Слякотным и промозглым декабрьским утром я вылетал из Шереметьева на аэробусе «Ил-86» в далекий Ла-Пас, имея с собой сто долларов, маленький рюкзак, одноместную палатку, примус, сухпаек на неделю да складной нож, по своим размерам больше напоминающий мачете. Таких же, как и я, пассажиров, летящих в Боливию по путевке на Рождество, разместили в салоне второго класса, отличающегося от первоклассного лишь тем, что вместо мартини нам разносили только водку и пепси-колу. Группа активно знакомилась, сплачивалась все крепче и крепче с каждой минутой, по рядам передавали бутылки и пластиковые стаканчики. Гидесса – дама в летах с неестественным для этого времени года загаром – пыталась привлечь внимание рассказом о географических и этнографических особенностях современной Приамазонии, но ее, кроме меня, никто не слушал.

Я сильно отличался от остальных пассажиров внешним видом. На мне не было ни малинового пиджака, ни драпового пальто до пят, ни норковой шапки. Я был одет, мягко говоря, своеобразно: в выцветший горный комбез цвета хаки и кроссовки на толстой подошве. Впрочем, богатая публика, позволившая себе отметить Рождество на противоположной стороне Земли, воспринимала мой внешний вид как обыкновенное чудачество, которое было позволительно всем и в любом проявлении.

К несчастью, мне выпало сидеть в среднем ряду, где процесс взаимного знакомства и братания проходил наиболее активно. Не успели мы набрать высоту, как ко мне на колени села изрядно выпившая девица в норковом манто (в тропики собралась!) и, размахивая над моей головой ополовиненной бутылкой шампанского, предложила выпить с ней на брудершафт. Мы особенно не выделялись, потому как подобным делом было занято полсалона.

– Я хочу быть с тобой, – сказала она мне, стряхивая пепел с тонкой сигареты мне на плечо. – Гоша мне надоел. Он жмот. А как тебя зовут? Кирилл? А я Аня. Можно Анюта. Гоша меня называет Аннушкой. Я разлила масло на его пути. Это он так говорит. И теперь если у него что-то не ладится, то виновата я… Только давай не теряться, ага? Ты с бабой или один? Сам по себе? Как кот? А усики бы тебе пошли. Маленькие такие усишки…

Я пообещал Аннушке отпустить усы, но она не отстала, попросила вечно улыбающегося тучного мужчину, который сидел рядом со мной и уже несколько часов подряд пытался познакомиться, немного подвинуться, заняла его место (хорошо, что свободных было полно, и мой сосед пересел на другой ряд) и, щедро налив шампанского в стаканчик, так что пена с шипением поползла по ее руке, заставила меня выпить за наше случайное знакомство.

Это было милое юное создание с бледным лицом и ярко-алыми губами; ее светлые волосы были зачесаны назад и скреплены сзади черной бархатной заколкой, на ушах покачивались тяжелые золотые серьги; белая кофточка с глубоким вырезом спереди, надетая поверх бархатного платья цвета изумруда, оголяла ее округлые плечи и шею, оплетенную ожерельем под жемчуг, и золотую цепочку с православным крестиком. Она была мне приятна в сравнении со своим туповатым дружком Гошей, который вскоре подвалил к нам, обнимая рыжую женщину с совершенно безумными глазами, и, покачиваясь, долго стоял над нами, пытаясь что-то сказать. Аннушка, игнорируя его, стала меня обнимать, что-то шептать на ухо, и я уже приготовился к воспитательным мероприятиям на тот случай, если Гоша попытается грубить. Но Гоша лишь с трудом выговорил: «Я тебя больше знать не знаю», а рыжая хлопнула его по груди, сказала: «Правильно!» – и утащила в сторону туалетов.

Полет, в соответствии с пожеланиями экипажа корабля, был приятным. Почти двое суток, оставляя под крыльями Ирландию, Канаду, Кубу, Венесуэлу, Колумбию и Аргентину, летели мы до Ла-Паса. Я надеялся, что Аннушка быстро отвяжется, но она не покидала кресло рядом со мной, много спала, положив голову мне на плечо, а проснувшись, начинала рассказывать о своих подругах. Мой бывший сосед, занявший место впереди, продолжал клеиться, прислушивался к нашему разговору, к месту и не к месту вставлял фразы и не переставал слащаво улыбаться. Мне очень хотелось послать его подальше, но навязчивая мысль о слежке, о моих заклятых врагах Картавом и Валери вынуждала больше помалкивать и слушать нежный голосок Аннушки. Но истории о подругах были банальны и скучны.

Когда праздный народ в самолете выпил все, что мог, перезнакомился всеми доступными способами, когда всем уже порядком надоел и комфортабельный аэробус, и услужливые стюардессы, как, собственно говоря, и сам туризм, мы приземлились в аэропорту Ла-Паса.

Из открывшейся дверцы в салон хлынул поток горячего воздуха, словно из доменной печи. Норковые шубы и манто как по команде съехали с дамских плеч, а мужчины стали снимать с себя пиджаки и галстуки. Я не принимал участия в массовом раздевании, потому как был одет вполне по местному сезону. Гидесса, суетясь у выхода, скороговоркой напоминала о вещах, которые не следует забывать, о дисциплине и порядке. Аннушка, которой самолет и Гоша осточертели до предела, взяла меня за рукав и потащила к выходу.

Мы ступили с ней на трап в числе пассажиров из салона первого класса. Аннушка сразу нацепила на нос огромные солнцезащитные очки, отдала мне свое манто, чтобы я нес его, и, расталкивая бизнесменов, полетела по трапу вниз.

Я едва поспевал за ней, не понимая, к чему такая спешка на сорокаградусной жаре. Аннушка объяснила, не вдаваясь в подробности:

– Быстрее получим вещи – успеем выпить по стаканчику чего-нибудь прохладительного.

Я думал о том, как отвязаться от Аннушки и назойливой гидессы, как в вестибюле между нами неожиданно вырос мой прилипчивый сосед.

– Я еле угнался за вами, – признался он, вытирая красное и влажное лицо. – Холодненькой кока-колы не желаете?

– Не желаем, – ответила Анна. – И вообще, мы хотим остаться вдвоем.

– Господь с вами! – рассмеялся толстяк. – Пойдемте получать вещи, а то потом будет толкучка.

И он исчез в толпе.

Наш багаж только начали выгружать на крутящийся парапет, как я сразу увидел свой рюкзак.

– Ты меня подождешь? – спросила Аннушка.

Я ответил нечто нечленораздельное.

– Слушай, ты прикольный мужик! Рюкзак-то тебе зачем?

– В поход пойду.

– Правда? В джунгли? Слушай, я всю жизнь мечтала пойти в поход по джунглям. Ты меня с собой возьмешь?

– Я бы с радостью, но ты одета не для джунглей. Встретимся перед обратным вылетом.

Она что-то кричала мне в спину, но я уже быстро проталкивался через пестрый люд. Анна пыталась догнать меня, но посреди зала поломала каблук, которым тотчас запустила в меня. Она метнула его метко, каблук треснул меня по затылку, но я все равно не остановился.

Солнце заливало площадь, окруженную пальмами, похожую на остров, по которому медленным потоком двигались автомобили, тесно прижимаясь друг к другу, а рядом, по тротуару, в не меньшей тесноте колыхалась и рябила всеми цветами радуги толпа людей – темноволосых, бронзоволицых. Автомобили нещадно сигналили, горячий воздух с запахом гниющих на жаре фруктов перемешался с тяжелым угаром выхлопов. Уже через минуту я вспотел так, что ткань комбеза прилипла к спине под рюкзаком, а под мышками проступили темные пятна. Я встал рядом с мусорной урной, опустил рюкзак на асфальт и принялся стаскивать куртку. Меня тотчас толкнули чемоданами, затем на ногу наехал какой-то босоногий рикша. Хорошо, что груз, который он вез, не был слишком большим, иначе моя ступня превратилась бы в ласту. Я понял, что через минуту-другую меня либо затопчут, либо завалят мусором, и, снова закинув рюкзак за плечи, быстро пошел через площадь.

Под пальмой, на ровно постриженной травке, я наконец стащил с себя огрубевшую от пота куртку, оставшись в одной темной майке. Жить сразу стало намного легче.

Мои познания в испанском были весьма скромны, точнее, их вообще не было. Разговорник, которым снабдили меня в туристической фирме, лежал в кармане брюк. Я шел наугад – просто ради того, чтобы хоть что-нибудь делать, как-то двигаться к своей далекой цели, и на ходу листал разговорник. «Знакомства». «В гостинице». «В баре»… Я задел плечом очень крупного мужчину, потного в такой же степени, как и я, и мы гладко скользнули друг о друга. Я подумал, что он тотчас обернется и как минимум обложет меня местным матом, но ничего подобного не произошло. Я снова опустил глаза в книжицу, которая должна была помочь мне преодолеть языковой барьер. Вот нужный раздел – «В дороге». «Вы не скажете, в котором часу отправляется поезд в Мадрид?» Вот уж подходящая фраза! Если я сейчас обращусь к кому-нибудь с этим вопросом, то меня моментально отвезут в психушку. «Вы не скажете, как добраться до…» Вот это ближе, хотя тоже сильно отдает маразмом. Не скажете ли вы, уважаемая сеньорита, как добраться до Лимы, столицы Перу?.. Почему так жарко?

Я нашел скамейку, и, хотя на ней уже начала плавиться от жары краска, она была свободной. Полчаса я изучал прилагавшуюся к путевке карту Боливии и граничащих с ней стран. Этим надо было заниматься в самолете, подумал я, накрывая голову носовым платком, во всяком случае, в салоне было прохладно, к тому же разносили напитки.

Путеводитель, где были указаны лишь банки, полицейские участки, российское консульство да агентство Аэрофлота, мало чем помог мне. Я прочитал его от корки до корки, после чего отправил в урну – лишний вес мне ни к чему. Ближайшая задача все еще оставалась нерешенной. Я был слишком самоуверен, когда задумал это путешествие.

Я взялся за лямку рюкзака, как за спасательный круг, однако неожиданно за спиной раздался знакомый голос:

– Какой же ты поганый тип, Кирюша! Бросил девушку в чужом городе.

Я обернулся. Припадая на босую ногу, с бутылкой в одной руке и туфлей без каблука в другой, ко мне приближалась Анна.

– Послушай, зачем ты за мной следишь? – начал сердиться я. – Мне надо решить свои дела. Я не хочу тебя видеть.

– Ну ладно, ладно! – поморщилась она и села рядом. – Сейчас уйду. Не думай, что ты мне очень нужен. Просто я хочу досадить Гоше, этому колорадскому жуку.

Она протянула мне туфлю.

– Отремонтировать можешь?

Я покрутил ее в руке и вернул.

– Ее проще выкинуть.

Анна так и сделала. Сначала одну, затем, сняв с ноги, запустила в кусты другую туфлю.

– В чем же ты будешь ходить?

– В чемодане кроссовки. И вообще здесь многие женщины ходят босиком. Ну давай же пить, открывай бутылку!.. Послушай, ты такой скучный, что мне хочется выть.

– Я тебя предупреждал.

– Нет, ты меня коварно обманул. Сначала прикинулся туристом, пообещал джунгли, а оказался занудой.

– Я тебе ничего не обещал.

– Ну ладно, не зуди. Откупоривай.

– Я не хочу пить.

– Слушай, Кирилл, я тебя сейчас прихлопну. Ты можешь сделать глоток ради дамы?

Только ради дамы я откупорил бутылку, а это оказалась шипучка, и половина вылилась на ее норковое манто. Аннушка равнодушно стряхнула брызги, пригладила мокрую шерстку ладонью и спросила:

– А тебе здесь нравится?

– Не очень.

– Зачем же ты сюда прилетел? Коммерция? Или что покруче?

Она теребила в пальцах прядь моих волос над ухом.

– Наркобизнес, – ответил я. – Скупаю кокаин и перевожу его в Россию. Моя третья ходка.

– Врешь, – сразу ответила Аннушка. – Такие котики, как ты, никогда не держали в руках наркотиков, оружия и прочих страшных штучек, а самое рискованное дело для тебя – это проводить даму вечером из кино до подъезда.

– Раскусила.

– Ну вот, видишь. А в самом деле – зачем?

– Я ищу одного человека.

– Женщину? – догадалась Анна.

– Женщину… Все, пресс-конференция закончена.

Она отпила из горла, пена полилась по ее щекам, шее. Аннушка долго держала вино во рту, надув щеки, пока смогла проглотить.

– И за эту гадость я отдала два бакса. А ты чего не пьешь?

– Минералки бы ледяной.

– Так пойдем поищем минералку.

– А ты не боишься потеряться? Группа, наверное, уже садится в автобус.

– Нет, не боюсь. В путевке все расписано – где гостиница, как добраться. Такси довезет. Зато Гошик понервничает, поскрипит зубами. Я ему попорчу кровушку, я этому засранцу за все отомщу.

– За что ты так его?

– За все! Он жлоб и бабник. Не успели приехать в Шереметьево, как он тут же приклеился к рыжей дуре. Я ему дала в рожу. Он обиделся и забрал у меня деньги. Сотни две осталось.

– Я вряд ли тебе смогу помочь, – ответил я. – У меня всего сто баксов.

– Ой! – Аннушка скривилась. – Еще один спонсор! Помогальщик в потертых штанах. Ты думаешь, мне нужен твой тощий бумажник?.. Сейчас допью и пойду. Сиди тут со своим дурацким рюкзаком в обнимку.

Несколько минут мы сидели молча. Аннушка потягивала из горлышка вино и смотрела на площадь. Манто, словно крупная кошка, клубком свернулось на скамейке между нами.

– Зачем ты это с собой взяла? – спросил я.

– В Москве холодно было. А знаешь, как оно греет? Вот накинь себе на плечи!

– Да нет, спасибо, я не замерз.

– Нет, накинь, накинь! Попробуй… Тепло?

– Тепло.

– Вот видишь. – Она стянула норку с моих плеч. – А можно кому-нибудь продать. Красивая ведь штучка, правда? Как ты думаешь, за тысячу баксов ее можно продать?

– Я думаю, что здесь ее никто не купит.

– А за стольник?

– Разве что какой-нибудь придурок.

– Надо искать придурка. Кирилл, по-моему, у тебя чутье на придурков. Я видела, какими глазами ты смотрел на Гошика!

Мое терпение лопнуло. Я встал, потянулся за рюкзаком.

– Ты куда?

– Анна, нам с тобой в разные стороны.

– А где твоя сторона?

– Я еду в Лиму.

– Ты думаешь, там норку купят?

– Лима – это столица Перу, другого государства. Учебник для пятого класса средней школы.

– Ну ладно, – нахмурилась она и кинула бутылку под скамейку. – Не надо учить. Я тебя провожу. Надеюсь, мое общество не слишком тяготит тебя?

Я пожал плечами. Пусть волочится за мной сколько хочет, подумал я. В конце концов, какая мне разница?

Через пальмовый газон, грязные улочки и трущобы, повинуясь только интуиции, я вышел на автомобильную трассу и там принялся голосовать. Было бы лучше, если бы я повесил себе на грудь табличку с названием города, куда хотел уехать. Но у меня не было ни бумаги, ни ручки. Анна, разомлевшая от вина и солнца, сидела на обочине и дымила сигаретой. Она словно прочитала мои мысли, подобрала с земли кусок фанеры, вынула из сумочки губную помаду.

– Напиши, куда тебе ехать, а то месяц тут проторчишь.

Губная помада на жаре стала мягкой, и на пять букв «Guaky» я истратил ее всю, вернув Анне пустой футляр. Она усмехнулась и выкинула его.

Облака, повисшие зонтиком над белоснежными горами, немного притушили солнечный зной, но все равно больше часа мы бы не выдержали. Едва ли не каждая вторая машина притормаживала, водитель смотрел на надпись, отрицательно качал головой и ехал дальше. Гуаки – приграничный город, расположенный на берегу озера Титикака. Я предполагал, что там может быть курортная зона, которую часто посещают боливийцы, но, как видно, ошибся. Бедный народ не интересовался курортной зоной.

Вскоре рядом с нами тормознул пикап, я начал лихорадочно листать разговорник, но пухлогубый водитель, вращая белками глаз, отрицательно покачал головой, замахал руками и сделал вполне понятное движение пальцами:

– Боливиано? Песо боливиано? – спросил он, интересуясь, сколько я готов заплатить.

Боясь предложить ему слишком много, я не совсем уверенно показал ему пятидесятидолларовую купюру, но водитель мгновенно выхватил ее из моих рук и показал рукой на сиденье рядом со мной.

– Надо было предложить ему десять! – зашипела за моей спиной, как жена, Анна и тоже села в кабину.

– А ты куда? – удивился я.

– Тебя одного только за смертью отправлять. Поехали, сеньор! Ком, ком!

Мы помчались по шоссе мимо полей, по которым таскали плуги не то быки, не то буйволы, мимо деревенек, сквозь которые прорастали высокие, как мечети, деревья, и, когда я уже настроился на долгую и приятную езду, на горизонте, в обрамлении пологих гор, блеснула матовая поверхность озера.

– Что, уже приехали? – удивился я.

Боливиец принялся что-то объяснять, но я, разумеется, не понял ни слова. Тогда он вымученно сотворил пару фраз на английском, приняв нас за американцев. Когда мы проскочили дорожный знак с обозначением населенного пункта «GUAKY», я догадался, что он интересуется, куда нас везти дальше. Я сказал:

– Перу. Нам надо в Лиму. Понял?

Он понял, переключил передачу и снова надавил на акселератор. Мы снарядом неслись мимо глиняных домиков, крытых тростниковыми крышами, длинных изгородей, ограждающих пастбища, мимо песчаного пляжа с причалами на прогнивших бамбуковых опорах и парусниками с латаными грязно-серыми парусами. Анна не отрывалась от окна, восклицала при виде какой-нибудь диковинки, будь то немытый младенец, купающийся почему-то вместе с утками в грязной луже, или протянутые от шеста к шесту веревки, на которых, как белье, сушились на ветру разделанные рыбины.

Вскоре мы подкатили к пограничному посту со шлагбаумом, который приводился в действие при помощи связанной множеством узлов веревки и грозного полисмена, вооруженного дубинкой и длинноствольным ружьем. В очереди на пересечение границы стояли три автомашины. Наш водитель, полагая, что отработал деньги, развернулся в обратном направлении и съехал на обочину.

Я не спешил выйти из машины. Это был удобный наблюдательный пункт. Анна толкала меня в плечо.

– Слушай, через такую границу я с полпинка пройду. Давай поспорим. Я зайду в Перу и тут же выйду обратно.

Водитель, наблюдая за работой контрольного пункта, усмехнулся, хлопнул ладонью о ладонь и что-то сказал.

– Хорошо. Только еще раз и, пожалуйста, по-русски, – ответила ему Анна.

– Смотри, смотри! – Я ткнул пальцем в стекло.

– Они дают ему бабки, – сказала Анна. – Это для того, чтобы открыть визу?.. Послушайте, – громче сказала она, обращаясь к водителю, делая паузы между словами, – а сколько надо долларов? Сколько надо, чтобы открыть? Чтобы пропустил?

Водитель догадался, растопырил перед ее лицом обе ладони.

– Тэн!

– Десять баксов? Всего-то? За такое удовольствие? Тогда вперед! Дон Педро, вперед! Поедем в Перу смотреть на диких обезьян. Они ка-ак прыгнут!

Но боливиец отрицательно покачал головой:

– Ноу! Ноу!

Я достал из кармана последнюю пятидесятидолларовую купюру. Водитель лишь мельком взглянул на нее и снова замотал головой.

– Ну, Дон Педро! – излишне громко возмутилась Анна. – Мы так не договаривались.

И вдруг, к моему изумлению, она взяла с сиденья и кинула ему на плечо пахнущее шампанским и духами норковое манто. Это был широкий жест, отдаю Анне должное, и водитель, будучи человеком здравомыслящим и сознающим, что такое везение случается раз в жизни, тотчас завел машину и пристроился в хвост очереди.

– Ура! – потирала от удовольствия ладони Анна. – Обожаю приключения.

– И откуда ты взялась на мою голову? – вздохнул я.

Прошло немного времени, и мы подъехали к шлагбауму. Первый раз в своей жизни я пересек границу десять лет назад, когда летел из ташкентского аэропорта Тузель в Кабул. Совсем недавно я преодолел рубежи родины в Шереметьеве, перед посадкой в самолет до Ла-Паса. Так, как сейчас, я не пересекал границу еще ни разу.

Полисмен махнул дубинкой, подошел к водителю, протянул руку ладонью вверх. Мы с Анной услужливо подали ему свои российские паспорта – ручаюсь головой, он таких не видел еще никогда. Серо-зеленую купюру очень медленно, так, что ее смог бы заметить слепой, опустил в свой паспорт. Водитель же вместо паспорта протянул какую-то сложенную вчетверо бумажку.

Страж порядка действительно был немало удивлен, раскрыв наши паспорта. Только деньги его ничуть не удивили, и он спрятал их в карман тренированным и полным достоинства движением. Паспорта он перелистывал от начала и до конца, читая или, во всяком случае, пытаясь прочесть все, что там было написано. Потом зашел в будку, чем-то постучал там, вышел, осмотрел автомобиль, заглянул в багажник, который водитель открыл ему ударом кулака, после чего вернул нам паспорта с лиловым штемпелем перуанской визы.

Анна запищала от радости, схватила меня за шею и принялась целовать, хотя я вовсе не испытывал такой бурной радости. Наш дон Педро аккуратно проехал под шлагбаумом, приподнятым настолько скупо, что металлическая труба едва не оцарапала крышу автомобиля, и помчался по трассе, плавно поднимавшейся в горы.

Не знаю, как он оценил щедрый дар Анны, но поработал этот человек на нас неплохо. С тремя дозаправками, почти без остановок и без отдыха мы гнали по горной дороге через Кордильеры к океану. Водитель был вынослив, как конь, он легко, так, во всяком случае, казалось, перенес ночь за рулем, в то время как Анна, свернувшись клубком, спала на заднем сиденье, разлегшись на нем, как на диване, а я клевал носом, всматриваясь в красные скалы, наплывающие на нас в лучах фар.

К следующему полудню мы домчали до приморского поселка Пуэрто-Ломас, где жил давний знакомый водителя, и там же, на берегу океана, рядом с рыбацким сараем, с выцветшими от соли и солнца сетями, развешанными на покосившихся стояках, он категорично и однозначно показал нам на дверцы автомобиля. Мы поняли, что больше ничто: ни деньги, которых у меня уже не было, ни подарки, ни просьбы и уговоры – не заставит боливийца мчаться дальше в Лиму.

Мы с Анной выползли на прибрежный песок и, пошатываясь, пошли к океану. Бешеная гонка по горному серпантину загасила пыл моей случайной спутницы. Она упала на песок в своем декольтированном бархатном платье цвета изумруда, в котором щеголяла по салону самолета, и не подавала признаков жизни до тех пор, пока я не сходил к рыбакам и не обменял свой нож на большую вяленую рыбину и кусок черствого хлеба. Запах еды быстро привел девушку в чувство. Она вгрызалась в мягкое янтарное тело рыбы, вырывала большие куски, постанывая, жевала их, заедая кусочками хлеба.

– У тебя есть деньги? – спросил я.

Она кивнула. Ответить не могла – рот был занят. Вытащила из-под себя сумочку и кинула ее мне.

– Аой!

– Что?

– Аой ио! – Она, делая гримасы, от которых я не мог не рассмеяться, дожевала большой кусок рыбы и повторила: – Открой ее! Там должно быть двести баксов.

Я не привык лазить в дамские сумочки и дождался, когда Анна утолит голод и сама даст мне деньги. Сто, пятьдесят и два раза по двадцать. Я взял полсотни.

– Верну дома.

Анна махнула рукой.

– Да что ты в самом деле! Бери все, они твои. То есть наши. Мы же теперь вдвоем!

– Надо же, какая щедрая. Тебе надо возвращаться, Анна.

– Это почему мне надо возвращаться? Как я отсюда доберусь до Ла-Паса? Ты хочешь, чтобы меня прибили где-нибудь по дороге в горах?

– Зачем ты со мной поехала?

– А если бы не поехала, то чем бы ты заплатил водителю?

– Пошел бы пешком.

– Пешком! Боюсь, что ты здорово опоздал бы к обратному вылету.

– Ты мне очень напоминаешь одну молодую особу, – сказал я.

Анна хмыкнула и поджала губки.

– Ту особу, к которой ты мчишься очертя голову?

– Допустим.

– У вас, значит, с ней роман? – Слово «роман» она произнесла издевательски-пренебрежительно.

– Ну, что-то вроде того.

Я встал на ноги и протянул ей руку.

– Ты не хочешь искупаться? – спросила Анна, подавая мне ладонь с таким видом, словно я собирался ее поцеловать.

Вместо ответа я рывком поднял ее на ноги, крепко сжал руку выше локтя и подтолкнул к сараю. Она восприняла это как проявление грубой мужской страсти и подчинилась мне, хотя старалась не слишком явно поддаваться и едва передвигала ноги. Я втолкнул ее в сарай, прижал к его дощатой, исполосованной светящимися трещинами стене и положил свою руку ей на шею.

– Ну вот что, крошка, – сквозь зубы процедил я. – Хватит разыгрывать комедию! Не принимай меня за идиота, который ни о чем не догадывается. Кто тебе велел следить за мной? Кто послал тебя? Отвечай, или я придушу тебя!

Анна попыталась оторвать мою руку и освободить шею, но у нее ничего не вышло. Она широко раскрыла глаза и выкрикнула:

– Ты спятил! Никто меня не посылал! Ты больной! Ты маньяк!

– Не ври! – рявкнул я и слегка придавил ее горло.

Анна попыталась ударить меня по лицу. Несколько оплеух достали меня, но я чуть отстранился от нее.

– Придурок! Маньяк! Псих! – кричала Анна, правда, не слишком громко. – Кому ты нужен, чтобы следить за тобой?

– Я тебе не верю, крошка, – сказал я, снова приблизившись к ее лицу. – Я не верю тебе, ясно? Ни слову, ни крику, ни взгляду. И сейчас я буду тебя убивать.

Я произнес это с такой убедительностью, что мне самому стало не по себе. Анна, однако, не показывала страха. Лишь немного потух ее взгляд и голос стал глуше:

– Ну давай, давай, принимайся, труподел. Изощряйся, людоед.

Я не понимал, что со мной происходит. Я не мог расколоть этот орешек. Я не только бил по нему кувалдой, я подложил его под пресс, но он выдерживал. Все женщины артистки, но не в такой же степени! Анна была готова умереть! Но за что, за какую идею? Ради чего?

Не я, а она меня приперла к стене, заставляя поверить ей. Это была страшная пытка. Я давил ей рукой на горло, выжимая из нее признание, но с каждым мгновением становилось все хуже и тяжелее мне. Я закричал, словно от невыносимой боли, отшатнулся от нее и несколько раз ударил по щекам открытой ладонью. Волосы упали ей на лицо и закрыли его.

Шатаясь, я вышел из сарая, побрел к воде, упал на песок. Теплая волна накрыла меня с головой, обняла и поволокла за собой в пучину. Я не сопротивлялся до тех пор, пока не стал тонуть, поднял голову над водой, отдышался и сделал несколько сильных гребков к берегу. Очередная волна сначала помогла мне, подтолкнув вперед, но затем, на откате, с удвоенной силой потащила назад. Теперь я уже работал руками без остановки. Каждая волна, будто поддразнивая, приближала меня к берегу, а затем, не позволяя выбраться на него, с силой оттаскивала назад.

Океан игрался мной, как пробкой от вина. Я, наивно полагая, что смогу быстро выбраться на песок, растратил силы, и мои движения становились все более слабыми и беспомощными. Я бил по воде, делал нелепые движения ногами, пытаясь достать дна, но было глубоко, и волны накрывали меня с головой.

Я понял, что не смогу выбраться на берег. Эта мысль пришла внезапно, и столь же отчетливо я понял, что это – истина. Здесь, на этом безлюдном диком берегу, черт знает где, на самом краю света, через десять-пятнадцать минут от силы, я отдам богу душу.

Я почти равнодушно воспринял собственную готовность к смерти. Я был грешен, мои цели были чернее ночи, я устал, я запутался…

Вода была горько-соленой. Я стал отплевываться, попытался лечь на спину, чтобы сохранить остаток сил, но меня тотчас накрыло волной, придавило страшной тяжестью, протащило по донному песку, перевернуло ногами к берегу.

Конец был страшен. Я умирал от удушья, я отталкивал себя от дна, но вода втирала меня в песок, закапывала живым, и очень быстро наступил момент, когда я перестал бороться за себя…

Не понимаю, как она нашла меня под водой. Я почувствовал ощутимый рывок за волосы и, очутившись на поверхности воды, вдохнул воздуха, а когда очередная волна снова накрыла меня, то стал кувыркаться в белой пене уже с Анной вдвоем, что было намного легче, чем одному. Она сейчас была сильнее меня и вовсе не топила, что, по всем законам логики, должна была сделать. Все время оттаскивая меня к берегу, она вырвала меня из волн и, когда я упал на сухой и теплый песок, оставила меня в покое.

Я еще тяжело дышал, не веря в свое невероятное спасение, еще лежал на песке, впитывая в себя его тепло, чувствуя, как берег содрогается под тяжестью падающих волн, а Анна, пошатываясь, увязая по щиколотки в песке, брела куда-то прочь от меня, и потемневшее от воды и налипших водорослей бархатное платье плотно прилипло к ее телу, а мокрые волосы тонкими косичками раскачивались над ее белыми плечами.

Я через силу поднялся и, падая на каждом шагу, словно ноги мои были переломаны, догнал Анну.

– Послушай, – крикнул я, хватая ее за руку. – Прости меня. Прости, Анна… Я сам не знал, что делал… Да остановись же ты!

– Ее зовут Валери. А ее отец, ее падре, – Августино Карлос. Компре не ву, сеньорита? Я ее ищу. Шерше ля фам…

Маленькая темноволосая директриса женской гимназии смотрела на меня с сожалением, как смотрят на убогих и безнадежно ущербных людей, но, вопреки моему безобразному черт знает какому языку, поняла меня, кивнула головой, что-то тихо и мелодично ответила и показала нам с Анной на стулья, которых было великое множество в холле.

Мы сели, рассматривая большие красочные стенды на стенах, повествующие о манерах хорошего тона и новейшей истории Перу. Пахло мастикой и цветочным мылом. По паркету, сложенному елочкой, скользили тени – за большими, неправдоподобно чистыми окнами раскачивались на крепком ветру широколиственные деревья, и сквозь их густые кроны вспышками пробивался солнечный свет. Было тихо, торжественно и неуютно, как я всегда чувствую себя в казенных учреждениях вроде школ и институтов. Я блуждал взглядом по бледным стенам, белому потолку, с которого на длинных спиральных шнурах свисали темно-бордовые светильники, по подоконникам, упакованным в толстый слой лаковых белил, и тщательно отмытым оконным рамам и фрамугам.

Здесь она ходила. Паркет еще должен помнить ее туфли, ее мягкий, тихий шажок, которым обязана передвигаться благовоспитанная девица. Она смотрела на эти стены, в эти окна, прислонялась руками к подоконнику и думала о будущем. Когда она училась здесь, меня еще не было в ее жизни, и Валери вряд ли даже могла предположить, сколько людских жизней она положит на пути ко мне. О чем она думала в те годы? О чем мечтала? О прекрасной любви, о будущем муже – благородном, красивом и сильном человеке? Или о богатстве, о деньгах, огромных деньгах, которые можно сделать на наркотиках?

Я тряхнул головой. Эта мысль показалась мне дикой и нелепой; девочка в строгом костюме гимназистки, в темных чулочках и туфельках на низком каблуке, в сером платье, хорошо прикрывающем плечи и грудь, с аккуратной прической, уложенной на затылке узлом, и в глазах которой еще нет ничего порочного и циничного, – эта девочка не могла спустя всего несколько лет хладнокровно подставлять под гибель людей, мастерски лгать, лицемерить, выкручиваться из любых сложных ситуаций, как гадюка из мокрых рук.

– Ты ее любишь?

Анна вернула меня в реальный мир. Я потер ладонями щеки.

– Что ты спросила?

– Ты слышал… Хотя можешь и не отвечать. И где ты думаешь теперь искать свою обожаемую гимназисточку?

– Не знаю.

– Вы познакомились в России?

– Да, в Крыму.

– Она шла с группой туристов – бронзовая, как статуэтка, красивая, как богиня, в ярко-красном платье, пощелкивая кастаньетами, звеня многочисленными браслетами, и ты не мог оторвать взгляда от ее стройных ножек. Правильно?

– Почти да.

– А перед отлетом она пылко и страстно поцеловала тебя, и ты решил, что ее сердце навеки в твоем кармане и в своем далеком знойном Перу, где так много диких обезьян, она ждет тебя и заливает слезами подушку. Да?

– Да.

– И ты стал копить деньги, залез по горло в долги, продал дом, машину, собаку, чтобы купить вожделенный билет, но, к сожалению, самолет летел в Ла-Пас, но и это не остановило тебя. Правильно?

– Да.

Анна поднялась со стула, встала передо мной, присела у моих ног, внимательно посмотрела в глаза, провела пальцами по щеке.

– Неужели ты и в самом деле думаешь, что она ждет тебя?

– Думаю, что не ждет.

– Зачем тогда эти подвиги? Ради чего?

– Чтобы встретиться с ней.

– А потом увидеть в ее глазах пустоту и разочарование? Ты хочешь убедиться, что ей будет неприятна встреча с тобой?

– Нет.

– Но что тогда тебе надо?

Я промолчал. Анна долгим взглядом рассматривала мои глаза, но не стала переспрашивать. В коридоре раздались шаги. Она встала. К нам подошли директриса и пузатый человечек в ярко-оранжевой рубашке, круглолицый, потный, почти лысый. Он пожал мне руку, сделал какой-то дурацкий реверанс Анне.

– Здравствуйте, меня зовут Мигель, – сказал он по-русски, с небольшим акцентом. – Я учился в Москве, могу вам помочь. Кто вам нужен?

– Валери Августовна. Она когда-то училась в вашей гимназии.

Мигель кивнул:

– Да, да, я помню. Э-э-э… пять лет назад.

– Она недавно была в России, но там мы потеряли друг друга.

– Понимаю. Может быть, она живет у матери в Литве?

– Нет, она недавно вернулась в Лиму.

Мигель посмотрел на директрису, что-то сказал ей, директриса пожала плечами, короткой фразой ответила Мигелю.

– Понимаете, – медленно произнес Мигель, – у Валери нет дома в Лиме.

– Может быть, вы знаете, где живет ее отец – Августино Карлос?

Мигель и директриса снова мельком переглянулись. Директриса пожала плечами, развела руками и быстро заговорила, обращаясь ко мне. Мигель всю многословную тираду перевел весьма лаконично:

– Нет, отца найти нельзя.

– Нельзя или трудно?

Но директриса уже ослепительно улыбнулась и легким поклоном головы дала понять, что разговор закончен. Мигель почему-то виновато улыбнулся и снова протянул руку.

– Да, к сожалению. Заходите. Всегда рады.

Я брел к выходу. Анна толкнула меня в спину и прошептала:

– Эта классная дама что-то недоговаривает.

– Но я не могу заставить ее сказать все.

– Не вешай нос. И для начала скажи мне ясно, на кой черт сдалась тебе эта Валерианна-Марианна?

Неожиданно нас нагнал Мигель. Придерживая под локоть, он вывел меня на улицу, остановил на лестнице и сказал негромко:

– Пройдете прямо до перекрестка и направо. Там рынок. Найдете ряд, где торгуют масками. Увидите толстого торговца – раза в три толще меня – и спросите у него про Августино. Может, он знает. Его зовут Хорхе. Только не говорите, что я послал.

Он показал нам затылок и закатился за двери. Мы с Анной переглянулись.

– Ну вот, видишь, как все просто, – сказала она. – Хорхе, который торгует на рынке масками. Вперед!

Так как местные водители не подчинялись никаким правилам дорожного движения, нам стоило немалого труда перебраться на противоположную сторону улицы. Лавируя между ними, оглушенные какофонией непрерывных гудков, мы перебежали опасную дорогу. Анне бегать было достаточно трудно, но не только потому, что она все еще была босой. Ее некогда красивое бархатное платье после купания в океане сжалось и уменьшилось на несколько размеров сразу, подскочив, как курс доллара, на несколько пунктов выше колен. Теперь, стоило ей немного пробежаться или пройти широкими шагами, нижний край платья оголял ее ноги, можно сказать, в полном объеме. Она постоянно одергивала подол, но это было столь же тщетно, как если бы она натягивала на колени майку. Ни один мужчина, мимо которого мы проходили, не остался равнодушным к белокожей девушке, столь смело демонстрирующей свои ножки, и обязательно провожал нас взглядом.

Мы были объектом всеобщего внимания до тех пор, пока не смешались с пестрой толпой на рынке. Анна просматривала левый ряд, а я – правый. Продавцы размахивали руками, горланили, совали нам в лицо ананасы, бананы и апельсины, и отвязаться от них, как от мух, было невозможно. Анна понравилась торговцам, и многие из них, обозначая восторг, дарили ей фрукты. Она машинально брала то, что ей давали, машинально делилась со мной и машинально ела. Это было кстати, потому что мы давно проголодались.

Продуктовые ряды сменились вещевыми, и мы удвоили бдительность. Собственно, почти все торговцы отличались избыточным весом, и нам трудно было отличить толстого от не очень толстого. Хорхе – продавец масок. Что такое маски? Аксессуар для карнавалов? Или маски для подводного плавания?

Анна взяла меня за руку и подвела к прилавку. Под шторкой из разноцветных бумажных лент, которые трепыхались на ветру, были развешаны красочные перья, шары на резинках, декоративные стрелы и копья, деревянные идолы с безобразными физиономиями. Анна толкнула меня локтем и взглядом показала на мальчика-продавца. Я только тогда увидел, что на груди темнокожего мальчика висит деревянная маска с разинутой пастью и узкими прорезями для глаз, украшенная тростником и перьями.

Я щелкнул пальцами, привлекая его внимание. Мальчишка, принимая нас за богатых покупателей, едва ли не лег грудью на прилавок, стараясь быть ближе к нам и демонстрируя готовность обслужить по высшему классу. Он что-то спросил, поймал мой взгляд, тронул рукой маску. Я отрицательно покачал головой.

– Мне нужен Хорхе. Где Хорхе?

Мальчишка кивнул, повернулся и что-то сказал огромному баулу, прислоненному к прилавку. Баулом оказался неимоверно толстый, жующий человек в красной майке, из-под которой выкатывалась жировая складка. Человек оперся слоновьими руками о колени, с трудом поднялся на ноги, все еще жуя, вытер руки о тряпку, опустил руки на прилавок, и мальчика сразу не стало видно, как, впрочем, и товара.

Я не представлял, как мы будем с ним общаться. Пока я мычал, мысленно подбирая все известные мне иностранные слова, на помощь пришла Анна. Для начала она выяснила, говорит ли Хорхе по-английски, и, получив утвердительный ответ, сказала:

– I am looking Augustino Carlos[1].

Хорхе все еще жевал, глядя на нас безразличными глазами, имеющими легкий красноватый оттенок, и оттого он очень напоминал быка, которого пока еще не разозлили.

– He is in Pucallpa. I`ve seen a month ago. Why do need Augustino?[2]

– We are looking for his daughter[3], – ответила Анна.

Хорхе перевел взгляд на меня, оценивающе посмотрел сверху вниз. Наверное, он оценил меня ниже среднего, потому что слегка скривил губы, и снова посмотрел на Анну. Не глядя, опустил руку под прилавок, достал оттуда цветок, сделанный из разноцветной фольги и бижутерии, и протянул его Анне.

– А ты неплохо шпаришь по-английски. Где это тебя так выдрессировали? – спросил я, когда мы отошли от прилавка.

– Это моя работа, – ответила Анна с нескрываемой гордостью. – Я работаю в инофирме секретарем-референтом.

– У колорадского жука?

– У него самого.

– И что сказал тебе Хорхе?

Анна, поднося суррогатный цветочек к лицу, ответила:

– Отец твоей красавицы где-то в Пукальпе. Месяц назад Хорхе видел там его… Ну, что ты морщишь лоб? Что надумал?

– Я еду в Пукальпу.

– А я с тобой.

Я остановился, повернулся к Анне лицом.

– Послушай меня… Я очень прошу, возвращайся в Ла-Пас, найди группу, поселись в гостинице, ходи на экскурсии и в рестораны. Оставь меня в покое. Ты же видишь, что мне сейчас не до тебя.

– Я не хочу в Ла-Пас, – ответила Анна. – Куда ты меня все время гонишь? Мне интересно с тобой. Особенно хочется посмотреть на красавицу, из-за которой такой видный мужик сошел с ума. Я только гляну на нее – и сразу поеду в Ла-Пас. Договорились?

– Нет, не договорились. Ты должна уехать сегодня. Я не хочу больше тебя здесь видеть.

Анна нахмурилась.

– Кажется, ты еще не понял, что я не выношу, когда со мной разговаривают таким тоном. Один уже пытался меня отшить. До конца своей жизни он теперь будет горько сожалеть об этом.

– Ты меня смертельно напугала.

– Это хорошо. Мужчины должны бояться женщин. Когда боятся – тогда уважают.

Мы стояли посреди торгового ряда и всем мешали. Ноги Анны произвели фурор среди торговцев, и ее снова стали угощать фруктами. Я думал о том, какой аргумент нужен еще, чтобы отправить ее в Ла-Пас. Она, склонив голову набок, щурясь от яркого света, с легкой улыбочкой смотрела на меня. «Ну и черт с тобой! – подумал я. – Ходи за мной как тень. Больше я ни слова не скажу тебе».

И, повернувшись, пошел к автостоянке, где, тесно прижавшись друг к другу, грелись на солнце грузовики и легковушки.

При всей своей нищете перуанцы часто бывают бескорыстны и щедры. Водитель грузовика, разукрашенного желто-зелеными пятнами, смахивающими на обычный армейский камуфляж, ехал до Пукальпы и согласился довезти нас с Анной бесплатно. Он принял нас то ли за французов, то ли за немцев, потому как о чем-то долго рассказывал нам, размахивая руками и захлебываясь от смеха, и из всего сказанного я разобрал только два слова: «Париз» и «Берлин». Анна попыталась объяснить ему, что мы из России, но перуанец, кажется, даже не слышал о такой стране.

Мы переночевали тут же, на стоянке, прямо в кузове грузовика, и рано утром следующего дня отправились в далекий путь. Рюкзак, чтобы он не мешал, я оставил в кузове. Тесно прижавшись друг к другу, мы с Анной сели рядом с водителем.

Он был излишне разговорчив, и его ничуть не смущало, что мы не понимали ни слова. Размахивал руками, активно крутил баранку, нещадно бил кулаком по сигнальной кнопке, привлекая внимание водителей, идущих на обгон, или девушек, стоящих на обочине.

Грузовик трясся на ухабистой дороге, с каждым километром поднимаясь все выше в горы. За сутки мы проехали Анды, на восточных склонах которых прилепился маленький поселок Тинго-Мария.

Быстро стемнело. Узкая дорога, отвесные скалы слева и справа, редкие деревья – все погрузилось во мглу тропической ночи. Я, положив голову на плечо Анне, дремал и раскачивался на сиденье из стороны в сторону.

Внезапно раздался хлопок, водитель ударил ногой по педали тормоза и что-то закричал. Вспышка на мгновение выхватила из темноты дорогу, серые скальные стены и перекошенное от испуга лицо перуанца. Следом за ним мы выскочили из машины, и я прижал Анну к засыпанной щебенкой дороге.

– Мое платье, – едва не плакала она. – На что оно будет похоже?

– Ты сумасшедшая, – пробормотал я, пытаясь разобраться в том, что же произошло.

Кузов полыхал, и удушливый дым столбом поднимался вверх. Под ногами валялись развороченные доски и тлеющие мешки с кормом для скота.

– Esto terroristas! – кричал водитель и отчаянно махал нам рукой. – Sientate![4]

– Что он там бормочет? – поморщился я.

– Что-то про террористов. Послушай, как мы теперь поедем на горящей машине?

Я присел у колес автомобиля и огляделся по сторонам. Вокруг нас никого не было, и вряд ли те, кто устроил засаду, напали на нас из этого узкого пространства, где не было выхода и простора для маневров. Вероятнее всего, разбойники бросили в кузов гранату откуда-то сверху, с нависающих над дорогой скал.

Только теперь я вспомнил о рюкзаке, схватился за голову, кинулся было в огонь, но мой порыв быстро угас. Поздно! Огонь сожрал не только мешки с соломой, но и рюкзак, а значит, и палатку, и спальник, и многие другие необходимые мне вещи.

Опасаясь, что террористы могут взять нас на прицел и перестрелять, как куропаток, я схватил Анну за руку и, заставляя пригибаться, потащил ее к реке, берег которой густо зарос кустарником. Перепуганный до смерти перуанец, увидев, что мы меняем дислокацию, жалобно закричал и, вместо того чтобы спасать машину, кинулся вслед за нами.

Мы присели под кустами в нескольких шагах от ревущей воды, разносящей вокруг себя прохладу. Анна, озабоченная выпачканным в пыли платьем, хлопала себя по ягодицам. Я предложил ей свою помощь. Вместо ответа Анна вдруг стянула платье и, сев на корточки у воды, принялась его стирать.

– Послушай, – сказал я, немало удивленный ее неадекватным поведением, – а ведь если его развесить над горящим кузовом, то оно высохнет в два счета… Может быть, и мне постираться?

Анна не ответила, с размаху ударила по воде скрученным в жгут платьем. В эту минуту к нам, в кустарник, вломился водитель и, увидев в отблесках огня женщину в неглиже, замер на месте. Я, поймав его дикий взгляд, пожал плечами.

– Что я могу вам сказать? Женщина! – И, снова обращаясь к Анне, спросил: – Не могу поверить, что тебе до сих пор не надоели приключения. Не желаешь пожить в комфортабельной гостинице Ла-Паса?

Террористы не спустились вниз и не перестреляли нас, как куропаток. В кустах, у шумной полноводной реки, мы провели остаток ночи. Перуанец с выражением невыносимой скорби смотрел, как догорает его грузовик, я любовался непривычными созвездиями Южного полушария, а Анна до самого рассвета плескалась в реке – не то стиралась, не то купалась, не то пила. У каждого человека свои странности.

Когда рассвело, к нам со стороны Лимы подкатил грузовик. Водитель притормозил рядом с тлеющим кузовом, вышел из кабины, походил вокруг останков машины, перекинулся парой фраз с нашим водителем, затем развернул свою колымагу в обратную сторону.

– В Лиму? – спросил я у него.

Водитель отрицательно покачал головой:

– Тинго-Мария.

Нам ничего больше не оставалось, как возвращаться вместе с ним в Тинго-Марию, а оттуда – в Лиму.

До вылета нашего самолета оставалось семь дней. Мы не успевали добраться до Пукальпы автомобилем – спасти положение мог только самолет, но на авиабилеты у нас не было денег. Чтобы прожить еще пару дней в Лиме, пришлось купить женские босоножки, снять дешевый номер в гостинице и запастись продуктами, а для этого Анна, не торгуясь долго, продала на рынке свои золотые серьги.

Единственный знакомый нам человек в Лиме был Мигель. Не знаю, почему я так решил, но мне казалось, что этот плутоватый толстячок знает не меньше сотни относительно честных способов зарабатывания денег. В первый же день, как мы вернулись в Лиму, я пошел в гимназию и разыскал там Мигеля. Сначала он испугался моему появлению, но я поспешил объяснить ему, что Хорхе мы нашли и почти добрались до Пукальпы, но помешали террористы, уничтожившие грузовик, на котором мы ехали.

– Чем же я могу вам помочь? – спросил Мигель, демонстративно поглядывая на часы. – Если бы у меня была машина, я отвез бы вас в Пукальпу.

– Мы полетим туда самолетом, – успокоил я его. – Вот только не знаем, как нам заработать на билеты.

В то же мгновение я заметил в глазах Мигеля заинтересованный блеск.

– Заработать, заработать, – бормотал он, морщил лоб, покрытый капельками пота, и мельком поглядывал то на меня, то на часы, то на окно. – Я могу предложить вам одну работу. Это несложно. Вам, белым, тем более… Но… Как бы вас не обнадежить зря… – Он щелкнул пальцами и тихо сказал: – Приходите сюда ко мне завтра утром. Я познакомлю вас с одним человеком.

По дороге в гостиницу я ломал голову над тем, какая работа здесь, в Южной Америке, предназначена для белых, но так ни к чему и не пришел.

В нашем гостиничном номере, больше напоминающем ночлежку для нищих, я застал Анну за любимым занятием: склонившись над гнутым алюминиевым тазом, она мыла голову.

– Ну что, – спросила она, не поворачиваясь, – ты нашел работу?

– Завтра Мигель познакомит меня с нужным человеком.

– И останется шесть дней на все.

– Успеем, – ответил я, но без особой уверенности в голосе.

– Знать бы, – вздохнула Анна, накручивая полотенце на голову, – ради чего такие жертвы?

Я стоял у мутного запыленного окошка, глядя на улицу. Начался ливень, по асфальту уже текли коричневые ручьи, пенились, пузырились у водостоков. Люди, накрывая головы пакетами и газетами, разбегались во все стороны к ближайшим навесам. «Знать бы самому, – думал я, – ради чего?» И чувствовал, что мое отношение к Валери меняется. «Это от усталости. Так бывает. Когда все мысли заняты тем, как быстрее достичь цели, смысл в ней самой иногда теряется…»

«А что мне делать с Анной? К чему она?»

Приятель Мигеля был его полной противоположностью – высокий, суховатый, молчаливый, с тоненькими усиками и щетиной на щеках, придающей лицу недобрый и мрачный вид. Одет он был в светлый костюм, курил сигары и источал запах сладкого одеколона. Похоже, что Мигель заранее рассказал ему обо мне и моих проблемах, потому наше знакомство и переход к делу были стремительны.

Мы вышли на улицу, приятель показал рукой на открытое кафе, столики которого располагались прямо на тротуаре, первым сел на стул из белой плетенки и заказал бутылку красного вина, после чего, обращаясь к Мигелю, о чем-то долго и медленно говорил. Я разобрал только слово «Эквадор» и в который раз пожалел о том, что не знаю испанского.

Мигель несколько минут переваривал то, что сказал ему мой работодатель, потягивал винцо, морщил лоб, постукивал пальцами по столу, после чего сказал, что мне предлагается съездить с поручением в столицу Эквадора, а оттуда переправиться в Колумбию, за что я получу хорошие деньги.

– Но кто мне откроет визу для въезда в Эквадор? – спросил я.

Перуанец усмехнулся и махнул рукой. Из его объяснения я понял, что самолетом, конечно, не пропустят, но есть иной надежный путь: добраться автобусом до эквадорской границы и на контрольном пункте сунуть пограничнику десять долларов. Этот «документ» действует безотказно, похлеще американского паспорта, с которым беспрепятственно пропускают через все южноамериканские границы.

Я согласился. Анна, выслушав меня, сказала:

– Не нравится мне это поручение. Хорошие деньги просто так не платят.

– Но у нас нет выбора.

– Нет. Поэтому завтра же отправляемся в Эквадор.

– Не отправляемся, а отправляюсь. Ты, если хочешь, можешь подождать меня здесь.

– Ты опять?

У нас началась словесная перестрелка, и я начал уже было опасаться, что мы крепко поругаемся, как Анна неожиданно уступила, села на койку и махнула рукой.

– Уболтал. Поезжай один. Но имей в виду: без тебя я в Ла-Пас не поеду.

За час до отъезда я снова встретился со своим новым знакомым. Тот без лишних пояснений протянул мне аккуратно завернутый в плотную бумагу, перевязанный бечевкой и упакованный в полиэтилен пакет. Я взвесил его в руке, покрутил, подбросил и сказал по-испански фразу, которую учил вчера весь вечер:

– Хорошо, я сделаю все, как надо. Но что это?

Перуанец дымил сигарой и распространял вокруг себя запах одеколона.

– Документы, – ответил он. Это слово я понял и без переводчика Мигеля.

Я благополучно доехал до столицы Эквадора города Кито, почти сутки изнемогая от духоты в автобусе и изучая испанский разговорник, встретился с человеком по имени Валентино, которому должен был отдать пакет.

– Отлично! – сказал Валентино, похлопав меня по плечу. – Завтра собирайся ехать в Колумбию. Отвезешь кое-что.

Мои познания в испанском расширялись поминутно. Я начинал понимать, что мне говорили.

Валентино проводил меня до границы Эквадора с Колумбией. Там еще раз успокоил: перейти ее несложно. Главное – держать себя уверенно.

В приграничной зоне я познакомился со смуглой симпатичной девушкой, в глазах которой безошибочно угадывалось намерение перебраться в Колумбию. Красотке явно не хватало компаньона, и русский чудак в старой военной форме, который смешно коверкал испанские слова и не пытался, в отличие от местных водителей, сразу стащить с нее джинсы, вполне ей подошел. Вместе с ней я и перешел границу. Сделать это оказалось и в самом деле совсем просто. Шагая все время по хорошо утрамбованной тропинке, миновав какую-то деревушку, мы через несколько часов добрались до колумбийского города Паста. Там мы и расстались, хотя молодая мигрантка надеялась на развитие отношений. Но я был озабочен только тем, как быстрее выполнить поручение и заработать деньги. И еще меня удерживало от любовных приключений воспоминания об Анне. Кажется, я скучал по ней.

Я довольно быстро разыскал того, кому надо было вручить сверток. Все повторилось, как и в Кито. Меня похлопали по плечу, взамен свертка дали новый пакет и отвезли назад, к границе с Эквадором. Я не очень понимал смысл всех этих манипуляций, но раз за них обещали заплатить, то добросовестно работал, не очень-то задумываясь над тем, что перевожу из одной страны в другую.

На границе все пассажиры автобуса проходили досмотр личных вещей. Полицейские довольно тщательно обыскали объемный багаж двух метисов, проверили содержимое чемоданов группы негров, едва ли не раздели какую-то эмоциональную дамочку. Я был спокоен, я ждал своей очереди и был готов предъявить к досмотру сумку, в которой лежали кусок мыла, банка консервов, туристский нож да пакет для Валентино. Но полицейские, мельком взглянув на меня, прошли дальше.

Этот Валентино был деловым парнем. Как только я вручил ему пакет из Колумбии, тот сразу закрылся в комнате и вскоре вынес оттуда небольшую стопку купюр.

– Вот, как договаривались, – сказал он, вручая мне деньги. – Пятьсот долларов за работу, а это – за автобус… Сейчас отдыхай – душ, бассейн, а вечером я приглашаю тебя в ресторан.

Я давно так вкусно не ел и сначала не замечал ни бронзовых полуобнаженных танцовщиц на сцене, ни лоснящихся от пота усатых лиц своих новых знакомых, которых также пригласил в ресторан щедрый Валентино, и с аппетитом налегал на мясо и овощи. В задымленном воздухе витала испанская и английская речь, хлопали пробки от шампанского, сновали между столиками виртуозные официанты.

– Ты хороший работник, – говорил Валентино, тщательно проговаривая слова, чтобы я мог его правильно понять. – Тебя всюду принимают за американца. Потому у полиции ты не вызываешь подозрений… А нас, попади мы в их лапы, они обыщут с ног до головы… Работай с нами, – продолжал он, – и мы будем тебе хорошо платить. Ты купишь себе автомобиль, и у тебя будет много красивых девчонок.

– А что я должен буду делать?

Валентино пожал плечами и развел руки в стороны:

– То, что уже делал, – перевозить в Колумбию и обратно посылки. Все очень просто, дорогой Кирилл!

Приятели Валентино дружно рассмеялись. Я сделал вид, что мне тоже смешно. Бокал терпкого красного вина легким хмелем вскружил голову. Мне было жарко. Пот тонкой струйкой стекал по ложбинке между лопаток. Я снова пригубил бокал – на языке висела фраза, которую я давно готовился сказать. Собственно, ничего страшного. Они либо ничего не поймут, либо попросту убьют меня.

– Но Августино обещал мне больше, – наконец сказал я, цепляя вилкой кусок мяса и заталкивая его в рот.

– Какой Августино? – спросил один из дружков Валентино.

Я медленно жевал мясо, размахивая в такт челюсти вилкой. Над столом повисла тишина. Я чувствовал, как мужчины уставились на меня. Пусть подождут, ведь не обязан же я давиться?

Я запил глотком вина, вытер губы салфеткой и кинул ее на тарелку.

– Августино Карлос.

– А что он тебе обещал? – спросил Валентино.

– Свою дочь мне в жены. Валери.

За столом рассмеялись. Напряжение спало. Мой ангел-хранитель вывел меня на правильный путь.

– А где ты встречался с Августино? – спросил Валентино, подливая мне в бокал вина и кладя руку на плечо.

– Месяц назад я видел его в Пукальпе. А потом он куда-то пропал. Ни его, ни Валери.

– Да, – кивнул Валентино. – Это правда. Сейчас он в Боливии, на своем участке.

– А где это – на участке? Ты знаешь точно, где это?

Валентино усмехнулся, склонился над моим ухом и зашептал:

– В сельве, где много золота… Ну ты пей, пей, а потом еще расскажешь сказку, как Августино хотел женить тебя на Валери.

Я продолжал есть, чувствуя на плечах тяжесть руки. Бронзовая танцовщица спорхнула со сцены, пошла, раскачивая лоснящимися, как у лошади, бедрами, в проходе между столиков и неожиданно водрузилась на колени одному из приятелей Валентино. Я почувствовал запах ее духов. Танцовщица смотрела на меня, улыбалась, потом сложила губки клубничкой, словно целовала воздух.

Я угостил ее сигаретой и предложил бокал вина. Самое умное, что я могу сделать, подумал я, это как можно быстрей, как можно тише и незаметнее убежать отсюда.

Танцовщица оказалась на моих коленях. Я почувствовал тяжесть сильного мускулистого тела, запах пота, скользкую и гладкую кожу ее руки.

– Как тебя зовут? – спросила она. – Ты – янки?

– Нет, он из России, – ответил за меня Валентино. – Но ты не знаешь такой страны. Иди, девочка, иди. У этого парня уже есть невеста… Я правильно говорю? – спросил он меня.

Я кивнул. В ушах все еще стоял громкий шепот Валентино. Боливия, Боливия. Круг замкнулся. Эти изнурительные поездки по Южной Америке оказались бессмысленными. Августино в Боливии, в сельве, на своем участке. Может быть, это даже недалеко от Ла-Паса.

Я поднял тост за удачу и любовь. Поскучневшая танцовщица вернулась на сцену, оставив мне свой окурок, выпачканный в губной помаде, который я тотчас раздавил ногой. Валентино, подмигнув мне, словно напоминая о том, что ему известно о моей тайне, крепко чокнулся со мной, пролив на стол немного вина.

Я не спал до полуночи, прислушиваясь к храпу хозяина за стеной. Затем неслышно поднялся с нар, оделся, закинул сумку за спину и вылез в окно. Огромная луна отражалась на черной поверхности воды бассейна. Пальмы, словно взъерошенные куклы, застыли вдоль дорожки, выложенной красной плиткой. Ко мне беззвучно подскочил огромный дог, молча ткнулся мокрой мордой в руку. Я вздрогнул от неожиданности, но пес меня не тронул, я подкармливал его, и он быстро привык ко мне.

Я сделал два шага вдоль стены дома и остановился напротив открытого окна в комнату, где спал Валентино. Белая шторка подрагивала от его могучего храпа. Я осторожно отодвинул ее в сторону. Призрачный свет луны упал на двуспальную кровать. Валентино спал на животе, широко раскинув руки и ноги.

Я положил сумку под окном, вынул из нее нож, опустил его в карман и влез в комнату. Мягкий ковер приглушал мои шаги. Я осторожно приблизился к спящему, просунул ладонь под подушку, пошарил под кроватью. Во всяком случае, в пределах его досягаемости оружия не было.

Я достал нож, наполовину оттянул лезвие, чтобы нож можно было держать как пистолет. Спросонок не разберет. Сел на краю кровати, левую руку завел ему под горло, приставил рукоятку ножа к виску и рывком приподнял голову Валентино над кроватью.

Он дернулся, попытался вывернуться, но я еще сильнее сдавил ему горло и сильно ткнул рукояткой ножа в голову.

– Если ты крикнешь, я выстрелю, – сказал я шепотом.

Валентино замер, лишь шумно и часто дышал.

– Что тебе надо? – наконец спросил он.

– Как найти Августино?

– Я же тебе говорил.

– Где его участок?

Валентино, несмотря на свое незавидное положение, хмыкнул:

– В сельве. Карту никто не составлял. Белое пятно. Может, тебя отвести туда?

– Город? Откуда легче добраться?

– Из Оруру. Но я не советую тебе этого делать.

– Кто в Оруру может помочь? Имя?

– Ты наглеешь, парень.

Валентино дернул своей крупной головой. Моя рука заскользила по его потной шее. Я понял, что долго не удержу его в таком положении. Валентино пытался разглядеть, действительно ли я держу пистолет. Я снова ударил его по виску рукояткой.

– Считаю до трех. Раз… Два…

Я понятия не имел, что буду делать, когда дойду до трех, но Валентино, к счастью, сказал:

– В Оруру сейчас период карнавалов. Там много гринперос – проматывают деньги. Они могут привести тебя к Августино. Если только… если не убьют раньше.

Я оттолкнул его от себя, ухватился за «пистолет» обеими руками, чтобы Валентино не разглядел его истинного предназначения, и стал пятиться спиной к окну.

– Если шевельнешься – выстрелю, – предупредил я его.

– Иди, иди, – ответил Валентино, потирая шею. – Только не напорись на мою собаку, а то она сожрет тебя.

Я не опускал «пистолета» до тех пор, пока не оказался за окном, затем быстро задернул штору, подхватил сумку и изо всех сил побежал к бассейну, а оттуда – к забору. Дог сопровождал меня до пальмы, которая помогла мне перемахнуть забор, и лишь один раз гавкнул, когда я помахал ему на прощание рукой.

Несколько часов спустя я был уже далеко.

– Я бы сразу догадалась, что это контрабанда наркотиков, – сказала Анна. – Пятьсот баксов за перевозку маленькой посылочки – слишком круто.

– Ты меня осуждаешь?

Я сидел на подоконнике, завернутый в простыню, как древнеримский сенатор. Всю мою одежду Анна перестирала и развесила для просушки внизу, во дворе, а я стерег ее из окна.

– Оправданием средств к достижению цели может быть сама цель.

Она все пыталась вытянуть из меня правду, все склоняла меня к откровению, но я и без того слишком много рассказал ей. Анна выждала паузу, надеясь, что я сообщу ей что-нибудь новое, но я промолчал.

– И ежели цели твои благородны, то… Короче, дорога к благим целям всегда вымощена преступлениями. Все это уже было. Не терзай себя.

– А я и не терзаю, – ответил я. – Никто ведь не доказал, что я перевозил наркотики. А вдруг это было лекарство для любимой тетушки Валентино, умирающей в далекой Колумбии?

– Что ж, примем это за рабочую гипотезу… Что ты намерен делать, Цезарь?

– Ехать в Оруру.

– А почему не лететь?

– Нет визы.

– У нас осталось три дня.

– У тебя осталось три дня, – уточнил я.

– На что ты намекаешь?

Я вздохнул.

– Анна, я уже устал обсуждать этот вопрос. Не смотри на меня такими страшными глазами. У тебя своя жизнь, у меня – своя. Ты прилетела сюда отдыхать, а я – решать свои вопросы.

Она замахала руками, а потом закрыла руками уши.

– Все! Все! Все! Хватит, не могу слушать твое нытье! Не плачь, я скоро отстану от тебя. Довезу до Оруру, а оттуда сразу поеду в Ла-Пас. Ты говоришь, это недалеко?

Оруру был расположен в самом сердце страны, высоко в горах. Нам показалось, что жители в нем отличаются удивительным жизнелюбием и умением находить для себя всевозможные развлечения. Мы пришли к такому выводу, исходя из количества подвыпивших людей, танцевавших прямо на улицах города под вой и хлопки петард и фейерверков. Со всех сторон неслась музыка, причем она не смолкала ни на мгновение даже ночью. Мало того, с наступлением темноты и прохлады гуляние в городе стало более оживленным. По улицам пошли колонны девушек, на которых только при очень большом желании можно было разглядеть одежду, кривляющиеся клоуны в масках и набедренных тростниковых повязках, усатые бронзоволицые мужчины в кожаных безрукавках и с целым арсеналом пистолетов за широкими поясами – не разберешь, настоящих или бутафорских.

Анна просто обалдела от этой хохочущей, поющей, танцующей и пьющей толпы и чуть было не поддалась ее воздействию. Я едва успел придержать ее за руку.

– Куда ты?

– Давай пойдем с ними! – крикнула она.

– Ты теряешь голову, Анна. Лучше выпьем по стаканчику пепси.

Мы протиснулись к столикам открытого кафе и сели за свободный.

– Я хочу шампанского, – сказала Анна. – Много. И фруктов!

С официантами здесь, по-видимому, была напряженка. Сколько я ни крутил головой, никто не изъявлял желания нас обслужить. Пришлось самому идти к стойке.

Сильно выпивший бармен едва шевелился за стойкой, и вокруг него уже образовалась толчея. Я протиснулся поближе к нему, меня толкнули, и я нечаянно задел локтем невысокого коренастого мужичка лет сорока в красной рубахе, завязанной на животе узлом, и широкополой шляпе, сдвинутой на затылок. Не вынимая изо рта крохотный окурок, который, кажется, уже обжигал ему губы, мужичок пробурчал:

– Понаехали янки, жизни от них нет.

– Извини, – сказал я ему.

– За «извини» тут не наливают.

– Эй, бармен! – крикнул я. – Две бутылки шампанского и бокал портвейна.

Оказывается, для того чтобы привлечь внимание полусонного бармена, достаточно было сильно хлопнуть ладонью по стойке, приклеивая к мокрой полировке долларовую купюру. Меня обслужили мгновенно.

Бутылки я взял в одну руку, а бокал с портвейном пододвинул обиженному мужичку. Он оценил мой жест, оживился, взял бокал, отпил глоток.

– Ты где сидишь?

Я кивнул на столик, где меня дожидалась Анна, и стал протискиваться к ней. Мы не успели откупорить первую бутылку и разлить по стаканам, как к нам подсел мой новый знакомый.

– Хуан, – представился он, кивнув Анне. – Хуан, – сказал мне, протягивая крепкую маленькую руку, на безымянном пальце которой поблескивал золотой перстень. – Оказывается, и среди янки попадаются приличные люди.

– Мы не янки, – ответил я. – Мы русские.

– Русские? – удивился Хуан. – Я сегодня уже встречал здесь русских. Как вас сюда занесло?

Он видел, что я с трудом понимаю его, и повторил вопрос медленнее.

– Мы туристы.

Хуан понял, закивал, отпил портвейна, повернулся к соседнему столику, попросил сигарету и снова положил локти на наш столик.

– А я немного террорист, – объяснял он, потягивая из своего бокала. – Нашу группировку немного покусали мартышки, и нам пришлось вернуться в город.

– Кто такие мартышки? – не понял я.

– Правительственные войска… Слушай, у бармена есть «Коррида». Взял бы ты пару бутылочек взамен этой кислятины. – И он кивнул на шампанское, словно был абсолютно уверен, что я купил его для него.

Я вынул из кармана несколько купюр и протянул их Хуану. Он не обиделся, оставил в залог свою шляпу, зияющую в нескольких местах дырами, и, расталкивая всех подряд, стал протискиваться к стойке.

– Кто это? – спросила Анна.

– Немного террорист. Кажется, я нашел именно того, кто мне нужен. Это золотоискатель. Их называют здесь гринперос.

– Спроси у него про Августино.

– Рано. Сейчас мы накачаем его как следует, а потом и спросим.

Через минуту Хуан водрузил на стол две бутылки красного крепкого вина, надел шляпу на голову и откинулся на спинку стульчика.

– Вам все это нравится? – Он кивнул в сторону пестрой толпы.

– Красиво, – ответил я.

Хуан презрительно скривился.

– Они подражают дикарям, снимают штаны и раскрашивают тело узорами. Но, готов поспорить, никто из них даже близко не видел настоящих дикарей.

– А ты видел?

– Я жил среди них и воевал с ними. Вот! – Он снова стащил шляпу с головы. – Эти рваные дыры – следы их стрел и копий. А индейцы племени токано, да будет тебе известно, используют только ядовитые стрелы и копья.

Я через слово понимал то, что рассказывал Хуан, но не перебивал его и кивал головой, как бы стимулируя его дальнейшие откровения. Впрочем, общий смысл его рассказа был мне понятен, и пока он говорил про дикарей, можно было не перебивать и не переспрашивать.

– Мартышки сами ни за что бы не справились, – продолжал Хуан, глядя на «Корриду», как бык на красную тряпку. – Они трусливы и в сельву далеко не заходят. Мы с ними редко когда перестреливаемся. Они не заслуживают того, чтобы на них тратить пули. Их проще подкупить, дать немного золота, и они сразу же забывают про свой служебный долг.

– Ты пей, – сказал я ему, придвигая «Корриду». Хуан ждал этой команды и с удовольствием наполнил свой опустевший бокал. Настроение его улучшилось, и он уже не казался мне мрачным и злым коротышкой. Откинулся на спинку стульчика и, расстегнув рубашку до пупа, стал обмахиваться шляпой.

– Вот янки – с ними труднее. Здесь их никто не любит, потому что наглые и вечно суют свой нос в чужие дела. У них есть вертолеты, и им проще добраться до наших плантаций. Вот они в этот раз вместе с мартышками нас и прижали. Мартышки снизу, янки сверху. Мы еле унесли ноги. Два моих приятеля погибли. Царство им небесное!

Он перекрестился слева направо, поцеловал кончики пальцев и запил глотком вина.

Кажется, Анна ничего не могла разобрать в его рассказе, и она с мольбой в глазах смотрела на меня. Я понял лишь то, что в джунглях была стычка между гринперос и правительственными войсками.

– Это хорошо, что вы русские, – продолжал тем временем Хуан. – Дикари тоже не любят янки. Они – воры.

– Что значит воры? – Я не смог перевести это слово.

– Они делают вид, что борются с мафией, понаставили свои базы, а сами вывозят вертолетами золото, нас же облагают данью.

– Какое золото?

– Обыкновенное! Самородки и песок. Ты что, не знаешь, что почти все реки, которые протекают в сельве, золотоносные?

– Значит, ты ищешь в сельве золото?

Хуан усмехнулся.

– На одном золоте больших денег не заработаешь. Золото надо для того, чтобы расчистить в сельве участок под плантацию, нанять работников, построить дом, пригнать технику.

Слово «плантация» он сказал как «фазенда», что почему-то страшно обрадовало Анну.

– Он фермер? – спросила она меня.

– В какой-то степени, – уклончиво ответил я и спросил, почти уверенный, что Хуан не ответит, какую же культуру выращивает он на своей плантации.

– Коку, – ничуть не смутившись, ответил индеец и удивился тому, что я об этом спрашиваю.

Он хмелел не столь стремительно, как бы мне этого хотелось, и я уже мысленно прикидывал, сколько придется еще влить вина в его ненасытное брюхо, чтобы этот производитель коки поведал мне все свои тайны. Я налил ему полный бокал, предложил тост за дам, который не вызвал у Хуана особого подъема чувств, но он все же выпил бокал, как и я, залпом и до дна.

– Послушай, Хуан, – сказал я, вытирая губы от красных «усиков» и заедая кусочком шоколада, который мне подсунула Анна. – Мне рассказывали про одного человека, который хочет объединить индейские племена, чтобы бороться против янки. Кажется, его зовут Августино Карлос.

Хуан поднял на меня плывущий взгляд, поморщился, покачал головой.

– А-а, старый волк Августино!

– Почему волк?

– Потому что хватает сразу за горло и перегрызает так быстро, что не успеешь даже глазом моргнуть. Он не станет воевать против янки, потому что сам продался им! – Хуан неожиданно ударил кулаком по столу, и бутылки на нем подпрыгнули. – Ты думаешь, что он заботится о дикарях? Или о сельве? Думаешь, что он хочет сберечь золото? Эта гадина хочет превратить сельву в свое государство и заграбастать все плантации коки. Он уже собирает армию, в Америке его поддерживают, хотят провести среди дикарей выборы… Ох, мне смешно! Эти разукрашенные гориллы будут выбирать президента! Можешь не сомневаться, они выберут Августино, ведь он сам выходец из какого-то племени. Тогда он станет единственным хозяином всех кокаиновых плантаций, а янки с его разрешения будут таскать золото.

Вдруг кто-то положил руки на мои и Анны плечи и на чистейшем русском крикнул над самым ухом:

– А-а, попались! Вот вы где, голубчики!

Я обернулся и, к своему величайшему изумлению, увидел толстое лицо моего соседа по самолету, который клеился к нам с Анной всю дорогу. Он был в белой рубашке с расстегнутым воротом, гладко выбрит и, кажется, совершенно трезв.

– Откуда вы здесь, черт вас подери! – спросил я, сбрасывая его руку со своего плеча.

– От верблюда! А мы здесь, между прочим, всей группой. Приехали на фестиваль.

Хуан оказал нам медвежью услугу, придвинув толстяку стул. Тот тотчас сел, хотя я и Анна не скрывали своих чувств к нему.

– Давайте знакомиться! – излишне возбужденно сказал толстяк и протянул руку Хуану: – Федор Иванович.

– Шаляпин, – добавил я.

– Представьте себе, не Шаляпин! А всего лишь Трофимов. Федор Иванович Трофимов.

– Мы, собственно, не очень вас ждали, – холодно сказала Анна.

– Да, конечно! Но как мир тесен! Вы посмотрите – неделю назад мы потерялись в этой огромной и загадочной стране, вы успели побывать в Перу, Эквадоре и даже Колумбии, и нате вам! Встречаемся на фестивале в Оруру. Разве не чудо?

– А вы неплохо осведомлены о наших путешествиях, – мрачно сказал я.

Трофимов развел руки в стороны.

– Человек – не иголка. И не лодка. Он оставляет следы… Ну, каковы ваши впечатления от путешествий?

– У меня нет никакого желания рассказывать о них вам.

Хуан тронул меня за локоть, чуть придвинулся и спросил:

– Это твой приятель?

– Да, сеньор, – неожиданно ответил ему Трофимов по-испански. – Мы из одной туристической группы. Сначала потерялись, а потом нашлись… А вот еще один, – перешел он на русский, показывая рукой в толпу.

К столику подошел молодой человек в яркой сорочке, и я узнал Гошу, колорадского жука.

– Анна, – сказал он делано строгим голосом, – что все это значит? Мы уже хотели заявить в полицию. Где ты болталась?

– Я вовсе не обязана отчитываться перед тобой, – ответила Анна, взбивая шпилькой пену в бокале с шампанским.

Он схватил ее за руку, но я тут же скомкал в кулаке его воротник.

– Поаккуратней, молодой человек, – посоветовал я.

Колорадский жук посмотрел на меня, затем на Хуана, медленно поднимающегося из-за стола с ужасным лицом, и отпустил Анну.

– Мне надо с тобой поговорить, – сказал он ей.

– Говори, – ответила она.

– Давай отойдем.

– Мне и здесь неплохо.

– Вам же ясно сказали, что и здесь неплохо, – напомнил я.

Гоша засопел, вытер платком вспотевший лоб.

– Предупреждаю, – сказал он Анне, – что тебя ждут большие неприятности.

– Ну вот что, молодой человек, – теряя над собой контроль, проговорил я, вслед за Хуаном привставая из-за стола. – Вам же по-русски сказали.

– Кирилл, не надо, – попросила Анна. Она не хотела скандала. А может быть, боялась окончательно сжечь все мосты. Кто я для нее? Случайный знакомый, авантюрист, с которым интересно было провести несколько дней. А колорадский жук, хоть и жадный, зато богатый и перспективный жених.

Я сел на свое место и махнул рукой Хуану, чтобы он занялся нашими пустыми стаканами.

– Ладно, – сказал я Анне. – Сходи, поговори с ним.

Трофимов продолжал с упоением рассказывать о своих впечатлениях, о прекрасном ботаническом саде в Ла-Пасе, об озере, где плодятся крокодилы, о поездке в национальный боливийский парк, причем легко переходил с русского на испанский, чтобы Хуан мог понять его, и «немного террорист» в конце концов выпил с ним на брудершафт и только хотел было рассказать о том, что он гринперос, как я врезал ему ногой по коленке. Хуан понял, что чуть было не сделал что-то скверное, и замолк.

Я видел, как в толпе мелькнула худощавая фигура нашей гидессы, которая хлопала в ладони, как в детсаду, собирая группу, но группа, похоже, хотела продолжения праздника жизни, и на ее тщетные призывы никто не откликнулся, не исключая добропорядочного туриста Трофимова. Он так увлекся рассказом о самом себе, что даже не заметил гидессы.

Хуан тем временем допил вторую «Корриду», и я засомневался, сумеет ли он сдержать язык за зубами и не выболтать этому подозрительному Трофимову то, что поведал мне. Я попытался увести его.

– А не попить ли нам пивка? – спросил я, помогая Хуану подняться на ноги.

– Отличная идея! – воскликнул Трофимов.

– Тогда, может быть, вы и закажете? – И я кивнул в сторону стойки.

– С превеликим удовольствием, – расшаркался Трофимов. – По бокальчику или по паре?

– По паре. И омаров к ним. Деньги дать?

– Что вы, что вы! Я хоть и не зарабатываю здесь, а отдыхаю, но кое-какие деньжата есть.

Он принялся протискиваться к стойке, а там опять образовалась очередь – значит, по крайней мере пятнадцать минут были в моем распоряжении.

– Послушай, Хуан, – сказал я, приподнимая голову индейца за волосы. – Разве ты не понял, что этот человек… – Я не знал, как будет по-испански «шпионит», и сказал несколько по-другому: – Что этот человек работает на полицию?

– Мартышка! – презрительно скривив губы, пробормотал Хуан, протянул руку к бокалу, но промахнулся и едва не упал лицом на стол.

– Нам надо уходить! Но я не знаю, куда.

– Сейчас, сейчас… Мы пойдем к моему другу… Позволь опереться на твое плечо… Прихвати с собой эту кислятину, – кивнул он на нераспечатанную бутылку шампанского.

Мы выползли из-за стола. Трофимов из очереди увидел нас и помахал рукой. Я знаком показал, что мы идем в туалет. Он кивнул, с улыбкой провожая нас взглядом.

Я подталкивал Хуана вперед, с его помощью пробивая себе дорогу. По улице шествовала колонна факиров и жонглеров, над их головами взлетали, кружились и падали, рассыпая звездные брызги, факелы и бенгальские огни. Пропуская их, мы на минуту остановились.

– Кирилл!

Из толпы к нам вынырнула Анна. Ее держал под руку Гоша, но тут же отпустил и отошел в сторону на несколько шагов, глядя на факельное шествие и краем глаза – на нас.

– Подожди! – Она глубоко дышала. Лицо ее было взволнованным. – Я должна тебе сказать что-то важное. – Она посмотрела по сторонам, будто хотела найти более подходящее место для разговора, но ничего, кроме столиков кафе, рядом с нами не было. – Понимаешь, в чем дело…

– Ну не тяни! Что случилось?

Хуан, пошатываясь, попытался ее поцеловать. Я крепче сжал его руку.

– Этот тип, Трофимов, он пасет тебя. Мне Гоша рассказал, как он метался, когда мы с тобой уехали в Перу.

– Ну и что из того, что метался?

– И гидесса Гоше проболталась, что заявка на путевку для Трофимова пришла из какого-то управления, занимающегося организованной преступностью.

– Хорошо. Я понял. Спасибо.

Она хотела еще что-то сказать. Ее рука легла мне на грудь, пальцы стали поглаживать грубую ткань майки.

– И еще, Кирилл… Ты меня прости, но я не могу больше быть с тобой.

– Я понимаю. – Я вытащил из кармана все деньги, что у меня оставались, и протянул их Анне. – Возьми, они твои.

Она отрицательно покачала головой, остановила мою руку и отвела ее от себя.

– Ты не подумай, что я струсила. Я не знаю, кто ты и какие дела за тобой, но все равно пошла бы с тобой куда угодно. Просто мне… как бы тебе сказать…

– Тебе надо думать о личной жизни, – помог я Анне.

– Да, – кивнула она и опустила глаза. – И еще вот что… Эта девушка, которую ты ищешь… В общем, если ты ее любишь, то я ей завидую, я бы отдала все на свете, чтобы оказаться на ее месте.

Я кивнул. Анна положила мне руки на плечи и поцеловала. Я еще ощущал на своих губах вкус помады, а она уже бежала к Гоше, к хмурому туповатому колорадскому жуку, который наверняка никогда в жизни не поймет, что могло связывать нас с Анной.

– Если идти на юг от Алькочи, по берегу Типуани, то дней через десять можно дойти до каньона Августино, – рассказывал Хуан. – Когда-то давно мы с друзьями первыми нашли его. Попробовали добыть золота и в первый же день без труда намыли по сорок граммов на брата. Сейчас туда постоянно летают американские вертолеты. Августино разбил там несколько плантаций, всюду понаставил охрану – настоящая крепость в самом сердце сельвы. Я думаю, он и сейчас там.

Мы жили в нескольких километрах от Оруру у приятеля Хуана. Это был ветхий дом, слепленный из глины и соломы, окруженный небольшой плантацией, запущенной и поросшей густыми зарослями, где впору было охотиться. На оставшиеся деньги я купил недорогой пятнадцатизарядный карабин-полуавтомат, рюкзак, палатку, еды и, не выходя за пределы плантации, попытался приобщиться к дикой жизни в сельве. Я учился охотиться среди плотных зарослей, часами выслеживая добычу, и угробил на это немало патронов. Хуан, наблюдая за мной, скептически ухмылялся и говорил, что с такими успехами нам грозит голод. Стрелял я неплохо, но для того, чтобы увидеть дичь и выстрелить в нее, надо было близко и бесшумно подойти к ней, а в этом-то и заключалась вся сложность.

Он согласился отвести меня к золотоносному каньону только потому, что сам имел огромный зуб на Августино, и, увидев во мне надежного единомышленника, объявил ему непримиримую войну.

– Сельва должна принадлежать всем боливийцам, которые живут вокруг нее, – запальчиво объяснял он. – Бог дал нам ее, чтобы мы черпали оттуда богатства. Почему один хитрый лис может позволить себе оградить ее колючей проволокой и расставить охранников?

Через три дня после того, как мы поселились на плантации, я мысленно распрощался с самолетом, который увозил из Ла-Паса туристскую группу, и пустым креслом, в котором я должен был сидеть. Странно, но я не испытывал ни беспокойства, ни тревоги по поводу того, что пути домой были отрезаны, что остался в чужой стране с просроченной визой, без денег и билета на обратный путь. Я четко видел перед собой цель и шел к ней напролом, не думая о посторонних вещах, которыми теперь уже стали моя прошлая, нынешняя и моя будущая жизнь. Меня не волновал даже Трофимов со своей навязчивой слежкой, потому как я внутренне давно был готов к тому, что мной обязательно займутся компетентные органы – моя прогулка по Афганистану со всеми предшествующими и последующими событиями не могла остаться безнаказанной. Хуан не лез в душу, не пытался выяснить, зачем мне нужен Августино, хотя я как-то намекнул, что интересуюсь его дочерью.

– Вы, белые, все с причудами, – сказал он мне, тщательно водя по лезвию мачете точильным камнем. – Ты не боишься, что не выйдешь из сельвы?

– Нет, не боюсь, – признался я.

Лишь месяц спустя мы отправились в путь. Добрались до дороги, идущей на восток вдоль гор, и по ней – до Алькочи. За этим поселком цивилизация заканчивалась. Далее шли непроходимые джунгли.

Карты у нас не было, только компас, но это обстоятельство мало меня тревожило, так как я полностью положился на своего проводника. Хуан же до поры до времени держался вполне уверенно и решительно размахивал мачете, прорубая дорогу сквозь плотные заросли.

Идти было очень трудно. Кое-где спуск был настолько отвесным, что приходилось пользоваться веревкой. Подошвы обуви скользили на мокром глинистом грунте, за одежду цеплялись колючие ветки, а сверху, с крон деревьев, сыпался град холодной росы. Впрочем, мы не замечали этих неудобств.

На четвертый день пути с Хуаном стало твориться что-то неладное. Мы завтракали мясными консервами, разогретыми на маленьком костре, который с большим трудом удалось разжечь при помощи спирта – мокрый хворост по-другому никак не возгорался. «Немного террорист» крутил головой, рассеянно глядя на деревья, плотной стеной окружающие нас.

– Мы с какой стороны пришли? – спросил он.

Я показал влево, где на кустах остались следы от мачете.

– А я думал, что оттуда. – Хуан кивнул головой в противоположную сторону и пожал плечами.

– Надеюсь, ты хорошо ориентируешься? В какой стороне каньон? – уточнил я.

К моему удивлению, он признался, что не может найти каньон и даже не представляет, где тот находится. Вот так по ходу дела выяснилось, что симпатичный боливиец совершенно не знает географии.

Я отнесся к этому известию достаточно спокойно, потому что не мог еще поверить в то, что мы заблудились. Еще дожевывая завтрак, я стал восстанавливать память у моего спутника.

– Ты говорил, что идти надо по берегу Типуани.

– Да, говорил. Но сейчас я уже не уверен, что это и есть Типуани. – Он кивнул в ту сторону, откуда раздавался рев реки.

– А идти надо вверх или вниз?

– Вверх, конечно.

– Что тогда тебя смутило?

– Я не узнаю местность.

– Ты был здесь давно?

– Три года назад.

Я махнул рукой.

– За это время сельва и берега могли измениться до неузнаваемости.

– Может быть, может быть, – бормотал Хуан.

Еще несколько минут мы сидели на влажной земле, прислушиваясь к звукам джунглей. Над нашими головами кричала какая-то птица, прыгала с ветки на ветку, и сверху сыпалась роса. Где-то недалеко трещали хворостины под ногами какого-то животного. Ближе к реке, прячась в плотных зарослях, сходили с ума обезьяны, и их визг эхом перекатывался среди деревьев.

В эти дни я ни разу не охотился, хотя дичи вокруг было полно, их рев, хрюканье и крики мы слышали каждую ночь, закрываясь в палатке, и иной раз от этих звуков холодела кровь в жилах. Мы пока питались консервами, рассчитывая перейти на добычу тогда, когда закончатся запасы еды и мы подойдем к каньону.

Спустя три дня нашего однообразного путешествия я стал замечать, что характер сельвы резко изменился.

– Хуан, – сказал я, останавливаясь и поднимая палец вверх, – ты что-нибудь слышишь?

Индеец замер с открытым ртом, потом пожал плечами:

– А что я должен слышать?

– В том-то и дело, что ничего.

Он не понял меня.

– Птицы! – пояснил я. – Ты слышишь крики птиц?

– Нет.

– И я не слышу. А почему?

– Не знаю.

Мы смотрели на темную, непроницаемую стену зарослей, которые перестали издавать уже привычные крики птиц и обезьян. Немая тишина повисла вокруг нас, и если бы не тихое журчание воды в реке, было бы тихо так, как в наглухо закрытой комнате.

Я взглянул на Хуана.

– Ты не можешь мне объяснить, в чем дело?

– Проклятое место, – прошептал он, и на его лице отразился суеверный страх.

Вскоре мы выяснили, что вокруг нас пропали змеи и обезьяны, а в реке, где еще недавно было полно рыбы, мы не смогли поймать даже захудалого малька. Хуан, перепуганный насмерть, теперь едва передвигал ногами, жался ко мне и всякий раз вздрагивал, когда я наступал на ветку или сбивал ногой мелкий камешек. Теперь я все время держал карабин в боевом положении – для того чтобы немного успокоить Хуана, хотя смысла в оружии я не видел. Если в отсутствии животных в сельве были повинны какие-нибудь сверхъестественные силы, то карабин здесь был бы малоэффективен.

К вечеру мы стали лагерем у самой воды. Негромкое журчание реки немного успокаивало, это был единственный источник звука и движения, и мы больше инстинктивно, чем осознанно тянулись к нему. После того как поставили палатку, Хуан стал сооружать из прибрежных камней что-то вроде каменной стены. Я спросил его, зачем он это делает.

– Так будет спокойнее.

Это сооружение не могло служить даже слабым прикрытием – его легко было обрушить движением руки, и я с улыбкой следил за усердием Хуана. Нет, он не был трусливым человеком. Я думаю, что его не слишком-то испугали атака «мартышек» и стрельба боевыми патронами, дикари с ядовитыми стрелами и опасная для человека дикая природа сельвы. Хуан был тертым калачом, которому многое довелось испытать в жизни. Но, как всякий малообразованный человек, он был суеверен и испытывал ужас от непознанного и таинственного.

Завершив строительство крепости, Хуан немного успокоился и, сложив из нескольких булыжников очаг, принялся готовить ужин. Он порылся в рюкзаке, где хранились все наши запасы продовольствия, потом взял его за днище и вывалил все содержимое на камни.

– Две банки с тушенкой, – говорил он, перебирая консервы, – одна банка тунца. Две упаковки сублимированного мяса. Пачка галет. Две ложки сахара, ложка чая, полбутылки спирта. Все.

Продуктов у нас оставалось от силы на два дня. Я поднял карабин, зарядил его и закинул ремень на плечо.

– Ты куда? – удивился Хуан.

– Попробую подстрелить какого-нибудь зверя, – ответил я, направляясь к стене зарослей.

– Не ходи, Кирилл. Это нехороший лес. Здесь обитает сатанинский дух.

– Против всякого духа можно найти оружие, – попытался отшутиться я, но Хуан смотрел на меня со страхом.

– Ты один погибнешь там. А я без тебя не выберусь отсюда. Не ходи, прошу тебя.

– Да чего ты боишься? Посмотри – мы здесь одни. Вот река, вот кусты.

– Не ходи, – глухо повторил Хуан.

Он начинал меня нервировать.

– Из-за того, что ты боишься сатанинского духа, мы скоро опухнем с голоду.

Я снял карабин с плеча и выстрелил в воздух. Хуан вздрогнул. Где-то треснула ветка, перебитая пулей. Эхо быстро завязло в плотной толще сельвы.

– Вот видишь, ничего страшного.

Мы еще несколько минут прислушивались к тишине. Быстро темнело, и заросли перед нами теряли контуры, сливаясь в одну сплошную штору, отделяющую от нас сельву. У меня вдруг пропала охота идти туда. Я положил карабин на камни и сел рядом с Хуаном.

Ночью мне снились кошмары, словно я просыпаюсь и вижу, как кто-то изнутри разрезает палатку лезвием и просовывает внутрь мохнатую руку. Я бью по ней мачете, но стальное лезвие ломается, как фанерное, и сквозь прорезь вваливается омерзительное чудовище с лицом Картавого. «Я пришел за глазом», – сказал он и потянулся крючковатыми пальцами с длинными когтями к моему лицу…

Я проснулся от крика. Сердце бешено колотилось в груди. Ощущение дикого ужаса сдавило грудную клетку и сковало дыхание. В полной темноте рядом со мной кричал Хуан. Я схватил его за плечо и сильно встряхнул.

– Хуан! Ты что?! – закричал я, чиркая спичкой и зажигая свечу.

Он сел, все еще натягивая край спальника на лицо, и смотрел на меня обезумевшими глазами. Я снова тряхнул его за плечо.

– Какой ужас, – наконец прошептал он и тяжело вздохнул. – Мне приснилось, будто к нам врывается сатана. – И положил себе на грудь мачете, не выпуская его из рук.

Я посмотрел на часы. Было начало второго. Мы не стали гасить свечу и еще долго лежали, не смыкая глаз и прислушиваясь к мерному шуму реки.

Это все нервы, думал я, это от усталости. Стыдно, гражданин Вацура, бояться ночного леса. Я сильный и выносливый человек, я вооружен, я уверен в себе…

Это самовнушение помогло, хотя я с неприятным удивлением отметил, что Картавый ни разу не вызвал у меня такого дикого ужаса, даже в то тяжелое время, когда он был рядом и каждую минуту мог убить меня.

Мы встали очень рано, с первыми лучами солнца, и поспешили быстрее покинуть не очень гостеприимную стоянку. Но, пройдя километра три по реке, заметили, что обстановка вокруг нас стала еще хуже. Деревья, кусты, лианы здесь выглядели чахлыми и угнетенными, словно несколько месяцев кряду не выпало ни одного дождя. Сельва становилась «прозрачной», заросли просматривались на несколько десятков, а порой и сотню метров. Мы больше не встречали высоких деревьев, какие на каждом шагу попадались нам в начале пути. Чахлые деревья и кусты едва достигали полутора-двух метров в высоту.

– Кирилл! – крикнул Хуан, шедший впереди меня, повернулся и протянул мне компас. – Он сошел с ума!

Стрелка вращалась с такой скоростью, словно это был не компас, а кофемолка. Я тряс его, стучал пальцем по стеклышку, но ничего не помогало.

– Ладно, будем ориентироваться по солнцу, – сказал я, возвращая Хуану «сумасшедший» компас.

Мой спутник совсем скис. Безжизненная местность так его угнетала, что он сам стал похож на чахлое деревце. Неудержимо болтливый в начале путешествия, теперь он больше помалкивал, отвечал односложно, тяжко вздыхал и, оборачиваясь, смотрел на меня виноватыми глазами, как бездомный пес.

– Ты не узнаешь эту местность? – спросил я его.

Он отрицательно качал головой, потом пожимал плечами. Он чувствовал себя виноватым, хотя я ни разу не упрекнул его, потому что ориентироваться в непроходимых джунглях действительно сложно, кроме того, мой товарищ уж слишком сильно переживал свой промах, и мне было его жалко.

Два дня спустя по обе стороны реки стали подниматься отвесные скалы, густо поросшие лианами с широколиственными тонкими и длинными ветвями, отдаленно напоминающими виноградную лозу. Теперь нам приходилось идти по прибрежным камням, иногда и по колено в воде, так как берега как такового не стало. Река втягивалась в ущелье – сколь живописное, столь и мрачное, давящее своей величественностью на психику, и без того угнетенную мертвым лесом. Теперь, даже если сельва снова наполнится живностью, охоты не будет по той причине, что было невозможно взобраться по отвесной стене.

Мы, как могли, экономили продукты, но недоедание стало сказываться на выносливости. С каждым днем мы преодолевали все меньшее и меньшее расстояние и все чаще останавливались на привалы.

Ущелье становилось более узким, стены – все выше, и наступил такой момент, когда исчез последний солнечный луч. Это гигантское сумрачное ущелье с тяжелым сырым воздухом, в звенящей тишине которого гулко отзывались лишь наши шаги и цоканье камней, словно заманивало нас в свою утробу, где намеревалось предать всем мукам ада. Я уже не сомневался в том, что мы идем не к золотому каньону Августино, а совсем в другую сторону, что мы зашли в такие места, где вряд ли ступала нога человека, но почему-то не спешил остановить Хуана, повернуть назад, выйти из мертвой зоны и искать другой путь. И Хуан, несмотря на ужас, который уже давно сковал его волю, со странной настойчивостью продолжал подниматься вверх по реке. Мы оба словно вступили в единоборство с темными силами, заманивающими нас в ловушку, мы отдали все бразды правления Судьбе, и она вела нас вперед и навязывала свою волю.

Мы утратили ощущение времени. Ночь наступала внезапно, словно выключали рубильник и над нами гасли юпитеры с матовыми фильтрами, освещавшие дорогу. Случалось, что темнота заставала нас врасплох, и мы не успевали как следует поставить палатку и раздобыть сухого хвороста для костра, и тогда приходилось оборудовать нары в темноте, использовать палатку как подстилку и спать под открытым небом, если, конечно, нависающие над нами скалы можно было назвать небом.

Хуан просыпался хмурым и жаловался на непроходящую головную боль. Я не стал делиться с ним своей проблемой, чтобы не подливать масла в огонь его суеверия, но и у меня тоже почти все время болела голова. Сначала я думал, что причиной тому – недосыпание, но последние дни, экономя силы, мы по два-три часа спали днем, а боль все равно не отпускала.

Стены ущелья будто намеревались раздавить нас. Подняться по ним наверх, как я уже говорил, было совершенно невозможно, а идти по самой реке становилось с каждым днем все труднее – сильное течение и скрытые камни представляли серьезную опасность. В конце концов нам ничего более не осталось, как медленно продвигаться по каменной стене на высоте трех-четырех метров над водой, зависая порой над ревущими бурунами на одних пальцах.

Так мы шли, а точнее, ползли, пока не съели последний сухарь, размочив его в воде. Хуан совсем упал духом, стал что-то бормотать о божьем наказании и отпущении грехов. Я пытался приободрить его, говорил, что у всякой реки есть начало и скоро мы обязательно найдем ее источник и выберемся из ущелья. Видя, что эта перспектива кажется моему товарищу слишком маловероятной и непривлекательной, я стал фантазировать.

– Послушай, ведь ты говорил, что в сельве много золотоносных рек и каньонов. А чем эта река хуже? Может, попытаем счастья и вернемся в Ла-Пас миллионерами!

Упоминание о золоте несколько взбодрило Хуана. Он, правда, сначала пожал плечами, пробормотал, что золоту больше делать нечего, как лежать и дожидаться нас, но идти стал быстрее, часто смотрел себе под ноги, загребал вместе с водой горсть мокрого речного песка и рассматривал его, растирая по ладони.

Не помню, на какой день пути это было, но стены ущелья в конце концов сомкнулись перед нами, образуя гигантский каньон. На его торцевой стене чернел вход в огромную пещеру, напоминающую штольню или тоннель метро. Из пещеры, как из трубы, выливалась вода, падала с высоты нескольких десятков метров, разбивалась о дно каньона, поднималась в воздух облаками водяной пыли, пенилась, как кипяток, бурлила, кружилась в водоворотах и, постепенно успокаиваясь, приобретая в узком русле форму, становилась быстрой рекой, по которой мы так долго шли.

Зачарованные открывшимся зрелищем, мы несколько минут стояли как вкопанные, глядя на ревущий водопад. Хуан перекрестился и сказал:

– Это пасть дьявола.

Отдаю ему должное, он весьма точно назвал это творение природы. Пусть будет Пасть Дьявола, и если здесь еще не ступала нога исследователя, то право назвать пещеру в каньоне принадлежит нам.

Дальше идти было некуда. Насколько было возможно, мы поднялись по стене каньона, нашли «полочку», поросшую кустарником, и там разбили лагерь. В этом забытом богом месте, где не смолкал рев падающей воды, мы провели три дня и все три дня, как сумасшедшие, мыли песок в поисках золота.

Несколько раз я предпринимал попытку подняться по стене к Пасти Дьявола, но мощный поток воды срывал меня, и я летел вниз, падая в бурлящую пену. Эти полеты вскоре стали приносить мне удовольствие, но осторожный Хуан предупредил меня:

– Он терпит тебя, терпит, но до поры до времени. Лучше не зли его.

– Кого его, Хуан?

Индеец не ответил, а я послушал его совета и не стал больше испытывать судьбу.

С утра до вечера мы руками, лопаткой, палками перекапывали черный, как уголь, грунт, часами выстаивали по колено в воде до ломоты в суставах, работали, как каторжники, но за все эти дни не нашли даже золотой крупинки. Мы выполняли эту сизифову работу с удивительной настойчивостью и усердием, потому что только золото, даже ничтожное его количество, могло стать оправданием всему нашему бессмысленному и опасному путешествию. Но нам предстояло испить горькую чашу разочарования до дна.

Каждую ночь нас будил жуткий крик птиц. Эти птицы жили в Пасти Дьявола, но взмывали в воздух только по ночам. Крик их был настолько сильным, что заглушал рев водопада. Через несколько минут эти адовы крики, свист и клекот внезапно утихали, и вся стая черной немой тучей улетала куда-то за скалы. Мы не замечали, когда птицы возвращались обратно, и до следующей ночи прятались в многочисленных пещерах Пасти Дьявола. Никак нельзя было понять, чем эти птицы, напоминающие орлов, питались – ведь тут, в каньоне, не было ничего живого, чем бы могли поживиться эти странные и зловещие пернатые.

Хуана они пугали так, что каждую ночь, как только стая взмывала в воздух, он становился на колени и начинал молиться. Он доводил себя до исступления и бился головой о камни с такой силой, что я начинал опасаться, как бы он не повредил себе череп. Несколько раз я вскидывал карабин вверх и стрелял наугад, но не попал ни разу, и птицы, пикируя на нас, едва не задевали огромными крыльями.

– Не надо! Не надо! – умолял меня Хуан, хватаясь рукой за горячий ствол. – Это слуги сатаны! Ты не сможешь убить их!

И снова начинал молиться, а я, глядя ошалевшими глазами на мечущиеся черные тени, усилием воли сдерживал порыв присоединиться к Хуану.

Утром каньон и Пасть Дьявола уже не казались такими мрачными, хотя только при одной мысли о предстоящей ночи по спине пробегали мурашки.

Мы в основном питались пчелами. Эти насекомые, как осы и муравьи, водились вокруг нас в огромном количестве. Стоило утром выйти из палатки голым по пояс, как они в одно мгновение облепляли тело, покрывая его живой кольчугой. Я предположил, что их привлекала соль. Это открытие позволило изобрести простой и оригинальный метод добывания пчел. Я брал кружку, на ее дно насыпал немного соли и ставил на землю. Проходило минут пятнадцать, и кружка доверху наполнялась полосатыми насекомыми. Процесс приготовления блюда был не менее простым: ставил кружку на угли, тщательно перемешивая с той же солью, и когда пчелы немного поджаривались, напоминая семечки, то их можно было употреблять в пищу. Правда, по вкусу это блюдо сильно напоминало пересоленную тухлую рыбу, зато содержало большое количество протеина.

Хуан отдавал предпочтение древесным червям и быстро приобщил меня к этому блюду. В отличие от жареных пчел, черви – деликатес местных аборигенов, в жареном виде они по вкусу напоминают кукурузные палочки. Пчелы, черви и вода – вот этим мы и питались в течение трех недель.

Мы проиграли, и это надо было признать. Мы не встретили Августино, мы не нашли его каньон, мы даже не окупили свои материальные и физические затраты несколькими граммами золота. Я поставил не на ту лошадку, и моя цель оставалась столь же далекой, как и в первый день прибытия в Ла-Пас.

Дорога назад была ужасна. Начался сезон дождей. Мокрые до нитки, оголодавшие, обессилевшие от голода и тяжелой физической работы, мы с трудом карабкались по скалам и прорубали дорогу сквозь колючие заросли. Полтора километра в день по такой «дороге» – это было еще очень хорошо.

Мы уже почти не разговаривали друг с другом. Говорить было не о чем. Никогда еще я не чувствовал себя таким слабым, никогда моя жизнь не казалась мне такой глупой и бессмысленной. Иногда на меня нападал приступ совершенно идиотского смеха, и я тихо хохотал, содрогаясь всем телом. Хуан даже не оборачивался. Апатичный, словно зомбированный, он машинально продолжал идти вперед, и уже ничто не вызывало его любопытства.

– У тебя есть семья, Хуан? – орал я ему в спину.

– Есть, – не оборачиваясь, отвечал он.

– А детишки?

– Есть.

– Сколько?

– Трое.

– А у меня нет ни жены, ни детей, ни мамы с папой. Один как перст. Живу сам по себе! А ты не знаешь, зачем я живу? Зачем мне этот глупый Августино? Зачем мне его дочь? Не знаешь?

– Не знаю.

– Вот видишь. И я не знаю. А напрасно. Надо бы знать. Надо… Да вот только… эта коряга мешает…

Я хватался руками за колючие ветки, ломал их, если они поддавались, и проталкивал свое исцарапанное, уставшее тело, упакованное в изодранную военную куртку, вперед. Вперед! Вперед!

На десятый или двадцатый день, как мы повернули назад, чувство голода притупилось, прекратились желудочные спазмы, но и резко упали силы. И земля перестала нас держать.

Сначала упал я. Карабкаясь по склону над рекой, я схватился за толстое дерево, которое оказалось насквозь прогнившим. Гигантский ствол легко накренился и выскочил из земли. Не успел я опомниться, как услышал в ушах свист и почувствовал в животе пустоту.

Я летел метров двадцать вместе с рюкзаком и карабином, ломая на своем пути ветви и лианы, срывая гигантские влажные листья, и в одно мгновение стал насквозь мокрым, будто в одежде нырнул со скалы в море. Этот полет продолжался несколько ужасных секунд, и за это время я успел мысленно распрощаться с жизнью.

Я упал спиной вниз, на рюкзак, и тот принял на себя всю силу удара, что спасло мне жизнь.

Хуан звал меня, я хорошо слышал его голос, но не смог сразу ответить. Придя в себя, я несколько минут неподвижно сидел верхом на рюкзаке, подперев руками голову.

Справа и слева от меня устремлялись ввысь отвесные стены, впереди блестела зеленая поверхность омута, сзади ревел водопад, а перед ним, в зарослях, красным пятном проглядывал какой-то предмет. Это была живописная, удивительной красоты ловушка.

«Куда меня, идиота, занесло? – подумал я, с трудом ощупывая свое тело. – Когда, в конце концов, жизнь накажет меня с такой силой, чтобы я стал ценить и беречь ее?..»

Я попытался ухватиться руками за ветки кустарника, растущего на склоне ущелья, и подняться по стене, но куст легко вырвался с корнями, увлекая за собой несколько увесистых булыжников.

Пришлось снять рюкзак и поискать вокруг высокое и тонкое дерево, которое можно было использовать как шест. Раздвигая руками кусты, я пошел к водопаду, не сводя глаз с красного пятна, и чем ближе я к нему подходил, тем больше убеждался в том, что этот предмет – творение человеческих рук.

Преодолев еще одну преграду из плотных колючих зарослей, я вышел на маленькую прогалину и замер посреди нее с открытым ртом.

Над моей головой, метрах в пяти, на крепких стволах огромного дерева, которое каким-то чудом вымахало до таких размеров в этой аномальной зоне, висели покореженные и изуродованные останки фюзеляжа маленького вертолета, а под ним – обломки лопастей, лыжи-шасси, дверца без стекла, полусгнившее кожаное кресло. Запутавшись в проводах и ремнях, под фюзеляжем, словно марионетка, висел покойник и улыбался мне, раскрыв оголенную до кости челюсть.

Несколько минут я рассматривал то, что осталось от вертолета и его пилота после катастрофы. Похоже, что упал он не меньше полугода назад, так как трава и тонкие побеги успели прорасти через оконный проем в дверце, а покойник истлел почти до костей. Но, возможно, я ошибался. При такой влажности и температуре все разлагается намного быстрее.

Я обошел место катастрофы, стараясь не заходить под фюзеляж, который мог свалиться мне на голову в любой момент. Пилот был когда-то одет в синтетический спортивный костюм и кожаные кроссовки. Влага и тепло их тоже не пощадили, и от одежды остались лишь лохмотья. Через грудь, наискосок, к нему была прикреплена сумка, сохранившаяся намного лучше, чем ее хозяин.

Я думал только о еде. Вполне возможно, что внутри фюзеляжа, в бортовых ящиках, остались консервы.

Я вернулся к месту своего приземления. Хуан все еще звал меня, и я откликнулся. «Немного террорист» замолк, и надолго, будто испугался моего голоса. Так, собственно, и было.

– Ты разве жив? – спросил он сверху.

– К несчастью, да.

– А это правда ты? – не то шутя, не то серьезно спросил он, наверное, пытаясь высмотреть меня среди плотной листвы.

– Клянусь богом, – ответил я, все еще рассматривая неприступную стену. – И ты в этом убедишься, если скинешь мне веревку.

– Да я бы с радостью, – вздохнул Хуан. – Но веревка-то у тебя.

– Тогда сиди и отдыхай. А я поищу тут какой-нибудь еды.

– Ну-ну, – ответил Хуан.

Я вернулся к вертолету с длинной палкой на плече, которой намеревался поддеть фюзеляж и скинуть его на землю, но он настолько крепко засел между мощных стволов деревьев, что все попытки расшатать его были безуспешными.

Я ходил, как лиса вокруг винограда, и представлял, как найду небольшой ящичек, размером метр на метр, открою его, а он окажется битком заполненным продуктами: копчеными колбасами, сыром, крупами, галетами, кофе и сахаром, а может быть, там окажется и бутылочка хорошего бренди, и тогда мы с Хуаном устроим пир. Мое желание, чтобы все оказалось именно так, было столь велико, что я рискнул и полез на дерево.

При помощи шеста я добрался до горизонтальной ветки, зависшей над фюзеляжем, с которой через пустой дверной проем вполне можно было спуститься в пилотскую кабину и пробраться внутрь.

Так я и сделал, хотя это стоило мне огромных усилий. От голода кружилась голова, и вертолет вместе с прогалиной вращались перед моими глазами, словно я восседал на карусельной лошадке. Закусив до боли губу, я долез до обломка лопасти и, придерживаясь за него руками, наступил ногой на корпус фюзеляжа. Если он все-таки рухнет на землю вместе со мной, то я наверняка разделю участь пилота.

Но фюзеляж, хоть и начал вибрировать и раскачиваться, все же удержался в подвешенном состоянии, и я, опустившись на живот, съехал в дверной проем.

Эта эквилибристика на пятиметровой высоте так вымотала меня, что мне пришлось сесть на маленький стульчик, который находился рядом с креслом пилота, и отдыхать несколько минут.

Салон был почти пустой, ящика с продуктами, к моему великому сожалению, я не нашел. К бортам крепежными скобами были прикреплены канистры и фляги, все пустые. Большой желтый бак для топлива оказался надтреснутым, и керосин, по-видимому, давно вытек. К спинке кресла пилота синтетическими ремнями был пристегнут пластиковый чемоданчик. Я ухватился за него, как за последнюю надежду, хотя понимал, что в таких чемоданчиках намного чаще встречаются совершенно бесполезные здесь доллары, чем продукты.

Но в чемоданчике, который мне пришлось взломать, так как замки на нем были кодовыми, не оказалось даже долларов. Мне хотелось выть от досады, когда я выгреб из чемоданчика какие-то позеленевшие от сырости папки и конверты. Ни банки кофе, ни рыбных консервов, ни соленых жареных орешков, ни плитки шоколада!

Я швырнул бумаги вниз, а чемодан забросил в глубь салона.

Осталось проверить содержимое сумки, которая висела на покойнике. Это была не только неприятная, но и опасная процедура, потому как мне пришлось наполовину свеситься с фюзеляжа, держась за пилотское кресло одной рукой. Я сумел ухватиться за ремень сумки, но как только начал подтягивать ее к себе, ремень лопнул, и сумка полетела вниз.

Я чертыхнулся и принялся карабкаться на сук, опираясь на обломок лопасти. Прошло не меньше четверти часа, пока я спустился на землю.

Сумка покойника все-таки принесла удачу. Две плоские консервные банки, похожие на шайбы, три пачки сигарет в герметичной упаковке и зажигалка на пьезоэлементах (Хуан будет плясать от радости!), бутылка какого-то спиртного с совершенно выцветшей этикеткой, бумажник с купюрами и револьвер, хоть и потемневший от сырости, но, по-моему, еще вполне пригодный для стрельбы – вот все, что я нашел.

О содержимом банок я пока не знал, хотя прочитал все аббревиатуры и буквы, вытисненные на их поверхности. Решил, что вскроем их наверху. Из бутылки отпил глоток – это было что-то вроде коньяка или бренди, и мне сразу крепко дало в голову. В бумажнике оказалось почти три сотни долларов, которые я не поленился пересчитать.

Рассовав трофеи по карманам, я хотел было уже идти к стене, как вспомнил о бумагах, которые выкинул из чемоданчика. Я сел на землю, развязал тесемки папки, раскрыл ее и сразу застыл, не сводя с нее глаз.

На меня смотрела Валери.

Глоток бренди немного понизил степень моей впечатлительности, иначе я бы решил, что пришло время галлюцинаций. Я взял в руки тонкую стопку фотографий. От сырости они склеились, и, осторожно отдирая их друг от друга, я смотрел на знакомые и незнакомые лица.

Валери, еще совсем пацанка, наверное, пятнадцати лет, стоит в обнимку с широкоплечим мужчиной в светлых шортах и белой майке, голову которого венчает пышная шапка седых волос. Мужчина белозубо улыбается, лицо его смуглое от загара. Может быть, это ее отец, Августино Карлос?

Я перевернул фотографию, но никаких надписей не было. Взглянув на другой снимок, я невольно воскликнул:

– О, какие люди!

На меня смотрела милейшая супружеская пара – мой давний заклятый враг Картавый в смокинге и бабочке и Валери в свадебном платье. Ее спокойное, почти родное лицо, вызывавшее у меня коктейль самых противоречивых чувств, было прикрыто вуалью, на шее сверкало ожерелье. Картавый держал ее под руку и улыбался краешком губ. И это тот самый человек, наркоторговец, убийца и подонок, с которым я в свое время схлестнулся не на жизнь, а на смерть, которому собственной рукой вырвал глаз?

Я не мог оторвать от них взгляд. Для меня это был снимок века, это было чудо, равное лох-несскому чудовищу, йети и пришельцам. Картавый, этот садист, маньяк, грязный убийца, и Валери, которая когда-то так очаровала меня своей почти детской непосредственностью и девичьей отвагой… Они – муж и жена!

Все еще удивляясь их мастерству в навешивании лапши на уши, я отклеил третий снимок и опять издал возглас. Картавый и мой давний сослуживец полковник Алексеев! Оба в плавках, сидят за белым столиком у бассейна, что-то пьют из высоких стаканов и улыбаются фотографу. Кажется, снято на даче Картавого.

Я взглянул на следующий снимок. Это был портрет Алексеева в офицерской форме. Тут он еще в звании подполковника авиации. Лицо мрачное, в глазах – обида, злость и прочие отрицательные эмоции. Этот человек отвечал за авиаперевозки из военных российских баз в Россию. Он был главным «ямщиком» в сложной системе колумбийского наркотрафика.

Несколько следующих фотографий ничего нового мне не открыли. Это были групповые снимки не знакомых мне людей на фоне пальм, океана и автомобилей. Я внимательно рассматривал их лица. Аккуратно причесанные, хорошо выбритые, в светлых рубашках, почти все – в темных очках. Кто эти люди? Какое отношение имеют к Августино и Валери?

И снова я взвыл от своеобразного восторга и вскинул вверх брови. На очередном снимке на фоне авиационного трапа с ковровой дорожкой пожимают друг другу руки темноволосый мужчина в костюме, с холеным лицом и безукоризненной прической, окруженный охранниками, и генерал-майор, лицо которого мне знакомо, как говорится, до боли… Мы с ним служили, кажется, в Афгане… Он был где-то при штабе, то ли заместитель командира дивизии, то ли…

Я постучал себя кулаком по лбу. Как ни странно, эта процедура действительно помогает. Начальник политотдела дивизии! Он самый! Только при мне он был подполковником, а здесь уже генерал. Вот только фамилия его… Я морщил лоб, но, должно быть, физическое истощение и голод плохо сказались на свойствах памяти, и фамилия бывшего начпо никак не приходила мне в голову. Снято, наверное, не так уж давно. И лицо этого штатского знакомо, кажется, он давал интервью телекомпании «Останкино» в конце лета в связи с нападением моджахедов на двенадцатую заставу Московского погранотряда. То ли он из таджикского МИДа, то ли из контрразведки. Словом, человек из окружения президента.

Я отложил снимки в сторону. Что случилось с миром, думал я, глядя, как по моей руке ползет рыжий муравей. Вот полковник Алексеев, убитый в гостинице «Таджикистан» в Душанбе, в ста метрах от штаба российской военной базы. Я помню его еще молодым и перспективным начальником штаба батальона, по которому все полковые дамы сходили с ума. Редкое сочетание замечательных качеств было у него: умный, красивый, смелый и благородный. Первый офицер в нашем полку, которого представили к ордену Красного Знамени. Что с ним стало потом? Почему он вдруг отказался от своих принципов и связал свою жизнь с подонками вроде Картавого? А бывший начальник политотдела? Помню, как он выступал у нас в роте, как хмурил брови, стучал кулаком по столу, говорил о кристальной честности и принципиальности. Кто он сейчас? Почему его фотография оказалась в этой папке?

Я стал просматривать бумаги. Целая стопка была исписана цифрами, которые мне ни о чем не говорили. Возможно, это были финансовые отчеты или какие-нибудь другие раскладки, в которых легче разобраться специалисту. Одной скрепкой были соединены письма на английском и испанском, скопированные на ксероксе либо переданные по факсу. Одно коротенькое письмецо на испанском было исполнено тем же самым милейшим почерком, которым Валери писала мне записочки. В конце его вместо подписи – след губной помады. Испанским я не овладел еще в такой степени, чтобы перевести письмо от начала и до конца, но один абзац я разобрал: Валери писала обо мне как «о самом серьезном препятствии, которое надо превратить в сподвижника».

Это ни с чем не сравнимое ощущение – черт знает в какой дыре, в белом пятне приамазонской сельвы найти останки вертолета, а в нем – письмо, где речь идет о тебе.

На листе ватмана, прикрепленном к письмам, была начерчена схема, в смысле которой я разбирался довольно долго.

Это были квадратики, соединенные между собой стрелками. В правом верхнем углу был нарисован квадрат под номером один. Рядом с цифрой крупными буквами написано: «AFG». Далее, похоже, имена: «Gihangyr, Aziz». Затем стрелка потянулась ко второму квадрату: «TAD». И опять пара имен: «Alexejeff, Wolsky».

Вольский! – чуть не закричал я, вспомнив фамилию бывшего начальника политотдела, который в генеральской форме сфотографирован вместе со штатским у трапа самолета.

Еще одна стрелка вела в столицу, и в квадрате, обозначенном как «MOS», было написано «N1, 2, Serge». Оттуда линия потянулась к квадрату «LIET» со знакомым именем «GLEB». А квадрат «TAD», помимо столицы, был связан еще и с каким-то «ITCHKERY», а имя «JHO» было подчеркнуто трижды.

Я еще не понимал, что все это значит, сложил все бумаги в папку, завязал тесемку и, сунув ее под мышку, пошел к месту своего приземления. Кажется, Кирилл Андреевич, сказал я сам себе, вы узнали такое, что лучше бы вам не знать и за что голову отрывают мгновенно, отфутболивая ее далеко-далеко.

Прошло не меньше часа, пока я сумел закинуть наверх конец веревки. Сначала Хуан вытащил рюкзак, а затем уж меня.

– Нашел еду? – с усмешкой спросил он, а я с наслаждением смотрел, как медленно вытягивается его физиономия при виде консервных банок, сигарет и бутылки.

– О! – воскликнул он, даже не поинтересовавшись, где я раздобыл такое богатство. – «LM»! Это мои любимые сигареты!

Он тут же принялся вскрывать пачку, чиркнул зажигалкой, прикурил, затянулся, и блаженство легло на его изможденное лицо.

– А это, – сказал я, протягивая ему бутылку, – должно быть, твой любимый бренди?

Он отхлебнул, снова глубоко затянулся и сказал:

– Ты знаешь, Кирилл, теперь я уверен, что мы выберемся отсюда.

Лучше бы он так не говорил!

Я разделил поровну доллары, к которым Хуан отнесся с равнодушием, повертел их в руках, словно забыл, для чего они предназначены, и затолкал в карман брюк.

Мы вскрыли одну из банок, там оказалась спаржа с мясом и в соусе, которую мы разогрели на костре и съели в несколько секунд. Хуан, облизывая самодельную деревянную ложку, вздохнул:

– Только голод раздразнил. А может быть, я тоже туда спущусь и еще чего-нибудь поищу?

Я заверил его, что внизу, кроме полуистлевшего трупа, уже ничего интересного нет, и вытащил из рюкзака папку с документами.

Фотографии не произвели на Хуана такого впечатления, как на меня. Он быстро просмотрел их, усмехнулся чему-то и вернул их мне.

– Все это грязные делишки волка Августино.

– Но как эти снимки оказались здесь? Что это был за вертолет?

– Скорее всего, он работал на Августино и летал с заданиями в Ла-Пас или в Лиму, – ответил Хуан, краем глаза поглядывая на вторую банку со спаржей. – А потом грохнулся. В этом дьявольском месте даже компас не работает.

– Ты кого-нибудь знаешь?

Он взял тот снимок, на котором была изображена группа мужчин в темных очках на берегу океана.

– Этого не знаю, – говорил он, водя пальцем по лицам. – Этот приезжал к нам из Колумбии на плантацию, просил продать участок, не знаю, как его имя. Этот – Рауль, слуга Августино. Ну, это сам волчара в центре. Этот пузатый – американец, я видел его всего раз, когда собирались все гринперос и плантаторы на большой совет. Этого не знаю. Этого тоже… Ну, это я. Только ты эту фотографию сожги, а то меня Интерпол на электрический стул посадит.

Я выхватил у него из рук фотографию. Действительно, Хуан собственной персоной. Как это я не узнал его?

– Когда это было?

– Приблизительно год назад. Мы собирались в Кито, обсуждали разные вопросы.

– К примеру, какие?

Хуан поморщился, ему почему-то явно не хотелось говорить об этом.

– Ну, сколько отстегивать властям, чтобы они оставили нас в покое, как уберечь плантации от дикарей, делили перекупщиков. Я уже тогда догадывался, что Августино контачит с янки и задумывает вышвырнуть нас из сельвы. Уж слишком нагло он себя вел.

– А ты не знаешь, куда он переправляет свой товар?

Хуан усмехнулся и полез выпачканными в земле пальцами за очередной сигаретой – все не мог накуриться.

– А кто об этом знает? Никто из нас никогда не признается, что выращивает коку и моет золото. Считается, что мы производим бананы, кофе, финики и прочую дрянь. А куда продаем – наше дело.

– Ну а ты как думаешь?

Хуан пожал плечами.

– Я думаю, что куда-нибудь в Азию. Но мне кажется, что этот старый волчара торгует не только кокой, но и оружием. Самый выгодный товар.

– Он что, и оружие производит?

– Бог с тобой, Кирилл! Кишка у него тонка производить оружие. Он продает коку, а на эти деньги закупает оружие.

– А потом?

– А потом продает его в другие страны. Где наркотики, там всегда оружие. Дорожку сначала прокладывает наркота, а потом по ней уже громыхает железо.

Я напрасно надеялся, что полетов у нас больше не будет. На следующий день, ближе к вечеру, впереди меня затрещали ветки, и я успел увидеть, как сорвался вниз Хуан, мешком покатился по скользкому грунту. Он сильно ударился головой о каменный выступ и подвернул ногу.

Он поднялся наверх сам, но пришлось выкинуть некоторые вещи, чтобы облегчить его рюкзак. Радость и оптимизм, которые вызвали сигареты и бренди, быстро угасли, и Хуан совсем упал духом. Теперь «немного террорист», хромая, плелся следом за мной и вполголоса бормотал ругательства.

Трудно сказать, чем прогневил Бога этот индеец, но позже, вспоминая переход, я был готов поверить в мистическую фатальность, которая преследовала Хуана на протяжении всего путешествия. Прошел еще один безрадостный день утомительного пути, и снова случилась беда: спускаясь с помощью веревки по крутому склону, Хуан сорвался, повис, и веревка, как ножом, рассекла ему правую ладонь до сухожилий.

Так прошло еще десять дней, нас все еще окружала аномальная зона, и как-то утром, после мокрой и холодной ночевки, я с полной ясностью понял, что еще день-два – и мы не сможем больше сделать ни шагу. Нам нечем было разжечь костер, чтобы согреться и немного просушить одежду, и Хуан с мольбой в глазах посмотрел на мой рюкзак, где лежала папка с документами.

Я принес в жертву схему с квадратиками и стрелками, тем более что выучил ее наизусть. Лист ватмана ярко вспыхнул, и через минуту затрещал тонкий и сырой хворост.

Ближе к вечеру, когда мы стали подыскивать место для стоянки, я понял, что Хуан теперь не остановится, пока не заставит меня сжечь все бумаги. Я вытащил из папки письмо Валери, и пока Хуан ставил палатку, попытался перевести его целиком. Многие слова и имена были мне не знакомы, и я показал письмо Хуану. Он трижды перечитал текст, пожал плечами и сказал:

– Я тоже не все тут понимаю. Вот это, например: «Брат взял на себя реку. Ему сообщают дату, время и километр, он подходит к прибытию и встречает поезд.» Это, наверное, писал наркоман, которому кажется, что поезда ходят по рекам.

– Ты мне вот это поясни, – сказал я и показал пальцем на последний абзац.

– «Алекс все еще требует. От счета отказывается. Выясню, насколько это серьезно и заменю». Что здесь тебе не ясно?

– Алекс – это имя?

– Имя или кличка. Я откуда знаю?

Вокруг наркотрафика крутились несколько хорошо известных мне людей, но Алексом назвать можно было только полковника Алексеева. Хуан с упоением поджег письмо, а я, глядя на красный огонек, пожирающий печатные буквы, думал над этой строчкой. Значит, заменить полковника Алексеева (иными словами – вывести из игры) приняла решение самолично Валери. Короче говоря, она вынесла ему смертный приговор.

Все это вещественные доказательства, думал я, подкладывая в маленький костер тонкие ветки. Это неоспоримые улики против Картавого, Августино, Валери, Алексеева и еще многих людей в больших чинах и званиях, связанных наркотрафиком. А я, умирающий в сельве бродяга, сжигаю эти уникальные документы, чтобы согреться. Но что я могу еще сделать? Умереть с этой папкой в мокром и безжизненном лесу, чтобы тайна мафии ушла вместе со мной?

Дней через пять я сжег доллары, а потом то же проделал со своей долей и Хуан.

Кажется, было уже первое или второе мая. Река круто уходила влево, а перед нами встал обросший кустами скалистый хребет. Он был пологим, склоны – сухие, и взобраться на него даже нам показалось вполне под силу. Поднявшись, мы прошли несколько километров по хребту и вдруг наткнулись на тропу. Точнее, это был всего лишь кем-то проделанный проход по джунглям с отметинами мачете на стволах деревьев. Возможно, здесь когда-то пытались пробиться сквозь сельву охотники или гринперос.

И откуда только силы появились! День мы шли, ориентируясь по засечкам, и вдруг нам под ноги выскользнула настоящая, хорошо утоптанная, со следами обуви тропа. И сельва в этом месте стала иной: заросли наполнились криком птиц. Нам даже показалось, что мы слышим гул автомобилей, мычание скота, и воздух как будто стал напоен запахом горячих лепешек. Хромая, подскакивая на одной ноге, Хуан ринулся вперед с удвоенной скоростью. Если бы он знал, что ждет его впереди!

Сельва, казалось, решила оставить о себе пожизненную память. Отправляясь в путешествие, мы прихватили с собой пластиковую бутылку со спиртом, который использовали для промывания ран, укусов насекомых и время от времени принимали внутрь. В свою последнюю ночевку в джунглях, как всегда, мы собрали хворост, и Хуан выжидающе посмотрел на меня, мол, гони бумагу. В папке к этому времени остались только письма на английском и фотографии, и я сказал Хуану, что для этой цели могу предложить ему свою куртку. Он не понял, шутка это или нет, и тут вспомнил про спирт. Бренди ему нравилось намного больше, и Хуан без всякого сожаления отвинтил крышечку бутылки, плеснул немного на хворост и чиркнул зажигалкой. Внезапно бутылка разорвалась в его руках, и пламя молниеносно перекинулось на Хуана. Майка из синтетической ткани вспыхнула на нем как факел.

С ужасным криком Хуан вскочил и кинулся прочь от костра. Обезумевший от боли, он даже не пытался снять с себя горящую одежду. Я бросился следом за ним, повалил на землю, стал сбивать с него пламя и стаскивать остатки майки, которая превратилась в куски черной вязкой пленки. Вместе с кожей и снял.

Правая рука, затылок и в некоторых местах нога Хуана были сильно обожжены. Это было чудом, что «немного террорист» остался жив. В нашей жалкой аптечке уже не осталось никаких лекарств, кроме успокоительных таблеток и бинта. После таблеток Хуан уснул, точнее, потерял сознание, а я, насколько умел, продезинфицировал ожоги и перебинтовал их.

Утром, придя в себя, Хуан попытался идти, и не без моей помощи ему это удалось. Но пришлось оставить оба рюкзака с палаткой. Фотографии вместе с письмами я упаковал в полиэтиленовый пакет и сунул в карман куртки, а карабин закинул за спину.

К вечеру мы вышли на дорогу, вдоль которой белели хибарки индейского поселения. Худые, истощенные, шатающиеся, как пьяные, мы чуть не заплакали от удачи. Но для полного счастья нам не хватало денег. В наших прохудившихся карманах не было ни цента, чтобы заплатить за попутку. Единственное, что можно было продать, это карабин. Я недолго искал покупателя и после вялого торга отдал оружие в залог за тридцать песо боливиано. Еще два дня на перекладных мы добирались до Ла-Паса, где жили мать и сестра Хуана.

В доме начался переполох, как только я доставил туда своего несчастного компаньона. Кто-то вызвал врача, на удивление быстро подкатила машина «Скорой помощи», и Хуана увезли в госпиталь. Я провожал его до приемного отделения. Хуан, приподняв голову, с носилок помахал мне рукой и попытался улыбнуться.

Я дождался, когда закончится осмотр, и спросил у врача:

– Это опасно?

Врач, внимательно осмотрев меня с головы до ног, ответил:

– Вообще-то я не представляю, как он выжил. Вы что, ходили в сельву?.. Тогда понятно. Тогда выживет. Но боюсь, что придется делать операции по пересадке кожи.

– Это дорого?

– Это дорого. Не меньше четырех тысяч долларов.

Забинтованного с головы до ног Хуана вывезли в коридор. На какое-то мгновение я оказался с ним рядом.

– Я постараюсь раздобыть деньги.

Он покачал головой.

– Нет, столько ты не заработаешь.

– Я пойду в сельву за золотом.

– Ты погибнешь там. Не мучь себя, Кирилл. Это мой крест.

– Тебе надо делать операции по пересадке кожи, Хуан.

Сестра толкнула тележку, и Хуан последний раз помахал мне рукой. Я кинулся к нему, но какая-то женщина преградила мне дорогу, сказав, что здесь запрещено находиться посторонним. Я присел под ее рукой и ухватился за тележку.

– Соглашайся даже на самые дорогие операции! – крикнул я, боясь, что не успею сказать главного. – Я обязательно найду деньги, Хуан!

Женщина, которой не удалось меня остановить, подняла тревогу.

– Кирилл! – с трудом произнес Хуан. – Найди волка, накажи его, прошу тебя…

– Но где мне его искать?

– Он может быть на северной вилле. Иди на восток… Через Руженоваки, Тумупаса и Иксиамос…

– Больной, вам нельзя говорить! – вмешалась сестра.

Какой-то могучий негр в голубом одеянии крепко схватил меня за руки. Он был сильнее меня, и я не стал сопротивляться.

– …все время на север, – кричал Хуан, – перейдешь в Бразилию, в штат Ака… Там плантации, которые он уже сожрал… Он обязательно придет туда…

Негр выволок меня на улицу и несильно толкнул в спину.

– Иди и не показывайся здесь больше, – сказал он беззлобно. – Мы дали ему морфий, и он бредил. Все, что он тебе сказал, – это уже бред.

И, повернувшись, скрылся за стеклянными дверями приемного отделения.

Я остался один, без денег, в чужом городе чужой страны, и впервые в жизни испытал, что значит быть бомжем. Во-первых, это ни с чем не сравнимое ощущение полной, абсолютной свободы. Я никому не нужен, мне никто не нужен, меня никто не ждет, мне некуда спешить, мне некуда идти. Ночевал я в городском парке на скамейке, и теплый ночной воздух вполне заменял мне одеяло. А во-вторых, это усиливающееся с каждым днем и даже часом осознание собственной ничтожности и никчемности, бессмысленности собственной жизни. Иногда я доставал из нагрудного кармана куртки фотографии и подолгу рассматривал их, и меня начинал душить смех. Кто я такой? Что посмел возомнить о себе жалкий человечек в потрепанной армейской форме, помчавшийся на другой край света, чтобы осуществить свою бредовую идею? Бывший прапорщик Советской армии, «кусок», от которого, пока я выполнял «интернациональный долг», ушла жена (и правильно сделала!), который зарабатывал себе на жизнь извозом на речной яхте, который вляпался в дрянную историю, и его, как дурачка, поводили за нос и заманили в такую дыру, из которой удалось выбраться только благодаря чуду. И после всего этого я осмелился поставить себя едва ли не над этими людьми, которые правят миром, тасуют наркотики и оружие, перекидывая их в нужный день в нужное место, и качают миллиарды? Я осмелился бросить им вызов?

Я громко смеялся, и красивые женщины обходили меня стороной.

Не помню, сколько прошло дней, пока я блаженствовал в нищете и упивался самоуничижением. Но как-то вспомнил про Хуана. Как ни крути, дорогой Кирилл Андреевич, сказал я себе, а ты виноват в том, что случилось. Не встретил бы ты его в Оруру, не уговорил бы пойти в золотой каньон – не случилась бы с ним беда. Так что теперь засучивай рукава и зарабатывай деньги на лечение товарища.

Не знаю, у кого как, а у меня в самой безнадежной ситуации на ум приходят совершенно бредовые идеи. Сколько способов зарабатывания денег знал Остап Бендер? А чем я хуже его? Этот идиотский вопрос-утверждение вынудил меня болтаться по городу и рожать идеи одна абсурднее другой.

Так я нашел некую организацию, занимающуюся проблемами джунглей и экологии. Не успев разработать какой-то план, я решил действовать экспромтом – нагло и правдоподобно.

Бодрым шагом я зашел в помещение, поздоровался с секретаршей, которую с трудом сумел разглядеть за стопками книг, лежащих в полном беспорядке на столе, и спросил, не приходила ли корреспонденция на мое имя. Девушка вытаращила глаза, осматривая меня с головы до ног, предложила сесть, а затем осторожно поинтересовалась моим именем:

– А вы, простите, кто?

– Кирилл Вацура, русский путешественник, намереваюсь установить рекорд для Книги Гиннесса.

– А что вы намерены сделать?

– Пройти пешком всю приамазонскую сельву. В одиночку.

У меня мелькнула мысль, что секретарша вполне может принять меня за душевнобольного и вызвать соответствующую службу, но она поверила!

– Посидите минутку, – попросила она, поднимаясь из-за стола. – Я сейчас доложу шефу.

В кабинете шефа я пробыл недолго. Это был сухощавый старичок, напоминающий профессора, глаза которого прямо-таки сияли счастьем. Он крепко пожал мне руку, спросил, какие исследования я уже провел, и я вкратце рассказал ему о своих научных изысканиях в районе реки Типуани.

– Как же, как же, это легендарная река! – оживился он. – Один из самых труднодоступных районов Боливии. Белое пятно на карте нашей страны.

И, достав из папки какой-то красочный фирменный бланк с печатью, без всякой бюрократической волокиты выписал мне сертификат, подтверждающий, что Кирилл Вацура – русский путешественник, намеревающийся установить рекорд для Книги Гиннесса и нуждающийся во всяческом содействии. Он же выдал мне и маршрутный лист с перечнем населенных пунктов, где мне надлежало регистрироваться.

Приободренный удачей, я столь же уверенно зашел в российское консульство, где, удивив своих соотечественников сертификатом и рассказом об аномальной зоне, на целый год продлил визу. Эти документы как бы подвели черту моему недолгому бомжеванию. Жизнь снова обрела смысл, и это было документально подтверждено. Мало того – я нашел спонсора, и надоумил меня на это один из работников консульства.

– Просто так будешь топтать сельву? Совместил бы уж приятное с полезным. По дороге ведь можно собирать какой-нибудь гербарий или ценные минералы. За деньги, разумеется…

С таким предложением я и пришел в крупную фирму, которая занималась геологической разведкой золота и алмазов. Переговоры были недолгими, после чего на свет появился договор: фирма полностью финансирует мой переход, а я собираю геологические образцы пород.

Мне выдали рюкзак, палатку, небольшой запас консервов, снабдили аптечкой с противоядиями и немного приодели. Я не забыл про оружие, купил несколько сотен патронов для пистолета и карабина, острое, как бритва, мачете, затем съездил в индейский поселок и выкупил свой карабин.

В середине июня я снова погрузился в зеленый кошмар сельвы.

Не испытывая особых трудностей, я наматывал под ноги километры дикой природы. Я, как зверь, как хищник, шел по следу, известному только мне одному. Я не страдал ни от дневной жары, ни от ночной сырости, не испытывал голода и усталости. С упорством одержимого я продвигался к своей цели.

Карта, которую мне выдали в изыскательской фирме, оказалась весьма условной, и многие географические объекты на ней не были обозначены. Приамазония все еще оставалась единственным местом на нашей планете с реально существующими «белыми пятнами», где никогда не ступала нога человека. Я прочно ставил свою российскую ногу на белое пятно боливийской сельвы, но не чувствовал себя первооткрывателем, потому как, к сожалению, меня не прельщали лавры пионера джунглей.

Я постарел за последние полгода. Романтизм и готовность к любви, которые всегда были хозяевами в моем сердце, исчезли бесследно. Душа огрубела и стала нечувствительна к сентиментальности. Даже война в Афгане не изменила меня так, как опасная игра в любовь к Валери. Преднамеренную смерть в таком количестве раньше я мог воспринимать только как неизбежное проявление большой политики, как печальное следствие крупномасштабных, великих революционных преобразований. Я, при всей своей ненависти к насилию, мог, с трудом, но мог оправдать те пятнадцать тысяч жизней, которые положили при выполнении «интернационального долга». Мне казалось, что это свершалось едва ли не по воле Божьей, с его согласия, и сам покорно отдавал себя в руки судьбы. Я убивал сам, но делал это не потому, что нестерпимо желал чьей-либо смерти, а для выполнения боевой задачи. Для этого требовалось брать противника на прицел и нажимать на спусковой крючок. Я никогда не рассматривал трупы моджахедов, никогда не испытывал интереса к результатам боевой работы, которую выполнял по долгу своей профессии.

Валери продемонстрировала мне иную войну, заставив включиться в нее серьезно и надолго. В этой войне убивали по приговору людей, которые не имели права судить. Убивали легко, быстро, профессионально. Убивали ради каких-то клановых целей, чтобы беспрепятственно идти дальше. Убивали, чтобы заставить замолчать, чтобы наказать, чтобы испугать других. Многие убийства происходили рядом со мной, и убивали людей, которых я знал.

Эта война шла по другим законам, и я вынужден был их принять. Кирилл Вацура, улыбчивый и безмятежный владелец яхты, ублажающий курортников, умер. И воскрес волком, и вышел на охоту.

В карту я больше не заглядывал. От нее было столько же проку, как если бы я нес с собой глобус. Всякие там мхи, ветви елей, муравейники и пни с годичными кольцами, которые могут выручить путешественника в средней полосе, тут, разумеется, отсутствовали. В джунглях ориентироваться можно только по солнцу и звездам, что я, собственно, и делал.

Эта сельва заметно отличалась от той, где мы блуждали с Хуаном. Настоящие, классические джунгли, какие мы обычно представляем в своем воображении! Многие деревья достигали, по моим прикидкам, шестидесяти метров в высоту и шести – в диаметре. Если пропилить в стволе такого дерева проем, то через образовавшуюся арку свободно проедут два грузовика. Кроны деревьев-великанов были крепко сплетены между собой, и сквозь эту плотную зеленую крышу к земле едва пробивались солнечные лучи. В ясный полдень вокруг меня царствовали сумерки, легко дышалось и было легко идти, потому как без солнца все плохо росло, и на моем пути не вставали густые заросли. С небольшим рюкзачком за плечами и карабином наперевес я проходил в час не менее трех километров, а за день без особого труда наматывал до двух десятков.

Попутно я охотился, причем весьма неплохо. Сначала стрелял в любую живность, которая попадалась мне на глаза, потом стал перебирать харчами. Оказывается, мясо попугаев ара почти ничем не отличалось от куриного, и я старался выискивать именно этих птичек.

Я отвык от людей, от цивилизации, но ничуть не страдал от этого, чувствуя себя в своей стихии. Сельва со своими дикими законами казалась мне менее опасной, чем человеческое общество. Я ночевал в палатке, даже не закрывая ее на «молнию», и спал так крепко, что меня не будили истошные крики обезьян и низкое рычание какого-нибудь хищника.

Но однажды, когда я шел по хорошо утрамбованной и просушенной солнцем звериной тропе, выискивая дичь, джунгли внезапно оборвались, и я заметил на поляне, окруженной со всех сторон частоколом деревьев, крытую соломой хижину, дымок костра перед ней и разноцветные тряпки, развешанные на веревках.

С человеком, кем бы он ни был, мне не хотелось встречаться, и я попытался обойти хижину, но наткнулся на маленькую плантацию, засаженную банановыми деревьями и каким-то злаком. Если я попытаюсь ее пересечь, меня наверняка заметят, понял я и вернулся назад. Прячась за деревьями, я несколько минут наблюдал за хижиной. Чего мне не хватало, так это бинокля.

Пока я выяснял, какой отшельник завел хозяйство в дебрях джунглей и чего можно от него ожидать, хозяин хижины преспокойно наблюдал за мной из-за деревьев. Он окликнул меня, я вздрогнул, повернулся, как танк, вместе со стволом карабина. Невысокий босоногий человечек в шортах, вылинявшей рубахе и с вязанкой хвороста на плече бесстрашно шел ко мне, не обращая внимания на мой карабин, направленный в его сторону. Я опомнился только тогда, когда индеец подошел ко мне и протянул руку.

Он был почти на голову ниже меня, сухощав, тонконог, говорил, как и я, на плохом испанском, но, собственно, серьезных и длинных разговоров нам вести не пришлось. Я представился ему русским путешественником, а он – индейцем Эрасмо, живущим здесь с женой и двумя детьми в счастливом одиночестве. Бродяги вроде меня появляются здесь не чаще одного раза в два года, и потому гости не успели еще надоесть.

– Хочешь – поживи у меня, – сказал он.

– Послушай, Эрасмо, – сказал я, – ты знаешь, что такое вертолет?

– Нет, – без всякого желания узнать ответил он.

– Это такая большая железная бочка, которая летит над деревьями и страшно грохочет. Не пролетали ли над тобой такие?

Эрасмо отрицательно покачал головой:

– Не видел я никаких бочек. Откуда им тут взяться? Джунгли…

Он подвел меня к своему дому, больше напоминающему старый сарай, и я увидел его жену, этакую обезьянку, замотанную с головой в цветную тряпку. Она не проявила ко мне никакого интереса и, не разгибаясь, пошла с деревянной миской в хижину.

Может быть, мне удастся что-нибудь узнать у него про кокаиновые плантации, подумал я, всерьез принимая предложение Эрасмо пожить у него.

У него – означало рядом с хижиной, куда с трудом вмещалось семейство отшельника. Я поставил палатку во дворике, который не был огорожен ни забором, ни даже изгородью-плетенкой и плавно переходил в джунгли. Женщина-обезьянка тотчас поставила перед палаткой большое деревянное блюдо с рисовыми лепешками и бананами.

С восходом солнца следующего дня мы с Эрасмо пошли на край плантации.

– Отсюда, – показал он рукой на ближайшее дерево, а потом махнул в сторону джунглей, – и туда.

И протянул мне совершенно ржавый и тупой топор. Я снял с себя майку, поставил ноги пошире и с сильным замахом вогнал топор в ствол дерева. Вытаскивал я его оттуда намного дольше.

Неделю я помогал Эрасмо вырубать деревья, расчищая плантацию под новые посадки бананов. Инструменты у него были никудышные, пригодные разве что для этнографического музея, и работа шла медленно – нам двоим удавалось повалить не более трех деревьев за день. Эрасмо был молчалив, во время работы вообще не произносил ни звука, и в эти часы я старался ни о чем его не спрашивать.

Ближе к вечеру мы возвращались к хижине, где обезьянка подогревала на костре чай, и мы пили его вприкуску с лепешками и бананами. Я истосковался по мясу и несколько раз за это время выходил на охоту. Эрасмо и его семья были равнодушны к дичи, а обезьянка к тому же безобразно готовила ее, грубо кромсая птицу топором, и прямо с перьями и потрохами кидала в кипящую несоленую воду.

Эту бурду я сам ел очень неохотно и все же кое-как поддерживал свои силы, которые за день вчистую поглощала тяжелая работа. Не представляю, как Эрасмо сумел в одиночку расчистить плантацию и вырастить на ней бананы и рис. Но сколько я ни спрашивал, он не отвечал на этот вопрос.

Замкнутый образ жизни, конечно, сказался на его психике. Речь перестала быть для него главным способом общения, и ему трудно было понять мои вопросы и тем более сформулировать ответ. Эрасмо намного проще было общаться со мной жестами и мимикой, показывая рукой, за какую ветку хвататься, куда идти и что принести. Как-то я показал ему фотографии. Индеец рассматривал их с обеих сторон, и его, кажется, больше заинтересовал материал, из которого они были сделаны, чем то, что на них было изображено.

Всякий раз, когда я пытался раскрутить его на разговор, Эрасмо начинал волноваться, как зверь, которого вынуждают делать не свойственную ему работу, пожимал плечами, виновато улыбался и, постукивая себя по голове ладонью, отвечал, что болит голова.

– Ты знаешь, кто такие «мартышки»? – спрашивал я его.

– Ну да, – отвечал он и протягивал мне лепешку.

– В этих лесах они не стреляли? Они не приходили на твою плантацию?

– Да, стреляли.

– Далеко отсюда?

– Не знаю.

– Но ты слышал их выстрелы?

– Нет.

– Откуда же ты знаешь, что они стреляли?

– Ой, болит голова. Солнце.

Я пытался выяснить у него, есть ли неподалеку плантации, на которых выращивают коку, но тщетно. Эрасмо или не хотел отвечать, прикидываясь дурачком, либо в самом деле ни черта не соображал.

Я уже поставил на нем крест, как на человеке, способно дать мне хоть какую-нибудь информацию, интересующую меня, как мне пришлось резко изменить мнение об этом человеке.

Как-то за ужином, жуя лепешку с бананом, Эрасмо сказал:

– Видишь вон ту гору?.. Там я видел развалины. Это был большой город. Стены, башни, дорога из камня… Все заросло, найти трудно. Город стерегут духи.

– Что еще за город? – Я с недоверием посмотрел на индейца. – Какой тут мог быть город?

Обезьянка, ковырявшаяся палкой в углях, выпрямилась, сняла с огня котелок, завернула в тряпку крючок, на котором он висел, и протянула мне.

– Что это? – спросил я, разматывая тряпку.

– Там нашел, – ответил Эрасмо.

Еще горячая от огня, в тряпке была завернута почерневшая от гари медная птица, на хвост которой, закрученный наверх, обезьянка и цепляла котелок.

– Ты нашел это в развалинах?

– Там есть золото, но город стерегут духи, – ответил Эрасмо.

– Почему ты решил, что там есть золото? – спросил я, сразу вспомнив про бедного Хуана, но красноречие у Эрасмо уже иссякло.

Его непросто было уговорить отвести меня в старый город. Пришлось отработать на плантации еще два дня, вырвав у сельвы приличный кусок земли.

Мы шли весь день и только к вечеру взобрались на вершину горы, покрытую густыми зарослями. Эрасмо часто останавливался, крутил головой, бормотал что-то под нос, менял направление и, когда я уже решил, что индеец безнадежно заблудился, вдруг махнул рукой:

– Вот!

Обернувшись, я в первое мгновение не увидел ничего, кроме все той же зеленой стены зарослей. Но, приглядевшись, с трудом различил в нескольких шагах от себя поросшую мхом серую кладку из обточенных булыжников. Несколько ударов мачете по лианам и веткам кустарника – и передо мной обнажилась часть древней стены.

Я почти на ощупь прошел вдоль нее. Одна ее сторона протянулась в длину не менее чем на двести метров, вторая – на сто. Почти вся она ушла под землю, отчего высота бастиона теперь составляла не более двух метров. За стеной мы нашли остатки башни и нескольких прямоугольных построек, отдаленно напоминающих склады. Я подумал, что здесь вряд ли был город. От крепостной стены в джунгли вела дорога – не тропа, а именно дорога, построить которую было по силам только великому народу, знакомому с механикой и архитектурой, возможно, инкам: подогнанные друг к другу шлифованные плиты, бордюры и водостоки, правда, засыпанные толстым слоем земли. Эта дорога могла соединять крепость-заставу с собственно городом, который, как я предположил, мог находиться в километре-двух от этого места.

– Невероятно! Эрасмо, ты не представляешь, что нашел!

Индеец с суеверным страхом следил за мной, как я ощупываю стены, обрубаю лианы, вспугивая стаи птиц и обезьян. После нескольких ударов, очистив поверхность камня, я обнаружил лаз в одной из прямоугольных построек, просунул туда голову, крикнул, и эхо размножило мой голос.

У меня не было ни факела, ни фонаря, к тому же солнце стремительно сваливалось за горизонт и быстро сгущались сумерки.

– Ты еще не чувствуешь золота?

Я поднял глаза на Эрасмо. Индеец смотрел на меня, как на чудотворца. Где-то я слышал, что некоторые индейские племена охвачены предрассудком: они полагают, что белые люди обладают свойством чувствовать золото сквозь землю. Должно быть, Эрасмо ждал, когда я покажу ему, где оно зарыто. Мне жаль было разочаровывать доверчивого индейца. Он посчитал бы, что я не хочу с ним делиться, если бы попытался доказать, что чувствую золото не лучше его самого. Пришлось изображать из себя провидца.

С каким-то жутким выражением на лице я бродил вдоль стены, водил руками, как слепой на улице, а когда мне это надоело, показал себе под ноги.

– Здесь.

Эрасмо с одержимостью вогнал лопату в грунт.

Он копал до самой ночи, а когда над древним бастионом взошла луна, оробел и предложил перенести поиски золота на утро.

По его просьбе мы расположились на ночлег вне руин и, накрывшись какой-то тряпкой, уснули.

Как только рассвело, Эрасмо вновь взялся за лопату, а я тем временем продолжал осматривать развалины. Меня привлекло гигантское дерево, вокруг которого буквой П стоял каменный бордюр. Поросшая мхом плита с едва заметными рисунками и письменами стояла под углом, одним краем опираясь на дерево. Возможно, она когда-то лежала на бордюре, образуя таким образом что-то похожее на склеп, но могучее дерево, проросшее из него, выдавило плиту и скинуло ее с опор. Я попытался расшатать плиту, но она стояла прочно, и я забрался под нее.

Вырастая, дерево выдавливало на поверхность все то, что когда-то лежало у основания «склепа». Стоило мне раскопать неглубокую яму, как я нашел обломки глиняных горшков, статуэтки из меди, изображающие людей в боевых доспехах и сказочных животных. Вскоре нож, которым я раскапывал, ударился во что-то твердое, и, расчищая грунт руками, я увидел еще одну плиту, лежащую горизонтально, которая была либо полом «склепа», либо столом, либо жертвенным постаментом.

До меня вдруг долетел тревожный голос Эрасмо, и я быстро выскочил наверх. Индеец, откинув лопату в сторону, смотрел по сторонам с выражением страха на лице. Я невольно потянулся рукой к револьверу, с которым никогда не расставался.

– Что случилось? – спросил я его, тоже осматриваясь вокруг.

Индеец не сразу ответил:

– Я слышу голос духов. Мы потревожили их, и они могут наказать нас.

На всякий случай и я прислушался, но голосов духов не расслышал сквозь дружное пение птиц.

– Тебе показалось, – ответил я, засовывая пистолет за пояс, но Эрасмо взял лопату в руки и пошел вниз.

– Духи накажут нас, – бормотал он.

– Эй, я остаюсь! – крикнул я вдогон, но индеец даже не обернулся.

Я провожал его взглядом до тех пор, пока фигура Эрасмо не скрылась за плотной стеной зарослей, затем вышел на «дорогу» и по ней стал подниматься вверх. За час я прошел не более трехсот метров, так как приходилось буквально прорываться сквозь цепкие колючие заросли и все время проверять глубину грунта под ногами. Если мачете входило в землю на пять-десять сантиметров, упираясь в каменную платформу, значит, я шел верно.

Я даже не заметил перед собой препятствия и рубанул мачете по каменной стене. Звякнул металл, с шелестом съехали вниз лианы, ветки с широкими листьями, и я увидел ступени.

Это была трехгранная пирамида с усеченной верхушкой, ее венчал каменный шар размером с колесо карьерного «БелАЗа». Ступени, из которых состояла каждая сторона пирамиды, были покрыты толстым слоем мха и грунта, из них росли кусты и тонкие деревья. Грани от времени утратили остроту, раскрошились, и местами проглядывали дыры, через которые можно было заглянуть в черное нутро пирамиды.

Но я был не столько заворожен этим чудом, обросшим кустами и деревьями, как еж иголками, сколько неприятно озабочен огромным количеством змей и мохнатых пауков, которыми пирамида буквально кишела, и не сразу заметил, что пара восьминогих чудовищ с тяжелыми черными задницами уже ползет по моей спине. Я не смог их стряхнуть с себя и, не дожидаясь, когда они доберутся до моей шеи и свалятся за шиворот, снял с себя куртку и как следует вытряхнул ее. Это, впрочем, меня не спасло, потому что еще один членистоногий неторопливо покорял мою правую ногу, цепко приклеившись к штанине.

Подозреваю, что эти милые существа, как и надрывающиеся в злобном шипении оранжевые змейки, были ядовитыми и вполне могли отправить меня на тот свет. Я попытался сражаться с ними при помощи мачете, но противник ввел в бой основные силы, и меня атаковало сразу пять или десять пауков. Испытывая гадливое чувство, я сначала давил их ногами, но вскоре понял, что этим делом здесь можно заниматься до бесконечности, и решил, не роняя чувства собственного достоинства, отступить.

Странно, но как только я спустился с пирамиды на землю, пауки и змеи оставили меня в покое.

Все еще осматривая себя с перекошенным от брезгливости лицом, я раздумывал о том, продолжать ли мне исследования древнего города или же отправиться дальше в путь и не испытывать судьбу. Любопытство пересилило. Может быть, я первый человек, который появился среди этих загадочных построек за последние пятьсот, семьсот или тысячу лет? Может быть, эта пирамида хранит в себе несметные сокровища и тайны загадочного народа. Уйти отсюда, испугавшись каких-то тараканов, и не попытаться проникнуть внутрь?

Чувство самолюбия взыграло. Кирилл Андреевич, сказал я сам себе, надо учиться сочетать полезное, приятное и нужное.

Отдохнув немного, я начал вторую атаку на пирамиду, но перед тем, как подняться на ступени, тщательно расчистил подходы. Несколько часов, не жалея сил, я махал мачете. Пот проступил сквозь куртку, мокрое лицо облепила мошкара, но я настолько увлекся работой, что не замечал ничего, а опомнился лишь тогда, когда солнце опустилось за горизонт и стало стремительно темнеть.

Палатку я на всякий случай поставил на «дороге», расчистив там квадрат, и наглухо застегнул вход «молнией». Духи мертвого города не тревожили меня ночью, если не считать какой-то птицы, которая кричала несколько часов подряд дурным пронзительным голосом рядом с палаткой, и никакие мои угрозы не убедили ее заткнуться. С трех часов ночи я, собственно, и не сомкнул глаз.

С утра я принялся расширять одну из дыр на месте обвалившейся грани. Я расшатывал булыжники и, используя мачете как рычаг, вытаскивал их из своих гнезд и кидал к подножию. Конечно, в какой-то степени я занимался варварством, разрушая уникальное творение древней цивилизации, но я быстро нашел себе оправдание в том, что ищу золото на лечение Хуана.

Восьмипалые дьяволы опять принялись атаковать меня, и мне пришлось отдать им на растерзание свою куртку, к которой они были так неравнодушны. Пока они пытались найти в ней меня, я успел проделать достаточно широкое отверстие, через которое мог проникнуть внутрь пирамиды.

Слабый свет от горящих спичек смог выхватить из темноты лишь часть внутренней стены, обросшей мертвенно-бледными безлистными стеблями, свисающими с камней, как черви. Уровень пола внутри пирамиды не совпадал с уровнем основания пирамиды снаружи. Здесь было глубже, а стены уходили вниз не под углом, а почти вертикально.

Я сжег полкоробка спичек, но так и не рассмотрел толком дно, однако мне показалось, что оно устлано черным ковром, ворс которого шевелится сам по себе.

Веревку пришлось привязывать к ближайшему дереву, так как у меня не было крючьев, чтобы закрепить ее на камнях. Куртку я долго вытряхивал и, прежде чем надеть ее на себя, на всякий случай проверил карманы.

Как только нижний конец веревки достиг дна, мне показалось, что ковер ожил, зашевелился и зашуршал. Я полностью пролез внутрь пирамиды, ухватился за веревку и, стараясь не касаться влажных и скользких стен, стал медленно опускаться вниз.

До дна оставался всего метр, не больше, но я не торопился ступить на него ногами. Подняв нижний конец веревки и отряхнув его, я обвязал себя, уперся в стену ногами, и в таком положении смог достать спички и зажечь огонь.

То, что я увидел под собой, едва не вынудило меня издать дикий вопль ужаса. Все дно пирамиды, без единого свободного места, было покрыто пауками, и эти твари беспрерывно ползали, толкаясь, наползая друг на друга, издавая при этом царапающий скрежет. Подавив в себе желание немедленно подняться наверх, я сжег еще несколько спичек, осматривая внутренность этого склепа и убеждая себя самого, что ничего интересного, кроме восьмипалых гадов, здесь нет.

Из противоположного угла на меня смотрело каменное чудовище с гривой льва, клювом птицы и рогами. Голова нависала над полом, где стояло прямоугольное надгробие – не знаю, какую функцию выполнял этот гигантский камень, но другого сравнения у меня не нашлось. Поверхность надгробия была гладкой, едва ли не отполированной, посредине чернела круглая ниша, вокруг которой на камне были вырезаны расходящиеся в разные стороны лучи. Это было изображение солнца, которое охраняло каменное чудовище.

Исследовать больше было нечего – кроме надгробия и ниши в нем.

Несколько минут я висел над живым ковром, раздумывая, как бы опуститься ногами на землю без риска быть заживо сожранным этими милыми тварями. Может быть, попытаться отвлечь их курткой? Пока пауки выяснят, что в куртке меня нет, я успею добраться до надгробия, полированные бока которого надежно оградят меня от близкого знакомства с ними.

Я снял куртку и кинул ее недалеко от себя. Живой ковер зашевелился, по нему прошла волна – твари кинулись на одежду. Я выждал момент, когда подо мной образуется свободный пятачок земли, и, оттолкнувшись от него ногами, прыгнул к надгробию, влез на него, стал на четвереньки и зажег спичку. Прежде чем опускать руку в нишу, я попытался осветить нутро, но огонь в нише не горел, спичка гасла мгновенно, как только я подносил ее к черному отверстию.

Я оглянулся. Борьба вокруг куртки была в самом разгаре, и от шевелящегося, шуршащего черного холма уже отползали изувеченные, с оторванными лапами пауки. Опасаясь, как бы основная масса тварей не хлынула в обратном направлении, я, перекрестившись, опустил руку в нишу.

Рука ушла туда почти по локоть. Я нащупал гладкие, словно отшлифованные водой стенки, и мне показалось, что ниша пуста, но у самого дна мне точно в ладонь ткнулся холодный тяжелый предмет, и я вытащил его, не разглядывая, сунул под майку и, наступив ногой на взвод раненых тварей, прыгнул к спасительной веревке.

Я выкарабкался наружу, спрыгнул с пирамиды в пружинящие заросли, отошел от нее подальше, все еще испытывая гадливое чувство, будто пауки продолжали ползать по мне, и только тогда вытащил из-за пазухи находку.

Это была фигурка зеленоглазого дракона размером в две ладони. Плоская, словно снятая с герба, она была отлита из желтого металла, и я подозреваю, что из золота, причем выглядела совершенно новой. Из раскрытой пасти дракона спиралью раскручивался язык, доставая едва ли не до ушей, такими же завитушками был закручен и его хвост, усеянный острыми шипами. Единственный зеленый глаз дракона сверкал в лучах солнца холодным глубинным светом и переливался оттенками, будто подмигивал мне.

Другая его сторона – плоская и гладкая, была покрыта паутинкой мелких знаков и иероглифов, смысл которых мне понять, конечно, было не дано. Еще не веря такой редкостной удаче, я крутил в руках это золотое божество, взвешивал его в ладони, качал головой и оглядывался вокруг – неожиданно появилось странное ощущение, что я здесь не один и кто-то уже давно следит за мной из-за кустов.

Я вернулся к рюкзаку и долго прятал-перепрятывал сокровище, но так и не нашел для него надежного места. Под ногами у меня вдруг хлюпнула лужа, и ботинок поехал по скользкому грунту. Одновременно с этим пришла оригинальная идея.

Через полчаса я держал в руках тяжелое и сырое глиняное блюдо, в каких местные индейцы хранят и перебирают рис. На солнце оно быстро высыхало, а чтобы не растрескалось, я смазал его густым клейким соком, который выдавил из листьев колючего кустарника. Так обрабатывала глиняную посуду жена Эрасмо, и я успешно перенял ее опыт.

Высохшее и затвердевшее как камень блюдо я спрятал на дне рюкзака, накрыв его сверху палаткой.

Я продолжал путешествие. За двадцать дней мне удалось пройти примерно километров четыреста благодаря тому, что установил для себя четкий ритм: два-три дня я шел напряженно, преодолевая в день по тридцать километров, затем день-два отдыхал, то есть шел медленно, пополняя запасы провианта охотой. Населенные пункты, которые были указаны в маршрутном листе, я нарочно обходил стороной, экономя время.

Охотился я в основном на птиц, но один раз подстрелил карликового оленя килограммов на тридцать, трижды – маленьких кабанчиков (там все звери были почему-то карликовые), много раз стрелял обезьян. К этой экзотической еде меня приучил Эрасмо. Сначала я испытывал чувство брезгливости (человекообразное существо все-таки!), но потом быстро привык. По вкусу мясо обезьяны напоминало свинину, только очень жесткую. Если попадались змеи, то я не пренебрегал и ими. Они, как ни странно, были по вкусу как курица, поэтому я с удовольствием поджаривал их на костре, нанизывая круглые кусочки на палочку на манер шашлыка. Чтобы мясо не портилось, я разрезал его на мелкие кусочки, солил и коптил над костром. Высушенные кусочки достаточно было размочить в воде, чтобы они стали пригодными к употреблению. В таком сублимированном виде мясо хранилось на жаре в течение нескольких дней.

Я не знал, в какой именно день пересек границу с Бразилией, но в том, что это произошло, был уверен. Я не встретил никаких погранзастав, столбов и, разумеется, колючей проволоки. На карте эта граница обозначена прямой линией, которую правители обоих государств, не мучаясь на местности, провели по линейке.

Там и произошло одно событие, которое в моей дальнейшей судьбе сыграло если не решающую, то очень важную роль. Как-то я наткнулся на скалу, густо поросшую кустарником, и оттого отлично замаскированную в дебрях сельвы. В толще скалы были высечены гигантские каменные ворота с изображениями солнца и двуглавой змеи. Этот узор напомнил мне нишу в гробнице в виде солнца – что-то общее было в этих символах. Я всегда помнил, что везение не может длиться бесконечно и надо уметь вовремя остановиться, но здесь на меня что-то нашло. Я почему-то был совершенно уверен в том, что у меня началась светлая полоса, что мне непременно повезет опять, и в этой пещере я найду не менее прекрасное сокровище, чем в пирамиде мертвого города.

При помощи палки, бинта и бензина я сделал факел, который, по моим расчетам, должен был гореть не меньше пятнадцати минут, и, перекрестившись, зашел в пещеру. Ходы ее представляли собой сложный лабиринт. Сразу же тоннель разделился на два рукава, и я пошел вправо. Через несколько десятков метров – опять разветвление, затем – снова. Попадались крутые обрывы, куда спуститься без специального снаряжения было невозможно, и я обходил их стороной. Все время, пока я шел, до меня доносился отдаленный шум воды, очень напоминающий рев зверя. Источник звука определить было сложно, казалось, сами своды излучают его. Но не это вызывало у меня некоторый дискомфорт, и даже не огромные поселения летучих мышей-вампиров, а спертый, со странным привкусом воздух.

Я интуитивно почувствовал опасность и, не дожидаясь, пока факел догорит до конца, повернул обратно. Жадность наказуема, Кирилл Андреевич, сказал я себе, выходя из пещеры и все еще чувствуя во рту неприятный привкус.

Об этой пещере я забыл на некоторое время. Солнце, по которому я ориентировался, вывело меня к поселению племени токано. Никогда я не предполагал, что за двадцать дней одиночества могу по-настоящему затосковать по человеческому общению. Не думая об опасности, я быстро вышел из джунглей и, словно вернувшись в родной крымский поселок, уверенно зашагал между хижинами, здороваясь налево и направо, и, естественно, сразу оказался в центре внимания детей и собак, а пятью минутами позже – всего поселения.

В деревеньке жило человек двести полуголых, длинноногих и худосочных людей. Испанского языка, как я сразу выяснил, они не знали, обходились своим – в несколько сотен слов, которым, кстати, я овладел в рекордно короткие сроки и без особых усилий. За неделю, которую вынужден был провести с аборигенами, я научился довольно сносно разговаривать.

Индейцы жили большими семьями – человек по двадцать – в хижинах из веток и бамбуковых листьев. Поскольку в этом районе джунглей часто шли дожди, но в то же время было очень жарко, то хижины сооружали с тем расчетом, чтобы в них постоянно гулял прохладный сквознячок: возводили лишь одну крышу на подпорках, и никаких стен, тем более – дверей. Несмотря на то, что крыши строили из бамбуковых листьев, они были достаточно прочными и верно служили своим хозяевам, если верить их рассказам, лет десять. Спали индейцы в гамаках, и мне, естественно, тоже предложили приобщиться к такой своеобразной постели. После нескольких безуспешных попыток уложить себя в гамак я сильно засомневался в том, что мне удастся здесь хотя бы один раз выспаться. Элементарная с виду конструкция оказалась достаточно сложной в эксплуатации. Для того чтобы удержаться в гамаке без риска свалиться и свернуть себе шею, нужно было ложиться как-то по диагонали, причем руки скрещивать на груди и не ворочаться во сне. Стараясь не обидеть чувств индейцев, я от всего сердца поблагодарил за гамак и попросил у вождя разрешения жить в своей палатке. Глава администрации великодушно согласился, лично указал место, где белому человеку было разрешено возвести свой странный, закрытый со всех сторон матерчатый дом.

Установив палатку, я тотчас приступил к приготовлению ужина, но едва установил на углях котелок с водой, как мужчины-индейцы зашумели, замахали руками и в один голос загалдели. Понимая, что делаю что-то не то, я снял котелок с костра и на всякий случай отошел на пару шагов в сторону. Вскоре из толпы ко мне подвели девушку лет восемнадцати.

– Амара! – сказал один из индейцев, показывая на нее рукой.

«Надо полагать, имя», – догадался я, однако не понимая, для какой цели привели эту бронзоволикую деву с отвислой обнаженной грудью и длинными ногами, коленки которых выпирали так сильно, словно это были хоккейные щитки.

Я слышал легенды о некоторых странностях северных племен, которые якобы настолько гостеприимны, что пытаются осчастливить гостя своими собственными женами. Если эти милые, незакомплексованные люди пытались осчастливить меня таким же способом, то напрасно старались: в вопросе, касающемся женщин, я весьма щепетилен. Я пытался объяснить индейцам, что не нуждаюсь в их услугах, но меня даже не захотели слушать, перебили, и достаточно воинственно, а потом заставили несчастную девушку, которая, кстати, не выглядела несчастной, сесть у моего костра, скрестив ноги, как это делают индейцы, и покорно ждать своей участи.

Но все оказалось прозаичнее. Вскоре я выяснил, что по местным обычаям готовить еду полагалось только женщинам, мужчины же не имели права снизойти до такой работы, унижающей их достоинство. Оказывается, почти вся моя сознательная жизнь, когда я с удовольствием готовил, была унижением моего достоинства. Дабы не посрамить представителя мужского пола, мне и «выделили» девушку-повариху, которая была обязана готовить мне. Не вступая в дискуссии по поводу дискриминации прекрасной половины племени, я согласился иметь при себе личную кухарку, но при условии, что Амара не станет потом предъявлять претензии.

В первый же день я обратил внимание на то, что юная кухарка отдает предпочтение пикантной дикарской пище, к которой я, мягко говоря, не совсем привык. На первое она предложила мне бульон из каких-то зеленых червей, заправленный корешками растения, похожего на хрен, а на второе – маленькие горькие плоды колючего кустарника, политые соусом, приготовленным во рту Амары: тонкие молодые стебли, напоминающие тростник, она тщательно пережевывала, а когда они хорошо пропитывались слюной, выжимала «соус» в глубокую деревянную тарелку, где лежали плоды.

Боясь обидеть девушку, которая очень старалась, я пообещал ей, что все это непременно съем завтра, и показал ей, как варить суп из пакетиков, которые я принес с собой, несколько раз повторив, что туда больше ничего добавлять не следует, даже если это очень хочется сделать из уважения ко мне. Кажется, она поняла, во всяком случае, никаких посторонних привкусов в порошковом супе я не почувствовал.

– Скажи, Амара, – обратился я к девушке, когда она, сидя на корточках перед моим очагом, раздувала угольки. – Сюда не приходили чужие люди? Мужчины, женщины?

– Приходили, – отвечала она. – Это были гринперос. Они стреляли из ружей, а наши мужчины кидали в них отравленные копья и тоже стреляли.

Я пересказываю наш разговор, конечно, в адаптированном виде, потому как на деле он состоял из нескольких универсальных слов, рисунков на песке и всевозможных жестов, но мы с Амарой неплохо понимали друг друга.

– А почему они стреляли в вас?

– Мы разрушили несколько карьеров и сожгли две плантации. Это наша земля, и мы здесь хозяева.

– Амара, ты говоришь, что ваши мужчины тоже стреляли? Разве у вас есть ружья?

– Да, у нас есть несколько ружей. Нам их дал человек, который защищает нас. Он хочет быть верховным вождем всех племен. Он тоже ненавидит гринперос.

– Ты когда-нибудь видела этого человека?

– Нет, я не видела, но наши мужчины встречались с ним.

– А где живет этот человек?

– Там. – Она махнула рукой куда-то на север. – Там его дом и плантации.

– Это далеко?

– Спроси у бруху, я не знаю.

Никто не воспрепятствовал тому, чтобы я занимался исконно мужским делом: охотой и отдыхом в местном «клубе», где, прислушиваясь к разговорам индейцев, можно было выведать что-нибудь полезное. Посреди деревни стояла большая хижина, в которой собирались мужчины и пили самодельное вино. Хмельной напиток они изготавливали из сока дерева, по вкусу напоминающего березовый. Собрав сок в кожаный мешок, подвешивали емкость на ветку дерева и выдерживали на солнце два дня. Когда процесс брожения заканчивался, мешок снимали и разливали напиток по деревянным бутылкам.

Первый день жизни в племени я отдыхал, изучал быт индейцев, охотился и был обходителен со своей юной кухаркой. Но затем появились проблемы…

В этом племени, как и в любом обществе, существовала своя иерархическая лестница. Был народ, и были их руководители. К руководителям относились вождь и бруху. Бруху – это и шаман, и врач, он же исполнял все религиозные обряды, словом, был второй фигурой после вождя. От качества лечения во многом зависел авторитет бруху и степень его влияния на людей. И вот я, сам того не желая, стал подрывать авторитет бруху.

Все дело в том, что индейцы, оказывается, совсем не знали лекарств. Бруху в своей медицинской практике использовал различные корни, травы, зелья и заклинания. Об эффективности их я еще расскажу, но так случилось, что в первый же день своего появления в племени я по доброте душевной обработал гноящиеся ожоги и порезы на ногах и руках двух мальчишек, использовав обыкновенную тетрациклиновую мазь из своей аптечки и стерильный бинт. Эффект был поразительный, дети выздоравливали прямо на глазах, а по деревне стремительно распространился слух, что белый человек, живущий в тряпичной хижине, лечит намного лучше бруху.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что утром, едва я открыл глаза и вылез из палатки, ко мне потянулись люди со своими проблемами. У деда болел живот, у девочки нарывал палец на ноге, у молодой женщины раздулась щека из-за флюса. Пришлось вытряхивать из рюкзака весь свой медикаментозный арсенал, которым меня снабдили в геолого-разведывательной фирме, и переквалифицироваться во врача.

Я занимался врачеванием до обеда. Несколько раз мимо моей палатки проходил бруху, и я ловил его недобрый взгляд. Я не придал значения тому, что он отвел в сторону Амару и что-то сказал ей. Человека терзает зависть, думал я, но это его проблемы. Через день-второй я отсюда уйду, и он снова станет лучшим и единственным врачом в деревне.

Вдруг ни с того ни с сего у меня разболелась голова, начался приступ сильного кашля. Не успел я подумать о том, что пришло время и самому принять что-либо болеутоляющее, как деревья, хижины, фигура Амары поплыли перед глазами. Я не успел даже присесть или ухватиться за что-нибудь, как в глазах потемнело, и я провалился во мрак небытия…

Первой моей мыслью, когда я медленно пришел в себя, было, что меня отравили. Проклятый бруху! Наверняка он велел Амаре подсунуть мне ядовитое зелье.

Лицо шамана плыло перед моими глазами. Он что-то говорил, но я не мог разобрать его слов – в ушах шумело, а грудь так тяжело сдавливало, будто на ней лежала гранитная плита.

Я попытался привстать, но только сейчас заметил, что ноги мои связаны и с помощью веревки приподняты вверх. Рядом суетилась Амара. Она подложила мне под голову соломенную подушку и принялась протирать лицо мокрой тряпкой. Я не мог сопротивляться. Мое тело охватила страшная слабость, и даже приподнять руку мне стоило огромных усилий.

Бруху разводил рядом костер. Сначала он зажег связку тростника, и когда пламя разгорелось, стал подкладывать в огонь оранжевые корни, порубленные на равные куски.

Двадцатый век, подумал я. Кажется, этот дикарь хочет меня поджарить и сожрать.

– Ты ходил в пещеру Красного Солнца? – спросил меня бруху вполне миролюбивым голосом.

Я не понял, о чем он. Хотел ответить, что мной он подавится, но лишь простонал. Амара снова стала возить тряпкой по моим щекам.

– Он спрашивает, не был ли ты в пещере? – при помощи отчаянной жестикуляции повторила она вопрос. Лицо ее было взволнованно. – Недалеко от деревни есть пещера. Большие каменные ворота, двуглавая змея…

Я наконец понял ее и кивнул. Амара посмотрела на бруху, тот покачал головой и снова склонился над костром.

Вокруг меня собралась толпа. Я подумал, что на такую ораву меня одного не хватит и народу придется пожертвовать еще одним своим собратом, чтобы утолить голод страждущих.

– Вот видите! – крикнул бруху, поднимая обе руки над головой. – Он не смог вылечить даже самого себя! Он умирает, духи Красного Солнца отравили его невидимым ядом!

Толпа издала неясный гул. Старик, которому я лезвием для бритья вскрыл нарыв на плече и заклеил рану пластырем, стучал палкой по земле и нараспев произносил какие-то звуки, глядя на бруху. Потом к нему присоединились другие дикари, в числе которых я узнал своих пациентов. Обезьяны неблагодарные, подумал я, кусая губы, чтобы не потерять сознание.

С каждой минутой мне становилось все труднее и труднее дышать. Толпа голодных, разросшаяся до масштабов политического митинга, заведенная стариком с палкой, приплясывала рядом со мной, поднимая голыми ногами клубы пыли, и все пели какую-то жуткую песню. Бруху обжаривал коренья на огне, и когда они превратились в золотистые угли, взял бамбуковую палку с прорезью посредине и положил туда угольки.

Амара сунула мне в рот свои пальцы, сильным движением заставила разжать челюсти. Мне ничего не оставалось, как покориться воле этих неандертальцев, которые, судя по всему, намеревались пытать меня. Бруху вставил мне в рот один конец бамбуковой трубки, а в другой стал дуть.

Горячий дым обжег мне язык. Я закашлялся, но Амара не дала мне закрыть рот. Бруху, отводя голову в сторону для очередного вдоха, нараспев вторил толпе и снова вдыхал удушливый дым мне в легкие.

Возможно, это был какой-то наркотик, потому что неожиданно я увидел перед глазами оранжевое пятно, и мне показалось, что я лечу в пропасть в свободном полете, и голоса дикарей остались где-то далеко-далеко, а оранжевый свет обволакивает меня со всех сторон, и становится легче дышать, и грудь наполняется свежестью…

…Кто-то гладил меня по голове. Я лежал на боку, прикрытый чем-то теплым, и надо мной посвистывала птица.

Я открыл глаза и увидел Амару.

– Меня что, не доели?

Она встала, взяла кружку и поднесла к моим губам. Я пил сладковатый сок маленькими глотками, потом закрыл глаза и уснул опять.

Утром я проснулся совершенно здоровым человеком, словно все, что произошло со мной накануне, было лишь дурным сном. Амара, как и вчера, сидела на корточках перед костром и готовила мне суп из пакетика.

Я вышел из палатки, достал из рюкзака зажигалку и пошел разыскивать бруху.

Шаман сидел в своей хижине. Посмотрел на меня безразличным взглядом, молча кивнул, приглашая сесть. Я чиркнул зажигалкой, подкинул ее на ладони и протянул индейцу. Он не отказался от подарка, но молча, не рассматривая его, сунул в кожаный мешочек, висящий у него на шее.

Мы играли в молчанку несколько минут. Бруху дожевал лепешку, выплеснул остатки пойла из широкой миски в дверной проем и спросил:

– Я тебя вылечил?

– Вылечил, – ответил я. – Но что со мной было?

Бруху долго говорил мне о духах и невидимом яде, жестикулировал, делал страшное лицо, но в конце концов из его объяснения я понял, что воздух той злополучной пещеры насыщен то ли пыльцой, то ли спорами какого-то грибка, растущего на ее стенах. Попадая в легкие, а затем и альвеолы, споры быстро размножаются и затыкают кровеносные пути. Шаман, по его словам, едва вытащил меня с того света, чему я, впрочем, охотно верил.

– Ты не должен больше лечить людей, – сказал он. – Ты не можешь лечить. Только я могу вернуть к жизни человека. И это все видели.

– Я уйду сегодня же, – пообещал я. – Но только если ты скажешь мне, где живет Августино Карлос.

Шаман поднял на меня черные глаза.

– Зачем тебе этот человек?

Я промолчал.

– Ты несешь с собой черные мысли, – сказал шаман, не сводя с меня глаз. – Седой Волк – наш друг. Он ненавидит гринперос, он обещает, что только мы будем хозяевами сельвы.

– Августино сделает из вас рабов, – ответил я. – Вы будете работать на его плантациях и мыть для него золото.

– Он сделает меня верховным бруху, – не унимался шаман.

– Он поставит своего бруху, который раздаст мужчинам зажигалки, а женщинам – красивые тряпки, а лечить будет маленькими таблетками, и все будут на него молиться.

– Ты лжешь, – сказал шаман, но без злобы и даже устало.

– Мне незачем тебе лгать. Я белый человек, и даже не американец. Я скоро вернусь в свою Россию, и мне по большому счету будет все равно, кто станет вашим президентом. А Августино и его люди останутся здесь надолго. Он уже и большой дом себе построил, и вертолеты к нему летают.

Мы молчали. Шаман снова принялся за лепешку, но я не уходил, интуитивно чувствуя, что индеец сказал не все.

– Пойдешь вдоль скал по ручью Ку-Нета. Один день, другой день. Потом придешь. Там его плантации и дом.

Один день, другой день, потом придешь, мысленно повторил я слова индейца. Значит, дня три пути.

Легко сказать – идти вдоль скал по ручью Ку-Нета. На ручье ведь не написано – Ку-Нета это или Гуапоре. Я все время держал курс на север, не упуская из виду скалы, но каменных исполинов в этом районе было много, все они густо обросли кустарником и травой и были похожи, как близнецы. Ручей петлял между ними, десятки раз на протяжении одного километра меняя направление, делился на два, три рукава, сливался с другими ручьями, тонкой голубой лентой спадающими с гор.

Я уже шел наугад, не заглядывая в карту и доверяя только интуиции, и это привело к печальным результатам. Один раз едва не увяз в болоте, другой – чуть не утонул в реке. Переходил ее вброд, думая, что течение здесь слабое. Поток воды сбил меня с ног, волна накрыла с головой, и меня потащило вниз по течению, как когда-то Валери уносило мутными водами Пянджа. Ситуация была страшной – рюкзак мешал всплыть, прижимал ко дну, но скинуть его я не мог. Без снаряжения, еды, ружья я не прожил бы и трех дней в сельве. Чудом я выкарабкался на берег, повалился в траву и долго приходил в себя. Потом раскрыл рюкзак и стал подсчитывать потери.

Во-первых, намокли все финансовые отчеты, которые были выполнены простыми чернилами и растеклись так, что уже невозможно было что-либо разобрать. Во-вторых, та же участь постигла и несколько писем. Пришлось их выбросить, так и не прочитав. Пропали почти все запасы копченого мяса. Все оставшиеся дни пути я довольствовался вегетарианской пищей. Съедобные плоды от несъедобных отличал самым примитивным и довольно небезопасным способом: увидел, сорвал, съел. Если спустя два часа оставался жив, значит, плод был съедобным. Рискованно, конечно, но других способов я не знал.

Утром третьего дня пути меня разбудил рокот вертолета. Я выскочил из палатки, но не смог его разглядеть, так как небо было закрыто кронами деревьев. Пока я пытался влезть по гладкому стволу дерева, вертолет улетел в безоблачную даль, но я все-таки определил направление его полета. В общем, я был на правильном пути, единственное, что от меня требовалось, – оторваться от ручья и подниматься по склону горы.

Через два-три часа лес стал редеть, и я, глядя вперед, едва не споткнулся о стальную растяжку. Трос-плетенка, закрепленный одним концом на забетонированном колышке, удерживал ствол антенны, иглой пронизывающий кроны деревьев. Тут же, около него, я и присел, осматриваясь во все стороны.

Ну вот, подумал я, близится конец пути. Прогулка по сельве закончена. Начинается заключительный этап охоты.

Кусты надежно закрывали меня со всех сторон, и я занялся перетряхиванием вещей в рюкзаке. Револьвер я сунул под брючный ремень. Мачете, палатку, спальный мешок, примус, топливо, продукты плотно завернул в полиэтиленовый мешок и оставил здесь же, под кустами. В рюкзаке остались только моток веревки, глиняное блюдо собственной конструкции, пачка уцелевших фотографий и писем да несколько десятков патронов для пистолета и карабина.

Я вспомнил любимое словечко своего бывшего командира разведроты, которое он повторял всякий раз, отправляя людей в бой: «Ощетинились, гаврики!» И «гаврики» начинали щетиниться: буквально на глазах распрямлялись плечи у парней, в глазах появлялся азартный блеск, и руки крепче сжимали автоматы. «Не спать! Ощетинились!» – орал он дурным голосом за мгновение до того, как кинуть взводы под огонь.

Как ни странно, наша разведрота два года из дерьма не вылезала, в самых мрачных переделках побывала, а потерь было намного меньше, чем в стрелковых ротах. Мы умели «щетиниться». К тому же каждый «гаврик» слишком дорожил званием разведчика, чтобы так просто взять да погибнуть.

Ощетинься, Вацура, приказал я себе, но боевое настроение все не приходило. Я сидел в кустах, опираясь на карабин, и чувствовал страшную усталость. Перегорело? Страсти улеглись? Я стал вспоминать Бориса – самое сильнодействующее средство для поднятия боевого духа, но и оно сейчас оказалось бессильным.

Какой-то жучок щекотал меня между лопаток, и я никак не мог до него дотянуться. Пришлось лечь спиной на землю и потереться о нее.

Так я лежал, может, полчаса, может, час, глядя на кусочки неба, проглядывающие голубыми пятнами между огромных листьев-парашютов. Хорошо все-таки в этом душном раю. Очищаешься от всего, что присуще только человеку, а впитываешь то, что составляет биологическую основу. Нигде и никогда я не был более свободен, чем здесь. Я стал частицей сельвы, я дышал ее воздухом, я питался ее продуктами, я пил воду ее ручьев. Единственное, что держало меня, как компасную стрелку, на одном и том же курсе, – моя охота.

Солнце, достигнув зенита, стало сваливаться вниз. Я снова услышал рокот вертолета, на этот раз намного ближе, но опять же не увидел его.

Теперь я шел беззвучно, от дерева к дереву, глядя во все стороны. Я внушил себе чувство опасности, хотя ничто вокруг не излучало ее, и это помогло мне встряхнуться и полнее въехать в смысл того, что я намеревался делать здесь.

Джунгли редели, и вскоре я уже видел за стволами деревьев цветные пятна построек, крыши, скамейки, ухоженные цветники и дорожки, присыпанные коричневым гравием. Справа уходила в глубь сельвы грунтовая дорога со следами протекторов, а слева просматривались посадки какой-то культуры.

Я снова пожалел о том, что в свое время не позаботился о бинокле. Вместо того чтобы сейчас спокойно изучать расположение виллы, сидя на дереве, мне пришлось ползти едва ли не до первой скамейки. Рядом с ней рос шарообразный куст, утыканный красными цветками, он и стал моим наблюдательным пунктом.

Вилла с высокими вертикальными окнами, балкончиками, украшенными ослепительно-белыми колоннами и лепными мускулистыми атлантами. У парадной лестницы – довольно замызганный джип с открытым верхом. На капоте сидит мужик в широкополой шляпе и бежевой рубашке с короткими рукавами. Широкий поясной ремень под тяжестью кобуры съехал на ягодицу. Охранник? Или водила? Далее – клумба, похожая на зеленого ежа, потому что утыкана гигантскими кактусами. Ее надо объехать по кругу, прежде чем остановиться перед парадным входом. Эта вылизанная дорожка, надо полагать, плавно переходит в грунтовку, которую я видел. Ряд постриженных под кирпичи кустов разделяет дорожку и зеленую лужайку, где, возможно, играют в гольф. Там же – белые столы и стулья.

После беглого осмотра я принялся изучать виллу детально. Перед фасадом, кроме мужика с джипом, похоже, никого нет. Во всяком случае, невооруженным глазом не заметно. А вот на противоположной стороне, прислонившись спиной к ограждению теннисного корта, дремлет детина в камуфляжном костюме, положив винтовку «М-16» на колени. Его предназначение в дополнительном уточнении не нуждается. На корте прыгает негр в красной майке и трусах, бьет по мячику, который летает до стенки и обратно. На скамейке лежит какая-то яркая тряпка, наверное, полотенце, и баллончик с водой. Оружия не видно.

Я зрительно провел линию от своего наблюдательного пункта к парадному входу. От куста до фасадного угла – метров сорок. Пять секунд бесшумного бега по траве. Водила сидит ко мне спиной и, естественно, не будет знать о моем существовании до тех пор, пока я не просуну у него под мышкой ствол карабина, а спину не пощекочу пистолетом. Вот только на этих сорока метрах укрыться негде, и охранник стопроцентно увидит меня, если, конечно, не спит или не полный идиот.

Охранник, к несчастью, не спал, но особого рвения к службе не проявлял, потому как время от времени с завистью поглядывал на негра, который ленивыми движениями ракеткой посылал мяч в стенку. Тот уже устал, я думаю, что не один час он провел на корте. На спине и груди майка потемнела от пота, лицо негра лоснилось, словно было вылеплено из смолы. Я, готовый рвануть с места в любой подходящий момент, стал выжидать.

Игрок и охранник изредка перекидывались короткими фразами по-испански. Кажется, они говорили о каком-то госте и возможной прибавке к жалованью. Мяч, отскочив от стенки, пошел неожиданно низко над землей, и негр, слишком поздно опомнившись, оборвал фразу на полуслове, неловко присел и, чиркнув ракеткой по битуму, послал мяч в верхний край стенки. Отскочив, он птицей взмыл вверх, пролетел над ограждением и, задев верхушку пальмы, упал на траву.

Негр беззлобно выругался, у него не оказалось запасных мячей. Прижавшись к ограждению, он с улыбкой что-то сказал охраннику. Тот отрицательно покачал головой. Негр просунул через сетку палец, коснулся им стриженого затылка охранника.

– С тебя пиво, – наконец согласился страж порядка, без охоты встал со скамейки, огляделся по сторонам и, покачивая стволом винтовки, опущенным вниз, пошел к пальме.

Для меня это была команда старта. Тех секунд, в течение которых охранник будет занят поисками мячика, мне вполне хватит. Согнувшись в три погибели, делая частые мелкие шажки, я рванул к дому, но едва преодолел десяток метров, как водила резко встал с капота и прыгнул за руль. Я услышал голоса. Кто-то вышел из парадного подъезда.

Возвращаться назад было поздно. Бежать дальше – глупо. Я упал, будто нарвался на пулю, посмотрел по сторонам и подполз к кусту роз, который только при большом желании можно было использовать как укрытие.

Из дверей вышли двое мужчин, и я сразу узнал обоих. Крупноголовый, седовласый, одетый в белые шорты и спортивную майку с рядом черных пуговиц на груди, по ступенькам неторопливо сходил сам Августино Карлос. Он придерживал за локоть лысеющего толстяка с «дипломатом», в бежевых брюках и белой рубашке с галстуком. Этого человека Хуан узнал на групповом снимке и назвал американцем.

Они остановились рядом с автомобилем. Джип рычал на холостых оборотах. «Американец» протянул руку Августино. Оба сверкнули фарфоровыми зубами.

Я мельком посмотрел в сторону охранника. Он уже перебросил мяч через ограждение и вернулся на прежнее место.

«Американец» сел рядом с водителем, джип тронулся, объехал клумбу и быстро покатил к джунглям. Августино, в отличие от охранника, не провожал его взглядом и тотчас скрылся за дверями. Негр продолжал гонять мячик, а охранник постным взглядом следил за автомобилем, который резво подскакивал на ухабах, и толстяк, чтобы не вывалиться, крепко держался руками за раму лобового стекла.

Я не стал отвлекать охранника и незаметно достиг дома, встал под балконом, рядом с пухленьким Амуром. Малыш загадочно улыбался, готовясь запустить стрелу. Я подмигнул ему и мысленно сказал: только не в меня, парень, это будет совсем некстати.

Больше всего я боялся увидеть сейчас Валери.

Люблю двери, петли которых хорошо смазаны и не скрипят. Куда бы я ни входил – в магазин ли, к себе домой или на чужую виллу, – у меня сразу портилось настроение от скрипучих дверей. Что за гадкий сигнал, оповещающий о твоем появлении? Словно слуга, стоящий на входе и объявляющий о появлении в доме новой персоны.

Эти двери, к счастью, открылись бесшумно. Я проскользнул внутрь, но тут же неосторожно задел прикладом карабина косяк. Это была моя первая ошибка, которая едва не стоила мне жизни. На звук обернулся лысоголовый амбал, который сидел на диване перед телевизором, мгновенно вскочил (Августино неплохо выдрессировал свою охранку) и направил на меня ствол массивного «кольта». Я сразу понял, что он выстрелит не задумываясь, если я попытаюсь дернуться.

– Нет, нет, дружище, – сказал я по-испански, отрицательно качая головой и поднимая руки вверх.

За долгие месяцы своего бродяжничества по сельве я научился стрелять метко и с любого положения. Сейчас я держал карабин над головой в правой руке и мог выстрелить без промаха, но нельзя было поднимать шум.

– Возьми мое оружие, – говорил я всякую ересь, которая приходила мне в голову, и медленно приближался к амбалу. – Августино назначил мне встречу, но на меня напала свора мартышек, пришлось отстреливаться. Ты разве не слышал стрельбу? В этих лесах столько диких обезьян, и они к-а-ак…

С этими словами я довольно ловко въехал прикладом в челюсть амбалу. Он напрасно стоял перед диваном, потому как от удара упал на него спиной и перевернулся через голову, что не только эффектно смотрелось, но и спутало ему представление о месте моего нахождения. К счастью, он не выстрелил, и, не нарушая тишины, я вторым ударом аккуратно расквасил ему переносицу.

Охранник затих, я загнал «кольт» под диван, чтобы он, придя в себя, не сразу нашел его, и туда же спрятал карабин. В помещениях это не самое удобное оружие, можно ненароком и в дверях застрять. Я достал из-за пояса револьвер и стал подниматься по лестнице наверх. На лестничном балконе несколько дверей – белые, с золочеными ручками, одинаковые, как в гостиничных номерах. Не определишь, за которой из них может быть кабинет Августино, а где комната Валери.

Лучшая половина моего мозга сейчас оценивала ситуацию, переваривала информацию, которую ей поставляли слух, зрение и обоняние, и руководила моими боевыми рефлексами, а другая, наивная дурочка, восхищалась дороговизной и изящным вкусом, с каким был оформлен особняк. Картины на драпированных стенах – оригиналы, выполненные, должно быть, известными живописцами, напольные вазы с живыми цветами, мраморная лестница, лепные перила с латунной ручкой, изящные светильники из черного дерева в виде полых шаров, напоминающих индейские ритуальные маски, – ничего подобного я никогда и нигде «живьем» не видел. Неплохо живет моя Валери, подумала наивная часть мозга, и чего ей еще надо было?

Я остановился напротив первой двери. Пора было переходить к решительным действиям. Тяжелая дверь распахнулась настежь от удара ногой. Я спокойно навел пистолет в яркий солнечный свет, хлынувший из комнаты на лестницу, и услышал женский крик. Полная смуглая женщина в каком-то легкомысленном чепчике и клетчатом переднике держала на руках младенца, завернутого в кружевное одеяло. Увидев меня, она повернулась ко мне спиной, прикрывая ребенка собой, и вывернула шею так, чтобы видеть меня.

Я обежал взглядом по комнате, не опуская револьвера. Детская кроватка с тюлевой накидкой, надувные крокодилы и попугаи, раскиданные по полу, соски, баночки и бутылочки на подоконнике и розовая штора, плавающая в потоке яркого солнечного света.

– Где Валери? – спросил я негромко.

Женщина все еще смотрела на пистолет полными ужаса глазами и медленно качала головой. Она не понимала, чего я хочу от нее.

– Где комната Валери? – повторил я, опуская револьвер.

Женщина едва слышно произнесла:

– Не стреляйте, прошу вас… Тут ребенок… Валери нет…

– А кабинет Августино? Или его тоже нет?

Она, все еще крепко прижимая к груди младенца, могла лишь кивнуть на стену:

– Там, через одну дверь.

Тут я допустил вторую ошибку, когда закрывал дверь, не повернувшись лицом к лестнице. Едва я сделал шаг назад, за моей спиной грохнул выстрел, и в то же мгновение я почувствовал сильный толчок в спину. Меня кинуло вперед, но я удержался на ногах, инстинктивно присел, спрятавшись за перилами. Кажется, амбал пришел в чувство намного быстрее, чем я предполагал. Но почему я еще жив? Пуля застряла в рюкзаке?

Я, конечно, не мог найти более подходящего момента и пощупал рукой рюкзак. Все ясно. Золотой дракончик спас мне жизнь. Кажется, он цел, а вот мое великое произведение искусства – глиняная тарелка, в которую я замуровал дракона, – рассыпалась на кусочки.

Не поднимаясь на ноги, я на корточках дополз до третьей двери, медленно открыл ее, ожидая выстрела над головой, но вокруг повисла гробовая тишина. Второй раз так не повезет, подумал я, и в кабинет вошел, если это можно было так назвать, не выпрямляясь.

Я закрыл за собой дверь, предусмотрительно повернув ключ в замке. Августино сидел в кресле спиной ко мне и не мог не услышать, как я вошел.

– Что там случилось? – спросил он, не оборачиваясь.

Вопрос, конечно, был адресован не ко мне, хотя я мог очень обстоятельно ответить на него. Не дожидаясь, пока Августино проявит беспокойство и покажет мне дуло своего пистолета, который, как у всякого порядочного мафиози, должен быть всегда под рукой, я сделал шаг вперед, положил левую руку ему на лоб и приставил к виску ствол револьвера.

Августино даже не вздрогнул и продолжал смотреть через открытое настежь окно на теннисный корт, где все еще истязал себя мячиком негр в красной майке. Я потянулся рукой к шторе и задернул ее, после чего развернул кресло-качалку и нацелил пистолет в переносицу Августино.

– Здравствуйте, папочка, – сказал я ему.

Вот бы у кого поучиться выдержке! Августино даже не шевельнул своими пышными бровями, лишь медленно сложил руки на груди и закинул ногу на ногу, как бы подчеркивая, что не намерен дергаться, шарить руками в поисках пистолета, бить меня в лицо и вообще заниматься подобной ерундой.

– Вы кто? – спросил он меня таким тоном, словно не он, а я был у него на прицеле.

Этого человека можно было назвать красивым. Крепкое, холеное лицо с ровным бронзовым загаром, который оттенял почти белые от седины волосы, идеальная стрижка, глубокие умные глаза, впалые щеки, волевой подбородок. Что-то неуловимое в его лице напоминало Валери. Она, безусловно, была на него похожа.

Мои нервы были на пределе. Палец дрожал на спусковом крючке. Я боялся пристрелить Августино раньше времени, и он это почувствовал.

– Ну что вы так волнуетесь, молодой человек? – спросил Августино. – Наверное, первый раз вламываетесь с пистолетом в чужой дом?.. Отойдите на шаг от меня и опустите свою пушку, клянусь вам, вы будете в полной безопасности и всегда успеете выстрелить. Но вы ведь не для того пришли сюда, чтобы сразу убить меня?

– Не для того, – подтвердил я и облизнул пересохшие губы. От этого человека шла энергия силы, и я буквально ощущал ее на себе.

– Тогда сделайте то, что я вам сказал, и нам будет легче решить все ваши проблемы.

Дьявол! Он уже диктует мне свою волю, и я вынужден подчиниться. Я отошел на шаг, Августино кивнул мне на диван, и я сел. В это же время в дверь постучали, и донесся голос:

– Что с вами, шеф?

– Все нормально, – ответил Августино. – У нас серьезный разговор. – Он снова повернул лицо в мою сторону. – Ну вот, видите, как хорошо, – сказал он. – Шторку вы закрыли – правильно. Никто наобум стрелять в окно теперь не станет. И в дверь ломиться не будут. А то ведь пока взломают замок, вы меня пристрелите, так ведь?

– Да, – ответил я.

– Что будете пить? Есть ром, есть коньяк, есть шампанское. – Он сделал движение к тумбочке, чтобы открыть дверцу, но я снова поднял пистолет и направил ствол ему в лицо. – Понял, понял! – кивнул Августино, опять откидываясь на спинку кресла-качалки. – В общем, обслужите себя сами. Все напитки – здесь, в баре… Э-э, дружок, да вы умираете от жажды!

Если бы он издевался надо мной, то я вряд ли смог бы контролировать свои взвинченные нервы и совершил бы какое-нибудь резкое и глупое действо, но Августино сочувствовал мне совершенно искренне. Это было похоже на чудо: он стремительно подавлял во мне агрессивное настроение, и это было опаснее, чем если бы он неожиданно достал откуда-нибудь оружие. Не опуская пистолета, я сделал шаг к тумбочке, открыл дверцу и на ощупь стал вынимать из нее бутылки. Улыбаясь, Августино следил за мной.

– Ну вот, вы наконец ухватили кока-колу. Да-да, не сомневайтесь, срывайте пробку и пейте на здоровье.

Я пил большими глотками, пена стекала по бороде, капала на грудь. Августино не сводил с меня глаз.

– Никак не могу понять, кто вы. Похож на американца… Полисмен? Но внешний вид, борода! Агент ФБР? Тоже маловероятно. Вы хоть и храбрый, но действуете непрофессионально. Гринперос? Нет, тоже не то…

– Не пытайтесь отгадать, это бесполезно. Я не американец, я русский. И зовут меня Кирилл Вацура.

Сказать, что Августино удивился, значит не сказать ничего. Он приоткрыл рот, развел руками, покачал головой и даже попытался привстать с кресла, но я упреждающе махнул пистолетом.

– Вацура! – воскликнул он. – Этого быть не может! Я вас в общем-то представлял несколько другим, но, клянусь, вы оказались лучше! Мы уже потеряли всякую надежду увидеть вас живым. К черту ваш пистолет! К черту пепси-колу! Сейчас вы примете ванну из шампанского!

– Сидите, Августино, и старайтесь не делать резких движений, – на всякий случай предупредил я.

– Да что вы, дорогой, никак не уйметесь? Двери этого дома всегда для вас открыты, и совсем не надо было вламываться сюда с оружием, как в банк. Мы уже заждались вас, дорогой вы мой!

– Кто это – мы?

– Я, Валери и мой зятек.

Я усмехнулся от того, как ласково он назвал Картавого.

– Бывший зятек, – поправил я.

– Ну, бывший, будущий – какая разница. Все равно я люблю его, как своего сына. В жизни всякое случается. Не подошли они друг другу, развелись, ну а мне-то с ним зачем портить отношения? С Валери они остались друзьями, а мы с Арикяном – компаньонами… Да вы присаживайтесь и расслабьтесь. Поверьте мне, Кирилл, это не сельва со своими дикими законами, здесь у вас нет врагов.

Я покачал головой и переложил пистолет в левую руку – правая устала и вспотела. Этот Августино, как и его дочурка, умел заговаривать зубы. Над домом пророкотал вертолет, и мы оба слушали, как постепенно удаляется, утихает дребезжащий звук.

– А если я сейчас вас пристрелю? – спросил я тихо. – Нажму на курок и поставлю точку.

– Кирилл, дорогой, а смысл?

– Ну, предположим, без всякого смысла. Просто ради того, чтобы убить. Как часто делал ваш любимый зятек.

Августино изобразил недоумение:

– Бог с вами! Убить человека ради убийства? Вы совсем не знаете Арикяна. Это замечательный, умный человек, перспективный ученый. Кстати, вы еще не знакомы с его трудами? – Он кивнул на книжную полку. – Взгляните, второй ряд сверху, в бордовом переплете: «Ашот Арикян. Происхождение и развитие этноса приамазонской сельвы», «Зодчество древних инков», «Генеалогия яномаки и токано»… Вот еще выше несколько рефератов по проблемам выживаемости индейских племен, это последние работы. Все это, мой дорогой, написано им, а издано в довольно престижном университете США. Возьмите, почитайте.

Внезапно у меня мелькнула мысль, что мы говорим о совершенно разных людях. Пятясь спиной, я подошел к полке и снял одну из книг, раскрыл на титульном листе и мельком взглянул. Картавый, вооруженный сачком для ловли бабочек, улыбался мне с фотографии.

Это был бред, наваждение! Я отшвырнул книгу, будто она обжигала мне пальцы.

– Говорите, перспективный ученый? Замечательный человек? А людей он потрошил тоже ради науки? Проламывал черепа, резал ножом, давил машиной – ради науки?

– Вы говорите страшные вещи, Кирилл. По-моему, вы заблуждаетесь.

– Хорошо. Я допускаю, что вам ничего не известно про убийства. Не будем об этом. Но зачем вы сейчас разыгрываете спектакль, зачем притворяетесь, корчите из себя скромного почитателя таланта Арикяна, большого специалиста в области этнографии? Вы тут с ним научные книжки пишете? Или детские игрушки выпускаете? Мне все известно. И ваше притворство, Августино, выглядит по меньшей мере глупо.

Августино улыбнулся, покачал головой, снял очки и положил их на тумбочку. Потом взглянул на меня.

– Если вам не трудно, Кирилл, подайте мне, пожалуйста, сигареты и пепельницу. Они рядом с вами, на столике… Благодарю… А вы неплохо овладели испанским. Раньше учили? Неужели вы прилетели в Ла-Пас, не зная ни одного слова? Невероятно!

– Откуда вам известно о моем прилете в Ла-Пас?

Августино махнул рукой и поморщился, будто хотел сказать, что не стоит тратить время на разговоры о такой ерунде.

– Уж коль вы затронули эту тему… – Он раскуривал сигарету, глядя на ее тлеющий кончик. – Если вы располагаете временем – а я еще не знаю, с какой целью вы вломились в мой дом, – то послушайте, что я вам скажу… Вы правы, мы не только пишем научные книги. И совсем не занимаемся выпуском игрушек. Мы выращиваем коку, поставляем сырье производственным комбинатам, где производят кокаин. Затем с помощью наших агентов распространяем порошок среди оптовых покупателей, а уже через них – потребителям. Это называется бизнесом.

Августино сделал движение рукой, словно я пытался ему возразить, хотя у меня не было такого желания.

– Вы, наверное, хотите мне ответить, что бизнес наш – преступный, что мы распространяем белую смерть – или как там еще называют наркотики? Но это, мой дорогой, ваше глубокое заблуждение, результат, так сказать, мощной пропаганды, направленной против наркобизнеса. Наркотики ничуть не опаснее алкоголя, табака или, скажем, излишне жирной пищи… Ну-ну, я вижу в ваших глазах иронию. Но вам, как человеку мыслящему, должно быть известно, что всякий аргумент нуждается в доказательстве фактами. Как мы можем определить опасность той или иной пагубной привычки? Только сравнив уровни смертности. Так? Так. По данным Всемирной организации здравоохранения – а ей можно доверять, – смертность от употребления алкоголя намного превышает смертность от употребления наркотиков.

– Но это благодаря только тому, что вас, как гадов, душили и душить будут, – вставил я.

Августино поднял указательный палец.

– Ну что вы как юный и излишне самоуверенный школяр! Не торопитесь. А известно ли вам, сколько людей гибнет от этой гадости, с которой я никак не могу расстаться? – Августино помахал окурком и раздавил его в пепельнице. – Нет, вам неизвестно, вы, как бык красную тряпку, атакуете только наркоделов. А знаете ли вы, что мировой убийца номер один – сердечные болезни – является прямым следствием злоупотребления алкоголем, табаком и пищей, содержащей много холестерина? Не знаете? Напрасно.

– Вы решили прочесть мне лекцию в свое оправдание?

– Бог с вами, Кирилл! Зачем мне перед вами оправдываться? Вы – пешка, капля в море обманутых, которые основное зло видят в наркотиках. Просто вы мне симпатичны, и я хочу, чтобы вы стали умнее и меньше доверяли пропаганде.

– Значит, вы пытаетесь убедить меня из многих зол выбрать наименьшее?

Августино вздохнул.

– Что такое зло? Первый вдох младенца, родившегося на этот свет, уже есть зло, потому что сама жизнь ведет к смерти, и с рождением человек становится на путь, ведущий его к могиле. Все в разной степени вредно – дышать, смеяться, плакать, любить, есть… Но вы же не пытаетесь бороться с производителями копченых колбас, свиных окороков, с производителями конфет, от которых человек полнеет и у него портятся зубы?

– Августино, вы великий демагог. Ни один преступник в мире искренне не сознается в том, что он подонок.

Августино потупил взгляд, помолчал.

– Ваше последнее слово следует воспринимать как оскорбление?.. М-да, никто еще не позволял себе разговаривать со мной в таком тоне. Ну, ладно. Я вас прощаю.

– Премного благодарен. – Я поклонился. – Только никак не укладывается в голове, что весь мир долгие годы борется с маловредной и приятной привычкой, а вся беда, оказывается, в водке и конфетах.

– Кирилл, каждому народу свойственны некоторые привычки, которые называют вредными. Индейцы, сколько они существуют, всегда употребляли наркотики. Это для них так же естественно, как для вас, русских, сто грамм на праздник. И народ не вымирал, а процветал. Вам, думаю, известно об удивительной цивилизации инков? А вот спиртное, например, для северных индейцев оказалось страшным злом, и из-за «огненной воды» великий народ практически перестал существовать. Так что вреднее, чем порочнее заниматься – производством кокаина или водки?

– За что же вас, таких хороших, так не любят?

– А я объясню. Если бы нам дали возможность свободно производить и продавать кокаин, то он мгновенно бы вытеснил с мирового рынка и табак, и спиртное. Наркотик – удобнее, приятнее и безопаснее спиртного и при благоприятных условиях был бы намного дешевле. Янки – монополисты. Они спаивают всю планету и не дают нам возможности открыто торговать кокаином. Приходится, как видите, приспосабливаться, поставлять продукцию контрабандными путями.

– Неужели вы искренне убеждены в том, что говорите?

– Совершенно искренне. А вас, если я не ошибаюсь, уже терзают сомнения?

– Вы ошибаетесь.

Я подошел к окну, слегка сдвинул край шторы и посмотрел на улицу. Сначала мне показалось, что ни на корте, ни рядом с ним никого нет, но потом заметил охранника, который прятался за пальмой, выставив ствол винтовки.

– Там все в порядке, – усмехнулся Августино. – Они не будут стрелять, пока я не дам команды.

– Чего не скажешь обо мне… Вы говорите, что ждали меня? Для чего я вам нужен?

– Это уже вопрос особый… Вы не возражаете, если я выпью глоток омерзительного американского бренди?.. Нет-нет, не беспокойтесь, в баре нет пистолета. Спиртное страшнее, оно лишает человека рассудка, интеллекта, причем почти мгновенно… А вы не желаете рюмочку?.. И правильно делаете.

Он плеснул бренди в стакан, сделал глоток.

– Дело в том, Кирилл, что я хочу предложить вам сотрудничество.

– Мне? – удивился я.

– О вас много рассказывала Валери. Вы благородный, мужественный человек и по всем статьям нам подходите.

– Интересно, в чем это сотрудничество будет заключаться?

– Для начала вы спрячете свой револьвер, а то у вас уже побелели пальцы от напряжения.

– А что потом?

– А потом мы с вами будем по кирпичику строить новое государство. Мы объединим индейские племена, проведем границы, чтобы воспрепятствовать проникновению в сельву губительной цивилизации, янки, отрядов гринперос и прочих воров, создадим систему власти, учредим армию, полицию. Я могу назначить вас министром.

– Интересно, каким?

– К примеру, министром внутренних дел.

– А Арикяна, если не секрет?

– Он может заняться национальными вопросами.

– А вы, разумеется, будете президентом?

– Президентом или председателем совета вождей. Неважно, как этот пост будет называться.

– Вот здорово, – сказал я. – Интересно, на чем будет основываться экономика нашего государства? На производстве кокаина?

– Ну что вы зациклились на этом кокаине! В Приамазонии, к вашему сведению, много золота и других полезных ископаемых. А какие средства принесет туризм! Древние города инков, жизнь и быт аборигенов – разве это не интересно?

– Очень интересно, – согласился я.

– А весь капитал направим на социальные нужды дикарей.

– Построим коттеджи, откроем магазины, проведем железные дороги?

– Ошибаетесь. Мы сохраним статус-кво. Дикари будут жить так, как жили испокон веков. Цивилизация погубит их, неужели вы этого не понимаете?

– Да, да, потихоньку начинаю понимать. Мы оградим индейские поселения и небольшие участки сельвы колючей проволокой, желательно под током, поставим вышки с автоматчиками, чтобы, не дай бог, тлетворная цивилизация не проникла в бытие племен, а сами, не нарушая их покоя и самобытности, разобьем плантации коки, золотоносные прииски и начнем потихоньку качать деньги.

– Не надо утрировать, Кирилл.

– Почему же? Я достаточно отчетливо представляю себе наше сотрудничество.

– И это вас не привлекает? Тогда чего вы от меня хотите? Я не могу понять, ради чего вы столько времени разыскивали меня, рискуя головой.

– Мне нужна Валери.

– Валери? – переспросил Августино. – Уж не собираетесь ли вы просить у меня ее руки?

– А вы бы отдали?

– А вы попросите.

– Считайте, что прошу.

– Тогда считайте, что я вам отказываю.

– В вашем положении, папаша, это неразумно.

– Вы хамите, молодой человек. И за это можете быть наказаны. Вы ввязались в игру, которая вам не по силам. Не вы мне, а я вам буду ставить условия, усвойте это хорошо.

– Я могу вас сейчас убить.

– Вы камикадзе? Ненормальный?

– Нет, я министр внутренних дел. И это военный переворот.

Августино скептически оглядел меня с ног до головы.

– Ах, вы министр? Ну что ж, переворачивайте, что сможете. С чего начнете?

Он был прав, пора было начинать. Он не ожидал моего резкого выпада и лишь неловко дернул рукой, сшибая на пол стакан с бренди. Я сжал в кулаке его белые волосы, прижал голову к плечу и ткнул стволом пистолета в холеную, гладко выбритую щеку.

– Где Валери? Считаю до трех, – спокойно сказал я, не блефуя и готовясь в самом деле прострелить ему череп. Августино должен был это понять. – Раз… Два…

– Стоп, – сказал он. – Достаточно. Валери не живет на вилле. У нее свой дом рядом с вертолетной площадкой.

– Где это?

– В двух километрах отсюда. Но я хочу дать вам один совет, молодой человек: после этого вашего поступка начинайте готовиться к смерти.

– Уйду из жизни только вместе с вами, – ответил я, рывком заставляя Августино подняться на ноги.

Мы подошли к двери. Я подтолкнул его.

– Открывайте!

– Вы говорите сразу, Кирилл, что вы хотите, – сказал Августино, поворачивая ключ. – Не надо лишних телодвижений. Все будет исполнено.

– Вперед!

Он послушно открыл дверь, и мы вышли на лестничный балкон. Как я и ожидал, справа и слева от нас, держа винтовки на изготовку, стояли два охранника.

– Убери этих ублюдков, – сказал я.

– Выйдите вон, – приказал Августино, и охранники, тотчас опустив стволы, стали спускаться в холл.

– Пусть лягут на пол лицом вниз.

Августино промолчал, и я сильнее вдавил ствол ему в щеку.

– Ну!

– Делайте, что он говорит! – раздраженно произнес Августино.

Охранники без особого энтузиазма подчинились. Мы прошли мимо, и я откинул ногой винтовки подальше от охранников.

На улице меня взяли на прицел еще трое, но Августино уже без моей команды велел им бросить оружие и лечь на землю. Как раз в эту минуту из джунглей выскочил джип и лихо подкатил к нам.

– Очень кстати, – сказал я, наблюдая за тем, как все тот же водитель в широкополой шляпе выходит из машины и, козыряя, говорит Августино что-то насчет гостя, которого посадил в вертолет и отправил. Я думал, что водитель вплотную подойдет к нам, прежде чем заметит, что его шеф опирается щекой на ствол моего пистолета, но он, к счастью, начал потихоньку врубаться в обстановку, остановился, посмотрел на лежащих охранников, потом на меня, снова на охранников и медленно потянулся рукой к кобуре.

– Не трогай пистолет, чучело, – сказал я ему, – а то будешь собирать мозги своего шефа по всей клумбе.

– Сними ремень с кобурой и кинь в кусты, – подсказал водителю Августино.

– Слушаюсь, шеф, – ответил водитель. Сбруя полетела в кусты.

– Теперь садимся. – Я подтолкнул Августино к машине. – Вы – за руль.

Августино сел. Я хотел лечь на заднее сиденье и оттуда держать голову шефа на прицеле, но на сиденье лежал какой-то груз, накрытый брезентом. Не было времени возиться с ним, и я сел рядом с Августино, опустившись как можно ниже.

– Заводите, и поехали, – сказал я.

– По машине не стрелять, – крикнул Августино охранникам, лежащим на земле. – Не предпринимать никаких мер, чтобы нас задержать.

Он нервничал и слишком резко сбросил педаль сцепления, а может быть, такая была у него манера трогаться с места, но тем не менее джип издал жуткий звук и помчался вперед с такой скоростью, словно им, как снарядом, выстрелили из пушки. Битумная полоса быстро сменилась грунтовкой, и на первом же ухабе мы оба едва не вылетели из своих сидений. Я понял, что Августино нарочно развил такую скорость, чтобы я не мог все время держать его на прицеле. Я не стал ничего говорить, а просто выстрелил в воздух. Августино оказался очень понятливым и тотчас снизил скорость.

Мы въехали в джунгли. Вилла скрылась за деревьями. Сезон дождей сделал свое дело, и дорога совершенно раскисла. Каждая выбоина была заполнена водой, мы въезжали в нее, поднимая тучи грязных брызг, и я понял, почему при такой красивой вилле состоит на службе потрепанный и заляпанный джип.

Мы проехали вброд ручей, потом долго выбирались на подмытый берег, где машина несколько раз юзом сползала обратно. Августино подозрительно неловко обращался с управлением, и мы потратили не менее десяти минут, пока снова не выехали на дорогу.

Лес заканчивался, и сквозь заросли я заметил постройки.

– Там? – спросил я.

Августино кивнул.

– Остановите машину.

Августино нажал на педаль тормоза, опустил локти на руль и терпеливо ждал, что я ему прикажу.

– Выходите.

Он посмотрел на меня, усмехнулся и ответил:

– До скорой встречи.

С этими словами он вышел из машины и не спеша, будто прогуливался по парку, направился в обратную сторону.

Я сунул пистолет за поясной ремень, пересел за руль, плавно тронулся и медленно поехал к краю леса. Мои нервы были настолько напряжены, что я вздрогнул, когда вдруг из-за спины показалась волосатая рука, и острое, как бритва, мачете коснулось моего горла.

– Привет, динозаврик, – услышал я непривычную русскую речь. – Рули обратно, надо старика до дома довезти.

Я машинально опустил руку вниз. Пистолета за поясом не было.

Я не видел его лица. Мог обернуться, но не делал этого, мешало лезвие мачете. Мотор машины заглох. Я совсем забыл о педалях, давил изо всех сил обеими ногами в перегородку, до боли в руках сжимал руль, но джип уже перестал катиться по инерции, въехал в кусты и замер.

Я не должен был, не имел права так глупо попасться ему в руки. Надо было перерыть всю машину, снять с заднего сиденья брезентовый чехол или, для очистки совести, выстрелить по нему несколько раз. Нет, сельва не выработала во мне охотничий инстинкт, она расслабила меня, и я позабыл о том, что люди гораздо более опасные хищники, чем звери.

– Ну что ты растерялся? – сказал на ухо Картавый. – Заводи, и поехали обратно. Ты как будто не обрадовался мне.

Я забыл снять рычаг со скорости, и с поворотом ключа машина дернулась. Лезвие мачете слегка обожгло мне кожу на горле, и я почувствовал, как защекотала горячая капелька крови, сбегающая на грудь. Я развернул машину и поехал в обратную сторону – намного медленнее, чем вез меня Августино.

– А давненько мы с тобой не виделись, да? – говорил Картавый. – Похудел, бороденкой оброс. Плохо питался, наверное? Или нервничал сильно?

Я протянул руку к зеркалу, подвешенному на стекле, повернул его так, чтобы видеть Картавого. Его отражение плясало и дрожало, как на поверхности воды, но я смог рассмотреть его крупный нос, губы, разделенные тонкой полоской усов, и правый глаз – стеклянный, выпученный, неподвижный, как у восковой фигуры. Он был омерзителен, как хамелеон, с этим мертвым невидящим глазом, обрамленным многочисленными лучиками морщинок, не подчиняющимся своему живому двойнику, который уставился на меня.

Августино сидел на обочине дороги. Я притормозил, он встал, открыл дверцу, сел рядом со мной и, выразительно глянув на меня, развел руками.

– Очень сожалею, но я вас предупреждал, – сказал он.

– Простите, шеф, за его хамскую выходку, – отозвался сзади Картавый. – За долгие месяцы странствий он совсем одичал в сельве и разучился вести себя по-джентльменски в приличном обществе. Беру этот грех на себя, потому как не сумел воспитать этого динозавра за время нашей крепкой дружбы.

– И я разочаровался в нем. – Августино махнул рукой. – Вперед!

– Он отказался с нами сотрудничать, шеф? Побрезговал нами?

– Он все еще убежден, что наркотики – это зло.

– А вот я посажу его на иглу, а потом пусть скажет, хорошо это или плохо.

– Давай, сынок, займись им.

Я остановился у парадного входа виллы. Картавый продолжал держать на моем горле мачете, и вся моя майка на груди пропиталась кровью. К нам подбежали охранники, кто-то попытался помочь Августино выбраться из машины, но он зло оттолкнул «помощника» от себя и пошел к дверям дома. Я смотрел ему в спину, ожидая, что он обернется, скажет что-нибудь Картавому обо мне или объявит приговор, но Августино молча исчез за дверями, крепко захлопнув их за собой. Я понял, что моя жизнь – в руках Картавого.

Он убрал мачете, я повернулся и рассмотрел его. Он выглядел неплохо, несмотря на то, что омерзительный стеклянный глаз смотрел куда-то вверх, а живой – на меня. Картавый немного растолстел, благодаря чему разгладились морщины на его лице, и он выглядел моложе, чем тогда, в Афгане. Ему шел бежевый костюм «сафари», он придавал его фигуре стройность и аккуратность. И вообще, на непосвященного человека Картавый сейчас мог произвести хорошее впечатление. «Перспективный ученый»…

– Куда его? – спросил один из охранников.

– В кожный цех.

Я думал, что Картавый оставит меня, но он пошел следом за охранником, который конвоировал меня. Мы прошли мимо теннисного корта, свернули по аллее, огороженной с двух сторон карликовыми пальмами, и вышли к озеру.

– Налево, – сказал охранник.

Я пошел вдоль бордюра метровой высоты, ограждающего озеро вместе с узкой песчаной береговой полосой. Почти вплотную к воде стояла постройка из листового железа в форме полуцилиндра, без окон и с одной-единственной дверью.

– Стоять, – сказал мой конвоир, когда мы подошли к двери.

Картавый открыл ключом висячий замок, со скрипом распахнул дверь, и мне в нос шибанул тяжелый запах гнили.

– Прошу вас, сэр! – с улыбкой предложил он мне войти.

Я, пригнув голову, вошел внутрь и после яркого дневного света почти минуту не видел ничего.

– Да, запашок здесь, как в морге, – сказал Картавый, вытаскивая из-за пояса пистолет и закрывая входную дверь. – Это то, что нам надо.

Я осмотрелся. Посреди липкого бетонного пола чернела прямоугольная яма, наполовину заполненная водой. От нее уходила узкая траншея, напоминающая арык с бетонными стенками. Возможно, под стенкой цеха она соединялась с озером. Рядом с ямой стояла механическая лебедка с небольшой стрелой и крюками на цепях. В дальнем углу цеха на карнизах висели какие-то черные тряпки.

Картавый подошел к яме, и его шаги отозвались гулким эхом. Он посмотрел вниз, покачал головой, сплюнул. Я почувствовал, что не выдержу этой невыносимой вони и меня стошнит. Картавый повернулся ко мне. В полусумраке я не видел его лица, лишь тускло поблескивал стеклянный глаз.

– Вот и все, динозавр, – сказал он спокойным и даже миролюбивым голосом. – Ты дошел до логического конца.

Я молчал. Картавый, опустив голову, ходил вдоль траншеи: туда-обратно, туда-обратно. Остановился, оттянул ствольную планку пистолета. Раздался щелчок. Он сел на бордюр ямы напротив меня.

– Ты жить не будешь, – сказал он. – Ты мне надоел еще в Афгане и на даче. Я удивляюсь твоей способности становиться на моем пути, но всякое удивление неизбежно переходит в раздражение.

– Ты мне не был нужен, – ответил я. – Меня от тебя тошнит, и я всегда старался держаться от тебя подальше.

– Эх, динозавр, динозавр, – вздохнул Картавый. – А ты никогда не задумывался, почему я тебя так называю? А потому, что ты хоть и сильная тварь, но с высоты своей силы не видишь тех нюансов, из которых соткана земная жизнь, и эта твоя ограниченность и привела к твоему преждевременному вымиранию… Снимай рюкзак.

Я не стал изображать непокоренного героя и сделал то, что он приказал.

– Кидай сюда.

Я швырнул рюкзак и немного перестарался, так как он едва не свалил Картавого в яму. Тот лишь сокрушенно покачал головой и стал отстегивать замки.

– Что у тебя здесь?.. Патрончики, веревка, бумажки… А это что за черепки?

Он выкладывал содержимое рюкзака перед собой, недоуменно крутил перед глазами осколки глиняной тарелки, которую разбила пуля охранника, а когда вытащил золотого дракона, то долго молча рассматривал его, подняв над головой, чтобы лучше видеть в тусклом свете.

– Невероятно… Седьмой век, культура мочика. Что-то похожее я находил в комплексе Колосасайя, но только из керамики… – Он поднял на меня глаза. – Откуда у тебя это, динозаврик? Разворовываем национальное достояние, да? Это же ритуальная фигура инков. Дракон – символ бессмертия и величия души… Красиво. – Он взвесил фигурку на ладони. – Килограмма на два потянет, не меньше. И как только рука у тебя поднялась похитить это у потомков древнейшей цивилизации! Отвечай, правозащитник, заслуженный борец с наркомафией! Придется конфисковать.

Он положил дракона на пол и стал просматривать фотографии и письма. Он делал это несколько минут, при этом ничего не говорил, потом сложил, аккуратно разорвал, высыпал обрывки в мусорное ведро.

– Вот говорила тебе мама: не суй нос в чужие дела, дольше будешь жить. Говорила или нет, отвечай! – бормотал Картавый.

– Ты похож на обезьяну, – сказал я. – Если собрался меня прикончить, то делай это быстрей, потому что мне все уже надоело.

– Откуда у тебя эти письма и снимки?

– В ФБР выдали, когда узнали, что иду громить наркомафию.

Картавый покачал головой.

– Ты принуждаешь меня использовать пытки, наркотики, психотропные средства и прочую гадость, – сказал Картавый. – И тебе это надо? Расскажи все честно, и умрешь от пули в лобешник, а это, поверь мне, совсем не больно.

– Ну пошевели мозгами, – продолжал я блефовать. – Неужели я сунулся бы в ваше осиное гнездо, не имея за душой никакого прикрытия? Это лишь малая часть документов, которые я полгода назад нашел в сельве среди обломков вертолета. Через неделю в Рио-де-Жанейро я откатал десятки ксерокопий и отдал надежным людям. Если в срок не вернусь, все это будет передано органам правосудия и журналистам.

– Ты не был в Рио! – громче сказал Картавый. – Мои люди вели тебя от самого Ла-Паса.

– Что ж они так плохо меня вели, что упустили тот момент, когда я нашел вертолет?

– Ты не был в Рио, – повторил Картавый, но уже не так уверенно.

Я прикусил язык. Дурила! Не мог сказать, что отксерокопировал документы в Ла-Пасе, где я был на самом деле.

– В Рио, Ла-Пасе, Лиме – какая разница? – сказал я. – Важен факт, что копии существуют.

Картавый притворно зевнул.

– А мне, по большому счету, наплевать. Хоть ФБР, хоть ЦРУ, хоть КГБ или ФСК. Пусть все знают, что я, Арикян Ашот Новикович, занимаюсь производством и контрабандой наркотиков. И ничегошеньки они мне не сделают! Потому что у нас – суверенное государство, и мы никому не позволим совать свое рыло в наши дела.

В яме плеснулась вода. Картавый посмотрел вниз, покачал головой и пересел на угол.

– Голодная, скотина. Тоже ведь жить хочется. И наверняка про себя думает, что она самая лучшая, самая красивая, самая совершенная и имеет больше всего прав на жизнь. А мы думаем иначе. Но это пока мы на суше, а скотина – в воде. Попади мы в воду, она докажет, что была права. – Он посмотрел на меня. – Так и ты, динозаврик. Признайся, что жаждешь моей смерти, думать ни о чем другом не можешь, как только о том, как бы хлопнуть меня, выдавить мне второй глаз, заставить меня страдать, мучиться, корчиться. Так ведь?

Он поднял дракона с пола, еще раз осмотрел его.

– Не понимаю тебя, – произнес он, поглаживая пальцем по изумрудному глазу. – Крупно повезло – нашел эту штуковину. Если выгодно продать, то можно обеспечить себе длительное безбедное существование. Чего тебе еще надо было? Зачем испытывал судьбу, полез к нам? Наши люди потеряли тебя после того, как ты получил маршрутный лист и вышел из Ла-Паса. Ты ловко оторвался от слежки, потому что обошел пункты, где должен был отмечаться, и гнал напрямую через сельву. Рисковый мужик, ничего не скажешь!.. Когда мне сообщили, что ты движешься на север Боливии, я понял, что ты знаешь про виллу Августино и, должно быть, жаждешь встречи со мной… Пришел, чтобы отомстить, расквитаться со мной? Но за что, динозаврик?

– Ты ошибаешься. Я не искал встречи с тобой.

– Тогда с кем же? Уж не с самим ли Августино?

– Нет, не с самим.

– Ба! Да неужели с Валери? Динозаврик, что я слышу? Может быть, у тебя к ней лямур? Может быть, тебя пригнала сюда испепеляющая страсть?

Я молчал. Картавый встал, подошел ко мне и приставил ствол пистолета к горлу.

– Ты прикидываешься идиотом или в самом деле идиот? Никак не могу понять… Ты приперся сюда ради Валери? Ты думал, она побежит за тобой через сельву на край света?.. М-да, ты меня озадачил.

Он опустил пистолет, отошел на шаг.

– Послушай, динозаврик, а тебе не приходило в голову, что Валери может быть замужем и вовсе не нуждается в каком-то оборванце?

– Вы с ней развелись.

– Правильно, черт возьми. Железная логика! Но, собственно, и наш брак, как и развод, был фиктивным. Это ни о чем не говорит. Валери – моя женщина. Будь ты даже трижды идиотом, это нетрудно было понять.

Я усмехнулся. Картавый не сводил с меня глаз, и я боялся переиграть.

– Она уже давно любит меня, – ответил я. – И я пришел сюда только потому, что совершенно в этом уверен.

– Мне тебя жалко, – ответил Картавый. – Ты напрасно терзал ноги.

– Если бы я был таким же поганым человеком, как ты, то привел бы неоспоримые доказательства.

– Врешь. Врешь, динозавр. Нет у тебя доказательств. Как ничего другого за душой. Валери издевалась над тобой, играла с тобой в любовь, крутила тобой, как хотела, а ты поверил. Что ты хочешь мне рассказать? Что она один раз переночевала у тебя в Судаке? Или что вы жили в одном гостиничном номере в Душанбе? Или что спали в одной кровати на даче? Все это было спланировано мной, и я знал о каждом твоем слове, сказанном ей, о каждой твоей попытке овладеть ею. Ничего между вами не было, динозавр, и не могло быть! Валери всегда была верна мне, и всегда будет верна, запомни это своими куриными мозгами!

Бедненький, подумал я, неужели ты искренне веришь тому, что говоришь? Носить тебе рога – не сносить.

Это было самое приятное чувство, которое я испытал за последние часы, – банальное чувство победы над соперником в банальном любовном треугольнике.

Он уже не так хорошо владел собой, как в начале разговора. Валери была его самой уязвимой точкой. Этот монстр, этот многоликий дьявол, оказывается, любил дочь Августино и ревновал ее ко мне – человеку, который не мог рассчитывать даже на жизнь, не говоря уже про руку и сердце Валери.

– Ну что ж, – произнес он. – Ты в очередной раз ставишь подпись под своим смертным приговором. Августино хотел, чтобы я дал тебе время еще раз подумать над его предложением. Я не возражал. Ты сильный и хитрый человек, с тобой можно работать. Но коль ты заикнулся о Валери… – Он медленно стал пятиться назад, поднимая пистолет на уровень груди.

– Но ведь ты уверен, что она любит тебя и всегда будет твоей, – сказал я.

– Да, уверен, – подтвердил Картавый.

– Чем же я тебе мешаю?

– Ты непредсказуем. Я не хочу, чтобы жизнь Валери подвергалась опасности. Человек, который из-за бабы прошел сельву, опасен, как бешеный зверь… Сейчас ты подохнешь. И это будет справедливо.

Я понял, что жить мне осталось несколько мгновений. Картавый все еще медленно, немного театрально, поднимал пистолет, словно дрался со мной на дуэли, и теперь пришла его очередь стрелять, и можно не торопиться, смакуя эту минуту, когда противник уже безопасен, неподвижен, безволен от сковавшего его ужаса…

– Подожди, – сказал я. – Убить ты меня всегда успеешь. У меня есть взаимовыгодное предложение.

Картавый не опустил пистолет, и рука его не дрогнула.

– Ну что ж, говори.

– Я покажу тебе место, где нашел золото.

– А взамен?

– Ты отпустишь меня.

Картавый все еще держал пистолет в вытянутой руке. Я не был уверен, что мои слова остановят его, но он, подумав, все же опустил руку, склонил голову, с любопытством посмотрел на меня.

– А ты не обманешь?

– Если обману, то что помешает сделать тебе то, что ты только что собирался?

– Логично… А если я обману?

Я пожал плечами:

– У меня нет выбора.

– Это ты правильно подметил, – сказал Картавый, заталкивая пистолет в накладной карман. – Выбора у тебя нет. И где же лежит твое золото?

– От виллы надо спуститься по ручью Ку-Нета до деревушки племени токано.

– Знаю я эту деревушку, – кивнул Картавый. – А дальше?

– Дальше пешком через сельву.

– Далеко?

– Не очень.

– И много там золота?

– Думаю, что много. Я подобрал лишь то, что нашел под ногами. У меня не было времени на детальные исследования.

– Ну что ж, уболтал, – сказал Картавый. – Сейчас и выезжаем.

За руль джипа сел охранник, а мы с Картавым – на заднее сиденье. Река, а точнее, ручей Ку-Нета оказался более удобной дорогой, чем грунтовка, соединяющая виллу с вертолетной площадкой, и машина, выплескивая из-под себя фонтаны брызг, бежала по воде довольно шустро. За час мы добрались до скал, где крепко засели среди поваленных деревьев.

Быстро темнело, и я предложил переночевать здесь, чтобы с рассветом продолжить движение. Картавый не стал спорить. Вел он себя вполне миролюбиво и, когда мы занимались разведением костра, рассказывал мне интересные факты из жизни инков, чья империя, объединившая несколько индейских племен, просуществовала почти шесть веков. Охранник, который ни слова не понимал по-русски, клевал носом в полудреме, прислонившись спиной к стволу дерева.

– По уровню культуры им не было равных ни в Северной, ни в Южной Америке, – говорил он, ломая сухие ветки и подкладывая в огонь. – Астрономия, медицина, архитектура, изобразительное искусство, письменность – все на высочайшем уровне. Сегодня это было бы мощнейшее государство, во всяком случае, не уступающее России. Ты можешь поверить, что эти дикари, которые в полуголом виде бродят по джунглям с копьями и стрелами, могли бы запускать в космос спутники? А кто виноват, что этого не произошло? Испанцы, которые в пятнадцатом веке высадились на берегу Южной Америки и навязали индейцам своих богов, свой язык и образ жизни[5].

Я смотрел на Картавого, на его бронзовое лицо, слабо освещенное отблесками костра, на его стеклянный глаз, в котором, как в зеркале, отражалось пламя, слушал его и не мог поверить, что это тот самый человек, который уже несколько раз готовил мне мучительную смерть и, возможно, когда-нибудь сыграет роль палача в моей драматической судьбе. Сейчас же передо мной сидел учитель, который с удовольствием говорил о том, в чем хорошо разобрался сам, что его интересовало и было объектом его научных трудов.

– Разве только в образе жизни дело? Испанцы, если я не ошибаюсь, устроили здесь кровавый террор, – сказал я.

Картавый отрицательно покачал головой.

– Вовсе не в терроре дело. Нельзя входить в чужой монастырь со своим уставом. Когда чужеземцы внедряются в обособленное этнографическое государство, каким было государство инков, происходит катастрофа. Для Европы, где народы перемешивались друг с другом многие века подряд, это не страшно, а даже полезно – шел взаимный обмен культурами. Для инков же такая вакцина оказалась смертельной. У каждой этнической группы есть элемент невосприимчивости к какой-либо иной нации. И у людей, кстати, тоже. Например, мы с тобой взаимно невосприимчивы друг к другу.

Он рассмеялся, глядя на меня одним глазом, отчего у меня по спине прокатилась холодная волна.

Спал я со связанными руками и ногами, если, конечно, это можно было назвать сном.

Чтобы не привлекать внимания индейцев, Картавый приказал охраннику объехать поселение токано стороной. Джип, даже при всей своей сверхпроходимости, с трудом преодолевал бездорожье, и мы едва ли не через каждые сто метров выходили из машины и выталкивали ее из очередной ямы.

Ориентиров не было никаких, и я гонял машину из стороны в сторону, надеясь обнаружить свои следы или зарубки от мачете на стволах деревьев. Скоро водителю это надоело, и за руль сел я.

Мы отъехали от поселения индейцев километров на двадцать – двадцать пять, когда я начал узнавать местность. Ручей с обрывистыми берегами, деревья с мощными стволами, поросшие лианами скалы, напоминающие гигантские мшистые кочки. Когда джип накрепко засел в плотных зарослях, мы взяли с собой аккумуляторные фонари и пошли пешком. Я продирался сквозь кусты первым, проделывая проход при помощи мачете, за мной, с винтовкой наперевес, следовал охранник, и Картавый замыкал. Последние полчаса мы шли молча. Я как мог следил за Картавым. Если вдруг выяснится, что он знает о пещере Красного Солнца, то казнь моя состоится прямо у входа в нее.

Я уже видел сквозь заросли ломаный край скалы, на противоположной стороне которой был вход в пещеру, где я не так давно надышался смертельными спорами. Охранник и Картавый шли следом за мной и не проявляли признаков беспокойства. Уставший от долгой работы, я после каждого взмаха мачете все дольше отдыхал, и это давало мне возможность спланировать свои действия. Во-первых, Картавый может потащить меня в пещеру за собой. Во-вторых, он может уловить незнакомый запах и завязать рот и нос влажным платком. И в-третьих, в пещере, что вполне вероятно, нет никаких сокровищ. Все три варианта рано или поздно подводили меня к смерти.

Картавый уже увидел изображение двуглавой змеи над входом в пещеру, обогнал меня и застыл перед каменными воротами. Мы с охранником встали за его спиной.

– Потрясающе, – прошептал Картавый. – Это похлеще, чем Ворота Солнца, которые обнаружены на берегу озера Титикака. Ты молоток, динозавр. Жаль только, что человечество так и не узнает имя первооткрывателя, – добавил он с мрачным намеком и перешел на испанский: – Времени не тратим. Включаем фонари – и вперед. Динозавр – первый, ты, – он посмотрел на охранника, – второй. Ну а я за вами.

– Я не пойду, – сказал я и демонстративно сел на землю. – У меня клаустрофобия.

– Чего-чего? – Картавый поднял брови. – Это какая у тебя еще фобия?

– Я боюсь замкнутого пространства, – пояснил я. – Начинается истерический припадок. Едет крыша, и я перестаю отвечать за свои поступки.

– Что ты мелешь, динозавр? С каких это пор ты стал бояться замкнутого пространства?

– С рождения. Я никогда не пользуюсь лифтом, не хожу в кинозалы и не спускаюсь в подвалы.

– Как же тебе удалось вытащить дракончика? – спросил он, подозрительно глядя на меня.

– Я нашел его в огромной галерее, а до нее минуты три ходу, и там, помимо этого, светло. Если бы не страх, я бы вынес из этой пещеры намного больше.

– Что-то слабо верится в твою легенду.

– Это твое дело – верить мне или нет, но в пещеру я не пойду. Можешь сразу пристрелить меня.

Картавый, вынув из кармана пистолет, шагнул ко мне.

– А ведь пристрелю, – сказал он. – Мне это нетрудно сделать. Шпок – и нету.

– Приступай, – ответил я.

Картавый понял, что пистолет в этом случае – слабый аргумент. Он снова затолкал его в карман.

– Если ты думаешь перехитрить меня и драпануть в сельву, то напрасно это делаешь.

– Мне некуда бежать.

– Вот это ты правильно подметил. Кругом анаконды, крокодилы, каннибалы, причем все голодные. Что тебе среди них делать? Идем с нами. Я, как родная мама, буду все время гладить тебя по головке и петь на ушко колыбельную. Тебе не будет страшно, честное слово!

– У меня начнется припадок, и я стану кидаться на тебя, – твердо сказал я. – Какая мне разница, где ты меня пристрелишь – там или здесь?

– А я свяжу тебе ручки.

– А в вертикальной шахте ты меня на себе понесешь?

Картавый замолчал, покусывая губы.

– Ну что ж, – сказал он по-испански, – пусть будет по-твоему. Я пойду один. – Он повернулся к охраннику: – Все время держишь его на прицеле, при попытке сбежать – убиваешь. Если я через час не выйду наружу, делаешь с ним то же самое и идешь искать меня. Задача ясна?

– Да, шеф.

– Свой путь я буду помечать мелом. А теперь, динозаврик, рассказывай, как добраться до твоей галереи и тоннеля.

Выигрывая время, я принялся расчищать ногой землю, будто намеревался чертить схему, и думал над тем, как бы подальше послать Картавого. Я пробыл в пещере не больше десяти минут и наглотался грибков в такой степени, что отрубился уже через сутки. Если Картавый пробудет там час, то, можно надеяться, уже вряд ли выйдет наружу.

Я взял в руки палочку, принялся чертить на земле полоски, но Картавый наступил ногой на мою схему.

– Словами объясни!

– Держись все время правой стороны, – сказал я. – От первой галереи идут разветвления, но влево и прямо не иди, только направо.

– Я понял, понял, короче!

– Ориентируйся по шуму воды, экономь батарейки…

– Динозавр! – угрожающе заревел Картавый. – Ты мне не про батарейки, а про золото! Где ты нашел дракона?

– Во второй галерее. Там увидишь что-то вроде надгробия. Но там ничего больше нет, мне кажется, все могилы с золотом намного дальше, минимум полчаса ходьбы.

– Если я ничего не найду, – сказал Картавый, – я окуну тебя в реку, где кишат пираньи. Ауфвидерзеен!

Он закинул на плечо сумку, повесил на шею два фонаря и зашел в пещеру.

– Отойди к дереву! – сказал охранник, как только Картавый исчез из поля зрения. – Руки на ствол! Ноги шире!

Я встал так, как он мне приказал. Охранник подошел ко мне, обыскал, вывернул все карманы, которые давно были опустошены Картавым, чертыхнулся и снял у меня с руки часы, поднес к уху и опустил их себе в карман.

– Можешь повернуться, – сказал он, сел напротив, метрах в десяти, положил винтовку на колени и уставился на меня.

Первые пятнадцать минут я сидел молча, без движений, рассматривая перламутрового жука, который копошился у моих ног. Потом решил проверить бдительность часового, встал на ноги, но охранник, который, казалось, задремал от скуки, тотчас вскинул винтовку и прицелился мне в голову. Пришлось поднять руки вверх и объяснить, что мне надо в туалет.

– Здесь, – ответил охранник.

Я пожал плечами, повернулся к нему спиной и полил ствол дерева. Хорошо выдрессирован, подумал я с сожалением.

Прошло еще минут пятнадцать. Я не сводил глаз с пещеры. Картавый, если еще жив, уже под завязку наглотался отравленного воздуха. Но праздновать победу было рано. Какая, к чертовой матери, может быть победа, когда тупой вояка все время держит меня на прицеле?

– Послушай, который час? – спросил я у него, похлопывая по пустому запястью, где еще остался отпечаток от браслета часов.

Охранник ухмыльнулся:

– Тебе жить осталось двадцать пять минут.

– Ты думаешь, что твой шеф не выйдет?

– Я думаю, что он выйдет и пристрелит тебя.

– Он не выйдет, – уверенно ответил я. – Он пошел по правой стороне. Там нет золота, там только трещины и обвалы. Золото совсем в другом месте.

Охранник молчал, словно не услышал моих слов.

– Интересно, сколько тебе платят в месяц?

– Заткнись, – посоветовал он.

– Не думаю, что больше тысячи баксов. А золота в этой пещере столько, что на всю жизнь хватит и тебе, и твоим детям.

– Нет здесь никакого золота, – неожиданно включился в спор охранник, но как-то вяло, почти безразлично. – Не стал бы ты так легко рассказывать об этом.

Неожиданно он встал, подошел к пещере и крикнул. Прислушался к отдаленному эху, крикнул еще раз.

– Он не вернется, – еще раз сказал я.

– Тогда вторым пойдешь ты. И без сокровищ не выйдешь.

Такой поворот событий я не предвидел. Охранник оказался хитрее, чем его шеф. Я уже начал думать о том, как при помощи мокрого платка сохранить себе жизнь и отыскать какой-нибудь другой выход из пещеры, но необходимость в этой умственной эквилибристике вдруг отпала. Мы с охранником, разинув рты, застыли, как восковые фигуры, не отрывая взгляда от черного зева пещеры. Из темноты, как привидение, выплыл Картавый с мешком за плечами и фонарями на шее, остановился перед нами, зажмурил глаза и принялся тереть их.

– Чего горланишь? – пробормотал он, кашлянул несколько раз и добавил: – Ну и вонища там!

Охранник снова встал в позу стойкого оловянного солдатика и направил на меня винтовку. Я сел на прежнее место, опустив голову на колени. Кажется, этот раунд я проиграл. Картавый, этот получеловек-полузверь-полусатана, остался жив. Ядовитый воздух пещеры Красного Солнца не одолел его.

Звякнув, на траву упали мешок и фонари. Картавый жадно попил из фляги, потом протянул ее охраннику, но тот отрицательно покачал головой. Завинтив пробку, Картавый кинул флягу к моим ногам.

– Попей, динозаврик, ты заслужил.

Я не притронулся к фляге, хотя умирал от жажды. Картавый усмехнулся, заметив мой стоицизм, присел у мешка и стал расстегивать ремни.

– А ты молоток, не обманул. Хотя, конечно, я ожидал большего.

Не веря своим глазам, я смотрел, как он достает из мешка и выкладывает на траву матово поблескивающие браслеты, фигурки, изображающие человеческие головы, цепочки, медальоны, монеты – в основном из золота и серебра, лишь некоторые фигурки были сделаны из керамики.

– Десятый-одиннадцатый века, – сказал Картавый по-русски, рассматривая золотой гребень, лежащий у него на ладони. – Начало бурного культурного расцвета инков. В этой пещере, мне кажется, они совершали обряд жертвоприношения богу Солнца. Представляешь, динозаврик, я шел по человеческим черепам и костям. Что интересно – многие скелеты прислонены к стене, причем без всяких цепей. Такое впечатление, что люди приходили в пещеру добровольно, оставляли в нишах принесенные с собой украшения и оставались там ждать своей смерти. Я осмотрел потолки – они не закопчены. Следовательно, инки не пользовались факелами… Ужасно, ужасно медленно умирать в полной темноте, когда душит зловоние и в ушах грохочет рев падающей воды. Врагу не пожелаешь, правда, синеглазенький?

Я смотрел в глаза Картавому. Ты должен скоро подохнуть, подумал я, и только тогда поймешь, что инки не умирали в этой пещере добровольно. Они просто уходили со своими золотыми идолами и не возвращались, и их соплеменники думали, что это прямая дорога в рай. И никто не вынес тайну пещеры наружу. Никто, кроме меня.

Я не сводил с него глаз, мысленно упрашивая всех индейских богов быстрее вершить свой законный суд над этим дьяволом, скорее приводить приговор в исполнение. Но Картавый внешне не проявлял никаких признаков отравления. Он высморкался в платочек, аккуратно сложил его и спрятал в карман. «Не прикрывал ли он им рот?» – подумал я.

– Чего это ты так пялишься на меня, динозаврик?

– Я все еще надеюсь, что ты сдержишь свое слово.

– Какое слово? – Он наморщил лоб, посмотрел на охранника, будто хотел получить от него подсказку. – Ах да! Вспомнил! Я ведь обещал отпустить тебя на свободу… Ну что ж, раз обещал, значит, отпущу. Но не сейчас. Надо следовать правилу первопроходцев джунглей: сколько ушло, столько должно вернуться… Эй, воин! – крикнул он охраннику. – Веди его к машине. Да пошустрее, надо до темноты добраться до виллы.

Полоса везения закончилась, подумал я.

Уже смеркалось, когда мы подъехали к вилле. Охранник притормозил у парадного входа, посмотрел на Картавого, но тот хлопнул его по плечу и сказал:

– Подвези-ка нас к цеху.

Мы объехали клумбу, промчались мимо пустого корта, по аллее, где царила вечерняя прохлада, и остановились перед стальной дверью цеха.

– Спасибо, можешь быть свободен, – сказал Картавый.

Я не поверил, что он намерен так просто отпустить меня, но тем не менее потянулся к ручке двери, собираясь покинуть джип. Тут же мне в бок уткнулся ствол револьвера.

– Не спеши, динозаврик. Я отпущу тебя немного позже. Прошу в цех, поболтаем о жизни.

Мы вышли из машины. Водитель рванул с места, окутав нас облаком выхлопов, и джип быстро скрылся за деревьями аллеи. Картавый открыл замок, кривляясь, сделал глубокий реверанс, пропуская меня вперед. Я вошел в темный и смрадный цех. Картавый щелкнул выключателем, и под овальным потолком вспыхнула тусклая лампочка. Лязгнул засов, запирающий дверь изнутри. Картавый, помахивая револьвером, кивнул мне на середину цеха:

– Подойди к яме.

Повернувшись к нему спиной, я сделал несколько шагов вперед. Подошвы кроссовок прилипали к полу, словно он был вымазан клеем. В полной тишине был слышен только этот омерзительный чавкающий звук. Я был уверен, что он не станет сейчас стрелять мне в затылок – так мог сделать кто-либо другой, но только не Картавый, и потому был спокоен и даже расслаблен.

– Садись на бордюр.

Я подошел к краю ямы, но едва посмотрел в черноту, как внизу раздался всплеск, и что-то тяжелое, крупное блеснуло в тусклом свете лампочки. Я благоразумно отошел в сторону и сел на угол, где недавно сидел Картавый.

Он поставил посреди цеха табурет и сел на него верхом.

– Вот и все, динозаврик, – задумчиво произнес он.

– Что – все?

– У всякой истории есть свое логическое завершение. Будь то история древней империи или какого-то жалкого существа, возомнившего себя личностью.

– Жалкое существо, надо полагать, это я?

– Ты не ошибся.

– Где же тут логическое завершение? Я понадеялся на твое слово, а выходит, напрасно?

Картавый рассмеялся.

– Эх, динозаврик, нравишься ты мне. Даже расставаться с тобой жаль… Нет-нет, поверь мне, все будет честно, логично, красиво, но… с небольшим налетом драматизма. Чтоб слезу вышибало. – Он помолчал, покрутил барабан револьвера. – Я отпущу тебя на свободу, как обещал. Только ты выйдешь через эту траншею. Она напрямую связана с озером. Пронырнешь под заслонкой и окажешься на волюшке.

Я искоса глянул на черную поверхность воды, где темнело нечто угловатое, бугристое, как полусгнившее бревно.

– Раньше здесь у нас был кожный цех, – продолжал Картавый. – Трудились индейцы, производили крокодиловые шкуры. Все очень просто, никакой техники: в озере, благодаря обильному прикорму, звери активно размножались, затем на деликатесную приманку заплывали в траншею, где уже не могли развернуться и выплыть обратно. Тут их и поджидала дубинка в крепкой руке индейца. Пару ударов по балде – и крокодильчик складывал лапки, и при этом не портилась его очаровательная шкурка.

– Понятно, – сказал я. – Тебе хочется посмотреть, как крокодилы будут мною давиться.

Картавый брезгливо фыркнул:

– Нет уж, увольте. Я уже как-то любовался этим зрелищем, когда в наказание за халтурную работу мы отправили на свободу этим же путем двух индейцев. Ничего впечатляющего, поверь! Основное действие разворачивается глубоко под водой, куда рептилия затаскивает свою жертву. Зритель видит только всплески да кровавые разводы на воде. Мне больше по душе представления с натуралистическими подробностями, крупняком, чтобы все было отчетливо видно.

– Хорошо, Ашотик, – сказал я, впервые назвав Картавого по имени. – Я постараюсь доставить тебе удовольствие и продержусь на поверхности воды как можно дольше. Только ты ответь мне на один вопрос, который меня уже долгое время терзает.

– Ну-ну, очень интересно.

– У меня никак не укладывается в голове, зачем, так сказать, профессиональному и высококвалифицированному садисту, маньяку и палачу надо было тратить уйму времени и писать какие-то научные работы по этнографии? Я никак не въезжаю, зачем ты это делал? Зачем ты корпел над своей монографией, постигая призрачную истину, когда мог за это время растерзать десятки людей, вспороть сотни животов, нарезать столько голов, что ими можно было бы украсить, как елку игрушками, все пальмы на вашей фазенде? Объясни мне, почему ты не зарылся в трупах, как червь в навозе, а изучал культурное наследие инков, этих дикарей, недоучек, неандертальцев? Я не могу этого понять, Алеша! Что с тобой происходило? Ты был болен?

Картавый ухмылялся и кивал. Ему нравился мой юмор.

– Ну ладно, ладно, – притормозил он меня. – Разогнался.

Я замолчал, а он встал с табуретки и принялся ходить взад-вперед, глядя себе под ноги.

– Говоришь, не въезжаешь? Не можешь понять? До тебя не доходит?.. И не въедешь, и не поймешь. Объясни индейцу якимана, что на диване спать приятней, чем на тростниковой плетенке, что ездить на машине удобнее, чем ходить пешком, да к тому же босиком. Объясни ему, почему мы пользуемся вилкой и ложкой, чистим по утрам зубы и охлажденное виски с содовой предпочитаем пережеванным и перебродившим в кожаном мешке листьям? Сможешь объяснить?

Он остановился и глянул на меня своими раскосыми глазами. Стеклянный блестел, а живой был мутным.

– Вкус власти, динозавр, понятен тем, кто хоть раз в жизни прикоснулся к ней. А прикоснуться к ней можно только тогда, когда оценишь свою жизнь не десятками, не сотнями и даже не тысячами других жизней. Абсолютная власть есть только у Бога, ибо он творит с нами все, что захочет. И чем ближе ты приблизишься к нему, тем больше власти он тебе даст. Это его прерогатива, его право – награждать властью достойнейших и сильнейших.

Он снова принялся ходить по цеху, глядя себе под ноги.

– Это очень похоже на лестницу. Смотришь на первую ступеньку и думаешь: нет, я никогда не посмею ступить на нее, это аморально – убить человека, это страшно, это преступно. А потом на какое-то мгновение закрываешь глаза и делаешь шаг вперед. И происходит маленькое чудо: все твои недавние страхи уже начинают казаться смешными и наивными, и ты уже поглядываешь на следующую ступень. И снова думаешь: один – еще куда ни шло, но я никогда не смогу убить десятерых. Но приходит время, и ты поднимаешься выше и уже без особого страха смотришь на третью ступень. Убить сотню? Если очень надо, то можно. А потом пошла четвертая, пятая, и с каждой ступенью цена чужой жизни все мельчает и мельчает, как деньги при инфляции, а собственная жизнь становится дороже, величественнее. А когда ты начинаешь распоряжаться судьбой миллионов, тогда и приходит это ни с чем не сравнимое ощущение власти, и ты уже не можешь остановиться и отказаться от нее, потому что чувствуешь близость Бога, его поддержку, слышишь его дыхание, тепло, идущее от него. Ты говоришь, что я садист, убийца, – продолжал Картавый после небольшой паузы. – Но почему ты не назовешь льва, перегрызающего горло зебре, убийцей? Напротив, ты с удовольствием станешь любоваться им на природе или в зоопарке, восхищаться его силой, грациозностью, мощностью его лап, челюстей. И это нормально, это действительно красиво, когда орел пикирует с огромной высоты и с лету впивается когтями в тело змеи или мыши. Это же блестящий пример боевого искусства, когда стая волков загоняет в засаду кабана! Это же балет, когда журавли, стоя на тонких ногах в тихой воде, коротким ударом клюва протыкают тело жабы! Это же цирк, когда кошка играет с забитой до полусмерти мышью!.. Почему же ты называешь меня убийцей? Хищник – да. Охотник – да. Лидер – да.

Он замолчал и уставился на меня, ожидая, что я стану возражать, спорить, но я не произнес ни слова. Картавый кивнул, словно соглашаясь с моим молчанием.

– Закон природы – самый чистый, самый целесообразный, самый изящный из всех законов, которые когда-либо существовали на земле, – продолжал он. – И только потому, что сотворен Богом. Жалкие человечишки, к несчастью природы, наделенные способностью думать, попытались переплюнуть Творца и придумали свои законы. Демократия, гуманность, цивилизованность… – Он поморщился. – И к чему мы пришли? К вымиранию народов, к экологической катастрофе, к тому, что миром правят не сильные, а лживые, глупые, трусливые, больные, убогие. Инки, древняя Спарта и фашисты – вот единственные, кто сумел изобразить что-то отдаленно напоминающее Божий закон природы, да и то с ошибками и пороками. Надо досконально знать этнос, с которым работаешь, как тот же лев знает анатомию зебры. Этнос надо любить, заботиться о его благополучии, а затем давить во имя своей власти над ними. Индейцы якимана время от времени без всяких враждебных намерений берут булыжники и бьют ими друг друга до смерти. Так осуществляется естественный отбор – выживают сильнейшие представители рода, очищается генофонд. А я – сильнее сильнейших, я подчиню их себе и очищу себя их чистотой… Такова воля Господа. Планета перенаселена – большей частью больными и нетрудоспособными особями, а также химиками, физиками, правозащитниками, гуманистами и прочими убийцами всего земного. Человечество вымирает, динозаврик! И ты вместе с ним, как типичный его представитель.

В яме снова забурлила вода, и несколько холодных капель попали мне на шею. Я провел по ней рукой, поднес ладонь к лицу, и в сумраке мне показалось, что она выпачкана в крови. Если мне нечем ему возразить, подумал я, то это означает, что мой конец близок.

– Я потратил на тебя много времени, – сказал Картавый, снова опускаясь на табурет. – Но не преувеличивай свое значение. Ты – не ступень, даже не кирпичик. Ты незаметная невооруженным глазом песчинка, которая удивительно настойчиво вопит огромной скале о своих правах на существование. И я мог бы сохранить тебе жизнь, как музейному экспонату. Но все дело в моих принципах. Ты должен быть давно мертв. Тебя не должно быть, понимаешь? Не должно быть вообще, ты лишнее, выпадающее звено, ты посторонняя гайка, случайно попавшая в хорошо отлаженный механизм. Тебя надо просто удалить, вытряхнуть.

Он не умрет, понял вдруг я. Он не умрет никогда, как ген звериности в человеческом теле, как наше биологическое начало. И он не болен, у него совершенно здоровая психика. Вся беда лишь в том, что его вовремя не посадили в клетку.

– Что я еще хочу тебе сказать перед тем, как ты пойдешь на волю, динозавр? – Картавый вытащил платок, вытер им лоб и шею. – Это уже касается Валери, точнее, наших с ней отношений. Чтобы ты там, на воле, – он показал пальцем вверх, – не тешил себя иллюзиями насчет ее любви к тебе, с радостью сообщаю тебе…

Он вдруг резко встал с табурета, тронул рукой пуговицу на рубашке, будто хотел ее расстегнуть, покачнулся, медленно сел и, судорожно выкинув вперед руку с пистолетом, выстрелил в меня. Пуля угодила в жестяной плафон, я увидел, как он закачался под потолком, и, не ожидая второго выстрела, я мешком повалился на пол.

Картавый, словно мое искаженное отражение, рухнул с табурета, сильно ударившись головой о бетонный пол, попытался приподняться на слабеющих руках, но пол, словно магнит булавку, притянул его к себе.

Что у него агония, я понял слишком поздно, кинулся к нему, приподнял его голову, положил себе на колено.

– Говори! – крикнул я. – Что ты хотел сообщить мне с радостью?! Говори!!

Он еще хватал губами воздух, но его живой глаз уже закатывался под веко, а на лице проступила страшная бледность. Он еще раз дернулся, его пальцы смяли мою майку на груди, и он затих. Я встал, и Картавый, съехав с моих колен, прилип щекой к полу, глядя на меня стеклянным глазом.

Я поднял пистолет, сунул его за пояс, обошел труп, стараясь не смотреть на стеклянный глаз, и быстро пошел к двери. Мой рюкзак лежал под столом, я вытащил его оттуда, даже не проверив содержимое, оттянул засов и медленно приоткрыл дверь.

Было уже совершенно темно, и я ничего не видел, кроме звезд на небе, призрачного абриса виллы, освещенного прожекторами, да черных силуэтов карликовых пальм на его фоне.

Не знаю, зачем я оглянулся. Картавый смотрел на меня стеклянным глазом, и мне показалось, что он даже подмигнул мне.

Я прикрыл дверь, подошел к трупу и сделал то, о чем впоследствии вспоминал с содроганием: выковырил этот поганый глаз пальцем, а когда стеклянный шарик покатился по полу, поймал его и сунул в карман брюк.

Силы мои были на исходе, и я едва дотащил тело до ямы. Вдобавок, перетаскивая его через бордюр, чуть было не упал вниз вместе с трупом. В моей жизни не было более омерзительного занятия.

Тело шумно упало в воду, вызвав оживление тварей, сидевших в яме. Чувствуя, что меня неудержимо тошнит, я побежал к выходу и только на свежем воздухе пришел в себя. «Неужели это конец? – думал я. – Неужели я никогда больше не увижу его? Неужели?..»

Не знаю, что со мной случилось. Очутившись в джунглях, наполненных ревом хищников и шипением змей, я почувствовал себя в родной стихии. Упал в заросли, на влажную землю, и долго лежал так, прислушиваясь к звукам, которые сопровождали торжество закона природы.

Мне не хотелось жить. Меня не покидало чувство, будто я сотворил величайшее преступление на земле, с головы до ног вымазался в дерьме, что я кого-то предал, унизил, совершил подлость. Мысли мои путались, я не мог сосредоточиться и осмыслить все то, что было и что мне еще предстоит пережить. Все мои недавние помыслы и стремления восстановить справедливость сейчас казались настолько глупыми, что я даже застонал от стыда. Ничтожество, я действительно ничтожество, Картавый блестяще доказал и внушил мне эту мысль. Чего я хочу добиться? Убедить стаю волков, выслеживающих добычу, что они поступают жестоко, дико, преступно? Я же сам превратился в волка! В волка-одиночку, жизнь которого стала одной долгой и опасной охотой; выследив и уничтожив одну жертву, я принимаюсь за другую, а потом за третью… Так в чем смысл моих потуг и телодвижений?

Я провалялся в своем логове до рассвета, так и не сомкнув глаз. С первым лучом солнца сельва наполнилась оглушающим криком птиц и обезьян, и все стало на свои места. Слишком далеко я зашел. Сворачивать с пути, когда цель совсем рядом, – еще большее безумство, чем охота, длившаяся без малого год.

Сделав большой крюк, я обошел виллу вместе с плантациями на безопасном расстоянии и, не упуская из виду грунтовую дорогу, пошел вдоль нее. Я вспомнил про мачете, оставленное вместе с примусом и палаткой на подходе к вилле, но возвращаться было уже поздно, и мне пришлось проделывать проход сквозь заросли руками. Треск стоял такой, что меня, наверное, слышал старый Августино. В итоге я исцарапал руки до крови, в нескольких местах порвал майку и со стороны, должно быть, являл собой печальное зрелище.

Примерно часа через три я увидел сквозь деревья аккуратный двухэтажный особнячок, который по внешнему виду был ничуть не хуже, чем вилла главного мафиози Приамазонии. Остроугольная крыша, опускающаяся едва ли не до земли, широкие, на полстены, окна, балкончики, утопающие в зелени. Райский уголок! Правее дома, метрах в ста от него, зеленела лужайка с коротко постриженной травой, на краю которой на вялом ветру развевался полосатый чулок – вертолетная площадка.

Говорят, что нет ничего опаснее привычки, когда свою работу делаешь машинально. Притупляется чувство опасности. Я подумал об этом, когда дошел до края джунглей, сбросил с плеч рюкзак, лег в кусты и принялся наблюдать за подходами к дому. Все это я проделал не задумываясь, и это меня испугало. Мне слишком часто везло в последнее время, я слишком был уверен в своей непогрешимости.

Я обернулся назад, но не увидел ничего, кроме плотной зеленой завесы. Черт возьми, подумал я, что-то на душе неспокойно. Не успел повернуться лицом к дому и продолжить наблюдение, как сзади треснула ветка. Я молниеносно развернулся, сел, поджав колени, и направил ствол револьвера в заросли. Птицы истошно кричали надо мной, и помет редким дождем стучал по широким листьям. Ну вот, подумал я, не хватало только, чтобы мне нагадили на голову.

И тут моего затылка мягко коснулся твердый предмет, в предназначении которого я не мог сомневаться. Вот тебя и облапошили, Кирюша, подумал я.

– Бросай пушку, – услышал я женский голос на чистейшем русском и чуть не взвился удавом. Валери?

Револьвер вывалился из моих рук. Может быть, так даже лучше, подумал я со странным чувством облегчения. Тонкая рука скользнула к моим коленям, подняла с земли пистолет, заскользила по спине, пояснице, груди, бедрам.

– Руки за голову!

Я слышал, как она отошла от меня на пару шагов.

– Встать!

Я поднялся на ноги.

– Валери, милая, – пробормотал я. – Разве я мог мечтать…

– Валери! – повторила она со странной интонацией и цыкнула, словно обожглась. – Повернись, котик.

Я повернулся и остолбенел. Нацелив мне в грудь ствол массивного «магнума», в зеленом брючном костюме, подпоясанном широким кожаным ремнем, в высоких ботинках на толстой подошве, передо мной стояла Анна.

Должно быть, на моей физиономии было столько изумления, что Анна пожалела меня и сказала:

– Отойди к дереву, а то в обморок шлепнешься.

Я попятился, продолжая глупо улыбаться, все еще сцепив ладони за головой. Анна пошла на меня, не опуская оружие.

– Послушай, – наконец произнес я нечто членораздельное. – Откуда ты здесь? Ты ведь осталась с группой в Оруру! Я был готов увидеть здесь кого угодно, но только не тебя.

– Кого угодно! – передразнила меня Анна. – Ты был готов увидеть свою черноглазую красавицу.

Она мельком глянула в сторону и кивнула головой. Из кустов с винтовкой наперевес вышел еще один мой старый знакомый – вечно улыбающийся толстяк, сосед по самолету, навязывавший мне свое общество.

– А-а! – как полный идиот, воскликнул я. – И вы здесь, дорогой Федор Иванович Шаляпин? Или как вас там? Послушайте, здесь вся наша группа собралась? Что у вас в программе? Поиск пропавшего туриста?

– Не остри, котик, – оборвала меня Анна.

– Ты его обыскала? – спросил «Шаляпин». – А рюкзак?

– Рюкзак потом, – ответила Анна.

– Федор Иванович! – У меня все еще продолжался приступ тихого помешательства. – Вы точно как банный лист на заднице. Мент, значит? Или, пардон, контрразведчик?..

– Он не Федор Иванович, – снова перебила меня Анна. – И тем более не Шаляпин. Настоящее имя – Альфред Шраер.

– Ну, Анна! – с укором сказал ей Шаляпин-Шраер и покачал головой.

– Все равно шлепнем, – махнула «магнумом» Анна.

– А тебе идет короткая стрижка, – сказал я, рассматривая похудевшее лицо девушки. – И совсем не идет эта роль, которую ты на себя взвалила. Выходит, вы заодно? А на кого же в самом деле работаете?

– Вперед! – сказала Анна и кивнула в джунгли.

– Куда ты его? – спросил Шраер.

– Я заметила, как он что-то закапывал недалеко от дороги. Пусть покажет.

– Я не видел, но пусть покажет, – пожал плечами толстяк.

– Да что ты, Анна? – удивился я. – Что я мог закапывать, кроме своей ушедшей молодости?

– Вперед! – жестче повторила она.

Я повиновался и пошел по своим следам в глубь сельвы. Толстяк шел чуть левее меня, Анна – правее. Я даже не пытался разобраться в том, что все это значило, настолько несуразным, как в бредовом сне, было появление здесь этих людей. Мы прошли не меньше полукилометра, как вдруг за моей спиной сухо треснул выстрел. Я обернулся и увидел, как толстяк, прижав ладони к окровавленному лицу, медленно оседает на землю. Финала этой картины Анна не дала мне досмотреть, схватила за руку и потащила куда-то в заросли.

– Скорее! – шептала она мне. – Да можешь ты живее двигать ногами или нет?

Я прорывался с ней сквозь кусты, уже окончательно запутавшийся в этом бешеном хаосе событий, которые, наслаиваясь друг на друга, поставили крест на моей способности здраво рассуждать.

– Анна, да объясни же ты, наконец, что происходит? – кричал я, но она не сбавляла темпа и не выпускала моей руки до тех пор, пока мы не выдохлись окончательно и не упали в яму, прикрытую сверху широколиственной ветвью.

Еще несколько минут мы часто и глубоко дышали, и Анна держала мою ладонь в своей.

– Какой ужас, – наконец произнесла она. – Я убила его. Кирилл, у меня не было другого выхода! Это просто удача, что мы с Шраером первыми увидели тебя. Если бы ты попался другой группе, которая контролирует дорогу, то даже не представляю, как бы я помогла тебе.

– Стоп, Анна! – остановил я ее. – Неужели по моему лицу не заметно, что я ничего не понимаю? Откуда вы здесь взялись с этим Шраером? Какая другая группа? Зачем ты его шлепнула?

– Господи, какой же ты тугодум! – покачала она головой. – Ты стремительно падаешь в моих глазах, потому что разрушаешь образ умного, бесстрашного и благородного рыцаря.

– Не надо рыцаря, Анна. Я не рыцарь, я волк.

– Нет, ты рыцарь, раз отправился в такое авантюрное путешествие в поисках своей возлюбленной. Я думала, что современные мужчины на подобное уже не способны. – Анна вздохнула и скривила губы. – Видела я твою красавицу. М-да… Понять не могу, что особенного ты в ней нашел.

– Видела? – Я схватил ее за плечи. – Где? Когда?

– Ой, да не тряси ты меня! И вообще, столько вопросов, что у меня уже голова кругом идет.

– А у меня не идет? У меня вообще мозги наизнанку вывернулись от всего увиденного и пережитого. А тут еще ты со своими намеками.

– Ну хорошо, – согласилась Анна. – Я расскажу тебе все, а потом будем думать, как нам действовать дальше.

В ее рассказе было много невероятного, почти фантастического, и все же Анна заметно сгладила то отрицательное отношение к женскому полу, которое сложилось у меня после близкого знакомства с Валери.

Трудно сказать, что заставило Анну принять такое безумное решение – или страстное женское любопытство и непреодолимое желание увидеть девушку, из-за которой, как она полагала, я кинулся в авантюрное путешествие, на которое не способны современные мужчины, или, смею предположить, скрытое чувство ко мне и неосознанное стремление вытащить меня из лап наркомафии, а заодно отбить меня у соперницы. Не знаю.

Вернувшись вместе с Шраером из Оруру в Ла-Пас, Анна с удивлением заметила, что вечно улыбающийся толстяк вовсе не собирается возвращаться в Россию, продлил себе визу и окончательно оторвался от группы. Гидесса «по секрету» сообщила Анне, что этот человек из уголовного розыска и выслеживает особо опасного рецидивиста Кирилла Вацуру.

Трудно обмануть женское сердце. Насчет рецидивиста гидесса могла навесить лапшу кому угодно, но только не Анне, которая провела со мной несколько удивительных дней и, что было весьма лестно, поверила в мою, так сказать, порядочность. До отлета оставались считаные часы, и уже были уложены чемоданы и сумки, и группа спустилась в бар гостиницы проматывать последнюю валюту, поднимать последние тосты, торопливо скупать местные сувениры, а Анна грустила в одиночестве за стойкой бара, потому что все ее мысли, простите за нескромность, были связаны со мной, и, помимо этого, ее в очередной раз подвел Гоша – колорадский жук, который не пришел в бар к назначенному часу. Чтобы разогнать смертную тоску, Анна поднялась наверх и стала искать Гошу и очень быстро его нашла в номере у рыжей бестии, где оба туриста старательно доставляли друг другу удовольствие, причем Гоша, ничтоже сумняшеся, тут же предложил Анне присоединиться. Именно в этот момент, как рассказывала Анна, она возненавидела весь продажный и лживый мир, с грохотом захлопнула дверь и, спускаясь вниз, решила помочь единственному человеку, способному по-настоящему любить женщину, спастись от преследования «мента поганого».

Она разыскала Шраера, блестяще разыграла перед ним сцену ревности, изливая ненависть и презрение по адресу Гоши, только не называя его имени. «Я хочу крови! – кричала Анна. – Хочу мести! Помоги мне наказать этого мерзавца, я знаю, где его надо искать!» Толстяк клюнул на эту приманку и, видя, что Анна принимает его за мента, охотно вошел в роль следователя по особо важным делам. Впрочем, Анна вскоре поняла, что Шраер – такой же мент, как ее Гоша – верный друг, но не подала виду.

Так они на пару ездили по Боливии и Перу, причем иногда едва не наступали мне на пятки, и были хорошо осведомлены о моих перемещениях по Приамазонии. Анну удивило, что Шраер вовсе не собирается арестовывать меня, а занимается лишь слежкой и проверкой моих связей. Как-то на вечеринке с группой гринперос она невзначай подслушала разговор, и хотя очень плохо понимала по-испански, все же догадалась, что речь шла о наркотиках и золоте.

После того как в географическом обществе мне выдали необходимые документы и я вышел из Ла-Паса на север страны, Шраер, заполучив копию маршрутного листа, мог уже совершенно определенно сказать, куда именно я шел. Хоть Анна и настаивала на том, чтобы отправиться следом за мной через сельву, Шраер поступил так, как ему приказали, и вместе с Анной, которая теперь уже слишком много знала, чтобы ее можно было отпустить на все четыре стороны, прилетел на плантацию Августино.

Там они жили все то время, пока я блуждал по дебрям джунглей. У Шраера, коль Анна невольно стала соучастницей, уже отпала необходимость изображать из себя следователя, и он с облегчением вернулся к своему привычному имиджу мелкой шавки, состоящей на службе наркомафии.

Тогда, по словам Анны, и наступили для нее черные дни и еще более черные ночи. Шраер домогался ее всеми доступными ему способами: обещал несметные богатства, угрожал расправой, настойчиво ухаживал или просто нагло влезал в ее постель, и лишь после того, как однажды ночью Анна сунула ему в рот ствол «магнума» и стала медленно нажимать на курок, Шраер немного поостыл. Охрана валилась с ног от хохота, наблюдая за толстым и вечно потеющим ловеласом.

Несколько раз Анна издали видела Валери и, как я уже говорил, была сильно разочарована. «Я думала, это звезда, каких показывают в латиноамериканских телесериалах, – говорила она, глядя на меня с состраданием. – А Валери оказалась просто темнокожей куклой с мелкими чертами лица и скверным характером». Ей, может быть, виднее, и я не стал спорить с Анной по этому поводу.

Когда я устроил переполох на вилле, ворвавшись в кабинет Августино, вся охрана на вертолетной площадке была приведена в повышенную боевую готовность. Никто, оказывается, не ожидал от меня такой агрессивности, потому как и Августино, и Картавый были уверены, что я приду не ради мести, а за рукой и сердцем Валери.

– Августино звонил сюда два дня назад, – заканчивала свой рассказ Анна, – и передал, что ты безопасен и тебе предложено сотрудничество. А сегодня утром, как рассвело, нам приказали усилить патрулирование. И тогда я поняла, что ты идешь в нашу сторону.

Анна привстала, выглянула из ямы, посмотрела по сторонам.

– Этот Леша Арикян – страшный и гадкий человек, – сказала она. – Тебе надо опасаться встречи с ним.

– Его больше нет, – ответил я. – И не надо ничего бояться. Теперь рассказывай, как найти Валери.

Анна вздохнула:

– Так я и знала. Ты не изменился, Кирилл, ты по-прежнему тешишь себя иллюзиями. Скажи, ты все еще любишь ее?

– Анна, – ушел я от ответа, – на каком этаже, в какой комнате живет Валери? Где посты охраны, как лучше пройти незамеченным?

Анна молчала, потупив взгляд, потом глухо сказала:

– Кирилл, послушай меня и не перебивай. Нам надо уходить отсюда. Мы слишком много знаем, и в этом крокодиловом болоте нас сожрут в одно мгновение. Я хорошо знаю этих людей, поверь, они не остановятся ни перед чем. Тебе много раз везло, тебе сошло с рук, когда ты возил наркотик из Колумбии, когда пошел пешком через сельву, когда ворвался на виллу Августино и пришел сюда. Твой ангел-хранитель не может быть таким щедрым бесконечно. Мы незаметно выйдем через сельву к автотрассе – до нее не больше десяти километров, а оттуда прямой путь в Ла-Пас. Я очень прошу тебя! Ради того, чтобы спасти тебя, я изменила свою жизнь, я почти год ждала этой встречи, а ты опять хочешь идти под пули. Зачем тебе эта Валери? Она не любит тебя, это чужой человек, она порочна, как и все ее окружение. Пусть сидят здесь в своих джунглях, выращивают коку, моют золото, объединяют племена – это их дело. А мы с тобой – русские, только у себя дома мы кому-то нужны и можем что-то доказать.

– У себя дома? – переспросил я. – Можем что-то доказать?

Она трясла меня за плечи, с мольбой в глазах смотрела на меня, но я не видел ни ее, ни листьев, ни лиан, а только лица моих врагов и друзей, втянутых в чудовищный водоворот наркотрафика.

– Нет, Анна, – ответил я. – Ничего мы не сможем доказать. Хоть в лепешку расшибись.

Она больше не упрашивала меня, шмыгнула носом, прижалась к моей груди щекой, и только тогда до меня дошло, от чего отказалась и сколько пережила эта девушка ради меня. Ком встал у меня в горле, и, кажется, на глаза навернулись слезы. Я смог произнести лишь:

– Я люблю тебя…

Мы, пригнувшись, тихо возвращались к тому месту, где лежал труп Шраера. Анна не смогла подойти к нему, встала за деревом, прижав ладони к лицу. Не могу сказать, чтобы и я с удовольствием смотрел на тело толстяка, но другого выхода не было.

Преодолевая брезгливость, я принялся стаскивать с трупа пятнистую униформу. Брюки оказались мне неимоверно велики, и мне пришлось подвязать их в поясе веревкой, ну а куртка, хоть и болталась на мне, как на вешалке, с плеч все же не сваливалась. Я закатал рукава, повыше поднял воротник, а кепи с большим козырьком надвинул на глаза.

– Ну как, похож? – спросил я, взяв винтовку в руку, как это делал Шраер.

Анна скептически оглядела меня с ног до головы.

– Это ужасно, – прошептала она. – Я все еще чувствую запах его пота.

Мы вышли из джунглей и неторопливо пошли по асфальтовой дорожке, по краям которой росли круглые, как мячики, кактусы. Недалеко стояли два охранника, один прикуривал у другого. Они посмотрели на нас, лениво кивнули. Я старался идти рядом с Анной плечо к плечу, чтобы хоть частично спрятаться за ее стройной фигурой. Один из охранников слишком долго смотрел на нас. Мои ноги стали как будто ватными, и я боялся споткнуться на ровном месте.

– Ну что ты словно кол проглотил, – прошептала Анна, не поворачивая лица в мою сторону. – Расслабься. Обними меня.

Я положил руку на плечо Анны. Идти стало еще более неудобно, к тому же я почувствовал, что веревка на поясе ослабла и штаны вот-вот свалятся с меня.

– Анна, не торопись, – прошептал я.

– Что еще?

– Штаны сваливаются.

– Засунь руку в карман и поддерживай!

В общем, это была настоящая клоунада, вот только нам было не до смеха. Охранники вроде бы ничего не заподозрили, и мы подошли к самому дому. Анна открыла стеклянную дверь, мелодично звякнул колокольчик, и мы быстро проскочили внутрь.

Затягивая веревку на брюках, я мельком осмотрел узкую прихожую, полированную лестницу из красного дерева, крутой спиралью ведущую наверх, окна, завешанные голубыми шторами. Анна молча показала на лестницу, вытащила из-за пояса пистолет и стала первой подниматься по ступеням.

Мы вышли в холл, где среди пальм уголком стояла мягкая мебель с подушками. Анна тронула меня за плечо, приблизилась к щеке и прошептала:

– Сколько тебе надо времени?

Я показал пятерню.

– Пять минут?.. Хорошо. Я буду ждать тебя здесь. Вот ее апартаменты. – И кивнула на дверь.

Я волновался, как студент перед экзаменом, и перед тем, как войти, обернулся. Анна, сидя на диване, покусывала губы и смотрела на меня глазами женщины, которую бросили. Я изобразил на своем лице какое-то глупо-ободряющее выражение и открыл дверь.

Огромное, во всю стену, окно на миг ослепило меня ярким светом. Широкая незастеленная кровать, как заснеженное плато, тоже заставляла щуриться из-за пронзительной белизны простыней. Полупрозрачный тюль колыхался на слабом сквозняке. Рядом с кроватью стоял коричневый ампирный столик, на нем лежала нежно-голубая ночная рубашка. Белая, невероятно раскормленная кошка, лежащая посреди постели, смотрела на меня безразличными зелеными глазами.

В комнате никого не было. Я подошел к кровати, улавливая слабый запах терпких духов, потрепал кошку за ухом, положил винтовку на пол, глянул на свое черное отражение в зеркале, закрепленном на платяном шкафу, и только тогда заметил рядом со шкафом дверь с овальным матовым стеклом. Я подошел к ней и приложился ухом к стеклу. За дверью шумел душ.

Все, подумал я, приехал.

Глубоко вздохнул, открыл дверку платяного шкафа, осмотрел женский гардероб, нашел поясной ремень, потом сел на кровать и стал развязывать веревку на поясе. Ее я аккуратно намотал на руку, а подпоясался ремешком.

Из душевой донесся приглушенный звук, будто упала мыльница. Я встал на стул, дотянулся до карнизного крюка и привязал к нему один конец веревки. Нижний конец я связал петлей, слез со стула и встал спиной к окну.

«Господи, прости меня! – сотворил я в уме молитву. – Прости меня, ибо я не могу, не могу этого сделать! Что угодно, только не это! Все понимаю, все знаю, и призываю разум на помощь, и наступаю себе на горло, но это выше моих сил. За что ты толкаешь меня на это?..»

Эти минуты тянулись как вечность. Уже тихо скрипнула дверь душевой, уже сверкнула в лучах солнца золоченая ручка, а я еще не видел Валери. А потом как-то сразу, резко, неожиданно она вошла в комнату, обернутая полотенцем, увидела меня, приглушенно вскрикнула, замерла посреди комнаты – грациозная, смуглая, с широко раскрытыми глазами, в которых плескалось море тайн и загадок.

– Кирилл?.. Ты? – прошептала она. – Наконец-то…

Быстро подошла ко мне, кинулась на грудь, страстно, до боли, целуя лицо.

– Я так ждала… ждала… Столько времени прошло!.. Где ты был, как ты?.. Милый, любимый…

Я сжимал в своих объятиях ее мокрое тело. Полотенце упало к ногам, меня обожгла волна нежности к ней. Господи, молился я, что ты делаешь со мной!..

Наконец Валери опустила руки, вытерла ладонью слезы, всхлипнула, улыбнулась и застыдилась своей наготы, схватила со стола ночнушку, подняла ее над головой, и голубой шелк заструился по ее телу.

– Садись, не стой, – сказала она, разравнивая легкое одеяло на постели. – Сейчас будем завтракать… Как ты прошел? Повсюду охрана. – Ее взгляд упал на винтовку Шраера, лежащую на полу. Валери несколько мгновений смотрела на нее, будто не понимала, для чего предназначена эта штуковина, а потом произнесла: – Ах да, понятно… Да садись же ты!

Я отошел от окна и сел на постель. Словно мой бесплотный контур, перед окном покачивалась веревка с петлей. Валери посмотрела на нее, потом на меня, затем снова на веревку.

– Кирилл, – прошептала она, – что это? Зачем?

– А ты не догадываешься? – с трудом спросил я.

– Но за что?

– За всех тех несчастных, которые оказались на пути твоего наркотрафика. За моих друзей, которых убили твои приспешники!

Она, как во сне, беззвучно пошевелила губами. Ее взгляд не отпускал меня, и мне трудно было вынести его. Я сам не верил в то, что говорил. Все мои убеждения рухнули в одночасье. Волна ужаса хлынула на меня – от того, что я готовлю казнь безвинному человеку.

Я застонал, схватился руками за лицо и повернулся к окну. Нижний край петли покачивался перед моими глазами. А что, это прекрасный выход.

Валери обняла меня со спины, прижимаясь ко мне всем телом.

– Ну что ты терзаешь себя? – спросила она. – Не мучайся, спрашивай, кричи, бей меня, но не держи в себе боль.

Ты тряпка, Кирилл Андреевич, сказал я себе. Ты способен только ставить перед собой высокие и благородные цели, но достичь их тебе не по силам. Все твои помыслы о справедливости – всего лишь помыслы. Ты не можешь быть ни верным другом, ни хозяином своего слова. О тебя надо вытирать ноги. Тебя надо презирать. Ты достоин только этой петли.

– Зачем ты это сделала? – спросил я.

– Что – это?

– Чем тебе мешал мой друг Борис?

Валери рванула меня за плечи, вынуждая повернуться к ней лицом.

– Что случилось, объясни мне?! – крикнула она. – Зачем ты мучаешь и себя, и меня? Я не такой представляла себе нашу встречу, я ждала тебя, я готовилась сказать тебе очень многое, очень важное для нас обоих, я хотела, чтобы ты стал счастливым человеком…

– Ну хорошо, – сказал я. – Этот разговор хоть и неприятен мне, но я попытаюсь объяснить тебе, что случилось… Я шел сюда не для того, чтобы сказать тебе слова любви. Я решился на это минувшей осенью, после того, как не стало моего друга Бориса.

– Борис погиб? – Валери опустила глаза. – Как жаль. Это был хороший друг.

– Плохо, Валери, плохо.

– Что плохо?

– Ты плохо сыграла сожаление по поводу его смерти. Неубедительно.

– Я ничего не играла, – ответила она жестко, повернулась и села на кровать так, что скрипнули пружины.

Вот оно, мое спасение, подумал я. Надо вывести ее из себя, разозлить, и тогда она потеряет власть надо мной. Надо припереть ее к стене, чтобы она снова превратилась в опасного хищника, борющегося за свою жизнь, и тогда во мне проснутся инстинкты охотника, и свершить это будет совсем просто. Главное – не останавливаться и не задумываться над тем, что я делаю. Надо видеть цель и двигаться к ней самым коротким путем.

Я подтянул петлю, несколько увеличивая ее диаметр, придвинул под нее стул. Валери следила за мной без страха в глазах, лишь с легким недоумением.

– А теперь слушай приговор, – уже спокойно сказал я, как человек, который все давно и окончательно решил. – Несколько лет назад твой муж Арикян по кличке Картавый завербовал офицера, полковника Алексеева, ведающего военными воздушными перевозками. Сначала все шло нормально, а потом полковник начал ставить новые условия – не знаю, какие именно, но явно неприемлемые для вас. Ты написала своему отцу, что Алексеев отказывается от какого-то счета, что, должно быть, рушило ваши планы и что его, Алексеева, придется заменить. Что значит заменить? На кого? Я бы не смог ответить на эти вопросы, если бы не стал свидетелем этой «замены». Его убили в Таджикистане, рядом со штабом российской военной базы.

Я разошелся. Время летело стремительно, и я никак не укладывался в обещанные пять минут, но меня это уже не беспокоило. Будь что будет, думал я. Даже если сюда начнут вламываться телохранители Валери, я успею убить ее, а затем и себя. Вот только Анну жаль…

Валери восхищала меня своей выдержкой. Она продолжала сидеть на постели, тонкая, нежная, полуобнаженная, подсунув под себя ноги, не сводила с меня прекрасных глаз и машинально гладила кошку. А мне уже казалось, что я одет не в широкую пятнистую униформу, а в черную мантию судьи, и мой приговор звучит настолько убедительно и веско, что Валери, несомненно, признается во всех грехах, покается и сама наденет себе на шею петлю.

– Все, что дальше творил твой муж, – продолжал я, – происходило с твоего молчаливого одобрения. Он убивал любого, кто мешал вам переправлять наркотики из одной страны в другую. Он убивал независимых журналистов, которые приоткрывали завесу тайны вашего синдиката. Наконец вы с ним добрались до моего друга Бориса, который случайно узнал о грязных делишках полковника Алексеева. Терпение мое лопнуло, Валери. Ты не имеешь права жить.

Она медленно качала головой.

– Все неправда, Кирилл.

– Ты напрасно думаешь, что я собираюсь сейчас спорить с тобой. Моя самая большая ошибка в жизни – это то, что я иногда верил тебе.

– Ты убьешь невинного человека, запомни это. Но даже не это самое страшное…

– Невинного?! – закричал я. – Да только за одного Бориса я должен казнить тебя без всяких разговоров.

– Я не убивала Бориса.

– Да, ты его не убивала. Его убила бомба, которую ты ему переслала в маленькой бандерольке.

– Я ему ничего не пересылала.

Я поморщился, махнул рукой.

– Ну сколько, сколько ты можешь еще лгать, Валери? Уже все, ты пришла к финалу. Неужели тебе не страшно умереть, так и не сняв с души греха?

Она усмехнулась.

– Тоже мне священник на исповеди! Эта роль тебе не подходит, Кирилл. Как ты можешь снять с моей души грех? И какой грех?

Я сопел, как бык перед красной тряпкой.

– Я знаю, что бандероль была подписана твоей рукой.

– Да, я заполняла бланк. Об этом меня попросил муж. Он сказал, что хочет отправить Борису письмо с предупреждением.

– С каким еще предупреждением?

– Чтобы он не распространялся об Алексееве и военных самолетах, на которых мы перебрасывали товар из Таджикистана в Россию.

– И ты, наивная, не знала, что твой муженек отправил не письмо, а бомбу?

– Да, я, наивная, думала, что это было письмо.

Я искусал себе все губы. Пот струйками стекал по лицу. Она понимала, что со мной происходит.

– Кирилл, мне очень жаль, что тебе никак не удается повесить меня красиво. Я не могу очистить твою совесть и покаяться перед смертью. Мне не в чем каяться. Я любила и люблю тебя. Я не убивала твоих друзей. Кто для тебя был полковник Алексеев? Бывший сослуживец? Это продавший свою честь офицер, вор, мерзавец, который делал деньги на трагедии людей. Тебе его жалко? Нет, я не оправдываю мужа, который осуществлял все эти кровавые расправы. Этот человек был всегда мне омерзителен, и называть его мужем по крайней мере смешно. Фиктивный брак, который я с ним заключила, был необходим только для того, чтобы оформить ему визу в Боливию. Он нужен только отцу, они работают вместе.

– Работали вместе, – поправил я ее, вынул из кармана и положил на свою ладонь стеклянный глаз.

– Ах, вот как, – после недолгой паузы ответила Валери, мельком и почти с безразличием взглянув на шарик. – Ну что ж, на это у тебя было право.

– Только не думай, что я его убил. Он отравился спорами грибка в пещере Красного Солнца.

– Ну это, собственно, уже не столь важно. Он вполне заслуживал смерти.

Ни одна женщина в мире не смогла бы сыграть безразличие к близкому ей человеку, получив такую ошеломляющую новость. Сыграть любовь, оказывается, намного проще. Должно быть, это по силам любой женщине.

– Выходит, ты презирала Арикяна и верно ждала меня все это время?

– Выходит, так. Но я не только ждала тебя, я делала все возможное, чтобы уберечь тебя от опасности. Тебя хотели убить – и не один раз. Арикяну я приказала коротко и жестко: забудь его навсегда, и он заткнулся. Потом я узнала, что за тобой организовали слежку. Предупредила отца, чтобы тебя даже пальцем не трогали. Он пообещал, что топтун будет лишь пасти тебя по Приамазонии. Я знала, что ты где-то рядом, что идешь ко мне…

– Так вот, значит, кто мой ангел-хранитель! – воскликнул я. – Что ж ты, милая, выдохлась под конец? Твой фиктивный муженек едва не скормил меня крокодилам.

– Этот подонок обещал мне, что лишь предложит тебе сотрудничать с нами и даст несколько дней на размышление. Я не думала, что он намеревается убить тебя.

– Нет-нет, не подвергай сомнению его благородство! Он вовсе не собирался меня убивать. Он пообещал свободу и, отдаю ему должное, сдержал слово. Только на эту свободу надо было выйти через крокодиловый загон в кожном цехе.

Лицо Валери стало жестоким, скулы напряглись. Не глядя на меня, она спросила:

– Надеюсь, ты теперь удовлетворен? Судьба покарала его.

– Надеюсь, что покарала. Очередь теперь за тобой, Валери.

– Ты хочешь меня повесить? И только потому, что не смогла доказать свою невиновность и свою любовь к тебе?

– О какой любви ты говоришь?

– О той, Кирилл, о единственной, ради которой стоит жить.

– Свою любовь к человеку, Валери, в отличие от нелюбви, доказать невозможно. Ее можно только чувствовать, когда она есть.

Валери усмехнулась, покачала головой:

– Ты не прав. И любовь можно доказать.

На ее глаза навернулись слезы. Она встала с постели, подошла к окну, тронула рукой петлю, качнула ее. Мне казалось, мое сердце сейчас остановится.

– Нет, не этим, Кирилл, – Валери повернулась ко мне. – Смертью можно доказать только свое бессилие, а на него я сейчас не имею права. Любовь доказывается только жизнью… третьего человека.

Мне показалось, что я ослышался.

– Чем доказывается? Что ты сказала, я не понял?

– У тебя родилась дочь, Кирилл. Наша с тобой дочь. Ей уже второй месяц.

Я остолбенел. Смысл этих слов медленно доходил до меня. Я таращил на Валери глаза, надеясь увидеть на ее лице лукавство и услышать от нее, что это, разумеется, шутка.

– У меня… у нас родилась дочь? Но…

Я не знал, что еще спросить, потому как на ум приходили лишь совершенно идиотские вопросы. Второй месяц. Значит, в августе. «Июль, июнь, май, – мысленно считал я и, стараясь делать это незаметно, загибал пальцы, – апрель март, февраль, январь, декабрь, ноябрь… Таджикистан, Душанбе, дача. Все сходится».

– Подсчитал? – усмехнулась Валери.

– Подсчитал… А как… зовут?

– Клементина.

– Да, – растерянно произнес я. – Неплохое имя. Красивое… Но где же она?

– На вилле отца.

Меня вдруг прошибло холодным потом.

– На втором этаже?

– Да.

И я, словно наяву, увидел полную смуглую женщину в чепчике и клетчатом переднике, закрывающую собой младенца, завернутого в кружевное одеяло, и детскую кроватку с тюлевой накидкой, и раскиданных по полу надувных крокодилов, попугаев, и стоящие на подоконнике соски, баночки и бутылочки, и розовую штору, плавающую в потоке солнечного света… Я мог убить свою дочь, подумал я, у меня в руке был револьвер, я ворвался в эту комнату, и мой палец лежал на спусковом крючке.

– А ты… не лжешь? Ты не лжешь, как всегда, Валери?

– Господи! – воскликнула она. – У нее же твои глаза! Она ведь синеглазенькая!

Что было потом – я помню смутно. Дверь я вышиб плечом, даже не попытавшись ее открыть, и, пулей пролетев мимо Анны, караулившей меня в холле, побежал по лестнице вниз. Анна что-то кричала вдогонку, а я, не оборачиваясь, повторял только одно: «У меня дочь, моя дочь…»

Словно кто-то нарочно подогнал джип к самому дому, нарочно оставил ключи в замке зажигания и предусмотрительно открыл дверцу. Я прыгнул за руль, успев заметить краем глаза, что Анна заскочила за мной следом, рванул рычаг скоростей, ударил ногой по педали акселератора, и джип, ожив, как дикий мустанг от удара плетью, рванул по асфальтовой дорожке.

А мгновением позже откуда-то сверху громыхнул выстрел, и я сначала подумал, что это всего лишь звук выхлопа, но тупая сила кинула меня на руль, и дорога перед моими глазами потонула в тумане, а крик Анны начал удаляться, словно я оставил ее у дома и каждая секунда разделяла нас все сильнее и сильнее… Нет, успел подумать я, это не Валери, это не она, это не она, не она…

Пуля, едва не перебив мне позвоночник, сделала дырку в левом легком и застряла в сердечной сумке. Анна сказала, что в ла-пасский госпиталь привезла уже покойника – сердце не билось, рот не дышал, мозги не думали, словом, я начал остывать, и Господь уже принимал решение по моей грешной душе. Две недели меня реанимировала бригада врачей; их усилия и молитвы Анны вытащили меня с того света.

Когда я разлепил очи и вновь осознал себя как биологическую субстанцию, моей первой мыслью стал вопрос: чем я буду рассчитываться с врачами, оказавшими мне такую милость? Анна, когда я пытался спрашивать об этом, прижимала ладонь к моим губам и отвечала, что мне нельзя разговаривать. Так я промолчал почти две недели, по много часов подряд пребывая в мире своих мыслей, но среди них, впрочем, не было ни одной умной или оригинальной.

Как-то в госпитале появились мормоны. Это представители некой религиозной секты, занимающейся просветительством и благотворительностью. Им каким-то образом стало известно, что в реанимацию попал белый, но бедный человек, который вряд ли сможет оплатить свое лечение. И вот они пришли по мою душу.

В то время я уже мог передвигаться без посторонней помощи и обычно наматывал круги по палате или подолгу стоял у окна, глядя на многолюдную улицу и выискивая глазами Анну. И вот дверь в палату отворилась, и, смиренно опустив голову и плечи, вошел невысокий мормон. Он поклонился и приложил ладонь к сердцу. Что-то очень знакомое увидел я в его лице.

– Хуан! – узнал я и кинулся к индейцу в объятия.

Целый час мы просидели в палате, рассказывая друг другу о своих приключениях. Точнее, приключения были только у меня, а «немного террорист» давно проникся заповедями Божьими, стал на праведный путь и последнее время занимался лишь миссионерской деятельностью по спасению грешных душ.

– Я пролежал в госпитале почти три месяца, – рассказывал Хуан. – Перенес четыре операции по пересадке кожи, были осложнения, но все обошлось. – Он понял, о чем я хочу его спросить, и добавил: – Лечение оплатили мормоны. А взамен, – он грустно улыбнулся, – я принял их веру.

Он сделал паузу, внимательно рассматривая мое лицо.

– Скажи, ты наказал Волка?

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, Хуан, не смог. Тебе трудно будет понять меня. Так все переплетено, что я сам запутался.

Он осторожно пожал мне руку.

– Кирилл, мы можем оплатить все расходы по твоему лечению. Но ты знаешь, что потом обязан будешь сделать.

Я обнял старого друга и покачал головой.

– В России, старина, не поймут меня, если я стану мормоном. Спасибо, но я как-нибудь сам выкручусь.

Мы простились. Хуан прошептал молитву во имя прощения грешной души неразумного русского и пошел к выходу. На пороге он обернулся, и я увидел в его глубоких, влажных глазах тот прежний необузданный огонь неизлечимого авантюриста и искателя приключений.

Пока я возвращался к жизни, Анна обивала пороги российского консульства, и наши соотечественники, низкий им поклон, с грехом пополам, но все же оплатили мое лечение. Потом она съездила в Лиму, нашла в порту российский корабль и договорилась с капитаном, чтобы он прихватил нас с собой.

Дорога домой была долгой и утомительной. Мы жили с Анной в каюте, расположенной почти у трюмного отсека, и потихоньку привыкали друг к другу. И все же, несмотря на все пережитое, Анна в сравнении с Валери оставалась для меня чужой, и я понимал, что строить отношения нам предстоит еще очень и очень долго.

Холодным октябрьским вечером я вернулся в Судак, почти год спустя после отлета в Боливию. Через несколько дней лег в нашу районную больницу – стала шалить печень. Врачи собрали консилиум, десятки раз пересматривали результаты анализов, стояли вокруг меня, щупали правый бок, хмурили высокие лбы и пожимали плечами. Здесь еще никогда не встречались с тропической малярией и не знали, как ее лечить. В конце концов сошлись на том, что следует применить схему лечения вирусного гепатита, и довольно быстро поставили меня на ноги.

Длинные осенние вечера я провожу дома в полном одиночестве и, накрывшись пледом, часами рассматриваю карту Южной Америки, изредка кидая взгляды на стену, где на крепком гвозде висит золотой дракон с зеленым глазом, а под ним на леске – стеклянный шарик с карим зрачком. Сначала я хотел утопить глаз Картавого в море, но потом передумал, повесил на самое видное место, и этот жуткий трофей напоминает мне о том, что на земле еще не перевелись силы зла.

Изредка мы перезваниваемся с Анной. Она продолжает работать в инофирме, но с колорадским жуком порвала окончательно и всякий раз намекает мне, что очень хочет провести лето в Крыму.

Но о будущем мне не хочется думать и тем более планировать его. Наверное, в этом есть свой смысл. Я многого еще не знал и не мог знать – что через год на Кавказе вспыхнет война, и из-за границы по накатанной наркотиками дорожке хлынут боеприпасы, оружие, и пули афганских наемников найдут многих моих сослуживцев уже на российской земле; что генерал Вольский займет высокий пост в Министерстве обороны и станет приглядывать себе кресло в парламенте; что в Таджикистане ухудшится обстановка и моджахеды объявят жестокий джихад; что между Перу и Эквадором начнется война и самые ожесточенные бои пройдут в районе плантаций и карьеров гринперос. Но главное – я ничего не знал о судьбе своей дочери и молил Бога, чтобы он сохранил ее, дал ей здоровья и доброты – столько, сколько она могла бы унаследовать от своего отца.

Мне нужен Августино Карлос (англ.).

Карлос в Пукальпе. Я видел его там месяц назад. А зачем он вам нужен?

Мы разыскиваем его дочь (англ.).

Это террористы! Прячься! (исп.)

Это всего лишь гипотеза Картавого.