<p>Грег Иган</p> <p>Темные целые</p>

Доброе утро, Бруно. Как там погода в Скудоземье? Экранная аватара моего собеседника выглядела как тор с тремя отверстиями, чередующимися с треугольниками и бесконечно выворачивающийся наизнанку. По безупречным интонациям синтезированного мужского голоса невозможно было угадать, откуда родом мой визави, однако было понятно, что его родной язык не английский. Я выглянул в окно своего домашнего офиса, на кусочек голубого неба и зеленеющие сады тенистого тупичка Вест‑Райд. Сэм всегда говорил «доброе утро», независимо от времени суток, но сейчас действительно было только начало одиннадцатого утра, и тихий пригород Сиднея купался в солнечном сиянии и пении птиц.

— Отличная, — ответил я. — Жаль только, что я прикован к столу. С той стороны последовала длительная пауза, и я стал гадать, уж не исказил ли переводчик идиому, создав впечатление, что я закован в наручники безжалостным врагом, который все же оставил мне возможность пользоваться программой для общения.[1] Потом Сэм сказал:

— Я рад, что ты сегодня не отправился на пробежку. Я уже пытался связаться с Элисон и Юэнем, но они оказались недоступны. Если бы я тебя не застал, могли бы возникнуть проблемы с некоторыми из моих коллег — их трудно сдерживать.

На меня накатила волна тревоги вперемешку с возмущением. Я отказался носить iWatch, чтобы меня не могли достать все 24 часа в сутки. Я математик, а не акушерка. Возможно, еще и дипломат‑любитель, но пусть даже мы с Элисон и Юэнем не перекрываем полностью временные зоны, Сэму, чтобы связаться с любым из нас, достаточно подождать лишь несколько часов.

— Я и не предполагал, что тебя окружают горячие головы, — ответил я. — Что за срочность?

Надеюсь, что переводчик сможет передать резкие интонации моего голоса. Именно коллеги Сэма обладали боевой мощью и всеми ресурсами, и уж им‑то не следовало шарахаться от любой тени. Действительно, мы однажды попытались их уничтожить, но это была совершенно невинная забава, к тому же более десяти лет назад.

— Похоже, кто‑то с твоей стороны перепрыгнул границу, — сообщил Сэм.

— Перепрыгнул?

— Насколько мы можем судить, никакая траншея границу не пересекала. Но несколько часов назад кластер теорем на нашей стороне начал подчиняться вашим аксиомам.

Я был ошеломлен:

— Изолированный кластер? Без каких‑либо ответвлений, ведущих к нам?

— Если они и есть, мы не смогли их обнаружить.

Я задумался.

— Возможно, это было естественное событие? Короткая волна фонового шума через границу, которая оставила в память о себе что‑то вроде лужи после отлива.

— Кластер для этого слишком велик, — возразил Сэм. — Вероятность такого события исчезающе мала.

Числа проникли через информационный канал, тут он был прав.

Я потер веки кончиками пальцев. И внезапно почувствовал себя очень уставшим. Я полагал, что наша старая немезида — «Индустриальная алгебра» — уже давно отказалась от преследования. Они больше не предлагали взятки и не посылали наемников, пытавшихся меня запугать, и я предположил, что они наконец‑то списали дефект как мистификацию или мираж и вернулись к своему основному бизнесу — помогать военным всего мира убивать и калечить людей все более изощренными способами.

Может, это и не ИА. Мы с Элисон впервые обнаружили дефект — набор противоречивых арифметических результатов, которые обозначали границу между нашей математикой и версией, лежащей в основе мира Сэма — с помощью большого объема вычислений, который мы провели через Интернет с привлечением тысяч добровольцев, отдававших нам машинное время, когда их домашние компьютеры не были загружены.[2] Когда мы закрыли этот проект, сохранив наше открытие в секрете, чтобы ИА не нашла способ превратить его в оружие, несколько участников обиделись и предлагали продолжить исследования. Они довольно легко могли бы написать собственный софт, адаптируя те же базовые программы с открытым кодом, которыми воспользовались я и Элисон, но трудно представить, как они сумели собрать достаточно сторонников, не начав кампанию общественной поддержки.

— Я не способен дать этому немедленное объяснение, — сказал я. — Могу лишь обещать, что проведу расследование.

— Понимаю, — ответил Сэм.

— У вас нет собственных предположений?

Когда мы с Элисон десять лет назад использовали в Шанхае суперкомпьютер «Сияющий», чтобы предпринять длительную атаку на дефект, математики «той стороны» ухватили детали нашего невольного нападения достаточно ясно, чтобы послать струю альтернативной математики обратно через границу с ювелирной точностью, ударив только по нам троим.

— Если бы кластер оказался с чем‑то соединен, мы смогли бы пройти по этому следу, — сказал Сэм. — Но изолированный кластер не ведет никуда. Вот почему мои коллеги так озабочены.

— Да.

Я все еще надеялся, что случившееся обернется недоразумением — математическим эквивалентом стаи птиц, чье радарное эхо случайно оказалось похоже на что‑то более зловещее, — но до меня наконец‑то стала доходить вся серьезность ситуации.

Обитатели «той стороны» были миролюбивы настолько, насколько дружелюбны добрые соседи, но если их математическая инфраструктура подвергалась угрозе, они оказывались перед реальной перспективой уничтожения. Однажды они защитили себя, но проявили большую сдержанность только потому, что смогли проследить источник угрозы и понять ее природу. Они не уничтожили напавших — то есть нас, — не погубили Шанхай, не выбили основание из‑под нашей Вселенной.

Новая же атака не была непрерывной, однако никто не знал ее источник, не ведал, что она могла предвещать. Я полагал, что наши соседи сделают не больше необходимого, чтобы гарантировать свое выживание, но если их вынудят нанести ответный удар вслепую, то у них может не оказаться иного способа, кроме как превратить наш мир в пыль.

* * *

Шанхайское время только на два часа отставало от Сиднея, но Юэнь все еще не вышел на связь. Я послал ему мейл — и копию для Элисон, хотя в Цюрихе середина ночи, и она наверняка будет спать еще часа четыре или пять. Все мы имели программы, обеспечивающие связь с Сэмом, мы контролировали и модифицировали небольшие участки дефекта, изменяя горстку зыбко уравновешенных арифметических истин и перемещая границу между двумя системами назад и вперед, чтобы закодировать каждый переданный бит. Наша троица тоже могла бы общаться друг с другом таким же образом, но, подумав, мы решили, что обычная криптография — более надежный способ скрыть нашу тайну. Простого факта, что данные во время сеанса связи поступают словно ниоткуда, вполне хватило бы, чтобы вызвать подозрение. Поэтому мы зашли настолько далеко, что даже написали программу, которая посылала в Сеть пакеты фальшивых данных, маскируя наши беседы с Сэмом. Теперь любой, кроме самых упорных и технически продвинутых соглядатаев, пришел бы к выводу, что Сэм обращается к нам из Интернет‑кафе в Литве.

Ожидая, пока отзовется Юэнь, я тщательно просматривал файлы, в которых моя поисковая программа‑агент сохраняла результаты с граничной релевантностью, и задавался вопросом, не мог ли какой‑либо просчет в заданных агенту критериях поиска оставить меня в «мертвой информационной зоне». Если бы кто угодно и где угодно объявил о намерении выполнить некие вычисления, которые могут вывести их на дефект, то известие об этом уже через несколько секунд было бы выведено у меня мигающими красными буквами во весь экран. Допустим, большинство организаций с необходимыми вычислительными ресурсами секретны по своей природе, но у них вряд ли есть мотивы развлекаться таким безумным трюкачеством. «Сияющий» был списан в утиль еще в 2012 году. В принципе, различные агентства национальной безопасности и даже несколько ориентированных на информационные технологии фирм ныне имеют достаточно кремниевых мозгов, чтобы отыскать дефект, если бы у них действительно появилось такое желание. Но, насколько мне было известно, Юэнь, Элисон и я оставались единственными людьми в мире, которые были уверены в его существовании. «Черных бюджетов» даже наиболее расточительных правительств и глубоких карманов даже самых богатых магнатов все же недостаточно, чтобы швырять деньги на поиски дефекта ради любопытства или по прихоти.

В программе связи выскочило окошко с лицом Элисон. Выглядела она помятой.

— У тебя который час по местному?

— Еще рано. У Лауры живот болит.

— Понятно… Можешь говорить?

— Да, сейчас она заснула.

Мой мейл был кратким, поэтому я сообщил ей подробности. Какое‑то время Элисон молча размышляла, откровенно зевая.

— Единственное, что мне приходит в голову, это слухи, которые я услышала на конференции в Риме месяца два назад. Это была дошедшая до меня через четвертые руки история о каком‑то парне из Новой Зеландии, который полагает, что нашел способ проверить фундаментальные законы физики, делая вычисления в теории чисел.

— Это дурацкая случайность или… что?

Элисон потерла виски, словно пытаясь усилить приток крови к мозгу.

— Не знаю. То, что я слыхала, слишком неопределенно, чтобы делать выводы. Думаю, он не пробовал это где‑нибудь опубликовать и даже не упоминал в блогах. Наверное, он всего‑навсего рассказал нескольким людям, а один из них, должно быть, счел подобное слишком забавным, чтобы держать рот на замке.

— Ты знаешь, как его зовут?

Элисон отошла от камеры и порылась в столе.

— Тим Кэмпбелл, — сообщила она и тут же прислала копию своих заметок. — У него есть серьезные работы по комбинаторике, алгоритмической сложности, оптимизации. Я пошарила в сети, но не отыскала ни одного упоминания этой странной темы. Собиралась послать ему мейл, но все руки не доходили.

Я мог понять почему — это примерно совпало со временем рождения Лауры.

— Рад, что ты все еще участвуешь во многих конференциях «живьем». В Европе это делать легче, там все близко.

— Ха! Не рассчитывай, что так и будет продолжаться, Бруно. Тебе, возможно, тоже придется когда‑нибудь затолкать свою толстую задницу в самолет.

— А как насчет Юэня?

Элисон хмурилась:

— Разве я не сказала? Он уже несколько дней в больнице. Пневмония. Я говорила с его дочерью, он не в лучшей форме.

— Очень жаль.

Элисон была намного ближе к Юэню, чем я — он был научным руководителем ее докторской диссертации, и познакомилась она с ним задолго до событий, которые нас связали.

Юэню было почти восемьдесят. Это не так уж много для китайца из среднего класса, которому по карману хорошее медицинское обслуживание, но он тоже смертен.

— Может быть, мы сумасшедшие, раз пытаемся делать все сами?

Она знала, что я подразумевал: общение с Сэмом, контроль границы, попытки сохранить диалог двух миров и удержать их разделенными, в целости и безопасности.

— А какому правительству ты бы это доверил? — возразила Элисон. — Есть ли такое, что не провалит все дело? Не попытается эксплуатировать ситуацию?

— Таких нет. Но какова альтернатива? Ты передашь эстафету Лауре? Кейт не хочет иметь детей. И что мне остается? Выбрать наугад какого‑нибудь молодого математика, чтобы назначить его своим преемником?

— Надеюсь, не наугад.

— Хочешь, чтобы я дал объявление? «Кандидат должен быть специалистом по теории чисел, знаком с трудами Макиавелли и иметь полный комплект всех сезонов «Западного крыла»?[3]

Она пожала плечами:

— Когда настанет время, найди какого‑нибудь компетентного парня, которому ты сможешь доверять. Это равновесие: чем меньше посвященных, тем лучше.

— И так будет продолжаться из поколения в поколение? Наподобие тайного общества? Орден «Рыцарей арифметической несовместимости»?

— Над геральдикой я подумаю.

Нам требовался план получше, но сейчас обсуждать некогда.

— Я свяжусь с этим Кэмпбеллом и сообщу тебе о результате, — пообещал я.

— Хорошо. Удачи. — Ее веки начали опускаться.

— Береги себя.

Элисон устало улыбнулась:

— Ты так сказал, потому что тебя это волнует или потому что не хочешь остаться единственным хранителем Грааля?

— Разумеется, и то, и другое.

* * *

— Мне надо завтра лететь в Веллингтон.

Кейт опустила вилку со спагетти, уже поднесенную к губам, и озадаченно нахмурилась:

— Мог бы предупредить заранее.

— Да мне самому не хочется. Заказ для Банка Новой Зеландии. Надо сделать кое‑что на месте с их защищенным компьютером. Они никому не дают доступ по сети.

Она нахмурилась сильнее:

— Когда ты вернешься?

— Пока не знаю. Может быть, только в понедельник. Большую часть работы я, наверное, смогу доделать завтра, но есть кое‑что, позволенное ими только в выходные, когда филиалы не подключены к сети. И я пока не знаю, придется ли ждать выходных.

Я не любил ей лгать, но уже привык. Когда мы с ней познакомились, всего лишь спустя год после Шанхая, у меня еще побаливал шрам на руке — в том месте, где один из нанятых «Индустриальной алгеброй» головорезов пытался вырезать из моего тела имплантированную микросхему для хранения данных. После того как наши с Кейт отношения стали глубже, наступил момент, когда я принял решение: независимо от того, насколько близки мы станем, для нее же будет безопаснее, если она никогда и ничего не узнает о дефекте.

— Они не могли бы нанять кого‑то из местных? — предложила она. Вряд ли в ней проснулась подозрительность, но она была определенно раздражена. Кейт работала в больнице посменно, и только каждые вторые выходные были нерабочими; сейчас как раз и приближались такие. Мы ничего определенного не планировали, но обычно старались провести время вместе.

— Наверняка могли бы, но трудно найти кого‑то срочно. А я не могу отказаться, иначе они разорвут контракт. Это лишь одни выходные, а не конец света.

— Нет, не конец света. — Наконец‑то она снова подняла вилку.

— Соус хороший?

— Восхитительный, Бруно. — Ее тон ясно давал понять, что никаких кулинарных усилий не хватит, чтобы компенсировать ее огорчение, так что я могу и не утруждаться.

Я смотрел, как она ест, а внутри меня рос странный комок. Не такие ли чувства испытывали шпионы, когда лгали семьям о своей работе? Но моя тайна больше походила на нечто, зародившееся в палате психиатрической клиники. Мне доверено обеспечить соблюдение договора, который я и двое друзей заключили с невидимым призрачным миром, существующим рядом с нашим. Тот мир совсем не враждебен, но наше соглашение — важнейшее в человеческой истории, потому что любая сторона может уничтожить другую настолько сокрушительно, что ядерный холокост по сравнению с таким ужасом покажется булавочным уколом.

* * *

Университет штата Виктория находился в пригороде на вершине холма, взирающего на Веллингтон. Я сел в кабинку фуникулера и прибыл как раз вовремя на послеобеденный пятничный семинар. Ухитриться получить приглашение, чтобы прочитать здесь доклад, было бы трудно, гораздо легче оказалось получить разрешение посетить семинар в качестве слушателя. Хотя я не занимался научными исследованиями уже почти двадцать лет, моей старой докторской степени и струйки публикаций, пусть даже отдаленно связанных с темой семинара, все еще хватало, чтобы сделаться гостем.

Я надеялся и одновременно сомневался, что Кэмпбелл посетит семинар — тема была далека от его собственных исследований, как официальных, так и нет, — поэтому с облегчением увидел его среди присутствующих, узнав по фотографии с факультетского сайта. Я послал ему мейл сразу после разговора с Элисон, но получил в ответ вежливый отказ: он признал, что работа, о которой я услышал, имеет некоторое отношение к печально известному поиску, начатому когда‑то мной и Элисон, но он не готов сделать достоянием публики собственные методы.

Я просидел целый час на семинаре «Моноиды и теории контроля», стараясь обращать достаточно внимания на выступления, чтобы потом не выставить себя дураком, если организатор семинара спросит, почему именно эта тема меня настолько увлекла, что я ради нее прервал свой «туристический отпуск». Когда семинар закончился, слушатели разделились на два потока: один направился к выходу, а другой в соседнюю комнату, где предлагали закуски. Я видел, что Кэмпбелл выбрал свежий воздух, и не смог придумать ничего лучше, как подойти к нему достаточно близко, чтобы окликнуть, не привлекая внимания.

— Доктор Кэмпбелл?

Он обернулся и обвел взглядом комнату, вероятно, ожидая увидеть одного из своих студентов, желающих попросить об отсрочке сдачи задания. Я поднял руку и подошел к нему.

— Бруно Констанцо. Я вчера послал вам мейл.

— Конечно. — Кэмпбелл оказался худым и бледным мужчиной чуть старше тридцати. Он пожал мне руку, но выглядел явно озадаченным. — Вы не упоминали, что находитесь в Веллингтоне.

Я махнул рукой:

— Хотел написать, но передумал, чтобы не показаться бесцеремонным.

Я не произнес вслух, а просто дал ему самому сделать вывод, что отношусь ко всей той чепухе, о которой ему написал, столь же двойственно, как и он. Однако раз уж судьба нас свела, глупо не использовать этот шанс, так ведь?

— Я как раз собирался отведать знаменитых местных лепешек, — сообщил я. — В извещении о семинаре их расписывали как нечто особенное. Вы не заняты?

— Хм‑м… Только обычная бумажная работа. Пожалуй, она может и подождать.

Пока мы шли в чайную комнату, я болтал о своих планах на отпуск. Мне еще не доводилось бывать в Новой Зеландии, поэтому я дал ему понять, что большая часть маршрута у меня еще впереди. Местная география и дикая природа интересовали Кэмпбелла столь же мало, как и меня, и чем больше показного энтузиазма я выказывал, тем более отсутствующим становился его взгляд. Как только стало ясно, что он не собирается подвергать меня перекрестному допросу о самых живописных точках пеших маршрутов, я взял намазанную маслом лепешку и резко сменил тему разговора.

— Дело в том, что вы, как я слышал, разработали более эффективную стратегию для поиска дефектов. — Я едва не проговорился и не сказал «дефекта», потому что уже очень давно не говорил о нем так, словно он все еще гипотетический. — Вы знаете о том, какие вычислительные возможности нам с доктором Тайэрни пришлось наскребать с миру по нитке?

— Конечно. Я был еще выпускником, но слышал о вашем поисковом проекте.

— А вы не были одним из наших добровольцев? — Я проверил все списки участников, его там не было, но анонимная регистрация тоже разрешалась.

— Нет. Меня эта идея не увлекла. В то время.

Выглядел он при этом более смущенным, чем следовало бы при воспоминании о том, что он не одолжил нам ресурсы своего компьютера двенадцать лет назад. Я начал подозревать, что он был одним из тех, кто счел выдвинутую мной и Элисон ироническую гипотезу попросту дурацкой. Мы никогда не просили относиться к нам серьезно и даже поместили на нашем сайте ссылки на все достойные биомедицинские вычислительные проекты, чтобы люди знали: есть намного лучшие способы потратить свободные вычислительные ресурсы своих компьютеров — но даже несмотря на это, некоторые напыщенные математически‑философские ничтожества гневно брызгали слюной по поводу явной дерзости и наивности нашей гипотезы. И пока события не обрели серьезный оборот, развлекательная ценность этой негативной реакции сама по себе оправдывала наши усилия.

— Но теперь вы ее каким‑то образом усовершенствовали? — поинтересовался я, старательно давая ему понять, что, если он меня и превзошел, то меня это нисколько не огорчит. В конце концов, гипотезу высказала Элисон… Что же касается алгоритма поиска, я написал его на скорую руку как‑то в воскресенье днем — в шутку, чтобы ответить на блеф Элисон. А она отослала мне новую порцию и настояла, чтобы мы выпустили все это в свет.

Кэмпбелл огляделся, проверяя, кто нас может услышать, но потом до него, наверное, дошло, что раз новости уже достигли Сиднея через Рим и Цюрих, то битва за сохранение его репутации, не запятнанной в Веллингтоне, скорее всего, проиграна.

— Вы и доктор Тайэрни предположили, что случайные процессы в ранней Вселенной могли включать доказательства взаимно противоречащих теорем о целых числах, — сказал он. — Идея состояла в том, что никакие вычисления для выявления этой несовместимости пока еще не производились. Это правильное краткое изложение?

— Конечно.

— Но тут для меня возникает проблема: я не вижу, как это могло привести к несовместимости, которую можно обнаружить здесь и сейчас. Если физическая система А доказывает теорему А, а физическая система Б доказывает теорему Б, то могут существовать различные области Вселенной, подчиняющиеся различным аксиомам — но не так, как будто существует некий универсальный учебник математики, летающий за пределами пространства‑времени и включающий все когда‑либо доказанные теоремы, с которым наши компьютеры советуются, чтобы решить, как себя вести. Поведение классической системы определяется ее собственным и конкретным причинным прошлым. Если мы — потомки области Вселенной, которая доказала теорему А, наши компьютеры должны быть идеально приспособлены к опровержению теоремы Б, независимо от того, что случилось непонятно где четырнадцать миллиардов лет назад.

Я глубокомысленно кивнул:

— Я вижу, куда вы клоните.

Если вы не собирались полностью соглашаться с учением Платона, где имелся своего рода воображаемый учебник, содержащий вечные математические истины, то его полусырая версия, согласно которой эта книга изначально была пустой и заполнялась строчка за строчкой по мере проверки различных теорем, представлялась компромиссом худшего рода. Более того, когда «та сторона» позволила в Шанхае мне, Юэню и Элисон на несколько минут заглянуть в их математику, Юэнь заявил, что поток математической информации действительно подчиняется локальности Эйнштейна; нет никакой универсальной книги истин, а есть лишь записи о событиях прошлого, ползущие по Вселенной со скоростью света или меньше, которые смешиваются и конкурируют.

Но я, однако, не мог сказать Кэмпбеллу, что не только совершенно точно знаю, как один и тот же компьютер может доказать и теорему, и ее отрицание, но и то, что в зависимости от порядка, в каковом проводятся вычисления, он может иногда даже перемещать границу, за которой один набор аксиом уже не работает и сменяется другим.

— И все же вы до сих пор полагаете, что имеет смысл поискать эту несовместимость? — осведомился я.

— Да, — признал он. — Хотя я пришел к этой идее, используя совершенно иной подход. — Помолчав, он взял лепешку с ближайшего стола. — Один камень, одно яблоко, одна булочка. Мы ясно представляем, что подразумеваем под этими фразами, хотя каждая из них может воплощаться примерно десятью в тридцатой степени слегка различающимися конфигурациями материи. Моя «одна лепешка» — это не то же самое, что ваша «одна лепешка».

— Согласен.

— Вы знаете, как в банках подсчитывают большие количества наличных денег?

— Взвешивая их? — Вообще‑то, имелись и другие способы перекрестной проверки, но я видел, куда он клонит, и не захотел отвлекать мелочными придирками.

— Правильно. Допустим, мы попробовали сосчитать тем же способом лепешки: взвесили некоторое их количество, разделили на какую‑то номинальную величину и округлили до ближайшего целого числа. Вес любой отдельной лепешки варьирует настолько, что вы можете в результате получить версию арифметики, отличающуюся от нашей. Если вы «сосчитали» две отдельные партии, затем смешали их и «подсчитали» вместе, то нет никакой гарантии, что результат совпадет с обычным процессом суммирования целых чисел.

— Ясно, что гарантии нет, — согласился я. — Но цифровые компьютеры не работают на лепешках и не подсчитывают биты, взвешивая их.

— Потерпите немного, — ответил Кэмпбелл. — Аналогия не из лучших, но я не настолько сумасшедший, как следует из моих слов. Предположим теперь, что вес, называемое нами «одна вещь», имеет огромное количество возможных конфигураций, которые мы или сознательно игнорируем, или же буквально неспособны различить. Даже нечто столь простое, как электрон в определенном квантовом состоянии.

— Теперь вы говорите о скрытых переменных?

— В каком‑то смысле да. Вы знаете о моделях Джерарда Хуфта для детерминированной квантовой механики?

— Только смутно, — признал я.

— Он постулировал полностью детерминированные степени свободы по шкале Планка[4] с квантовыми состояниями, соответствующими классам эквивалентности, содержащим много различных возможных конфигураций. Более того, все обычные квантовые состояния на атомных уровнях будут сложными суперпозициями тех изначальных состояний, что позволят ему обходить неравенства Белла.

Я слегка нахмурился. Картину я более или менее представил, но придется прочитать статьи Хуфта.

— В некотором смысле детальная физика не так важна, пока вы признаете, что «одна вещь» может не всегда быть точно такой же, как другая «одна вещь», независимо от вида объектов, о которых мы говорим, — продолжил Кэмпбелл. — С учетом этого предположения физические процессы, которые кажутся строго эквивалентными при различных арифметических операциях, могут оказаться не такими надежными, как можно подумать. При взвешивании лепешек просчеты теории очевидны, но я говорю о потенциально более тонких результатах неверного понимания фундаментальной природы материи.

— Гм‑м. — Хотя было маловероятно, что кто‑либо из тех, кому Кэмпбелл доверился, отнесся к этим предположениям так же серьезно, как я, мне не только не хотелось произвести на него впечатление слабого противника, но я честно не представлял, имеет ли что‑нибудь из сказанного хоть малейшую связь с действительностью.

— Интересная идея, но я все еще не вижу, как она может ускорить охоту на несовместимости.

— У меня есть набор моделей, — пояснил он, — которые ограничены необходимостью согласовываться с некоторыми из идей Хуфта о физике, а также необходимостью сделать арифметику почти совместимой для очень широкого диапазона объектов. От нейтрино до скоплений галактик базовая арифметика, включающая виды чисел, с которыми мы можем столкнуться в обычных ситуациях, должна работать обычным образом. — Он рассмеялся. — Ведь это мир, в котором мы живем, правильно?

Живут — некоторые из нас…

— Да.

— Но интересно, что я вообще не могу заставить физику работать, если арифметика в конечном итоге не «перекашивается» — если не возникают трансастрономические числа, при которых физические представления больше не стыкуются с арифметикой в полной мере. И каждая из моих моделей позволяет предсказывать — более или менее точно, — где эти эффекты могут проявляться. Начав с фундаментальных физических законов, я могу вывести последовательность вычислений с большими целыми числами, которые должны выявить несогласованность, и для этого хватает обычного компьютера.

— Что приведет вас прямо к дефекту, без необходимости проводить поиск. — Я произнес «дефект» в единственном числе, но теперь это уже не имело значения.

— Теоретически. — Кэмпбелл слегка покраснел. — То есть, вы сказали, «без поиска», но он все же нужен, только в гораздо меньшем масштабе. В моих моделях все еще есть свободные параметры, и потенциально нужно проверить миллиарды возможностей.

Я широко улыбнулся, гадая, не кажется ли выражение моего лица таким же фальшивым, как и мои чувства:

— Но пока безуспешно?

— Да. — Кэмпбелл опять засмущался и оглянулся, проверяя, не подслушивают ли нас.

Он лжет? Держит результаты в секрете, пока не сможет проверить их еще миллион раз, а затем решить, как лучше всего объяснить их коллегам‑скептикам и непонимающему миру? Или сделал нечто такое, что бросило маленькую гранату в мир Сэма, но зарегистрировалось в компьютере Кэмпбелла как самая обычная арифметика, не оставив даже намека на то, что он пересек границу? В конце концов, набор атакующих теорем подчинялся нашим аксиомам, поэтому Кэмпбелл, возможно, смог заставить их проделать это, даже не подозревая, что раньше они им не подчинялись. Его идеи были явно близки к цели — и я больше не мог верить, что это всего лишь совпадение, — но в его теории, похоже, не было места для того, что я знал как факт: арифметика была не просто непоследовательной, она была динамической. Можно взять ее противоречия и перегонять их с места на место, как вздутие на ковре.

— Части процесса сложно автоматизировать, потому что необходимо вручную настраивать поиск для каждого широкого класса моделей, — пояснил Кэмпбелл. — Я занимаюсь этим только в свободное время, поэтому все возможности я исследую еще не скоро.

— Понятно.

Если все его вычисления пока нанесли лишь один удар по «той стороне», то вероятно, что и остальные пройдут без инцидентов. Он опубликует отрицательный результат, исключающий мало кому понятный класс физических теорий, и жизнь продолжится нормально по обе стороны границы несовместимости.

И какой бы из меня получился инспектор по вооружению, если бы я положился на такую радужную перспективу?

Кэмпбелл опять засуетился, как будто его звали административные обязанности. Я сказал:

— Хорошо бы обсудить все это еще раз, коль уж подвернулась такая возможность. Вы заняты сегодня вечером? Я остановился в туристическом общежитии в центре города, но, может быть, вы посоветуете ресторан где‑нибудь поблизости?

Он мгновение поколебался, но потом инстинктивное гостеприимство взяло верх над скрытностью:

— Я поговорю с женой. Мы не любим рестораны, но я все равно буду сегодня вечером готовить, и мы с удовольствием примем вас.

* * *

Дом Кэмпбелла находился в пятнадцати минутах ходьбы от кампуса. По моей просьбе мы завернули по пути в винный магазин, чтобы я смог купить к столу две бутылки вина. Когда я входил в дом, моя рука задержалась на дверной раме, оставив маленькое устройство, которое поможет, если мне понадобится в будущем нанести незваный визит.

Бриджит, жена Кэмпбелла, была химиком‑органиком и преподавала в том же университете. Разговор за обедом шел о факультетском начальстве, бюджетах, заявках на гранты, и я, хотя уже давно расстался с академическим миром, вполне мог сочувственно реагировать на проблемы и заботы этой четы. Хозяева следили, чтобы мой бокал не пустовал.

Когда мы закончили есть, Бриджит извинилась и вышла, чтобы позвонить матери, которая жила в городке на острове Южный. Кэмпбелл повел меня в кабинет и включил лэптоп с потертыми клавишами, которому было, наверное, лет двадцать. Во многих семьях имелись компьютеры вроде этого: взаимодействовать с новомодными и пожирающими ресурсы программами они уже не могли, но все еще отлично работали с оригинальной операционной системой.

Набирая пароль, Кэмпбелл повернулся ко мне спиной, а я из осторожности демонстративно даже не смотрел в его сторону. Потом он открыл в редакторе какие‑то файлы на языке С++ и пролистал на экране части файла со своим алгоритмом поиска.

У меня закружилась голова, но не от вина — я заранее принял средство для протрезвления, которое продается без рецепта и превращает этанол в глюкозу и воду быстрее, чем любой организм способен его усвоить. Я горячо надеялся, что «Индустриальная алгебра» действительно забросила преследование — ведь если я сумел за полдня настолько подобраться к тайнам Кэмпбелла, то ИА могла бы еще до конца месяца выйти на фондовую биржу с альтернативной арифметикой, а вскоре после этого предлагать Пентагону оружие, созданное на ее базе.

У меня нет фотографической памяти, да и Кэмпбелл все равно показывал только фрагменты. Вряд ли он меня намеренно дразнил — он лишь хотел показать, что у него есть нечто конкретное, что все его утверждения о физике масштабов шкалы Планка и стратегии направленного поиска — не пустой звук.

— Подождите! Что это? — воскликнул я. Он перестал нажимать на PAGE DOWN, и я указал на перечень описания переменных в середине экрана:

long int i1, i2, i3;

dark d1, d2, d3.

Понятно, что «long int» обозначало «длинное целое число», то есть величину, представленную во время расчетов удвоенным числом битов по сравнению с «обычным» целым числом. На этой старинной машине его длина, скорее всего, составляла всего 64 бита.

— Что за фигня этот «dark»? — вопросил я. Обычно я не говорю так с людьми, с которыми только что познакомился, но в тот момент мне не полагалось быть трезвым.

— Темное целое число, — рассмеялся Кэмпбелл. — Это тип, который я определил сам. Оно содержит четыре тысячи девяносто шесть битов.

— Но почему такое название?

— Темная материя, темная энергия… темные целые числа. Они все вокруг нас, но мы обычно не видим их, потому что они играют не совсем по правилам.

У меня зашевелились волосы на затылке. Я сам не смог бы лаконичнее описать инфраструктуру мира Сэма.

Кэмпбелл закрыл лэптоп. Я искал возможность подержать его компьютер хотя бы несколько секунд, не вызвав подозрение Кэмпбелла, но было ясно, что это нереально. Поэтому, когда мы вышли из кабинета, я перешел к запасному плану.

— Что‑то меня развезло… — Я резко сел на пол в коридоре. Посидев секунду‑другую, я вытащил из кармана телефон и протянул его Кэмпбеллу. — Вы не могли бы вызвать такси?

— Да, конечно.

Он взял телефон, а я обхватил голову руками. Прежде чем он успел набрать номер, я начал постанывать. Наступила долгая пауза — вероятно, Кэмпбелл взвешивал альтернативы, — и наконец он сказал:

— Если хотите, можете переночевать здесь на кушетке. — Я испытал к нему искреннюю симпатию; если бы какой‑нибудь едва знакомый тип выкинул такой номер со мной, то я как минимум заставил бы его пообещать, что он оплатит счет из химчистки, если его вывернет на ковер посреди ночи.

Посреди ночи я действительно посетил ванную, но постарался не шуметь. Сделав свои дела, я прокрался к кабинету, в темноте пересек комнату и прилепил тонкий и прозрачный кусочек пластика поверх ярлыка, который сервисный центр приклеил на лэптоп много лет назад. Мой довесок был невидим для невооруженного глаза, а удалить его можно только с помощью скальпеля. Передатчик, который общался с жучком, был чуть крупнее, размером с пуговицу от пальто; я прикрепил его за книжной полкой. Если Кэмпбелл не планирует красить комнату или вешать новый ковер, то передатчик, вероятно, останется незамеченным год‑другой, а я уже оплатил на два года вперед услуги местного провайдера беспроводного Интернета.

Я проснулся вскоре после рассвета, но такое раннее для жертвы Бахуса пробуждение не подвергало риску мою легенду: Кэмпбелл оставил занавески открытыми, и солнце всей утренней мощью ударило мне в лицо, приведя к явно преднамеренному результату. Около десяти минут я бродил на цыпочках по дому, не желая казаться слишком организованным на случай, если кто‑нибудь прислушивался, затем оставил кое‑как нацарапанную записку с благодарностью и извинениями на журнальном столике у кушетки, вышел из дома и направился к остановке канатной дороги.

Спустившись в город, я устроился в кафе напротив туристического общежития и связался с передатчиком, который, в свою очередь, успешно связался с полимерным жучком на лэптопе. Когда полдень наступил и прошел, а Кэмпбелл в сети не появился, я послал сообщение Кейт о том, что застрял в банке еще минимум на следующий день.

Я убивал время, просматривая новости и покупая безбожно дорогие бутерброды, половина других посетителей кафе делала то же самое. Наконец, чуть позже трех часов, Кэмпбелл запустил лэптоп.

Жучок не мог читать его жесткий диск, но мог улавливать токи, текущие как к клавиатуре и дисплею, так и в обратном направлении, позволяя отслеживать все, что он печатал и видел. Перехватить его пароль было легко. Еще лучше, что, включив компьютер, он приступил к редактированию одного из своих файлов, расширяя программу поиска на новый класс моделей. Поскольку он прокручивал текст назад и вперед, уже вскоре перехваченные жучком копии экрана охватили все содержимое файла, над которым он работал.

Он трудился более двух часов, отлаживая написанную программу, а потом запустил ее. Этот скрипучий компьютер из двадцатого столетия, который по возрасту был старше наших поисков дефекта по всему Интернету, уже имел на своем счету одно прямое попадание на «той стороне», и мне оставалось лишь надеяться, что все эти новые классы моделей окажутся несовместимы с успешными моделями, которые Кэмпбелл обнаружил несколько дней назад.

Чуть позже инфракрасный датчик жучка сообщил мне, что Кэмпбелл вышел из комнаты. Жучок мог индуцировать токи в контактах клавиатуры, и я имел возможность печатать на его компьютере, словно сам за ним сидел. Я открыл окно нового процесса. Лэптоп вообще не имел связи с Интернетом, кроме как через мой жучок, но мне хватило всего пятнадцати минут, чтобы вывести на дисплей и сохранить все, что в нем было важного: несколько библиотек и заголовочных файлов, от которых зависела главная программа, и файлы регистрации данных, где были перечислены все уже выполненные поиски. Не составило бы труда взломать операционную систему и сделать так, чтобы испортить все будущие поиски, но я решил подождать, пока не разберусь во всей ситуации как следует. Даже вернувшись в Сидней, я буду в состоянии подсматривать всякий раз, когда лэптоп будет включен, и вмешиваться, когда его оставят без присмотра. В Веллингтоне я остался только на случай, если появится необходимость вернуться в дом Кэмпбелла лично.

Когда настал вечер, а никаких срочных дел не осталось, я не стал звонить Кейт — пусть она лучше думает, что я до сих пор вкалываю в компьютерном зале без окон. Я ушел из кафе и улегся на кровати в общежитии. В комнате было пусто, все соседи ушли в город.

Я позвонил Элисон в Цюрих и ввел ее в курс дела. Во время разговора я слышал, как ее муж Филипп пытался успокоить Лауру в другой комнате, баюкая вопящую дочку.

Новости Элисон заинтриговали:

— Теория Кэмпбелла не может быть идеальной, но, видимо, близка к истине. Возможно, мы сумеем найти способ заставить ее соответствовать динамике, которую мы наблюдали.

Все десять лет с тех пор, как мы наткнулись на дефект, наша работа оставалась удручающе эмпирической: мы делали вычисления и наблюдали, какой эффект они производят. Мы никогда даже близко не подходили к обнаружению фундаментальных принципов.

— Как думаешь, Сэм знает все это? — спросила она.

— Понятия не имею. Если и так, то вряд ли нам признается. Хотя именно Сэм дал нам в Шанхае отведать вкус математики «той стороны», но, по сути, это была лишь демонстрация, чтобы мы осознали: то, что мы пытались уничтожить своим «Сияющим», было цивилизацией, а не пустырем. После того почти катастрофического первого контакта он работал над установлением связи с нами, изучал наши языки и радостно выслушивал все, что мы добровольно рассказывали ему о нашем мире, однако ответной откровенности мы не дождались. Мы почти ничего не знали об их физике, астрономии, биологии, истории или культуре. То, что там обитали живые существа, занимающие то же пространство, что и Земля, предполагало: обе наши вселенные каким‑то образом тесно связаны, несмотря на их взаимную невидимость. Но Сэм намекнул, что на его стороне границы жизнь есть гораздо более распространенное явление, чем у нас. Когда я сказал ему, что мы, скорее всего, одиноки, а уж в Солнечной системе и подавно, он стал называть нашу Вселенную «Скудоземье».

— В любом случае, я считаю, что мы должны об этом помалкивать, — сказала Элисон. — В нашем договоре сказано: мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы справиться с нарушениями границы, о которых сообщит нам «другая сторона». Мы это делаем. Но мы не обязаны раскрывать детали того, чем занимается Кэмпбелл.

— Правильно.

Я все же не был полностью согласен с её позицией. Несмотря на отношение к нам Сэма и его коллег (а они исходили из предположения, что все, сказанное нам, может быть использовано против них), я всегда задавался вопросом, нельзя ли совершить какой‑нибудь жест доброй воли, найти способ завоевать их доверие. И после разговора с Кэмпбеллом я лелеял слабую надежду, что его открытие могло бы дать нам возможность раз и навсегда доказать — наши намерения благородны.

— Бруно, — сказала Элисон, поняв мое настроение, — они не дали нам ничего. Шанхай может служить некоторым оправданием их осторожности, но после него мы знаем, что они могут отмахнуться от «Сияющего», как от комара. У них достаточно вычислительных ресурсов, чтобы сокрушить нас мгновенно… а они продолжают цепляться за каждое стратегическое преимущество, которое могут получить. Не ответить тем же глупо и безответственно.

— Значит, ты хочешь, чтобы мы держались за это секретное оружие? — У меня начала сильно болеть голова. Обычно я справлялся с этой сюрреалистической ответственностью, которая свалилась на нас троих, просто делая вид, будто ее не существует; необходимость же постоянно думать об этом три дня подряд вымотала меня больше, чем за все предыдущие десять лет. — К этому все свелось? К нашей версии «холодной войны»? Тогда почему бы тебе не пойти в понедельник в штаб НАТО и не выложить все, что мы знаем?

— Швейцария не член НАТО, — сухо ответила Элисон. — Наше правительство обвинило бы меня в измене.

Я не захотел с ней спорить:

— Поговорим об этом позже. Мы даже не знаем точно, что у нас есть. Мне надо поработать с файлами Кэмпбелла и убедиться, действительно ли он сделал то, о чем мы думаем.

— Хорошо.

— Я позвоню из Сиднея.

Я потратил немало времени, разбираясь с тем, что украл у Кэмпбелла, но в итоге сумел определить, какие вычисления он выполнял в каждом из случаев, зарегистрированных в файлах системного журнала. Тогда я сравнил проверенные им теоремы с грубой статичной картой дефекта. Поскольку событие, о котором сообщил Сэм, произошло в глубине территории «той стороны», не было необходимости принимать во внимание небольшие и естественные колебания границы.

Если мой анализ был правилен, в среду поздно ночью вычисления Кэмпбелла сработали в середине математики мира Сэма. Но Кэмпбелл сказал мне правду — он не обнаружил там ничего необычного. То, что он искал, просто растаяло у него на глазах.

Во всех вычислениях, которые производили мы с Элисон, можно было заставить теоремы изменить свою принадлежность и подчиниться нашим аксиомам только на границе. А тут возникло впечатление, будто Кэмпбелл спикировал на «ту сторону» из какого‑то более высокого измерения, а в руках у него оказался шланг, и он стал поливать все вокруг арифметикой, которую мы знали и любили.

Для Сэма и его коллег это было подобно появившемуся из ниоткуда переносному ядерному заряду, когда прежде они имели дело с межконтинентальными баллистическими ракетами, которые известно как отследить и уничтожить. Теперь Элисон хотела, чтобы мы сообщили переговорщикам: «Доверяйте нам, мы держим все под контролем», не показывая само оружие, не позволяя узнать, как оно работает, не давая шансов изобрести новые средства обороны против него.

Она хотела, чтобы у нас была козырная карта в рукаве на случай, если «ястребы» на той стороне возьмут верх и решат, что Скудоземье всего лишь призрачный мир, без угрожающего существования которого они вполне обойдутся.

Пьяные субботние гуляки начали возвращаться в общежитие, фальшиво распевая и с энтузиазмом рыгая. Возможно, то было поэтическим возмездием за мое притворное опьянение — если да, то возместилось мне тысячекратно. Я стал жалеть, что не раскошелился на жилье поприличнее, но поскольку реального заказчика, оплачивающего мои расходы, не существовало, то мне будет еще труднее лгать Кейт, коли я слишком много потрачу во время «командировки».

Забудьте арифметику лепешек; я знал, как заставить цифровые деньги воспроизводиться — наподобие марширующих метел по команде ученика волшебника. Возможно, мне даже удалось бы получить прибыль таким способом, и Сэм бы этого не заметил: я мог бы скрыть торговлю или обмен с другой стороной за манипуляциями с границей, которые мы обычно использовали для обмена сообщениями.

Однако я понятия не имел, как ограничить побочные эффекты. И что способно разрушить такое вмешательство, и сколько людей при этом убью или покалечу.

Я спрятал голову под подушками и стал искать способ заснуть при таком шуме. Кончилось это тем, что я начал вычислять степени числа семь — уловка, которая помогала в детстве. Я никогда не был силен в устном счете, и концентрация, необходимая для таких задач, выматывала гораздо быстрее, чем любая физическая работа. «Двести восемьдесят два миллиона четыреста семьдесят пять тысяч двести сорок девять». Числа поднимались в стратосферу, как бобовые стебли из сказки, пока не вознеслись слишком высоко и не рассыпались облаком цифр, дрейфующих через мой череп наподобие черного конфетти…

* * *

— Все под контролем, — сказал я Сэму. — Я определил местонахождение источника и предпринял шаги, чтобы предотвратить повторение.

— Ты в этом уверен?

Когда он говорил, тор с тремя дырками на экране непрерывно извивался. Вообще‑то, я сам выбрал этот символ, и Сэм на мой выбор никак не повлиял, но невозможно было не спроецировать эмоции на эти кривляния…

— Я уверен, что знаю, кто произвел вторжение в среду. Это сделано без преступного намерения. Более того — человек, который это совершил, даже не понял, что пересек границу. Я модифицировал операционную систему его компьютера так, чтобы он не смог повторить подобного. Если он попытается, компьютер просто выдаст те же самые ответы, но на этот раз вычисления не будут выполнены.

— Приятно слышать, — сказал Сэм. — Ты можешь описать эти вычисления?

Я был столь же невидим для Сэма, как и он для меня, но по привычке старался хранить на лице невозмутимость.

— Я не считаю, что это входит в наше соглашение, — ответил я.

— Ты прав, Бруно, — продолжил Сэм, помолчав несколько секунд. — Но у нас появится больше уверенности, если мы будем знать причину нарушения границы.

— Понимаю. Но мы приняли решение.

Мы — это Элисон и я. Юэнь все еще находился в больнице. Вдвоем с Элисон мы говорили от имени всего мира.

— Я доведу вашу позицию до моих коллег, — сказал он. — Мы вам не враги, Бруно. — В тоне его голоса прозвучало сожаление, подобные нюансы он мог контролировать.

— Знаю, — ответил я. — Мы тоже ничего против вас не имеем. И тем не менее вы решили скрыть большую часть информации о вашем мире. Мы не рассматриваем это как свидетельство враждебности, поэтому и у вас нет оснований жаловаться на то, что и у нас есть кое‑какие секреты.

— Скоро я свяжусь с тобой, — сказал Сэм.

Окно программы связи закрылось. Я послал Элисон по электронной почте зашифрованную запись нашего разговора и тяжело уронил голову на стол. Она раскалывалась от пульсирующей боли, но в целом разговор завершился неплохо. Конечно, Сэм и его коллеги предпочли бы знать все; понятно, что они не скрывали разочарования и недовольства. Но они наверняка не собираются отказаться от благоприятной политики предыдущего десятилетия. Важно, чтобы моя гарантия оказалась надежной: вторжение не должно повториться.

Меня ждала работа — та, за которую платят деньги. Мне каким‑то образом удалось вспомнить о дисциплине, заставить себя позабыть о всей этой истории и сесть за отчет о стохастических методах ликвидации узких мест в распределенном программировании; эту работу я делал для компании в Сингапуре.

Четыре часа спустя, когда прозвенел дверной звонок, я вышел из‑за стола, чтобы совершить набег на кухню. Я не потрудился взглянуть на экранчик камеры домофона, а сразу прошел по коридору и открыл дверь.

— Как поживаете, Бруно? — осведомился Кэмпбелл.

— Хорошо. Почему вы мне не сказали, что собираетесь в Сидней?

— А вы не хотите спросить, как я нашел ваш дом?

— И как же?

Он показал свой телефон. Там было текстовое сообщение от меня — или, по крайней мере, с моего телефона: тот послал ему мои GPS‑координаты.

— Неплохо, — признал я.

— Кажется, в Австралии к списку правонарушений, относящихся к терроризму, недавно добавили «порчу коммуникационных устройств». Пожалуй, вы могли бы упрятать меня в одиночку в тюрьме строгого режима.

— Только если вы знаете хотя бы десять арабских слов.

— Однажды я провел месяц в Египте, поэтому все возможно. Но не думаю, что вы действительно желаете оказаться в полиции.

— Почему бы вам не зайти? — спросил я.

Я провел его в гостиную, лихорадочно размышляя. Возможно, он нашел передатчик за книжной полкой, но уж точно не раньше, чем я ушел из его дома. Как он ухитрился дистанционно запустить вирус в мой телефон? Я‑то думал, что у меня надежная защита.

— Мне хотелось бы услышать объяснение, зачем вы подсадили жучок в мой компьютер, — заявил Кэмпбелл.

— Чем дальше, тем больше я сам начинаю гадать об этом. Правильным ответом может быть и такой: вы сами захотели, чтобы я это сделал.

— Занятно! — фыркнул он. — Готов признать, что я намеренно допустил зарождение слухов о моей работе: было любопытно, отчего вы с Элисон Тайэрни прекратили поиск. Мне захотелось проверить, приедете ли вы вынюхивать подробности. Но вряд ли это можно посчитать приглашением украсть всю мою работу.

— В таком случае, чем была вся эта затея для вас, как не способом украсть кое‑что у нас с Элисон?

— Да разве наши поступки можно сравнивать? Я лишь хотел подтвердить свое подозрение. Мне показалось, вы действительно что‑то обнаружили.

— Полагаете, вы его подтвердили?

Он покачал головой, но это было удивление, а не отрицание.

— Почему вы здесь? — спросил я. — Думаете, я собираюсь опубликовать вашу сумасшедшую теорию под видом собственной? Я слишком стар, чтобы претендовать на медаль Филдса,[5] но вы, вероятно, думаете, что это материал для Нобелевской?

— О, не думаю, что вас интересует слава. В гонке за премиями вы меня опередили давным‑давно.

Я вскочил и нахмурился, сжав кулаки:

— Так в чем, собственно, дело? Хотите подать на меня в суд из‑за компьютера? Валяйте. Можем оштрафовать друг друга заочно.

— Я хочу знать точно, какие сведения были для вас настолько важны, что ради этого вы пересекли Тасманово море, солгали, чтобы попасть в мой дом, злоупотребили моим гостеприимством и украли мои файлы. Сомневаюсь, что это просто любопытство или ревность. Полагаю, вы нашли кое‑что десять лет назад и теперь боитесь, что моя работа представляет опасность для вашего открытия.

Я сел. Прилив адреналина, который я испытал, будучи загнанным в угол, пошел на убыль. Я почти услышал, как Элисон шепчет: «Или убей его, Бруно, или завербуй». Убивать его я не собирался, но пока еще не был уверен, что у меня только два варианта.

— А если я вам посоветую не лезть не в свое дело? — уточнил я. Он пожал плечами:

— Тогда я стану работать упорнее. Я знаю, что вы испортили мой лэптоп и, возможно, другие компьютеры в доме, но я не настолько беден, чтобы не купить новую машину.

Которая будет работать в сто раз быстрее… И повторит весь поиск. Вероятно, с более широким набором параметров. Ядерный фугас из Скудоземья, который и заварил всю эту кашу, взорвется снова. И взрыв, насколько я понимаю, может стать в десять, в сто раз мощнее.

— Никогда не испытывали желания вступить в тайное общество? — осведомился я.

Кэмпбелл скептически рассмеялся:

— Нет!

— Я тоже не хотел… Тем хуже для вас.

И я рассказал ему все. Открытие дефекта. Погоня «Индустриальной алгебры» за результатом. Прозрение в Шанхае. Сэм устанавливает контакт. Соглашение, десять спокойных лет. А затем внезапный удар и его последствия.

Кэмпбелл был откровенно потрясен, но, хотя я и подтвердил его исходное подозрение, не собирался поверить мне на слово.

Я понимал, что приглашать его к себе в кабинет для демонстрации не имеет смысла, ведь подстроить там нужный результат — пара пустяков. Мы зашли в местный торговый центр, и я выдал ему пять сотен на новый ноутбук. Сказал, какого типа программы нужно скачать, не ограничивая выбор конкретным пакетом. Потом дал ему некоторые дальнейшие инструкции. И через полчаса он сам увидел дефект и даже слегка подтолкнул границу на короткое расстояние в каждом направлении.

Мы сидели в закусочной, окруженные горластыми подростками, которые только что вырвались из школы. Кэмпбелл смотрел на меня так, словно я выхватил у него из рук игрушечный автомат, превратил в металлический и огрел этим автоматом по голове.

— Не стоит унывать, — подбодрил я его. — После Шанхая война миров не началась. Полагаю, что мы и это переживем. — После стольких лет молчания шанс разделить бремя ответственности с кем‑то новым заметно прибавил мне оптимизма.

— Дефект динамический, — пробормотал он. — Это все меняет.

— Это ваше мнение.

Кэмпбелл нахмурился:

— Я не подразумеваю политику, опасность всей ситуации. Я говорю о лежащей в основе физической модели.

— Да? — Я не занимался серьезно исследованием этой проблемы — для меня согласиться с его исходными расчетами и то оказалось достаточно нелегко.

— Я всегда предполагал, что имеются точные симметрии в физике микромира, в масштабах шкалы Планка, которые отвечают за устойчивую границу между арифметиками в макромире. Это было искусственное ограничение, но я принял его как очевидное, потому что любое иное казалось…

— Невероятным?

— Да. — Он моргнул и отвел взгляд, рассматривая посетителей закусочной с таким выражением, словно понятия не имел, как он оказался среди них. — Через несколько часов я вылетаю обратно.

— Бриджит знает, почему вы сюда прилетели?

— Смутно.

— Никто не должен знать того, что я вам сказал. Риск слишком велик, все очень неустойчиво.

— Да. — Наши взгляды встретились. Он не просто согласился со мной — он понял, что могут натворить люди наподобие тех, из «Индустриальной алгебры».

— В долгосрочной перспективе, — сказал я, — нам необходимо отыскать способ, как сделать ситуацию безопасной. Для всех.

Я никогда прежде не формулировал эту цель достаточно четко, но ведь только сейчас начал осознавать последствия озарений Кэмпбелла.

— Как? — поинтересовался он. — Мы хотим построить стену — или хотим разрушить её?

— Не знаю. Для начала нам нужна хорошая карта, чтобы лучше узнать территорию.

Приехав сразиться со мной, он взял в аэропорту напрокат машину, и сейчас она стояла в переулке недалеко от моего дома. Я проводил его. На прощание мы обменялись рукопожатием.

— Добро пожаловать в группу невольных заговорщиков, — сказал я. Кэмпбелл поморщился:

— Давайте искать способ превратить их из невольных в ненужные.

* * *

Следующие недели Кэмпбелл работал над улучшением своей теории, каждые несколько дней связываясь по электронной почте со мной и Элисон. Мое одностороннее решение сделать Кэмпбелла одним из нас она восприняла гораздо спокойнее, чем я ожидал.

— Лучше пусть он будет с нами, — только и сказала она.

Как выяснилось, мы его недооценили. Хотя мы с Элисон вскоре догнали его по всем техническим вопросам, было ясно, что его интуиция в этой проблеме, наработанная тяжким трудом за многие годы проб и ошибок, оказалась теперь ключом к успехам. Если бы мы просто украли его записи и алгоритмы, то никогда бы не продвинулись настолько далеко.

Рабочая версия теории постепенно обретала форму. Во всем, что касалось макроскопических объектов — а в этом контексте термин «макроскопический» простирался вплоть до квантовых состояний субатомных частиц, — все следы Платоновской математики были выметены. «Доказательство», относящееся к целым числам, было лишь классом физических процессов, и результат этого доказательства не был ни прочитан в любой универсальной книге истин, ни записан в нее. Более того, согласование между доказательствами представляло собой всего лишь сильную, но неполную корреляцию между различными процессами, которые считались доказательствами того же самого. Эти корреляции возникали из того, каким образом изначальные состояния Планковской физики были разделены — не полностью — на подсистемы, выглядящие как отдельные объекты.

Математические истины лишь выглядели прочными и универсальными, потому что они с большой эффективностью сохранялись в пределах состояний материи и пространства‑времени. Но имелся неотъемлемый изъян во всей идеализации отдельных объектов, и точка, где концепция окончательно разбивалась вдребезги, как раз и была дефектом, который мы с Элисон обнаружили в расчетах наших добровольцев и который при любой макроскопической проверке выглядел как граница между несовместимыми математическими системами.

Мы вывели грубое эмпирическое правило, гласящее, что граница сдвигается в том случае, когда кто‑то из соседей получает перевес по какому‑то утверждению или теореме. Например, если вы сумели доказать, что х + 1 = у + 1 и х — 1 = у ‑ 1, то х = у становился легкой добычей, даже если это не было истиной прежде. Последствия поиска Кэмпбелла показали, что реальность сложнее, чем мы думали, и в его новой модели старое «правило границы» становилось аппроксимацией более тонкого процесса, основанного на движущих силах первобытных состояний материи, которые ничего не знают об арифметике электронов и яблок. «Наша» арифметика, которую Кэмпбелл зашвырнул на «ту сторону», попала туда не путем обстрела противника силлогизмами; она попала туда потому, что в самой идее «целых чисел» он сразу воспользовался гораздо более глубокой несостоятельностью, чем мы с Элисон когда‑либо мечтали.

А мечтал ли об этом Сэм? Я ждал следующего контакта, но шли недели, он хранил молчание, а вызывать его самому мне хотелось меньше всего.

Кейт спросила, как продвигается работа, и я наболтал ей разные подробности о трех скучных контрактах, которые недавно начал. Когда я замолчал, она посмотрела на меня так, словно я, запинаясь, неубедительно пытался отрицать свою причастность к какому‑то преступлению. И я задумался над тем, как она восприняла мою смесь затаенного восторга и страха. Неужели именно так выглядит страстный и завравшийся прелюбодей? Я еще не достиг порога признания, но мысленно представил, что приближаюсь к нему. Теперь у меня имелось меньше причин думать, что наш секрет навредит ей, чем когда я впервые принял решение ничего ей не говорить. Но опять‑таки: а вдруг, если я ей все расскажу, на следующий день Кэмпбелла похитят и станут пытать? Если за всеми нами наблюдают, и те, кто это делает, настоящие профессионалы, то мы узнаем об этом, лишь когда будет уже поздно.

Электронные письма от Кэмпбелла уже некоторое время не приходили, и я предположил, что он уперся в какой‑то тупик. Сэм не высказывал новых претензий. И может быть, подумал я, мы достигли нового статус‑кво, начали еще одно спокойное десятилетие. Меня это вполне устраивало.

А потом Кэмпбелл бросил вторую гранату. Он связался со мной и сказал:

— Я начал делать карты.

— Дефекта?

— Планет.

Я тупо уставился на картинку с его веб‑камеры.

— Планеты «той стороны», — сказал он. — Физические миры.

Он купил вычислительное время нескольких процессорных кластеров, географически рассредоточенных по миру. Конечно, он больше не повторял своих опасных вторжений, но, используя естественные колебания границы, сделал невероятные открытия.

Мы с Элисон давно поняли: случайные «доказательства» в естественном мире будут влиять на то, что происходит на границе, но теория Кэмпбелла сделала это понятие более точным. Измеряя точное время наступления изменений на границе в ответ на подброшенные им теоремы, измеренное десятками разных компьютеров во всем мире, он создал своего рода… радар? Компьютерный томограф? Называйте, как хотите, но это позволяло ему определить, где именно происходят значимые естественные процессы, его модель позволяла различать процессы по обе стороны границы, а также процессы материальные в космическом вакууме. Он мог измерять плотность материи по ту сторону границы на расстоянии до нескольких световых часов и получил грубые изображения ближайших планет.

— И не только на той стороне, — сказал он. — Я проверял методику, получая изображения наших планет. — Он прислал мне файл с данными, включающий для сравнения информацию из астрономического онлайнового альманаха. Для Юпитера, самой дальней из планет, местонахождение которой он смог определить, ошибка положения составляла порядка ста тысяч километров. Конечно, это не точность GPS, но все равно грех жаловаться — примерно как сокрушаться по поводу того, что счеты не могут отличить север от северо‑запада.

— Может быть, именно так Сэм и нашел нас в Шанхае? — спросил я. — Примерно тем же способом, только гораздо точнее?

— Возможно, — предположил Кэмпбелл.

— Так что насчет планет той стороны?

— Ну, вот первый интересный факт. Ни одна не совпадает с нашими. Наше Солнце тоже отличается. — Он послал мне изображение их системы — звезда и шесть ее планет, — наложенное поверх нашей системы.

— Но задержка ответов Сэма, когда мы общаемся… — возразил я.

— Не имеет смысла, если он слишком далеко. Значит, он не живет ни на одной из этих планет и даже не находится на естественной орбите вокруг их звезды. Он летит на корабле рядом с Землей. Это дает мне основание предположить, что они знали о нас намного раньше событий в Шанхае.

— Знали о нас, — согласился я, — но, возможно, не предвидели ничего, подобного тому, что произошло в Шанхае.

Когда мы запустили в «Сияющем» задачу устранения дефекта — не зная, что мы кому‑либо угрожаем, на той стороне отреагировали только через несколько минут. Компьютеры на борту космического корабля, находящегося рядом с Землей, обнаружили бы атаку быстро, но для ее отражения могла понадобиться помощь больших компьютеров, расположенных на планетах в нескольких световых минутах от него.

Пока я не столкнулся с теориями Кэмпбелла, я полагал, что мир Сэма представляет собой нечто вроде скрытого сообщения, закодированного в Земле, в котором иная арифметика придает иные значения всему — воде, воздуху и камням вокруг нас. Но их материя, как оказалось, не связана с нашей материей, им не нужны наши пылинки или молекулы воздуха для представления темных целых чисел. Наши два мира расколоты на более глубоком уровне: вакуум мог быть камнем, а камень — вакуумом.

— Так ты хочешь Нобелевскую премию по физике или за мир? — поинтересовался я.

Кэмпбелл скромно улыбнулся:

— А я могу потребовать обе?

— Именно такого ответа я и ожидал.

Я не мог избавиться от глупых метафор «холодной войны»: о чем подумали бы импульсивные коллеги Сэма, если бы узнали, что над их территорией сейчас летают наши самолеты‑шпионы? «Замочить гадов, они первые начали!» Возможно, и справедливая реакция, но не особенно полезная.

— Мы никогда не запустим нечто вроде их «Спутника», если вы, конечно, случайно не знакомы с заслуживающим доверия миллиардером, который захочет помочь нам запустить космический аппарат на весьма странную орбиту. Все, что мы хотим сделать, должно быть сделано на Земле.

— Тогда я разорву письмо Ричарду Брэнсону?[6]

Я уставился на карту иной солнечной системы:

— Их звезда и наша должны перемещаться относительно друг друга. Они не могут все это время находиться так близко.

— Мои измерения не настолько точны, чтобы сделать значащую оценку относительной скорости, — сказал Кэмпбелл. — Но я выполнил примерные измерения расстояний между их звездами, и они находятся гораздо ближе друг к другу, чем наши. Таким образом, не так уж невозможно отыскать какую‑нибудь звезду рядом с нашей, даже если маловероятно, что это будет та же звезда, которая была рядом с нами тысячу лет назад. Опять‑таки тут мог сработать эффект выбора: основной причиной того, что цивилизация Сэма вообще смогла нас заметить, как раз и стало то, что мы не проносились мимо них с большой скоростью.

— Хорошо. Итак, возможно, это их родная звездная система, но с той же вероятностью она может служить базой для экспедиции, которая следует за нашим Солнцем уже тысячи лет.

— Да.

— И что мы будем делать на основании этого? — поинтересовался я.

— Я не могу сильно увеличить разрешение, — ответил Кэмпбелл, — не купив процессорное время гораздо большего количества кластеров.

Проблема заключалась не в том, что ему для расчетов требовались большие вычислительные мощности. Чтобы сделать вообще хоть что‑то, нужно было заплатить минимальные тарифы за пользование, а для получения более четких изображений нам нужно большее количество компьютеров, а не большее время расчетов на каждом из них.

— Мы не можем рисковать, призывая добровольцев, как в прошлый раз. Нам придется лгать о том, для чего нужны эти расчеты, и можно не сомневаться, что кто‑нибудь их проанализирует и разоблачит нас.

— Обязательно.

Я отложил проблему до утра, проснулся в четыре с идеей и пошел в кабинет, где попытался расписать ее в деталях, пока Кэмпбелл не ответил на мою электронную почту. Когда окно программы связи открылось, я увидел, что взгляд у него затуманенный; в Веллингтоне было позднее, чем в Сиднее, но Кэмпбелл выглядел так, как будто спал не больше, чем я.

— Мы используем Интернет.

— Мы ведь решили, что это слишком рискованно.

— Я не про скринсейверы в подарок для добровольцев. Я говорю о самом Интернете. Мы разработаем способ делать вычисления, используя только пакеты данных и сетевые маршрутизаторы. Мы станем гонять трафик по всему миру и решим проблему географии бесплатно!

— Да ты шутишь, Бруно…

— Почему? Любую вычислительную схему можно построить, соединив достаточное количество логических элементов И‑НЕ. Думаешь, мы не сможем превратить перенаправление пакетов данных в элементы И‑НЕ? Но это лишь доказательство того, что такое возможно. Я полагаю: реально мы сумеем сделать нашу схему в тысячу раз плотнее нынешней.

— Сейчас приму аспирин и вернусь, — сказал Кэмпбелл.

Мы привлекли на помощь Элисон, но у нас все равно ушло шесть недель, чтобы придумать осуществимую схему, и еще месяц, чтобы она заработала. В конечном итоге мы воспользовались протоколами идентификации пользователей и коррекции ошибок, встроенными в Интернет на нескольких различных уровнях — такой смешанный подход не только помог нам произвести все необходимые вычисления, но и заметно снизил вероятность того, что осуществляемое нами аккуратное подсасывание вычислительных ресурсов будет обнаружено и ошибочно принято за какие‑нибудь вредоносные действия. Фактически мы крали у сетевых маршрутизаторов и серверов гораздо меньше ресурсов, чем если бы сели играть в крутую трехмерную многопользовательскую стрелялку, но у систем безопасности есть собственные идеи о том, что считать честным использованием, а что — подозрительным. Для них самым важным была не нагрузка на сеть, а то, как мы себя в ней ведем.

Наш новый глобальный арифметический телескоп выдавал изображения намного более четкие, чем прежде, с разрешением порядка километра на дальности в миллиард километров. Это дало нам возможность составить грубые рельефные карты планет «той стороны», обнаружить горы на четырех из них и то, что могло было океанами, на двух из тех четырех. Если там и имелись какие‑либо искусственные структуры, они или были слишком малы, чтобы их различить, или эту искусственность мы просто пропустили.

Наше Солнце и звезда с этими планетами имели относительную скорость около шести километров в секунду. За десятилетие после Шанхая обе солнечные системы изменили свое относительное местоположение примерно на два миллиарда километров. Где бы теперь ни находились те компьютеры, которые сражались с «Сияющим» за контроль над границей, они в тот момент точно не располагались на одной из тех планет. Возможно, у них было два корабля, один из которых следовал за Землей, а второй, более крупный, экономил топливо, просто следуя за Солнцем.

Юэнь наконец‑то поправил здоровье, и все заговорщики собрались на телеконференцию, чтобы обсудить результаты.

— Нам следовало бы показать их геологам, ксенобиологам… всем, — сокрушался Юэнь. Конечно, он предлагал такое не всерьез, но я разделял его отчаяние.

— А я больше всего жалею о том, что мы не можем ткнуть Сэма носом в эти картинки, просто чтобы показать, что мы не настолько глупы, как он думает, — сказала Элисон.

— Полагаю, его изображения гораздо более четкие, — заметил Кэмпбелл.

Чего и следует ожидать, когда имеешь фору в несколько столетий, — парировала Элисон. — Если они там все такие умники, то почему им нужны мы, чтобы рассказать, как ты перепрыгнул границу?

— Они вполне могли угадать, что именно я сделал, — возразил он, — но все еще ищут подтверждение. А чего они, наверное, хотят, так это исключить возможность, что мы обнаружили нечто иное. То, о чем они никогда бы и не подумали.

Я всматривался в условные цвета глобуса чужой планеты, воображая серо‑синие океаны, покрытые снегом горы с чужими лесами, странные города, удивительные машины. Пусть даже это чистая фантазия, и наш временный сосед бесплоден, где‑то все же есть планета, откуда были запущены корабли.

После Шанхая Сэм и его коллеги решили держать нас в неведении десять лет, но теперь уже мы решили закрепить это недоверие, придержав секрет нашего случайно открытого оружия. Если они догадались о его сути, то уже могли найти защиту против него, в этом случае молчание не давало нам никаких преимуществ.

Но если это предположение ошибочно? Тогда тамошние «ястребы» только и ждали, когда мы передадим им суть работы Кэмпбелла, чтобы сокрушить нас.

— Нам нужно кое‑что спланировать, — решил я. — Хочу надеяться на лучшее, но мы должны быть готовы к худшему.

* * *

Чтобы превратить это пожелание в нечто конкретное, потребовалось гораздо больше работы, чем я представлял, и лишь через три месяца картинка начала складываться. Когда я наконец‑то вспомнил про повседневный мир, то решил, что заработал перерыв. У Кейт приближались свободные выходные, и я предложил съездить на день в Голубые горы.

Сначала она отнеслась к этому с сарказмом, но когда я не отступился, она сперва немного смягчилась и в конце концов согласилась.

Пока мы ехали из города, возникший между нами холодок начал медленно таять. Мы слушали музыку по радио и удивленно смеялись, осознав, что самая крутая современная музыка состоит по большей части из перепевок и ремиксов песен, считавшихся хитами, когда нам было по двадцать, и вспоминая расхожие шутки времен нашего знакомства.

Но когда мы уже ехали в горах, выяснилось, что невозможно просто перевести часы назад.

— Не знаю, на кого ты работал последние несколько месяцев, но мог бы ты поместить их в свой черный список? — спросила Кейт.

— Это их так напугает, — рассмеялся я и, подражая голосу Марлона Брандо, проговорил: — Вы в черном списке Бруно Констанцо. Вы никогда больше эффективно не запустите в этом городе программы для распределенных вычислений.

— Я серьезно, — сказала она. — Не знаю, то ли работа тебя так напрягает, то ли заказчики, но ты действительно стал какой‑то дерганый.

Я мог бы дать ей обещание, но вряд ли сумел бы даже произнести его искренне, а уж тем более сдержать.

— Нищие не выбирают, — ответил я.

Она тряхнула головой и разочарованно поджала губы:

— Если ты действительно хочешь получить инфаркт, дело твое. Но не притворяйся, что причина только в деньгах. Мы никогда не были нищими, равно как и богатыми. Если, конечно, ты не переводишь все заработки на свой счет в Цюрихе.

У меня ушло несколько секунд, чтобы убедить себя, что упоминание о швейцарском банке — чистая случайность. Кейт знала об Элисон, о нашей давней близости. У нее самой хватало мужчин из прошлого, и все они жили в Сиднее, а мы с Элисон более пяти лет даже не ступали на один и тот же континент.

Мы оставили автомобиль и около часа шагали по живописной тропе, почти не разговаривая. Нашли местечко возле ручья, с камнями, выглаженными потоками какой‑то древней реки, и съели завтрак, который я прихватил с собой. Вглядываясь в голубую дымку поросшей густым лесом долины внизу, я не мог выбросить из головы образ густонаселенных небес «той стороны». Ведь нас окружает поразительное богатство: чужие миры, чужая жизнь, чужая культура. Должен отыскаться способ положить конец взаимному недоверию и начать истинный обмен знаниями.

Когда мы пошли обратно к машине, я повернулся к Кейт:

— Я знаю, что уделял тебе мало времени. У меня была черная полоса, но все изменится. Я хочу все наладить.

Я приготовился услышать губительный отказ, но она долго молчала. Потом слегка кивнула и сказала:

— Хорошо.

Она взяла меня за руку, но тут мое запястье начало вибрировать. Я уступил давлению обстоятельств и все же купил часы, которые приковывали меня к сети круглые сутки.

Я высвободил руку и поднес часы к лицу. Канал связи, доставший меня в лесу, был недостаточно широк для видео, но сохраненное в часах фото Элисон появилось на экране.

— Это канал «только для экстренных сообщений»! — рявкнул я.

— Проверь новости, — ответила она. Звук был сфокусирован так, чтобы попадать мне в уши, а Кейт могла разобрать примерно столько же, как если бы она была глуховата, а на вечеринке у нее испортился слуховой аппарат. У многих, когда они едут в общественном транспорте, а сосед бубнит что‑то столь же невнятное, возникает желание врезать ему как следует.

— Ты можешь кратко изложить, что именно мне так срочно понадобилось узнать?

Как оказалось, финансовые вычислительные системы начали сбоить, причем настолько серьезно, что это уже расценивалось как терроризм. Торги на большинстве бирж были остановлены на выходные, но некоторые эксперты предсказывали крах, который произойдет в понедельник.

Я задался вопросом, уж не мы ли во всем этом виноваты, не мы ли непреднамеренно развалили весь Интернет, связав его поведение и работу с дефектом? Нет, это полная чепуха. Половина финансовых сделок, оказавшихся искаженными, осуществлялась по защищенным межбанковским сетям, не имеющим никаких общих аппаратных средств с нашим глобальным компьютером. Это все шло с «той стороны».

— Ты связалась с Сэмом?

— Он не отвечает на вызовы.

— Ты куда помчался? — гневно крикнула Кейт. Я неосознанно перешел с шага на бег — мне хотелось возвратиться к машине, в город, в свой кабинет.

Я остановился и обернулся:

— Побежишь со мной? Пожалуйста. Это важно.

— Ты что, шутишь?! Я и так полдня ходила по горам. Никуда я не побегу!

Я заколебался, на мгновение поддавшись фантазии, что смогу просидеть под деревом и управлять всем с помощью своих шпионских часов, пока не сядет батарейка.

— Тогда вызови такси, когда доберешься до дороги.

— Ты забираешь машину? — изумленно уставилась на меня Кейт. — Какое же ты дерьмо!

— Извини.

Я бросил рюкзак и рванулся вперед.

— Нам надо привести все в боевую готовность, — сказал я Элисон.

— Знаю, — ответила она. — Мы уже начали.

Это было правильное решение, но когда я услышал ее слова, внутри все сжалось гораздо сильнее, чем когда я осознал, что «та сторона» нас атакует. Какими бы ни были их мотивы, они, по крайней мере, вряд ли причинят нам больше вреда, чем намереваются. Насчет же наших способностей я испытывал намного меньшую уверенность.

— Продолжай вызывать Сэма, — настаивал я. — Будет в тысячу раз полезнее, если они узнают о том, что происходит.

— По‑моему, сейчас не время для шуток из «Доктора Стрейнджлава»,[7] — заметила Элисон.

За последние три месяца мы разработали способ дополнить программное обеспечение нашего Интернет‑телескопа возможностью открывать заградительный огонь «кэмпбелловских» атак по теоремам противника, если он распознает покушение на нашу математику. Программное обеспечение не могло защитить всю границу, зато обеспечивало миллионы «точек срабатывания», формирующих перемещающееся случайным образом минное поле. План состоял в том, чтобы обезопасить себя, не переходя черты фактического возмездия. Нам оставалось лишь завершить окончательные проверки перед запуском этой версии в сеть, но уже сейчас для ее запуска нам понадобится всего несколько минут.

— Пострадало что‑нибудь, кроме финансовой системы? — спросил я.

— По моим сведениям, пока ничего.

Финансовые системы были всего лишь наиболее уязвимыми объектами на пути намного более широкого нападения. Большая часть современных инженерных и авиационных систем скорее заинтересована в опоре на резервное дублирование, чем в мучениях из‑за отказов. Компьютер в банке может объявить себя безвозвратно дискредитированным из‑за несанкционированного доступа, как только некоторые итоговые суммы перестанут совпадать, и выключиться совсем. Компьютеры на химическом заводе или авиалайнере разработаны так, чтобы выходить из строя более изящно, пробуя более простые альтернативы и вовлекая в принятие решений всех доступных им людей.

— Юэнь и Тим?..

— Оба на борту, — подтвердила Элисон. — Контролируют развертывание, готовы настроить софт, если будет необходимо.

— Хорошо. В таком случае я вам пока совсем не нужен?

Ответ Элисон растворился в цифровом шуме, и связь пропала. Я решил не придавать этому факту зловещего значения; если учесть мое местоположение, счастье уже то, что беспроводная сеть вообще до меня дотянулась. Я побежал быстрее, стараясь не думать о том моменте в Шанхае, когда Сэм поднес математический скальпель к нашим мозгам. Тогда «Сияющий» кричал о нашем местоположении, как маяк; сейчас отыскать нас будет не так‑то просто. Но и теперь, действуя более грубо, «ястребы» могли занести топор над головой каждого из нас. Зайдут ли они настолько далеко? Только если это не пустая угроза, а нечто более серьезное, чем предупреждение с целью заставить нас передать им алгоритм Кэмпбелла… Только если это не эндшпиль, когда никаких предупреждений, никаких переговоров, а Скудоземье просто стирается с карты навсегда.

Через пятнадцать минут после звонка Элисон я добежал до машины. Если не считать развлекательного центра, в ней не было ни одной микросхемы. Помню, как рассмеялся продавец, когда я дважды повторил свои требования к электронике машины:

— Чего вы боитесь? Ошибки «трехтысячного года»?

Двигатель запустился с полпинка.

У меня в багажнике лежал старый подержанный лэптоп; я поставил его рядом на пассажирское сиденье и включил на загрузку, выруливая на подъездную дорогу к автостраде. Мы с Элисон две недели корпели над максимально упрощенной операционной системой, как можно более простой и устойчивой, чтобы установить ее на этих старых компьютерах. Если противник и дальше будет атаковать нас из арифметической стратосферы, то эти компьютеры станут наподобие бетонных бункеров по сравнению со стеклянными небоскребами более современных машин. Кроме того, у каждого из нашей четверки в компьютерах будут стоять разные операционные системы и процессоры с разными наборами команд — наши бункеры будут рассредоточены как математически, так и географически.

Когда я выехал на шоссе, мои часы ожили.

— Бруно? Ты меня слышишь?

— Говори, Элисон.

— Разбились три пассажирских реактивных самолета. В Польше, Индонезии и Южной Африке.

Новость меня ошеломила. Десять лет назад, когда я попытался сбросить в море весь его математический мир, Сэм меня пощадил. Теперь они убивают невинных людей.

— Наше минное поле расставлено?

— Уже десять минут, но по нему еще ничто не прошло.

— Думаешь, они сделали через него проход?

Элисон задумалась, потом сказала:

— Не представляю как. Предсказать безопасный путь невозможно. Мы использовали сервер квантового шума, чтобы сделать выбор теорем, которые мы испытывали, случайным.

— Необходимо включить его вручную, — решил я. — Нанести для начала один ответный удар, чтобы они задумались. — Я все еще надеялся, что у них не было намерения губить самолеты, но у нас не оставалось иного выбора, кроме как принять ответные меры.

— Да. — Изображение Элисон теперь поступало в реальном времени: я увидел, как она протянула руку к мышке. — Мины не отвечают. Работа сети серьезно нарушена.

Все хитроумные алгоритмы, которые использовали маршрутизаторы и которыми мы столь успешно воспользовались для получения изображений «той стороны», теперь превращали их в бесполезные куски железа. Интернет был устойчив к высоким уровням шумов при передаче данных и потере тысяч соединений, но не имел защиты от распада арифметики как таковой.

Мои часы окончательно умерли. Я взглянул на лэптоп — он все еще работал, протянул руку и нажал горячую клавишу, запустив программу, которая попытается связаться с Элисон и остальными тем же способом, которым мы говорили с Сэмом: модулируя часть границы. Теоретически тамошние «ястребы» могли переместить всю границу — и тогда бы нам настал конец, но она очень велика, и для них было бы логичнее нацелить свои вычислительные ресурсы на конкретные нужды самой атаки.

На экране лэптопа появился значок — темная буква «Э» на светлом монохромном фоне.

— Связь работает? — спросил я.

— Да, — ответила Элисон. Значок мигнул, затем снова появился. Мы путали следы, быстро перепрыгивая по заранее определенной последовательности с одной пограничной точки на другую, чтобы свести к минимуму возможность обнаружения. Некоторых из этих точек уже не окажется на прежнем месте, но, похоже, уцелело достаточно много.

К «Э» присоединились «Ю» и «Т». Все заговорщики теперь были на связи, так что спасибо и на этом. Нам позарез требовался «С», но «С» не отвечал.

— Я услышал о самолетах, — угрюмо сказал Кэмпбелл. — И начал атаку.

Наша заранее согласованная тактика заключалась в том, чтобы запускать по очереди с рассредоточенных компьютеров различные варианты перескакивающего через границу алгоритма Кэмпбелла.

— Просто чудо, что они не поражают нас тем же способом, которым мы поражаем их, — сказал я. — Они лишь выдавливают участки границы старым «методом голосования», шаг за шагом. Если бы мы дали им то, что они просили, то сейчас были бы уже мертвы.

— Может, и нет, — возразил Юэнь. — Я еще не закончил вывод доказательства, но на девяносто процентов уверен, что метод Тима асимметричен. Он работает только в одном направлении. Даже если бы мы сказали им о нем, они не смогли бы использовать его против нас.

Я уже собрался возразить, но если Юэнь прав, то все получается очень логично. «Та сторона», вероятно, столетиями работала над одной и той же областью математики, и если бы имелось эквивалентное оружие, которое можно было использовать с их выгодной позиции, они бы давно его обнаружили.

Мой компьютер был синхронизирован с компьютером Кэмпбелла и теперь автоматически подключился к атаке. Мы не очень‑то представляли, что именно мы поражаем, за исключением того, что атакуемые теоремы располагались дальше от границы и описывали более простую арифметику на базе темных целых чисел, по сравнению с чем‑либо на нашей стороне, чего успел коснуться противник. Калечим ли мы их машины? Отнимаем ли жизни? Я разрывался между образом торжествующего возмездия и чувством стыда за то, что мы позволили ситуации дойти до такого.

Примерно через каждую сотню метров я проезжал мимо очередной машины, замершей у обочины шоссе. Я был далеко не единственным из тех, кто все еще ехал, но у меня возникло предчувствие, что Кейт вряд ли удастся вызвать такси. У нее была вода в рюкзаке, а в том месте, где мы оставляли машину, имелось небольшое укрытие от дождя и солнца. Я бы мало что выиграл, добравшись сейчас до своего кабинета, все важное можно было проделать и с помощью лэптопа, а при необходимости я мог бы подключить его и к автомобильному аккумулятору. Но если я развернусь и отправлюсь за Кейт, мне придется столько всего объяснять, что на все другое времени уже не останется.

Я включил радио в машине, но то ли его процессор цифрового сигнала оказался, на свою беду, слишком сложным, то ли все местные станции не работали.

— Кто‑нибудь получает новости? — спросил я.

— У меня пока работает радио, — ответил Кэмпбелл. — Но нет ни телевидения, ни Интернета. Проводные и мобильные телефоны здесь не работают.

Элисон и Юэнь оказались в такой же ситуации. О новых катастрофах по радио не сообщалось, но станции, наверное, сейчас были столь же изолированы, как и их слушатели. Радиолюбители, пожалуй, еще будут вызывать друг друга, но журналисты и службы новостей уже выбыли из игры. Мне даже не хотелось думать, какие планы на случай чрезвычайных ситуаций сейчас могли быть приведены в действие, если бы население было хорошо информировано и имело десять лет на подготовку.

К тому времени, когда я добрался до Пенрита, брошенных машин стало так много, что оставшиеся на ходу почти безнадежно застряли. Я решил, что нет смысла даже пытаться доехать до дома. А вдруг Сэм тогда в Шанхае буквально просканировал мой мозг и использовал эту информацию для нацеливания всего, что он тогда со мной проделал? Я не знал, способен ли он теперь использовать против меня те же нейронно‑анатомические данные, но решил, что получу хотя бы еще одно скромное преимущество, если стану держаться подальше от своих привычных мест.

Я нашел бензоколонку, и там предпочтение отдавалось клиентам с работающими автомобилями, а не тем, кто приплелся с канистрами. Их банковский терминал не работал, но у меня хватило наличных купить бензина и несколько плиток шоколада.

Когда сгустились сумерки, зажглись уличные фонари. Светофоры продолжали работать. Все четыре лэптопа пока держались, зашвыривая гранаты на ту сторону. Чем ближе фронт атаки станет подходить к простой арифметике, тем большее сопротивление ему начнут оказывать естественные процессы, «голосующие» на границе за результаты, принадлежащие нашей стороне. У врага были суперкомпьютеры, а у нас — каждый атом Земли, придерживающийся собственной версии истины уже миллиарды лет.

Мы моделировали этот сценарий. Чистая арифметическая инерция всей этой материи позволит нам выиграть какое‑то время, но рано или поздно согласованная и длительная вычислительная атака все же пробьется через границу.

Как мы умрем? Сперва потеряем сознание, не ощущая боли? Или же у мозга запас прочности выше? Начнут ли клетки наших тел умирать естественной смертью, как только количество накопившихся биохимических ошибок станет необратимым? А может быть, все будет как при лучевой болезни. Распадающаяся арифметика сожжет нас, как ядерный огонь.

Лэптоп подал звуковой сигнал. Я свернул с дороги и остановился на бетонной площадке возле темной витрины. На экране появился новый значок: буква «С».

— Бруно, это было не мое решение, — сказал Сэм.

— Я тебе верю. Но если ты сейчас только вестник, то какое у тебя сообщение?

— Если вы дадите то, что мы просили, мы остановим атаку.

— Мы наносим вам урон, да?

— Мы знаем, что наносим урон вам, — ответил Сэм. Да, это аргумент: мы вели стрельбу наугад, вслепую. А ему даже не нужно спрашивать, какой ущерб мы понесли.

Я набрался решимости и начал действовать по нашему согласованному плану:

— Мы дадим вам алгоритм, но только если вы отступите к старой границе, а потом запечатаете её.

Сэм молчал долгих четыре секунды.

— Запечатаем границу?

— Думаю, ты меня понял.

Когда мы в Шанхае с помощью «Сияющего» попытались гарантированно перекрыть для «Индустриальной алгебры» возможность использовать дефект, мы думали и над тем, не лучше ли будет попробовать запечатать границу вместо того, чтобы устранять дефект полностью. «Эффект голосования» мог только сдвинуть границу, если она изогнута таким образом, что количество теорем на одной стороне превышает их количество на другой. Имелась возможность — при наличии достаточного времени и вычислительных мощностей — сгладить границу, идеально ее заутюжить. Как только это будет сделано по всей протяженности, она станет непоколебимой. Никакая сила во Вселенной уже не сдвинет ее снова.

— Вы хотите оставить нас без оружия против вас, сохраняя возможность причинить нам вред, — сказал Сэм.

— Да, но ненадолго. Как только вы точно узнаете, что мы используем, вы найдете способ это блокировать.

Последовала длинная пауза. Потом Сэм сказал:

— Остановите атаки, и мы рассмотрим ваше предложение.

— Мы их остановим, когда вы отведете границу в такое положение, что наша жизнь окажется вне опасности.

— Да как вы вообще узнаете, что мы это сделали?

Я не совсем понял, снисходителен его тон или только слова, но был рад любому варианту. Чем ниже их мнение о наших возможностях, тем привлекательнее станет для них сделка.

— Тогда вам лучше отступить настолько, чтобы заработали все наши системы связи. Когда я смогу получать новости и пойму, что самолеты больше не падают, а электростанции не взрываются, тогда и мы прекратим огонь.

На этот раз молчание растянулось за пределы нерешительности. Его значок оставался на экране, но «С» не мигала. Я стиснул плечо, надеясь, что острая боль в нем вызвана лишь напряженными мышцами.

— Хорошо, — наконец услышал я. — Мы согласны. Мы начнем перемещать границу.

Я поехал искать круглосуточный магазинчик, где мог отыскаться старый аналоговый телевизор, стоящий в углу, чтобы не давать кассиру заснуть — гораздо вероятнее, что такой начнет работать раньше, чем восстановится беспроводная связь с моим лэптопом, — но Кэмпбелл меня опередил. Новозеландское радио и телевидение передавали, что «цифровое отключение» вроде бы прекращается, а десять минут спустя Элисон сообщила, что у нее появился доступ к Интернету. Многие главные серверы все еще не работали (или их сайты были сильно повреждены), но агентство «Рейтер» начало выдавать новости о кризисе.

Сэм держал слово, поэтому и мы прекратили контрудары. Элисон прочла на сайте «Рейтера» новости. Разбилось семнадцать самолетов, потерпели крушение четыре поезда. Имеются жертвы на нефтеперерабатывающем заводе и на нескольких промышленных предприятиях. Один из аналитиков назвал общее число жертв во всем мире — около пяти тысяч, и эта цифра продолжала расти.

Я отключил микрофон лэптопа и полминуты яростно матерился и лупил кулаком по приборной панели. Потом снова вышел на связь.

— Я пересмотрел свои заметки, — сказал Юэнь. — Если моя интуиция чего‑нибудь стоит, то теорема, которую я упоминал, верна: когда граница будет запечатана, у них не останется никакой возможности тронуть нас.

— А как насчет чего‑то положительного для них? — спросила Элисон. — Как вы полагаете, смогут они защититься от алгоритма Тима, как только поймут его суть?

— И да, и нет, — ответил Юэнь, поразмыслив. — Любое скопление наших значений истинности, которое алгоритм перебросит на ту сторону, будет иметь негладкую границу, поэтому они смогут ликвидировать его чисто за счет вычислительной мощи. В этом смысле они никогда не останутся беззащитны. Но я не вижу, каким образом они смогут предотвратить сами атаки.

— Кроме как уничтожив нас, — сказал Кэмпбелл. Я услышал, как заплакал младенец.

— Это Лаура, — сказала Элисон. — Я здесь одна. Дайте мне пять минут.

Я обхватил голову руками. Я все еще не представлял, какой курс будет правильным. Если бы мы передали им алгоритм Кэмпбелла немедленно, предотвратил бы войну этот жест доброй воли? Или же нападение всего лишь началось бы раньше? И вообще, какое преступное тщеславие заставило нас троих решить, что мы сможем вынести бремя подобной ответственности? Пять тысяч человек погибли. «Ястребы», взявшие верх на той стороне, оценят наше предложение и решат, что нет иного выбора, кроме продолжения войны.

А если бы наша группа невольных заговорщиков передала это бремя правительствам в Канберре, Цюрихе, Пекине? Действительно ли тогда наступил бы мир? Или мне просто захотелось, чтобы еще больше рук обагрилось той же кровью, лишь бы разделить с кем‑то нашу вину?

Идея пришла ко мне словно ниоткуда, сметя все прочие мысли.

— А есть хоть одна причина, по которой та сторона должна оставаться на связи?

— На связи с чем? — удивился Кэмпбелл.

— С собой. Я о топологической связи. Они наверняка могут пронзить границу чем‑то наподобие иглы, а потом извлечь ее, оставив своеобразный «пузырь» измененных значений истинности: нечто вроде форпоста на нашей стороне с идеально гладкой поверхностью, которая делает ее непроницаемой. Правильно?

— Возможно, — согласился Юэнь. — Если мы соорудим такое совместно, то возможно.

— Тогда вопрос сводится к тому, сумеем ли мы найти место, где это можно проделать таким образом, чтобы результат полностью уничтожил шанс использовать метод Тима — и при этом не навредив любому процессу, который нам нужен для выживания?

— Твою мать, Бруно! — счастливо воскликнул Кэмпбелл. — Мы дадим им одно маленькое Ахиллово сухожилие, которое они могут перерезать… и потом им уже не надо будет нас бояться!

— Чтобы вывести железное доказательство чего‑то подобного, понадобится несколько недель, а то и месяцев, — заметил Юэнь.

— Тогда нам пора за работу. И хорошо бы передать Сэму первое же правдоподобное предположение, чтобы и они смогли пустить в ход свои ресурсы и помочь нам с доказательством.

Элисон снова вышла на связь и встретила это предложение с настороженным одобрением. Я проехался по округе, пока не отыскал тихое кафе. Система безналичных расчетов все еще не работала, а у меня не осталось наличных, но официант согласился принять в оплату номер моей кредитной карточки и мое письменное разрешение снять с нее 100 долларов — все, что от них останется после расчета за съеденное и выпитое мною, станет его чаевыми.

Я сидел в кафе, отгородившись от всего мира и погрузившись в математику. Иногда каждый из нашей четверки работал над отдельной задачей, а порой мы объединялись по двое, вытаскивая друг друга из тупиков и канав. Имелось бесконечное число вариаций, которые можно было внести в алгоритм Кэмпбелла, но час за часом мы снижали их количество на уровне концепции, отыскивая в ней то общее, без чего никакая версия оружия не смогла бы обойтись.

К четырем утра у нас имелась сильная гипотеза. Я вызвал Сэма, и объяснил, чего мы надеемся достичь.

— Это хорошая идея, — сказал он. — Мы ее обсудим.

Кафе закрылось. Я посидел в машине, опустошенный и вымотанный, затем позвонил Кейт — узнать, где она. Одна парочка подвезла ее почти до Пенрита, а когда их машина остановилась, Кейт прошла остаток пути до дома пешком.

* * *

Почти четыре дня я провел (когда не спал), сидя за столом и наблюдая, как по карте дефекта очень медленно ползет красная волна. Изменение цвета происходило не просто так — прежде чем каждый пиксель становился красным, двенадцать отдельных компьютеров должны были подтвердить, что участок границы, который этот пиксель отображал, стал плоским.

На пятый день Сэм отключил свои компьютеры и позволил нам предпринять атаку с нашей стороны на узкий коридор, связывающий большую часть той стороны с маленьким анклавом, который теперь окружал нашу Ахиллесову пяту. Мы не пострадали бы от любой реальной потери важнейшей арифметики, если бы этот тонкий волосок остался, но сохранение коридора одновременно маленьким и непроницаемым оказалось невозможным. Исходный план был единственным путем к окончательности: чтобы запечатать границу наглухо, та сторона не может оставаться связанной со своим ответвлением.

На следующей стадии обе стороны работали совместно, чтобы запечатать анклав полностью, сглаживая шрам в том месте, где была перерезана тянувшаяся к нему пуповина. Когда задача была завершена, он появился на карте в виде отполированного рубина. Теперь никакой известный процесс не сможет изменить его форму. Метод Кэмпбелла мог пробить его границу, не касаясь её, проникнуть внутрь, чтобы изменить его изнутри — но именно метод Кэмпбелла этот драгоценный камень и исключал.

На другом конце исчезнувшей пуповины взялись за работу машины Сэма, сглаживая дефект. К раннему вечеру эта работа тоже была завершена.

В границе остался только один крошечный дефект: горстка теорем, обеспечивающих связь между сторонами. Наша четверка часами спорила о его судьбе. Пока эта морщинка сохранялась, в принципе ее можно было использовать, чтобы раскрутить все обратно и опять сделать всю границу подвижной. Верно и то, что, по сравнению с границей в целом, будет относительно легко контролировать и защищать столь небольшой участок, но длительный и грубый напор компьютерных вычислений с каждой из сторон все еще мог преодолеть любое сопротивление и воспользоваться им.

В конце концов, политические руководители Сэма приняли решение за нас. Они всегда стремились именно к уверенности, и даже если сила оставалась на их стороне, они не были готовы поставить на это все.

— Удачи вам в будущем, — пожелал я.

— Удачи Скудоземью, — ответил Сэм. Я верил, что он пытался выступить против «ястребов», но никогда не был уверен в его дружбе. Когда его значок исчез с моего экрана, я почувствовал скорее облегчение, чем сожаление.

Я на горьком опыте научился понимать, что ничего постоянного нет. Возможно, через тысячу лет кто‑то обнаружит, что модель Кэмпбелла была лишь приближением к чему‑то более глубокому, и найдет способ сломать эти теоретически непробиваемые стены. Если повезет, к тому времени обе стороны могут стать лучше подготовленными к поиску варианта сосуществования.

Я нашел Кейт на кухне.

— Теперь я могу ответить на твои вопросы, если ты этого хочешь, — сказал я. Утром после катастрофы я пообещал ей, что это время настанет — в течение недель, а не месяцев, — и она согласилась остаться со мной и подождать.

Она ненадолго задумалась:

— Ты имеешь какое‑то отношение к тому, что случилось на прошлой неделе?

— Да.

— Выходит, это ты выпустил тот вирус? И ты тот самый террорист, которого ищут?

К моему великому облегчению, она спросила это примерно таким тоном, каким могла бы отреагировать на мое заявление, что я и есть Чингисхан.

— Нет, не я причина того, что случилось. Моей работой было попытаться это остановить, и я потерпел неудачу. Но к компьютерным вирусам это не имеет никакого отношения.

Она всмотрелась в мое лицо:

— Тогда что же это было? Можешь объяснить?

— Это длинная история.

— Неважно. У нас вся ночь впереди.

— Она началась в университете, — заговорил я. — С идеи Элисон. С одной блестящей, красивой, сумасшедшей идеи.

Кейт отвела взгляд, лицо ее залил румянец, как будто я сказал что‑то намеренно оскорбительное. Она знала, что я не был маньяком‑убийцей. Но было во мне и другое, относительно чего она испытывала меньшую уверенность.

— Эта история началась с Элисон, — повторил я. — Но заканчивается она здесь, с тобой.