй Магистральной собаки устроили настоящую засаду. Узкий подход не позволял автобусу въехать во двор, и пришлось оставить его на улице. Когда жители вышли из подъездов и потянулись к выходу со двора, вынырнувшая словно из ниоткуда свора отсекла людей от подъездов, основная же группа, зашедшая с противоположной стороны, набросилась и на жителей, и на поспешившую на помощь охрану. Несмотря на наличие огнестрельного оружия, справиться с собаками не удалось. Части жителей удалось пробиться к ближайшему подъезду, охране пришлось ретироваться.
Темнота оказалась губительной. После этого патрули объезжали район, отмечая дома, в окнах которых горел свет или красовались белые тряпки, явно вывешенные в качестве сигнала о помощи.
Последней была группа школьников, сопровождаемая тремя взрослыми — двумя женщинами и мужчиной. Детей разделили на две группы. Первую разместили в углу, у лотков с хлебом, вторую на противоположной стороне зала — у самой выгородки. Доставленный мужчина оказался инвалидом. У него была изувечена нога, а лицо обезображено толстыми, багровыми рубцами шрамов. Рука мужчины висела на перевязи.
— Артем Дмитриевич Гордеев, — представился он, подходя к основной группе и опускаясь на пол.
— Добро пожаловать, Артем Дмитриевич, — улыбнулся «кашемировый». — Присоединяйтесь. Здесь, кажется, еще осталось место.
— Кто-нибудь может объяснить мне, что тут происходит? Я ничего не понимаю. Ощущение, будто попал в средневековое княжество. Этот, низенький, — соверен, а вокруг верная дружина и захваченные в плен сарацины.
— Артем Дмитриевич, — бодро откликнулся «кашемировый», — вы даже представить себе не можете, насколько близки к истине. Хотя мне лично на ум приходят иные исторические параллели. По какому признаку они разделили детей?
— Не могу сказать с полной уверенностью, — признался Гордеев. — Этот низенький нес какой-то вздор. Что-то о новом обществе и их родителях. Я не очень понял.
— Ага, — удовлетворенно кивнул «кашемировый». — Значит, все-таки родители. Я думал, они выберут более оригинальное оправдание, но предводитель предпочел проторенную дорожку.
— Что вы имеете в виду? — не сразу понял Осокин.
— Лет шестьдесят назад, Александр Демьянович, это все уже было. Чэсэвээны, чэсэиры и так далее.
— Что это?
— «Член семьи врага народа» и «член семьи изменника родины», — пояснил Лавр Эдуардович. — В то время было достаточно много расхожих формулировок.
— Вы думаете, это сегрегация? — нахмурился Гордеев.
— Вне всякого сомнения. И, полагаю, как раз по семейному признаку.
— Но при чем здесь дети? — возмутился Гордеев. — Они же не могут отвечать за родителей.
— Ха! — громко сказал бородатый Миша, переворачиваясь на спину. — Вот мы уже и согласны, что их родители в чем-то виноваты. Детишки, правда, ни при чем пока, но ничего, мы и для них что-нибудь подберем.
— Подождите, Михаил, никто же не сказал, что их родители в чем-то виновны! — возразил ошарашенно Лавр Эдуардович.
— Правда? — издевательски спросил бородатый. — А что же в таком случае сказал только что этот старый мудак? — Он перевел взгляд на Гордеева. — Вы их родителей знаете? Что, банкиры-чиновники рожей не вышли для нового общества? Так вы все здесь не красавцы! Жду не дождусь, когда вы этого доморощенного фюрера в жопу начнете целовать! Твари, — бормотнул он, вновь переворачиваясь на бок, — быстро вспомнили сталинские лозунги. «Прошла весна, настало лето…»
— Миша, вы не правы, Артем Дмитриевич имел в виду совсем другое.
— Вот только не надо! Я умею слушать и думать, — отрубил тот. — И не надо мне объяснять, что он имел в виду, а чего не имел.
— Я пойду к этому чудовищу… — Гордеев начал подниматься, ухватился за борт холодильника. — Я скажу ему…
— Пошел карась к щуке о справедливости потолковать, — тут же выдал Миша.
— Я понимаю ваш сарказм, — вспыхнул Гордеев. — И тем не менее я думаю, что мне удастся убедить его…
— Да угомонитесь вы, старый дурак! Сядьте! — злобно выдохнул Миша. — Хотите, чтобы нас расстреляли?
— Они не посмеют!
— Посмеют! Еще как!
— Артем Дмитриевич, — увещевающе произнес Лавр Эдуардович, — я бы на вашем месте не совершал опрометчивых поступков. Своим бунтом вы не добьетесь ничего, кроме разве что свежей порции синяков и ссадин.
— Попробуйте договориться с акулой или леопардом. Убийц невозможно перевоспитать. Их надо уничтожать.
— Вы предлагаете его… убить? — тихо спросил Гордеев.
— Нет, канонизировать, — фыркнул Миша.
— Михаил, вы говорите чудовищные вещи, — сказал Лавр Эдуардович. — И потом, давайте будем объективны. Именно благодаря этому человеку мы все еще живы. Да, в чем-то наш вождь, безусловно, не прав, он перегибает палку, но он — не убийца.
— Да что вы говорите? А куда, по-вашему, делся этот, в зеленом пальто? — Бородатый Миша повернулся, указал на лежащий одиноко в стороне надувной матрац.
К «спальному месту» так никто и не притронулся, словно оно могло принести несчастье.
— По-моему, его отвели в подсобку, — сказал «кашемировый».
— Там у нас что? Травмопункт? Поликлиника? Больница? — язвительно поинтересовался Миша и указал на забинтованных чиновников. — Тогда почему их туда не отвели? — «Анальгиновый» префектурщик заскулил потихоньку. — Кончайте выть! — рявкнул Миша. — Держите себя в руках! А вы? — Он посмотрел на Гордеева. — У вас вроде бы рука сломана! Или вы провокатор и только притворяетесь?
Осокин и Лавр Эдуардович переглянулись.
— Нет, действительно сломана, — тихо сказал Гордеев.
— Вот именно. Очнитесь, кретины! «Зеленого» уже нет в живых. А остальные здесь только потому, что еще не успели рассказать, где припрятали денежки и ценности. Как скажут, так сразу и отправятся следом.
— Кончай народ пугать, Миша! — одернул его патрульный Володя.
— Заткнись, — отреагировал тот. — Я смотрю, только твои приятели менты, да еще вояки у этой гниды в «шестерках» бегают.
Утверждение было необъективным. Хотя гвардия круглолицего на восемьдесят процентов состояла из милиционеров и военных, но все-таки не только из них. Тем не менее Володю заело.
— Что ты сказал, урод?
— Что слышал!
— Саша, остановите их, — попросила Наташа.
— Правильно! Здесь все такие, — выкрикнула Светлана. — Все. Или милиция, или убийцы.
Слово «убийцы» привлекло общее внимание.
— Что вы имеете в виду? — поинтересовался Лавр Эдуардович.
— Тот человек, которого привезли вместе со мной! — выкрикнула Светлана. — Он — убийца. Он должен был убить тебя, Сашуня, — издевательски закончила она.
— Черт! А я-то думаю, где же я его видел, — хлопнул себя по лбу Осокин. — Это тот парень, из «Москвича».
— Его «Москвич» и сейчас стоит здесь, на стоянке! — ядовито ответила Светлана. — И не сомневаюсь, что он припас для тебя кое-что. Почему ты думаешь, он оказался здесь? Этот человек профессионал, и он всегда выполняет заказы. Кстати, твоего хваленого Газа он убил за секунду, голыми руками! Этот мужик тебя прикончит.
— Понятно, почему он так легко согласился идти в гвардию нашего вождя, — усмехнулся «кашемировый».
— Уж я-то знаю! — кивнула Светлана. — Да. Можешь мне поверить. Я знаю.
— Знаете, господа, — сказал вдруг задумчиво Лавр Эдуардович. — А ведь людей от животных отличает не наличие чувств — любой пес испытывает чувства и эмоции не менее сильные, чем человек. И не наличие ума — большинство живых существ в природе может построить простейшую логическую цепочку. Разум — вот уникальное качество человека.
— У животных разума нет? — спросил Осокин.
— У животных разум заменяют рефлексы.
— А в чем разница между умом и разумом? — спросил патрульный Володя. — По-моему, это одно и то же.
— Не скажите, — вступил в спор Гордеев. — Собаки обладают элементарной рассудочной деятельностью и могут научиться открывать простейшие замки, чтобы, к примеру, добраться до пищи. А вот понять, что они делали не так, проанализировать, какие ошибки допустили, и сделать надлежащие выводы, чтобы никогда больше эти ошибки не повторять, не может ни одно живое существо в природе. Кроме человека. В этом-то и заключается разница между разумом и умом.
— Вы преувеличиваете, — возразил Осокин. — Если исходить из вашей логики, получится, что человек, повторяющий из раза в раз одну и ту же ошибку, ничем не отличается от собаки? Ерунда какая-то. Да и насчет разума вы тоже не правы. Попробуйте научить собаку играть на рояле, чтобы получить миску каши! Или написать музыку.
— Собаки пишут музыку, — возразил Гордеев. — Для собак вой — та же музыка. Только это музыка,
— Это совсем не много, уважаемый Александр Демьянович, — добавил Лавр Эдуардович. И из-за того, что «кашемировый» первый раз обратился к нему по имени и отчеству, а не привычно на «вы», Осокин почувствовал: что-то изменилось. — А на вашу реплику о сходстве человека и собаки я отвечу так. Нет, — к сожалению или к счастью, не знаю, — повторяя одни и те же ошибки, люди не становятся похожи на собак. За одним исключением: сегодня.
— В смысле? — не понял Осокин.
— В самом прямом. Сегодня собаки повели себя в точности, как люди. Они нарушили многовековой договор о партнерстве с человеком — хотя мы это сделали первыми и уже давно — и стали насильно перекраивать окружающий мир под собственный образ жизни, то есть делать то, чем люди занимались на протяжении всего последнего столетия. Причем, надо заметить, собаки оказались куда разумнее нас. Уничтожение человека как вида не скажется отрицательным образом ни на ком, кроме самого человека. Скорее даже, пойдет природе на пользу. А теперь оглянитесь. Что сделали люди, как только обнаружилась внешняя угроза? Сплотились с целью противостоять ей, отвоевать свое право остаться доминирующим видом? Нет. Мы стали пожирать друг друга, чтобы хоть ненадолго захватить место под уже никчемным, кровавым солнцем. Так кто же из нас более достоин называться «разумными существами»? — «Кашемировый» вздохнул. — И проблема вовсе не в жестокости нашего предводителя. Жестокость — следствие. Человечество вообще слишком быстро разучилось осмысливать, делать выводы и избегать совершенных однажды ошибок. Проще говоря, отучилось пользоваться разумом. Я не принимаю в расчет отдельных представителей. Их очень и очень немного. — Лавр Эдуардович выдержал паузу. — Увы, господа. Я вынужден с прискорбием констатировать, что люди все дальше уходят от понятия «человек разумный», совершенно не приближаясь при этом к понятию «полноценное животное». Мы — мутанты. Дегенеративная карикатура на живых существ. Что-то вроде щенка с пятью ногами или двухголовой овцы. Чудовищный гибрид попугая и обезьяны. Бестолковое существо, умеющее произносить зазубренный набор фраз, создавая иллюзию осмысленной речи, и производить ряд внешне разумных действий, плохо понимая их предназначение и абсолютно не оценивая возможные последствия.
— В жизни не слышал большей херни, — прямодушно заявил бородатый Миша.
К группе подошли двое парней из охраны.
— Хорош базлать, враги, — рыкнул один. — Нормальным гражданам отдыхать мешаете.
— Правильно, правильно, товарищи, — поддержали их из толпы чиновников. — Это вон тот, бородатый, воду мутит! Разорались тут!
— Тамбовский волк тебе товарищ, говна кусок! — неприязненно заметил охранник. — Короче, так, еще раз разговоры услышу, рыла начищу.
Он явно относился к Осокину и компании куда лучше, чем к чиновничеству. Скорее всего потому, что не знал, кто они и почему сидят в этой группе, и не испытывал к ним отрицательных эмоций.
Осокин повернул голову и посмотрел на Родищева. Тот сидел на кабинке кассы, спиной к ним, положив карабин рядом с собой, и смотрел в окно. Если этот человек собирался его убить, то ему нужно было лишь подождать удобного случая. Скажем, попасть с ними в одну группу или что-нибудь вроде того. Впрочем, к чему такие сложности? Достаточно подождать, пока охрана уснет, вывести его в подсобные помещения и вытолкнуть за ворота. А уж собаки довершат начатое.
Словно бы почувствовав его взгляд, Родищев дернулся, поежился, оглянулся медленно. Осокин поспешно отвернулся.
— Надо рвать когти. Может быть, меня и сожрут, но только не эти долболомы с оружием, — шепотом сказал патрульный Володя.
— Рвать когти? Неплохо бы. Только как? — покачал головой Осокин.
— Не так уж нас строго охраняют, — еще тише заметил патрульный. — Мы вполне могли бы уйти ближе к утру. Свернем шеи парочке часовых, заберем оружие и уйдем через грузовой тамбур.
Бородатый Миша повернулся, посмотрел на него, усмехнулся.
— Ну вот, дошло наконец. — Он быстро огляделся. Чиновники в основном дремали, темнота и волнение делали свое дело. — Во сколько выходим?
— В четыре, — ответил Володя. — Самое сонное время. — Он посмотрел на «кашемирового». — Лавр Эдуардович, вы с нами?
— Боюсь, староват я для подобной авантюры, — улыбнулся тот грустно. — Да и, честно говоря, не вижу в ней смысла.
— Почему же? — тут же ощетинился Володя.
— Боюсь, что там, — «кашемировый» показал на темные квадраты витрин, — не лучше, чем здесь. А если и лучше, то это ненадолго.
— Вы? — Володя взглянул на Гордеева.
Тот молча указал на изуродованную ногу.
Осокин откинулся на спину, прикрыл глаза. За возбуждением отступил голод, но зато немилосердно клонило в сон. И тем не менее он ощущал себя так, словно стоял на пороге новой жизни. В темноте Осокин нащупал руку Наташи, сжал ее пальцы.
— Знаете, о чем я думаю, Саша? — шепотом спросила она.
— О чем?
— Зачем я вчера пошла в этот магазин? Могла бы остаться дома, и ничего этого не было бы.
— Было бы, — возразил он. — Только не с вами.
— Не со мной, — согласилась Наташа. — И не с вами. В конце концов, вы здесь оказались из-за меня.
— Я не жалею об этом, — улыбнулся он.
Девушка вздохнула:
— Похоже на фразу из дешевой мелодрамы.
— Скорее уж из фильма ужасов, — поправил Осокин. — Ничего, скоро все кончится.
— Кончится ли?
— Обязательно кончится. Вот увидите.
— Мне кажется, Лавр Эдуардович в чем-то прав.
— Не берите в голову, Наташа.
От касс донесся шум. Несколько охранников подбежали к окнам. Родищев уперся руками в кассовый транспортер, спрыгнул на пол. Поднял карабин и пошел к кассе.
— Что там такое? — спросил Лавр Эдуардович.
— Не знаю, — пожал плечами Осокин. — Отсюда плохо видно. Может быть, еще кого-нибудь привезли?
— Не похоже, — покачал головой Володя.
Несколько охранников выбежали на улицу и открыли огонь. Осокин приподнялся, повернувшись в сторону входа. К его немалому удивлению, обнаружилось, что стрелки целят не в собак, а куда-то выше.
— В кого они стреляют, как думаешь? — поинтересовался Володя.
— Не в собак, точно, — Ответил Осокин. — Может быть, конкуренты?
— Вряд ли, — покачал головой «кашемировый». — Не думаю, что сейчас во всем городе сыщется еще одна стихийная группа, которая могла бы сравниться с нашей. Скорее, это что-то другое. Военные или милиция.
— Значит, власти уже близко, — оживился один из чиновников. — Вот видите, — громко крикнул он. — Я же говорил, нас скоро спасут! Поздравляю, товарищи!
Подбежавший охранник остановился на расстоянии метра, навел на людей автомат.
— Всем на пол, мордами вниз! Живо! — Пленники послушно попадали лицами на пол. — Хоть слово кто-нибудь вякнет — пристрелю!
Стрельба стихла через минуту. Охранник, скомандовав: «Лежать смирно, падлы», пошел узнать, чем все закончилось.
— Черный человек, — негромко сказал Гордеев. — Я думаю, это был черный человек.
— Кто? — не понял Осокин.
— Черный человек, — ответил Гордеев. — Мы видели его сегодня возле школы. Он живет среди собак.
— Ерунда, — оценил Миша. — Это были солдаты или милиция, точно.
— А почему тогда не было слышно звука двигателей? Военные приехали бы на бэтээрах! — сказал патрульный Володя. — Или на машинах, на худой конец. Не могли же они заявиться пешком?
Вопрос так и повис в воздухе.
— Мне лично без разницы, милиция, военные, черный человек, хоть сам папа римский, — вздохнул бородатый, устраиваясь на матраце и натягивая до подбородка куртку. — К утру нас здесь уже не будет. Верно, Мариш?
Худенькая покорно чмокнула его в заросшую щеку.
Стрелявшие вошли в магазин, створки закрылись.
— Отбой! — гаркнул кто-то от дверей. — Всем спать!
Ночью ветер гнал по улицам скомканные газеты. Те шелестели грязными страницами и ползли куда-то в потемках, словно подраненные птицы.
Они проплывали через пустынные улицы, спеша по каким-то своим вполне определенным делам. Была в их движении кошмарная, совершенно живая целеустремленность. В отличие от тех, спрятавшихся в темноте, они не могли причинить никому вреда, но все-таки отвлекали внимание.
Завидев такое вот «пятно», скользящее по темно-серому асфальтовому шоссе, группа людей, продвигающаяся по Ленинградке от окраины к центру, застывала на месте. Их было пятнадцать человек. У всех автоматическое оружие, рации. На каждом бронежилет. Лица скрыты приборами ночного видения.
Группа являлась головным дозором. Основной отряд — десяток БТР и два грузовика с солдатами — шел на полкилометра позади. Колонна была еще в районе «Динамо», когда разведгруппа подошла к площади Тверской Заставы.
Здесь пахло расплавившимся гудроном, гарью и бензином. А еще разлагающимися на жаре телами и протухшей кровью. Жуткий, омерзительный запах смерти.
Спустившись с моста, старший подал знак остановиться и присел на корточки, озираясь. За домами он увидел белые призрачные столбы света: военные вертолеты прочесывали город, освещая улицы мощными прожекторами. Старший пощелкал тумблером передатчика, настраиваясь на нужную волну. Поймал, и тотчас же эфир взорвался градом сообщений:
— Борт Два ноль один, вижу большую стаю на Пушкинской. Голов сто — сто пятьдесят. Уходят во дворы.
— Тройка пятнадцать. Примерно две сотни этих тварей. У Манежной.
— Сотня двадцать второй. У меня на Кутузовском тоже здоровенная стая. Штук двести, а может, и больше. Ни хрена не боятся, сволочи. Спущусь пониже, может, удастся подстрелить парочку.
Старший вновь настроился на прежнюю частоту и, не оборачиваясь, спросил стоящего за спиной немного растерянного человека:
— Ну, что скажете, профессор?
Голос старшего звучал хрипло и натянуто.
Профессор — худощавый усталый мужчина с серым лицом — нервно пожал плечами и вздохнул, машинально потирая ладонь о ладонь. Старшего подобный ответ не устраивал.
— Профессор, вздохи оставьте для дам. Мне надо знать: они здесь?
Тот огляделся. До сего момента он старался не замечать трупы, лежащие на проезжей части, но теперь этому пришел конец. Сейчас ему придется видеть и оценивать. Часть убитых была безжалостно растерзана в клочья, других подавили в спешке машинами или попросту затоптали во время полоумного бега.
От моста открывалось мрачное зрелище. Брошенные в панике автомобили тянулись по Тверской плотными рядами, теряясь в темноте. Часть из них все еще дымилась. Огромный исковерканный панелевоз лежал на боку, перекрывая большую часть шоссе. Остальное пространство было забито изуродованными машинами. Кое-где по почерневшим остовам пробегали язычки пламени, отбрасывая на асфальт и на стены домов рыжие, веселые всполохи. Не требовалось иметь семи пядей во лбу, чтобы представить, как именно все произошло. Поток шел из центра, занимая встречные полосы, в восемь рядов. Люди спасались бегством, наплевав на светофоры и правила. Их можно понять. Речь шла не о штрафах, а о собственных жизнях. Очевидно, водителю панелевоза, вывернувшему со Второй Брестской, надоело ждать, и он рванул поперек движения, рассчитывая, что затормозят, пропустят. Не затормозили. И не потому, что не видели, а потому, что не смогли. Сзади панически давили на клаксоны, жали на газ, торопились. Мощный самосвал на полном ходу ударил панелевоз в борт, и тот опрокинулся, перекрыв пять полос из восьми. А остальные уже были не в состоянии остановиться или свернуть. Скрежет металла, взрывы, огонь. Люди выскакивали из машин и бежали, а их настигали кошмарные, жуткие монстры, валили на асфальт, вцеплялись в горла, в лица, полосовали животы…
Постанывали опоры электролиний, под мостом отчаянно завывал ветер, стрекотали лопастями вертолеты. И никакого движения. Пустыня двадцать первого века. Совсем как в фильмах-катастрофах.
— Ну так что? — напомнил о своем существовании старший. — Они здесь?
Профессор собрался было ответить, но так и остался стоять с открытым ртом, потому что именно в этот момент заметил движение.
Справа, на стоянке, за брошенными автомобилями кто-то прятался. Профессор подумал, что это вполне мог оказаться и человек, чудом уцелевший во время резни, но тут же понял, что ошибается. Нет, люди в городе еще были, несомненно. И немало, но никто из них — кроме, конечно, окончательно свихнувшихся от страха безумцев — не вышел бы сейчас на улицу. Впрочем, может быть, это и был психопат? Просто ли сохранить рассудок после такого?
— За маш… — начал было профессор, но старший перебил его:
— Вижу.
Из-за машин вышел пес. Это был доберман. Совсем недавно ухоженный и гладкий, домашний, теперь он производил странное впечатление брошенности. Шкура и треугольная, вытянутая морда пса казались покрытыми грязью, но старший-то знал, что это не грязь. Это кровь. Человеческая кровь. Доберман остановился, посмотрел на людей и тихо заскулил. В зеленом свете ПНВ он выглядел особенно жалко.
— Внимание, опасность справа, — сказал старший в микрофон и медленно, стараясь не делать резких движений, поднял автомат к плечу. Рубиново-красная игла лазерного целеуказателя впилась в покрытый бурой шерстью бок собаки на стыке с шеей.
— Цель взял, — прозвучало в наушнике.
Пес не убегал, но и не проявлял агрессивности. Стоял поскуливая, глядя на людей, словно ожидая от них чего-то.
— Я сейчас сниму его, — прошептал один из солдат, прижимаясь щекой к прикладу «АКМа».
— Не стреляйте! — невольно повышая голос, воскликнул профессор.
Доберман шарахнулся в темноту.
— В чем дело, профессор? — с нескрываемым раздражением спросил старший.
— Этот пес неопасен. Он боится.
— Вы уверены?
— Я знаю, о чем говорю.
— Хорошо бы. — Профессор не видел лица старшего, но почему-то ему показалось, что тот усмехается. — А вы можете дать гарантию, что это не уловка с их стороны?
— Собаки — все-таки животные. Стайные, дикие от природы, но животные. И, как у любых других животных, их действия в определенной степени подчинены инстинктам. Этот пес домашний. Его бросил хозяин. Ему страшно. Он голоден и хочет к людям. Человек для него — тепло, пища и ласка.
— Мне лично нас…ь, домашняя эта псина или дворовая, — пробормотал зло один из разведчиков. — Я успокоюсь, когда она сдохнет. Нужно пристрелить эту тварь. И чем скорее, тем лучше. А потом можете снова рассказывать нам сказки.
— Погоди. — Старший не сводил взгляда с добермана. — Профессор, почему вы думаете, что этот пес неопасен?
— Посмотрите, как он себя ведет. Прижатые уши, виляние хвостом, опущенная голова. Типичная поза, выражающая покорность.
— Всем смотреть по сторонам, — скомандовал старший и опустил оружие.
Доберман снова высунулся из-за машины, нерешительно шагнул вперед и остановился. В его позе действительно угадывалось желание кинуться к людям и прижаться к ногам. В то же время собаку явно угнетал страх. Она боялась, что люди причинят ей боль, как это уже происходило сегодня не раз.
— Жучка, Бобик, Барбос, — позвал старший, опускаясь на корточки и вытягивая руку открытой ладонью вверх. — На, на, на…
Доберман сделал нерешительный шаг, остановился и завилял коротким обрубком хвоста. Очевидно, он не знал, как реагировать на незнакомую кличку. Да и подобный жест — «пища» — был ему незнаком. Однако в голосе старшего не было угрозы или паники, которые, как правило, предшествуют боли.
— Смотрите, — прошептал профессор. — У него рана на боку. Видите?
— Вижу, — как заправский чревовещатель, почти не разжимая губ, ответил старший.
Он уже понял, что кровь на шерсти собачья. Добермана, вероятно, ранили вертолетчики. Жалкая псина пряталась где-нибудь, зализывая рану, пока не пришли люди.
«Она, дура, не понимает, что вертолет — это тоже люди, — подумал старший, причмокивая губами. — Для нее вертолет — такой же зверь, как и она сама, только злой и недосягаемый».
Он посвистел, пробормотал чуть громче:
— Ну, Шарик, Принц, как там тебя… Иди сюда. Иди. — Пес нерешительно подошел, остановился в метре, как-то припадая на все четыре лапы и еще ниже опустив узкую голову. — Вот умница. У-умница. Иди, иди.
Пес наконец приблизился, прижался к ногам старшего. Тот провел ладонью по голове собаки, почесал между ушами.
— Молодец, молодец, — сказал успокаивающе. — Кабы ты еще и говорить умел, рассказал бы, где твои сородичи.
Старший выпрямился, а пес остался стоять рядом, глядя на человека снизу вверх. Тот щелкнул тумблером рации:
— Дозор — Базе. Продвинулись до площади Тверской Заставы. Вроде чисто. Можете выдвигаться. Как поняли, прием?
— База — Дозору. Вас понял. Выдвигаемся. Отбой.
Старший вернул тумблер в исходное положение.
— Парни, быть наготове. Внимание не ослаблять.
В эту секунду за его спиной послышался резкий злобный лай. Реакция старшего была моментальной. Он резко вскочил, повернулся на каблуках, вскидывая оружие. ОНИ тут все-таки были.
Так оно и оказалось. В изумрудном свете ПНВ старший увидел, как из-под моста вытекает мохнато-темная живая река. Собак было очень много. Больше сотни. Они устремлялись к жертвам длинными, упругими скачками, и в их беге уже не было ничего знакомого, домашнего.
Это был бег хищников, настигающих добычу. Напряженно-быстрый, собранный, перетекающий в готовность к решительному прыжку. В дымчато-зеленой мути поблескивали светлые бусины глаз и невероятно белые росчерки клыков. На мгновение старшему показалось, что он видит кошмарный сон. Вторая свора — голов восемьдесят, — до сих пор таившаяся за машинами, ринулась на людей со стороны стоянки.
На солдат лай произвел странное впечатление. На доли секунды они замерли в необъяснимом оцепенении. Этих мгновений было достаточно, чтобы люди проиграли схватку, которая еще даже не началась. За эти мгновения псы успели покрыть расстояние, отделявшее их от разведгруппы, практически полностью. Рванула неустойчивую ночную тишину нервная автоматная очередь. Несколько псов покатились по асфальту, оставляя за собой темно-зеленые полосы крови. Несшийся впереди стаи невероятно огромный ротвейлер вдруг легко взмыл в воздух и ударил всем весом в грудь ближайшего солдата. Тот упал. Могучие челюсти сомкнулись на горле человека.
Старший понял, что через секунду-другую они все погибнут. Им не справиться с таким количеством ДИКИХ животных. Он потянул спусковой крючок. «Добродушный» доберман, о котором уже успели забыть, неожиданно преобразился. Шерсть на загривке пса поднялась дыбом. Уши прижались к голове еще сильнее. Доберман резко оттолкнулся задними лапами и взмыл в воздух. Его клыки мгновенно полоснули старшего по яремной вене. Тот почувствовал, как на плечо вдруг хлынул горячий фонтан. Старший уже понял, что они попали в классическую, простейшую засаду. И только подумал меркнущим сознанием: «До чего умные твари…» Он начал опрокидываться на спину. Доберман приземлился на все четыре лапы и тут же прыгнул снова. Челюсти щелкнули еще раз. Старший захрипел перекушенным горлом. Пес отпрыгнул в сторону и уставился на профессора. Тот с ужасом смотрел в поблескивающие зеленым светом глаза собаки.
Псы действовали, как волки. Они не терзали жертву, а легко, одним движением перерезав ей горло, устремлялись к следующей.
Жалко и беспомощно всхлипнула еще одна автоматная очередь. Мощный сенбернар отлетел к стене, прошитый пулями, но почему-то не упал, а вновь бросился на людей. Через несколько секунд с дозорной группой было покончено. На асфальте лежали пятнадцать агонизирующих трупов. Профессор слышал влажные хрипы и булькающие звуки, с которыми кровь выплескивалась из разорванных артерий.
Псы спокойно усаживались на асфальт и лениво слизывали с шерсти кровь. На уцелевшего человека они смотрели, как на пустое место, очевидно, понимая, что тот не представляет опасности.
Профессор стянул с головы прибор ночного видения. Так ему было легче. Он неплохо разбирался в повадках собак и сообразил: если уж все эти псы взбесились, то они убьют и его. Животными ведь правят инстинкты. И только инстинкты.
Стоящий в стороне от стаи доберман оглянулся на собратьев, затем вновь повернулся к единственному оставшемуся в живых человеку. Тот увидел поблескивающие в свете луны глаза животного и…
Профессор мог бы поклясться, что губы жуткого пса дрогнули.
Смерть, веками жившая рядом с человеком, оскалилась в лицо Царю природы страшной собачьей ухмылкой.
Пробуждение было тяжелым. Осокина просто ткнули в бок, грубо и жестко. Он приподнялся на локте, сонно захлопал глазами:
— Что?
Над ним стоял громила.
— Пошли, — сказал он. — Живее.
Осокин оглянулся. Ни бородатого Миши, ни патрульного Володи, ни Лавра Эдуардовича не было. Матрацы их лежали на полу, но больше никаких следов. Светлана проснулась, хотя и делала вид, что спит. Осокин хорошо знал свою бывшую жену. По тяжелому дыханию, по расширившимся ноздрям он понял: она смертельно боится. Боится, что этого единственного худо-бедно близкого человека сейчас уведут и больше она его не увидит. Нет, дело было вовсе не в чувствах, но, кроме Осокина, вряд ли кто-нибудь стал бы заступаться за нее, случись что.
Наташа тоже не спала. Она сидела, приобняв за плечо трясущуюся от страха Марину, и что-то успокаивающе шептала ей на ухо.
— А где остальные? — спросил Осокин, поднимаясь и запахивая поплотнее плащ. Спросонья было зябко.
— Сейчас узнаешь, — мрачно ответил громила. — Шевелись.
Осокин послушно направился за ним, ожидая, что здоровяк поведет его к штабному столу, но тот направился к дверям подсобок. Свернув направо, они прошли подлинному, отделанному кафелем коридору. У дверей разделочного цеха топталось несколько боевиков. Осокин невольно замедлил шаг, но громила подтолкнул его прикладом автомата:
— Давай, ну!
Он открыл дверь разделочного цеха, втолкнул в нее подконвойного. Осокин по инерции сделал несколько шагов и остановился как вкопанный, словно налетев на каменную стену. Спина его мгновенно покрылась холодным, липким потом.
Раздетый до пояса бородатый Миша покачивался на крюке для туш, подвешенный за руки. Кисти были связаны тонкой джутовой веревкой. Рот его был забит свернутыми в кляп тряпками — обрывками его же собственной одежды. Тело сплошь залито кровью. Под ногами натекла небольшая лужица. Двое внушительного вида парней старательно и с удовольствием избивали его резиновыми дубинками. Патрульный Володя лежал у стены, скрючившись, поджав ноги к животу. Над ним возвышался бычьего сложения парень в спортивном костюме — тот, которого привезли на БТР. Посреди зала, забросив пухлые руки за спину, стоял круглолицый и наблюдал за экзекуцией. Он даже не обернулся на звук открывшейся двери.
Громила вывел Осокина на середину цеха, подтолкнул вперед. Круглолицый молча кивнул. Физкультурник подошел и без разговоров, с коротким размахом, вытянул его поперек спины резиновой дубинкой. Осокина еще никогда не били «демократизатором», бог миловал. Он и представить себе не мог, насколько это больно.
В легких словно взорвалась атомная бомба, вытягивая, выворачивая позвоночник. Волна жуткого адского пламени обрушилась на город его организма, смела с лица земли тоннели артерий и мосты вен, испепелила колючие заграждения нервов, выжгла пулеметные ячейки пор и окопы морщин, выпарила реки слезных протоков, оставила на серых стенах мозга черные скорчившиеся тени дурноты. Хиросима и Нагасаки в отдельно взятом организме, именуемом Александр Демьянович Осокин.
Он упал на колени, покатился по кафелю, не удержав внутри животный крик-стон, закусил губу и тут же ощутил во рту соленый привкус. Физкультурник шагал следом, как безжалостный, всемогущий бог, нанося удар за ударом.
Осокин с трудом поднялся на четвереньки, пополз к стене. Его вырвало прямо на плащ. Он поднял взгляд и увидел в вишнево-черной бесформенной маске, бывшей раньше лицом бородатого Миши, залитый кровью, вытаращенный, переполненный сумасшедшим ужасом единственный глаз. Вместо второго зияла черная дыра. И разверстый рот, с распухшей глоткой, которую забили тряпками. И окровавленные десны с парой обломков желтоватых зубов. А остальных не было.
А еще он увидел палачей, наблюдавших за избиением с живым интересом.
Физкультурник еще раз ударил Осокина по почкам, и тот рухнул плашмя, обмочился, но даже не почувствовал этого. Он хотел только одного, чтобы все кончилось. Сейчас, немедленно. Неважно как, пусть убьют или уйдут. Лишь бы погас свет, не стало всех этих людей и он смог забыться. Все остальное не имело значения.
Физкультурник подхватил Осокина за воротник, приподнял, волоком подтащил к круглолицему и бросил к ногам. Осокин увидел ботинки детектива. Дешевую «саламандру».
— Знаете, о чем я думаю, Александр Демьянович? — негромко сказал круглолицый. — Я думаю, до чего же неблагодарными порой оказываются некоторые люди. Неблагодарными, слепыми и глупыми! Я дал вам защиту, пищу, крышу над головой. И не только вам, но и вашей слепой стюардессе, бесполезному придатку, лишнему рту, не способному приносить никакой пользы ни сейчас, ни в обозримом будущем. Я не бросил на съедение собакам остальных, в том числе и этих, — он указал на изуродованный, подергивающийся конвульсивно кусок плоти, совсем недавно бывший бородатым Мишей. — Вы, Александр Демьянович, олицетворяли для меня прослойку моральных солитеров, высокопоставленных скотов. И тем не менее я наблюдал за вами, надеясь отыскать хоть крупицу раскаяния и понимания. Мне казалось, мы вместе, при вашем непосредственном участии, сможем сплотить общество в одну непобедимую, всесокрушающую силу! Я полагал, вы, именно вы, способны понять и оценить масштабность замысла, первым захотите стать полноценной частью нового общества. И не только сделаете это сами, но и убедите остальных. Ведь только сумасшедшие и мертвецы не меняют идей и убеждений! Увы. Всего за несколько часов вам удалось разубедить меня. И поскольку вы не относитесь к первым, значит, придется относиться ко вторым. Сегодня ночью я пришел к выводу: для блага нового общества будет полезно казнить сотню-другую и сослать подальше на север несколько тысяч бывших чиновников, дельцов и депутатов. Вы — чумная язва, отравляющая общество. Вас необходимо уничтожать. — Он прошелся по цеху, остановился в самом центре. — И не надейтесь, я не стану создавать из вас мучеников, борцов, погибших за идею. Вы умрете не публично и не завтра. А сейчас, немедленно. Сгинете безвестно в водовороте новой революции. Ведите их, — скомандовал он костоломам.
Осокин всхлипнул. Он никогда не думал, что умирать так страшно. Двое громил подхватили его под руки, подняли, а у него подгибались ставшие вдруг ватными колени. Он не мог идти и, наверное, обмочился бы еще раз, от страха, однако мочевой пузырь его был уже пуст.
Мишу сняли с крюка. Подняли с пола и патрульного Володю. Потащили к дверям. Миша не мог говорить, только мычал.
— Чего это с ним? — спросил тот, что вел Осокина в цех. — Мычит, как корова.
— Язык откусил! — засмеялся один из громил. — Я ему по зубам дубинкой врезал, чтобы не орал, а он, придурок, взял да и откусил.
Оба засмеялись. Похоже, происшествие с языком показалось им забавным.
Всей группой они поднялись на крышу. Здесь дежурила пара — Родищев и Дроздов, они наблюдали за стоянкой, улицей Митрофанова и подходами к супермаркету. У Дроздова на груди — милицейская рация. Не станешь же каждый раз бегать к люку, кричать тем, кто внизу. Удобная, черт возьми, оказалась штука. Еще две рации были у дежурной смены в зале, и один передатчик, снятый с машины «Скорой помощи», забрал себе круглолицый. Аккумулятор для нее сняли с «Москвича».
— Все спокойно? — поинтересовался круглолицый.
— Псы волнуются что-то, — доложил один из караульных. — Несколько раз вертолет пролетал недалеко. А так все тихо.
— Этот, в плаще, больше не появлялся?
— Нет. Как в первый раз прошел, так и все.
— Хорошо, — круглолицый указал на дальний угол крыши. — Ведите их туда.
Место казни было выбрано осмотрительно — из окон супермаркета этот участок не просматривался, и, кроме того, он был скрыт густой тенью. Фонари над расположенным с тыльной стороны грузовым двором оставались погашенными, а свет реклам сюда не доставал.
Троицу приговоренных подвели к краю крыши. Володю и Осокина посадили чуть в стороне, бородатого поставили на невысокий приступок. Физкультурник и один из громил встали по бокам. Остальные отошли.
— Свободны, — махнул им рукой круглолицый. — Идите в зал, проследите, чтобы все было спокойно. — Он подождал, пока охрана удалится с крыши, сказал: — Что же, полагаю, нет смысла затягивать процедуру. Начинайте.
Физкультурник положил Мише руку на плечо:
— Ну че, мастер, прогуляешься? — И легко подпихнул вперед.
Миша изогнулся, словно пытаясь сохранить равновесие, затем странно, будто бы разом сломавшись пополам, наклонился вперед и опрокинулся в темноту. Через секунду послышался влажный чавкающий удар, и тут же, следом, собачье рычание, нетерпеливое повизгивание, грызня.
— Привыкают, — сказал второй громила. — Когда «зеленого» сплавляли, они долго не подходили, а теперь вон как осмелели.
Круглолицый повернулся к приговоренным. Вид у него был скучающим. Видимо, он ожидал чего-то другого.
— Я буду внизу, — сказал с легкой досадой в голосе. — Закончите и спускайтесь. У меня на сегодня запланировано еще одно дело.
Закинув руки за спину, он быстрым шагом прошел через крышу, загромыхал по железным ступеням лестницы, ведущей на второй этаж.
Родищев оглянулся украдкой на Осокина, на двух палачей, весело о чем-то разговаривавших и полезших за сигаретами. Достал из кармана куртки нож, сбросил с лезвия салфетку.
— Браток, — обратился к Дроздову, — сигареточки у тебя не найдется? Свои внизу забыл.
Караульный кивнул утвердительно. В самом деле, чего жалеть курево, если в магазине этого добра — завались. Он достал пачку, протянул. Родищев ногтями зацепил сигарету за фильтр, вытащил из пачки.
— А огонек дашь? Уж извини.
Дроздов передвинул автомат за спину, сложил ладони лодочкой, чиркнул колесиком. Отблеск выхватил из темноты красивое тонкое лицо с чуть впавшими щеками, оттененными суточной щетиной.
Нет, положительно Родищеву не было его жаль. Он потянулся к выставленным вперед рукам напарника, прикуривая, и одновременно ударил его ножом в левый бок. Дроздов задохнулся, распахнув рот, как-то сразу потек вниз — сперва пошли руки и челюсть, затем голова; караульный пытался осмыслить, что же произошло, увидеть, откуда взялась эта острая боль. А его уже потащило в темноту, глаза подернулись дымчатой поволокой.
Родищев извлек нож и ударил еще раз, в центр груди, под третью пуговицу, дернул вниз и влево. Горячая кровь хлынула ему на руки. Даже странно, он не испытал никаких эмоций. Когда убил осокинского ротвейлера, и то переживал больше. Заведя свою ногу за ногу умирающего караульного, аккуратно, мягкой задней подсечкой уложил того на крышу. Вытащил нож из раны и быстро, ступая мягко, плавно, направился к углу, где сидели приговоренные.
Физкультурник бросил окурок вниз, проследив за траекторией полета рубиновой искры. Громила передвинул свой в уголок рта, закусил. Тоже неплохо, пусть уж ему дым в глаза лезет. Оба наклонились, подхватили за воротник и штанины патрульного Володю, принялись раскачивать.
Родищев наблюдал за происходящим спокойно. Плевать он хотел на этого парня, пусть хоть три раза его с крыши бросают. Собственно, он вообще не мог объяснить внятно, откуда взялась в его голове эта шальная мысль: спасти Осокина. И почему именно его, а не кого-нибудь другого? Их там, в зале, до чертовой матушки осталось. Были и такие, кто не постоял бы за ценой. Почему именно Осокин? Наверное, дело в глазах. В страхе и обреченности, которые плескались в них, когда приговоренных вывели на крышу. Он-то, Родищев, заметил и выражение ужаса на лице Осокина, и серые, потрескавшиеся губы, и подгибающиеся колени.
Так же безнадежно-беспомощно выглядел тщедушный, уродливый подросток — Игорь Родищев, — когда его тащил за школу, на глухой хоздвор, гурт одноклассников — «мудохать». «Вы куда, пацаны? — Гуинплена мудохать! — Погодите, я с вами».
Двенадцатилетние компрачикосы понятия не имели, кто такой Гуинплен. Просто повторяли понравившееся загадочное словечко, брошенное в адрес Родищева тихой садисткой — их заслуженной учителкой, классной руководительницей, ставшей позже директором школы. Ничтожества, не прочитавшие ни до, ни после ни строчки Гюго, зато наизусть знавшие лживого «Тимура» с его блядской командой. Игорь Родищев не читал Гайдара, зато к двенадцати проштудировал полное собрание сочинений Гюго и помнил дословно первую главу «Человека, который смеется». Историю отношений Урсуса и Хомо, Человека и Волка. Тимуровские выкормыши мечтали стать столь же показательно-лживыми, безрассудно-храбро переводили через дорогу одиноких старушек и, непременно ватагой, «мудохали» по подворотням одиноких «Квакиных», наплевав на принципы «лежачего» и «первой крови». Потягивали в сырых, вонючих подъездах серых «хрущевок» копеечный портвейн, покуривали украдкой, а дома зазубривали: «Я, имярек, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации…» и «Взвейтесь кострами…». А пока они водили старушек и клеили на двери, вопреки матерящимся хозяевам, звезды, вырезанные из тетрадных листов, он, Игорь Родищев, повторял, как клятву, как молитву, впечатывая в память на веки вечные: «Главной особенностью Урсуса была ненависть к роду человеческому. В этой ненависти он был неумолим».
В этих двоих, накачанных, сильных и наглых, он вдруг увидел тех самых малолетних компрачикосов, а в Осокине — двенадцатилетнего «Гуинплена». Себя.
Они отпустили Володю и проследили за ним взглядом с тем же любопытством, с каким следили за брошенным в темноту окурком. Тело полетело по широкой дуге, сперва вверх, затем плавно, как с горки, — вниз, скрылось за срезом крыши. Затрещали кусты, раздался глухой удар, и тут же завозились, залаяли собаки.
Родищев был в двух шагах, когда они повернулись, намереваясь заняться Осокиным, и увидели его. Но были эти двое тупыми, ленивыми животными, живущими даже не на инстинктах, инстинкт бы вывез, а на спинномозговых рефлексах — жрать, спать, испражняться, спариваться, — и поэтому не сразу оценили увиденное: караульного, идущего к ним, и тело второго, лежащее метрах в двадцати, на середине крыши, аккурат напротив рекламно-громадной буквы «с» в слове «универсам».
— Ты че? — спросил озадаченно физкультурник, а в следующую секунду, когда острейшее английское лезвие полоснуло по животу, раскрыв его, словно пирог с требухой, ойкнул по-детски изумленно и обиженно.
Громила оказался проворнее. Оскалился, как сторожевой пес, схватился за автомат. Голыми руками убивать не умел, не привык, и терял драгоценные секунды, упуская и без того призрачные шансы на жизнь.
Родищев не стал бить его ножом. Просто метнулся вперед и как тараном боднул головой в живот. Громила сделал шаг назад, запнулся о приступок, стал заваливаться, но удержался, ухватив Родищева за камуфляжную куртку на спине, скомкав ее, собрав в крепкую жменю. Родищев присел, рванул пуговицы, завел назад руки, освобождаясь от куртки, выскальзывая из нее, как змея выскальзывает из старой кожи.
Прежде чем упасть, громила успел осознать, что опоры больше нет, но пальцы его продолжали судорожно сжимать плотную ткань, словно в этом и заключалось спасение. Короткий вскрик, полет, звук удара и в конце рычание псов.
Игорь Илларионович мгновенно повернулся к физкультурнику. Но тот и не думал нападать. Стоял, ловя окровавленными ладонями выпадающие из разреза внутренности, шмыгая носом, повторяя раз за разом: «Это что, а? Что это?»
Родищев ударил его ножом под сердце. Физкультурник задохнулся, словно ему в легкие вогнали осиновый кол, захрипел, выхаркивая кровавые сгустки, осел на крышу. Он дышал еще секунд тридцать, прежде чем умереть. Наверное, это были самые ужасные секунды его жизни, но Игорь Илларионович плевать хотел на это. Он протянул руку бледному, трясущемуся Осокину.
— Вставай, пошли.
Тот невидяще посмотрел на мертвого физкультурника, на перепачканного кровью Родищева, подтянул колени к груди, обнял их дрожащими руками.
— Вставай, пошли, — громче и настойчивее повторил Родищев. — Их скоро хватятся, и лучше бы нам к этому времени убраться подальше.
Осокин не без труда расцепил пальцы, с удивлением покрутил перед лицом трясущейся ладонью, сглотнул.
— Пошли, — в третий раз предложил Родищев. — Хотя… можешь остаться здесь, если хочешь.
Он подошел к физкультурнику, подхватил его под мышки, потащил к дальнему концу крыши. Тот оказался не просто тяжелым — неподъемным. Родищев тянул его метров пять, после чего бросил, подбежал к Осокину, влепил ему оплеуху:
— Вставай! — Еще одна затрещина. — Вставай, сволочь! Вставай, слизняк! Вставай!
Каждый выкрик сопровождался очередным ударом. Осокин неумело прикрывался руками и втягивал голову в плечи. Родищев выпрямился, тяжело дыша.
— Вставай, — закончил он негромко и устало. — Мне нужна твоя помощь.
Осокин поднялся. Его шатало и знобило. Сказывался мощный выплеск адреналина в кровь.
— Бери этого борова за ноги, — сказал Родищев, указывая на мертвого физкультурника.
Они вместе оттащили тело к противоположному концу крыши, который тоже не просматривался из зала. Собак внизу было мало. В основном они сосредоточились у дверей супермаркета.
— Подожди здесь, — скомандовал Родищев. Он вернулся, подобрал автоматы физкультурника и Дроздова. В карманах камуфлированной куртки последнего также обнаружился дополнительный рожок. Игорь Илларионович забрал и рацию. Вернувшись, он протянул «Калашников» Осокину. — Держи. Если дойдет до стрельбы, постарайся расходовать патроны экономно.
Осокин оглянулся.
— Нам… придется прыгать?.
— Совсем ополоумел от страха? — Родищев покрутил пальцем у виска. — Здесь же метров десять, не меньше. Ты, может, и отделаешься сломанными ногами, а от меня-то точно только мокрое место останется. — Игорь Илларионович раскрыл живот физкультурника, зачерпнул обеими ладонями внутренности, бросил их с крыши. Осклизлая сиренево-серая масса кишок размоталась до самой земли. — Я полезу первым и прикрою тебя, если что. Когда будешь спускаться, сперва лезь на крышу пекарни, оттуда можно и спрыгнуть, невысоко.
— Я не смогу, — Осокин поморщился.
— Сможешь, — убежденно кивнул Родищев. — Тут главное — не дергать. Могут не выдержать.
Он первым ухватился за кишки физкультурника, сел на приступок и плавно соскользнул в темноту. Осокин, наклонившись через край, посмотрел вниз. Игорь Илларионович уже стоял на асфальте, оглядывая стоянку сквозь оптику телескопического прицела. Повернулся, махнул рукой, давая понять: «все чисто, можно спускаться».
Осокин осторожно тронул кишки пальцем. Сдерживая рвотный позыв, собрал их в горсть, полез на приступок. В этот момент загромыхали железные ступени — поднималась следующая караульная смена. Осокин больше не раздумывал. Он прыгнул вниз и, понятно, рванул, успел спуститься метров на шесть, когда импровизированная «лестница» лопнула и он рухнул вниз. Благо, приземлился все-таки на ноги и лишь потом завалился на спину, да и высота, в общем, была не слишком большой. Пятки он себе отбил знатно, зато новая вспышка боли окончательно привела его в чувство. Словно содрали серую пелену с глаз, протерли пыль с мозгов. Осокин вскочил, прихрамывая побежал к боковому съезду с парковки. Родищев отступал за ним.
Осокин метнулся через пустынную дорогу, упал на живот в темную массу придорожных кустов, развернулся, целя в сторону супермаркета. Игорь Илларионович крадучись подошел, опустился на колено. Осокин поразился тому, насколько вкрадчиво-беззвучно двигался этот комично-ужасный уродец.
— Ты не шуметь вообще не умеешь, что ли? — прошептал Игорь Илларионович. — Ломишься, как пьяный лось через чащу.
— Я старался, — ответил Осокин шепотом.
— Не надо стараться, — ворчливо сказал Родищев. — Просто двигайся тихо, и все. Это нетрудно. Чшшшшш… — прошипел он, вновь приникая к прицелу.
На крыше замелькали лучи фонарей, поползли по небу черные тени. Кто-то подбежал к краю, посмотрел вниз. Резкий, словно вырезанный из пакета для фотобумаги силуэт отчетливо маячил в желтом ореоле электрического света.
«Святой двадцать первого века», — подумал Родищев.
— Давай я его сниму, — зашептал Осокин.
— Лежи, партизан хренов, — прошипел тот. — Альпийский стрелок, на хрен, выискался.
Человек, стоящий на крыше, поднял к плечу карабин, принялся осматривать окрестности. Он перемещал ствол по дуге медленно, тщательно изучая кусты и стволы деревьев.
— Давай сниму, — снова зашептал Осокин. — У него же ночной прицел, он нас увидит, как пить дать.
«А ведь и верно», — Игорь Илларионович выматерился про себя. Как же он сам об этом не подумал. Не стал бы этот гад просто так любоваться живописными окрестностями. Откуда у них ночные прицелы? Он таких не видел.
Стрелок направил ствол карабина в их сторону, повел было дальше, но вдруг вернулся, замер. И в этот момент Игорь Илларионович плавно потянул спусковой крючок.
Вокруг головы стрелка на мгновение возникла мутная корона с остренькими лучами-верхушками. Секунда — и человек исчез, словно его и не было.
Тотчас, привлеченные выстрелом, из-за пекарни появились собаки. Было их десятка три, они выбежали на середину дороги, остановились, принюхиваясь, крутя головами. Родищев прижал Осокина ладонью к земле. Ветра не было, погода сырая, вероятность того, что собаки обнаружат их по запаху, — минимальна. А видят собаки довольно паршиво. Тем более в темноте и неподвижный объект. Другое дело, если этот «крестничек» начнет палить во все стороны. И ведь хватит ума у дурака!
На краю крыши возникли фигуры трех «боевиков». Они тоже слышали выстрелы и открыли беспорядочный огонь по посадкам на противоположной стороне дороги. Несколько пуль ударило в ствол дикой груши, совсем рядом от Родищева… Собаки закрутили головами, залаяли, побежали обратно к супермаркету. Игорь Илларионович вытянулся на земле рядом с Осокиным.
— Отползай в кусты, — сказал негромко. — Они нас не видят, палят для острастки. Только осторожно.
Осокин кивнул, неловко извиваясь, пополз назад. Родищев пополз за ним. Ему ничего не стоило снять этих троих дураков, стоящих на крыше. Но в этом случае собаки наверняка обнаружили бы их, а перезаряжать карабин не было времени. Да и патронов у них не так много. Налетела бы остальная стая — не отбились бы, как пить дать.
На стоянке взревел двигатель БТР. Бронемашина выползла на дорогу, остановилась. Слепяще-белым вспыхнула фара-прожектор. Яркий луч пополз по посадкам. Родищев плотнее вжался в землю. Через мгновение затарахтел пулемет.
Это было пострашнее автоматных очередей. Пули врывались в дерн впереди, со свистом пролетали над головами. На спины сыпались срезанные шквальным огнем ветви. Осокин закричал, давая выход страху. Слава богу, его крик утонул в реве двигателя и звонком бухтении пулемета. Еще секунда, и Осокин не выдержал бы, вскочил, рванул прочь и, конечно, нарвался бы на пулю. Родищев навалился, прижал его к земле, выхватил из кармана рацию, вдавил кнопку вызова:
— Всем! Всем! Кто-нибудь меня слышит? Срочно нужна помощь! Срочно нужна помощь! Прием!
Внезапно рация ожила. Сквозь треск помех в динамике отчетливо прорезался изумленный голос:
— Слышу вас! Кто вы? Где находитесь?
— Угол Митрофанова и летчика Козелкова. Возле магазина «Восьмая планета». Мы сбежали из плена.
В эфире несколько секунд висело молчание. Родищев даже забеспокоился, не отключился ли отозвавшийся. У него, наверное, и своих проблем хватает.
Пулемет стих. БТР заглушил двигатель.
— Выйти к «Иволге» сможете? — наконец спросил собеседник.
«Иволгой» назывался небольшой частный магазинчик, расположенный метрах в трехстах дальше по Митрофанова.
— Да, сможем, — понизив голос, ответил Родищев.
— Мы вас встретим через пять минут, — сказал человек. — Как понял?
— Понял. Через пять минут, — ответил Родищев.
И тут же отозвался другой голос:
— Ноль шестьдесят один! Капитан Данилов. Что случилось?
— Нападение вооруженной группы! У них автоматы и БТР.
— «Восьмая планета» на Митрофанова?
— Да.
— Сколько вас?
— Двое.
— Еще гражданские есть?
— В магазине полно.
— Минут пять продержитесь?
— Постараемся.
— Направляю группу. Где вы находитесь, сориентируйте по месту.
Родищев выключил рацию, толкнул Осокина в бок:
— Вставай, надо уматывать.
— Зачем? — не понял тот. — Сейчас группа подойдет!
— Не будет никакой группы, — ответил Родищев. — А если и будет, их положат тут всех.
— Как?
— Молча, без вопросов «как», — съязвил Игорь Илларионович. — Саша, ты действительно дурак или прикидываешься?
— В смысле? — не понял Осокин.
— Почему эти парни движок в БТР заглушили и стрелять перестали, по-твоему? — Родищев приподнялся, глядя в сторону парковки. — Да они переговоры наши слушали. Скорее всего, «капитан Данилов» — это фуфло. Нет никакого капитана Данилова. И группы Ноль шестьдесят один тоже нет. Нам просто вешали лапшу, чтобы выяснить, где мы прячемся, понял? Все, пошли.
Они, пригнувшись, стали отходить в темноту.
— Пойдем дворами, — предупредил Родищев. — Как говорят братья степей: «Тише едешь — дольше живешь».
Осокин кивнул согласно. Когда «Восьмая планета» скрылась из виду и они углубились во дворы, Родищев добавил:
— Ты не рвись так. Еще надо проверить, не липа ли та, первая группа. А то встретят нас парой выстрелов.
Несколько минут они шли молча. Ощущение было странное. Знакомые улицы, знакомые дома. И тем не менее все другое. Застывшее в парализующем, безумном, паническом страхе. Никаких звуков, кроме шелеста ветра в верхушках голых деревьев. Ни капли света, кроме отблеска луны в оконных стеклах. Белые полотенца, наволочки, простыни раскачивались в темноте, будто привидения. Они словно шли по заброшенному, поросшему мхом старому кладбищу. Впрочем, теперь весь город превратился в огромное, мрачное, молчаливое кладбище, по которому скользили одичавшие псы, храня покой умерших. Живых здесь не осталось. Даже те, кто пока еще мог шевелиться, были уже мертвы.
Осокин внезапно остановился.
— Я должен вернуться, — решительно заявил он.
— Ты что, спятил? Зачем это? — насторожился Родищев.
— Там Наташа.
— А-а-а, — протянул Игорь Илларионович. — Ну, раз Наташа, тогда да. Сколько вы знакомы, говоришь?
— Почти двое суток, — ответил Осокин.
— Ну е-е-е-е твою мать, — развел руки Родищев. — Что же ты сразу-то не сказал! Конечно. Двое суток — это же почти вся жизнь. Друг без друга уже никак. Давай, конечно, двигай. Спасай свою Джульетту. А когда тебя на этот раз с крыши, как буревестника, черной молнии подобного, запустят, не забудь Мусе Манарову привет от меня передать. — Подумал и закончил: — Тоже мне, Рэмбо выискался.
Осокин замялся.
— Послушай, там же не только Наташа. Там и остальные. Светка. Лавр Эдуардович. Марина. Новенький этот… Артем Дмитриевич. Мы не можем их там бросить. Тем более если группы не будет. Я подумал, может быть, мы могли бы вместе…
— Мог бы что? С тобой пойти? — Игорь Илларионович покачал головой. — Нет уж. Это твоя девица. Хочется — иди спасай ее сам. Полный вперед. А меня не проси, я сыт по горло. Вот так, — он чиркнул ребром ладони по кадыку. — Ты не можешь на них плюнуть? Это твои проблемы. А я вот очень даже могу. — Игорь Илларионович сплюнул на асфальт. — Вот так. Плевать я хотел на всю вашу братию. И на Наташу твою, и на этого, как там его… Давыдыча, Данилыча, хрен его знает. Про Светлану я даже говорить не хочу. Стерва, каких мало. Она, между прочим, тебя Владлену сдала, за бабки, за машину, за квартиру.
— Я знаю, — сказал Осокин.
— Откуда?
— Сама сказала. А еще сказала, что ты должен был меня завалить.
— Должен был, — подтвердил Родищев. — Теперь уже думаю: может, зря не завалил? Сейчас, вместо того чтобы таскаться с тобой по улицам, сидел бы себе в гостиничном номере в Шереметьево-2, пил бы виски и ждал своего рейса в Штаты.
— Но ты вместо этого меня спас.
— И что с того? — насмешливо спросил Родищев. — Приперло мне. Моча в голову ударила, вот и спас. Тебя спас, а их не хочу. Я в благодетели не записывался. Вбей в свою дурную голову: отныне каждый сам за себя. Хотят жить — пусть сами о себе позаботятся. А мне моя шкура дорога.
— Ты же это не серьезно…
— Еще как серьезно!
Осокин несколько секунд смотрел на него, затем усмехнулся зло.
— Ну и хрен с тобой, — сказал он вызывающе-весело. — Мотай в свои Штаты пить виски. И вообще… Пошел ты.
Он повернулся и зашагал обратно к магазину. Родищев несколько секунд смотрел ему вслед, затем плюнул и пошел в противоположном направлении.
Всю дорогу Лукин ругался на чем свет стоит.
— Ну вот скажи, Андрюха, оно нам надо? Сидели себе тихоспокойно в тепле. Нет, все тянет найти себе приключения. Какого хрена, в самом деле?
Волков, молчал. Он и сам не знал, почему ответил на странный вызов. Уж точно не потому, что его донимало чувство долга. Может быть, просто обрадовался, услышав голос другого человека. Почувствовал себя нужным, понял, что еще не все кончилось. Жизнь не остановилась. Плохая ли, хорошая, но она идет. И это их жизнь. Его, Волкова, сержанта Журавеля, Пашки Лукина, Коли Борисова. Мальчишки этого, который стреляет как бог. Они могут что-то решать, что-то предпринимать, а не только сидеть, запершись в отделении, отбиваясь от обезумевших собачьих стай и толп озверелых мародеров в камуфляжной форме. И вокруг них есть люди. Люди, которые нуждаются в помощи.
«Уазик» подпрыгивал на выбоинах — колеса тяжелых БТР продавили асфальт, а кое-где даже обрушили коммуникации, проходящие близко к поверхности. В некоторых местах просели трубы, и на поверхность били водопроводные «ключи», затопив местами целые кварталы.
Изредка попадались разграбленные машины. Но их было мало. В основном люди, имевшие автотранспорт, успели покинуть город в первые часы после начала катастрофы. То тут, то там можно было заметить тени собак. А один раз Волкову показалось, что он заметил крадущуюся вдоль дома фигуру человека.
Пока «бобик» катил по улице, Волков пытался представить себе, как будет выглядеть город лет через двадцать. Окажется ли он залит огнями? Будут ли в нем жить люди? Или он зарастет плющом и травой? Листва забьет водостоки, и осенние дожди превратят целые районы в непроходимые болота. Выкрошится бетон, от сырости стены домов пойдут серо-зеленой плесенью. Разъеденные ржой стальные балки мостов не выдержат, просядут, перегородив въезды в город и главные магистрали. На проспектах и шоссе, словно памятник людской беспечности, будут торчать сгнившие остовы машин, источенные сыростью и нанесенным песком. Кости погибших выбелит и высушит ветер. И по этому громадному некрополю будут бродить люди-тени, доживающие свои короткие дни, жмущиеся к осыпающимся стенам домов. Каждую минуту ждущие, что вот-вот из-за угла появится смерть. Клыкастая, с мохнатым хвостом и добрыми глазами бывшего домашнего питомца. Хотя нет, собаки… Они, наверное, пойдут дальше. Громадной, неисчислимой ордой, опустошая города, поселки, села, погибая и убивая, отвоевывая все новые и новые территории.
Видение было настолько реальным, что Волков поежился. В голове даже мелькнула шальная мысль: «Повезло тем, кто родился собакой».
— Приехали. — Лукин затормозил у обочины, наклонился к окошку, покрутил головой. — Ну? И где этот страдалец? Так, Андрюха, давай сразу договоримся: ждем две минуты и уматываем. Не успеет — его беда. Хочет жить — пускай учится вертеться.
Он еще не успел договорить, когда в окошко постучали. Лукин обернулся и едва удержал уже готовое сорваться с губ матерное ругательство.
«Страдалец» оказался тем самым бледнолицым, серогубым уродцем, которого Волков видел сидящим за рулем «Москвича»-пикапа.
Лукин указал на заднее сиденье. Тот послушно открыл дверцу и увидел направленный в центр груди ствол «Калашникова».
— Ну тут-то что не слава богу? Вам-то я чем не угодил?
— Чем не угодил, говоришь? — переспросил Лукин. — А расскажи-ка ты нам, родной, кто ты такой будешь, откуда нарисовался и где стволами разжился? Ты «пушечки-то» на сиденье положи, положи. И без резких движений. А то, не ровен час, ухандокаем еще ненароком.
Родищев представился, в двух словах обрисовал ситуацию, коротко изложил обстоятельства их с Осокиным побега.
— Понятно, — кивнул Лукин. По его лицу невозможно было догадаться, поверил он Родищеву или нет. — Ну хорошо. Предположим, так оно все и было. А где же этот твой приятель-банкир?
— Без «предположим», — отрубил Родищев. — Просто так и было. А приятель-банкир обратно подался, в супермаркет.
— На фига? — изумился Лукин.
— Девушка у него там. Ну и люди там остались. Гражданские.
— Много? — спросил Волков.
— Человек сто с гаком.
— А этих, камуфлированных?
— Человек пятьдесят всего.
— И он что, их всех надеется в одиночку уконтрапупить? — хмыкнул Лукин. — Оптимист мужик.
— Так что, мне можно сесть в машину? Или вы по своим делам поедете? — спросил не без легкого раздражения Родищев.
— А, да. Садись. Только стволы сдай пока.
— Вы бы еще штаны с меня сняли. Я от толпы вооруженных оглоедов уходил как раз затем, чтобы безоружным по городу погулять, с собачками поиграть.
Родищев сунул карабин и автомат сидящему на заднем сиденье стрелку. Тот мельком взглянул на «сайгу», оценил:
— Неплохая оптика.
— Я знаю, — буркнул Родищев, устраиваясь на заднем сиденье.
«Уазик» начал разворачиваться как раз в тот момент, когда вдоль улицы прострельно ударил свет мощных фар.
— Это еще что за хрень? — удивился Лукин.
— Поехал! Живо!! — крикнул ему Родищев. Он первым сообразил, что это за «хрень».
Им надо было уезжать раньше. Конечно, парни круглолицего слушали радиопереговоры Родищева и знали место встречи. Можно было догадаться, что пришлют бригаду. Им лишний свидетель ни к чему. Да и ренегат тоже.
Пулеметная очередь вздыбила асфальт в метре позади «бобика».
— Черт, он же по нас стреляет! — крикнул Лукин, пригибая голову и лихорадочно бросая машину влево.
«Уазик» просел на левую сторону. Стрелок завалился на Родищева, автомат грохнулся на пол, ударил по ногам, стукнулся прикладом о дверцу.
— Ну давай пообнимаемся еще! — рявкнул Родищев, отталкивая солдата. — Держись крепче!
«Уазик» мотался от обочины к обочине, избегая прицельной очереди, а БТР набирал скорость, пер по прямой, огромный и страшный, как мифический дракон. Всполохами мелькали, отражая свет прожектора, и тут же вновь уплывали в темноту простыни, пододеяльники и прочие тряпки, вывешенные жителями в окна. Лукин включил фары. Особенно таиться теперь смысла не было. Какие собаки? Пусть попробуют догнать четвероногие! Живым бы уйти, с собаками потом разберемся.
Очередь из крупнокалиберного ударила «бобику» под крышу, срезав ее, словно ножовкой. Хрустнуло, осыпавшись, заднее стекло, растопырила тонкие пальцы прутьев разорванная решетка. Загремел по асфальту искореженный металл, хрустнул, сминаясь под широким бэтээровским колесом.
— Ниии хрена себееее! — проорал Паша Лукин и нажал на тормоз. И снова на газ. И снова на тормоз. «Уазик» то сбрасывал скорость, то вновь набирал, пока БТР не надвинулся, не навис над несчастным растерзанным «бобиком» бронированным ледокольным брюхом. Ощущение было ужасающее. Казалось, десятитонная махина сейчас подомнет их, расплющит, раскатает в тонкую бесформенную лепешку. У Волкова волосы на затылке встали дыбом.
— Ты что делаешь? — крикнул Родищев Лукину. — Он нас раздавит!
— Поучи! — проорал тот в ответ.
Передок БТР поплыл вперед, слегка зацепил «УАЗ», машину тряхнуло, подбросило, но крыша отсутствовала и биться макушкой было не обо что. Лукин держал машину виртуозно. Он шел в полуметре от БТР, не позволяя тому приблизиться, но и не отрываясь. Только теперь Волков оценил красоту замысла. Лукин удерживал «бобика» в непростреливаемой зоне, и пулеметный огонь потерял всякий смысл, а ведь именно он был опасен более всего. У ОВД Лукин свернул, едва не подставив бронемахине борт. Вильнул, увернулся, разойдясь на считаные сантиметры, точнехонько «вписал» «уазик» между опорным столбом и сгнившим «москвичонком», влетел во двор и ударил по тормозам так резко, что стрелок с Родищевым едва не оказались на передних сиденьях.
— Бегом! — крикнул Лукин, первым выпрыгивая из кабины.
Все дружно побежали следом. Они ввалились в дежурную часть, захлопнув за собой дверь, накинув засов.
— Херня, конечно, — констатировал Лукин. — Из пулемета они ее враз вынесут, но пусть попробуют после этого войти. Коля Борисов!!!
Коля уже топотал по лестнице, держа автомат и газетный сверток с полными автоматными обоймами.
— А вот кому свеженькие патрончики! — заголосил он дурашливо еще со ступеней. — Тепленькие, только что из духовки!
— Коль, Лексаныча смотрел? Как он?
— Хреново Лексаныч. Горит, как печка. Бредит все время, — откликнулся тот, вламываясь в одну из комнат и поглядывая в окно.
Через секунду с улицы донесся звук удара, скрежет.
— Трындец «Москвичу», — констатировал Лукин. — А я думал кое-какие запчасти с него снять…
БТР вкатился во двор, разорвав их символическую баррикаду пополам. Остановился у самого крыльца.
— Ты, Паш, лучше с этой зверюги сними, — посоветовал Борисов. — Движок на нашего «бобку» поставить — загляденье получится.
— А не надорвется? — Лукин, согнувшись в три погибели, подобрался к окну дежурки, посмотрел на БТР и тут же нырнул за стену. — И ведь вот тут какая загогулина получается, — пробормотал он. — Эти ребята не могут войти, а мы не можем выйти. Как бы нам с ними махнуться?
— Мужики, — донеслось с улицы. — Мужики, выгляньте кто-нибудь! Разговор есть! Да не убойтесь, стрелять Не станем.
— Ага! Иди на поле чудес, там покликай, может, кто и выглянет.
— Да я серьезно, мужики. Стрелять не будем. Слово мента, — снова крикнул со двора парламентер.
— Ой! Держите меня! Нашел дураков, менту на слово верить, — заржал Коля Борисов.
— Говори, чего надо, и проваливайте, пока вам уши не надрали, — гаркнул Лукин.
Волков улыбнулся.
— Мужики, нам один тип сказал, что вы в торговом доме богатую добычу взяли.
— А тебе-то что за дело? Взяли — не взяли, все одно не твое!
— Пойми, чудак-человек, нету больше ни твоего, ни моего. Есть общее.
— Ага, мы взяли, а ему общее, — негромко сказал Лукин. Волков с Борисовым засмеялись. — Ну, если все общее, то одолжи нам наш общий броневичок. Нам по делу одному нужно съездить.
— Да высуньтесь, не могу я так. Не дрейфьте, я сам — мент. Из соседнего ОВД.
Лукин мотнул головой стрелку. Тот подхватил автомат, побежал вверх по лестнице.
— Лады, — отозвался Лукин. — Но учти, ты у нас на мушке. Если что — первая пуля, может, и мне достанется, а вот вторая — точно твоя. И учти, наши не промахиваются. Хоть у своих спроси, которые к торговому дому подъезжали.
— Да знаю уж. Рассказывали, — кивнул парламентер.
Лукин вышел из-за стены, щелкнул шпингалетами, открыл окно.
Парламентер — здоровый детина — сидел на броне, положив автомат подле себя. В любом случае на то, чтобы схватить оружие, у него ушло бы не меньше секунды. Стрелок успел бы снять его первым.
Волков и Родищев подошли к другому окну.
Громила заметил их, улыбнулся:
— Здорово, Игорь.
— Здорово, Тоха, — кивнул тот.
— Ловко ты ноги сделал, — оценил сорокалетний. — Митрич взбесился прямо.
— Как умею, — пожал плечами тот.
— Это, банкир с тобой? — Родищев кивнул утвердительно. — Думаешь, он тебе денег отвалит за спасение? Нет, Игорь. Не отвалит. Мы его директора за жабры взяли еще вечером. Всю ночь деньги перекачивали с разных счетов. В том числе и со счетов твоего банкирчика. У этого Владлена аппаратура слежения во всех кабинетах стояла. Так что счета, пароли и банки твоего банкирчика он знал, как свои собственные. Извини уж, старикан.
Тоха состроил забавную гримасу.
— Ничего, Тох, — серьезно ответил Родищев. — Мне в новое общество без надобности. А в старом я и со своими счетами не пропаду. А не был бы ты дураком, грохнул бы Владлена, забрал бы финансовые документы и рванул бы в Литву. Оттуда местные в ближайшие капстраны самоходом водят. За бабки, само собой, не просто так. А за бугром с деньгами устроился бы. Зажил нормально. На хрен тебе этот полоумный сдался со своим новым миром?
Тоха смотрел на него с легкой улыбкой, но на лице отчетливо читалась работа мысли.
— Я не понял, ребята, — подал голос Лукин. — Вы хотели друг с другом побазарить? Так выйдите себе на двор и разговаривайте на здоровье. На фиг мы вам сдались?
— Да это мы о своем, — сказал ему Тоха.
— А-а-а, — протянул Лукин насмешливо. — А я-то подумал, о нашем, общем. Как расходиться будем и все такое.
Родищев, не оборачиваясь, предостерегающе поднял палец.
— Владлен-то сейчас где?
— Владлен? У нас, где же ему еще быть? Так его вроде при тебе еще привезли… Ах да, ты же на крыше стоял. Митрич предложил ему, как полностью осознавшему и искупившему, так сказать, пост министра финансов занять. В деньгах-то он получше нас шарит. Он уже и новую жену себе подобрал. Жену этого банкирчика.
— Светлану, — сказал, вздохнув, Родищев.
— Ага. А заодно они и слепую девчонку застолбили, дом убирать и вообще.
— Светлана выбрала?
— Ну да. Сам-то Владлен вроде на другую, молоденькую глаз положил, на ту, которую калека с толпой сопляков привел. Блондиночку. — Родищев припомнил девушку лет пятнадцати, бывшую вместе с гимназистами. — Но Светлана уперлась, эту, мол, и все. Я так думаю, — закончил Тоха, — не по доброте душевной она это сделала. Больно уж глаз у нее стервозный. Запинает эта сука девчонку. А уж потом Владлен той, второй, займется. А может, и уговорит Митрича обеих отдать. Малая-то ему зачем? Разве что сам на нее глаз положит.
— Стоп! Я тебя вспомнил! — сказал Волков. — Я тебя в соседнем ОВД видел! У меня там друг работает. Сергей Дружинин. Знаешь?
Тоха кивнул:
— Помню.
— Он жив?
— Не знаю. Утром был жив. Их бросили в оцепление, на пустырь. Сейчас и не знаю, уцелел там кто-нибудь или нет.
— Вряд ли, — покачал головой Лукин. — Из наших никто не вернулся.
Тоха развел руками, словно бы говоря, что тут поделаешь.
— Так что, Тох? — спросил Родищев. — Там, в супермаркете, денег до едрени матери. Возьмешь, сколько сможешь унести, финансовые документы прихватишь — и полный вперед. Митрич вас всех все равно под стволы поставит. Не сейчас, позже, но так и будет, вот увидишь. Он мне сам говорил.
— Да? — прищурился недобро Тоха. — А почему я должен тебе верить?
— А какой мне смысл тебе врать?
— С чего это ты такой добрый?
— Так мне туда дорога заказана, — улыбнулся Родищев. — А ты мне, глядишь, с барского плеча кусочек и откинешь. Мне много не надо. Скажем, пяти процентов вполне хватило бы.
— Ты сказал, у тебя денег много.
— Запомни, Антон, денег много не бывает! — назидательно поднял палец Родищев.
Тоха захохотал.
— Ох, Игорь! — Он погрозил Родищеву пальцем. — Я с самого начала понял, непростой ты мужик. Будет у Митрича от тебя головная боль. А не боишься, что я тебя кину? Документы и ценности заберу, а долю не пришлю?
— Не боюсь, — покачал головой Родищев. — Я по-любому внакладе не останусь.
— Это как?
— Ну, даже если ты мне деньги не дашь, так хоть отсюда выберемся. Все-таки БТР понадежнее нашего «бобика» будет. А то ведь скоро собаки оголодают да и схавают нас. И вас, кстати, тоже. Это я тебе как специалист говорю. И ребятам нормально, — Родищев кивнул на Лукина. — У них тут раненый с огнестрельным. Ему срочно требуется помощь, а у вас врач есть, медикаменты необходимые. И с деньгами у них теперь все в порядке. После торгового дома. — Тоха кивнул, соглашаясь, что да, с деньгами у всех проблем нет, кроме него. — Ну, что скажешь?
— Подумать надо бы, — пробормотал Тоха. — Понимаешь, где гарантия, что все получится как надо? А если я пойду против Митрича, мне тоже обратной дороги не будет уже. Вот если бы вы мне отстегнули долю от того, что есть у вас, тогда, может…
— Слушайте, а может, сперва и нас не помешает спросить тоже? — спросил Лукин, поворачиваясь к Родищеву. — Мол, ребята, как вы смотрите на то, чтобы стыкнуться нос к носу с командой из полусотни оглоедов, вооруженных автоматическим оружием.
Сказал и… подмигнул Игорю Илларионовичу.
— Ты откажешься? — спросил Родищев. — Пропустишь такое веселье? Загубишь своего товарища?
— «Скорую» вызову, — буркнул Лукин.
Тоха снова хохотнул.
— Хрен к тебе приедет в грязной пепельнице, а не «Скорая». Ни одна подстанция не отвечает. Все или погибли уже, или ноги сделали, или завязли где-нибудь. Так что или вы идете с нами, или… попрощайтесь со своим парнем.
— Не, рисково больно, — покачал головой Лукин. — Да и чего ради нам-то рисковать? У нас бабок — хоть жопой жри. Опять же, меньше людей — больше доля.
Тоха забеспокоился.
— Ну вот. Еще и там возьмете. Там, в овощном цехе, мешки с деньгами и барахлом разным, я сам видел, своими глазами.
— Да? — Лукин почесал в затылке. Он слегка переигрывал, но уже ощущавший запах близкой добычи Тоха этого не замечал. — Блин, даже и не знаю. Ну, разве что там и правда много денег… Ладно, хрен с тобой. Уговорил, — сказал он Тохе. — И то соглашаюсь только потому, что ты из наших. Иначе послал бы подальше. Коля! — повернувшись, позвал он. — Слетайте с Андрюхой наверх, принесите Лексаныча.
— Погоди, я боковой люк открою, — сказал Тоха, ныряя в боевой отсек БТР.
Он открыл боковой люк, но и тогда погрузить бесчувственного Журавеля оказалось довольно проблематично. Мало того что люк располагался на высоте полутора метров, так еще и сержант обладал внушительной комплекцией и едва прошел в проем, Тохе, Волкову и стрелку пришлось втаскивать его за плечи, пока Лукин и Борисов проталкивали снаружи. Наконец раненого устроили на боковых сиденьях у правого борта.
— Сейчас патроны прихвачу, — сказал Борисов, выбираясь из БТР. — Драка нам, судя по всему, предстоит серьезная.
— Какая драка? — не понял напарник Тохи, парнишка-«читатель».
— Войска пойдут. Собаки. Или ты думаешь, все время будет тихо и спокойно? — усмехнулся Тоха. — Ты, мелкий, мозгой-то пошевели. А вы, мужики, самое главное, бабки не забудьте.
— Не боись, не забудем, — кивнул Лукин.
Стрелок тем временем поздоровался за руку с водителем. Тот оглянулся, сказал негромко:
— Здорово, братан. Я машину дергал, чтобы они в вас не попали.
— Я заметил, — кивнул тот и полез обследовать боезапас.
Патронов к «ПКТ» осталось чуть больше половины, к крупнокалиберному — штук двести. Жить можно.
Борисов притащил пакет, набитый деньгами и ценностями, поверх которых были уложены автоматные рожки.
— Все. Я готов, — громогласно возвестил он. — Можем двигаться.
— План такой, — сказал Родищев, когда БТР выкатился за ворота, окончательно раздавив изуродованные остатки «моськи». — Они не знают, сколько человек приедет. Сперва зовем врача. Мол, этого, мелкого, подранили, сам вылезти не может. Мы с тобой, — взгляд на Тоху, — идем к столу. В это время ребята берут под прицел тех, что несут дежурство у витрин. По борту как раз три бойницы. Пулеметчик, — Родищев повернулся к стрелку, — услышишь первый выстрел, сразу давай очередь из «крупняка» в левый дальний конец зала. Мы с Тохой уже будем лежать на полу, так что можешь не беспокоиться, нас не заденешь. Когда посыпятся витрины — собаки ломанутся в них табуном. Так вот твоя основная задача: не позволить им войти в магазин. Иначе труба нам всем, понял?
— Так точно, — кивнул тот.
— Хорошо. — Родищев повернулся к водителю. — Эй, приятель, как тебя?
— Иван, — ответил тот.
— Иван, как подъедем, свяжись со своими, вызови подмогу. Если почувствуешь, что пулеметы не справляются, въезжай прямо в зал. Там, правда, бортик высокий, сантиметров сорок. Пройдешь?
— Легко.
— Ну, вот и отлично, — кивнул Родищев. — Вроде все? Ах да! Если среди гражданских начнется паника — а она скорее всего начнется, — дайте пару очередей над головами, чтобы залегли. А то еще подавят друг друга. — И, повернувшись к Лукину, добавил: — Там должны быть автобусы около дверей. Постарайтесь как можно быстрее погрузить в них гражданских. Дверь открывать умеете?
— Разберусь, — ответил Лукин.
— Над правой фарой лючок, откроете — сверху кнопка. Нажмете — откроется передняя дверь. В кабине, справа на панели, три зеленых клавиши. Постарайтесь все сделать быстро.
Тоха посмотрел на него с интересом.
— Не пойму я, Игорь. Ты чем до всей это байды занимался? Спецназовцем каким-нибудь служил? Этим… «коммандосом»?
— Нет, — покачал головой Родищев. — Я был киллером.
— Кем?
— Киллером, — повторил Игорь Илларионович. — Убивал людей.
— За деньги?
— Нет. За
Волков стрельнул в него цепким взглядом, усмехнулся.
— Ага. Ну да. За большие, — пробормотал Тоха. — Я сразу заметил: мужик ты резкий.
— Мужики, — не оборачиваясь, крикнул водитель. — Приготовьтесь! Подъезжаем.
Свет зажгли сразу во всем зале. Боевики пошли по рядам, пиная спящих людей, покрикивая:
— Подъем, вредители. Встать! Встать, я сказал, жопа жирная! Бегом на центр! Поднимайся, тварь, пока прикладом не охреначил!
Гордеев приподнялся, сел. Тут же к нему подскочил один из громил, пнул в бок.
— Вставать, падло. Живее! — И тут же перешел к замешкавшемуся лысому. — Шевели копытами, вражина. Подъем, было сказано!
Лавр Эдуардович поднялся, отряхнул пальто, протянул Гордееву руку.
— Поднимайтесь, уважаемый Артем Дмитриевич. У нас, похоже, ЧП.
— Что происходит? — Гордеев озирался, сонно хлопая глазами.
«Кашемировый» покачал головой.
— Полагаю, именно это нам и собираются объяснить. Вставайте, если не хотите заработать пару лишних тумаков.
— Тумаков, — пробормотал Гордеев.
— Кстати, могу я задать вам деликатный вопрос?
— Разумеется. Боюсь, деликатность — не то понятие, которые мы можем позволить себе в подобной ситуации.
— Давно хотел поинтересоваться, откуда эти шрамы?
Они вышли в центр зала. Боевики прохаживались между рядами, растаскивая людей, выстраивая их в неровное подобие шеренг.
— Это не секрет, — ответил Гордеев. — Я тренировал собак для важных людей. Общий курс, специальный курс телохранителя, тогда это называлось «усиленный охранный». Это было очень давно. Очень. Ну и однажды один из питомцев, самый послушный и ласковый, набросился на меня. Наверное, я переступил черту, отделяющую партнерство от принуждения. В общем, следом за первым псом бросились и остальные. Если бы не помощник, постоянно находившийся рядом, я бы сейчас с вами не разговаривал. — Он подумал и добавил: — Хотя, может быть, это было бы к лучшему.
— Разговоры, — рявкнул проходящий мимо громила. — А ну заткнулись, отбросы!
— Посмотрите-ка вон туда.
Гордеев повернул голову. Детей разделили на две группы. Одна, поменьше, стояла в стороне, под контролем «брыластой». Вторую, основную, пристраивали к шеренге взрослых. Рядом суетилась «роговая оправа», приговаривая: «Вы что? Вы что? Это же дети!» Тут же, с потерянным видом, стояла и Люда.
— Твой папа — вредитель, понял? — крикнул рыжий, обращаясь к румяному толстяку из основной группы. — Он людей грабил! Его теперь расстреляют!
«Брыластая» погладила мальчишку по вихрастой макушке.
— Его не расстреляют! — закричал толстяк в ответ. — Это твоего расстреляют! А мой папа приведет бандитов, и они твоих родителей вообще убьют!
— Прекратите! — крикнула «роговая оправа». — Вера Ильинична! Почему вы молчите? Угомоните же их!
«Брыластая» взглянула на нее. Внезапно на широком, пористом лице отразилось презрение, смешанное с ненавистью.
— Я с прихвостнями врагов народа не разговариваю, — отрубила она.
— М-да, — хмыкнул «кашемировый». — Признаться, столь быстрого превращения в «homo Berius» я не ожидал.
— Молчать, твари! — гаркнул громила.
Из-за прилавков появился круглолицый. Выглядел он уставшим. Лицо серое, под глазами синяки. Остановившись напротив замершей шеренги, он снял очки, принялся протирать их носовым платком, сказал негромко:
— Сегодня ночью в нашем сообществе произошел крайне неприятный инцидент. Двое теперь уже бывших граждан совершили побег.
По рядам пополз шепоток. Побег? Значит, все-таки он возможен?
— Это воспитанник Осокин и недавно принятый член нового общества Родищев, — продолжал круглолицый. — Совершая побег, эти двое убили товарищей, решивших помешать им: двух новых граждан и двоих солдат, защитников, гарантов нашей свободы и независимости. Беглецы уже понесли заслуженное наказание. Они были растерзаны собаками. Но дело не столько в наказании, сколько в самом факте. Да, товарищи, в том, что произошло, есть и моя вина. Я неосмотрительно поверил этому оборотню, волку в овечьей шкуре, Родищеву, и недооценил предательской сущности Осокина. Не рассмотрел за приятной внешностью уродливой сути лживого выкормыша рухнувшей системы. — Он надел очки и внимательно оглядел замершую толпу. — Я наивно полагал, что все вы всерьез решили встать на путь перевоспитания и исправления. Поэтому новое общество отнеслось к вам с максимально возможным снисхождением. Защитило вас от верной гибели, согрело, накормило. Взамен же мы получили черную неблагодарность. — Круглолицый заложил руки за спину, пошел вдоль шеренги. — Причем враг, скрытый враг, только и выжидает удобного момента, чтобы вонзить нож в спину нашему молодому обществу, расколоть его, задавить в зародыше. И эти люди среди нас, товарищи! Они жаждут вернуть все назад, возродить строй, при котором тотальное воровство, взяточничество, коррупция, беспредел власти и чиновничества, паразитарное существование узкой группки богатеев за счет остальных граждан вновь станут нормой жизни. Но мы говорим решительное «нет» этим смрадным тварям, пригретым новым обществом. Мы выжжем эту заразу каленым железом!
— Что-то наш фюрер слишком разговорчив, — шепнул Лавр Эдуардович на ухо Гордееву. — Одно из двух: либо он не выспался, либо грядут погромы.
Подошедший сзади громила вытянул его дубинкой промеж лопаток. «Кашемировый» охнул, упал на колени. Гордеев подхватил его под руку, помог подняться.
— Эти… язык не поворачивается назвать этих скотов людьми… Эти твари и сейчас среди нас. Они насмехаются, полагая, что им удастся уйти от справедливого возмездия и народного гнева! Но они ошибаются! — У колбасного прилавка круглолицый повернулся, пошел обратно. — Да, товарищи. Любое дело, поступок, слово и даже умысел, направленный против нашего еще молодого, неокрепшего общества, станет известен и вернется в виде заслуженной кары. — Круглолицый остановился напротив Гордеева. — Нам точно известно, что беглецам оказывалась моральная и физическая помощь некоторыми из присутствующих. Вместо того чтобы прийти ко мне и честно, как и полагается нормальным гражданам, сообщить о готовящемся побеге, они утаили от нас этот факт и тем самым способствовали совершению преступления против нового общества. Как, полагаю, известно всем присутствующим, государственная измена и в мирное время наказывается достаточно строго, а в условиях чрезвычайного положения наказание обязано быть суровым и незамедлительным. Итак, — круглолицый достал из кармана исписанный от руки лист. Поправил очки: — Сегодня, такого-то сентября, такого-то года… обвиняются в организации побега воспитанника Осокина Александра Демьяновича и гражданина Родищева Игоря Иллариновича следующие лица: воспитанник Евсеев Лавр Эдуардович!
— Что? — «Кашемировый» даже усмехнулся. — Я? Организатор побега? Это же нонсенс! О каком побеге вообще может идти речь? Какой может идти разговор о побеге гражданина Родищева? Он в принципе имел право уйти, когда хотел! Это же смешно!
Двое боевиков метнулись к нему, придерживая болтающиеся на боках автоматы, подхватили под руки, выхватили из шеренги, поставили у холодильника, лицом к строю.
— …воспитанник Гордеев Артем Дмитриевич! — продолжил круглолицый.
Гордеева вытащили и поставили рядом с «кашемировым».
— Ну что, коллега, — пробормотал побледневший, вспотевший разом Лавр Эдуардович. — Поздравляю. Мы первыми испробовали на себе действие машины времени в натуре.
— …искупивший Яковлев Владлен Львович!
— Что? — Стоявший в стороне Владлен от изумления даже открыл рот. — Я? Ах ты, гнида! Змееныш ползучий. Падло дешевое!
Его подхватили под локти, потащили. Владлен забился-, заорал: «Отпустите меня! Суки, да вас всех закопают! Завтра же! Всех, до одного!»
— …воспитанница Осокина Светлана Владимировна.
Светлана побледнела, лицо ее пошло пятнами. Она начала медленно оседать на пол. Упасть ей не позволили, оттащили к короткой шеренге обвиняемых, поставили к холодильнику.
Круглолицый свернул лист, сунул его в карман куртки.
— Итак. Вот они! Вот эти четверо изменников, врагов народа, вредителей нашему общему делу. Полагаю, все остальные, присутствующие в этом зале, являются по-настоящему честными и патриотичными гражданами, искренне вставшими на путь исправления и не имеющими ничего общего с этими чудовищами в человеческом облике! Я не стал подписывать приговор, решив, что будет справедливо, если их осудит само общество. Вы, товарищи. Какое же наказание надлежит применить к этим, с позволения сказать, людям?
В зале повисла тяжелая тишина. Стоящие опускали глаза, мялись, старались укрыться друг за другом.
— Итак… — повторил круглолицый. — Мне хочется верить, что я не ошибся в вас. Каково же будет ваше решение?
— Смертная казнь! — произнес кто-то.
— Кто это сказал? — вскинулся круглолицый. — Выйдите из строя, товарищ! Пусть остальные посмотрят на вас и увидят человека, обладающего настоящим мужеством. Мужеством вынести суровый приговор своему бывшему товарищу, вставшему на путь предательства и измены. Выйдите! — Вперед шагнул лысый. — Кто-нибудь еще хочет высказаться?
И тут же бодро шагнул управский дуболом с картофельным носом:
— Не, ну так это… Товарищ прав. Им же говорили, что… это… если хорошо вести, а они вон как поступили. Конечно, эт… самое, наказание только одно тут… может быть. Я, значит, это… тоже, значит, предлагаю.
— Что именно? — Круглолицый взглянул на него с раздражением. — Выражайтесь яснее.
— Не, ну так… это… смертная казнь им должна быть!
— Правильно! Сволочи, всех хотят под монастырь подвести! — гаркнул кто-то из заднего ряда. И тут же зашумели все разом, заголосили, понеслось отовсюду, как заклинание: «Смерть им! Смерть предателям! Казнить тварей!»
Круглолицый вскинул руку, и разом наступила тишина.
— Тут ребенок хочет сказать! — выкрикнула «брыластая».
Круглолицый удивленно повернулся к ней, кивнул. Вперед бодро шагнул рыжий:
— Я предлагаю для… — он запнулся, взглянул на благостно кивавшую «брыластую». Та подсказала одними губами. — …для вредителей смертную казнь.
Круглолицый поднял ладоши и несколько раз звучно хлопнул. Хлопки тут же подхватили в рядах воспитанников. Не прошло и трех секунд, как зал завяз в дружных аплодисментах.
— Ну что же, — наконец возвестил круглолицый, — как говорится: «Устами ребенка глаголет истина». Итак, объявляется приговор: «Обвиняемых Гладышева, Гордеева, Яковлева и Осокину приговорить к смертной казни через повешение!»
«Роговая оправа» затравленно оглянулась.
— Люди! — крикнула она. — Да что же вы молчите? Почему вы молчите, люди? Сделайте же что-нибудь! Мужчины! Сделайте что-нибудь! Их же убьют сейчас.
Громила уже привычно-ловко ударил ее прикладом в лицо. Очки у «роговой оправы» лопнули, дужка улетела под стеллажи с молочными продуктами. «Роговая оправа» поползла по полу, оставляя за собой дорожку из мелких кровавых капель.
— Анна Андреевна, — растерянно произнес кто-то из «лояльных» детей, но его тут же одернул другой:
— Так ей и надо. Она дружит с врагами народа.
— Налево, вредители, — гаркнул громила. — Живенько, вон туда, бегом!
Шеренга распалась, сбилась в стадо, потрусила к указанному углу и замерла испуганно, подалась назад. За рядом прилавков, у хлебного отдела, стояла импровизированная виселица — поперечная стальная перекладина для транспортировки туш, укрепленная на высоте полутора метров, на стальных же «ногах», с приделанными по низу колесиками. Колеса сняли, а чтобы было повыше, виселицу водрузили на специальные деревянные стремянки, получилось в самый раз — метра два с половиной. Под перекладиной уже были предусмотрительно установлены четыре табурета, над которыми покачивались три петли. Худощавый верткий боевик как разумело вязал четвертую. Повернулся, подмигнул весело:
— Ну что, враги! Милости прошу к нашему шалашу.
Круглолицый остановился в стороне, наблюдал за происходящим с любопытством.
— Знаете, Артем Дмитриевич, — произнес «кашемировый», пока их вели к месту казни, поднимали на табуреты, связывали за спиной руки. — Император Калигула как-то сказал: «Надо убить многих, и тогда твое преступление сочтут за добродетель». На мой взгляд, он вовсе не был деспотом. Он был исследователем-психологом. Проверял, до какого же уровня скотства можно низвести людей, прежде чем они наконец вспомнят о том, что они — люди.
— Это вы к чему? — спросил рассеянно Гордеев.
— К тому, что Рим был государством свободных людей, а Калигула правил целых четыре года. Вдумайтесь, коллега.
С улицы донесся шум двигателя БТР.
— Оставьте меня! — заорал Владлен. — Существует Конституция! Женевская конвенция, в конце концов! Я требую беспристрастного суда.
— Перебьешься, — крикнули из толпы воспитанников. — Достаточно вы крови простого народа попили!
— Да за одно это вас вздернуть стоит! Банкота паршивая!
— Пожировал? Расплачивайся теперь, тварь позорная!
Караульные открыли двери, Тоха и Родищев вошли в зал.
— Что здесь происходит? — недоуменно спросил Игорь Илларионович. — Свет везде. Праздник, что ли, решили устроить?
— Точно, праздник, — кивнул караульный. — Врагов вешают.
— Как вешают? — оторопел Родищев. — За что?
— Просто. За шею.
Навстречу им спешил бледный, взмокший как мышь врач «Скорой помощи».
— Послушайте, там из-за вас… Сказали, будто вы сбежали. Вы должны немедленно остановить это! Это… Это чудовищно!
— А раз чудовищно, что же вы сами не остановили? — спросил, щурясь, Родищев. — Вас здесь две сотни человек.
— Но… Все молчали. И даже, наоборот, кричали, что их надо казнить. Я подумал, что если я скажу что-нибудь, то они и меня могут.
— Слышь, доктор, бегом в броневик, — быстро сказал Тоха. — Там раненый с огнестрельным. Возьми лекарства и все, что нужно для перевязки. И чтобы мухой.
Они быстро зашагали через зал. Стоявшие с краю услышали шаги, начали оборачиваться и изумленно отступать в стороны, словно увидели привидение. В толпе образовался широкий проход, по которому Родищев и Тоха вышли к виселице.
— Ну что? — Игорь Илларионович оглянулся. — А я-то думал, что я — убийца. Ты, — он ткнул пальцем в лысого, — помоги им слезть.
Тот кинулся было исполнять поручение, но был остановлен окриком круглолицего:
— Стоять! Итак, товарищи, стало быть, одному из беглецов посчастливилось выжить.
— Почему же одному? Двоим, — послышалось из-за спин. И снова толпа расступилась, выпуская Осокина, ведущего за руку Наташу.
— Значит, обоим, — констатировал круглолицый.
— Товарищи, — Осокин оглянулся — По приказу этого человека были убиты двое. Михаил, — он обернулся и наткнулся на потухший, безучастный взгляд Марины, — и милиционер Володя. Вы должны их помнить. Они были вместе с нами с самого начала. Вот этот человек. Он отдал приказ! — Осокин ткнул пальцем в круглолицего. — Товарищи, вы свободны. Мы сейчас все вместе выйдем на улицу, погрузимся в автобус и покинем город. А этого человека надо арестовать, и пусть им занимается милиция.
Круглолицый усмехнулся, забросил руки за спину.
— Надо же, — пробормотал он. — Уцелели, да еще и вернулись. Не ожидал. Ну что же, это не меняет сути дела. По вашей вине приговорены к казни через повешение трое воспитанников и один искупивший. Поскольку приговор народа обжалованию и отмене не подлежит, они будут казнены в течение ближайших минут. Но теперь встает закономерный вопрос: что делать с вами?
— Повесить их! — выкрикнули из толпы. — Смерть предателям!
— Смерть предателям! Смерть! — заорали полсотни глоток, замахали руками, вытянули шеи, чтобы увидеть.
Наташа сжалась. Осокин даже не успел отреагировать, подскочивший к нему префектурский чиновник не слишком сильно, но ловко ударил его в ухо. И тут же на Осокина обрушился град ударов.
Толпа надвинулась плотной, ненавидящей, дышащей смрадом стеной.
— Смерть врагам народа!
Потянулись руки, с грохотом опрокинулся табурет, забился в петле «кашемировый», а через секунду задергался, закрутился и Владлен, вытягивая носки дорогих туфель, пытаясь дотянуться до пола.
На Родищева навалились со всех сторон, рвали за волосы, кто-то пинал ногой, стараясь угодить в пах, выкрикивал визгливо: «Получи, сука! Получи, сука!», но попадал все больше по бедрам. Затрещала на спине курточка. Что-то тяжелое обрушилось на голову, наверное, особо прозорливые похватали табуретки, ими-то и били. Лицо Родищева залило кровью. Хрустнуло в боку, вспыхнуло ледяным колючим шаром под ребрами. И тут же где-то рядом кто-то заревел не то от боли, не то от ужаса.
Родищев рванул из-под плаща автомат, ткнул прикладом наотмашь того, кто ближе, оттолкнул второго, выпрямляясь, поднимая на плечах всю эту злобную, ощерившуюся толпу, полыхающую неистовой ненавистью, сплавившуюся в кошмарный черный монолит, непробиваемый и безжалостный. Родищев поднял автомат и резанул косой очередью от живота, по горизонтали. И тут же от витрин забасил пулемет. Очередь прошла над головами, заставив толпу сперва застыть, а затем распасться на отдельных людей, прижаться к полу.
Пулемет смолк, и наступила страшная звенящая тишина. Родищев выпрямился, утирая кровь с лица разбитой ладонью. Четверо казненных висели в петлях, уже даже не агонизируя — пулеметная очередь, выпущенная над головами и пришедшаяся аккурат на середину груди повешенных, добила тех, кто еще был жив.
Родищев протер глаза, позвал:
— Саша, ты жив?
— Жив, — откликнулся тот, поднимаясь и помогая подняться Наташе. Оба были перепачканы кровью — своей и чужой. — Сволочи, — пробормотал он, стискивая зубы, ощупывая бока и плечи, пытаясь понять, сколько же костей у него сломано. — Твари, скоты.
— Тоха! — позвал Родищев. — Тоха!
Толпа чуть подалась назад, открывая взгляду Родищева лежащего на полу Антона. Лицо патрульного превратилось в месиво, руки были сломаны в нескольких местах и похожи на изогнувшуюся причудливо змею, из груди торчала рукоять ножа.
— У вас был нож? — спросил тихо Игорь Илларионович, обводя взглядом застывшую толпу воспитанников. — Все это время у кого-то из вас был нож? — Он презрительно сплюнул. — Саша, иди к броневику. Мы уезжаем. А вы… Если хоть кто-нибудь попытается нас остановить — положу всех.
Повернулся и пошел к выбитым пулеметной очередью витринам, и никто не произнес ни слова.
На улице Саша помог взобраться на броню Наташе, постанывая, ругаясь, влез сам, протянул руку Родищеву. Тот ухватился, подтянулся, вскарабкался по колесу, спрыгнул в боевой отсек, присел на одно из бортовых сидений.
— Что с раненым? — спросил он врача.
— Будет жить, — ответил тот. — А… Почему вас так мало?
Игорь Илларионович посмотрел на него в упор.
— Извините, — прошептал врач. — Вы в крови…
— Я знаю, — ответил Родищев.
— Нужна какая-нибудь помощь? — Врач смотрел в пол.
— Нет, — покачал головой Игорь Илларионович. — Сам справлюсь.
— Тогда… Я пойду?
Осокин взглянул на него. Лукин с Борисовым посмотрели, а затем переглянулись недоуменно. Посмотрели стрелок и водитель.
Посмотрел Родищев.
— Спасибо, — почти беззвучно прошептал врач и полез из отсека.
Когда люк за ним закрылся, стрелок сполз со своего места, перебрался на сиденье командира. Он несколько секунд о чем-то думал, а затем спросил:
— А вы заметили, что вокруг магазина не было ни одной собаки? Странно, да?
— Иван, вызывай помощь, — приказал Родищев.
Тот потянулся к рации, пощелкал тумблерами.
— Два три шесть, Два три шесть, вызываю Один ноль ноль. Я Два три шесть, вызываю Один ноль ноль. Ответьте! Прием.
— Один ноль ноль слушаю вас, Два три шесть. Куда вы пропали? Что случилось?
— Чрезвычайная ситуация. Мы были захвачены вооруженной организованной группой.
— Сейчас все в порядке? Нужна помощь?
Иван оглянулся. Родищев указал на Журавеля.
— У нас один «трехсотый». Требуется госпитализация.
— Вас понял. Где вы находитесь, Два три шесть?
— Двенадцатый квадрат. Улица Митрофанова.
— Вас понял. Двенадцатый квадрат, улица Митрофанова. Как там с собаками? Много?
— Ни одной не видно. По-моему, они все ушли. Или попрятались.
— А здесь бродят стаями. Так что будьте осторожны… — Человек забормотал что-то невнятное, обращаясь к кому-то, стоящему рядом. Внезапно в динамике рокотнула отдаленная пулеметная очередь, загудела, завибрировала и тут же стихла. — Похоже, они прорвали ограждение! Сколько же их! Черт, это не собаки! Это волки! Волки! — закричал человек. — Всем, кто меня слышит! Необходима помощь! Нам необходима помощь! Нам… — голос захлебнулся, но прежде чем эфир наполнился шипением, сидящие в броневике люди четко различили горловой звериный рык.
Он шел налегке. Все, что требовалось, постоянно находилось при нем. Нож, спички, которыми он, впрочем, почти никогда не пользовался. Члены его стаи, как и большинство животных, не любили огня, а он уважал их образ жизни. Как и они его. Если уж он вымокал под дождем и требовалось обсохнуть и согреться, они терпели наличие костра и даже иногда подходили довольно близко.
Куртка его, и без того рваная, истрепалась окончательно. А ведь скоро зима, и надо подумать, как он станет защищаться от холодов. Им проще — у них густая теплая шерсть. Ему — сложнее. Надо будет снять шкуру с лося, а лучше с медведя. Медведь — добыча непростая, но он же не один. С ним стая. Нужно будет подумать, как лучше организовать охоту.
Он остановился и огляделся. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулось широкое, полегшее под ветром, так и оставшееся нескошенным поле. Стая окружила его, замерев в ожидании. Он сел на землю, подоткнув остатки куртки под спину. Животные вытоптали круг, а затем улеглись, сбившись в кучу, согревая друг друга теплом. В поле ветер ощущался особенно остро. Но, с другой стороны, на открытом месте враг не смог бы подкрасться к стае незамеченным.
Ему было чего бояться. Пару часов назад он заметил тонкую струйку дыма, поднимавшуюся над близким лесом. Так неосмотрительно и беспардонно мог жечь огонь только человек. Кто-то из немногих уцелевших. Они бродили в поисках пищи и иногда, будучи доведенными голодом до отчаяния, пытались даже подстрелить какое-нибудь животное.
Он не хотел встречаться с людьми. Не потому, что боялся. Вовсе нет. Животные вообще не боялись людей ни сейчас, ни раньше, хотя те и считали по-иному. Просто все стремятся избегать контактов с сумасшедшими. Сумасшествие — заразная шутка. Человек об этом забыл. Но мир помнил.
Именно поэтому он и выбрал столь неудобное, зато безопасное место ночлега для стаи. Своей стаи.
Игорь Илларионович Родищев вытянулся на земле. Собаки согревали, было тепло и умиротворяюще спокойно.
Он заложил руки за голову, улыбнулся и закрыл глаза.
Дж. Медисон — один из составителей и авторов «Билля о правах человека», 1–10-я поправки к Конституции США, принятые в 1789 году