Клод Изнер «Леопард из Батиньоля»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Два года спустя

Воскресенье 11 июня 1893 года

Поезд вытряхнул на перрон дюжину любителей гребного спорта в полосатых фуфайках и соломенных шляпах и шумно перевел дух, пустив вверх длинную струю пара. Полосатые фуфайки создали на минуту затор в вокзальных дверях, вырвались на волю и гурьбой устремились к набережной. За ними поспешили нарядные отцы семейств с нарядными женами и детьми. Последним перрон покинул низенький упитанный буржуа в клетчатой мелоне.[6]

Буржуа направил свои стопы к мосту Шату, не удостоив взглядом искрящуюся на солнце реку, которую ранняя в этом году весна и едва начавшееся, но более жаркое, чем обычно, лето уже запрудили судами и суденышками. Взревел тягач. Буржуа промокнул лоб платком, помешкал, раскуривая сигару, и вразвалочку зашагал дальше.

На открытой террасе харчевни «Фурнез», расположенной в самом центре острова,[7] сидел стройный мужчина и, потягивая пиво, не сводил глаз с приближающейся пузатой фигуры в клетчатой мелоне. Впрочем, на какое-то время его отвлекли парочки, выплясывавшие под тополями у эстрады, где трое музыкантов наяривали польку. Затем, отбивая ногой ритм, он залюбовался яликом, тонким и острым, как стрелка у изгиба Сены. Но его внимание вскоре снова сосредоточилось на толстяке, который уже вскарабкался по ступенькам на террасу.

— Секунда в секунду! — констатировал мужчина за столиком, отставив пивную кружку. — С вами не расслабишься! — И, тотчас расслабившись, непринужденно потянулся.

— Чертово солнце! Я весь взмок, — пропыхтел буржуа. — Тут найдется тихое местечко — поболтать с глазу на глаз?

— Я зарезервировал отдельный кабинет на втором этаже.

Они пересекли обеденный зал, где суетились половые, разносившие корюшку во фритюре, жареную картошку и кувшины белого вина, поднялись на один лестничный пролет, отыскали кабинет в дальнем конце коридора и, устроившись за столиком лицом к лицу, уставились друг на друга.

У владельца клетчатой мелоны была румяная физиономия с набрякшими веками и красными прожилками, кудрявые волосы и седоватые бакенбарды — он походил на раскормленного пуделя.

«Вот уж не зря пузана наградили погонялом Барбос», — хмыкнул про себя стройный, который мог похвастаться орлиным носом и светлыми усиками, воинственно подкрученными вверх. В его повадке было что-то кошачье, и он определенно обладал природным обаянием, которое наверняка обеспечивало ему успех у женщин. С лица этого человека не сходило полунасмешливое-полуснисходительное выражение, так что казалось, он если не сейчас, то в следующий миг рассмеется. Впрочем, в отличие от пухлого компаньона, у него и не было причин для уныния.

— Надо бы свистнуть официантишке — я спешу, — проворчал Барбос, раздавив каблуком окурок сигары.

— Не суетитесь, уважаемый. Я тут завсегдатай, сейчас нас обслужат по высшему разряду. А пока выкладывайте, что за дело у вас ко мне.

— Халтура — не бей лежачего. За всё про всё — две сотни.

— Что именно требуется? — подобрался блондин.

— Свинтить портсигары.

— А вы не заливаете, уважаемый? Две сотни за какие-то портсигары?

— Они из янтаря. Хочешь упустить выгоду, Даглан?

— Сколько портсигаров вам нужно?

— Штук пятьдесят. Прихватишь больше — тащи, не пропадут.

— Где взять барахлишко?

— Ювелирный магазин Бридуара на пересечении улиц Пэ и Дону. Если загребешь там еще какого фуфла — не сливай сразу, потерпи.

Дверь открылась, и вошли двое половых. У одного на подносе красовалась жареная индюшка, у второго в тесноте да не в обиде соседствовали бокалы, тарелки, бутылка мюскаде и салатница с жареной картошкой. Как только все было стремительно расставлено на столе, птица разделана, а вино разлито по бокалам, гарсоны испарились.

— Угощайтесь, уважаемый.

Барбос присвистнул:

— Однако! — Покачав головой, он вонзил вилку в индюшачью ногу и хмыкнул: — Ежели ты, шельмец, так швыряешься деньгами, неудивительно, что у тебя в карманах частенько ветер гуляет, как говорят.

— О, наконец-то я вижу улыбку! Но должен признаться, эта индюшка мне ничего не стоила. Все проделано силой мысли — тут со мной никто не сравнится!

В активе Фредерика Даглана действительно были навыки и дарования, каковых с избытком хватило бы на десяток отборных мошенников. В свое время он специализировался на подлоге изделий из серебра, затем прошел курсы повышения квалификации у собирателя пожертвований, отличался наблюдательностью, владел методой поиска сведений и был наделен затейливым воображением. Кроме того, Даглан на зубок знал уголовный кодекс и превзошел науку шифров, чем обеспечил своим посланиям полную конфиденциальность и оградил себя от любопытных читателей на случай перехвата.

— Стало быть, эта индюшка досталась тебе даром? Ну-ка, ну-ка, поделись, такие байки меня забавляют, — пробубнил Барбос, заталкивая в рот изрядный кусок поджаристой индюшачьей шкурки.

— Итак, вчера, — охотно начал рассказ Даглан, — околачиваюсь я во Дворце Правосудия — у меня была забита стрелка с корешком. Торчу, значит, там, и вдруг появляется — кто бы вы думали? Сам главный судья Ламастр, ну тот жирняга, который судейским молотком орудует что твой плотник и любого ни за грош доведет до каторги. И что же он бухтит своему собрату? «Вот незадача, часы дома забыл! А ведь это неудобственно — не знать точного времени на заседании. Присяжным только дай волю — до ночи шушукаться будут». Как говорится, имеющий уши да услышит! А я, надо сказать, с господами магистратами не один день знаком, так что и адресок любого из них раздобыть не закавыка. Короче, я сваливаю и, разжившись по дороге роскошной жирной индюшкой за пару денье, звоню в дверь обиталища дражайшего судьи Ламастра…

— Хитрая бестия! — фыркнул Барбос, опрокидывая в глотку бокал вина.

— Открывает мне его холуй, а я холую излагаю: «Господин главный судья Ламастр изволили приобрести по дороге в суд эту восхитительную индюшку и велели сюда доставить — желают завтра отведать ее с трюфелями на обед. И еще его превосходительство по забывчивости оставили дома свой хронометр, так просили им в суд принести и вознаграждение мне за это посулили». Оцените, уважаемый, тот факт, что я продемонстрировал безупречные манеры!

— Я оценил тот факт, что ты конченый прохвост.

— Короче, холуй помчался к хозяйке. Мадам Ламастр индюшку приняла, вручила мне мужнины часы без опаски и пятьдесят сантимов на чай. Вот и все вознаграждение. Ну не жмоты эти судейские, а?

— И что ты сделал с часами, негодник?

— Немедленно загнал! Выручил, правда, всего сорок франков, хотя они стоят не меньше тысячи. Но времена нынче тяжелые, уважаемый, скупщики совсем стыд потеряли, дурят нашего брата трудягу только так.

— А с индюшкой-то что?

— О! На выручку чудо-птице я сегодня спозаранку отрядил своего корешка. Она, бедняжка, к тому времени была насажена на вертел, жарилась на медленном огне и уже обретала тот волшебный золотистый оттенок, каковой столь приятен взору всякого гурмана. «Мадам! — возопил мой корешок, явившись к супруге месье Ламастра. — Его превосходительство главный судья прислал меня за индюшкой, потому как вор, укравший его часы, пойман и суду нужны улики». Довод сей показался мадам Ламастр настолько убедительным, что она тотчас сняла птичку с вертела и доверила ее заботам моего корешка. А тот без промедления слинял с добычей, ибо негоже заставлять судей ждать. Ну, так как вам моя индюшка?

— Чертовски вкусна, пройдоха ты этакий! — признал Барбос, сотрясаясь от хохота. Отсмеявшись, толстяк вытер рот салфеткой и заработал зубочисткой. — Так я могу на тебя рассчитывать? — напомнил он о деле.

— Когда вы хотите получить портсигары?

— В следующее воскресенье, здесь, в тот же час.

— Недели мало…

— Справишься. Да, вот еще что. Если вляпаешься — держи рот на замке, понял? Меня ты не видел и знать не знаешь.

— Будьте покойны, уважаемый. Когда Фредерик Даглан дает слово, сам сатана не заставит его это слово забрать, даже если будет щекотать вилами у себя в аду. А сейчас промочите-ка глотку еще разок да возвращайтесь к индюшке — не выбрасывать же жратву. И кстати, не рассчитывайте, что в следующее воскресенье я попотчую вас такой же!

В тот же день, ближе к вечеру

Церковь Святой Марии в квартале Батиньоль треугольным фронтоном и дорическими колоннами напоминала древнегреческий храм. К ее апсиде примыкал сквер с искусственным гротом, водопадом и даже миниатюрной речушкой, впадавшей в озерцо. Из сквера открывался вид на железнодорожные пути, на озерце резвились утки, а вокруг него прогуливался Фредерик Даглан с ящиком для письменных принадлежностей на ремне, перекинутом через плечо. На крышке ящика проступал полустершийся герб: золотой леопард на лазурном поле.

Даглан обмозговывал ситуацию: «Двести франков за кражу портсигаров, пусть и янтарных, — что-то слишком щедро. Похоже, у пузана тут свой интерес. Надо будет его прощупать, нельзя же оставлять тылы без пригляда…» Он остановился около смотрителя сквера. Старый инвалид в изношенном мундире поприветствовал знакомца по-военному:

— Здравия желаю, мсье Даглан!

— И вы не хворайте, капрал Клеман. Ну как оно? Урожай хороший?

— Соска, палка от обруча, швейная игла и номер «Журналь амюзан». Эх, мсье Даглан, и ведь что самое прискорбное — ни на минутку не присядешь передохнуть, иначе выставят вон, давно уж говорят, что староват я для такой работы. А я, однако, дело свое знаю! Да только когда работяге за шестьдесят перевалит, любой приказчик его обузой считает. Мне же в конце августа ровно шесть десятков и стукнет — уволят как пить дать. Жена уж совсем извелась. Сынок у нас — портняжка в ателье Гуэна, гроши домой приносит, да еще дочка подрастает… Хотя, конечно, пенсия мне военная полагается как инвалиду — крошечная, но как-нибудь протянем… Ах да, мсье Даглан, я ж не поблагодарил вас за вишню! Жена обрадовалась, вишня-то в нынешнем году совсем дорогая, так жена обещает варенья наварить, а для вас настоечку на водке сделает.

— Полно вам, Клеман, мне эта вишня ничего не стоила.

— Все одно спасибо. А сейчас куда, мсье Даглан? Тоже небось на работу?

— Ну да, у меня-то она не пыльная — сиди меню переписывай. К ужину рестораторы приспосабливают то, что осталось с обеда. Тунец под зеленым соусом у них превращается в тунца под майонезом, помидоры в масле — в помидоры фаршированные и так далее. Такие вот чудеса! — Даглан сунул в руку старику монету. — Скромное вспомоществование, папаша Клеман. И не переживайте, по миру вы не пойдете и в ломбард дорожку не протопчете — я за этим прослежу.

— О нет, мсье Даглан, я не просил милостыни!

— Милостыни, папаша Клеман? Обидеть меня хотите? Жизнь — это бег с препятствиями. В свое время мне помогали их одолевать, теперь мой черед помогать людям.

Пятница 16 июня

Перемазанный штукатуркой каменщик миновал конюшни предприятия братьев Дебриз, что у церкви Святого Дионисия на улице Шапель. У входа в местный кабак он вымыл руки под краном, из которого ломовые извозчики обычно наполняли ведра водой для лошадей. Пахло творогом и парным молоком. Каменщик надвинул поглубже картуз, пересек круглую площадку возле котельной и вышел на улицу Жан-Котен, застроенную разновеликими зданиями.

Местный мальчишка колотил мячом о забор. Мяч отскакивал и колотил мальчишку. Когда каменщик проходил мимо, шалопай заговорщически подмигнул ему и заголосил:

Генерал Клебер[8] попал впросак — В ад угодил, а там тот же пруссак![9]

Ругнувшись сквозь зубы, каменщик свернул во двор облезлого дома. В подъезде неторопливо одолел несколько лестничных пролетов. На третьем этаже окинул взглядом дверь, достал из кармана отмычку, просунул ее в замочную скважину и, подцепив язычок, осторожно нажал. Дверь открылась.

В первой комнате небольшой квартиры его ждали внушительных размеров платяной шкаф, стол, застекленные книжные полки, четыре стула и печка. Каменщик снял башмаки и принялся за дело.

В шкафу не оказалось ничего, кроме двух сюртуков, жилета, трех пар брюк да пары простыней. Осмотр книжных полок тоже не принес искомого результата. Тщательно обшарив всю комнату, каменщик перешел в спальню. Незастеленная кровать, ворох грязного белья, мусорное ведро… Он брезгливо взялся за матрас, приподнял его — и замер. На пружинах лежал коричневый портфель.

Каменщик достал из портфеля пачку бумаг, быстро пролистал, затем внимательно изучил первую в стопке и изумленно ахнул:

— Проклятье! Вот мерзавец! — От гнева перехватило дыхание. Он попытался справиться с собой. — Так, спокойствие…

За окном не унимался шалопай:

Кто обчистит вам карманы и подрежет кошельки? Мы, фартовые ребята из ватаги Рикики![10]

Каменщик отодвинул занавеску, понаблюдал некоторое время за двумя кумушками, сплетничавшими во дворе, затем спрятал бумаги обратно в портфель, пристроил его на прежнее место, придирчиво удостоверился, что не оставил никаких следов своего пребывания в квартире, и, не забыв про башмаки, вышел на лестничную клетку. Защелкнув замок с помощью той же отмычки, он сбежал по ступенькам.

У основания лестницы Фредерик Даглан обулся. Когда он завязывал шнурки, его руки дрожали.

Суббота 17 июня

Магазины на улице Пэ опустели в мгновение ока — настал обеденный час. Служащие и работницы всех мастей ринулись в набег на дешевые закусочные Больших бульваров. Портнихи и приказчики модных заведений, шляпницы и канцелярские крысы лихо работали локтями, прокладывая себе дорогу в толпе, толкая друг дружку и клерков банка «Лионский кредит», решивших сперва выкурить сигаретку у входа в родную контору, а уж потом воздать должное тушеному мясу в каком-нибудь ресторанчике. Полицейские важно прохаживались, пялясь на девиц, которых то и дело выносило течением с тротуаров на мостовую. Означенные девицы, прислуживавшие в ателье, все в светлых блузках, черных юбках и разноцветных башмачках, были юны и явлены в изобилии. Под козырьком у входа одной из лавок пристроилась белошвейка и, не обращая внимания на зубоскальство маляра — тот совсем извертелся на своей стремянке, — неспешно заедала круассан плиткой шоколада.

Мало-помалу оживление стихло. Толпа схлынула, остались только газетчица в киоске, довольствовавшаяся коврижкой на рабочем месте, привратник, вооруженный метлой, и мальчишка в фартуке, вяло протиравший витрину ювелирной лавки под надзором стража порядка.

Аккурат напротив полицейского агента остановилась двуколка, запряженная мулом. Возница, юноша лет семнадцати-восемнадцати, сдернул картуз:

— Простите, господин полицейский, не подскажете, как найти ювелирный магазин Бридуара?

— Да вот он, — ткнул тот пальцем в сторону витрины, которую только что тер мальчишка в фартуке: нельзя сказать, чтобы она сияла как новенькая, но мальчишка, похоже, счел свою миссию выполненной и сбежал.

— Ой мамочки! Закрыто! — схватился за вихры возница. — А я им сейф должен доставить, сегодня утром крайний срок, во второй половине дня не смогу… Слушайте, а если я его вот тут, у дверей, пристрою, никто ж не уволочет, верно? При вас-то не осмелятся!

Полицейский нерешительно поскреб щеку, но в итоге согласился:

— Ладно, парень, оставляй. Продавцы с обеда придут в половине второго.

Сейф был незамедлительно выгружен из двуколки и установлен у порога лавки вплотную к дверям. Приказчик не позаботился опустить охранную решетку — то ли слишком торопился на обед, то ли рассчитывал на стража порядка.

— Тяжеленный, а? Свинцовый, что ли? — поинтересовался полицейский.

— Мраморный! Безмерно вам благодарен!

Двуколка выкатилась на улицу Гайон и, на полном ходу разминувшись с двумя фиакрами и омнибусом, свернула на улицу Шуазеля.

Полицейский агент Состен Котре к своим обязанностям относился с похвальным рвением, тем более примечательным, что оно никак не соответствовало жалованью, ибо похвала не имела материального воплощения. В качестве моральной компенсации он позволял себе помечтать, созерцая несессер с янтарным набором курильщика, выставленный в витрине лавки Бридуара между кубком из позолоченного серебра и сапфировым гарнитуром. Состен представлял, как пускает дым дорогого табака прямо в бородатое лицо комиссара Пашлена, своего начальника, и воображал, как тот лопается от зависти к нему, глядя на мадам Жюльену Котре в сапфировой диадеме, дефилирующую по полицейскому участку.

Вот и на сей раз месье Котре так замечтался, что не заметил, как через три четверти часа та же двуколка остановилась у края тротуара. Юноше из службы доставки даже пришлось похлопать его по плечу, чтобы привлечь внимание. Курьер, впрочем, тотчас извинился за дерзость и объяснил свое повторное появление:

— Такая невезуха, перепутал сейфы! Хозяин меня вздует! Но теперь уж я привез тот, что надо. Не будет ли господин полицейский любезен помочь мне заменить сейф?

Второй неподъемный куб занял место первого, а Состен Котре, отдуваясь и утирая пот, проклял судьбу, занесшую его на этот участок.

— Черт побери, ну и весит же! Опять, что ли, мраморный?

— Ну конечно! Только этот, видите, розовый, а тот черный. Страшно вам благодарен, господин полицейский!

Состен Котре, массируя поясницу, пригорюнился: он знал, что седалищный нерв не замедлит отомстить ему за услужливость.

Понедельник 19 июня

У конторки книжной лавки «Эльзевир», что в доме 18 по улице Сен-Пер, управляющий Жозеф Пиньо, примостившись на стремянке, читал вслух всякую всячину из «Пасс-парту». Старался он ради хозяина, Виктора Легри, ибо мнил своим долгом держать его в курсе событий. Сам Виктор до подобного чтива никогда не снисходил, полагая изложенные в газетах факты досужими сплетнями.

В час тридцать служащие ювелирного магазина Бридуара обнаружили, что произошло ограбление. Как ни странно, исчезли только принадлежности для курильщиков. Остается загадкой, почему налетчики обошли вниманием бриллиантовые браслеты, жемчуг, дорогие часы и ювелирные изделия. Еще удивительнее то, каким чудом полицейский агент Состен Котре, дежуривший на пересечении улиц Дону и Пэ, ничего не заметил, хотя утверждает, что глаз не сводил с витрины. Можно лишь посоветовать владельцу лавки купить ему очки!

Второй сейф оказался заполненным песком. По предположениям комиссара Пашлена, вор сидел в первом сейфе со съемной стенкой. Он вырезал в двери ювелирного магазина круглое отверстие, достаточно широкое, чтобы пролезть через него в торговое помещение. Завладев добычей, негодяй вернулся в сейф, установил на место вырезанный круг, замазал контур мастикой и закрасил быстро сохнущей краской. После этого ему нужно было лишь дождаться своего сообщника, которому надлежало заменить сейф.

— Ловко проделано, а, патрон? Однако стоило ли так стараться ради каких-то трубок и портсигаров… — Подняв взгляд от газеты, молодой человек с неудовольствием убедился, что Виктор Легри погружен в изучение списка заказов. — Вы меня не слушаете!

— Ошибаетесь, Жозеф, я ловлю каждое ваше слово. Эта мелкая кража напомнила мне историю побега Гуго де Гроота.

— А кто он?

— Голландский юрист семнадцатого века. Его приговорили к пожизненному заключению в замке Лёвенштайн. Считалось, что сбежать оттуда невозможно, и Гуго де Гроот вроде бы смирился — испросил дозволение скрасить дни в неволе чтением и стал выписывать книги в таком количестве, что новые приносили, а прочитанные уносили в сундуке. Спустя два года, проведенных в темнице, Гуго решился бежать: он спрятался в сундуке и вскоре оказался за крепостной стеной. Видите, Жозеф, чтение — путь к свободе.

— Да уж… А при чем тут портсигары?

— Собственно, ни при чем… Постойте-ка, ведь вы должны были нынче утром доставить графине де Салиньяк «Славься, отечество» Пьера Маэля?[11]

— Я выполнил ваше поручение, хоть это и не доставило мне удовольствия! Что ж такое творится, нет больше доверия к честным труженикам? Вы превращаетесь в диктатора, патрон! — Жозеф гневно схватил ножницы и принялся вырезать статейку о краже, бормоча: — Усомнился во мне патрон, усомнился. Коли так пойдет и дальше, всё брошу — и в деревню, в глушь, в поля, туда, где трава зеленее!

— Вы там со скуки помрете, Жозеф, в полях. Поверьте, ничто не сравнится с бурлящим жизнью городом. Сожалею, если обидел вас, это не входило в мои намерения.

— Я прощаю вас, патрон, — величественно кивнул Жозеф, подувшись для порядка полминутки.

— Хотите взглянуть на подарок, который мы с мадемуазель Айрис приготовили на день рождения месье Мори? — улыбнулся в усы Виктор.

— Когда же у него день рождения?

— Двадцать второго июня.

— А сколько ему исполнится?

— Пятьдесят четыре. Вы приглашены на наше маленькое семейное торжество.

— Я не приду, и причина вам известна. Так что же вы подарите своему приемному отцу?

— Редкую книгу о Японии.

— О, вы разбередите ему душу, патрон. Сколько лет прошло с тех пор, как он покинул японское отечество? Двадцать, тридцать? Ему бы следовало свозить дочь на историческую родину — туда, где люди знают, что такое верность!

— Извольте относиться с уважением к мадемуазель Айрис, Жозеф. В конце концов, она осталась вам верна.

— Я лишь хотел сказать, что европейская половина вашей сводной сестры, патрон, несколько легкомысленна! — запальчиво воскликнул молодой человек и горько добавил: — И что я здесь делаю? Меня же ничего не держит…

— Ох, опять вы за свое! Ну откуда в вас эта злопамятность? То жалуетесь, то молча страдаете. За счастье надо сражаться, черт побери! Уверен, Айрис вас любит и раскаивается в своем поступке. По-моему, она постоянно на это намекает, и весьма прозрачно, а вы ведете себя как бестолочь! — Виктор вдруг прикусил язык и как будто смутился. — Послушайте, Жожо, я надеюсь, вы с ней… э-э… еще не… ну, знаете, там, пестики, тычинки…

— Нет, патрон, мы с ней сошлись во мнении, что изучать на практике репродуктивный процесс растений до свадьбы не следует. Хотя, если вам нужна правда, я об этом сожалею! — Жозеф с непроницаемым видом уставился на Виктора, но в следующий миг опять взорвался: — А вы, патрон, как вы вели бы себя на моем месте? Что, если бы мадемуазель Таша поступила с вами, известным ревнивцем, как Айрис со мной? Да вы, при вашей-то подозрительности, лопнули бы от злости!

— При моей подозрительности?! — Ошеломленный и шокированный Виктор воздел руку, словно призывая небо в свидетели того, что он давно изжил в себе этот недостаток, но тут зазвенел колокольчик на входной двери.

Явление постоянной клиентки Бланш де Камбрези, как всегда, произвело фурор. Кружева на ее платье из черного плиссированного гренадина зацепили стопку экземпляров нового романа Эмиля Золя «Доктор Паскаль», только что вышедшего у Шарпантье и Фаскеля, книги обрушились на пол, Виктор бросился их подбирать, а чопорная Бланш разразилась обличительной речью о тесноте в иных книжных лавках.

— Мы, между прочим, вынесли стулья и еще стол заменили геридоном,[12] а тетенька возмущаться изволит, — пробурчал Жозеф, ныряя в укрытие за полку томов ин-кварто.

— Что-что? — вскинулась Бланш де Камбрези; извечная презрительная гримаска делала ее похожей на козу.

— О, пустяки, мадам, не слушайте его — сущий вздор, — поспешно вмешался Виктор Легри. — Чем могу служить?

Жозеф, не выдержав, ретировался в подсобку, дабы вволю предаться негодованию.

— Нет, ну надо же! Может, он хочет, чтобы я к его сестрице на коленках приполз? А ведь и сам он, и месье Мори не одобряли наш союз. Но стоило Айрис сделать глупость — как я сразу стал хорош и просто позарез всем нужен, чтобы замять скандал и побыстрее устроить свадьбу! Даже родная мать переметнулась в их лагерь! Все против меня! — бормотал молодой человек себе под нос, рассеянно поглаживая переплеты. Прикосновение к тисненой коже его немного успокоило, гнев утих, и тотчас воспоминания о недавнем прошлом болезненно отозвались в сердце.

Ах, как быстро исчезла радость, переполнявшая его в феврале 1893 года, когда хозяева, недовольные официальной помолвкой своего служащего с Айрис, все же вынуждены были сделать его управляющим… Отныне ему полагалось жалованье тысяча шестьсот франков в год, что давало возможность существенной экономии. Было условлено, что после свадьбы они с Ирис поселятся в прежних апартаментах месье Легри над книжной лавкой, однако Жозеф рассчитывал на сэкономленные деньги поскорее переехать куда-нибудь из дома 18 по улице Сен-Пер, хотя и скрывал до поры свое стремление к независимости — он знал о нежной привязанности будущей супруги к месье Мори, ее отцу.

Все складывалось замечательно, пока мадемуазель Таша, которой Жозеф искренне восхищался, не взбрело в голову написать портрет Айрис. Мог ли он предположить, что этот чертов портрет станет прелюдией драмы? С чего бы? Разумеется, Жозеф и не подумал возражать против сеансов позирования в мастерской на улице Фонтен, как не препятствовал и урокам акварели, которые Айрис дважды в неделю брала у матери мадемуазель Таша, мадам Джины Херсон, русской эмигрантки, пожившей в Берлине, перебравшейся оттуда во Францию и в конце концов неплохо устроившейся стараниями месье Легри неподалеку от парка Бют-Шомон на улице Дюн.

Март был посвящен предварительным наброскам к портрету. Айрис только об этом и говорила, месье Мори даже в шутку называл ее Джокондой. И все бы ничего, да в один злополучный день эскиз портрета увидел некто Морис Ломье — художник, знакомый Таша, пустозвон и бездарь, которого Виктор Легри терпеть не мог. Ломье рассыпался в похвалах, превознося мастерство приятельницы и красоту натурщицы, принялся расспрашивать о девушке, изображенной на картине. Мадемуазель Таша ответила, что это сводная сестра Виктора. А уж дальше у Ломье были наготове испытанная стратегия обольщения и верное оружие: буря и натиск, смазливая внешность и ложное обаяние. Он выследил жертву и атаковал ее, куртуазно приподняв шляпу: «Мадемуазель, обычно я не позволяю себе заговаривать с незнакомыми барышнями на улице, однако же, увидев, как вы выходите из мастерской моей коллеги Таша Херсон, не смог противиться соблазну. Я сам художник и вскоре должен предоставить работу для Салона[13] — о, я замыслил написать для них экзотическую деву, и потому, узрев ваши сияющие очи, безупречную кожу, прелестное личико…»

Впоследствии Айрис, заливаясь слезами, поведала отцу, сводному брату и жениху обо всех этапах этой гнусной авантюры. С ее слов выходило, что неподалеку от апартаментов Таша и Виктора к ней, невинной овечке, подошел мужчина, чье имя она не раз слышала, и попросил позировать ему для картины, предназначенной к выставке. А что тут такого? Почему она должна была насторожиться при виде симпатичного художника, который всего лишь искал натурщицу восточного типа внешности?

В этом месте повествования Жозеф тогда живо представил себе всю сцену: неискушенная девица поддается чарам красавчика-мазилки. Молодой человек понимал, что у опытного ловеласа больше шансов покорить неискушенную девицу, нежели у горбуна вроде него, Жозефа, удержать ее. И хоть горб был невелик, а в остальном Жозеф на внешность не жаловался, разве мог он тягаться с Ломье? Жозеф понимал, что Айрис не устоит, возможно даже будет лгать, чтобы каждую неделю бегать в логово к этому донжуану на улицу Жирардон. Он всё понимал — в конце концов, он был писателем по призванию, — но простить не мог!

А «жалкая инженю» не замедлила «пойти на всё»: известила Джину Херсон, что вынуждена отменить уроки акварели, и упросила никому об этом не говорить. Она, дескать, готовит сюрприз жениху. Джина поверила. Да и убедить саму себя в чистоте собственных намерений Айрис ничего не стоило: конечно же она выкупит портрет, который напишет Морис Ломье, и вместе с портретом работы Таша подарит жениху в знак вечной любви!

Жозеф не желал знать, что происходило в мастерской проклятого бабника, но Айрис продолжила рассказ. Выяснилось, что на четвертом или пятом сеансе позирования ее насильно поцеловали. Что еще через две или три недели художник позволил себе вольность, за которую получил пощечину. Что, наконец, в середине мая, когда обстоятельства помешали Айрис явиться в назначенный день и она пришла к Ломье без упреждения на следующее утро, негодяй встретил ее без штанов и набросился с пылкими признаниями в любви. В этот миг дверь, отделявшая мастерскую от жилых помещений, открылась и на пороге возникла обнаженная нимфа, каковая тотчас обернулась разъяренной гарпией и начала осыпать Айрис оскорблениями. Что именно тогда услышала о себе Айрис, ей не позволяют сказать правила приличия, нет-нет, ни за что, иначе потом рот придется мыть с мылом.

Закончив исповедь, девушка принялась умолять Жозефа о прощении. Ее раскаяние было таким искренним, что даже Эфросинья Пиньо, возмущенная жестокосердием сына, встала на защиту бедняжки, категорично заявив: «Мужчины все как есть подлецы!»

Но Жозеф был неумолим. Он потребовал отложить на неопределенный срок свадьбу, назначенную на конец июля. И вот уже больше месяца Айрис не выходит из комнаты над лавкой «Эльзевир», месье Мори предельно холоден со своим управляющим, а Виктор Легри безуспешно пытается исполнять роль миротворца. Что до главного виновника драмы, то допрошенный Таша Морис Ломье ответил в свойственной ему игривой и циничной манере: «А чего ты хотела, моя ласточка? Малышка Айрис так хороша, что я охотно сошелся бы с ней поближе, да вот незадача — эта чаровница заявилась не вовремя и попала Мими под горячую руку!»

Бланш де Камбрези с козьей миной выложила Виктору деньги за роман Арсена Уссе, каковой она имела счастье откопать в книжных торосах, и удалилась. Удостоверившись, что дверь за ней захлопнулась, Жозеф покинул свое убежище в тот самый момент, когда по винтовой лестнице спустился Кэндзи Мори. Оба сделали вид, что не замечают друг друга.

— Я иду к доктору Рейно, — мрачно сообщил Кэндзи, по суеверной привычке украдкой прикоснувшись к бюстику Мольера на каминном колпаке. И ни с того ни с сего брякнул: — Виктор, только честно, вы не находите, что я стал ниже ростом?

— Ну, все мы подвержены силе земного тяготения… Вас что-то беспокоит?

— Спина.

Не обращая внимания на Жозефа, компаньоны обсудили свои проблемы со здоровьем, а затем состояние духа «бедняжки Айрис». «Только чаю с ватрушками не хватает!» — желчно прокомментировал про себя молодой человек.

— Вы на обед не останетесь? — спросил Виктор японца. — Эфросинья приготовила нам крокеты из сельдерея с репой.

— Нет уж, увольте, — отрезал Кэндзи. — До вечера, пожелайте мне удачи.

— Все беды от женщин, — проворчал Жозеф, проводив его взглядом. — Возьмите месье Мори — становится ниже ростом, сохнет и морит себя голодом оттого, что эта его танцовщица, Фифи Ба-Рен, бросила канкан и укатила в Санкт-Петербург с каким-то русским князьком.

— Ой ли, Жожо. Я подозреваю, что Кэндзи предпочел сочное жареное мясо овощной диете, навязанной всем нам моей сестрицей-вегетарианкой, и отправился в «Фуайо» полакомиться эскалопами по-милански или говяжьим филе под острым соусом. — Последние слова Виктор произнес таким скорбным тоном, что стало очевидно: он умирает от желания последовать за приемным отцом. На месте его удержал лишь страх навлечь на себя немилость мадам Пиньо.

Фредерик Даглан с ящиком для письменных принадлежностей, висевшим на ремне через плечо, засунув руки в карманы, шагал вдоль старой линии укреплений,[14] отрезавшей Париж от предместий. У подножия фортификаций, поросших чахлой травой, тянулось внешнее бульварное кольцо, облепленное крольчатниками и досчатыми бараками. Небо над предместьем Сент-Уан было замарано фабричным дымом; с черными клубами в одиночку бился ветер. Фредерик Даглан пересек городскую черту на заставе Клиньянкур — он всегда начинал обход рабочих мест с бистро Анкизе Джакометти, земляка, который протянул ему руку помощи в давние времена, когда он, Фредерик, вышел из поезда на Лионском вокзале без гроша за душой, без ремесла за плечами и без планов на будущее.

Сейчас Фредерику было сорок три года. От отца, Энрико Леопарди, гарибальдийца, убитого в 1862 году в сражении при Аспромонте, не осталось ничего, кроме теплых воспоминаний. Мать, овдовев, эмигрировала с сыном в Марсель в надежде на лучшую долю. Там она четырнадцать часов в день трудилась на мануфактуре «Каучук и гуттаперча» на авеню Прадо и отказывала себе во всем, чтобы ее Федерико мог посещать школу. Преподаватель, славный человек месье Даглан, научил мальчика читать, писать и считать. Когда мать умерла от сердечного приступа, Федерико Леопарди купил билет на поезд до Парижа и сделался Фредериком Дагланом. В ту пору ему едва исполнилось пятнадцать.

Это был индивидуалист, бунтарь, преисполненный сочувствия к простому люду, эксплуатируемым массам, ко всем униженным и оскорбленным. Занятия каллиграфией служили ему прикрытием для другой деятельности — тайной, незаконной. Он работал в одиночку, лишь изредка привлекая в напарники Тео, племянника смотрителя сквера капрала Клемана, и никогда не стремился урвать больше, чем нужно для того, чтобы поделиться с бедствующими друзьями и обеспечить себе и своим многочисленным женщинам земные удовольствия. Вся его философия укладывалась в несколько сентенций: «Большинство людей обречены на нищету. Столкнувшись с этой печальной реальностью, я сделал вывод, что при таком раскладе от богатых не убудет. Я слишком люблю свое „эго“, чтобы позволить ему страдать или довольствоваться объедками. Общество — это джунгли, в которых сильные пожирают слабых, а мораль — так, для виду, все равно конец у всех один. Мы все окажемся в одной могиле — вот где истинные свобода, равенство, братство. Я никому не чиню урона, просто изымаю скромные излишки. В любом случае, сдохнешь ты в хижине или во дворце, на тот свет с собой ничего не прихватишь, даже булавочной головки».

Но в данный момент он был жив и влип по самую макушку. Бумаги в коричневом портфеле не оставляли на этот счет никаких сомнений. Нужно было срочно залечь на дно и попытаться решить проблему.

«Пикколо», бистро Анкизе Джакометти, стояло на границе предместий. Стены, выкрашенные голубой краской, клетчатые скатерти на столиках, деревенская горка в углу — ни дать ни взять обеденный зал в сельской гостинице. Анкизе Джакометти, молчаливый патриарх с величественными усами, председательствовал за стойкой; его жена, миниатюрная калабрийка, смуглая и черноволосая, царствовала на кухне. Каждый день к полудню зал заполнялся служащими с окраин и зеленщиками.

Фредерик Даглан, поприветствовав Анкизе, уселся за столик, откинув скатерть со своего края. Хозяин заведения выложил перед ним стопку прямоугольных карточек и обеденное меню. Фредерик открыл ящик для письменных принадлежностей, расставил на столе бутылочки с чернилами, перья, подставки и взялся за работу. Карточки одна за другой заполнялись ровным почерком, пустое место между названиями блюд занимали виньетки. Десерты он вписывал легким курсивом, а какую-нибудь «говядину с капустой» выводил солидными жирными буквами. Анкизе принес ему запотевшую кружку пива и вернулся за стойку протирать бокалы.

Фредерик выпил пиво залпом.

— Анкизе, у тебя есть на примете надежная малина?

— Si. Иди к мамаше Мокрице, она обретается у Немецких ворот.[15] Скажешь, что от меня.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Среда 21 июня, 6 часов утра

Леопольд Гранжан с женой и двумя сыновьями занимал три комнаты в пятом этаже дома на улице Буле неподалеку от площади Насьон. Он платил триста десять франков годовой аренды, что включало налог на двери и окна, а также траты на прочистку дымоходов. Дороговато, зато жилище было оснащено газовым освещением и водопроводом. Главным утешением Леопольду Гранжану служили книги. История, география, естественные науки, беллетристика — его увлекало всё. Жан-Жака Руссо он мог цитировать наизусть целыми страницами. Две фразы из «Общественного договора» произвели на него в свое время особое впечатление:

«Человек рождается свободным, но повсюду мы видим людей в оковах»;

«Плоды принадлежат всем, земля — никому».

По воскресеньям Леопольд Гранжан с семьей отправлялся на прогулку к линии укреплений. Шагал и думал о переустройстве мира. Жизнь его была светла.

Скромное предприятие Леопольда — эмальерная мастерская — давало неплохой доход. Богатеем его, конечно, никто бы не назвал — порой бывало трудно сводить концы с концами, однако Леопольд любил свое дело, и в мастерской царил вольный богемный дух. Сам он когда-то учился на гравера, занимался росписью по фарфору, перенял повадки людей искусства и плевал на мнение соседей-обывателей. Его мануфактура находилась в конце проезда Гонне, за которым начиналась мозаика пустырей, где сопливые оборванцы вечно играли в могикан. Здание примостилось в тени огромной липы, чья крона летом служила прибежищем десяткам птиц. Это был старый каретный сарай с застекленной крышей; внутреннее помещение делилось на две половины: собственно мастерскую и торговый зал, где на полках был выставлен самый ходовой товар современного эмального промысла: бонбоньерки, пудреницы, бокалы, броши, набалдашники для тростей и рукоятки зонтов.

С наступлением весны Леопольд находил особое удовольствие в том, чтобы приступать к работе пораньше, с рассветом, пока в мастерской никого нет, — он нередко сам брался за важные заказы, требующие определенного изящества в исполнении. На сей раз ему предстояло воплотить в эмали композицию с иконописным мотивом. Задачу он перед собой поставил сложную, однако в успехе не сомневался.

Уверенной рукой мастер сделал набросок. «Отлично, — кивнул сам себе, — теперь займемся проработкой деталей», — и направился к станку, на котором была закреплена медная пластина, уже покрытая первым, бесцветным слоем эмали. Он перенес пластину на низкий столик, загроможденный емкостями с эмалевыми красками, кистями на подпорках, шпателями, стопками золотой и серебряной фольги. Леопольд ценил такие моменты творческой свободы, выдававшиеся между серийным производством и подведением баланса; это был его тайный сад, куда чужакам доступ заказан. В свои тридцать девять лет эмальер сохранил осанку молодого здорового парня. Приземистый и широкоплечий, он производил впечатление человека волевого, уверенного в себе и редко терял душевное равновесие.

В этот ранний час ничто не нарушало безмятежную тишину мастерской, даже чириканье воробьев долетало с улицы едва различимо. Леопольд Гранжан расставил краски в нужном порядке и принялся наносить пастозную массу на самые светлые участки композиции. Эта подготовительная работа не требовала сосредоточенности, и он позволил себе предаться мечтам.

Если дела и дальше будут идти в гору, надо непременно купить надел земли в Монтрёе и посадить там персиковые деревья — со временем они станут приносить отменную выгоду. Сыновья тогда возглавят эмальерную мануфактуру — всё лучше, чем трудиться на заводе, — да и супруга наконец-то сможет удовлетворить свою страсть к огородничеству…

Повозка молочника прогрохотала по спящей улице, где-то во дворе заскрежетали мусорные баки, хлопнули деревянные ставни — и словно эти звуки разбудили город, отовсюду понесся привычный утренний шум. Леопольд отложил кисточку. Еще полчаса — и мастерскую заполнят ремесленники, а пока в самый раз хватит времени на чашечку кофе. Насвистывая, он накинул пиджак, надел старую помятую шляпу, сунул в зубы сигарету и вышел из мастерской.

Кафе «У Кики» расположилось на пересечении улиц Шеврель и Фобур-Сент-Антуан в окружении бакалейных, колбасных и винных лавок. В лавках уютно горели керосинки, днем из двери в дверь сновали кумушки — все как на подбор острые на язык, готовые отбрить им любого и с любым затеять перестрелку глазами. Сейчас же в окрестностях еще было пусто, Леопольд лишь раскланялся на полпути с Жозеттой, цветочницей-мулаткой, которая катила тележку с Центрального рынка, где уже успела затовариться букетами.

Шагая к цели, эмальер зашарил по карманам в поисках спичек, но какой-то прохожий — непонятно, откуда и взялся — поднес к его сигарете огонек. Леопольд открыл рот, чтобы поблагодарить, но начавшая было расцветать на его губах улыбка исчезла, потому что прохожий вдруг подался к нему, что-то шепнул на ухо, отступил на полшага и резко выкинул руку вперед.

Падая навзничь, Леопольд Гранжан видел стайку воробьев, уносящиеся вверх фасады, небо, подернутое летними облаками…

Потом в глазах у него помутилось, в животе полыхнула боль. Последнее, что он слышал, ускользая во тьму, была знакомая мелодия:

Увы, краток век вишневого счастья. Мы вишни-сережки пойдем обрывать, Рубиновым каплям подставим ладони. Но вишни заплачут каплями крови, Уронят к ногам их — кому подбирать? Увы, краток век вишневого счастья, И вишен-сережек уже не сорвать… * * *

Тот же день, после полудня

— Тьма тьмущая, чтоб тебя расплющило! Ты хочешь набить пузо котлетами или так и будешь хлебать пустой бульон?! — бушевал человек в коротких пышных панталонах, набитых паклей и подвязанных на ляжках, в чулках, колете и шляпе с белым пером.

Горничная краснела и таращила на него хорошенькие глазки, на которых уже выступили слезы. Она собралась даже бухнуться на колени, отчего на подносе в ее руках опасно закачались курица из папье-маше и восковые груши.

— Я… п-простите… не понимаю… — всхлипнула девушка, передумав падать ниц.

— Чего тут понимать, цыпа моя?! — пуще прежнего взревел вельможный господин. — Если хочешь заиметь котлеты, то бишь успех на сцене, всё, что от тебя требуется, — это прислуживать твоему королю Генриху Четвертому, то бишь мне, с огоньком! Тут покрутила задом, там сиськи выставила, а то их у тебя без керосинки не разглядишь. Потом пошла туда, к оркестровой яме, встала и спела:

Чист помыслами и к врагам великодушен, Наш государь весьма отважен сердцем. Однако же и в личной жизни он не скучен: Король наш Генрих — тот еще повеса.

Трудно, что ли? Можно вообразить, тебя камни ворочать заставляют!.. Ладно, не хнычь. Зовут-то тебя как?

— Андреа…

— Ишь ты, миленько. Вытри нос, Андреа, мы их всех порвем. Так, отдыхаем пятнадцать минут.

Эдмон Леглантье, исполнитель главной роли и постановщик «Сердца, пронзенного стрелой», исторической драмы в четырех актах, он же директор театра «Эшикье», слез с подмостков и направился к третьему ряду, где сидели актер и актриса, игравшие в этой пьесе Равальяка и Марию Медичи.

— Ну, а вы что скажете, дети мои? Порвем галерку или как?

— Клакеры будут устраивать овацию при появлении каждого персонажа, — доложил Равальяк. — Ручаюсь, даже на последних рядах никто не заснет.

— Да услышит тебя всемогущий Маниту! Но каково невезение! Кто бы догадался, что этим летом в городе пойдут еще два спектакля на ту же тему? И вот вам пожалуйста: «Шатле» проанонсировал «Цветочницу с кладбища Невинноубиенных»,[16] а «Порт-Сен-Мартен» ставит «Дом банщика»![17] Ты, между прочим, главный герой обеих пьес.

— Я?!

— Не ты, дубина, а Равальяк! Получается, мы с нашим «Сердцем» — третьи. А я-то готовил оглушительную премьеру для открытия театра «Эшикье»! — Эдмон раздосадованно окинул взглядом зал, отделанный на итальянский манер. Ремонт загнал его в долги, и эта премьера была сродни ставке ва-банк — в случае провала кредиторы его удавят… Вся надежда на одну затеянную мистификацию — если дело выгорит, банкротство ему не грозит.

Помощник режиссера свесился с балкона:

— Мсье Леглантье! Вас повсюду ищет Филибер Дюмон. Я ему сказал, что вы домой ушли.

— Какая неприятность, теперь придется ночевать в гостинице. И все же благодарю вас.

— Кто такой этот Дюмон? — полюбопытствовала Мария Медичи, повернувшись к Леглантье.

— Автор пьесы, по-простому — заноза в заднице. Ладно, пойду перекурю и начнем репетицию последнего акта. Точи свой кинжал, Равальяк!

Когда Генрих IV удалился, Андреа подсела к коллегам:

— Он что, льва на завтрак живьем проглотил? Не привыкла я к таким головомойкам…

— Привыкай, — посоветовал Равальяк. — Месье Леглантье изволят нервничать. Этот театр ему что любовница — сплошные расходы, уже кучу денег сюда вбухал.

— Откуда же у него деньги? Театр-то еще не открылся.

— Откуда-откуда… Может, дядюшка у него в Америке, а может, он финансовыми махинациями занимается — почем я знаю?

— Я знаю, — подала голос пышнотелая Мария Медичи. — Карты. Он предается игре с тем же пылом, с каким Генрих Наваррский охотился на кабанов. У нашего Эдмона всегда наготове две маски античной комедии: одна смеется, другая плачет. Если у него с лица не сходит улыбка — значит, накануне он выиграл в баккара, если кислая мина — продулся в прах. К счастью для нас, Эдмон скалится чаще, чем куксится.

— Когда же он успевает играть? — удивился Равальяк. — Ведь безвылазно в театре торчит — то костюмерами командует, то рабочих учит, как декорации собирать. Постановщиков опять же тиранит. «Гамлета», «Сида», «Андромаху» потрошит, каждое слово разжевывает фиглярам, которые ни ухом ни рылом… Это ж никакого здоровья не хватит!

— О, будь покоен — маэстро в свои пятьдесят еще ого-го! — фыркнула Мария Медичи. — Говорят, у него толпа любовниц, то и дело меняются, а есть одна постоянная зазноба — некая Аделаида Пайе, так он у нее проводит две ночи в неделю и, исполнив мужеский долг, до утра шляется по Большим бульварам — удовлетворяет картежную страсть. Играет, играет, не может остановиться, обещает себе, что при первом прибытке встанет и уйдет — и продолжает делать ставки. Хотя в последние дни ему, похоже, везло. Стало быть, и мы при удаче — у него есть чем жалованье заплатить.

— Что же, он никогда не спит? — спросила Андреа.

— Ложится с рассветом, встает в полдень.

— Надо же, а ты чертовски хорошо осведомлена, Эжени, — констатировал Равальяк. — И такое впечатление, что всё узнала из первых уст… в спальне маэстро.

— А кем, по-твоему, Мария Медичи приходилась королю Генриху, охальник? Законной половиной, разве не так?

Громоподобное «На сцену!» положило беседе конец — все трое бросились на подмостки, где Беарнец уже восседал в карете из штакетника, а машинисты натужно воздвигали задник, являвший миру фасады контор общественных писарей и бельевых лавок улицы Феронри.

— Эй, Равальяк, ты там не упарился отдыхать? Где твой парик? Ты должен быть рыжим! И на хрена ты мне сдался, шут гороховый? Уволю к чертям собачьим! Я тебя нанимал для того, чтоб ты мне кишки выпустил, а не для того, чтоб ты любезничал с этими дамочками, тьма тьмущая, чтоб тебя расплющило!

Кабинет директора театра находился во втором этаже над фойе. Как только закончилась репетиция, Эдмон Леглантье побежал переодеваться. Шустро отклеил накладную бороду, намазал лицо кольдкремом, смыл грим и напомадил седеющие усы субстанцией из баночки, которую стянул у Эжени. Застегивая рубашку, он напевал:

Побоку бабы, побоку пьянки! Эххей! Мухомор и четыре поганки! Ждет меня самая главная роль — Гамлет, Отелло иль Генрих-король!

«Слава! Я чую приближенье славы, я еще задеру подол этой шлюхе! Успех! Признание! И тогда — роскошь, золоченые кресла, зал, освещенный электричеством — уж будьте любезны! Кто скажет, что я не везунчик? Сегодня вечером я сыграю не в баккара, я сыграю кое с кем злую шутку, и это будет мой лучший выход!» С этими мыслями Эдмон достал из ящика стопку бумаг и пробежал взглядом ту, что лежала сверху. Изящная композиция из трубки и портсигара служила заставкой к тексту, который он с выражением прочел вслух:

Анонимное общество АМБРЕКС Устав зарегистрирован у мэтра Пиара, парижского нотариуса, 14 февраля 1893 года. Акционерный капитал — 1 000 000 франков — разделен на 2 000 акций по 500 франков каждая. Контора в Париже. Долевое участие вкладчика: ________ Париж, 30 апреля 1893 года Управляющий: ________ Управляющий: ________

«Безупречно, — с улыбкой мысленно заключил актер и даже поцеловал акцию от избытка чувств. — Художник прыгнул выше головы. Вы неотразимы, мои красотулечки, вы и ваш драгоценный наряд. Судят-то по одежке! Ничто так не внушает доверия вкладчику, как умело выгравированная золотая жила, из которой сыплются готовенькие монеты прямиком в его кубышку. В нашем случае золотая жила приняла вид курительных принадлежностей, и до того убедительный вид, что ни одна иллюстрация в научном трактате не будет смотреться правдоподобнее. А мы знаем, что публика безоглядно верит любому печатному слову, каждой картинке в газете!»

Эдмон Леглантье отсчитал из пачки двадцать пять акций, остальные спрятал в несгораемый шкаф, предварительно достав оттуда двадцать пять портсигаров; сложил всё отложенное в чемоданчик и подошел к зеркалу завязать галстук. Сооружая узел, он декламировал монолог собственного сочинения, сдобренный модуляциями, достойными звучать под сводами «Комеди-Франсез»:

— Не придумано еще лучшего применения бумаге, нежели ее обращение в банковские купюры или же в обещание дивидендов, каковое воплощается в акциях многоликих мануфактур… — Он с упоением повторил, раскатывая «р»: — Мануфактур-р-р, как-то: культивация лапшичного дерева в заповедных уголках наших колоний или производство носогреек из окаменевшей смолы! Старина Леглантье, приготовиться к выходу, вот-вот воссияют огни рампы!

Широкий тротуар бульвара Бон-Нувель кишел горожанами, спешившими за покупками или выбиравшими себе террасу кафе по вкусу, чтобы предаться прекрасному farniente.[18] Эдмон Леглантье первым делом удостоверился, что люди-«сандвичи», упакованные в рекламу театра «Эшикье» и сосланные на тихую улочку, добросовестно выполняют свои обязанности. Один из них обнаружился у входа в причудливое строение, занятое рынком, второй красовался на лужайке перед театром Гимназии, ловя взгляды зевак, устроившихся вокруг на скамейках.

Удовлетворенный увиденным, Эдмон продолжил путь по бульвару Пуасоньер и лишь на бульваре Монмартр заметил, что за ним следует блондин в светлой визитке, который определенно встречался ему раньше. Актер скользнул в уличную уборную и, чтобы сосредоточиться, забормотал себе под нос:

Природа спит, дыша устало, Под долгий, скучный шум дождей, А он, смеясь, на одеяло Бутоны роз бросает ей![19]

Ум его тем временем лихорадочно работал. Точно, этот блондинистый субъект недавно попался ему на глаза дважды за день: в первый раз при выходе из театра, а затем у стойки пивнушки «Мюллер», неподалеку от столика, за которым толстячок передал ему, Эдмону, портсигары и акции. Тогда это не вызвало у него подозрений, однако сейчас… «Третье совпадение — уже не совпадение, субчик таскается за мной по пятам не случайно». Эдмон отошел от общественного писсуара и со скучающим видом остановился у витрины парикмахерской — в ней, как в зеркале, отражался участок Монмартра, но человек в светлой визитке уже затерялся среди прохожих.

Безудержная англомания в последнее время превратила квартал в филиал Лондона. Все тут было британским — от оптик до шляпных магазинов, а портные и продавцы обуви наперебой уснащали свои вывески словечками «modern» и «select». Зато уличные разносчики демонстрировали неистребимый французский дух, взывая к фланирующей публике.

— Дамочки-господа, а вот кому лакричную настойку со льдом? Освежает, мозги прочищает! — орал торговец и размахивал колокольчиком, сгибаясь под грузом жестяной емкости с напитком.

— Подарите букет даме сердца, месье! — призывала девушка, толкая тележку, заваленную цветами, в пестром ворохе которых преобладали фиалки.

Эдмон Леглантье подарил самому себе алую гвоздику и, пристраивая ее в бутоньерке, отмахнулся от затейника, норовившего всучить ему пачку скабрезных фотографий под названием «Облачение и разоблачение Полины».

От предвечерней духоты Эдмона совсем разморило, он замедлил шаг, прислушиваясь к ощущениям. Может, подождать омнибус маршрута Мадлен — Бастилия? Или выпить хинной настойки за столиком под навесом кафе?.. Но, взвесив в руке чемоданчик, он все же предпочел отправиться дальше пешком — дело не ждало и требовало ясности мыслей.

У дверей клуба его, как всегда, встретила необъятных размеров бабища, которую все звали Прекрасной Черкешенкой, невзирая на ее роморантенские корни. Бабища совмещала обязанности подпольной букмекерши, гадалки и сводницы. Следуя неписаному ритуалу, Эдмон сунул ей франк и получил взамен многозначительный взгляд вкупе с именем начинающей певички, которая еще не обзавелась меценатом.

— Ее зовут Розальба. Пышечка что надо, такая сдобненькая — пальчики оближете, — шепнула людоедка.

Эдмон Леглантье с улыбкой отверг угощение.

«Меридиан» принадлежал к категории открытых клубов — число его членов никем не ограничивалось, доступ мог получить всякий желающий. Среди завсегдатаев попадались художники, беллетристы, дамы из высшего общества, предприниматели и богатые промышленники. Сюда приходили пообедать, поужинать, написать пару писем и — главное — удовлетворить страсть к азартным играм.

В большом зале с монументальным камином, высокими золочеными столами и расписными эмалями на стенах — считалось, что это копии работ Бернара Палисси,[20] — сияли люстры о пяти рожках. У дверей меланхоличный субъект, в чьи обязанности входило продавать и обналичивать фишки, вытянулся по стойке смирно, приветствуя нового гостя. «Здорово, Макс», — рассеянно бросил в ответ Эдмон Леглантье и окинул цепким взглядом публику, рассредоточившуюся по салону. Вечер только начинался. Любители абсента готовили свое волшебное зелье, процеживая яд через кусочки сахара на ложках с дырочками — зеленые капли сыпались на дно бокалов. Разыгрывались карточные партии. Понтёры толпились вокруг банкомёта, постепенно входя во вкус. Для некоторых это было единственным способом прокормиться — они не ждали от карт ничего, кроме скромной каждодневной двадцатки на пропитание, а потому действовали благоразумно, просчитывали комбинации и на ставку отваживались, лишь когда не сомневались, что карта принесет им выигрыш. Это были «меркантилы». Большинство же игроков сдавались на милость демона по имени Азарт, способного обогатить их или пустить по миру мановением руки, при том на лицах не отражалось и следа внутренней муки или торжества — отчаянье и ликованье прорвутся наружу потом, за стенами клуба.

За бессвязными диалогами о пустяках таились личные драмы. Неизвестный поэт исходил желчью:

— В наши дни романы и пьесы штампуют как на станке! Деляги от литературы из кожи вон лезут на потребу читающей публике. Все издатели достойны презрения!

— А что же вы хотите, старина? — снисходительно пожимал плечами его собеседник. — Искусство — это вам не пончики, прибыли не приносит.

— И вы знаете, что сей наглец ответил автору?! — Вопли хроникера из соседней кампании заставили обоих замолчать. — «Милостивый государь, я прочитал вашу рукопись и вызываю вас на дуэль!» Вы были на премьере театра «Нувоте»? Эта комедия не выдерживает никакой критики — сущий головастик с рыбьим хвостом. О, Леглантье, наконец-то!

Появление директора театра «Эшикье», которого тут многие считали своим наставником, было замечено, и публика оживилась: два десятка завсегдатаев в черных сюртуках и моноклях тотчас окружили его. К толпе военных, буржуа и господ с дворянскими частицами в именах присоединились непризнанный поэт и хроникер. Эдмон Леглантье обладал даром разряжать атмосферу. Он всегда был в курсе свежих парижских сплетен, пользовался благосклонностью нескольких театральных примадонн, ради красного словца не щадил собратьев по цеху и оттого был желанным гостем в любом обществе. Что, впрочем, не мешало поклонникам перемывать косточки своему кумиру, стоило тому повернуться спиной.

— Дорогой друг, мы вас заждались! — вскричал отставной полковник.

— Прошу простить за опоздание, господа, но реставрация зрительного зала требует моего постоянного присутствия и поглощает мое внимание настолько, что я теряю счет времени.

— Однако, говорят, ремонтные работы остановлены из-за отсутствия финансирования…

— «Клевета, сударь, клевета, я видел достойнейших людей, павших ее жертвой»,[21] дорогой полковник де Реовиль. Очень скоро госпожа Фортуна воспылает ко мне страстью, и мы наплодим с ней много маленьких фортунчиков!

— И как же вы намерены завоевать сердце капризной богини?

Эдмон Леглантье выложил на зеленое сукно двадцать пять акций:

— С помощью этого. К сожалению, я был несколько стеснен в средствах, иначе приобрел бы больше. Руку даю на отсечение — в ближайшее время котировки подскочат до потолка!

— «Амбрекс»? Никогда о таком не слышал, — сказал хроникер.

— Действительно, акции общества «Амбрекс» пока не котируются на бирже, но в будущем месяце ждите сенсации. Я убежден, что эти инвестиции поправят мое финансовое положение. Чего и вам желаю, — заключил Эдмон, помахав в воздухе стопкой ценных бумаг.

— «Амбрекс», «Амбрекс», — забормотал полковник де Реовиль, — что за слово чудное?

— Да, что такое «Амбрекс»? — поддержал его галерист с улицы Лафит. — Ну же, Леглантье, сорвите уже покров с тайны, явите ее нам в ослепительной наготе!

— Нет тут никакой тайны, господа, вот смотрите. — Эдмон выложил на стол портсигар. — По-вашему, из чего это сделано?

— Очевидно, из янтаря.

— Ошибаетесь. Речь идет о его искусственном аналоге — амбрексе.[22] Это изобретение произведет революцию в ювелирном промысле!

— Полно вам, Леглантье, всем известно, что в бижутерии широко распространены имитации янтарных изделий из стекла! — воскликнул полковник де Реовиль.

— Это не стекло.

— Стало быть, гуммилак?

— Нет, нет и нет! Клянусь вам, амбрекс — искусственно созданное вещество, неотличимое по свойствам от янтаря, и могу поручиться, я ни за что не ввязался бы в это дело, не будучи уверенным в его успехе! — Эдмон сунул портсигар в карман, сделал вид, что колеблется, и как будто решился: — Вот, господа, это подарок вам, будущим зрителям «Сердца, пронзенного стрелой», — он открыл чемоданчик, — возьмите и приходите в театр «Эшикье» с женами, дочерьми и любовницами!

Внимательно изучив портсигары, все пришли в восторг: прозрачность, цвет, крошечные пузырьки воздуха и даже насекомые, застывшие внутри, — в точности янтарь с берегов Балтики.

— Воистину, никакой разницы, — констатировал хроникер.

— Технология только что запатентована, — сообщил Эдмон.

— Вы накоротке с изобретателем?

— Мы с ним друзья детства, и он предоставил мне возможность подзаработать.

— Как ни странно, меня это заинтересовало, — объявил галерист.

— Это нас заинтересовало, — подал голос высокий субъект с закрученными кверху гусарскими усами, стрижкой бобриком и апоплектическими отвислыми щеками.

— Старина Кудре, предложение ограничено, — развел руками Эдмон. — Мой друг детства предпочитает поспешать медленно — ведь цена на акции вот-вот взлетит до небес. Как сказал Расин в «Плакальщицах», акт первый, сцена первая: «Кто в путешествие отправится далёко…»

— Ясное дело, тише едешь — дальше будешь, слыхали-слыхали, — перебил Кудре. — Я в доле. Беру пятьдесят акций.

— А я — семьдесят! — крикнул кто-то в монокле.

— Мне тоже пятьдесят!

— Покупаю, покупаю! Тридцать!

— Меня не забудьте! Сорок!

Эдмон Леглантье расхохотался:

— Спокойствие, господа, спокойствие, мы же не на базаре. Постараюсь что-нибудь придумать, но пока ничего не обещаю. Знать бы, сколько там у него осталось… — Он открыл блокнот и принялся записывать заказы. — Итого, двести сорок акций. Господа, сдается мне, вам повезло — я смогу удовлетворить ваши запросы. Пока акции не прошли оценку на бирже, буду рад послужить посредником. Но надобно уладить все по-быстрому — встречаемся здесь же в девятнадцать часов… И постарайтесь обойтись без чеков — наличные, только наличные!

Засим месье Леглантье покинул благородное собрание. Его победа была столь оглушительной, что, выходя на бульвар, он даже позволил себе шлепнуть Черкешенку по обширному заду.

«Пам-пара-рам, дело в шляпе! Вот простофили! Прикинем-ка: двести сорок умножить на пятьсот — будет… сто двадцать тысяч. Из них шестьдесят — мои! А если нынче вечером удастся облапошить этого олуха герцога де Фриуля, он накупит бумажек еще на сотню тысяч — золотое дно!»

Простоволосая белошвейка, попавшаяся навстречу, подарила ему улыбку. Эдмон резво сорвал шляпу и поклонился:

— Мадемуазель, вы божественно прекрасны! — Выпрямившись, он замер. В нескольких шагах от него блондин в светлой визитке подпирал плечом фонарный столб, то и дело поглядывая на карманные часы, словно у него тут было назначено свидание. «Он что, ошивается здесь с тех пор, как я вошел в клуб? — подумал Эдмон. — Ессе homo!»[23]

Мысль заговорить с незнакомцем он сразу же отмел, еще долю секунды поборолся с желанием дать стрекача, но в конце концов взял себя в руки и поднялся на террасу ближайшего кафе. Перед мысленным взором возникло лицо человека, подрядившего его на аферу с «Амбрексом». Добродушное лицо, но Эдмон сразу почуял опасную и дьявольски умную личность: чтобы спланировать и осуществить мошенничество такого размаха, нельзя ни на миг выпускать ситуацию из-под контроля. Быть может, он и организовал слежку — дескать, не пытайся меня надуть, Эдмон Леглантье?.. Актер поежился. С подобными личностями он и сам предпочитал быть честным, как папа римский, — ради собственного же здоровья.

Шпион слонялся по тротуару под фонарем, старательно делая вид, будто его бросила возлюбленная, и он страшно расстроен.

«На сцене тебя бы обстреляли вишневыми косточками, — мысленно попенял ему Эдмон Леглантье. — Ладно, занавес!»

Так ничего и не заказав, он встал из-за столика и отправился домой, при том намеренно выбирал окольные пути, сворачивал в переулки и усилием воли запрещал себе оборачиваться, повторяя: «Помни о жене Лота!»

У своего подъезда актер все же не выдержал и внимательно оглядел окрестности — шпиона нигде не было.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вторник 4 июля

Фредерик Даглан чистил картошку. Солнце припекало, зато здесь, в тени буйного садика, где калина, вьюн и бузина вели с огородными грядками битву за территорию, было прохладно, и он чувствовал себя в полной безопасности.

«Малина», которую указал ему Анкизе Джакометти, находилась у подножия крепостной стены, построенной в свое время для защиты Парижа, но так и не выполнившей задачи.[24] Когда Фредерик Даглан явился сюда две недели назад, мамаша Мокрица не задавала вопросов. Гость сослался на Анкизе — этого было достаточно, он мог остаться, спать в пристройке-кладовке и заниматься стряпней в отсутствие хозяйки.

Мамаше Мокрице было за сорок, и она прослыла ярой поборницей женской эмансипации, когда выставила вон мужа-пьяницу и изыскала способ зарабатывать себе на жизнь в любое время года. Теперь, в дождь и в зной, закинув за плечи ивовую корзину, наполненную свежей зеленью, она бродила по улицам, оглашая округу звонким криком:

— Мокрица[25] для пичу-у-ужек!

Консьержки, экономки, надомницы поджидали ее каждый день, потому что без мокрицы пернатые любимцы грустили, смолкали их трели и рулады. А птичка, весело чирикающая в клетке, подвешенной за окном, — одна из немногих радостей бедняка. Потому, даже если в доме не было ни крошки и приходилось потуже затягивать пояс, монетка на пучок мокрицы все равно находилась.

Когда сезон заканчивался, травка-мокрица становилась редкостью и увядала, мамаша Мокрица продолжала служить кормилицей для всех пичужек квартала — выращивала для них вкусный подорожник и зеленое просо.

Фредерик Даглан сгреб картофельные очистки в газету и уже собирался отнести их кроликам, но его взгляд упал на статейку в низу полосы. Лицо Фредерика окаменело. Он посмотрел на дату выпуска: 22 июня 1893 года.

УБИЙСТВО НА УЛИЦЕ ШЕВРЕЛЬ

Вчера около семи утра на улице Шеврель мужчина был заколот кинжалом. Личность жертвы установлена — это был художник по эмали, некий Леопольд Гранжан. У полиции есть свидетель…

— Ч-черт! — сквозь зубы выдохнул Фредерик Даглан.

Вечер того же дня

Поль Тэней, владелец типографии, уже больше четверти часа топтался под навесом, прячась от дождя. Он ненавидел тратить время попусту и отличался предельной пунктуальностью. Судя по всему, этими добродетелями не мог похвастаться человек, по чьей прихоти Поль оказался здесь, да еще в непогоду.

Нынче утром, в начале рабочего дня, ему принесли телеграмму, содержание которой дошло до него не сразу. Поль стоял в застекленном бюро, внизу громыхали печатные станки, а он читал и перечитывал текст и наконец порвал голубую полоску телеграммы в клочья. Мало того, что приславшему ее хватило наглости напомнить об истории, после которой они ни разу не виделись, он еще назначил встречу в приказном тоне! Но Поль не мог отказаться. Гадать, что понадобилось от него этому типу, он тоже не стал. Не привыкший полагаться на волю случая, месье Тэней предпочитал иметь дело с фактами и, единожды приняв решение, уже не отступал. Никому, кроме месье Лёза, типографского бухгалтера, не дозволялось оспаривать его распоряжения. Поль знал, что на сей раз придется иметь дело с более сильным противником, однако не сомневался, что сумеет с ним справиться.

Из типографии в квартале Пти-Монруж он вышел ближе к вечеру. Встреча была назначена на девятнадцать часов, так что еще оставалось время заскочить к Марте — предупредить, чтобы не ждала к ужину. Никогда не изменять своим привычкам — вот залог спокойной семейной жизни. Поль Тэней прошел по Фермопильскому проезду и переступил порог галантерейной лавки. В торговом зале было пусто — Марта гремела кастрюлями на кухне.

— Это ты, Поль?

— Я на минутку! У меня встреча с заказчиком — похоже, будем печатать афиши… О-о, какой запах! Что ты там стряпаешь?

— Заячье рагу.

Поль Тэней прямо из горлышка бутылки отхлебнул сансерского, сменил пиджак и взял зонт.

— Оставь мне, лапушка, кусочек… то есть большую тарелку этой вкуснятины!

Лапушка послала ему из кухни воздушный поцелуй и подлила в соус белое вино.

Погода портилась — определенно надвигалась гроза. Взглянув на небо, Поль Тэней заскочил в омнибус, и вовремя — хлынул дождь.

К своим шестидесяти годам владелец типографии в Пти-Монруж был еще крепок — от коренастой фигуры веяло грубой силой, волосы, правда, поредели, но седина проступила только на висках, щеки же вечно покрывала черная щетина на вид суточной давности, даже если он пять минут назад чисто выбрился. На красном мясистом носу с трудом удерживали равновесие очки. Печатники и подмастерья ласково звали его за глаза Борода-в-три-ряда.

Ливень наконец утихомирился. Двор и улица перед Полем Тэнеем были пустынны. Он вдруг подумал, что автор телеграммы не уточнил, где именно будет ждать — внутри или снаружи. Возможно, при таком-то потопе, он предпочел спрятаться под крышей? Тем лучше, это упростит задачу. Поль потянул за ручку, и дверь открылась, явив взору темное помещение, загроможденное стопками картона. Грязные оконные стекла неохотно пропускали тусклый вечерний свет. Поль окинул взглядом стол, заваленный бумажным хламом, стеллажи с папками, длинный верстак у стены.

— Эй! Есть тут кто-нибудь?

Он услышал чье-то дыхание.

Со спины слева надвинулась тень.

Поль Тэней резко обернулся…

Среда 5 июля

Выйдя от профессора Мортье, Жозеф от души наподдал ногой мусорному ведру у крыльца. Он был в ярости. Его отправили на другой конец столицы, велев доставить профессору словарь древнегреческого языка, — и на все про все пожаловали каких-то шестьдесят сантимов! Раньше, до предательства Айрис, ему бы разрешили нанять фиакр, но теперь месье Мори всячески намекал, что управляющий впал в немилость.

Жозеф угрюмо направился к остановке омнибусов. Кондуктор сидел на подножке желтой колымаги и докуривал сигарету, созерцая мыски собственных ботинок.

— Еще не отправляемся? Я успею купить газету? — спросил Жозеф.

Кондуктор сплюнул, не выпуская из зубов окурка.

— Отчаливаем через две минуты, парень.

Жозеф бросился к газетчику, у лотка ненароком толкнул престарелого господина, покупавшего свежий выпуск «Фигаро», услышал в свой адрес «Грубиян!», извинился и с «Пасс-парту» подмышкой запрыгнул в омнибус. Важно было как можно раньше занять уютное местечко, чтобы, отгородившись газетой от мира, совершить путешествие со всей приятностью. Маршрут он уже знал вдоль и поперек — бульвары и улицы, становящиеся все респектабельнее по мере приближения к центру города, ничего интересного.

Омнибус маршрута Плезанс — Ратуша набрал ход.

— Жарковато, — высказался пассажир по соседству.

— Гнусная погода, чего уж, — покивал Жозеф.

— В газетах пишут, опять ожидаются дожди.

— Кто ж нынче газетам верит…

На антресольном этаже Национальной библиотеки дежурили пожарные — облокотившись на перила балкона, со скучающим видом наблюдали сверху за дорожным движением. Через открытые окна в читальном зале видно было бездельничающих служащих; один, правда, был очень занят — точил карандаш. В небе толкались свинцово-серые тучи, перекрывая путь солнечному свету и оправдывая предсказания газет. На остановке ломовая лошадь с любопытством сунула морду в салон.

— Э, я имею право брать на борт только двуногую скотину, принцесса, — сообщил ей кондуктор. — Два места внизу! Номер семь, номер восемь!

Лошадь со вздохом отвернулась, а тройка в упряжке желтой колымаги заложила вираж и с оглушительным грохотом поволокла омнибус по авеню. На каждой остановке пассажиров прибывало, они делали знак кучеру и, поднимаясь в салон, покупали у кондуктора номерок. Вскоре все места были заняты. Кондуктор, заступив проход очередному желавшему прокатиться, философски заметил;

— У нас в омнибусах как в литературе — тех, кто пишет, много, а тех, кого читают, мало, — и дернул за шнурок звонка, извещая кучера о том, что салон заполнен.

Тот натянул вожжи, пропуская другой омнибус, пересекавший ему дорогу, и радостно откликнулся:

— На стаканчик уже заработали, коллега!

— Да и на закуску!

На следующей остановке вышел один пассажир.

— Лувр, Шатле, Одеон, место наверху, номер шесть! — возвестил кондуктор.

На тротуаре два десятка человек разочарованно посмотрели в грозящее дождем небо, и ни у кого не возникло желания карабкаться на империал.[26]

— Кому «Фигаро», «Энтранзижан», «Пти журналь»? — воспользовался заминкой уличный разносчик газет, шныряя в очереди и заглядывая в салон.

Жозеф тщательно расправил «Пасс-парту» — и вовремя. Номер шесть все же отыскался — вернее, отыскалась. В омнибус втиснулась толстая тетка, увешанная корзинками. Никто и не подумал уступить ей место.

— Не, мамаша, тут тебе ничего не светит, — констатировал кондуктор. — Таки полезай на империал, давай подсажу… эх-хей!

Жозеф, притиснувшись к окну, позорно укрылся за газетой и принялся просматривать заголовки, сладко замирая от уколов нечистой совести.

ОБНАРУЖЕН ТРУП ГИ ДЕ ЛАБРОССА

В заброшенных пещерах, некогда занятых зоологическими экспозициями Музея естественной истории, найдены останки Ги де Лабросса, основателя означенного музея…

— Ваш номерок, пожал-ста… А это что за дела?

Омнибус «Плезанс — Ратуша» забуксовал на бульваре Сен-Жермен, запруженном горланящей толпой. Жозеф, ничего не замечая вокруг, размышлял о том, не вернуться ли ему к своему незаконченному роману-фельетону[27] под названием «Кубок Туле». Внезапно его внимание привлекла статья на второй полосе:

СМЕРТЬ ЭМАЛЬЕРА

Толстая тетка не вынесла путешествия на империале и слезла обратно в салон, громогласно высказываясь по поводу «нынешней молодежи». Жозеф устыдился, с сожалением поднялся и учтиво указал ей на сиденье:

— Прошу вас, мадам… — Сам он пробрался к платформе и остался там, рассеянно слушая щебетание двух горничных.

— Чего мы так плетемся? — негодовала пухленькая коротышка.

— Почем я знаю, опять небось студенты безобразят, — пожала плечами ее товарка, хорошенькая брюнетка, кокетливо поглядывая на Жозефа. — Студенты все как есть бездельники, только и знают, что глотку драть: «Долой правительство!», а мы за них отдувайся!

— А что твоя хозяйка? Все собачится с мужем?

— Да у него зазноба на стороне, деньги из него тянет, вот мадам и боится остаться на бобах.

Шум и сутолока на бульваре усилились — манифестанты совсем разбушевались.

— Становится горячо, — пробормотала пухленькая.

— Вот-вот, и у нас тоже, — подхватила брюнетка. — Месье мне то какое непотребство скажет, то за что-нибудь ущип…

Омнибус тряхнуло. Ватага студентов схватила под уздцы трех впряженных в него лошадей и потянула их в сторону улицы Эшоде, игнорируя отчаянную брань кучера. Перепуганные пассажиры салона бросились к выходу, но сверху уже спускались те, кто занимал империал, и в проеме образовалась куча мала.

— И чего им неймется, школярам-то?! — воскликнула брюнетка.

— А того, что этот зануда, сенатор Беранже,[28] добился запрета на вольности в одежде во время их Бала Четырех Муз,[29] — невозмутимо ответил ей долговязый гражданин, не отрываясь от газеты.

— Какие такие вольности? — заинтересовалась брюнетка.

— Порнографические, мадемуазель. Такие, от которых святоши в обморок падают. А молодого здорового избирателя ничто так не возмущает, как покушение на право разгуливать в чем мать родила. — Последние слова гражданин адресовал Жозефу и при этом окинул его таким сальным взглядом, что юноша покраснел и одним прыжком оказался на подножке, подальше от извращенца.

Оттуда открывался вид на опрокинутый трамвай, лежащий вдали от рельсов и вкупе с горящим киоском исполняющий роль баррикады. Бульвар превратился в поле битвы. На одной его стороне бунтари громили торговые лавки с воплями «Долой Беранже! Беранже, ты нас допёк!», на другой разворачивали строй жандармы.

При поддержке кондуктора кучер разогнал студентов кнутом, и омнибус, скрежеща и раскачиваясь, выкатился на улицу Ансьен-Комеди, но на подступах к медицинскому факультету снова попал в окружение.

— Туристы по пятнадцать франков за сотню — налетай! — заорал какой-то всклокоченный субъект.

Охваченные паникой пассажиры горохом высыпались к памятнику Брока.[30] Кучер ухитрился распрячь своих першеронов и погнал их к перекрестку Одеон, кондуктора и след простыл. Прижавшись к бортику фонтана Уоллеса, Жозеф смотрел, как желтый параллелепипед омнибуса заваливается на бок. Вот по его поверхности побежали веселые язычки пламени, еще мгновение — и вся колымага вспыхнула факелом под гром аплодисментов. Поджигателей тотчас же обратил в бегство взвод жандармов.

Жозеф сам не понял, как добрался до тротуара улицы Дюпюитрана. Ругая на чем свет стоит распроклятых студентов, стражей порядка, своих хозяев и все человечество, он добежал до улицы Месье-ле-Пренс. Здесь покуда было тихо. Жозеф прислонился к фонарному столбу, чтобы отдышаться и привести мысли в порядок.

— Это что, революция? — спросил он у ломовика, грузившего на телегу ящики с овощами.

— Похоже на то. Вчера вон одного уже ухайдакали. Жандармы из Четвертой бригады грохнули какого-то коммивояжера, который и не сделал-то ничего — тянул себе аперитивчик на террасе кабака «Аркур». То ли еще будет! — Ломовик запрыгнул на телегу. — Н-но, красавица моя, где наша не пропадала!

Жозеф направился к переплетной мастерской Пьера Андрези — месье Мори велел забрать у него персидский манускрипт. «А еще говорят, прогулки полезны для здоровья! Как же! Я с них за это премию стрясу!» — ворчал себе под нос молодой человек.

Его ожидал сюрприз: мастерская оказалась заперта, хотя в этот утренний час Пьера Андрези всегда можно было застать на рабочем месте. Жозеф постоял возле узкой витрины с образцами сафьяна, веленевой бумаги и шагрени, покосился на дверь мебельного склада по соседству и подошел к запыленному окошку мастерской. Прижав нос к стеклу, он разглядел внутри прессовальную машину, нагромождение инструментов… Пьера Андрези не было.

— Веселенькое дельце, — проворчал Жозеф, раздосадованный тем, что придется возвращаться сюда снова. — Обхохочешься.

Напасть за напастью преследовали его — казалось, он стал жертвой какого-то заговора. Предаваясь мрачным мыслям, молодой человек прошел по улице Месье-ле-Пренс, свернул на Вожирар и поплелся в Люксембургский сад.

На мирных аллеях трудно было представить, что совсем рядом бушует толпа, вспыхивают уличные схватки. Здесь неспешно прогуливались дамы, прячась от июльского зноя под шелковыми зонтиками с перламутровыми рукоятками, — маленькие круглые солнышки всех цветов радуги плыли под проясневшим голубым небом. На пути к фонтану Медичи Жозеф встретил двух девушек в фуляровых платьях. Одна из них — пригожая, тоненькая, в шляпке с алым маком — была похожа на Айрис! Жозеф обернулся и долго смотрел ей вслед. Сердце сжалось, он окончательно и бесповоротно признал свое поражение. С горькой улыбкой — именно так улыбались актеры в мелодрамах, он видел в театре — молодой человек опустился на скамейку и принялся следить за хороводами красных рыбок в резервуаре фонтана. Выбрав среди них одну, с фиолетовыми пятнышками на жабрах, он назначил ее своим молчаливым другом, с которым можно поделиться сокровенным.

— Решено, останусь холостяком, Аякс. — Для удобства Жозеф нарек друга Аяксом. — У меня будут любовницы, много любовниц, но ни одна не покорит мое сердце — пусть страдают! О, не смотри на меня с осуждением, Аякс, — ты тоже никогда не женишься, даже не думай! Что ты говоришь? Проявить великодушие и простить? Она этого так ждет? Ни за что! Ни за что не прощу, слышишь? Никогда я не присоединюсь к стаду рогоносцев! Если б ты интересовался литературой, знал бы, что «бывает женщина изменницей — безумец тот, кто ей доверится»![31] Я из-за всей этой истории забросил свой второй роман-фельетон, оставив Фриду фон Глокеншпиль в отчаянном положении…[32] Нет, о том, чтобы покончить с писательством, не может быть и речи! Да здравствует жизнь, мы молоды и веселы, на земле нам отмерено меньше времени, чем под землей, — похоронным тоном закончил он, глядя, как друг Аякс, плеснув хвостом, уходит на глубину.

Вконец обескураженный Жозеф поднялся и за неимением слушателя возобновил разговор с самим собой в надежде заглушить отголоски амурных разочарований.

— Наврала мне та хиромантка: «На вас благословение Венеры!» Вздор! Впрочем, меня все устраивает — я слишком ценю свою независимость!

Кровь застучала в висках, на ресницах повисли слезы. Он яростно вытер глаза рукавом. Между ним и решением сохранить независимость стояла тень девушки с миндалевидными глазами, девушки, заставлявшей его трепетать от страсти.

Велосипедистка в костюме из шотландки ореховой гаммы — подвернутые почти до колен брючки обтягивали крепкие бедра, блузка подчеркивала пышную грудь — заложила крутой вираж, сворачивая с набережной Малакэ на улицу Сен-Пер, и затормозила у дома номер 18. Она уже собиралась соскочить с седла, но заметила выстроившиеся в ряд за стеклом витрины «Эльзевира» любопытные лица. Последовал момент всеобщего смущения, затем даму вместе с велосипедом быстро втащили в лавку.

— Какое неблагоразумие, фрейлейн Беккер! — воскликнул Виктор. — Разъезжать по городу в та…

— Неужто вы уподобились женоненавистникам, месье Легри? — пылко перебила его девушка. — Велосипедные прогулки открывают женщине путь к свободе, служат законным предлогом вырваться из-под опеки семьи! Разумеется, ей приходится одеваться соответствующим образом. Вот почему я в таком виде! А иные господа косо смотрят на женщин, «разъезжающих по городу», именно потому, что мы носим брюки! Отпустите мой велосипед!

— Ни в коем случае. И я вовсе не это имел в виду, фрейлейн Беккер. — Виктор твердой рукой отобрал у девушки велосипед и покатил его в подсобку.

— Месье Мори, я требую объяснений! — возмущенно обернулась Хельга Беккер к Кэндзи. Тот стоял у камина, положив ладонь на голову гипсовому Мольеру.

— Разъезжать по городу в такое время действительно неблагоразумно, мадемуазель, — пожал плечами японец. — Труп человека, убитого вчера во время уличных волнений в Латинском квартале, сегодня перевезли в морг больницы Шарите. Студенты уже сбежались туда на манифестацию.

— А я как раз была там и наткнулась на взвод муниципальных гвардейцев, они шли с улицы Иакова, — зачастила Эфросинья, — и я сказала себе: «Ой батюшки святы, уланы высаживаются, прямо как во времена прусской осады, сейчас все по новой начнется!» — Тут она наставила указующий перст на Кэндзи: — И надо же вам было именно сегодня отправить моего котеночка в город с каким-то поручением! Они мне его убьют!

— Мы не знаем наверняка, насколько серьезна сложившаяся ситуация, — пока говорят всего лишь о выступлении студентов. И не волнуйтесь, ваш Жозеф — парень не промах, выкрутится, — проворчал Кэндзи.

Эфросинью это отнюдь не успокоило:

— У вас каменное сердце, месье! — воскликнула она и повернулась к Хельге Беккер, которая сняла тирольскую шапочку и приводила в порядок свои кудряшки. — У ограды больницы толпились студенты, представляете, у каждого палка в кулаке! И тогда сержант махнул белой перчаткой — повел своих в наступление. Тут уж я зевать не стала, ноги в руки — и сюда, улепетывала так, что пятки сверкали!

— О да, воистину, мадам Пиньо, солдатня — первая угроза для женской чести. Кстати, месье Легри, вы довольны своей «бабочкой»?

— Не думаю, что сейчас подходящий момент обсуждать марки велосипе… — Виктор, не договорив, устремился к дверям встречать господина в цилиндре и, демонстрируя искреннее уважение, со всей любезностью провел его в лавку. — Прошу вас, месье Франс. Есть новости?

— Жандармерия Шестого округа согнала полторы сотни манифестантов с ограды больницы Шарите, а Четвертая бригада обратила их в бегство. Сейчас полицейские, похоже, расчищают улицы, слышите?

За витриной нарастал топот десятков пар ног.

— Я бы посоветовал запереть дверь, — добавил Анатоль Франс.

Через несколько минут волна беспорядочного бегства докатилась до дома 18. Люди жались к стенам или прорывались к набережной, за ними с саблями наголо мчались конные гвардейцы. Всадники в алых мундирах на вороных конях промяли в толпе красно-черную борозду. С неожиданной отстраненностью взирая на эту картину, Виктор пожалел, что ему еще не представился случай обзавестись хронофотографическим аппаратом,[33] с помощью которого можно было бы ее запечатлеть.

Вскоре на улице Сен-Пер восстановилась тишина. Лишь трости, шляпы, башмаки, валявшиеся на мостовой, свидетельствовали о карательном рейде муниципальной гвардии.

— Нынешнее положение дел напоминает о том, что творилось в июле тысяча семьсот восемьдесят девятого, когда парижане узнали об отставке Неккера.[34] Французская революция — превосходный сюжет для романа. Возможно, я его когда-нибудь напишу,[35] — сказал Анатоль Франс. — Мой дорогой Кэндзи, а куда же сбежали ваши стулья?

— Революция! — всполошилась Эфросинья. — Батюшки святы! А мой котеночек там совсем один! Да его же изрубят саблями! Иисус-Мария-Иосиф, верните мне сыночка живым!

Как только Жозеф вышел на улицу Вожирар, снова стал слышен гомон толпы, бушующей на бульваре Сен-Жермен. Молодой человек вздохнул, глотнув свежего воздуха, и уловил легкий запах гари. Он огляделся, прищурил глаза — ленты нехорошего дыма реяли вдали, где-то над улицей Месье-ле-Пренс, завиваясь толстыми спиралями поверх крыш. И было ясно, что пожар, видимый с такого расстояния, — дело нешуточное. Жозеф стремглав одолел несколько кварталов, и вот уже в лицо пыхнуло жаром.

Потрепанное временем четырехэтажное здание нависло над двумя лавчонками, притулившимися под ним бок о бок, как коробки из-под обуви. Обе лавчонки горели, языки пламени лизали вывески, окрашивая их в ярко-оранжевый с металлическим отливом цвет. Жозеф встал как вкопанный. Мастерская Пьера Андрези обратилась в гудящий факел, та же участь вот-вот должна была постигнуть прижатый к ней стеной мебельный склад.

Чьи-то слабые пальцы сжались на руке Жозефа, и он вздрогнул, услышав дрожащий голос:

— Дрых я там, на досках, а ребята перекусить пошли в бистро вон, поблизости. А я дрых, значится, и вдруг вижу во сне, как оно все загорелось. И оттого проснулся. Этот сон мне жизнь спас, парень, во как бывает! — Человек неверным шагом побрел к жильцам четырехэтажного дома, высыпавшим на улицу. Сбившись в кучку на тротуаре противоположной стороны, притихшие, неподвижные, они стояли под серым снегом кружившего в воздухе пепла и смотрели на бедствие.

Жозеф подошел к старику в рабочей блузе:

— Как это случилось?

— Знать не ведаю. Я со своими работягами пошел подкрепиться в лавку молочника, у него там бистро, только сели — ка-ак шарахнет, и вспыхнуло все в один миг. Повезло еще, что нас там не было, — сказал старик, глядя на пылающий мебельный склад.

— А где месье Андрези? Вы его видели?

Старик покачал головой.

Жозеф напрасно искал переплетчика среди уцелевших — его нигде не было.

— Боже, какой кошмар! А если он остался в мастерской?!

Погорелец с мебельного склада бессильно развел руками.

Привалившись к стене, Жозеф с трудом подавил приступ дурноты, вытер платком лицо, вспотевшие ладони и простонал:

— Он погиб!

— Пожарные! Наконец-то! — закричала какая-то женщина.

Сложный машинно-мускульный организм из людей и выдвижной лестницы, с жилами-тросами и веной-шлангом, приготовился к контратаке. Один пожарный взялся за металлический наконечник, насаженный на шланг, капрал махнул рукой второму, приставленному к паровой помпе. Длинный мягкий рукав скользнул змеей на мостовую, свернулся кольцами. Спазмотическими рывками пошла вода и наконец ударила длинной струей.

Понадобилось два часа, чтобы победить пламя. От того, что было переплетной мастерской и жилищем Пьера Андрези, остался почерневший остов.

Воспользовавшись суматохой, Жозеф подобрался поближе и решился переступить порог обгоревшего домика. Книги превратились в пласты остывающей магмы. Молодой человек поднял отрез шагрени — она рассыпалась в руках. Он приметил три обуглившиеся трубочки — полые цилиндрики сантиметров двенадцати в длину, — бездумно поднял их, сунул в карман и вернулся к хозяину мебельного склада:

— Вы уверены, что слышали взрыв?

— Кто ж его знает, может, и взрыв. Проклятые студенты дел натворили… Ох, беда какая! Мы же все теперь без работы, что ж дальше будет, господи!

Курносая женщина рядом предположила:

— Вероятно, газ взорвался.

— А вы не видели Пьера Андрези? — спросил ее Жозеф.

— Бедняга, он не успел выскочить из мастерской, — покачала головой женщина. — У меня колбасная лавка напротив, через окно все видно. Когда огонь вспыхнул, месье Андрези как раз склонился над прессом… Ах, это ужасно, ужасно, там же столько книг было — загорелось все в секунду…

Книжная лавка «Эльзевир» уже не походила на укрепленный лагерь. Покупатели разошлись, Кэндзи отправился провожать Анатоля Франса. А фрейлейн Беккер заявила, что, пока всех до единого мятежников не арестуют, она на велосипед не сядет — скорее уж оседлает чертово колесо, о котором пишут в газетах,[36] чем подвергнет опасности свою персону и драгоценный механизм, когда на улицах бесчинствуют шпана и силы порядка.

К великому неудовольствию Виктора, примчалась мадам Баллю, консьержка дома номер 18-бис, — ей не терпелось обменяться впечатлениями со своей товаркой Эфросиньей. В итоге все три дамы — точь-в-точь три Мойры — затрещали сороками, сбившись в стаю вокруг конторки. И все три в голос охнули при виде Жозефа в кепи набекрень, потного и раскрасневшегося. Ввалившись в лавку, молодой человек слова не успел сказать — мать кинулась к нему обниматься, благодаря всех святых за то, что вернули ей отпрыска целым и невредимым.

— Котеночек мой бедненький, ты так быстро бежал, за тобой гнались эти разбойники? Говорила я вам, месье Легри, сущие лиходеи! Да посмотрите же на него, он весь мокрый!

— Матушка!

— Не волнуйтесь, мадам Пиньо, он же не снежная баба, не растает, — улыбнулся Виктор, вызволяя своего управляющего из материнской хватки.

— Па… патрон, это… это чудовищно! Месье Андрези… переплетчик… погиб! Сгорел заживо!

— Ах, господи боже, звери! Просто звери — теперь они поджигают честных горожан! — раскудахталась мадам Баллю.

Виктор попытался увлечь Жозефа к подсобке — тщетно. Три дамы, истерично выражая свои чувства, не позволяли мужчинам и шагу ступить.

— Дайте же ему наконец сказать! — возопил Виктор.

— Одни говорят — студенты подожгли, другие кричат — анархисты, третьи считают, что это несчастный случай, пока ничего не известно, никто ничего не видел, не слышал, полная неразбериха, — прорвало Жозефа, — герметизм какой-то…

— Что такое «герметизм»? — вопросила Хельга Беккер.

— Дело темное, — буркнул Виктор.

— …а в итоге пожар, страшный пожар, и все сгорело, всё! — шепотом закончил юноша.

— Я иду туда, оставайтесь на хозяйстве, и ни слова месье Мори, — грозно приказал Виктор, накидывая сюртук и хватая шляпу с тростью.

— А если мадемуазель Айрис спросит? — поинтересовалась Эфросинья, не сводя глаз с Жозефа.

— Будьте тише лани, учуявшей охотника, — ответил Виктор, мысленно поблагодарив Альфонса де Ламартина за полезный афоризм.

Мадам Пиньо сравнение понравилось, она гордо поджала губы и не стала развивать тему. А Жозеф стоял столбом и смотрел на прекрасную евразийку в платье из муслина в белую и розовую полоску с пышным воротником, перехваченным на шейке черной лентой.

— О чем же таком я должна спросить, мадам Пиньо? — осведомилась Айрис, девушка с миндалевидными глазами, только что спустившаяся по винтовой лестнице.

Высматривая фиакр, Виктор почему-то вдруг вспомнил неземное создание, которое прошлой зимой произвело фурор на сцене «Фоли-Бержер». Танцовщица в полупрозрачных одеждах вилась блуждающим огоньком, порхала бабочкой в разноцветных лучах софитов, и эти трепетные пируэты были похожи на его, Виктора, жизнь. Плавная поступь его жизни тоже порой прерывалась змеиными извивами хореографии Лоя Фуллера.[37] Он кружился, сжимая в объятиях тайну, бесновался перед лицом опасности и падал, опустошенный, сдаваясь во власть извечно преследовавшей его скуки. Одна лишь Таша умела развеять сплин и придать смысл его существованию.

Движение было плотным, но фиакров не наблюдалось. Пришлось отправиться пешком. Прорвавшись через громокипящий бульвар Сен-Жермен, Виктор вышел к улице Месье-ле-Пренс. Табличка «УЛИЦА ПЕРЕКРЫТА» его не остановила, и вскоре он уже подходил к тому месту, где стояла мастерская переплетчика. На почерневшей от гари стене здания, к первому этажу которого примыкали мастерская и мебельный склад, черной усмешкой зияла трещина. Страницы растерзанных огнем и водой книг усеивали мостовую. На тротуаре были сложены в кучу стулья, рядом притулился сундук.

— Много жертв? — спросил Виктор у дежурившего на пепелище жандарма.

— Работники мебельного склада как раз перекусывали в бистро «У Фюльбера», когда начался пожар. Повезло им.

— А переплетчик?

— Этому не повезло. Не смог выйти из мастерской.

— Он был моим другом.

— Пожарные говорят, от бедолаги мало что осталось.

Виктор поежился. Обжечь палец спичкой — уже больно, а тут огненная баня… Можно было лишь надеяться, что Пьер Андрези задохнулся раньше, чем до него добралось пламя.

— Известно, как это произошло?

— Пожарные предполагают, что ваш приятель решил выкурить трубку или сигарету рядом с газовой лампой, чиркнул спичкой — бабах! Комиссар с судмедэкспертом повезут тело в морг, но быстро не управятся из-за всей этой катавасии в квартале.

— Будет расследование?

— Ждем инспекторов.

Во время разговора Виктор как бы между делом перешагнул через веревку, натянутую вокруг мастерской, но страж порядка не зевал — ухватил его за рукав:

— Месье, сюда нельзя, попортите нам все улики.

— Простите, я так потрясен… просто хотел удостовериться, что…

— Оставьте мне визитную карточку. Если найдутся какие-то личные вещи, вас известят.

Виктор медленно побрел прочь. Смерть Пьера Андрези поставила его лицом к лицу с самим собой, столкнула в бездну собственного «я», куда он старался не заглядывать. Половина жизни прошла — ради чего? Погоня за редкими книги, бездарно потраченные за изучением библиографических каталогов часы, дурацкие торги с клиентами в лавке — все это вдруг показалось ему таким же бессмысленным, как прежние отношения с женщинами, которых он покорял одну за другой. Каждая победа была всего лишь прелюдией к амурным утехам, поскольку ничего больше не имело значения, и не удивительно, что он пресытился… На подступах к улице Сен-Пер Виктор пришел к выводу, что любовь к Таша — единственное оправдание его присутствию в этом мире, построенном на жестокости, чувстве вины и стремлении к красоте.

«Люди уверены, что для общения с Богом им необходим институт церкви и все его религиозные ритуалы. Но быть может, Бога легче разглядеть, наблюдая за полетом птицы, за тем, как тянется к небу травинка, или любуясь звездным небом, замирая от восторга перед произведением искусства, слушая песню ветра?..»

В лавке «Эльзевир» Виктор с досадой обнаружил, что трех Мойр и один велосипед на посту сменили две матроны. Бланш де Камбрези не заметила, как он вошел, и продолжала вещать, брызжа слюной в мордочку мальтийской болонки, которая съежилась на груди Рафаэль де Гувелин. Отчаянные жесты и ожесточенные кивки последней не возымели действия — Бланш пронзительно разорялась, сотрясаясь от гнева:

— Разумеется, подобные бесчинства недопустимы, и необходимо, дабы власти со всей решительностью обуздали зарвавшихся студентов. Тут я всецело разделяю мнение моего супруга: нашей католической молодежи заморочили голову все эти оккультные секты, исподволь разрушающие наше общество. А откуда они берутся? С Востока! И поток иммигрантишек все растет, шагу некуда ступить — наткнешься на какого-нибудь азиата, и каждый подпевает социалистам! Куда катится Франция!.. Что с вами, дорогуша? Вы застудили шею?

Рафаэль де Гувелин закашлялась, моська зашлась лаем, и хозяйка поспешила поставить ее на пол рядом со своей собакой породы шипперке, которая тотчас оскалилась и зарычала.

— Полно вам, дорогая Бланш, вы наслушались болтовни всяких пустозвонов, — попробовала все исправить Рафаэль. — Христианская добродетель требует быть терпимыми, не так ли, месье Легри? Где же вы пропадали? Нехорошо с вашей стороны заставлять нас ждать!

Заметив наконец Виктора, Бланш де Камбрези торопливо сменила тему, но ушла не слишком далеко:

— Известно ли зам, что в мире неуклонно растет число разводов? В Японии, к примеру, один развод приходится на три свадьбы. Приветствую вас, месье Легри, да-да, это опять я, ваша клиентка. Мне совершенно необходим «Синий ибис» Жана Экара.

Виктор снял шляпу и приложил все усилия, чтобы в голосе не прорвалась враждебность, — воинственные интонации, как и собственно разглагольствования Бланш де Камбрези действовали ему на нервы.

— Здравствуйте, дамы. Жозеф вами займется.

— С нетерпением жду встречи с вашим управляющим, однако он был настолько нелюбезен, что удалился в хранилище. Хорошенький прием у вас тут оказывают постоянным покупателям!

Виктор с трудом подавил раздражение:

— Прошу вас подождать еще пять минут, мне нужно срочно поговорить с месье Мори. — И без дальнейших объяснений помчался наверх по винтовой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Бланш де Камбрези яростно поправила пенсне.

— Что за манеры! Ничего удивительного, что он живет во грехе с этой русской эмигранткой, которая повергла в ужас достойных людей в галерее Буссо и Валадона. Порядочные девушки блюдут себя до свадьбы, а затем посвящают свою жизнь хлопотам у домашнего очага и воспитанию детей!

— Ну, не все, дорогая моя, не все, — усмехнулась Рафаэль де Гувелин. — К примеру, старейшая подданная Великобритании Полли Томсон, каковая намедни отпраздновала свой сто седьмой день рождения, никогда не была замужем, ибо полагает, что мужья заставляют жен работать как проклятых. Она рассудила, что предпочтительнее будет добывать пропитание только для самой себя.

— Надеюсь, у нее еще остались зубы, чтобы сгрызть добытую корочку хлеба, орошая ее солеными слезами одиночества, — фыркнула Бланш де Камбрези.

Кэндзи Мори любовался гравюрой Утамаро Китагавы, приобретенной в Лондоне. Он только что повесил ее над ларем эпохи Людовика XIII.

— Виктор, что вы скажете о «Красавице, набелившей шею»? Не находите ли вы, что она выглядит как живая? Здесь тонко передано… Да на вас лица нет! Что-то случилось?

— Трагедия. Пьер Андрези погиб. Сгорел вместе с мастерской.

Кэндзи побледнел, попытался вдохнуть — и не смог, грудь как будто пронзили шпагой.

— Кэндзи, вам плохо? Мне нужно спуститься в лавку, там клиенты, но если…

Японец вяло отмахнулся:

— Нет-нет, идите… — И, глядя в спину убегающему Виктору, прошептал: — Смерть выше гор, но она же и тоньше волоска…

Он рассеянно опустился на краешек стола, сдвинул очки на лоб и уставился в пространство.

— Есть промысел в каждом событии. Люди умирают, промысел воплощается…

Перед мысленным взором Кэндзи предстала его возлюбленная Дафнэ. Они снова шли вдвоем по аллее ботанического сада, окружившего хоспис в Челси, он снова слышал ее дыхание. Дафнэ покоится на Хайгейтском кладбище уже пятнадцать лет. Целых пятнадцать лет! Тогда, потеряв ее, он чувствовал себя во власти враждебных сил, которые хотели его поглотить и уничтожить. А потом понял, что смерть уносит только тело, душа же любого человека вечна.

«Мертвые вспоминают о нас, когда мы вспоминаем о них».

Горло перехватило, перед глазами встало другое лицо — Джины Херсон. Эту женщину, мать Таша, наделенную неоспоримой грацией, он встречал всего-то пару раз. Губы сердечком, роскошные золотисто-каштановые волосы… Она напомнила ему Астарту Сирийскую с картины Данте Габриеля Россетти, дышащей эротизмом. Джина выглядела зрелой и уверенной в себе, и это странное сочетание женственности и какой-то почти мужской силы духа безудержно влекло, пугало, обезоруживало его. Кэндзи Мори по натуре был победителем, он всегда добивался желаемого. И одиночество нашептывало ему: «Попытай судьбу!» Но не было и малейшей надежды, что Джина Херсон когда-нибудь станет значить для него больше, чем Дафнэ.

…Таша отставила тарелку кабачков, тушенных в сметане, — есть в такую жару совсем не хотелось. Уж лучше еще немного потрудиться над полотном, оно уже закончено, но можно кое-что подправить. После возвращения из Берлина, откуда она привезла мать, Таша дважды в неделю давала уроки акварели и большую часть свободных дней тратила на иллюстрирование Гомера. Времени на живопись при этом почти не оставалось — она писала картины урывками, как сегодня, вместо обеда, но была счастлива, что помогает матери. Теперь, когда Джина была с ней, не хватало еще двух близких людей — сестры Рахили, которая поселилась в Кракове с мужем, чешским врачом Милошем Табором, и отца, Пинхаса. Отец часто писал ей из Нью-Йорка, и в этих посланиях, исполненных энтузиазма по поводу жизни в Америке, то и дело прорывалось чувство неприкаянности.

Недолгое пребывание в Берлине заставило Таша в полной мере осознать, насколько ей дорог Виктор, и хотя замужество не входило в ее ближайшие планы, девушка уступила уговорам переехать к нему. Их общее жилище состояло из спальни, кухни, туалетной комнаты и фотолаборатории. Помещение во дворе, занятое под живописную мастерскую, при необходимости превращалось в гостиную-столовую.

Узы, соединившие ее с избранником, стали еще прочнее, когда Таша решила писать картины с проявленных Виктором фотографий, — теперь у них появилось общее дело.

Расследование, касавшееся эксплуатации детского труда, привело Виктора к мысли сделать серию снимков на выступлении труппы юных акробатов. Именно тогда его увлекла тема ярмарочных праздников — он открыл для себя новую вселенную. Гуттаперчевые люди, борцы, укротители, шпагоглотатели, пожиратели огня, клоуны, жонглеры и чревовещатели олицетворяли собой некую непостижимую реальность, и Виктор с азартом естествоиспытателя исследовал ее, тем более что Таша была не меньше, чем он сам, зачарована балаганной феерией. Ее вдохновили фотографии карусели с деревянными лошадками. На первом снимке гарцевала компания из двух солдат-новобранцев и их подружек — пышные девицы хохотали, опьяненные вращением; их юбки развевались по ветру. На втором малыш обнимал своего скакуна за шею с таким гордым видом, будто собирался по меньшей мере выиграть дерби в Шантийи. Таша написала две картины, поместив их героев в странные декорации вне времени и пространства — ей захотелось применить на практике советы Одилона Редона.[38] Беспечная поза одной из «кавалеристок», откинувшейся назад, чтобы поцеловать солдатика, по мнению самой Таша, ей особенно удалась. Воздушная фактура напоминала манеру Берты Моризо,[39] зато весьма оригинальной была прорисовка контура.

Виктор относился к их общему делу со всей серьезностью и называл его «наше детище». Дети… Джина настраивала дочь на замужество, внушала, что пора создать семью, ведь ей скоро двадцать шесть. А Таша лишь улыбалась при мысли, что придется предстать на церемонии бракосочетания перед чиновниками в Ратуше и выслушать наставления о женском долге. Она не представляла себя с ребенком на руках. Может быть, через много лет, а пока ей нужна свобода для того, чтобы воплотить в жизнь все, что она задумала. Виктор, со своей стороны, вопроса о браке больше не поднимал. Хочет ли он стать отцом?.. Таша сладко потянулась. Мадам Виктор Легри! Он с ума сойдет от счастья, если она согласится взять его фамилию — это навеки свяжет ее с его фотографиями. И ведь он так старается обуздать ревность. Хотя, конечно, ему случается оступиться, как, например, в тот четверг в марте…

В тот день они были на выставке художника Антонио де ла Гандары в галерее Дюран-Рюэль.[40] Таша внимательно изучала пастели и наброски, долго стояла перед портретами графа Монтегю и князя Волконского. Картина маслом под названием «Дама в зеленом» совершенно околдовала ее мастерством исполнения и переливами цвета, она поспешила выразить свое восхищение художнику, а горячий идальго, поблагодарив ее за комплимент, не преминул окинуть фигурку поклонницы одобрительным взглядом и пригласил попозировать. Тут Виктор с наигранной веселостью сообщил, что его спутница предпочитает рисовать других, а не позировать, и минут десять притворялся, что поглощен созерцанием летучей мыши на карандашном рисунке, однако, судя по тому, как он то и дело косил глазом в сторону Гайдары, можно было не сомневаться в его эмоциональном состоянии…

— Слава богу, ты здесь! Я так беспокоился! — Виктор вбежал в комнату и обнял Таша. Она прижалась к его груди.

— Что случилось?

— Волнения в Латинском квартале и… — Он коротко рассказал о смерти переплетчика.

— Это чудовищно! — Таша похолодела, несмотря на жаркие объятия, — слишком живы были воспоминания о погромах… Улица Воронова залита кровью, повсюду отблески пламени, человек лежит на пороге своего дома, пролетают всадники с шашками наголо… — Это был несчастный случай?

— Очевидно… Пока неизвестно… — Виктору вдруг представилась картина: чья-то рука бросает подожженный лист бумаги в окошко мастерской Пьера Андрези. Усилием воли он прогнал видение.

Таша, как будто что-то почувствовав, отстранилась. Эта трагедия может побудить его к новому расследованию… Ей захотелось закричать, запретить, но она сдержалась и поцеловала Виктора в щеку.

— Я люблю тебя, — шепнула Таша. — И мне страшно, потому что я не смогу без тебя жить.

— Не волнуйся, я буду стоически терпеть твой дурной характер сколько потребуется, милая. — С этими словами он начал расстегивать ее блузку, а Таша уже тянула рубашку у него из-под пояса.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пятница 7 июля

— Воистину, мсье Даглан, вы превзошли самого себя! Как выведены буквы «н» в «свиных ножках а-ля святая Менегульда»! Так бы и съела их на бумаге! А уж в вопросе орфографии я всецело полагаюсь на вас. — Тучная женщина, покачивая двойным подбородком, восхищенно разглядывала меню, переписанное набело с ее черновика. Она хотела вознаградить каллиграфа монетой, но тот с улыбкой отказался:

— Оставьте, мадам Милан, кружки пива будет достаточно. И продолжайте записывать для меня результаты ваших тайных наблюдений — очень на вас рассчитываю.

— Само собой, мсье Даглан. Чем больше смотрю на ваши гласные-согласные, на эти палочки-крючочки, тем больше убеждаюсь, что ваше место в министерстве. Сама-то я пишу как курица лапой, прям стыдобища!

— Зато, мадам, вы королева кулинаров. Каллиграфия — пустяки. Хорошая кухня — вот что нужно для счастья! — Фредерик Даглан допил пиво и собрал письменные принадлежности в ящик.

В этот утренний час обеденный зал заведения «Милан» заполняли ломовые извозчики и кучеры со станции фиакров по соседству. Но спустя некоторое время помещение в глубине, за тонкой шторкой, откуда потайная дверь выходит прямиком на двор полицейского участка Шапели, будет отдано во власть помощнику комиссара Раулю Перо, его коллегам и журналистам.

Фредерик Даглан вытер пивную пену с губ тыльной стороной ладони и попрощался с хозяйкой. Когда он ушел, толстуха с мечтательным видом облокотилась на прилавок:

— До чего ж красив! А обаятельный-то, а элегантный, эх! Кабы сбросила я двадцать лет да килограммов тридцать!..

Солнце нерешительно золотило фасады облезлых домишек, небо было заляпано накипью облаков до самой равнины Сен-Дени. «Похоже на крем для бритья», — подумал Фредерик Даглан.

Он любил раннее утро, время, предшествующее открытию мастерских и торговых лавок, принадлежащее безраздельно разносчикам и голодранцам. В этой безмятежной тишине ему казалось, что он вырвался навсегда из повседневной городской суеты, где каждый кому-то должен, из лихорадочной пляски посредственности. Сам Даглан был вольной птицей, и даже тюремные решетки никогда не вставали между ним и его свободой. Бунтарская натура, не признающая ничьей власти, спасала его от плена обыденности.

— Не родился еще тот, кто подрежет мне крылья, — пробормотал он, направляясь к чахлому скверику, кишащему малышней.

Усевшись на скамейку, Фредерик Даглан пробежал взглядом утреннюю газету. Искомое обнаружилось на второй полосе: «УБИЙСТВО ЭМАЛЬЕРА». В заметке говорилось, что расследование зашло в тупик. Нападение случилось настолько быстро, что единственный свидетель не может описать убийцу. Зато на месте преступления найдена визитная карточка без имени, на которой написана от руки какая-то белиберда — что-то про запах амбры и ладана и еще про шкуру леопарда.

Фредерику Даглану сделалось дурно.

— Негодяйское негодяйство!

К скамейке подскакал мяч. Фредерик поднялся, изо всех сил пнул его ногой и зашагал восвояси. Газета осыпалась у него за спиной холмиком опавших листьев.

На улице Шапель его взгляд рассеянно скользнул по рекламным афишам, облепившим слепые стены домов, прошелся от гигантского горшка с горчицей до великанских размеров Мефистофеля, пышущего огнем и серным гейзером из слов:

Дезинсекционный порошок ВИКАТ

Это чудо зазывального искусства не отвлекло от мрачных мыслей. Мерзавец! Гнусный мерзавец! Как он осмелился?! Ну ничего, Фредерик Даглан с ним разберется…

Жозеф поразмыслил, прикинул так и этак, затем взял «Пышку», водрузил ее между «Жизнью» и «На воде», вышел на тротуар и придирчиво оценил результат. Да, месье Легри будет доволен: экспозиция в витрине, посвященная Ги де Мопассану, который умер на днях, и превозносящая его писательский талант, удалась.

Книжная лавка пуста, заказы доставлены, теперь с чистой совестью можно передохнуть. Любимым времяпрепровождением Жозефа на досуге было пополнение коллекции занятных статеек из разных газет. Молодой человек облокотился на конторку напротив пачки еще не изученных выпусков и погрузился в чтение, прерываясь лишь для того, чтобы откусить от яблока.

Начал он с «Пасс-парту», недочитанного в день мятежных выступлений против Беранже, и вскоре уже взялся за ножницы.

СМЕРТЬ ЭМАЛЬЕРА

Убийство Леопольда Гранжана, художника по эмали, заколотого кинжалом 21 июня на улице Шеврель, до сих пор остается загадкой. Единственный свидетель оказался не в состоянии описать убийцу, поскольку видел его только со спины. Полиция нашла на теле жертвы визитную карточку без имени с таинственной надписью, каковую мы предоставляем на суд наших многомудрых читателей: «Слияньем ладана, и амбры, и бензоя май дарит нам тропу уединенья. Дано ли эфиопу изменить цвет кожи, леопарду — избавиться от пятен на шкуре?»

Наш репортер Исидор Гувье полагает, что это цитаты из нескольких произведений, возможно стихотворных. Полиция…

Шаги на лестнице… У Жозефа дрогнуло сердце. Хотя Айрис со дня их разрыва ни разу не показалась в лавке, он вдруг страстно пожелал, чтобы эти шаги стали предвестниками ее появления, и тотчас испугался встречи с ней. Но уже в следующую секунду молодой человек узнал тяжелую поступь месье Мори. Блокнот с газетными вырезками мгновенно исчез в ящике конторки.

— Мельница, лишенная зерна, напрасно подставляет крылья ветру, — высказался Кэндзи в пространство, сделав вид, будто и не заметил своего управляющего, к которому в последнее время обращался только в случае крайней необходимости. Сев за стол, японец принялся изучать какие-то записи.

— При чем тут мельница? Где я, а где мельница-то? — забормотал себе под нос Жозеф. — Это что, аллюзия на «Мельник, ты спишь»?[41] Ага! Значит, патрон изволил мне пригрозить — дескать, не спи, вкалывай давай, не то уволю… Ох уж мне эти его метафоры, да пусть он ими подави…

— Опять ворчите? — шепнул на ухо молодому человеку Виктор, появившись из хранилища.

— Вы предательски подкрались, патрон, так нечестно!

Кэндзи поднял голову. Если он что и услышал, то не подал виду.

— Виктор, идите сюда, взгляните-ка. Я восстановил описание персидского манускрипта, доверенного Пьеру Андрези, и намерен передать его полицейским, занятым расследованием пожара в мастерской. Если есть хоть один шанс, что часть книг уцелела… — И он протянул Виктору листок:

«Тути-наме, или Собрание пятидесяти двух сказок попугая, записанных Зия Эддином Нахсэхехи». In-8°, 298 листов, 229 миниатюр. Манускрипт хранился в библиотеке Мохаммеда Хассана шах Джихана, затем в библиотеке Омара Итимад-хана. Заказан переплет красного бархата с золоченым букетом цветов на верхней крышке.

— Думаю, не стоит так уж по нему убиваться, — пожал плечами Виктор, прочитав описание.

— Увы, я не могу так легко смириться с потерей, — сухо сказал Кэндзи. — Вещица редкая, к тому же я почти продал ее полковнику де Реовилю за тысячу шестьсот франков и не испытываю желания возвращать ему задаток.

Жозеф, уткнувшийся в список заказов, скорчил гримасу и снова забормотал:

— Во-во, он такой, патрон. Пока мельник дрыхнет, булочник чахнет над своими плюшками и зеленеет от злости, если кто-то норовит умыкнуть у него горстку муки.

— Жозеф, перестаньте злопыхать или запишитесь уже в партию хулителей под предводительством мадам де Камбрези, — посоветовал Виктор.

Кэндзи с невозмутимым видом перетасовывал карточки для нового каталога.

Зазвонил колокольчик на входной двери, и в лавку вошел человек в темном рединготе. Внимательно оглядев троих мужчин, он сказал:

— Книжная лавка Мори и Легри? Я инспектор Лефранк. Мне вменено в обязанность препроводить господ Мори и Легри в префектуру полиции для идентификации личных вещей, найденных при покойном, опознанном как Пьер Андрези, переплетчик.

Виктор и Кэндзи подчинились без лишних слов. Прихватив головные уборы, оба покинули лавку вслед за инспектором.

Жозеф остался один.

— То есть я тут вообще не пришей кобыле хвост? Пустое место, да? А мы с месье Андрези, между прочим, частенько болтали обо всем на свете. Хороший он был человек, без предрассудков, мы друг другу такое рассказывали, что больше никому не доверишь. И вообще он мне нравился. Но я же всего лишь мельник какой-то, мне за зерном присматривать надо, пока другие ходят гоголем! Ну, берегитесь, господа патроны! Дон Жозеф еще сразит парочку ветряных мельниц!

…Кабинет инспектора Аристида Лекашера был лишен декоративных изысков, лишь по бежевым обоям уходили в бесконечность цепочки коричневых прямоугольников, да и от них Лекашер с удовольствием избавился бы, если б то было в его власти. Единственным украшением служил портрет аббата Прево, висевший рядом со старым, покрытым пятнами зеркалом.

Виктор и Кэндзи заняли два плетеных стула перед столом инспектора. Несмотря на жару, хозяин кабинета, рослый, массивный человек, был в застегнутом на все пуговицы фланелевом жилете.

— Похоже, мне от вас не отделаться, месье Легри, — проворчал он. — Решительно, вы как та проклятая рука, которой меня стращала в детстве нянька. Не слыхали? Нянька говорила: если найдешь на дороге отрубленную руку и столкнешь ее в канаву, ночью рука непременно вылезет и оторвет тебе ноги.

— Такова уж ваша судьба, — сочувственно покивал Кэндзи.

— Общением с вами, месье Мори, я тоже сыт по горло. Ладно, к черту мои душевные терзания! Я готов испить эту чашу если не до дна, так до осадка!

— Надеюсь, эта ваша бессодержательная риторика — всего лишь преамбула?

— Я оправдаю ваши надежды, месье Легри. Приступим к процедуре. — Инспектор сердито ткнул пальцем в сторону разложенных на столе обгоревших тряпок и причудливо оплавленных предметов.

Кэндзи осмотрел их с каменным лицом, он совсем не казался взволнованным, но Виктор заметил, как подрагивало его левое веко.

Инспектор Лекашер не спускал с японца глаз.

— Ну?

— Я не могу ничего опознать, — пожал плечами Кэндзи.

— А вы, месье Легри?

— Признаться, я тоже в замешательстве. Мне случалось бывать в переплетной мастерской Андрези, но на его одежду я как-то не обращал внимания…

— Где находится тело? — спросил Кэндзи инспектора.

— В морге.

— Кто-нибудь позаботится о похоронах?

— Полагаю, родственники. Мы уже дали объявление в газетах.

— Если никто не откликнется, я сам этим займусь. Мне выдадут тело?

— После того как закончится расследование.

— Расследование? — нахмурился Виктор.

— Нам нужно выяснить причину возгорания. Думаю, дня за два-три управимся.

— В мастерской были книги. Что-нибудь уцелело? — поинтересовался японец.

— Пожарные приехали слишком поздно из-за этих чертовых студентов. — Инспектор Лекашер поморщился. — У сопляков хватило наглости штурмовать префектуру полиции!

— Ходят слухи, что у нас скоро будет новый префект, — рассеянно проговорил Виктор, вертя в пальцах оплавившиеся карманные часы, которые он взял со стола инспектора.

— Да уж! И месье Лепин[42] сумеет навести порядок! — Лекашер уже несколько минут сверлил Виктора таким нехорошим взглядом, что Кэндзи с трудом удержался от комментария: «Бойся кобры — ее взгляд пронзает насквозь…» — Чашу — до дна, — мрачно повторил инспектор. — Всякий раз, когда в Париже происходит убийство или серьезный несчастный случай, кто сует свой любопытный нос поперек меня в пекло? Вы, месье Легри. Это начинает надоедать. И вызывает подозрения. Откуда, скажите мне, в вашем близком окружении столько бедолаг, обреченных на безвременную кончину? Вы что, притягиваете несчастья? Или у вас дар предвидения?

— Возможно, мною владеют какие-то силы, природа которых мне не известна, — холодно произнес Виктор.

Инспектор Лекашер, с трудом сдерживая раздражение, подался к нему, упершись ладонями в стол:

— Очень содержательный ответ! Извольте объясниться, месье Легри! Хватит увиливать!

— Пьер Андрези был моим другом, — спокойно вмешался Кэндзи. — месье Легри поддерживал с ним сугубо деловые отношения. Пути этих людей пересеклись волей случая.

— То вы о судьбе толкуете, то о случае! И как-то так получается, что случай только и делает, что работает на месье Легри! — Лекашер выдернул из стола ящик, шумно порылся в нем и извлек сигару с коробком спичек. Закурив и жадно затянувшись, выпустил облако голубоватого дыма. — Ладно, признаю: немного погорячился, — хмуро проговорил инспектор после второй затяжки, обращаясь исключительно к японцу. — Однако и вы поймите: ежели накипело, надобно пар выпустить, не то взорвусь. Особенно когда приходится иметь дело с такими гражданами, — он мотнул головой в сторону Виктора. — Тоже мне книготорговец, даже не смог найти нумерованное издание «Манон Леско»! Ладно… Использовал ли ваш друг в своем ремесле горючие вещества?

— На моей памяти — нет, — покачал головой Кэндзи.

— В мастерской было газовое освещение или керосиновые лампы?

— По-моему, я видел у него керосинки.

Инспектор открыл папку с делом и принялся перелистывать бумаги.

— У Пьера Андрези были враги? — спросил он, не поднимая головы.

— О боги, нет конечно! Его все уважали… Неужели вы считаете, что это был поджог?

— Я ничего не считаю, я расследую, — отрезал Лекашер. — И надеюсь, что вы двое ни в коем случае не последуете моему примеру. Посвятите себя без остатка торговле книгами. Всё, можете быть свободны. Я достаточно ясно изложил свою позицию, месье Легри?

— Предельно ясно, — сухо отозвался Виктор. — Кстати, инспектор, а где же ваши леденцы? Опять променяли их на сигары?

— Узнав имена друзей покойного, я предпочел вред от табака разлитию желчи, — процедил сквозь зубы Лекашер.

Кэндзи, сгорбившись, медленно брел по Новому мосту, и Виктор, преисполненный сострадания, подстроился под его шаг:

— Вы ведь были очень дружны с Пьером Андрези?

— Да. Сколь ничтожна и возвышенна… — тихо проговорил японец, останавливаясь.

— Простите?..

— Жизнь людская ничтожна и возвышенна. Прах — вот все, что остается от человека, его стремлений и упований.

Виктору захотелось взять приемного отца за руку, но оба чурались подобных проявлений нежности, и он облокотился на парапет, провожая взглядом пароход, увозивший пассажиров по Сене из Шаратона к Пуэн-дю-Жур. Недомолвки инспектора Лекашера раздразнили его любопытство. Что, если пожар в мастерской действительно не был несчастным случаем? Затеять новое расследование? Задача не из легких… Виктор подумал о Таша. Из любви к ней он отказался от своей страсти раскрывать преступления и порой об этом жалел. Он прикурил сигарету и задумчиво повертел в пальцах зажигалку, пощелкал, открывая и закрывая крышку. Огонек выметнулся, исчез, выметнулся… Нет! Никаких расследований! Он же дал слово…

— Инспектор Лекашер спросил, не было ли у Пьера врагов. Что за нелепость! — покачал головой Кэндзи. — Это не мог быть намеренный поджог. Пьера любили и ценили…

— Издержки профессии — инспектор обязан проверить все версии. Что же касается месье Андрези, вы правы, нелепо предполагать, что кому-то понадобилось свести с ним счеты. У него остались родственники?

— Какой-то кузен в провинции, седьмая вода на киселе.

— Кэндзи, может быть, примете сердечные капли?

— Нет-нет… Виктор, меня очень беспокоит Айрис. Каждый вечер уходит, не говорит куда. Питается кое-как. Кончится тем, что она заболеет. А ведь я ее предупреждал: из такого безалаберного жениха не выйдет достойного мужа. И вот пожалуйста, свадьба отложена на неопределенный срок. Я чувствую себя ужасным отцом, но что я могу поделать? Она ничего не желает слушать. Не могли бы вы…

— Я уже говорил с Жозефом, он непреклонен. Чувствует себя оскорбленной невинностью, поэтому ни за что не сделает первый шаг к примирению. Вот если бы на это согласилась Айрис…

Воскресенье 9 июля

— Цып-цып-цып, мои хохлушечки, пора подкрепиться! Лопайте от пуза, толстейте-жирейте, тогда и у меня будет пир! — Разбросав зерно, мамаша Мокрица повысила голос, перекрывая гомон птичьего двора: — Мсье Фредерик! Я ухожу, а вас ждет горячий кофе!

Фредерик Даглан рывком сел на кровати и потер глаза, прогоняя остатки сна. На мгновение ему показалось, что он у себя дома, в Батиньоле, в доме номер 108 по улице Дам, где снимал комнату с кухней. Но светлая визитка на «плечиках», прицепленных крючком к планке на дощатой стене, напомнила ему о месте пребывания. Фредерик встал, заправил одеяло, натянул брюки, рубашку, сунул ноги в башмаки и вышел из пристройки. В беседке на грубо сколоченном столике обнаружились кофейник, чашка, масленка и краюха хлеба. Сполоснув лицо над рукомойником во дворе, он пристроился на табуретке и сделал себе бутерброд. Пожалуй, хватит отсиживаться — настала пора действовать. Сначала наведаться к Анкизе и забрать у него коммивояжерский чемоданчик с образцами спиртных напитков. А затем уже начать выслеживать того свидетеля…

«Да уж, вляпался я, как слепая курица. Ну ничего, битва проиграна, зато война еще не кончена».

По воскресеньям те, у кого была возможность покинуть шумные улицы столицы, поднимались на укрепления. С земляных валов открывался вид на луга и леса в утренней дымке. Вдали петляла лента реки, парусные шлюпки скользили по ней на север, к морю. На валах было вдоволь закусочных и кабачков, где можно отведать устриц и кислого молодого вина. Для детей старались разносчики сладостей, повсюду вертелись карусели. Весной в зеленой траве прятались маргаритки. Работницы, урвав пару часов свободного времени, забывали здесь об усталости. В городе они с утра до ночи хлопотали на кухне в чаду, на заднем дворе или в лавке, мечтая об одном: выйти замуж за помощника мясника или за приказчика из бакалеи, вырваться от ненавистных хозяев, пожить в свое удовольствие наконец.

Фредерику Даглану нравилось бродить по насыпи в праздной толпе среди представителей социальных низов — тех, кого он считал своими братьями и сестрами. Девчушка в колпаке, сооруженном из газеты, погоняла десяток коз, в сторонке на солнышке грелся горбатый ослик: на шкуре протерлись светлые дорожки от упряжи. Какой-то мужчина, посадив маленького сына на закорки, карабкался по склону, мальчуган заливисто хохотал. Внизу, во рвах, громоздились горы мусора, гнили отбросы, исторгнутые Парижем.

Припекало. Фредерик снял пиджак. Выхватывая взглядом лица и фигуры, залитые ярким утренним светом, он не мог отделаться от ощущения, что они столь же причудливы и нелепы, как образы ускользающего сна. Впрочем, когда спишь, самые бессвязные видения кажутся совершенно естественными.

Перекинув пиджак через плечо, он спустился на внешнее кольцо Бульваров. Город привычно настраивал утренний оркестр: копыта першеронов, впряженных в мусоровозки, тяжело бухали по мостовой, громыхали телеги, дребезжали тачки, перекрывая грубые голоса бродячих торговцев. Баба в отрепьях и засаленном колпаке выползла из нагромождения листов жести, видимо служивших ей жильем, и опорожнила в канаву ночной горшок. Крышка горшка звякнула, эхом раскатился хриплый крик петуха.

— Эй, добрый господин, кинь медяк, мимо не проходи. Мне б штаны купить, чтобы зад прикрыть, а то, вишь ли, средства повышли. Год работаю рук не покладая, а все одно недоедаю.

Фредерик Даглан протянул монету даровитому босяку с красным носом пропойцы, перепрыгнул пару неприятного вида луж застоявшейся черной воды и направился к заставе Клиньянкур. По грязным улочкам ветер гонял пыль. Фредерика внезапно охватила смутная тревога. Что он будет делать, когда найдет того свидетеля?..

Над стойкой красовалась надпись:

Пьешь, не пьешь — все одно помрешь.

Фредерик Даглан прочитал ее с порога заведения «У Кики» на пересечении улиц Фобур-Сент-Антуан и Шеврель. Тротуар у входа заполонили столики, окруженные живой изгородью из бересклетов, внутреннее помещение включало два зала — малый отделен от большого застекленной перегородкой. В центре большого зала водружена печка, в глубине — стойка. В трудовые будни, по вечерам, «У Кики» отбоя не было от посетителей, большой зал заполоняли окрестные лавочники, занимали столики, банкетки, стулья и ревниво пасли свободные места для своих запаздывающих компаньонов. Случайным посетителям отводился малый зал. В кафе приходили выпить рюмочку полиньяка, выкурить сигару, сыграть партию в триктрак или в домино. Завсегдатаи спешили сюда день изо дня, как чиновники на службу в министерство, и жизнь в заведении шла по неписаным, но строгим правилам: левая половина большого зала принадлежит игрокам, правая — тем, кто расположен побеседовать за чашечкой кофе или почитать газету. Банкеточники никогда не занимают стулья, приверженцы стульев не претендуют на чужие банкетки. Это очень облегчало работу половым, успевшим изучить пристрастия большинства клиентов, а клиенты свои пристрастия не меняли.

Хозяйка, внушительных пропорций блондинка лет тридцати пяти в пышном шиньоне с челкой, вязала, восседая за прилавком. В этот час в кафе было пусто, только в углу за столиком примостился молодой солдатик и, высунув язык от усердия, кропал письмо.

— Вы хозяюшка будете?

Белокурая кариатида оторвалась от рукоделия, молча окинула Фредерика Даглана взглядом с головы до ног, нашла, что он хорош собой, и, улыбнувшись, тряхнула челкой:

— Она самая. Мадам Матиас. Чего изволите?

Фредерик заулыбался в ответ. Мадам Матиас показалась ему приветливой и добродушной, а это был хороший знак. По крайней мере, Фредерик представлял, как действовать дальше. Он умел менять повадку в общении с людьми — демонстрировал рафинированные манеры, если того ждал собеседник, давал этакого аристократа или держался попросту, пуская в ход свое обаяние.

— Остроумный у вас девиз, — указал он на плакат над стойкой.

— О, его еще мой дед повесил. Он воевал в Крыму и привез оттуда эту русскую поговорку.

— А в моих краях говорят: «Алкоголь медленно убивает? Вот и славно, мы ж никуда не торопимся!»

— Как-как? — засмеялась мадам Матиас. — «Мы ж никуда не торопимся?» Вот умора, никогда не слыхала! Вы, наверное, не местный?

— Да, хожу-брожу по свету, предлагаю образцы… спиртных напитков наивысшего качества по самым низким ценам!

— А у меня уже есть все что нужно.

— Жалость какая! Должно быть, я под несчастливой звездой родился. Куда ни приду — у всех всё есть, и приходится убираться восвояси несолоно хлебавши.

— Ну, может быть, вам все-таки повезет. Покажите-ка, что там у вас.

Фредерик Даглан с готовностью откинул крышку чемоданчика, на дне которого были закреплены крошечные бутылочки.

— Только самое лучшее, мадам!

— Я вам верю, — вздохнула кариатида, так что пышная грудь ее всколыхнулась, — да вот завсегдатаи мои все как один с лужеными глотками — к кислятине всякой привычны и к домашним настойкам. Боюсь, ваши коньяки с арманьяками, сударь, они не оценят. Вам бы пройтись по ресторанам на Больших бульварах.

— Что ж, спасибо за совет, непременно воспользуюсь. А чашечкой кофе угостите? Черный, пожалуйста.

— А что же, вы наугад ходите? — полюбопытствовала мадам Матиас, наливая в чашку дымящийся кофе. И стыдливо расправила на груди потревоженную недавним вздохом блузку. — Без уговору?

— Да, пытаю судьбу. Вот уже все питейные заведения в предместье Сент-Антуан обежал и повсюду получил от ворот поворот… Кстати, возможно, я ошибаюсь… странно, но название вашего кафе — «У Кики» — кажется мне знакомым…

— Ну конечно, вы наверняка читали в газетах о том деле.

— О каком деле? — вскинул бровь Фредерик.

— Об убийстве месье Гранжана, эмальера с улицы Буле. Его закололи кинжалом тут неподалеку. Такой славный был господин! Каждое утро заходил сюда. Подойдет, бывало, к стойке и давай дразнить Фернана — это наш гарсон. «Фернан, — говорит, — мне кофе с пенкой, но не вздумай туда плюнуть!»

— Боже мой, ничего не слышал об этом убийстве! А вы видели место преступления?

Мадам Матиас похрустела пальцами и решительно наполнила два бокала белым вином.

— А как же, сударь, одной из первых прибежала. Крови-то сколько было!.. Потом, конечно, тротуар отмыли. Ох, мамочки, до сих пор как вспомню, так в дрожь бросает, вот послушайте, как сердце колотится. — Она схватила Фредерика за руку и прижала его ладонь к своей груди.

— Прям выскочит сейчас, — подтвердил Фредерик. Необъятная грудь ходила под его ладонью ходуном, как море в ненастье.

Мадам Матиас повторила недавний успешный вздох, и Фредерик поспешил высвободить руку.

— Ах сударь мой, как же вы меня растревожили, — выдохнула кариатида, — такое напомнили…

— Вы несравненны, мадам, — промурлыкал Фредерик, подавшись ближе, — как рассказчица. Продолжайте же.

— Ну да. Самое ужасное — его глаза. Они были широко открыты! Я как заглянула ему в лицо — закричала громче, чем Жозетта Фату. А она-то убийство видела. Я на ее крик и выскочила, принялась успокаивать бедняжку — с ней случилась истерика, и сами понимаете, было отчего. Потом я сказала Фернану: «Беги за фликами!» Ох боже-боже, вот так и не знаешь, где тебя смерть подкараулит, стало быть, надо получать от жизни удовольствие, пока можно. Вы согласны со мной, сударь?

— Вы сказали — Жозетта Фату? Кто она?

— Цветочница-мулаточка, живет на улице Буле.

— Неужели она видела убийцу?

— Кто ж его разберет! Бедняжка божится, что нет, но она ведь напугана, и ее можно понять — только представьте, ведь убийца может вернуться, чтобы заставить ее замолчать. Не желаете еще кофе? За счет заведения.

— Благодарю, мадам, но мне пора. — Фредерик с утомленным видом закрыл чемоданчик.

— Куда же вы? Оставайтесь, позавтракайте, в этот час не бывает клиентов, я вам приготовлю омлет с картошкой — нигде такого больше не отведаете! — Заметив, что он колеблется, мадам Матиас поспешно добавила: — В этом заведении — лучшая кухня в городе, сударь, пальчики оближете! И потом, кто знает, быть может, я передумаю насчет этого. — Она кокетливо провела пальцем по чемоданчику с образцами и потупила взор. — Признаться, я вдова. Ах, это долгая и печальная история… А в моем возрасте оставаться одной так трудно…

Среда 12 июля

Мишлин Баллю натянула хлопчатобумажные чулки, одернула подол платья и уселась в кресло у окна.

— Уж ливанет так ливанет, — пробормотала она себе под нос. — Мозоли у меня ноют — это верный признак, что разверзнутся хляби небесные.

За окном разгорался рассвет.

— Да уж хорошо бы ливануло — не придется тогда двор мыть. Уборка в такую жару — сущая каторга! Определенно дождь пойдет — на Четырнадцатое июля всегда льет через раз, а о прошлом годе вроде сухо было.

Сперва надо выбросить мусор, затем дождаться почтальона, а там уж она сделает себе чашечку кофе с молоком и дочитает роман-фельетон. С тех пор как ее бедный Онезим отошел в мир иной, годы помчались вскачь, ревматизм покоя не дает, и что же будет, когда ей не под силу станет выполнять обязанности по хозяйству? Домовладелец уже намекает, что оказал великую милость, доверив заботу о своем многоквартирном здании стареющей женщине. А у нее ведь никого на свете не осталось — один только кузен Альфонс, военный, всё в разъездах, гарцует по горам, по долам. Что с ней станется, когда хозяин выставит ее за порог? По счастью, есть месье Легри — вежливый такой мужчина, обходительный. Пообещал ей бесплатно предоставить в пользование комнатку для прислуги под крышей. Вот там она и поселится на склоне лет, и можно будет не покидать любимый квартал.

Мадам Баллю сунула ноги в старые башмаки со стоптанными задниками и тяжело поднялась с кресла. После смерти бедного Онезима она располнела, щеки отвисли, хорошенькое личико превратилось в бульдожью морду. Самую малость утешало лишь то, что ее приятельница Эфросинья Пиньо тоже набрала вес — это сдружило их еще больше, придав отношениям почти родственную близость. Они делились сокровенным, вздорили, мирились и жаловались друг другу на жизнь.

— Ничего не поделаешь, — вздохнула Мишлин Баллю, — жизнь — сплошное безобразие. Сама не заметишь, как превратишься в трухлявый пень, а в душе-то тебе по-прежнему останется пятнадцать…

Обиталище матери и сына Пиньо находилось на самом узком участке русла улицы Висконти, каковая брала исток в улице Сены и впадала в улицу Бонапарта. Арка вела в старинный внутренний дворик, застроенный конюшнями, со временем превращенными в каретные сараи, а потом и вовсе заброшенными. В одном из таких сарайчиков под боком дворянского особняка XVII века Жозеф и обустроил себе прибежище. Это была его башня из слоновой кости, его эрмитаж, набитый книгами, журналами, газетами и реликвиями времен Франко-прусской войны, на которой сражался его отец. Отсюда можно было попасть в собственно жилое помещение — Жозеф и его мать Эфросинья, бывшая зеленщица, а ныне домработница у хозяев сына, господ Легри и Мори, занимали две комнаты и кухню в первом этаже.

Посреди дворика возвышалась каменная уборная, лишенная слива и не подсоединенная к канализации, что, однако, не мешало ей служить гордостью Эфросиньи, которая называла это наследие века Просвещения своим Замком Естественных Нужд. Гордиться было чем — в уборной высился трон, истинное произведение столярного искусства с рельефом из листьев аканта, под ним приютилась выщербленная кювета из розового мрамора — роскошь буржуйских апартаментов. Разумеется, тут были запах и насекомые, особенно мухи — в дождливую погоду они целыми семействами искали пристанища в жилых комнатах. Эфросинья временно изничтожала эти напасти ведрами аммиака, после чего у посетителей уборной щипало в носу и першило в горле. Несмотря ни на что, Жозефа это укромное местечко, куда сами короли пешком ходят, часто выручало: здесь он мог спрятаться от бдительного ока мамаши и, забаррикадировавшись, вволю предаться размышлениям над интригой своего очередного романа-фельетона.

— Ну-ка брысь отсюда, котеночек, мне нужно привести в порядок музей твоего папочки, пока прохладно. Кто рано встает, тому Бог подает!

— Мог бы подать и тому, кто поздно ложится, — проворчал Жозеф, продирая глаза.

В следующую секунду воинственный вид Эфросиньи, вооруженной тряпкой, метлой и совком, обратил его в паническое бегство из каретного сарая, где он заснул, зачитавшись допоздна.

— Иисус-Мария-Иосиф, крестным знамением себя осеняю во славу вашу! Не дайте пропасть паршивой овце во стаде невинных агнцев. — Эфросинья отыскала взглядом распятие, стиснутое с двух сторон стопками газет, помассировала поясницу и благочестиво преклонила колени. — Господи-боженьки, пресвятая Троица и Дух Святой, милости вашей прошу, ибо согрешила. Ведаю, что раскаяние уже заслуживает снисхождения, но как же мне признаться моему котеночку, что мы с его папочкой не венчаны? Ежели он узнает, что по закону-то я все еще мадемуазель Курлак, бедняжечка умом тронется, он ведь у меня такой ранимый! — Добрая женщина кряхтя поднялась, смахнула рассеянно пыль с сундука и в отчаянии снова обратила взор к распятию: — Господи, мне много-то и не нужно, просто дай моему сыночку чуточку твоего всепрощения, чтоб он не был так суров с мадемуазель Айрис. Пусть они поженятся и народят мне внуков. Так хочется понянчить крошечек, даже если это будут узкоглазые мандаринчики! Аминь.

Воспрянув духом, Эфросинья просвистела первые такты «Кирасиров из Рейхсгофена»[43] и взялась за уборку в темпе allegro vivace.[44]

Примостившись на краешке трона, Жозеф предавался размышлениям. Превратности его собственной амурной жизни ввергли души персонажей «Кубка Туле» в чистилище, где они и застряли, похоже, навечно, ибо автор сколько ни бился, никак не мог придумать продолжение романа-фельетона.

— Так, сосредоточимся, — бормотал он. — Фрида фон Глокеншпиль в пещере. Ее мастиф Элевтерий лихорадочно роет землю и выкапывает человеческую берцовую кость. Откуда взялась эта берцовая кость в пещере?..

Его взгляд упал на листы газеты, порезанные квадратами и наколотые на гвоздь справа от трона. Жозеф задумчиво сорвал один и прочитал вполголоса:

Никто и не догадывался, что здесь, по торговым рядам улицы Риволи, в праздной толпе шагает писатель, чье имя некогда гремело на всю страну. Воистину, мимолетна слава мирская. Увы! Наши лучшие произведения писаны на опавших листьях, гонимых ветром.[45]

Продолжение в следующем номере.[46]

— Ну уж нет, со мной такого безобразия не случится. Мой «Кубок Туле» напечатают, и не на каких-то там опавших листьях! О нем еще в середине двадцатого века говорить будут!

Жозеф сдернул другой квадратик. Среди рекламных объявлений затесалось уведомление в черной рамке:

Кузен Леопардус просит друзей и клиентов г-на Пьера Андрези, переплетчика с улицы Месье-ле-Пренс в Париже, присутствовать на похоронах, каковые состоятся на кладбище в Шапели 25 мая. «Ибо май весь в цвету на луга нас зовет».

Молодой человек, разинув рот, перечитал текст. Не может быть! Мастерская сгорела в прошлую среду, 5 июля! Он поспешно осмотрел вырезку в поисках номера газеты и даты, перевернул, ничего не нашел и, сорвав с гвоздя остальные, выскочил из уборной. На бегу распихав бумажки по карманам, бросился к каретному сараю.

Эфросинья как раз закончила последний штурм, одержав неоспоримую победу над пылью. Букетики анемонов оживляли полки, на которых среди рядов книг и стопок журналов сверкали начищенные остроконечные каски и артиллерийские гильзы — хоть сейчас на парад. Свежевыстиранная кретоновая занавеска берегла помещение от набирающей силу за окном жары.

Жозеф с порога оценил ущерб: опять придется восстанавливать привычный творческий беспорядок.

— Надеюсь, ты не мои газеты на туалетную бумагу извела?! — выпалил он.

— Я?! Твои газетки, котеночек? Да провалиться мне на этом месте, коли я осмелилась твои вещи тронуть! Да и на что они мне — мадам Баллю вон поделилась старыми «Фигаро», она читает только романы-фельетоны, так-то ей всякий хлам без надобности, это ты над своими бумажками чахнешь, а у меня разве ж рука поднимется таких-то сокровищ тебя лишить, и не смотри на меня букой, на месте твоя макулатура, вон лежит, пыль собирает. Иди-ка лучше завтракать, кушать подано, сиятельный господин.

— А на этих «Фигаро» какие даты были?

— Нешто я знаю, какие даты? Мне без разницы, какими датами подтираться! Иди вон у мадам Баллю спроси.

— Ну почему я не сирота?! — не сдержавшись, воскликнул Жозеф.

Тут уж Эфросинья, и без того раскрасневшаяся, побагровела:

— А ты погоди чуток — сиротой и будешь! Я работаю как проклятая, с утра до ночи надрываюсь, из сил выбиваюсь, портки ему стираю, разносолы готовлю, вкалываю, как рабыня, и все ради чего? Чтоб остаться при черепках!

— При каких черепках? — опешил Жозеф.

— При таких! От свадьбы твоей, разбитой вдребезги! Одно утешение — помру с чистой совестью, всё я для него сделала, в лепешку расплющилась, чтоб вырастить этакого дылду, собой жертвовала, от радостей жизни отказывалась — и что получила взамен? Этот господин лишает меня удовольствия стать бабушкой! — Эфросинья Пиньо стукнула себя кулаком в обширную грудь. — Мечтала я понянчиться с карапузами, пусть и с теми, что у вас только и могут получиться — наполовину добрыми шарантонцами, наполовину япончиками, — ан нет, прахом мечты пошли! — Не переставая ворчать, толстуха побрела восвояси. — Вот она, сыновняя неблагодарность! Все для него делаешь, а он тебе прямо в душу плюет! Ох, горе мое горькое!

Жозеф с тяжелым вздохом разложил на столе квадратные кусочки газет и принялся наклеивать извещение о похоронах Пьера Андрези в свой блокнот с вырезками.

— Ох уж эти студенты, скажу я вам, мадам Примолен! Правительство всего-то и порешило закрыть Дом профсоюзов, а они какую бучу устроили! — Мадам Баллю неодобрительно поцокала языком.

— Муж у меня очень уж переживает, — сообщила ей пожилая дама, остановившаяся перевести дух перед восхождением на пятый этаж. — Думаю, придется нам уехать к родственникам в Виль-д’Аврэ.

— Вот-вот, спасайся кто может… да не так же быстро! — Мадам Баллю, отягощенная помойным ведром, едва удержалась на ногах — на нее налетел мчавшийся на всех парах Жозеф, и она вовремя успела выставить ведро перед собой. — Разуйте глаза, юноша!

— Извиняюсь. Я вас как раз искал — насчет тех «Фигаро», которые вы отдали моей матушке. Вы не помните даты выпусков?

— Так на них же написано.

— Нет, они все изрезаны, ни начала ни конца не сыскать.

— Да уж, ценят мои подарки… Было дело, отдала я Эфросинье целую стопку. Мне эти «Фигаро» приносит жилец с четвертого этажа, а я читаю там только романы с продолжением. Сейчас до того жалостливый печатают! Про старого писателя, который… А как подвигается ваше сочинение, Жожо?

— Уже заканчиваю. Так насчет дат, неужто не помните?

— Вероятно, начало месяца.

— Какого?

— Июля, какого ж еще?

Жозеф, забыв попрощаться, побежал открывать книжную лавку, а Мишлин Баллю поделилась с помойным ведром и мадам Примолен соображением о том, что вежливость как явление природы уходит в прошлое.

Добрый гений управляющих исправно хранил Жожо: месье Мори куда-то отлучился, а месье Легри как раз буксовал на велосипеде между «Эльзевиром» и лавкой фабрикантов Дебова и Гале, производивших «гигиенические товары высшего качества». Так что Жожо встретил хозяина уже за конторкой и немедленно вручил ему блокнот с вырезанным из газеты извещением о похоронах:

— Патрон, у меня для вас потрясающая загадка!

Виктор, пробежав взглядом текст в траурной рамке, пожал плечами:

— Наборщик зазевался, обычное дело… Вот это да, Жозеф, Саломея де Флавиньоль сменила гнев на милость и теперь, когда Ги де Мопассан умер, возжелала прочитать его полное собрание сочинений — глядите, Кэндзи приготовил связку книг для утренней доставки.

— «Наборщик зазевался» — это все, что вы можете сказать, патрон?! — вознегодовал Жозеф. Еще бы — Виктор Легри, прославленный сыщик, не придал никакого значения его открытию!

— Это же какая-то бессмыслица, Жозеф! — отмахнулся Виктор. — Пьер Андрези умер пятого июля, и я не думаю, что кому-то взбредет в голову законсервировать его останки, чтобы предать их земле будущей весной. И вообще, я вам уже не раз говорил: не стоит верить всему, что пишут в газетах.

Жозеф угрюмо нахлобучил кепи и подхватил связку книг.

— Раз так, прощайте, патрон. В этих стенах нечем дышать вольной птице!

Молодой человек вихрем вылетел из лавки, а Виктор облокотился на конторку, подперев подбородок кулаками. Перед ним снова, маня за собой, заплясала знакомая тень. Нет! На сей раз он не уступит демону, он обещал Таша: никаких больше расследований!

— «Оставь надежду, всяк сюда входящий», — процитировал Жожо слова Данте.

Он избавился от груза книг у мадам де Флавиньоль и поддался искушению — не пожалел денег на фиакр до ворот Шапель. После четверти часа блужданий по кварталу в поисках мистического кладбища, упомянутого «кузеном Леопардусом», ничего не оставалось, как спросить дорогу у бродяжки, жевавшего сырные обрезки на пару с собакой.

— А, знаю, перевалите через крепостную стену, пройдете по улице Шапель, свернете на проезд Пуасонье, а там увидите. Ваш приют жмуров в Сент-Уане, мсье!

Продвигаясь к линии укреплений, Жозеф заблудился в лабиринте железнодорожных путей среди куч лимонита и угля, выбрался на улицу Пре-Моди, огляделся и побрел обратно. Вернувшись к начальной точке, он взял направление вдоль ветхих домишек со стенами, исписанными непристойностями, мимо подозрительных гостиниц, больше похожих на притоны, и заросших овсюгом пустырей, где тренировались в поднятии тяжестей ярмарочные силачи. За железнодорожной станцией мрачной тенью выросла потерна.[47] Внутри галереи навстречу Жозефу попадались пугающие силуэты, он различал в полумраке каких-то оборванок, бандитского вида оболтусов, бесшумно скользивших в туфлях на веревочной подошве, бродяг, сбившихся в тесные группки, и наконец вырвался на белый свет, к подножию фортификаций.

Здесь, за Великой Китайской стеной, ему открылись райские кущи. Если бы не копья фабричных дымов, терзавшие небо то тут, то там, Жозеф подумал бы, что попал в сельскую местность, — до того густо цвели здесь сады и зеленели огороды, бабочки порхали над капустным полем, даже несколько бурёнок щипали травку на лугу. Но увы, в этом промышленном предместье, как черные и белые квадраты на шахматной доске, перемежались заводы и хозяйства зеленщиков.

Кладбище в итоге нашлось — бродяжка не соврал. По аллее трясся катафалк, черная обивка посерела от пыли. Гроб сняли, семейство попрощалось с покойным, могильщики споро засыпали яму.

Вместо того чтобы разыскивать по всей территории гипотетическую могилу, Жозеф решил сразу обратиться к смотрителю. Тот сверился с реестром — Пьер Андрези среди похороненных не значился.

— Однако, версия опечатки в дате не очень-то подтвердилась, — задумчиво бормотал Жозеф, возвращаясь к линии укреплений. — Если только наборщик не зазевался настолько, что перепутал еще и кладбище. Странное это дело, очень странное. Наведаюсь-ка я в редакцию «Фигаро», да хотя бы ради того, чтоб досадить патрону!

Занятый размышлениями, он прошел мимо питьевого фонтанчика, к которому приник стройный господин, одетый слишком элегантно для здешних мест; рядом своей очереди дожидались мальчишки с кувшинами, отряженные мамками за водой.

Фредерик Даглан выпрямился, промокнул платком усы и направился к террасе бистро. Там, усевшись за столик и заказав кофе, он достал из кармана три газеты и внимательно изучил первую. А развернув вторую, чуть не опрокинул чашку: между заметками о квартирной драке и выловленном утопленнике сообщалось об исчезновении печатника по имени Поль Тэней; его бухгалтер среди деловой переписки нашел любопытное послание, в котором фигурировал леопард…

Разомлевшая от жары собака свесила башку в канаву и принялась лакать проточную воду. Как раз настал час аперитива.

Виктор запустил плоский камешек по озерной глади, и тот запрыгал, распугав уток, не преминувших гнусаво выразить свое фи. Не удостоив их внимания и даже не полюбовавшись копией храма Сивиллы в Тиволи, возведенной на вершине искусственного утеса, он направился к выходу из парка Бют-Шомон. Жозеф имел наглость заявиться в лавку лишь к концу рабочего дня, да еще с иронической усмешкой — и ни извинений, ни объяснений! Сущее наказанье, а не мальчишка. Перспектива заполучить это недоразумение в зятья приводила Виктора в ужас. Не менее пугала его мысль о том, что свадьба Айрис может и вовсе не состояться. Разрываясь между двумя желаниями — положить конец отношениям Айрис с Жозефом и увидеть сводную сестру счастливой, — он вышел на улицу Дюн.

Мастерская и жилые комнаты, которые Виктор помог снять Джине Херсон, находились во втором этаже добротного дома. Дверь открыла сама Джина — из соображений экономии она так и не наняла прислугу. Мать Таша не считала зазорным самостоятельно вести хозяйство и делать уборку, тем более что в виду тесноты двухкомнатной квартирки это не занимало много времени. Ее мастерская, в которой не было ничего, кроме стульев и мольбертов, располагалась напротив.

Виктор, ожидавший встретить у Джины только Таша, немало удивился, застав в гостиной еще и Айрис с Кэндзи — все трое сидели за столом у самовара. Джина в присборенной сзади юбке и расшитой русским орнаментом блузке выглядела не намного старше своей дочери. Японец держался, как всегда, невозмутимо, с отстраненной вежливостью, но хорошо знавший его Виктор не мог не догадаться по определенным признакам, что в присутствии хозяйки он нервничает. Джина, со своей стороны, не обращала на Кэндзи внимания. Она налила Виктору стакан чая:

— У меня только черный. — И возобновила прерванную беседу с Айрис и Таша: — Я так рада, что он опять при деле. Бедняга теряет вкус к жизни, когда чувствует себя бесполезным. — У нее был негромкий глубокий голос с едва уловимым акцентом.

— О ком вы говорите? — поинтересовался Виктор.

— О Пинхасе, — ответила Таша. — Он написал, что скоро вернет тебе долг.

— Мне совсем не к спеху…

— Для него это вопрос чести, — сказала Джина. Она взяла письмо и перевела вслух для Виктора: — «По сути жизнь в Америке ничем не отличается от того, что было в Вильно: бедняки подыхают в нищете, богатые жиреют. Но я не жалуюсь. Снимаю двухкомнатную квартирку в Нижнем Ист-Сайде. Раньше по четырнадцать часов в сутки через день строчил на машинке в Бронксе, но теперь с этим покончено, я уволился…»

— Папа вошел в долю с одним ирландцем, который держит игорный зал, представляешь?! — воскликнула Таша.

— Он что, будет принимать ставки? — осведомился Кэндзи, покосившись на Джину.

— Нет, так низко он еще не пал, — холодно отозвалась та.

— Они с ирландцем собираются заняться продажей уникального аппарата, который был представлен на Всемирной выставке в Чикаго, — пояснила Таша. — С его помощью можно передать эффект движения, проецируя на экран двадцать четыре быстро сменяющихся фотографических кадра!

Джина пробежала взглядом письмо Пинхаса и нашла нужное место:

— Вот, это называется «электрический та… хис… коп». Что такое тахископ,[48] месье Легри?

— Должно быть, усовершенствованный праксиноскоп,[49] — предположил Виктор.

Джина продолжила чтение:

— «Мы собираемся предложить публике разные модели механизмов, и все они настолько уникальны и удивительны, что я уверен — деньги потекут рекой…» Ох, надо же! Твой отец заделался торгашом! А ведь когда-то он ратовал за революцию!

— Ты несправедлива к нему, мама. Что плохого в том, что человек зарабатывает себе на хлеб? Он же не отрекся от своих идеалов — никого не эксплуатирует.

— Мне бы хотелось увидеть эти движущиеся картинки, — сказала вдруг Айрис.

Виктор, обрадовавшись тому, что сестра наконец-то выразила хоть какое-то желание, тотчас пообещал:

— Непременно свожу вас в театр «Робер-Уден». Кстати, не желаете ли вы возобновить занятия акварелью?

— Мы уже назначили день, — ответила за Айрис Джина. — Идемте, девочки, покажу вам краски, которые я заказала, — их доставили сегодня утром.

Когда дамы ушли, Кэндзи перенес свой стул поближе к Виктору.

— На прошлой неделе на торги был выставлен некий восточный манускрипт. Его приобрела Национальная библиотека — я узнал об этом от одного приятеля из Ассоциации книготорговцев. Разумеется, нет ни малейшего шанса, что речь идет о нашем…

— Кэндзи, вы подозреваете, что Пьер Андрези перед смертью продал «Тути-наме»?!

— Помилуйте! Мне и в голову такое не приходило!

— А какого числа означенный манускрипт попал на аукцион?

— Вот это я и намерен выяснить.

«Да что с ними со всеми творится? Жозеф намерен выяснить, откуда в газете взялось объявление о похоронах, теперь Кэндзи со своим „Тути-наме“… Какое-то заразное поветрие!» — хмуро подумал Виктор, но в этот момент вернулись дамы. При виде Таша он вспомнил о клятве, которую ей дал, и внезапно разозлился. Он, конечно, привык держать слово, однако сейчас почувствовал себя птицей, которую сунули в клетку и заперли дверцу. Почему Таша не понимает, что ему необходима свобода? И как об этом сказать, если сам он по отношению к ней ведет себя точно так же, с той лишь разницей, что его опасения вызваны ревностью, а Таша действительно боится за его жизнь?..

Виктор поднял голову. Нет, на сей раз он не мог ошибиться: Кэндзи совершенно околдован Джиной. «Не хватает еще, чтобы мой отчим влюбился в мать Таша — семейный портрет будет полностью укомплектован…»

ГЛАВА ПЯТАЯ

Четверг 13 июля

Ночь пологом укрыла металлический остов, сотни зыбких огней зияли прорехами в плотной ткани мрака — в этот предрассветный час торговый павильон справа от церкви Святого Евстахия кипел жизнью: цветочная ярмарка была в разгаре. Жозетта Фату поздоровалась у входа с рябой Маринеттой — местной силачкой, достопримечательностью с фруктового рынка. Маринетта, дочь канатоходки, в свое время поколесила по стране в труппе бродячего цирка, выступала с акробатическими номерами и веселила народ в обличье бородатой женщины. Сейчас, разменяв седьмой десяток, она все еще играючи закидывала на плечи неподъемную корзину с яблоками.

— Эй, хрюшечка, пошустрей копытцами перебирай, торг уже идет полным ходом! — подмигнула Маринетта цветочнице. — А чего рыльце у тебя невеселое — беда какая?

— Нет-нет, у меня все хорошо, — выдавила Жозетта, изобразив жалкую улыбку, и заторопилась в павильон.

— Что-то не похоже, — проворчала циркачка, глядя вслед девушке, пробирающейся между охапками белых лилий и холмами фиалок.

— Солнце в букете! Лазурный берег в Париже! Дамочки, налетайте!

Цветочный рынок делился на «Ниццу» и «Париж», сюда привозили бережно упакованные плоды своего труда садоводы с юга, из Менильмонтана, Монтрёя, Вожирара, Ванва и Шаронны.

Жозетта немного расслабилась, страх отпустил — здесь-то она, по крайней мере, на знакомой территории, среди своих. До вчерашнего вечера девушка как-то держалась, но накопившаяся усталость в один миг обрушилась тяжким грузом, будто некая темная сила враз лишила ее способности сопротивляться. Однако не помирать же с голоду, надо работать. С тех пор как она стала арендовать за пять франков в неделю тележку для своего благоуханного товара и доплачивать в городскую казну четыре су за разрешение на «проезд», в кошельке почти ничего не оставалось. Каждый день Жозетта отправлялась подыскивать счастливое местечко и благоприятный час для торговли. На площади Мадлен покупатели нос воротят от простых цветов, им подавай изысканные букеты, а на площади Насьон рабочий люд, обремененный заботами о пропитании, разбегается по мастерским и потом угрюмо спешит домой — у них, у ремесленников, нет ни денег, ни времени на всякие пустяки…

Лучше всего дела шли у поставщиков «Парижа». Здесь в мгновение ока сбывали розы, камелии, гардении, белоснежные шары калины садовой. Южный говорок мешался с воровским жаргоном столичных окраин, бурная жестикуляция помогала в торгах за целые снопы мимозы и жасмина, нарциссов и гвоздик. Но Жозетта Фату этого не видела и не слышала, она покупала цветы механически, словно во сне, не думая о том, что делает. Убийство, произошедшее у нее на глазах ровно двадцать три дня назад, не желало исчезать из памяти. Перед мысленным взором цветочницы снова падал Леопольд Гранжан и маячила спина убийцы…

Пепельный рассвет уже готовился расцвести над городом всеми красками. Тощие бедняцкие жены рылись в гниющих возле рынка отбросах, надеясь найти помятые овощи, которые сгодятся на похлебку. Грузчик с красным поясом, прислонившись к фургону, хлестал вино из горлышка бутылки. В подворотне, как всегда, разбила походную кухню мамаша Бидош и уже раздавала миски рагу из говядины с фасолью собравшимся вокруг нее оборванцам:

— На вот, лопай, начини потроха горяченьким, не могу видеть, как кто-то голодает…

Жозетта вернулась к своей тележке. Переступив через носильщика, прикорнувшего на мешке у колеса, привычно разложила букеты. Рыночная суета и бодрый гул голосов в павильоне не смогли заглушить ее страх — Жозетте и сейчас казалось, что ее преследует тот самый мужчина, который вчера шел за ней по пятам. То есть вчера, заметив его на улице, она и не подумала сразу, что за ней следят, — просто утренний прохожий в надвинутой на лоб фетровой шляпе на миг привлек ее внимание, и всё.

А что, если он там, в рыночной толпе? Наблюдает за ней оттуда?..

Жозетта, поминутно оглядываясь, покатила тележку прочь от павильона. Сгорбившись, она торопливо шагала по ухабистым мостовым, напрягая руки, чтобы уберечь арендованное имущество от вмятин и царапин. Шагала, не останавливаясь передохнуть, — маленький неизвестный солдатик странствующего войска цветочников, в рядах которого были и такие, кто мог позволить себе потратить сразу франков восемьдесят, а то и сто на закупку цветов, но для большинства ежедневные траты в пять, десять, двадцать франков являли собой огромную сумму.

На площади Бастилии цветочница краем уха поймала обрывок разговора двух горемык:

— Ел нынче?

— Да уж накормили сухим горохом в приюте. Такой, знаешь ли, горох да в револьверы бы заряжать — человека убить можно.

Слова «человека убить» гулко отдались у Жозетты в голове. От ужаса перехватило дыхание. Панически заметалась мысль: «Убийца месье Гранжана! Он вернется! Он не оставит меня в живых!»

На улице Фобур-Сент-Антуан, сидя на мостовой, ревел в три ручья над разбитой бутылкой мальчишка. Жозетте невольно вспомнилось собственное детство, вернее, мать и ее бесчисленные кавалеры. Мужчины постоянно приходили в дом, и мать каждый раз выгоняла маленькую Жозетту на лестничную площадку, где та, съежившись на грязной ступеньке, вздрагивая от каждого шороха и зажмуриваясь, чтобы не видеть таящихся по углам чудовищ, сидела часами в тишине и темноте и дожидалась, пока уйдет очередной гость. Соседские мальчишки дразнили Жозетту, доводя до слез, языкастые кумушки звали Бамбулой, и девочка злилась за все эти унижения на родную мать…

Цветочница ускорила шаг, стараясь прогнать неприятные воспоминания.

Мать, больная, истощенная, всеми покинутая, перед смертью раскрыла ей тайну своего прошлого: она работала в Гваделупе на плантации сахарного тростника, хозяин каждую ночь поднимался к ней в мансарду. Вскоре негритянка забеременела, и ее отправили с глаз долой да постарались спровадить подальше: посадили на корабль, отплывавший во Францию, и на прощание кинули жалкую горсть медяков, будто кость собаке, — живи как знаешь. Здесь, во Франции, родилась Жозетта, и мечта вернуться когда-нибудь на родной солнечный остров истаяла в хмурых парижских сумерках…

Цветочница тряхнула головой — хватит! Кого она ненавидит больше? Мать, неизвестного отца, себя — мулатку, или всех до единого мужчин? Не вопрос. Мужчин. Конечно, мужчин.

Пятница 14 июля[50]

Виктор и Таша прогуливались по набережной Сены. На западе небесная синева над горизонтом уже сгустилась до фиолетового оттенка, легкий ветерок немного остудил раскаленный летним солнцем город. По реке прошла баржа, и о берег заплескали потревоженные волны. Виктор вдруг хлопнул себя по лбу, старательно изобразив забывчивость:

— Ах черт! Совсем запамятовал! — И протянул Таша сверток.

Девушка разорвала оберточную бумагу — у нее в руках оказались блокнот в потертой обложке и маленькая коробочка. С подозрением взглянув на Виктора, Таша первым делом открыла коробочку — и уставилась на него уже во все глаза:

— Какая красота! Спасибо, милый! — Она залюбовалась золотым колечком с лазурным камнем.

— Это аквамарин. Тебе нравится? — Виктор смотрел на Таша с серьезным видом, заложив руки за спину. Сейчас он казался послушным мальчиком, которому очень хочется правильно вести себя на семейном обеде.

— Да, очень! А в честь чего такой подарок?

— Допустим, я решил, хоть и с некоторым опозданием, отметить годовщину нашего знакомства. Мы встретились двадцать второго июня в англо-американском баре на Эйфелевой башне четыре года назад, у тебя была прическа с шиньоном и маленькая шляпка с маргаритками, ты сидела в компании Исидора Гувье, Фифи Ба-Рен и… И я влюбился.

— Фифи Ба-Рен тогда звали Эдокси Аллар, она еще не сдалась в плен демону канкана. И кстати, ты забыл упомянуть Антонена Клюзеля.

— Я видел только тебя!

— Ты угостил меня ванильным мороженым и придумал дурацкий предлог, чтобы поехать со мной в экипаже на улицу Нотр-Дам-де-Лоретт.

— А потом мы попали в затор и ты от меня сбежала.

— Но ты тайком пошел за мной.

— Ты это заметила?!

— И желала всем сердцем, чтобы ты не потерял меня в толпе.

— А я думал: она предназначена мне судьбой, она так не похожа на женщин, которых я знаю…

— И что же во мне такого особенного?

— Сложно выразить словами… Ты независимая, порой недосягаемая, будто добровольно отгораживаешься от мира, который, как мне кажется временами, отталкивает меня… — Голос Виктора стал тише, слабее. — Я ни к кому и никогда не испытывал таких чувств. В том, что ты делаешь, говоришь, в тебе самой есть что-то волшебное… и при этом ты взбалмошна, своенравна, рядом с тобой я словно иду по канату над пропастью. Но вероятно, и в этом тоже выражается моя склонность ко всему непредсказуемому и… опасному… А если я спрошу тебя, что отличает меня от других мужчин, ты сможешь ответить?

— Да, — нежно проговорила Таша, — думаю, что смогу…

Они возобновили прогулку, неспешно направились к мосту Сольферино.

— Стало быть, ты сохранил мой старый блокнот! — вспомнила Таша о втором подарке. — А я-то его повсюду искала!

— Это драгоценная реликвия, — торжественно заявил Виктор, — я возвращаю ее тебе в память о первом дне нашей совместной жизни.

Таша пролистала страницы и надолго задержала взгляд на одном эскизе: четыре года назад она набросала портрет женщины, возлежащей на кушетке.

— Эжени Патино, — прошептала девушка. — Твое первое расследование… Виктор, пообещай мне, что ты никогда бо…

— Вот, смотри! — перебил он, указав на другой эскиз. — Это доказательство того, что я тоже сразу тебе приглянулся — ты нарисовала мое лицо! Таша…

Она почувствовала, что сейчас с его губ сорвется предложение руки и сердца, и невольно отпрянула:

— Мы же и так вместе!

— Да, конечно, — смутился Виктор от того, что девушка прочитала его мысли. — Не беспокойся, я не буду задавать тебе… судьбоносных вопросов.

— Ты расстроился, Виктор?

— Нет, но мы к этому еще вернемся. Если захочешь, я в присутствии нотариуса подпишу официальную клятву никогда не препятствовать твоей карьере.

— После такого заявления, милый, ответ на вопрос, почему я выбрала тебя, очевиден. Я нашла в тебе родственную душу, которая делится со мной своим теплом, энергией, энтузиазмом. Ты всегда ждешь от жизни чего-то важного и необъятного — это придает мне сил и вдохновения.

Страстное объятие скрепило безмолвно заключенный только что договор не возвращаться больше — хотя бы в ближайшее время — ни к теме расследований, ни к теме свадьбы.

— Я приглашаю тебя в ресторан, — поклонился Виктор. — Давай поднимемся на Эйфелеву башню?

— Ну еще чего, милый, ты же терпеть ее не можешь! — засмеялась Таша.

— В таком случае, мы еще успеем на площадь Конкорд — там как раз начинается карнавал.

— По-моему, нам и здесь неплохо. Ой, смотри!

У перил моста собрались зеваки, наблюдавшие за работой собачьего парикмахера — тот вместе с помощником принимал клиентов под открытым небом на набережной Тюильри возле пришвартованной лодчонки с деревянной рубкой. Подмастерье держал на коленях черного пуделя, парикмахер ловко орудовал ножницами: выстриг «браслеты» на каждой лапке, «бретельки» на лопатках и «штанишки». Когда пациент обрел вид опереточного льва, с него сняли шнурок, заменявший намордник, и опустили страдальца на землю. Вместо того чтобы выразить благодарность, новоявленный лев тотчас разразился возмущенным лаем. Слуга, который привел хозяйского пуделя на экзекуцию, потащил его на поводке домой, зеваки, посмеиваясь, тоже начали расходиться, а парикмахер, завершив трудовой день, понес инструменты на лодку.

— Тратят, понимаешь, по десять монет на цирюльника для своих шавок, а иным некоторым мышь из буфета дулю кажет, — злобно прошамкала беззубая старуха, проковыляв по мосту мимо Виктора и Таша.

Словно в ответ на эту сентенцию, помощник парикмахера развел огонь в переносной жаровне и пристроил над ним сковородку с сосисками. Когда ветер разнес над мостом соблазнительно пахнущий дымок, Таша потянула носом.

— Как думаешь, Виктор, они согласятся продать нам парочку?

— Это ведь их ужин…

— Да там на четверых хватит! Иди же, попроси у них!

Виктор не без колебаний повиновался. Занимавшийся стряпней парень выслушал его просьбу и, взвесив все «за» и «против», заорал:

— Жан-Мари! Тут двое голодных зарятся на нашу жратву!

Из рубки показался собачий парикмахер, по-хозяйски вступил в переговоры и в итоге согласился пожертвовать две сосиски, полбагета и кувшинчик вина. В придачу Виктор получил два стакана.

Отведав угощение, Таша заявила, что этот стихийный пикник в десять раз лучше шикарного ужина за столиком на Эйфелевой башне. Они уплетали сосиски с хлебом, стоя на берегу Сены, как вдруг накатил глухой шум, и вскоре праздничная толпа затопила набережную Тюильри. Гуляки, осыпаемые отборной бранью из уст Жан-Мари, весело обстреляли лодку петардами. Виктор вздрогнул — взрывы всколыхнули в нем давние страхи перед терактами анархистов. Обернувшись к Таша, он не увидел ее — и испугался, что навсегда потерял. Заметался, встал на цыпочки, пытаясь разглядеть девушку поверх голов и, уже холодея от ужаса, почувствовал, как его тянут за рукав. Сверкали бенгальские огни. Взрывы петард гремели не переставая. Он хотел заткнуть уши, поднял руки, но в правой был стакан с красным вином, и Таша воспользовалась моментом, чтобы чокнуться с ним:

— За нас!

Волна гуляющих наконец схлынула, путь к берегу был свободен. Виктор, вернув кувшинчик и стаканы собачьему парикмахеру, нагнал Таша на опустевшей набережной. Девушка скакала на одной ноге, пиная сиротливо валявшуюся на брусчатке картонную трубочку — все, что осталось от бурной феерии бенгальских огней.

— Решила поиграть в классики? — улыбнулся Виктор.

Но Таша подобрала трубочку, развернула ее и нарисовала на картонке вот что: две брови домиком, пышные усы и вместо шляпы раскрытая книга, а рядом — кисточка в ботах и длинной юбке. Под рисунком она написала:

В и Т вместе навсегда!

— То есть это я? — сделал брови домиком Виктор. — Ну и усищи ты мне придумала — такими любой галл гордился бы!

— Пришлось слегка преувеличить, чтобы ты понял, как я не одобряю этот ваш указ, предписывающий мужчинам скрывать губы.

— Цель этого несуществующего указа — подчеркнуть нашу мужественность на фоне вашей нежности и красоты.

— Ах, как оригинально! — фыркнула Таша и спрятала картонку в сумочку. — Виктор, давай вернемся?

— Ты не хочешь посмотреть фейерверк?

— Я выбираю роскошный десерт, который ты преподнесешь мне дома. Идем!

Сумерки потушили солнце, которое весь день исправно выдавало 30 °C в тени. Париж пах разгоряченной праздничным весельем толпой, к дымку жареных яств примешивался аромат леденцовой карамели. На улицах, украшенных гирляндами фонариков в цветах национального флага, отплясывали под звуки аккордеонов лавочники, приказчики, работяги; гремели духовые оркестры. В кафе «У Кики» отбоя не было от посетителей, а мадам Матиас не сводила влюбленного взгляда с нового гарсона, взятого в помощь Фернану.

Фредерик Даглан перегнулся через стойку:

— Три кружки пива, два бокала вина! — и, залихватски подмигнув хозяйке, умчался, ловко удерживая поднос снизу на кончиках пальцев одной руки. По пути он толкнул в спину какую-то девушку с кожей цвета кофе с молоком, отпрыгнул, сделал пируэт, заглянув ей в лицо, и поскакал дальше, не уронив подноса.

Жозетта Фату похолодела — это был тот самый мужчина, который преследовал ее два дня подряд. В следующий миг цветочницу бросило в жар, над верхней губой выступили капельки пота — вот оно, снова омерзительное ощущение опасности. Что нужно от нее этому человеку? Кто он такой? Раньше она никогда не видела его «У Кики». Что же делать?!..

Сдерживая дрожь, девушка на ослабевших ногах приблизилась к стойке.

— Боже мой, Жозетта, милочка, вам нездоровится? — забеспокоилась мадам Матиас.

— Нет-нет, просто так шумно, все веселятся…

— Это же замечательно! Глядите, как торговля идет — дым коромыслом! Вот, выпейте лимонаду, милочка, он вас взбодрит.

— Вы наняли нового гарсона? — спросила Жозетта и тут же испугалась — не выдала ли она своей паники, не говорила ли слишком быстро, не переиграла ли, изображая удивление?

— Представьте себе, это мой очень близкий друг, — шепотом сообщила мадам Матиас с многозначительной улыбкой. — Ох, вы совсем бледненькая, идите-ка на террасу, там еще есть свободное местечко под деревьями, в прохладе.

Суббота 15 июля, утро

Улочку Висконти, и без того узкую, загромоздили ломовые дроги, просевшие под тяжестью каменных блоков, которые предназначались для реставрации фасадов. Рабочие разгружали повозку у дома номер 24, где когда-то жили Жан Расин и мадемуазель Клерон. Шум стоял невообразимый. Жозеф, протолкавшись среди стройматериалов, транспортных средств и мастеровых, в сердцах вопросил:

— И надолго этот тарарам?!

— Сам-то чего надрываешься? Они ж ни бельмеса не смыслят — им главное начать, а там как пойдет, — проворчал папаша Гюше, содержатель меблированных комнат, который наблюдал за суетой, потягивая в тенечке пенистое белое вино по десять сантимов за стакан.

Жозеф, вконец измученный, зашел на кухню за кусочком хлеба и вернулся в каретный сарай, соорудив по пути из размятого мякиша затычки для ушей. Оценив эффект шумоизоляции, он мысленно возблагодарил мать, не поленившуюся сбегать в булочную перед тем как отправиться на улицу Сен-Пер готовить обед для хозяев. Самого Жозефа сегодня в книжной лавке ждали не раньше, чем к полудню. Покусывая кончик перьевой ручки — подарка Айрис, которым он очень дорожил, — молодой человек сидел за столом, проклиная судьбу, ополчившуюся на его литературный шедевр, и пытался привести мысли в порядок.

— «Фрида фон Глокеншпиль услышала скрежет и резко обернулась, выставив перед собой кондитерскую трубочку как оружие. Со стороны башни донеслись шаги. Мастиф Элевтерий оскалился. Кто же там приближается?..» — перечитал он вслух последние строчки. — Во-во, кто же там приближается — that is the question.[51] — И обескураженно замолчал.

Отбросив тетрадку с названием «Кубок Туле» на обложке, горе-сочинитель взялся за блокнот со всякой всячиной, обычно служившей ему источником вдохновения. Уголки двух последних газетных вырезок отклеились, и он пригладил их пальцем.

— Дело об убийстве Леопольда Гранжана… заколотого кинжалом двадцать первого июня… до сих пор остается загадкой… «Слияньем ладана, и амбры, и бензоя май дарит нам тропу уединенья. Дано ли эфиопу изменить цвет кожи, леопарду — избавиться от пятен на шкуре?» — прочитал Жозеф вполголоса. И перевел взгляд на вторую заметку. — «Кузен Леопардус просит друзей и клиентов месье Пьера Андрези, переплетчика с улицы Месье-ле-Пренс в Париже, присутствовать на похоронах… на кладбище в Шапели двадцать пятого мая. „Ибо май весь в цвету на луга нас зовет“». — И озадаченно забормотал: — Кузен Леопардус… леопард с пятнами на шкуре… Откуда этот звериный мотив в обоих текстах, которые никак не соотносятся друг с другом? А еще май два раза упоминается… Леопард в мае… Может, есть какая-то связь с зодиаком? Май — это Телец и Близнецы… Майский леопард. Мартовский заяц… Ничего не понимаю. Но непременно выясню!

…Редакция «Фигаро» находилась в районе Больших бульваров, на пересечении улиц Друо и Прованс, в здании из серого камня с табличкой «26». В нише над входом севильский цирюльник подставлял голубям бронзовые плечи и голову, и, судя по всему, окрестные птицы часто дарили его своим вниманием. Жозеф снял перед Фигаро шляпу, для храбрости представил себя сыщиком высокого класса и решительно направился в отдел приема телеграмм и объявлений, где томились от скуки секретари. Несмотря на небольшой горб, молодой человек был не лишен обаяния и, как правило, с первого взгляда внушал противоположному полу желание взять его под крыло. Понадеявшись на этот свой дар, он изобразил на лице глубокую скорбь и подошел к девушке за конторкой.

— Горе у меня, мадемуазель, такое горе, если б вы знали… На улице песни да пляски, народ веселится, а я… Дядюшка был мне как отец родной, и вот, представьте, умер. Но это, знаете ли, еще полбеды! Какой-то сумасшедший не нашел ничего остроумнее, как сообщить вам ложные сведения! — Жозеф выложил на конторку извещение о похоронах Пьера Андрези.

Девушка подняла голову, окинула посетителя взглядом, отметив белокурые волосы, в беспорядке падающие на лоб, бархатные глаза, в которых таилась мольба о помощи, и немедленно водрузила на свои буйные локоны форменную шляпку с атласными крылышками.

— Я записываю то, что мне диктуют, считаю слова и отправляю желающих разместить объявление в кассу. После того как они совершают оплату из расчета полтора франка за строку из тридцати четырех букв и приносят мне чек, я пересылаю их объявления в типографию. В мои обязанности не входит проверка сведений, милостивый государь.

— И все же, мадемуазель, обратите внимание: пренелепейший некролог. Друзей и клиентов покойного приглашают на похороны двадцать пятого мая, тогда как означенное в некрологе лицо скончалось пятого июля!

— О, люди еще и не такие нелепости печатают. Вот к примеру: «Щедрое вознаграждение тому, кто вернет мне Иерихонскую Трубу, курицу брахмапутрианской породы, намедни заблудившуюся в окрестностях горы Святой Женевьевы». По сравнению с вашим некрологом это…

— Это, однако, весьма любопытный некролог.

— Мне платят не за то, чтобы я тешила свое любопытство, гражданин. Все, что от меня требуется, — подсчитывать слова в объявлениях. А сумасшедшие у нас тут в редакции табунами ходят — не представляете, сколько я всяких чудиков перевидала!

— Сочувствую, мадемуазель, и завидую вашему терпению. Однако если бы вы согласились уточнить дату публикации этого нелепого извещения о похоронах, я был бы вам страшно благодарен.

Девушка пожала плечиками и повернулась к каталожному шкафу.

— С чего начинается текст?

— «Кузен Леопардус просит…»

— Значит, на «эл»… Так, нашла. Зарегистрировано четвертого июля. Кем оплачено, не записано. Вы удовлетворены?

— А вы совсем-совсем не помните, кто принес этот текст?

Девушка облизнула губки и принялась разглядывать собственные ногти.

— Вот так, навскидку, я вам, конечно, не отвечу. Но порой бывает достаточно сущего пустячка, какого-нибудь там стаканчика шербета или аперитива, чтобы прошлое предстало в ярком свете. Я обедаю в час дня, и если сердце вам подскажет… — Она вдруг зарделась и, не осмелившись продолжить флирт с неприступным, но очень симпатичным белокурым юношей, схватила стопку формуляров и начала ожесточенно ставить на них штемпели.

Жозеф малодушно ретировался.

«Бедняжка, похоже, в меня влюбилась. А что, она, пожалуй, хорошенькая… Но я не такой ветреник, как некоторые особы из моего окружения! Никогда я не опущусь до того, чтобы оплачивать услуги натурой… Итак, объявление опубликовано четвертого июля — накануне пожара! Разобраться бы во всем этом… Прав месье Анатоль Франс: „Нам не дает покоя то, чего мы не понимаем“. Придется все-таки обсудить задачку с месье Легри. У него в голове шестеренки раскручиваются медленно, но уж если раскрутятся — творят чудеса! Да уж, когда он в форме…»

Занятый этими размышлениями, Жозеф не заметил, как вышел на улицу Нотр-Дам-де-Лоретт. Оглядевшись, он с грустью вспомнил о прогулке в здешних краях с одной знакомой, погибшей при трагических обстоятельствах.

«Дениза Ле Луарн…[52] Валентина… Нет смысла отрицать, я нравлюсь женщинам. Сама мадемуазель Таша не устояла бы перед моими чарами, кабы не месье Легри. Кстати, она ведь живет поблизости. Час-то ранний, так что у меня есть шанс застать голубков в гнездышке!»

Но не успел молодой человек выйти на улицу Фонтен, как прямо над головой грянул раскат грома и на город обрушился ливень. Шмыгнув под навес крытого рынка, Жожо, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, принялся ждать, когда поток хоть немного утихнет. Мимо прогрохотал фиакр, окатив его грязной водой. Прохожие спешили по улице в поисках убежища, оскальзываясь на мокрой мостовой, сталкиваясь зонтами.

Вдруг сквозь шум дождя Жозеф различил мяуканье и опустил глаза: к его штиблете жался чумазый меховой комочек.

— Эй, домик для блох, ну-ка брысь отсюда!

В ответ домик для блох — бежевая мордочка и желтые глаза-виноградины — послал ему всем своим видом такой отчаянный призыв о помощи, что молодой человек не смог на него не откликнуться. Он поднял котенка и прижал к груди, чувствуя сквозь ткань редингота, как бьется крошечное сердце. В благодарность за ласку котенок тихо замурлыкал, и шершавый язычок лизнул палец спасителя.

— Откуда ты взялся, пушистый зверь? — Жозеф посмотрел на топтавшуюся рядом под навесом девочку: — Он твой?

Девочка состроила ему гнусную рожицу и заголосила, отбивая ритм кулачком по резному косяку:

Обед приготовив, устанешь не слишком: Девчонкам — конфеты, горчицу — мальчишкам.

Распевая, она все заглядывала внутрь рынка, где ее мамаша-торговка за лотком у входа обслуживала покупателя.

— Где ты там шляешься, дурное семя? А ну живо иди сюда, не то промокнешь, заболеешь и умрешь! — рявкнула мамаша.

— Да, наверняка так и будет, — мрачно пообещал девочке Жозеф и уставился на котенка: — Ну что же мне с тобой делать, хитрая скотинка? Вот ведь приставучий…

Котенок свернулся клубком у него в руках и громко урчал от удовольствия. Нос и «носочки» на лапах были белые, а на самом кончике хвоста торчал реденький пучок шерстинок.

— Эта киса ко всем липнет, как банный лист, вот и ты попался, простофиля! — мерзко хихикнула девочка и поскакала к матери.

Таша только успела накинуть пеньюар из тонкого батиста — они всю ночь до утра отмечали в постели День взятия Бастилии, и Виктор лишь несколько минут назад укатил на велосипеде в лавку, — как в дверь постучали.

— Жозеф! Вы насквозь промокли!

— До костей! Месье Легри дома?

— Вы с ним разминулись… Ой, какой хорошенький!

— Я подобрал его на вашей улице. Наверное, он голодный. — Жозеф опустил добычу на пол, и котенок, выгнув хребет, шмыгнул под подол пеньюара Таша, не переставая тарахтеть, как паровая турбина.

— Вы заметили, какой у него хвост? — улыбнулся Жозеф. — Похож на половинку кисточки.

— И правда, полукисточка! Очень живописный кот. Круглая головка, тигровая шерстка, белые «перчатки»… Надо налить ему молока.

Пока Таша хозяйничала на кухне, Жозеф в сопровождении своего протеже слонялся по прихожей, загроможденной багетными рамами и книгами. На геридоне среди безделушек он краем глаза заметил картонную трубочку с опаленными краями, хотел рассмотреть ее поближе, но в этот момент появилась Таша с блюдцем молока, и «полукисточка» жадно принялся за еду.

— Он забавный. Пожалуй, я его оставлю.

— Уф, мадемуазель Таша, вы меня просто спасли! Если б я притащил его домой, матушка заставила бы меня выучить «Марсельезу» на бретонском… А месье Легри не будет возражать?

— Ну что вы, чего хочет женщина, того… — Таша усмехнулась.

Успокоенный Жозеф взял картонную трубочку с геридона и хмыкнул, увидев рисунки.

— Бенгальские огни всю ночь сверкали… — Таша подавила зевок. — При таком количестве света можно было бы целый месяц обходиться без фонарей. Ну, полукисточка, набил брюшко? Ты согласишься остаться в этом скромном жилище?

Котенок, отобедав, приводил себя в порядок, но, услышав вопрос, прервался и ответил пронзительным «мя-а-ау!».

— Жозеф, он сказал «да»! — захлопала в ладоши художница.

— Вот погодите, он еще овладеет английским, русским и японским — тогда вы точно не соскучитесь в компании этого балагура!

Таша, присев, почесала котенку пузо и наклонилась поближе, рассматривая шерсть.

— О, да он не один, тут целая толпа наездников… И кстати, он девочка.

— Как вы узнали? — брякнул Жозеф.

— Ну, по отсутствию… как это называется по-французски?

— Э-э-э…

— Мужских признаков, в общем. Полукисточка, я назову тебя Кошка!

— Что ж, мадемуазель Таша, мадемуазель Кошка, позвольте откланяться. Матушка заглянет к вам с обедом и с арсеналом щеток-метелок…

«А я, если поспешу, еще успею чуток передохнуть дома в тишине и спокойствии, перед тем как отправиться на галеры „Эльзевира“», — подумал Жозеф, выходя на улицу Фонтен.

Всю дорогу в омнибусе Жозефа не покидала мысль о том, что он упустил что-то важное. Но как болезненный зуд, который не пройдет, чешись не чешись, смутная уверенность в собственном ротозействе никак не могла переродиться в нечто конкретное. И только дома, в каретном сарае, усевшись за стол, сооруженный из ящиков, он понял, что ему напомнила та картонная трубка с двумя карикатурами на внутренней стороне. В точности такие же три обгоревших цилиндрика он подобрал в мастерской Пьера Андрези — вот они лежат, между перьевой ручкой и тетрадкой с незаконченным «Кубком Туле».

Это открытие полыхнуло в голове Жозефа электрическим разрядом.

— Бенгальские огни или «римские свечи»! В переплетной мастерской, черт побери! Ну, что ты об этом думаешь, папочка? — спросил он, глядя на фотографию, с которой улыбался букинист, прислонившийся к парапету набережной Вольтера. — Ты думаешь, что пожар случился из-за пиротехнической ошибки? Не знаешь, да?

Окружающий мир вдруг подернулся волной, Жозефу показалось, что он смотрит на события и факты сквозь толщу воды и не может различить очертаний.

— Чушь какая-то! Кому понадобилось пускать фейерверки за десять дней до Четырнадцатого июля? Разве что… Ох проклятье! У меня в руках настоящие улики! Надо срочно доложить патрону!

…Виктор, пьянея от скорости, крутил педали, и никелированный велосипед с каучуковыми шинами без фонаря и клаксона вихрем летел по бульвару Сен-Жермен. Вне себя от гордости, плавно покачиваясь на оснащенном рессорами седле, ездок лавировал между экипажами, то и дело создававшими заторы — но только не для него! Прощайте, битком набитые омнибусы и утомительные пешие прогулки!

Мостовая уносилась назад из-под колес, вот уже на углу улицы Иакова замаячила вывеска «Эльзевира» — Виктору предстояло заступить на вахту, чтобы Айрис и Кэндзи могли провести вместе вторую половину дня. Он позволил себе напоследок крутой разворот с боковым скольжением, заскочил двумя колесами на тротуар, и «бабочка» встала как вкопанная перед домом номер 18.

Разумеется, Жозеф где-то пропадал. В последнее время этот юноша демонстративно манкировал своими обязанностями и вообще вел себя вызывающе — Виктор был крайне им недоволен. «Надо будет завинтить гайки, парнишка совсем от рук отбился», — решил он и, закатив свой драгоценный велосипед в подсобку, взбежал по винтовой лестнице на кухню, где подкрепился еще теплым рататуем с белым вином. А едва услышав звон колокольчика на входной двери и знакомый голос «Эй, есть кто-нибудь?», ссыпался по ступенькам — ему не терпелось задать перцу нерадивому управляющему.

Однако Жозеф, не дав патрону и слова молвить, разразился пламенной речью, в которой фигурировали извещение о похоронах в «Фигаро», леопард, месяц май и картонные трубочки, начиненные порохом. Это словоизвержение было прервано лишь приходом клиента. Когда пижонистый молодой господин, нежно прижав к сердцу книгу «О дендизме и Джордже Браммеле»,[53] расплатился и, счастливый, покинул помещение, Виктор с саркастической усмешкой повернулся к Жозефу:

— Должен сообщить, что вы опоздали на полчаса.

— Знаю, патрон, виноват! — отмахнулся управляющий. — Но вы подумайте: такое огромное количество совпадений просто не может не иметь логической связи! Дата в извещении кузена Леопардуса — это не ошибка, не результат невнимания приемщицы и не следствие зевательного недуга наборщика. Я проверил: извещение поступило в редакцию «Фигаро» четвертого июля, накануне пожара. Правда, имя автора мне, увы, узнать не удалось.

— Верно ли я понял? Вышеизложенная вами галиматья призвана свидетельствовать о том, что смерть Пьера Андрези — это убийство, замаскированное под несчастный случай? Поправьте меня, не стесняйтесь, Жозеф, если я говорю глупости.

— Помимо этой галиматьи, есть еще кое-что, патрон. Двадцать первого июня отбросил коньки некий эмальер, и это было самое настоящее, ничем не замаскированное убийство — его закололи кинжалом. Полиция нашла на трупе визитную карточку, и, бьюсь об заклад, вы нипочем не догадаетесь, что там написано!

Виктор, положив ладонь на голову гипсовому Мольеру, молил силы небесные ниспослать ему терпения. Жозеф между тем полистал свой блокнот и прочел вслух:

— «Слияньем ладана, и амбры, и бензоя май дарит нам тропу уединенья. Дано ли эфиопу изменить цвет кожи, леопарду — избавиться от пятен на шкуре?» А, патрон? Я залез в «Словарь французского языка» Поля-Эмиля Литтре и что же там обнаружил? Первая часть первого предложения — строка из Бодлера,[54] вторая часть — из Андре Шенье.[55] Про эфиопа и леопарда — цитата из пророка Иеремии. А последняя фраза в извещении о похоронах Пьера Андрези — «Ибо май весь в цвету на луга нас зовет» — принадлежит Виктору Гюго![56]

Тишина оглушила Виктора. Такое же страшное, грозящее раздавить безмолвие навалилось на него в тот день, когда он, шестилетний мальчишка, тонул в озере Серпантин в лондонском Гайд-парке. Необъятное воздушное пространство превратилось в обволакивающую, рвущуюся в легкие магму, он оглох, и эта глухота напугала его тогда больше, чем мысль о смерти.

— Патрон? Ау, патрон!

— Да, Жозеф, я вас слушаю.

— Помните начало извещения? «Кузен Леопардус…»

Виктор присел на край стола Кэндзи и принялся рассеянно выводить пальцем спирали на бюваре. А что, если в то воскресенье 1866 года он действительно утонул? Так и остался там, на дне озера Серпантин? И годы, которые он якобы прожил с тех пор, — всего лишь иллюзия? Перед глазами встало лицо Таша — нежное, одухотворенное… и он понял, что жив.

— Жозеф, может, хватит выдумывать?

— Картонные трубки я не выдумал! Я все ломал голову, что же это такое, а потом увидел такую штуку у мадемуазель Таша, с карикатурами…

— Как, черт возьми, вы узнали, что Таша упражнялась в рисовании на картонке от бенгальского огня?

— Я был сегодня утром на улице Фонтен, вас искал, но вы уже уехали. Мадемуазель Таша впустила меня, потому что я весь вымок под дождем и еще принес ей… э-э… я принес вам обоим скромный подарок. — Жозеф предпочел не уточнять, что именно, вернее, кто именно был подарком, из опасения, что патрон не очень-то обрадуется встрече с пушистым зверем.

— Так что насчет этих ваших трубок?

— Я понял, что полые цилиндры, подобранные мною в мастерской Пьера Андрези после пожара, — это шашки фейерверков, и что, возможно, именно они спровоцировали возгорание. Я уже говорил вам об этом, но вы меня не слушали!

— Давайте с начала, Жозеф. В переплетной мастерской были бенгальские огни. Допустим, они загорелись. И вы полагаете, что от этого вспыхнул керосин в лампе?

— Нет, патрон, это были не бенгальские огни, а «римские свечи» — трубки, начиненные смесью пушечного пороха, селитры, серы, каменного угля или еще какой-то горючей гадостью. Я подобрал в мастерской три — возможно, их было больше. Связка из десятка таких штуковин может наделать дел.

— Инспектор Лекашер намекал на вероятность намеренного поджога…

— Так и было, патрон! Вы же не станете отрицать, что…

— Дайте мне подумать, — перебил Виктор. Он сердито нахмурился — как всегда, если приходилось концентрироваться на решении сложной логической задачи, — и заговорил вполголоса, размышляя вслух: — В извещении о похоронах Пьера Андрези, назначенных на май, хотя он умер в июле, повторяются слова, написанные на карточке, которая найдена на месте убийства незнакомого нам эмальера, в обоих случаях цитируются стихи… Два убийства, один убийца? В этом действительно нужно разобраться… Да, но я ведь поклялся Таша… — Он замолчал.

— Начинаем расследование, патрон? — Глаза Жозефа под растрепанной челкой лихорадочно блестели, он весь дрожал от нетерпения, как собака при виде лакомства: «Дашь сахарок или не дашь? Да плевать мне на твои угрызения совести! Сахарок давай!»

— Начинаем, Жозеф, только тихо, — решился Виктор.

— Да, да, да, патрон!!! Никто ничегошеньки не услышит, особенно мадемуазель Таша!

— У нас есть два следа: Пьер Андрези и эмальер… как его звали?

Жозеф заглянул в блокнот:

— Леопольд Гранжан.

— Адрес?

— Его убили утром на улице Шеврель — наверняка он жил где-то поблизости. В любом случае, найти эмальерную мастерскую будет нетрудно.

— Завтра воскресенье, вы свободны?

Жозеф хотел сказать «да», но вспомнил, что пообещал матери сводить ее в «Фоли-Драматик» — комиссионерка с Центрального рынка раздобыла им две контрамарки на утреннее представление водевиля «Трещотка»[57] в трех актах, а перед тем они условились позавтракать там же, на Центральном рынке, у Жежены. Эфросинья так ждала этого дня, что сын чувствовал себя не вправе лишить ее удовольствия.

— К сожалению, нет, — вздохнул он.

— Ничего, займемся эмальером, когда будет время, — кивнул Виктор. Сам-то он не сомневался, что сумеет улизнуть от Таша на пару часов, чтобы осмотреть пепелище на улице Месье-ле-Пренс. — Да, Жозеф, и месье Мори совершенно незачем об этом знать. Ни слова ему!

— Можете на меня рассчитывать, — заверил молодой человек, возликовавший от того, что станет единственным помощником гениального Виктора Легри.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Понедельник 17 июля

Внешность и повадки Адольфа Белкинша всецело соответствовали его фамилии. Выдающиеся верхние резцы, умная мордочка лесного грызуна, обрамленная рыжей шерстью бакенбардов, и остроконечные уши — он действительно напоминал гуманоидную белку, облаченную в сюртук и безнары.[58] Месье Белкинш полагал свою книжную лавку на улице Сурдьер неким преддверием Азии, и потому ничуть не удивился, завидев переступившего ее порог японца.

— Милостивый государь, я ваш коллега, — поклонился Кэндзи и вручил хозяину визитную карточку. — Мне стало известно, что Национальная библиотека имела счастье приобрести в начале этого месяца на аукционе Друо лот из нескольких восточных манускриптов, принадлежавших ранее вам. Могу ли я осведомиться об их происхождении?

Белка подергала верхней губой и развела лапки в стороны, что могло означать примерно такой уклончивый ответ: «Черт его знает, откуда они взялись!» или «Одному Господу ведомо оное происхождение!»

— Прошу простить за настойчивость, но мне совершенно необходимо удостовериться, что ни один из означенных манускриптов не имел в качестве французского заголовка следующий: «Тути-наме, или Собрание пятидесяти двух сказок попугая». Я получил от оценщика, работавшего на тех торгах, полный список, и одним из пунктов значится некий «памятник персидской письменности без титульного листа, богато украшенный миниатюрами».

Беличье серое вещество задымилось от усердия. Оно конечно, у посетителя раскосые глаза и визитная карточка провозглашает его почтенным книготорговцем, однако ничто не мешает этому господину, успевшему наведаться в контору на улице Друо, оказаться полицейским осведомителем. И Адольф Белкинш встал на защиту своих гроссбухов:

— Вероятно, коллега, вам знакомо положение дел в книжной торговле: бывает, годами копишь тонны макулатуры, не представляя ее истинной ценности, а в один прекрасный день избавляешься от нее единым махом.

— Именно потому, что мне знакомо положение дел в книжной торговле, коллега, я понимаю ваше нежелание раскрывать свои источники. Скажите мне только, действительно ли вы приобрели персидский манускрипт без титульного листа и у кого.

Адольф Белкинш быстро посоветовался с Адольфом Белкиншем и принял решение пойти на компромисс. В конце концов, этот самурай в шапокляке ведет себя вежливо и миролюбиво, он достоин некоторого вознаграждения.

— Сделка состоялась в конце июня, в кафе при Опера. И у меня есть основания считать, что продавец — человек честный.

— Как он выглядел?

— Довольно упитанный, румяный, за пятьдесят, волосы — соль с перцем.

— Что-нибудь еще?

— Когда он поднялся со стула, достал мне макушкой ровно до плеча, а у меня рост метр шестьдесят восемь. — Адольф Белкинш похмурился и поморгал — видимо, это означало, что разговор окончен.

— Благодарю вас, — приподнял цилиндр Кэндзи. Поскольку беседа оказалась не слишком плодотворной, ему ничего не оставалось, как отправиться на поиски «Тути-наме» в лабиринты Национальной библиотеки.

В лабиринты Кэндзи проник через монументальный вход на улице Ришелье напротив площади Лувуа. Вестибюль вывел его во двор, откуда, преодолев несколько ступенек крыльца, он попал в коридоры отдела восточных рукописей. Оставив в гардеробе трость и цилиндр, Кэндзи, давний обладатель читательского билета, беспрепятственно направился прямиком в рабочий зал — просторное квадратное помещение с полукруглой нишей, служившей прибежищем библиотекаря. Литые колонны в мавританском стиле поддерживали высокий свод, толстые ковры приглушали редкий шепоток исследователей, которые трепетно перелистывали страницы старинных книг, отрываясь от чтения только для того, чтобы обменяться мнением с собратьями или обмакнуть перо в чернильницу и сделать выписку. Все это создавало покойную атмосферу храма знаний, пребывание в коем всегда доставляло Кэндзи истинное наслаждение. Он перебрал карточки в нескольких каталожных ящиках, однако быстро оценив масштаб поставленной перед собой задачи, предпочел обратиться к служителю библиотеки.

— Манускрипт попал к нам недавно? — шепотом уточнил щуплый сгорбленный человечек со скошенным лбом. — В таком случае советую вам справиться о нем в отделе новых поступлений.

Кэндзи вернулся к гардеробу, забрал трость и цилиндр, снова вышел во двор. По дороге к отделу новых поступлений в другом подъезде он миновал анфиладу комнат с высокими потолками и стенами, увешанными тысячами картин. В искомом кабинете один-единственный служитель прилежно разрезал длинным ножом страницы толстенного словаря, и похоже, это монотонное занятие так его истомило, что, завидев посетителя, он страшно обрадовался.

— Могу ли я быть вам чем-нибудь полезен, почтенный читатель? — прозвучал пронзительный контратенор, и Кэндзи удивленно воззрился на странное существо, выжидательно уставившее на него пару круглых, блестящих, чернильно-черных глаз, которые казались огромными за толстыми линзами очков.

Библиотекарь пару секунд рассматривал японца агатовыми глазищами, подергивая себя за мочку левого уха. Он не собирался упустить счастливую возможность отвлечься от постылой рутины и решительно поднялся из-за стола.

— Вообразите себе, о почтенный читатель, что сейчас вы стоите на берегу необъятного океана бумаги, уровень коего день за днем прибывает, ибо воды его не испаряются, — пропищало существо, выбираясь из логова и подкрадываясь к Кэндзи.

Японец попятился:

— Э-э, да-да… Видите ли, я ищу манускрипт, в котором не хватает титульного листа…

— Две реки, не смешивая течения, неустанно пополняют своими водами сей океан. С одной стороны в него впадают потоки экземпляров из новых тиражей, с другой — издания и памятники письменности, приобретенные на аукционах. Новинки и раритеты, раритеты и новинки — всё здесь, всё учтено!

— Не сомневаюсь. Я, видите ли…

— Только представьте, сколь благородна миссия, выпавшая на нашу долю! Мы призваны собирать всю печатную и рукописную продукцию, сортировать ее, разрезать страницы, переплетать, штемпелевать, нумеровать. Задумывались ли вы об этом когда-нибудь?

— Каждый вечер на сон грядущий, — отрезал Кэндзи. — Однако я хотел бы…

— Тома, поступившие в библиотеку, распределяют по шкафам. А при нынешних масштабах выпуска печатной продукции в них уже трудненько ориентироваться, знаете ли! Но это еще полбеды, почтенный читатель, — количество книг не идет ни в какое сравнение с потоком периодики, хлынувшим в библиотеку сейчас, в конце нашего века. Три тысячи, почтенный читатель, три тысячи в год — это только журналы, и то ли еще будет! А уж про ежедневные газеты, французские и зарубежные, и говорить нечего. Не стану перечислять вам крупнотиражные, но со всеми этими «Марнскими пчелами», «Лотскими курьерами», «Шаролескими вестниками» и «Корезскими герольдами» что вы будете делать, а?

— Ничего я с ними не буду делать, — буркнул Кэндзи. — Я ухожу.

Библиотекарь, охваченный паникой, вцепился ему в рукав — шанс побездельничать до окончания рабочего дня ускользал из-под носа.

— О, не гневайтесь, почтенный читатель. Раз уж Господь наделил нас способностью усваивать знания, надобно пользоваться ею при любом случае. Так чем же я могу вам помочь?

— Вы можете дать мне справку о персидском манускрипте без титульного листа, недавно поступившем сюда, в Национальную библиотеку, — процедил сквозь зубы Кэндзи.

— В таком случае, нет никакой необходимости вести вас в хранилище драгоценных рукописей, каковых у нас насчитывается восемьдесят тысяч, и это совершенно феноменально! Однако когда вы узнаете, что общее число книг, составляющих фонды Национальной библиотеки, достигает двух миллионов…

— Да наплевать мне! — рявкнул Кэндзи.

— Вы сказали «манускрипт» и «недавно»? Отсюда следует логический вывод, что ваш текст в данный момент находится у переплетчика. На переплетные работы выделяется из бюджета тридцать тысяч франков, что вынуждает нас сокращать расходы на приобретения, ибо…

Кэндзи пошатнулся. Прервать поток красноречия этого существа, вцепившегося ему в рукав, не представлялось возможным.

Библиотекарь, видимо, воспринял движение посетителя как очередную попытку к бегству и торопливо спросил:

— Стало быть, ваш манускрипт находится у переплетчика?

— Да вы сами мне об этом только что сказали! — возопил Кэндзи.

— Конечно-конечно, но еще вы, кажется, упомянули, что манускрипт персидский? Дело в том, любезный читатель, что все сочинения на фарси, появляющиеся в нашей библиотеке, неизбежно привлекают внимание Акопа Яникяна — сей господин набрасывается на них, как медведь на мед!

Японец уж было подумал, что у существа ум за разум зашел от собственной болтовни, и оно заговаривается, но агатовые глаза заметили его недоумение.

— Акоп Яникян — мой коллега армянского происхождения, в чьи обязанности входит отбор и передача переплетчику манускриптов из новых поступлений. А когда месье Яникяну попадает в руки текст на фарси, он придерживает его тайком от начальства, чтобы дать своему кузену время переписать интересующие того пассажи.

— Позвольте, я ничего не понимаю…

— Всё чрезвычайно просто, милостивый государь. Если вы соблаговолите зайти в читальный зал отдела восточных рукописей, там, за большим столом справа от бюро библиотекаря, непременно увидите вышеозначенного кузена, коего зовут Арам Казангян. Он уже пятнадцать лет корпит над составлением словаря фарси. Можно сказать, наш постоянный клиент. Так вот, я ничуть не удивлюсь, если искомый вами манускрипт окажется перед ним на столе.

Совершенно оглоушенный Кэндзи покинул лабиринты, рассеянно поблагодарив библиотекаря, который бросил торжествующий взгляд на часы — ура, до конца рабочего дня осталось пять минут!

Жара стояла удушающая. Японец утолил жажду у фонтана, воспользовавшись алюминиевым ковшиком, цепочкой прикованным к бортику, и без сил рухнул на скамейку на площади Лувуа. Было шесть часов вечера.

— Бестолочь бездарная! Да как ты смеешь играть так дурно?! Ты должен вжиться в образ, влезть в шкуру персонажа — и ты у меня влезешь, иначе я тебя туда пинками затолкаю, ничтожество, чтоб тебя раскорячило! Если ты так будешь играть на премьере, нас забросают гнилыми помидорами, дубина! — Распекая партнера по сцене, Эдмон Леглантье яростно размахивал шляпой, и белое перо мело подмостки театра «Эшикье».

Сконфуженный Равальяк забился в кусты и снова приготовился к нападению на Беарнца.

— Господин помреж, что вы там копытами молотите?! Что вы мне лицом шевелите?!

— Мсье Леглантье, прячьтесь! Мсье Ванье идет! — донесся из-за кулисы громкий шепот помощника режиссера, и Эдмон Леглантье, услышав имя своего главного заимодавца, метнулся к суфлерской будке.

Ссыпавшись по лесенке, он в мгновение ока очутился под сценой. Топот над головой свидетельствовал о том, что его труппа тоже предприняла стремительное и беспорядочное отступление. Эдмон направился по узкому, тускло освещенному коридору, но у каморки реквизитора наткнулся на склонившуюся фигуру — кто-то, подставив ему тылы, рылся в коробе с посудой и фруктами из папье-маше.

— Темно хоть глаз коли! Кто здесь? — спросил актер, шустро определив на ощупь, что перед ним молодое пышненькое существо женского пола.

— Я, Андреа, — пискнула девушка, поворачиваясь к нему.

— Ишь ты, а у тебя аппетитные окорочка, цыпа моя! Одеть тебя в трико да выпустить к публике — в клочья порвешь галерку, в клочья, а пингвины из оркестровой ямы будут тебе бисировать, не дожидаясь сигнала клакеров! — Говоря это, Эдмон Леглантье продолжил тактильные опыты, отчего Андреа попятилась, еще попятилась и в конце концов прижалась спиной к стене. — Да ладно, не ломайся, красотуля моя, партер я обследовал, дай-ка заглянуть на балкон… Опа! Негусто, зато вроде ничего не подложено, а? Нет, все-таки недурственно, весьма недурственно… — бормотал он, лапая девицу.

Звонко прозвучала оплеуха, Андреа расплакалась, а Эдмон Леглантье потер щеку.

— Однако, потенциал есть, цыпа моя! Если перестанешь реветь по каждому поводу — точно порвешь галерку!

«Надо бы занять ее в античной комедии — в полупрозрачной накидке и пеплуме она будет хороша, — мысленно продолжил он, — только выбрать роль, где поменьше текста, — малышка у нас талантом не блещет. А вот какую-нибудь сладострастную пантомиму, да под дудку Пана, очень даже сбацает…»

— А знаешь, ты могла бы сыграть Валькирию, — добавил Эдмон вслух.

— Кто такая Валькирия? — всхлипнула Андреа.

— Этакая амазонка с голубиными крылышками на затылке. Еще она дочь бога Вотана, если тебе это о чем-то говорит.

— Путь свободен! — громогласно известил помреж.

— Подбери сопли, глупышка, я удаляюсь, но вернусь, — шепнул Эдмон Леглантье девушке.

На подмостках, перед задником, изображавшим фасад гостиницы с вывеской «Под коронованным сердцем, пронзенным стрелой», стояла открытая королевская карета, которой перекрыли путь телега с бочками и воз сена. Пока комедианты натягивали парики, Эдмон Леглантье с удовлетворением думал о том, что больше ему не придется дергать дьявола за хвост, ибо афера с акциями «Амбрекса» удалась. Он поправил свое финансовое положение, но не спешил объявлять об этом миру — иначе на него враз набросится толпа голодранцев, жадных до чужих денежек, и в первых рядах будет его любовница, эта Аделаида Пайе, которой он уже пресытился. «Заменю-ка я ее мясистенькой Андреа…»

— Выглядишь как пугало огородное, — сообщил Эдмон Леглантье актеру, представлявшему герцога д’Эпернона. — Ну-ка сделай умное лицо и прочитай мне громким голосом эту писульку от графа де Суассона.

— Вам пишет сам граф де Суассон?! — поразился тот.

— Не мне, дурень, а Генриху Четвертому! Его величество забыл дома очки, потому и просит тебя прочитать ему чертово послание, понял?

— А прочитать должен обязательно Эпернон? — с надеждой спросил Равальяк.

— Захлопни пасть, бездарь, и учи свою роль! На сей раз ты должен наброситься на меня с криком «Как в стог сена!» — не вздумай переврать слова!

Генрих IV и герцог д’Эпернон сели в карету. Равальяк, притаившись за бочкой, принялся нервно грызть ногти — он все никак не мог запомнить свою единственную реплику. Герцог д’Эпернон начал читать:

— «Ваше величество, с превеликим опозданием поспешаю ответить на высочайшую эпистолу. Разнеслись слухи, что враги королевства подстерегают вас повсеместно, и посему вы подвергаетесь престрашной опасности, появляясь среди своих подданных, ибо оные…»

Эдмон Леглантье вырвал бумажку у него из рук:

— Что за белиберда! «С опозданием поспешаю»! Одни бездари вокруг! Чертов Филибер Дюмон… — Бумажка выскользнула у него из пальцев, Эдмон наклонился за ней, и в этот миг на колесо кареты прыгнул Равальяк с воплем:

— Как в бок сена! — Он нанес два удара кинжалом, угодив в герцога д’Эпернона, а тот повалился на сиденье, вереща:

— Караул! Этот болван мне пузо продырявил! Ой, как больно-то!

Эдмон Леглантье навис над герцогом, готовый задать притворщику взбучку, но с ужасом увидел на боку комедианта расплывающееся алое пятно. И перевел недоверчивый взгляд на Равальяка:

— Ты что, спятил?

А Равальяк, отвесив челюсть, смотрел на лезвие кинжала, покрытое каплями крови. Рыжий парик сбился, явив взорам плешивый череп.

— Я не нарочно… — всхлипнул он.

— Дубина! Еще немного — и ты бы проткнул меня! — заорал Эдмон Леглантье.

— Он меня убил! — простонала жертва.

— Тут колпачок должен быть на острие, и нет его, — растерянно промямлил Равальяк, — это реквизитор виноват, это…

— Что вы языками болтаете? Бегите за доктором! — крикнула Мария Медичи.

Помреж со всех ног бросился выполнять приказание. Эдмон Леглантье между тем осторожно расстегнул пурпуэн[59] страдальца — на вид рана была не смертельная.

— Ну-ну, старина, жить будешь, поболит и пройдет, — заверил он герцога д’Эпернона, сорвал с себя колет, рубашку и, скомкав ее, приложил к царапине.

Выпрямившись, Эдмон поймал восхищенный взгляд Андреа — девушка вовсю таращилась на его обнаженный торс. Подкрутив усы, директор театра «Эшикье» расправил плечи и возопил:

— Мои аплодисменты, дамы и господа! Все сыграли превосходно, неподражаемо, божественно! Диалоги восхитительны, умны и изящны! Вы участвуете в создании шедевра! Браво! Бис! Остолопы бездарные, мало того что вы угробили мою мизансцену, так еще убить меня задумали? Ну ничего, я вам устрою! Во-первых, — он одарил плотоядной ухмылкой Равальяка, который невольно втянул голову в плечи, — немедленно уволить этого ротозея реквизитора, гоните его в шею. Во-вторых, разберитесь с врачом — Эпернон должен быть на ногах через час. Всё! Я устал, мне нужен отдых. — И Эдмон Леглантье с достоинством покинул зал, выпятив голую грудь.

— Тоже мне Мельпомена в штанах, отец трагедии, — фыркнула Мария Медичи. — Устроит он нам! Сейчас нарочно будет время тянуть — жди его тут.

— И верно, чего раскричался? — подал слабый голос герцог д’Эпернон. — Убили-то меня, а не его!

— Вчера у меня был совсем другой кинжал, покороче и потолще, славный такой кинжальчик, зачем его заменили? — пробормотал Равальяк. И не услышал ответа.

Эдмон Леглантье развалился в кресле, пытаясь дышать ровно. Труппа подобралась безобразная, к концу месяца спектакль точно не обкатать… Но постепенно он успокоился. К чему суетиться? Лучше расслабиться, подумать о прекрасном — воображение тотчас нарисовало обнаженную Андреа, покорно выполняющую все его прихоти в очаровательном домике, который он снимет для нее где-нибудь в Пасси или в Гренель… Эти грезы разлетелись вдребезги под звук оглушительных ударов в дверь.

— Открывайте, мерзавец! Слышите, вы, негодяй?! Я вызываю вас на дуэль!

В дверь ломились так яростно, что она трещала и ходуном ходила в петлях.

Первым порывом Эдмона Леглантье было схватиться за дверную ручку, которую остервенело дергали с другой стороны; заодно он мысленно поздравил себя с тем, что догадался запереть замок. Однако тут до актера дошло, что скандал на весь театр подорвет его авторитет и надо срочно это прекратить. Как был, с голым торсом, Эдмон подскочил к двери, повернул ключ и рванул на себя створку так резко, что долговязый тощий господин, лысый как коленка, ввалился внутрь и промчался аж до середины комнаты.

— Герцог де Фриуль! Ваше сиятельство! Польщен оказанной мне честью…

— Вы смеете говорить о чести?! — взревел долговязый, восстановив равновесие и развернувшись к Эдмону. — Вот моя визитка, секунданты наготове, выбор оружия за вами!

Эдмон Леглантье гулко сглотнул:

— Что с вами, дорогой друг? Мне чудится враждебность в вашем тоне. Неужто я чем-то вас обидел? Но я не понимаю…

— Ах, вы не понимаете?! Презренный шакал, обирающий достойных людей! — Потрясая пачкой акций «Амбрекса», герцог де Фриуль наступал на актера, и тот пятился до тех пор, пока не уперся в спинку кресла.

— Ваше сиятельство, прошу вас соблюдать приличия! Никакой я не презренный, вовсе я не шакал и требую…

— Вы имеете наглость что-то требовать?! Вашими стараниями я лишился целого состояния — в обмен на что? На пачку бумаги, годной лишь для отхожего места! Это не акции, это фикции! Ноль без палки, дырка от бублика, уразумели? Да я вас наизнанку выверну, но получу назад свои деньги! — прошипел герцог; его глаза от бешенства превратились в две узкие щелки.

— Что?! Фикции?! О боже, какой позор! Ах, я задыхаюсь… — И Эдмон Леглантье, сделав два неверных шага, упал в обморок в точности напротив стула. При этом он позаботился не промахнуться мимо сиденья.

Герцог в некотором замешательстве потряс его за плечи:

— Я разгадал ваш маневр — вы собираетесь меня разжалобить и будете настаивать на том, что ничего не знали, мошенник.

— О, клянусь вам, я вложил в эти бумаги все свои средства, — простонал Эдмон, открывая глаза. — У меня больше ничего, ничего нет… Мне остается лишь одно — наложить на себя руки! — с дрожью в голосе вскричал он. — Во… воды!.. Нет, не может быть, это какая-то чудовищная ошибка!

— Я был бы вне себя от счастья, кабы это оказалось ошибкой, — проворчал герцог де Фриуль, протягивая ему стакан. — Но с фактами не поспоришь.

— Стало быть, акции поддельные?

— На вид они безупречны. Загвоздка в том, что никакого вещества, призванного произвести революцию в ювелирном деле, не существует.

— Как это?..

— Вот портсигар, который вы предъявили мне в качестве образца. По-вашему, он сделан из некой искусственной субстанции, имитирующей балтийский янтарь? Ничего подобного! Он из настоящего янтаря! У меня возникли сомнения, и я попытался проткнуть портсигар раскаленной иглой. И что же? Острие иглы не проникло внутрь — оно лишь оставило ничтожную царапину на поверхности, что неопровержимо доказывает естественное происхождение вещества. Это самая натуральная застывшая древесная смола, черт побери! Вы одурачили меня и благородных людей из моего окружения и будете отвечать в суде!

— Вы забываете, что меня самого обвели вокруг пальца!

— Но это вы продавали бумажки, вы выступали гарантом изобретателя!

— Я ему шею сверну!

Герцог де Фриуль расхохотался:

— Ваш изобретатель в данный момент уже раскуривает гаванскую сигару где-нибудь на Лазурном берегу и хихикает при мысли о том, как ловко он нас надул.

— А если… — робко начал Эдмон. — Если не было никакого обмана? Может быть, это вещество имеет все свойства янтаря, потому и…

— Ну как мне еще сказать, чтоб до вас наконец дошло?! — взвился герцог де Фриуль и, багровый от гнева, сопровождая каждое слово ударом по клавиатуре пишущей машинки на столе, проорал: — Нет! Никакого! Амбрекса! Есть! Янтарь! — Взяв себя в руки, он холодно добавил: — Я пытался разыскать этого нотариуса, мэтра Пиара, ходил в коллегию, мне ответили: в списках не значится. Что до печатника, суд его, вероятно, оправдает, но вас…

— О горе мне! Я разорен!

— Вздор! У вас еще есть этот театр.

— Он в закладе и ремонтируется в кредит! Я по уши в долгах! О нет, это невыносимо! — И тут Эдмон Леглантье сделал то, чего ни герцог де Фриуль, ни сам он не ожидали. Эдмон Леглантье разрыдался. Он и не думал скрывать стыд — слезы катились по щекам, актер всхлипывал, выдувал носом пузыри, подвывал и всем своим видом являл воплощенное отчаяние. Растерявшийся герцог де Фриуль неуверенно похлопал его по спине — не помогло. Причитания стали громче, лицо быстро опухло и сделалось похоже на морду земноводного.

Побежденный герцог поспешил ретироваться, отказавшись от мысли о дуэли, — он просто не мог добить раздавленного обстоятельствами бедолагу.

Когда дверь за герцогом тихо закрылась, Эдмон Леглантье выждал еще несколько минут, а затем вытер лицо фланелевым жилетом и в него же высморкался.

— Тьма тьмущая, чтоб меня расплющило! Какой спектакль я разыграл, а публики не было, один этот сиятельный олух! Вот жалость, на сцене я бы произвел фурор. Конец первого акта. Начало второго: моя двоюродная бабуля Августина только что отдала Богу душу в Конде-сюр-Нуаро, и с минуты на минуту меня известят, что я стал единственным наследником ее несметного состояния. — Эдмон подошел к зеркалу и, положив руку на сердце, продекламировал: — Сегодня — драма, завтра — комедия! Это очень по-французски, — заключил он и принялся наносить на лицо кольдкрем.

Розоватый свет заката четко обрисовывал контуры каминных труб на макушках домов. Казимир Мион, весь день проторчавший в тесном закутке консьержа, стоял на дне двора-колодца и рассматривал, запрокинув голову, прямоугольник неба, стиснутый фасадами пятиэтажек. Теперь, когда немного распогодилось, можно было выкурить трубочку на свежем воздухе и предаться метеорологическим размышлениям. «С утра ливмя поливало, только что прояснело, если не считать этих легких облачков. Стало быть, завтра будет вёдро… А облачка-то что твоя рисовая каша… или нет, тапиока». Желудок откликнулся на эту ассоциацию урчанием — пришла пора поужинать. Наполнив кувшин водой из колонки во дворе, Казимир Мион вернулся в свою каморку у служебного входа в театр «Эшикье».

Когда вода, булькая, полилась в кастрюлю, черный кот, свернувшийся клубком на подоконнике единственного окна, потянулся и мяукнул.

— Потерпи, Мока, у меня же не десять рук. Пока вода закипает, надо почистить овощи… Ладно, вот тебе закуска. — Казимир неспешно порезал кубиками на газете говяжье легкое и, пока Мока подкреплялся, уселся за стол и начал чистить картошку и морковь, которые собирался заправить свиным салом.

В коридоре, ведущем к оркестровой яме, стучали молотки — театр прихорашивался, готовясь к открытию сезона. Из закутка консьержа обитая дверь вела в холл и к кассам — Казимир Мион забаррикадировал ее креслом, чтобы оградить себя от вторжений актеров и реквизиторов. У этой публики здравого смысла ни на грош, а уж про совесть и поминать нечего — то за сигаретами им сбегай, то любовную писульку отнеси. А то, бывает, посреди ночи ломятся — впусти их, дескать, платочек на сцене обронили…

«У меня тут, конечно, не хоромы, но это таки моя территория, здесь мои пенаты, как сказали бы древние римляне, так что брысь отсюда, шантрапа», — любил говаривать консьерж.

Потому, когда в дверь заколотили из холла, он лишь испустил тяжелый вздох и возвел очи горе. Но в следующую секунду женский крик заставил его выронить нож:

— Мсье Мион! На помощь, мсье Мион! В театре пахнет газом!

Кресло незамедлительно было отодвинуто, и в каморку вбежала актриса, исполнявшая в новом спектакле роль Марии Медичи.

— Спокойствие, мамзель Эжени, где вы учуяли газ?

— На лестнице в фойе. Меня предупредил столяр, который шел от мсье Леглантье.

— Значит, мсье Леглантье в курсе?

— Не знаю, он заперся в кабинете. Должен был спуститься на примерку костюмов, мы его уже час ждем. Меня послали к нему, и по дороге я встретила столяра, который отправил меня обратно из-за того что наверху пахнет газом.

Казимир Мион подбежал к ступеням и удостоверился, что дышать действительно нечем.

— Так, главное, чтобы никто не зажег спичку, пока не проветрится. Я открою окна.

Прижав к носу платок, Казимир преодолел один лестничный пролет, на тускло освещенной площадке распахнул окно и заодно проверил состояние газовых труб — оно не вызвало никаких подозрений. У него за спиной непрерывно кашляла Мария Медичи.

— Утечка пролетом выше, у мсье Леглантье. Возможно, он вышел и забыл перекрыть кран, — предположил консьерж.

Они поднялись на этаж, и Казимир Мион растянулся под дверью гримерки Эдмона Леглантье. Из щели в нос ударила такая вонь, что он чуть не потерял сознание. Схватившись за дверную ручку, с трудом поднялся.

— Мсье Леглантье, вы здесь?!

Ответа не последовало.

— Где дежурный пожарный? — обернулся консьерж к Эжени.

— Альфред Трюшон? На своем посту в зрительном зале.

— Быстро бегите за ним, и пусть кто-нибудь протелефонирует в полицию. Скорее! С минуты на минуту все взлетит на воздух!

Путаясь в юбках, Мария Медичи кинулась на нижний этаж, а когда вернулась с пожарным, застала у гримерки целую толпу аркебузиров, дворян в коротких панталонах и придворных дам в фижмах. Все они наседали на консьержа, забрасывая его советами.

Пожарный просунул ножницы между косяком и створкой, с усилием нажал, выломав замок. Толкнул дверь, но она не открылась — что-то мешало изнутри. Когда все вместе навалились на створку и та наконец поддалась, выяснилось, что препятствием служило тело директора театра «Эшикье». Он лежал на полу, раскинув руки и ноги, будто пьяный.

Андреа икнула от ужаса. Первые ряды ряженой толпы попятились — из комнаты выплеснулась концентрированная волна газа. Преодолевая головокружение, Казимир Мион с трудом открыл оконную раму, пожарный опустился на колени рядом с Эдмоном Леглантье.

— Он не дышит… Врача! — крикнул Альфред Трюшон в любопытные лица.

Консьерж схватился за спинку стула — головокружение усилилось. В глазах на миг помутилось, а когда зрение вернулось, он увидел лист бумаги, заправленный в каретку печатной машинки. И его первейшим долгом было прочитать, что там написано.

— Он… он… умер? — промямлила Андреа, икая и цепляясь за плечо Марии Медичи, которая молча смотрела на труп.

На сей раз Генриха IV прикончил не Равальяк. Его прикончила городская система газоснабжения.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вторник 18 июля

Виктор пребывал в отвратительном настроении. Он злился на Таша и Жозефа, которые вероломно подселили к нему котенка, да еще блохастого. В два часа ночи Кошка разбудила его пронзительным мяуканьем. Этого ей показалось мало, и она яростно заскреблась в дверь.

— Впусти ее, — сонно посоветовала Таша.

— А можно, я ее запру в мастерской?

— Чтобы она разодрала в клочья мои картины?

Пришлось встать и впустить.

Кошка немедленно устроилась между ними на подушках, выразив свой восторг громким тарахтением. В итоге Виктору удалось заснуть только к рассвету — до этого он ворочался с боку на бок и тщетно закрывал голову подушкой, недоумевая, как такая маленькая тварь может производить столько шума.

Теперь он, невыспавшийся, с покрасневшими глазами, гнал велосипед по улице Месье-ле-Пренс. Ни вчера, ни позавчера ничего любопытного здесь обнаружить не удалось. Но на третий раз ему повезло. Из дома с изразцами, когда он проезжал мимо, выскочила простоволосая женщина и накинулась на мальчугана, который самозабвенно копался в куче конского навоза посреди мостовой. Выслушав крики, звук подзатыльников и опять крики, Виктор получил возможность задать дежурный вопрос:

— Простите, что беспокою, вы случайно не слышали взрыва перед тем, как загорелась мастерская месье Андрези, переплетчика?

Женщина замерла, вцепившись в мальчугана, который яростно отбивался.

— Догадались, значит? Ну да, так громыхнуло, что я с перепугу кастрюлю молока из рук выпустила — хорошо хоть, оно остыть успело. Бедный мсье Андрези, такой милый, услужливый мужчина, всегда соглашался присмотреть за моим сорванцом. — Она вдруг осознала, какой опасности избежал ее отпрыск, и прижала его к себе.

— У переплетчика было много друзей?

— Что вы, он был не очень-то общительный. Но в последнее время к нему часто заглядывал такой толстенький улыбчивый господин. Они вместе обедали в кафе «У Фюльбера», там, на углу улицы.

В этот момент мальчуган извернулся, и ему удалось вырваться. Мамаша бросилась вдогонку, поймала беглеца и, забыв о своем недавнем порыве нежности, посулила ему хорошую трепку, если не прекратит безобразничать.

Перед входом в кафе «У Фюльбера» на доске, водруженной на козлы, были расставлены стаканы и кувшины с розоватой жидкостью. Грифельная табличка извещала:

Десять сантимов за порцию гренадина!

Сонная девочка-подросток, присматривавшая вполглаза за хозяйством, увидев Виктора, вяло предложила:

— Это, не угодно освежиться? Колотый лед есть.

— Эй, Мари-Луиза, такой продукт надо от души втюхивать, а то все думают, ты снотворное продаешь! — раздался молодой голос из зала кафе. Другие посетители засмеялись.

Виктор подошел к стойке, у которой рядком расположились завсегдатаи.

— Твоя егоза, может, и небольшого ума деваха, зато смазливая, без мужа не останется, — подмигнул хозяину заведения парень в тужурке дорожной службы.

— Ты, это, Арсен, не зарывайся, не то мой сапог познакомится с твоим задом, — буркнул бочкообразный хозяин и поставил перед одним из посетителей кружку пива, сердито смахнув с нее пену. — А вы чего изволите? — неприветливо обратился он к Виктору.

— Вермут с ликером из черной смородины, пожалуйста, — сказал Виктор. — Я разыскиваю знакомых Пьера Андрези. Мне сказали, он иногда обедал у вас в компании с другом.

— Верно вам сказали. Каждое первое воскресенье месяца заказывали столик, вон тот, у витрины. Они были знакомы уйму времени, оба сражались на той грязной войне…[60] Да, такая трагедия…

Посетитель, читавший газету неподалеку, поднял голову, прислушиваясь к разговору.

— А имя этого друга вы не знаете? — спросил Виктор.

— Мсье Андрези называл его Гюставом. Он живет где-то в районе Шапель, на улице… э-э… Вам официанта моего спросить надо, только он в отпуске до двадцать второго, свадьба у него. В прошлом году он доставлял мсье Гюставу ящик красного вина в подарок от мсье Пьера. Отличное вино, знаете ли, прямо с виноградника, без дураков! У меня брательник — виноградарь в Жиронде, от него получаю. Да вот, попробуйте, всяко получше вашего вермута будет! — Хозяин до краев наполнил бокал рубиновой жидкостью.

Заслышав мелодичное бульканье, завсегдатаи навострили уши. Читатель даже сложил газету, чтобы понаблюдать за дегустацией — результатом невиданной щедрости месье Фюльбера.

Виктор сделал глоток и поцокал языком.

— Терпкое, с фруктовым ароматом, насыщенный букет… Мои комплименты вашему брату.

— Представьте себе, он с женой гостил в городе две недели назад, я послал к ним Мари-Луизу отнести касуле,[61] а она, раззява, упала по дороге, и горшок разбился…

— Во-во, его дочурка еще и под ноги не смотрит.

— Арсен! Последнее предупреждение: заткнись или я тебя выставлю вон! Поговорить с человеком спокойно не дадут… О чем бишь я?.. А, да. Когда люди часто сюда заходят, к ним привыкаешь, знаете ли. И если с кем случается такое вот, как с мсье Андрези, сразу понимаешь, что жизнь-то уже под уклон свернула, самому, это, недолго небо коптить.

— Ну ты философ, Фюльбер, — одобрительно покивал человек с газетой.

— Да уж, станешь тут… Они оба были холостяками. А у холостяков какие радости? Пропустить стаканчик с другом — и все дела. Да что это я о мсье Гюставе в прошедшем-то времени? Он ведь жив-живехонек.

— Вы его видели после пожара? — спросил Виктор.

— О, он был потрясен. Пришел сюда узнать подробности и с горя употребил три стопаря бормотухи, — покачал головой Фюльбер, вытирая стойку.

Виктор поблагодарил за рассказ и вышел из кафе. За ним последовал человек, читавший газету:

— Милостивый государь, вы, часом, не из клиентов месье Андрези будете?

— Да, я книготорговец, регулярно отдавал ему в переплет манускрипты.

— Я так и думал! У вас еще есть компаньон — если не ошибаюсь, китаец?

— Японец.

— Да-да, а вашего управляющего зовут Жозеф Пиньо, он печатал в «Пасс-парту» роман с продолжением. Я залпом прочитал все выпуски — очень жизненно, очень. И еще я наслышан о ваших подвигах — ну, об участии в расследовании того криминального дела. Столько шума было! Вы тогда даже чуть не погибли…

— Вы прекрасно осведомлены.

— Мы с месье Андрези внимательно следили за расследованием. Так волнительно — встретить человека, который раскрыл преступление под носом у полиции! Вообще-то я пошел за вами, потому что мне нужен совет. У месье Андрези не было семьи, и теперь я не знаю, что делать с его часами. Я часовщик — починка, продажа. Месье Андрези просил привести в порядок его карманные часы, они зимой остановились, и всё — ни туда ни сюда, а он ими чрезвычайно дорожил. Так что же мне с ними делать? Оставить у себя или отдать фликам, как думаете? — Он посмотрел на небо. — Глядите-ка, опять дождь собирается, давайте зайдем ко мне в лавку, это в двух шагах.

Плохо освещенный магазинчик на излете улицы был населен причудливыми тварями, которые, разбежавшись по стенам, стрекотали, будто глодали дерево, каждая в своем ритме. В полумраке Виктор различал бесчисленные маятники, круглые циферблаты, кукушкины домики, напольные часы — ими было занято все пространство. От сарабанды, исполняемой множеством стрелок, закружилась голова.

— Слышите, какой оркестр? — тихо сказал часовщик. — Время неустанно шепчет мне в уши, что секунды бегут, жизнь убывает. Как говаривал папаша Ламартин: «О время, не лети! Куда, куда стремится часов твоих побег?».[62] Так, куда я их задевал?.. А, вот они. На крышке есть надпись, подойдите к окну, там посветлее.

Виктор поднес луковку часов к свету и прочитал полустертую гравировку:

САКРОВИР ДА ЗДРАВСТВУЕТ К…

— «Да здравствует» — что?

— «Корпус», «казарма» — не знаю, — пожал плечами часовщик. — Так как же? Если я отнесу их в комиссариат, придется заполнить уйму бланков — подумать страшно.

— Давайте, я оставлю вам расписку и сам улажу это дело. Уверен, месье Андрези был бы доволен, узнав, что его часы попали к тому, кого он считал своим другом, — к месье Мори.

— Ах, милостивый государь, вы меня очень выручили! Я счастлив, что все будет именно так.

Прежде чем оседлать велосипед, который дожидался его, пристегнутый цепочкой к фонарному столбу, Виктор записал в блокноте: «Приятель переплетчика: имя Гюстав, живет в районе Шапель. Зайти 22-го к Фюльберу, поговорить с гарсоном — точный адрес Гюстава».

Он поехал в сторону Люксембургского сада. Припекало так, что рубашка вымокла от пота. Вдруг вспомнились оплавленные карманные часы, виденные им в кабинете инспектора Лекашера среди вещей из переплетной мастерской. На фоне стилизованной маргаритки на крышке была выгравирована дарственная надпись, не оставляющая сомнений в принадлежности тех часов:

П… от его …ы

«„П“ — несомненно первая буква имени „Пьер“. А вот „…ы“? Кажется, Пьер Андрези не был женат…»

Озадаченный Виктор свернул на улицу Медичи, идущую под уклон, и, не крутя педали, насладился скоростным спуском и бьющим в лицо ветром, который его немного освежил. За садовой оградой на скамейках спали клошары.

«Двое часов? В общем-то, ничего странного — пока часовщик чинил первые, переплетчик носил с собой вторые».

Он притормозил и вырулил на улицу Суфло. На тротуаре валялась собака, чуть живая от жары. Виктор, примерно в таком же состоянии, ухватился за вертикальный поручень на краю платформы омнибуса Курсель — Пантеон. Отсюда было видно тройку тащивших омнибус лошадей — взмыленные, в хлопьях белой пены, они тянули морды вперед, словно это могло приблизить их к концу крестного пути. Подковы скользили по мокрой, только что политой дворниками мостовой. Виктор устыдился — он ведь стал для бедных животных лишним грузом — и отпустил поручень. Обогнав першеронов, которые, выбиваясь из сил, совершали последний рывок в надежде освободиться поскорее от хомутов и получить воду и овес, он утешил себя мыслью, что им стало немного легче.

«Что такое „Сакровир“? Имя? Название?»

Виктор ударил по тормозам точно перед книжной лавкой «Эльзевир», и велосипед встал как вкопанный, чуть не опрокинув импозантную даму, вооруженную гигантским зонтом от солнца. Зонт был в цветочек, а дама нацелила на Виктора лорнет, как дуло двустволки. Она уже собиралась высказаться об адской машине и сумасшедшем ездоке, но тут из лавки выскочил Жозеф:

— Я отведу вашего мустанга в стойло, патрон! О, день добрый, госпожа графиня. Погоды нынче стоят — спасайся кто может, вы не находите? А лучше сиди дома и не высовывайся — такие вот погоды. Сейчас ливанет — мало не покажется.

Графиня де Салиньяк, поджав губы, проворно отстранила его с дороги и на всех парусах устремилась в лавку, где Кэндзи разговаривал по телефону.

— Что нового? — шепнул Жозеф Виктору.

— Идите в хранилище и найдите мне в словарях, что такое или кто такой Сакровир.

— А как же доставки книг клиентам? Месье Мори разгневаются… Сакро… что?

— Сакровир. Название или имя, вероятно латинское: «vir» означает «муж», как в слове «triumvir».

— Ага! A «os sacrum» — это по-латыни «крестец». Я понял, патрон, речь идет о мужчине, страдающем люмбаго! И зачем нам эта бледная немочь, скрюченная ревматизмом? Или нет, знаете, «сакро» — это от «сокровище»…

— К черту ваши гипотезы, Жозеф! Это не шарада. Сначала проверьте в словарях, потом будете истолковывать, — прошипел Виктор и, изобразив приветливую улыбку, направился к графине де Салиньяк, которая нервно обмахивалась веером, стоически ожидая, когда Кэндзи соизволит уделить ей время.

— Не желаете ли присесть, дорогая мадам? — любезно осведомился Виктор.

— Я пока еще способна держаться на ногах и не намерена садиться — если, разумеется, меня выслушают до наступления темноты.

— Могу я вам помочь?

— Нет. Мне необходимо побеседовать с вашим компаньоном. — Графиня отвернулась, приняв позу, каковую она считала исполненной достоинства, и опять изо всех сил замахала веером.

Виктор отступил к своему столу, но его взгляд то и дело возвращался к томику ин-кварто в лимонно-желтом сафьяне, прижатому к сердцу матроны. Эта книга была ему знакома…

Жозеф наткнулся в темноте на препятствие и с шипением потер коленку. Ругаясь сквозь зубы, он в конце концов нашарил на стене выключатель. С тех пор как месье Легри переехал на улицу Фонтен, сюда, в это темное полуподвальное помещение, служившее ему некогда для проявки фотографий, провели электричество и обустроили здесь читальный зал хранилища. На полках теснились библиографические справочники, каталоги, словари и энциклопедии, в центре стоял стол.

— Ну и кирпичи, — бормотал Жозеф, перетаскивая на него книги. — Вот сейчас надорвусь, скрючит меня, и тогда я с полным правом смогу называться Сакровиром.

Он рассеянно пролистал несколько томов. Какая жалость — его вчерашнее рандеву с хорошенькой приемщицей объявлений из «Фигаро» закончилось фиаско!

Вчера, терзаемый угрызениями совести из-за того что отверг авансы девушки в шляпке с атласными крылышками, Жозеф расторопно доставил заказы клиентам и, выиграв время, решил не возвращаться в лавку. Подкараулив приемщицу у выхода из редакции, он галантно препроводил ее в «Неаполитанское кафе» выпить стаканчик и побеседовать. Еще он втайне надеялся встретить там Жоржа Куртелина и Катулла Мендеса[63] — хоть посмотреть на них одним глазком.

Раскрасневшись от мадеры, девушка из «Фигаро» велела звать ее Франсиной, но по лицу Жозефа поняла, что он ждет от нее других откровений.

— Да, по поводу вашего извещения о похоронах… Я тут напряглась и вспомнила: его принес буржуа средних лет, такой полноватый.

— Полноватый — это как? Толстый, что ли?

— Ну, не то чтобы толстый. Я бы сказала — упитанный. И он был косой на один глаз. Нет, на оба. — С этими словами Франсина легонько наступила под столом Жозефу на ногу; лицо ее при том осталось невозмутимым. Она допила вино, облизнула губы и продолжила: — А еще у него был шрам на подбородке. И он говорил с эльзасским акцентом.

Жозеф благоразумно задвинул ноги под стул. Ворох подробностей вкупе с атакой на его штиблету возбудили подозрения: девица, похоже, плетет небылицы. Поэтому, к великому разочарованию Франсины, молодой человек внезапно вспомнил, что у него запланирован визит вежливости к дальней родственнице, которую на днях разбил паралич. Заплатив по счету неприлично большую, на его взгляд, сумму, Жозеф стремительно сбежал из кафе.

«Упитанный косоглазый эльзасец со шрамом на подбородке? Она считает меня идиотом! Решительно, все женщины подобны сфинксам: сегодня „да“, завтра „нет“, за аперитивом ногу отдавят, а на десерт вообще жди беды… Жаль, конечно, — малышка Франсина на мордочку очень даже ничего…»

В этот момент стоявшее перед его мысленным взором лицо девушки из «Фигаро» стало приобретать черты Айрис.

— Тревога! Отставить! — скомандовал сам себе Жозеф и, водя пальцем по строчкам «Галльской истории», углубился в чтение. — Черт побери! — воскликнул он через некоторое время. — Сакровир, ты попался!

Графиня де Салиньяк молча буравила Кэндзи неодобрительным взглядом. Она уже устала размахивать веером — и теперь ее щеки сделались похожи на два красных сладких перца. Не было сомнений, что терпение вельможной посетительницы вот-вот лопнет. Наконец японец повесил телефонные рожки на рычаг. Пребывание на севере не остудило пылкую натуру Эдокси Аллар, в бытность танцовщицей канкана в «Мулен-Руж» известной также как Фифи Ба-Рен. Видимо, русский князёк ей наскучил, и она вернулась к родным пенатам с твердым намерением возобновить старые знакомства. И судя по всему, Кэндзи Мори был первым, кому она позвонила.

Кэндзи согнал с лица мечтательное выражение, придававшее ему сходство с игривым Крысодавом,[64] и куртуазно осведомился у графини, чем обязан приятностью визита.

— Приятностью? Ах, месье Мори, я пришла сюда не ради удовольствия, меня привела постыднейшая необходимость. Не соблаговолите ли вы вернуть мне деньги за эту книгу Монтеня? Ее приобрел у вас дядюшка месье де Пон-Жубера.

Пока японец с непроницаемым видом разглядывал том в сафьяновом переплете, Виктор уже без колебаний мог сказать, что речь идет об «Эссе Мишеля, сеньора де Монтеня», пятом издании, датированном 1588 годом, — этот раритет он лично отхватил на аукционе два года назад.

— Тысяча девятьсот франков, — произнес Кэндзи.

Губы графини сложились в негодующее «О», на щеках снова вспыхнули пятна.

— Как! — вскричала она. — Вы шутите? Герцог де Фриуль заплатил за книгу шесть тысяч франков! Это был подарок на свадьбу моей племяннице Валентине!

Это женское имя неприятно отрезонировало в ушах Жозефа, который как раз вскарабкался по лестнице из полуподвала.

— Ошибаетесь, дорогая мадам, герцогу де Фриулю Монтень обошелся всего в пять тысяч двести франков. И вам еще повезло — обычно мы перекупаем книги за треть цены. Я сделал исключение только ради вас.

Тут уж губы графини скривились в горькой усмешке:

— Месье Мори, но я ваша постоянная покупательница… Мне кажется, такие клиенты, как я, достойны особого отношения…

— Увы, госпожа графиня, книжный рынок столь же нестабилен, как рынок антиквариата: цены то растут, то падают. А что же, месье де Пон-Жубер пребывает в стесненных обстоятельствах?

Графиня пошмыгала носом и засунула веер в ридикюль.

— Его постигли страшные неудачи, состояние трагически уменьшилось, теперь ему даже приходится во многом себя ограничивать. И все из-за герцога де Фриуля — он совсем сбил с толку наивного Пон-Жубера. В какое ужасное время мы живем! Родственники больше не дают поводов гордиться ими!..

Притаившись за стопками книг у выхода из подсобки, Жозеф ловил каждое слово и внутренне ликовал: «Есть на свете справедливость, есть!»

— …И вот какие унижения я вынуждена терпеть ради сохранения репутации семьи, месье Мори. Этот Фриуль не только разбазаривает собственное состояние за игрой в баккара, он еще додумался накупить фальшивых акций и подбил на ту же глупость Пон-Жубера! Подумать только, и это родной дядя мужа моей племянницы Валентины! А знаете, что он имел наглость подарить близнецам на их первый день рождения? Янтарные портсигары, один Гектору, второй Ахиллу! Старый скряга! О, это был настоящий скандал!

Виктор отвернулся, давясь от смеха. На невозмутимом лице Кэндзи, напротив, не отражалось ничего, кроме внимания и участия.

«Боже, какой актер! — с завистью подумал Виктор, кусая губы. — Как ему удается сохранять серьезность?»

Графиня де Салиньяк порылась в ридикюле, извлекла оттуда скомканную бумажку и сунула ее Кэндзи под нос:

— Извольте, месье Мори, ознакомиться с доказательством!

Виктор, подавив приступ хохота, поспешил на помощь компаньону.

— Поведайте нам эту печальную историю в подробностях, — сочувственно предложил он графине, пододвигая ей стул.

Мадам обрушилась на сиденье и дрожащим голосом рассказала, как герцога де Фриуля облапошил какой-то фигляр, актеришка, именующий себя директором театра «Эшикье», некто Эдмон Леглантье.

— Герцог возжелал снять со счета часть денег по акциям, дабы обеспечить себе несколько партий в баккара, явился в «Лионский кредит», и что же ему там сказали? «Никакого общества „Амбрекс“ не существует, это фальшивки!» Естественно, он без промедления связался с полковником де Реовилем, который тоже стал жертвой означенного Леглантье. Полковник бросился в свой банк — и услышал то же самое! Боже мой, ну кто знает про этот театр «Эшикье»?! — Она, кряхтя, поднялась со стула и вручила акцию Виктору. — Вот, возьмите, повесьте у себя над конторкой! У меня такого добра хватит, чтобы оклеить будуар. Так что же будем делать с Монтенем, месье Мори?

Виктор, машинально сунув акцию в карман сюртука, предпочел удалиться, тем более Жозеф уже несколько минут делал ему отчаянные знаки из подсобки.

— Однако, патрон, наш месье Мори не слишком-то милосерден.

— Кто бы говорил, Жозеф, вы тоже всепрощением не отличаетесь. Что вам удалось выяснить?

— Откопал я вашего Сакровира, сделал выписку, сейчас вам вкратце доложу и помчусь книги доставлять. Короче, это галльский вождь. В начале первого века от Рождества Христова он завоевал Отен,[65] а затем потерпел поражение от римских легионов, пришедших из Верхней Германии, — резня была жуткая, город предан огню. Потрясающий сюжет для романа! А почему вас интересует этот Сакровир? Хотите написать трактат по галльской истории?

— Нет, это имя связано с Пьером Андрези. Могу я зайти к вам домой сегодня вечером? Введу вас в курс дела.

— О, как раз сегодня вечером матушки не будет дома — у них с мадам Баллю назначена партия в «желтого карлика».[66] До скорого, патрон!

Виктор вернулся в торговый зал в тот самый момент, когда графиня де Салиньяк его покидала. Перед тем как закрыть за собой дверь, она смерила обоих компаньонов взглядом убийцы.

Кэндзи с благоговением оглаживал переплет Монтеня.

— Сколько? — усмехнулся Виктор.

— Две с половиной тысячи франков. Битва была кровавая. Кстати, я провел расследование по поводу «Сказок попугая». Расспросил Белкинша, книготорговца, выставившего на аукционе Друо лот из нескольких восточных манускриптов, в числе которых был один без титульного листа. Белкинш описал мне того, кто этот манускрипт ему продал: низкорослый, полный, седоватый, старше пятидесяти.

— Что-нибудь еще?

— Я наведался на улицу Ришелье, но пока не смог установить, был ли наш манускрипт среди недавних поступлений в фонд Национальной библиотеки. Однако есть зацепка, и я намерен выяснить все до конца.

— Не сомневаюсь.

— Я должен вас покинуть, Виктор, и возможно, вернусь поздно. Предупредите Айрис.

Оставшись в одиночестве, Виктор задумчиво провел ладонью по лимонно-желтому сафьяну. Раз уж все его бросили в лавке, можно заняться кое-какими важными делами.

Было за полдень. Солнце поумерило пыл, ветер стих, на акварельно-голубом небе — ни облачка. В водосточных желобах, весело чирикая, плескались воробьи. Плетельщик стульев зазывал клиентов оперными руладами. На омытых дождем набережных Сены дремали рыбаки.

Чисто выбритый, благоухающий лавандой Кэндзи обогнул «Театр-Франсе». Ему нравилось срезать путь через сад Пале-Рояль — здесь на аллеях прогуливались тени Ретифа де ла Бретона, Андре Шенье, Мюссе, Стендаля, Калиостро. Вот уж кто-кто, а граф сумел бы разгадать загадку и ответить на вопрос, что за манускрипт без титульного листа скрывается в недрах Национальной библиотеки… Люсьен де Рюбампре[67] нашептывал отринуть иллюзии и жить сегодняшним днем.

Японец замедлил шаг под вязами у фонтана. Листья дрейфовали на поверхности воды, их плавное движение действовало умиротворяюще, на душе стало легко. Что сказала Эдокси по телефону? «Возраст лишь добавляет вам шарма, дорогой друг, седина вам к лицу». Забавно, раньше наедине она всегда обращалась к нему на «ты», а он никак не мог на это отважиться.

Кэндзи вышел к торговым рядам и у лотка торговца гравюрами взглянул на себя в зеркало. Если Эдокси хотела его утешить, то он в этом не нуждался. Когда в смоляной шевелюре появились первые белые волоски, Кэндзи и не подумал о том, что их можно закрасить, — многие женщины считают весьма привлекательными посеребренные сединой виски. Японец улыбнулся своему отражению и поправил большой бант галстука. Целых полгода его нога не ступала на улицу Альжер!

Уже поднимаясь по лестнице, он вдруг представил себе силуэт женщины — не такая молодая и стройная, как Эдокси, иронический взгляд, недовольная морщинка… Кэндзи изгнал из мыслей образ Джины Херсон и позвонил в дверь.

Открыла Эдокси. При виде гостя ее лицо просияло, качнулись длинные ресницы. Хрупкая изящная фигурка в кружевном дезабилье телесного цвета пробудила в нем физическое желание, которое он подавлял чертову уйму времени…

— Мой дорогой микадо, это ты, — тихо проговорила девушка. — Входи же.

Он молча позволил увлечь себя в гостиную, так же, не в силах вымолвить ни слова, сел на софу — спина идеально прямая, ладони сложены на набалдашнике трости. С притворным равнодушием обвел взглядом комнату, чьи стены хранили память об их любовных утехах, и увидел на геридоне толстую книгу в переплете — русское сочинение, название написано непонятной кириллицей.

— Это подарок тебе, — сказала Эдокси, проследив его взгляд. — Я подумала, что такое роскошное издание должно тебя порадовать.

— Что это?

— «Анна Каренина».

— Толстой?! Вот это да!

— Удивлен? — улыбнулась она. — Не такая уж я невежда. Конечно, мои познания в русском довольно скудны, но я прочла этот роман во французском переводе. Очень печальная история. Во мне все протестует, когда я узнаю о том, что растоптана чья-то страсть…

— Когда вы вернулись?

— Сегодня утром. Я попросила кучера сделать круг по городу и проехать по улице Сен-Пер. Видела тебя через витрину, но не решилась потревожить — предпочла протелефонировать, раз уж ты взял на себя труд провести мне сюда линию связи.

— Вы… одна?

— Федор остался в Санкт-Петербурге. Я сказала, что заболела обычным для всех путешественников недугом — тоской по родине — и врач прописал мне курс лечения парижским воздухом. Я так по тебе скучала! Мой Федор очень славный человек — добрый, внимательный, богатый, верный, вот только в амурных делах он… как бы это сказать… не на высоте.

Кэндзи почувствовал, как знакомые дьявольские чары лишают его воли. Начинается. Вот она, сладострастная дрожь. В горле пересохло, в солнечном сплетении пустота. Рассудок кричал ему: «Очнись! Уходи! Эта женщина — всего лишь перелетная птица, бабочка-однодневка», но другой голос уговаривал: «Останься! Ты был один целую вечность!»

— Каждый раз в постели с ним, — продолжала Эдокси, — я закрывала глаза, и представляла тебя, и молилась, чтобы это и правда был ты. Но ведь нельзя жить с закрытыми глазами…

— Позволю себе усомниться в действенности молитвы, вознесенной при таких скабрезных обстоятельствах, — спокойно проговорил Кэндзи. — Вам всего лишь нужно было остаться в Париже.

— Смейся, злюка! Эта молитва рвалась из самых глубин моего существа, и я знаю, что она была услышана — ведь я здесь.

— Надолго ли?

— Это будет зависеть от некоего месье Мори, книготорговца с улицы Сен-Пер. — Говоря это, Эдокси придвигалась все ближе.

Японец поднялся, не коснувшись ее.

— Что ж, попробую замолвить за вас словечко этому месье Мори. Намерены ли вы вернуться в кордебалет?

— Федор сделал мне предложение. Я могла бы стать княгиней Максимовой — весьма соблазнительная перспектива… С другой стороны, зимы в Санкт-Петербурге лютые, а я так люблю тепло…

Кэндзи вздохнул:

— Сегодня вечером я свободен.

— Я тоже! Приходи сюда к шести часам. Ты увидишь — я буду нежна, очень нежна…

Четверть часа спустя Кэндзи Мори шагал по улице Риволи, напевая:

— «Наслажденье пройдет, но вмиг, сей же час его место займет экстаз!»

Ему хотелось прыгать от счастья и дарить воздушные поцелуи газетчицам, скучавшим на площади Лувра. Фифи Ба-Рен ждет его! Быстро забежать домой, приодеться, кое-что купить и вернуться на улицу Альжер к условленному часу… Сначала он решил, что поведет ее в ресторан «Друан», но отмел эту идею — они поужинают в квартире Эдокси, тет-а-тет. Изысканные блюда и хорошее вино. Нет, шампанское! И не забыть про цветы. Пусть почувствует разницу между этим своим неотесанным русским барином и настоящим джентльменом!

Жозеф с удовольствием перечитывал последние строки «Хроники страстей на улице Висконти» собственного сочинения, когда в дверь каретного сарая постучали. Распахнув ее, он замер, потеряв дар речи, — перед ним стоял человек, смутно похожий на месье Легри, но в его внешности отсутствовало нечто важное.

— Жозеф, вы позволите мне войти?

— Патрон, это точно вы?

— Кто же еще? Царь Эфиопии?

— Но… А где ваши усы?

— Я их сбрил. Вы меня осуждаете?

— Простите, просто… вы похожи на лакея!

— А что вы имеете против челяди, Жозеф? Таша высказалась по поводу колючей растительности у меня на лице, и я избавил ее от мучений. Я вам в таком виде не нравлюсь?

— О, ну если это было пожелание мадемуазель Таша… Да уж, бессмысленно спорить, прилично ли дамам носить брюки, раз им ничего не стоит заставить мужчину избавиться от усов! Если хотите знать мое мнение, с усами вы выглядели как-то… представительнее, что ли. А как же наши клиенты? Только подумайте, что они скажут!

— Тем хуже для них… и для вас.

Виктор увидел свое отражение в треснувшем зеркальце, прислоненном к Гражданскому кодексу. Респектабельный буржуа почил в бозе, приконченный ножницами и бритвой. Не удивительно, что мужчина, привыкший воспринимать усы как неотъемлемую часть своей личности, без них чувствует себя голым и помолодевшим. «Тебе тридцать три года, — мысленно сказал он человеку в зеркале. — Но так ты выглядишь гораздо моложе, несмотря на эти морщинки в уголках глаз».

— И не нервируйте меня, Жозеф, я и так зол как собака… когда вспоминаю о кошке, которую обрел вопреки своей воле вашими стараниями.

— Чур, я в домике, патрон! Давайте лучше поговорим о Сакровире. Как вы напали на его след?

— Я побывал на улице Месье-ле-Пренс и встретил там часовщика, который отдал мне карманные часы Пьера Андрези. — Виктор протянул «луковку» с гравировкой мгновенно помрачневшему Жозефу.

— Так-так, а вы мне между прочим обещали, что мы будем вести расследование вместе, — проворчал юноша, и не подумав, однако, упомянуть о своей встрече с Франсиной в «Неополитанском кафе».

— Именно этим мы сейчас и занимаемся, если вы не заметили. Так какой же вывод сделает Шерлок Пиньо?

— Что у месье Андрези была странная кличка и что, вероятно, он получил ее в армии, поскольку «К» — определенно первая буква слова «казарма». «Да здравствует казарма!» Или «корпус».

— Или «книга», «кабак», «капитал», «комедия». Это может быть что угодно. И принадлежать часы, соответственно, могли кому угодно — военному, книготорговцу, печатнику, предпринимателю, актеру, а от владельца они уже попали к Пьеру Андрези.

— А если это буква «К» как она есть, во всей своей красе и краткости? Вы знаете, что такое эллиптический стиль, патрон?

— Не понял, к чему это вы?

Жозеф послюнявил палец и перелистал страницы тетрадки.

— В моем фельетоне «Кубок Туле» я использовал прием месье Дюма-отца. Сейчас зачитаю вам отрывок из «Графини де Монсоро»:

— Есть у меня еще одна мысль, — сказал Сен-Люк.

— Какая же?

— Что, если…

— Что — если?

— Ничего.

— Ничего?

— Ну да. Хотя…

— Говорите же!

— Что, если это был герцог Анжуйский?

— Очень увлекательно, Жозеф, но я по-прежнему не понимаю, какое отношение это имеет к надписи на часах.

— Что, если это был романист-фельетонист? «Да здравствует К!» — и всего делов. Зачем надрываться, выдумывая длинные предложения, когда платят построчно? Вот послушайте, я тоже применил методу великого писателя на практике:

Мастиф обнюхал каменный Андреевский крест.

— Элевтерий! Фу, нечестивец!

— Гав, гав!

— Эта башня хранит сокровища тамплиеров…

Мастиф задрал лапу и оросил окрестности.

— Грр, грр, грр!

— Элевтерий, ты чуешь гнилостный запах? О боже, это же… проклятая амбра!

Мастиф повалился на бок, язык свесился из пасти, глаза закатились.

— Ах! Все кончено! — простонала Фрида фон Глокеншпиль.

Прежде чем потерять сознание, она успела написать пальцем на песке: «ВОЕВОДА».

— Жозеф, что за бред? — помотал головой Виктор. — Ваши умозаключения уводят нас в сторону. Я пришел сюда не для того, чтобы считать количество строк в ваших романах-фельетонах.

— Вам не понравился мой текст, признайтесь, — надулся молодой человек.

— В нем слишком много «гав» и «грр».

— Это создает драматическое напряжение. Вам лишь бы покритиковать! Отвечайте, понравился или нет? Я несколько месяцев над ним бился!

— Понравился, понравился, браво, вы далеко пойдете, потому что в литературе как в кулинарном искусстве — чем проще блюдо, тем быстрее усваивается… А зачем вам понадобилось это слово?

— «Воевода»? Я хотел создать готическую атмосферу.

— Нет, не «воевода», я имел в виду «амбру». Редкое слово, странно, что вы его употребили.

— Это из-за кражи в ювелирном магазине Бридуара.[68] Вы забыли, патрон? Я же читал вам статью, а вы, значит, меня не слушали. Ну конечно, чего меня слушать, я у вас в лавке всего лишь предмет мебели!

Виктор, проигнорировав ворчание управляющего, достал из кармана акцию «Амбрекса», оставленную графиней де Салиньяк, и задумчиво ее прочитал.

— А, бумажка Фриуля? — фыркнул Жозеф. — Эта лысая башка и его малахольный племянничек получили по заслугам. Сразу вспоминаются система Лоу и Ост-Индская компания. А еще в «Горбуне»[69] уродец с улицы Кенкампуа предлагал биржевым игрокам за плату погладить его горб — тогда, мол, их сделка будет удачной. Надо было герцогу де Фриулю погладить мой горб — не остался бы на бобах! — Он выхватил у Виктора акцию и внимательно ее изучил. Нечто любопытное привлекло его взгляд. — А это что? Леопольд Гранжан… Черт возьми, патрон! Глядите, вот тут, слева, подпись управляющего: Леопольд Гранжан! Патрон, у меня не было времени разыскать эмальерную мастерскую, но вы же помните… Погодите минутку… — Молодой человек в крайнем возбуждении схватил свой блокнот со всякой всячиной. — Леопольд Гранжан, эмальер, заколотый кинжалом на улице Шеврель! Улавливаете, патрон?! Этот тип был управляющим анонимного общества «Амбрекс»!

Виктор пробежал взглядом газетную вырезку, наклеенную в блокнот, и пробормотал:

— «Слияньем ладана, и амбры, и бензоя…» Амбра — «Амбрекс». Леопардус — леопард. — Он был так занят мыслями о переплетчике, что и забыл о деле эмальера. — Все это как-то связано со смертью Пьера Андрези…

— А второго управляющего зовут Фредерик Даглан, вот, справа подпись. Кто это, патрон?

— Жозеф, перестаньте тараторить хоть на минутку, дайте подумать… У кого Фриуль приобрел эти акции? Какой-то актеришка… Театр «Монпансье»?

— «Эшикье», патрон. Надо немедленно взять этого Даглана за жабры, пока его не постигла участь Леопольда Гранжана. И буду благодарен, если вы отпустите меня побродить по театру «Эшикье». Бьюсь об заклад, собака зарыта аккурат под сценой!

Виктор кивнул. Сам он собирался прочесать район Шапель на предмет знакомства с Гюставом, приятелем Пьера Андрези, пусть даже о нем пока ничего не известно, кроме имени.

Уставшая от блужданий по городу Жозетта Фату различила впереди колонны площади Насьон и перевела дух — словно два маяка воссияли для нее среди деревьев, два предвестника возвращения в тихую бухту. Опьянев от влажных испарений Венсенского леса, она свернула наконец на улицу Буле. Нужно еще закатить тележку в закуток на первом этаже дома, провонявшего супом и мочой, — и тогда уже можно будет расслабить натруженные мышцы рук, подняться в свою комнату. Хорошо хоть дождь, поливавший с утра, иссяк, вечер выдался ясный, небо не запятнали тучи. Однако Жозетта, хотя еще было довольно светло, нервничала и по дороге то и дело оглядывалась — она постоянно ощущала чье-то присутствие, ей чудилось смутное движение даже в траве на пустырях. Все мужчины вокруг казались подозрительными — как угадать того, кто ее преследует? Она дважды видела светловолосого человека, но уже не была уверена, что за ней охотится именно он. Вдруг это кто-то другой?

Злодейский голос нашептывал в уши: «Вы не узнаете меня в лицо, но я-то в курсе, кто вы такая. Я за вами слежу, от меня не ускользнуть. Всякий раз, продавая цветы незнакомцу, вы будете спрашивать себя: „Не он ли это?“ — и не сумеете ответить на вопрос. С людьми, которые оказываются не в то время не в том месте, всегда происходят ужасные вещи…»

Вдоль стены по ступенькам промчалась крыса — ее вспугнула толстопузая тетка в галошах, навьюченная корзинами. Жозетта терпеть не могла эту соседку с третьего этажа, которая с утра до ночи пилила мужа, мастера, шившего плюшевые игрушки. Но сейчас цветочница обрадовалась ей как родной и с облегчением побежала следом по лестнице, обогнала, почти весело отозвавшись на свирепое бормотание, вероятно означавшее «Добрый вечер».

На лестничных площадках сгущался мрак. Жозетта взлетела на свой четвертый этаж, ворвалась в комнатку и заперла дверь. Прислонившись спиной к стене, перевела дух и на цыпочках приблизилась к окну. Темнота неспешно заполняла улицу, по которой фланировали редкие парочки, улизнувшие из душных мансард. Скоро пройдет фонарщик, и повсюду будет свет.

Немного успокоившись, Жозетта зажгла керосинку — слабый огонек, надо экономить. Сил приготовить ужин не осталось — удовольствовалась бутербродом с салом, яблоком и стаканом воды. Снова, не выдержав, подошла к окну, за которым гасли оранжевые отсветы заката. Из-под кустов сирени выползла длинная тень — там стоял мужчина и курил сигарету. Это он, он шел за ней по пятам!

Жозетта отшатнулась от окна.

Обуздать страх, иначе страх ее задушит!

Уняв нервную дрожь, цветочница опять отодвинула занавеску. Двор был пуст.

«Померещилось. Конечно, померещилось. Я так умом тронусь».

Сейчас она спокойно разденется, умоется, накинет ночную рубашку, ляжет и сразу заснет. Да-да, непременно. Крепкий здоровый сон — именно то, что ей нужно.

В дверь постучали, когда девушка расстегивала блузку. В горле застрял крик, сердце заколотилось как бешеное.

— Мадемуазель Фату! Это ваша соседка, мадам Картье. Мой бесенок Кристоф опрокинул туесок с мукой и все рассыпал, я хотела попросить у вас горсточку… Мадемуазель Фату, вы дома?

Жозетта открыла дверь трясущейся рукой. Маленькая круглолицая женщина в безрукавке, нижней юбке и стоптанных башмаках поспешила войти:

— Простите, что побеспокоила. С мальчонкой моим никакого сладу, такой постреленок, ох уж я ему в один прекрасный день устрою! А муку я вам верну на той неделе, как только Жюстен жалованье получит. Извиняюсь, что я в таком виде, — у нас прямо-таки дышать нечем. Ох, раз уж я зашла, может, одолжите еще яйцо и немного сахара?

У Жозетты от этой болтовни голова пошла кругом, и страх отпустил. Она помогла мадам Картье отнести продукты на кухню и с сожалением покинула чужую квартиру. По дороге к себе, перегнувшись через перила, осмотрела в тусклом свете пустые лестничные пролеты. Огромный медный шар, украшавший перила внизу, у основания ступенек, вдруг превратился в страшную призрачную маску. Жозетта вздрогнула от испуга, метнулась в свою комнату, захлопнула дверь, повернула ключ на два оборота…

Он стоял у окна.

И улыбался.

Жозетте показалось, что сердце перестало биться. Мир вокруг подернулся красной пеленой. Она потеряла сознание.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Среда 19 июля

На бульваре Шапель зной иссушил каштаны.

— Простите, вы не знаете человека по имени Гюстав? — спросил Виктор женщину, подметавшую тротуар.

Она окинула его насмешливым взглядом:

— Этих Гюставов тут как собак нерезаных.

Очередную неудачу Виктор потерпел, обратившись с тем же вопросом к мальчишкам, игравшим в чехарду. Один из них еще долго бежал за велосипедом, трубя в свернутую дудкой афишу.

Торговец соленой рыбой поскреб в затылке:

— Был тут один Гюстав, лимонад продавал на улице Пажоль. Но он дуба врезал на прошлой неделе.

Виктор, потеряв всякую надежду, повернул назад. Он прочесал район вдоль и поперек, от товарной станции Северной железной дороги до мрачного газгольдера на улице Эванжиль, обследовал ремонтные мастерские Восточной железной дороги и депо на улице Филиппа де Жирара, пообщался с тремя десятками Гюставов… Увы, никто не знал переплетчика из Латинского квартала, с улицы Месье-ле-Пренс. Ветхие домишки, толкающиеся боками в грязных переулках, и их умученные жизнью обитатели навевали тоску, захотелось вырваться на простор. Если ему нужен тот самый Гюстав, придется дождаться 22 июля, когда вернется на работу гарсон из кафе «У Фюльбера».

На площади Шапель Виктор сделал последнюю попытку — свернув в подворотню, объехал двор большого здания о двух крыльях и вдруг услышал свое имя:

— Месье Легри! Вот это сюрприз! Здравствуйте, неужели вы меня не узнаёте? А в вас что-то изменилось…

Виктор уставился на человека, который, улыбаясь, смотрел на него из окна первого этажа с таким низким подоконником, что его можно было перешагнуть. Конечно, он сразу узнал инспектора Перо[70] и его роскошные усищи, которым позавидовал бы сам Верцингеториг.[71]

— Месье Перо! Вы здесь живете?

— Я здесь работаю. Добро пожаловать в комиссариат Шапели!

Виктор устремился в вестибюль, оставил там свой велосипед и вскоре уже пожимал руку Раулю Перо, который пригласил его в свой кабинет. Обстановка здесь была убогая: выщербленный плиточный пол, облупившаяся коричневая краска на стенах; если бы не застекленный книжный шкаф, набитый разномастными томами, все в точности напоминало бы приемный покой больницы.

— Все еще увлекаетесь верлибрами, месье Перо?

— Я трепетно храню ваш драгоценный подарок — сборник Жюля Лафорга, и верно служу своей музе. Мне даже посчастливилось опубликовать несколько поэм в «Плюм» под псевдонимом Исида. Мы подружились с Леоном Дешаном.[72] Разумеется, это лишь скромный дебют, но я не оставляю надежды, что мои стихи примут к изданию в «Жиль Блаз». Но каким же добрым ветром вас сюда занесло, друг мой?

— Если честно, я заблудился… Искал библиотеку, где берут раритетные издания на экспертизу.

— Ах да, книги, книги!

— А как ваша служба, инспектор? Довольны?

— Не инспектор, а помощник комиссара, меня повысили! Пошел, так сказать, по стопам Оскара Метенье и Эрнеста Рейно,[73] двух одаренных литераторов, занимавших этот пост до меня. Комиссар, правда, в гневе от того, что ему в третий раз подряд подсунули в помощники заядлого крючкотвора. Счастье еще, что он не знает о моих публикациях. Если вам доведется с ним встретиться — уж не выдавайте!

— А ваша черепаха? Нанетта, кажется?

— Я так и не нашел для нее пристанища, так что пришлось удочерить. Люсьен, наш мальчишка на побегушках, души в ней не чает. Еще он вечно возится с бродячими собаками, которых подбирает комиссар — добрая все-таки душа, хоть и ненавидит людей искусства. Заходите к нам посмотреть, как Люсьен выводит своих питомцев на парад — каждый в кепи и пелеринке!

Под окном зашумели — похоже, там собралась целая толпа.

— Не полицейский участок, а проходной двор, — вздохнул Рауль Перо. — Все потому, что на воротах нет часового, и сержантов тут днем с огнем не сыщешь — только инспекторы, да и тех всего двое…

Его жалобы прервало появление забавной троицы: белобородый старик и веселый парнишка втащили в кабинет мужика, который двумя руками придерживал спадающие штаны.

— Драка на улице Департеман, — доложил старик. — Этот сводник делал отбивную из своего собрата и уже достал перышко — почикать его на порции, тут-то мы буяна и прихватили. Пришлось действовать быстро, пока их ватаги не сбежались. А поскольку наручников при мне не было, мы срезали ему пуговицы на портках, чтоб не утек.

— Спасибо, инспектор Гастон, и вам спасибо, Люсьен. Нет-нет, не уходите, месье Легри, мы с гражданином сутенером сейчас быстро разберемся. Сесть! — велел Рауль Перо арестованному. — Люсьен, будьте любезны, разгоните публику во дворе. Как зовут?

Мужик, поддернув штаны, плюхнулся на стул.

— Роже, но все кличут меня Лишаём. Я ни при чем, господин инспектор, тот урод во всем виноват.

— Какой урод? Что он тебе сделал?

— Влез на мой участок, сам-то он из Ла Виллетт. Зацените: пока я в Сантешке[74] парился, этот урод жарил мою Леони. Откинулся я, значит, глядь — а у нее пузо как два арбуза. Много она теперь наработает с пассажиром в трюме? А жрать чего? Леони мне не кто-нибудь, а законная половина, девка что надо была, нарасхват. Но теперь — всё, ни на что не годная! — Пока Лишай говорил, его глаза наливались кровью, на губах выступила пена. Он вдруг вскочил, шарахнул кулаком по стене и завопил: — Господин инспектор! Ничего не могу с собой поделать! Прям крышу сносит, когда взаперти оказываюсь! Чуть с катух в тюряге не слетел!

Штаны сползли, оголив тощие ляжки. Окно распахнулось, и в кабинет со двора всунулась взлохмаченная голова, какой-то заспанный тип оперся на подоконник:

— Заткните ему пасть, или я за себя не ручаюсь! Вот дерьмище, всю ночь вкалываешь — утром поспать не дают! Что у вас тут за гвалт?

Лишай, путаясь в штанах, рванулся к нему:

— А тебе какое дело, козел?!

— Мне? А я что, я ничего… — заробел разбуженный работяга и благоразумно убрался восвояси.

В этот момент дверь открылась, в кабинет вкатился пузатый человечек средних лет в клетчатой мелоне, одетый, как мелкий буржуа. Не удостоив и взглядом Рауля Перо, он подступил к Лишаю, который при виде его уставился в потолок.

— Слышь, ты, перед судьей разоряться будешь, а здесь хлебало подбери, тебя за километр слыхать, — прошипел в кадык Лишаю человечек в мелоне и так же стремительно, как появился, выкатился в коридор, чуть не сбив с ног вернувшегося Люсьена.

Рауль Перо наклонился к Виктору:

— Это Корколь, второй инспектор. Суровый дядька, не дипломат… Ну, Роже, надень штаны и садись на стул. Мы поняли, что у тебя была предъява к сопернику. Ты хотел его завалить?

— Это смотря что вы имеете в виду под словом «завалить», господин инспектор, — вздохнул притихший Лишай. — Я-то хотел ему по рылу съездить, чтоб неповадно было. Никакой он мне не соперник, потому что Леони и так уже все поняла — некуда ей податься с депутатом в урне. Я ж просто порядок восстановил, а так-то я смирный.

— Смирный, ага. Мухи не обидишь. Когда трезвый.

Словно в поддержку Лишаю со двора донеслось хорошо поставленное сопрано:

— Да здравствуют кабак, любовь и табак!

Виктор, сдерживая смех, покосился на Рауля Перо. Тот хмыкнул:

— Оперетта потешается над законом и порядком, месье Легри. У нас тут по соседству есть заведение, которое облюбовали для репетиций театральные труппы. С тех пор мы отправляем правосудие под музыку. Невольно вспомнишь вопрос Верлена: «Такая ли уж важная и серьезная штука жизнь?» Роже, — обратился он к Лишаю, — вести с тобой душеспасительные беседы бесполезно, я ограничусь тем, что конфискую у тебя нож и дам дружеский совет: не бузи, понял?

— А мои пуговицы? — спохватился Лишай. — Они у меня с портков все пуговицы потырили!

— Это послужит тебе уроком. Люсьен, проводите нашего санкюлота на улицу Департеман.

— Вы его не арестуете? — удивился Виктор.

— Зачем? Еще одна неделя в кутузке не превратит его в мальчика из церковного хора. А нашей энергии найдется более достойное применение, ведь жизнь коротка, надо многое успеть.

— Странный вы полицейский, — улыбнулся Виктор.

— Несомненно, сказывается влияние литературы, месье Легри. Позвольте пригласить вас отобедать. Велосипед можете оставить здесь под присмотром инспектора Гастона — он покидает эти стены только на ночь.

Они вдвоем пересекли двор и через потайную дверцу попали в заведение «Милан», где помощника комиссара как постоянного клиента всегда ждал столик за шторкой.

Зал был полон, посетители болтали и смеялись в клубах сигарного дыма. Виктор изучил написанное изящным почерком меню и заказал фрикандо.[75]

— Отличный выбор, месье Легри, — одобрил Рауль Перо. — Весьма питательное и экономичное блюдо. Мне то же самое, мадам Милан, и кувшин вина.

За спиной Виктора в одиночестве сидел за столиком инспектор Корколь и читал газету.

— Не оборачивайтесь, месье Легри, — шепнул Перо. — Там мой давешний коллега, мы с ним на ножах.

— Отчего же?

— На службе новичков не любят, особенно когда сильна старая гвардия. Он метил на мое место. Сейчас у нас вооруженное перемирие… Месье Легри, а где находится та библиотека, в которой проводят экспертизу?

— На улице… Вот незадача, запамятовал. Наверное, вино виновато.

— Я слышал про вашего друга.

— Простите?

— Про переплетчика с улицы Месье-ле-Пренс. Шаваньяк и Жербекур, мои бывшие подчиненные из Шестого округа, были на пепелище.

— Да-да, бедный Пьер Андрези, это ужасно. Вы не в курсе, чем закончилось расследование? Инспектор Лекашер дал понять, что мог иметь место намеренный поджог.

— Неужели? Об этом я не знал. А как поживает ваш управляющий?

За спиной Виктора скрипнул стул. Инспектор Корколь поднялся и направился к стойке.

— Жозеф? Прекрасно. Заканчивает очередной роман-фельетон. — Виктор поднял голову, собираясь сделать глоток вина, и перехватил взгляд Корколя. Тот попрощался с хозяйкой и, напяливая мелону, неприветливо посмотрел на собеседника Рауля Перо. Его уход был похож на бегство.

Мадам Милан ликовала. Она не упустила ни слова из разговора помощника комиссара и безусого незнакомца. «Как его там назвал месье Перо? Леблан? Нет-нет, Легри. Красивый мужчина, почти как месье Даглан. Интересно, кто он такой?.. В любом случае месье Даглан может мною гордиться — сейчас я ему запишу… как он там выразился, месье Даглан? Ах да, „результаты моих тайных наблюдений“!»

На улице Люн Жозеф вдохнул восхитительный аромат сдобных булочек и поддался гастрономическому искушению — уплел пару за милую душу. В конце концов, как говорит месье Мори, «желудку — радость, мозгам — польза».

Большие бульвары встретили его гомонящей суетливой толпой, пришлось выписывать зигзаги с тротуара на мостовую, где то сбивались в кучу, то разъезжались бесчисленные экипажи: переполненные омнибусы, наемные кареты, двуколки, кабриолеты с откинутым навощенным верхом, шустрые фиакры. Жозеф обожал неистовую, бурлящую жизнью атмосферу столицы, ее кафе, кабаре, театры. Он шел и представлял себе прекрасное будущее: однажды по его роману-фельетону напишут пьесу и поставят ее на сцене, публика вмиг расхватает билеты, а литератор Пиньо присоединится к созвездию знаменитостей.

«„Кубок Туле“ с Сарой Бернар или Режан[76] в роли Фриды фон Глокеншпиль… С кандидатом на роль мастифа Элевтерия будет потруднее, но тоже что-нибудь придумаем. В театре Гимназии — why not?[77] О спектакле раструбят на всех углах, аншлаг последует за аншлагом, счастливые абоненты телефонной сети будут слушать избранные отрывки по театрофону,[78] а клиентам дорогих отелей и особых клубов достаточно будет бросить монетку в волшебный ящик, чтобы насладиться лучшими репликами».

Жозеф вообразил себе месье Мори, ярого поборника технических новшеств конца века, с двумя телефонными рожками, прижатыми к ушам. Вот он одобрительно покачивает головой, слушая, как Элевтерий — а вдруг получится уговорить самого месье Коклена-младшего[79] загримироваться собакой? — произносит поставленным голосом «гав» и «гррр»…

Насытившись булочками и собственными мечтами, Жозеф добрался до театра «Эшикье».

«На вид как-то не очень, — решил он, окинув взглядом фасад. — Пожалуй, не отдам сюда свою пьесу, разве что посулят золотые горы…»

Он пересек холл и постучал во внушительную дверь с табличкой «КОНСЬЕРЖ».

Из-за двери прозвучал неприветливый хриплый голос:

— Что там еще?

— Я принес текст и должен передать его из рук в руки.

Раздался скрежет, как будто по полу двигали что-то тяжелое, створка приоткрылась, и в щелке показался острый нос.

— Вам назначено?

— Разумеется. Я Жозеф Пиньо, автор «Кубка Туле», сенсационного романа-фельетона, который будет напечатан в «Пасс-парту», там же, где уже опубликовано «Странное дело о водосборах», произведение, примечательное во всех отношениях.

— С кем у вас встреча?

— С директором.

— Ничего не выйдет. Месье Леглантье с понедельника мертвее мертвого.

Нос убрался, дверь захлопнулась.

Озадаченный Жозеф подытожил беседу яростным «Хам!». Однако сведения удалось получить прелюбопытные. Фигляр и актеришка, упомянутый графиней де Салиньяк, уже не ответит за аферу с акциями «Амбрекса». Но вот естественной ли смертью он умер?..

В фойе появилась прелестная девушка. Она шмыгнула под портик, Жозеф пошел за ней и оказался на пороге зрительного зала в итальянском стиле. Здесь царил полумрак, только на сцене горели масляные лампы. Там, на подмостках, сбились в кучку особы обоих полов и что-то ожесточенно обсуждали на фоне декораций в духе века плаща и шпаги. В надежде остаться незамеченным Жозеф с непринужденным видом затесался в толпу. Но фокус не удался.

— Вы не из нашей труппы, — констатировал какой-то мужчина, ткнув в него пальцем.

— Я журналист, — не растерялся Жозеф. — Меня заинтересовала смерть вашего директора.

— Бедняга Леглантье впервые вызвал интерес у кого-то, кроме своих кредиторов, — буркнул помощник режиссера.

— И все-таки он был очень славный, — заявила миловидная молодая особа, которая и привела Жозефа в зал.

— А не могли бы вы, — подскочил он к ней, вооружившись блокнотом и карандашом, — поведать об этом поподробнее, мадемуазель?

— Меня зовут Андреа. Месье Леглантье предсказал, что я стану звездой!

— Несомненно, падающей, — фыркнула пышнотелая дама, — то есть падшей.

— Он говорил мне об амазонках и голубях! — гордо парировала Андреа.

— Имея в виду, что тебе прямая дорога в цирк Фернандо!

— Эжени, это тебе туда дорога, старая кляча!

— А ты девка подзаборная!

— Дамы, соблюдайте приличия! Почтите память месье Леглантье, все ж таки самоубийство требует большого мужества, хоть и вызвано глубочайшим отчаянием.

— Да уж, Эпернон, кому, как не тебе, рассуждать о мужестве!

— Так это было самоубийство? — вмешался Жозеф.

Тут все заговорили разом, бурно жестикулируя. Воспользовавшись суматохой, Жозеф увлек герцога д’Эпернона за кулису.

— Месье Леглантье и вправду покончил с собой?

Польщенный тем, что представитель прессы выбрал его главным источником информации, д’Эпернон зашептал:

— Между нами, Эдмон был по уши в долгах, но я никогда в жизни не поверил бы, что он способен наложить на себя руки. Он отдавал себя этому театру без остатка и, скажу вам по секрету, очень рассчитывал на мой успех на сцене.

— В долгах, вы сказали?

— Говорят, деньги на ремонт «Эшикье» были взяты под залог самого театра. Возможно, поэтому предсмертная записка Эдмона начинается строчкой из Лафонтена: «Раз с Обезьяной Леопард на ярмарке деньжонки добывали».[80]

— Леопард? — сделал стойку Жозеф.

— Да-да, я тайком переписал его послание живым, там есть продолжение: «Разоренный, отчаявшийся, я покидаю эту клоаку. До скорой встречи, простофили. Э. Леглантье, непризнанный гений». Эх, все беды от денег, вернее, от их отсутствия. Кстати, был один престранный эпизод… Жак Ботелье чуть не заколол меня кинжалом, но на самом деле его удар предназначался Генриху Четвертому, то есть Леглантье. Хотите, покажу вам рану?

— Погодите, кто такой Ботелье?

— Равальяк. Его допрашивает полиция. Как, вы уже уходите? Эй, месье! Запишите мое имя: Жермен Миле, фамилия как у художника, только с одной «л»!

Когда Жозеф проходил мимо двери консьержа, его окликнули женским голоском:

— Господин журналист!

Андреа, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с колышащейся грудью, показалась ему чертовски привлекательной.

— Сударь, не знаю, что вам там наболтал Жермен… Он говорил про лысого дядьку, который ворвался к месье Леглантье незадолго до того, как тот умер? Я слышала, как они ссорились, так ора… кричали очень громко. Я уверена, что с этим плешивым дело нечисто. Если хотите знать мое мнение, наверняка это он виноват в смерти месье Леглантье. Равальяк, то есть Жак — безобидное создание, падает в обморок при виде паучка. Живет вдвоем с престарелой матерью. Если он не будет зарабатывать, что с ней станется? Нужно обязательно написать об этом в вашей газете!

— Вы в него влюблены?

— В кого? — растерялась Андреа.

— В Жака Ботелье.

— Вы шутите?! Просто нельзя же позволить полиции совершить беззаконие, Жак ни в чем не виноват! А я даже с директором не воспользовалась своим шансом. Нравилась ему очень-очень, но не ответила взаимностью, и месье Леглантье от этого ужасно страдал, ужасно… Эжени-то своего не упустила и рассказывала, что у него были и другие любовницы, одна постоянная — некая Аделаида Пайе, старуха лет тридцати пяти, у нее магазин модных товаров на площади Клиши.

— Спасибо, милая мадемуазель. Из вас получится прекрасная амазонка! — поклонился Жозеф, про себя добавив: «В обтягивающей тунике… Боже, какая сцена!»

— Леопард и акции «Амбрекса» — все завязано на эти два элемента, согласны, патрон?

Укрывшись в хранилище, подальше от Кэндзи, Виктор слушал отчет Жозефа о его визите в театр «Эшикье».

— Тот актер… э-э…

— Герцог д’Эпернон, патрон.

— Да-да, он сказал вам, что Леглантье не из тех, кто способен покончить с собой. Однако же господин директор до смерти надышался газом.

— Он был на мели и боялся скандала. Герцог де Фриуль, а нет никаких сомнений, что «лысый дядька» — это он, с актеришкой не церемонился. Мне так и сказали: Леглантье пригрозили арестом, судом и дуэлью… Вы думаете, это было убийство? Впрочем, почему нет? Господа из высшего света для того и носят белые перчатки, чтобы не видно было грязных рук. Убийство, замаскированное под самоубийство! И главное действующее лицо — герцог де Фриуль!

— Это преждевременный вывод.

— Но ведь все сходится, патрон! Леглантье принимает Фриуля, они ссорятся, Фриуль открывает газовый кран, печатает на машинке письмо и оставляет его в каретке, затем выходит и запирает дверь на ключ — всего делов! Леопардус — это он!

— И что же побудило его выбрать представителя семейства кошачьих в качестве творческого псевдонима?

— Наверное, кто-нибудь из его предков был фаворитом английского короля[81] — Столетняя война и все такое… А, знаю! У него поместье на юго-западе.[82] Бьюсь об заклад, на гербе Фриуля стая шествующих леопардов или леопардовых львов — я видел таких в геральдическом справочнике.

— Ваша аргументация несколько замысловата, Жозеф… Вы полагаете, что после того как Фриуль открыл кран, Леглантье преспокойно улегся ждать наступления удушья?

— Успокоить и уложить его мог хороший удар по кумполу, патрон.

— Не исключено. Ваша версия могла бы стать основой сюжета увлекательного романа-фельетона, но к сожалению, герцог де Фриуль не обладает ни интеллектом, ни смелостью, необходимыми преступнику. То есть к счастью.

— Вы недооцениваете этих аристократишек, которые кичатся частицами при фамилиях, патрон.

— Скажем откровенно, у фей, собравшихся на совет над колыбелью Фриуля, мало что осталось для него в мешке с подарками: пресловутая частица к фамилии и немного деньжат, вот, собственно, и всё. Нет, Жозеф, наш кузен Леопардус — личность выдающаяся.

— Ладно, изменим сюжет. Леглантье затеял мошенничество с фальшивыми акциями, убрал одного из сообщников — Леопольда Гранжана, эмальера, а затем покончил с собой, потому что его махинацию разоблачили.

— А как в вашу историю вписывается намеренный поджог мастерской Пьера Андрези? И кто теперь леопард? Нет, и эта версия никуда не годится.

— Перестаньте меня критиковать, патрон! — возмутился Жозеф. — А сами-то вы что-нибудь можете добавить к тому, что нам уже известно?

— Черт, опаздываю, — спохватился Виктор. — Я сегодня веду Таша на концерт. Завтра утром мы с вами вместе наведаемся к Аделаиде Пайе — надеюсь, удастся что-нибудь выведать у нее про бывшего любовника. Идите вперед, я за вами.

— Ну ясно, это ж вы капитан корабля, — проворчал Жозеф, не скрывая удовлетворения от того, что сумел уесть патрона.

«В субботу схожу на улицу Месье-ле-Пренс — гарсон Фюльбера вернется на работу и наверняка сможет назвать мне адрес, по которому он доставлял вино для Гюстава», — утешил себя Виктор.

Жозеф выбрался из подвала первым и нос к носу столкнулся с Кэндзи.

— Если ваше тайное моление в катакомбах закончено, позвольте передать вам дежурство в лавке, — сухо сказал японец. — Вы ужинаете здесь.

— Как это здесь, патрон?

— Вы что, забыли? Вам надлежит вычистить переплеты томов Бальзака и Дидро и выставить их в витрине. Об этом было условлено еще две недели назад. Ваша матушка сейчас жарит помидоры в сметане со шпинатом, она покормит вас за конторкой. Всего хорошего.

— Но я не люблю шпинат! Шпинат — гадость! — в отчаянии воскликнул Жозеф.

— Ты не прав, котеночек, — строго заявила Эфросинья с верхней ступеньки винтовой лестницы. — Шпинат улучшает пищеварение!

Четверг 20 июля

Кэндзи, сидя в фиакре, катившем к Национальной библиотеке, мысленно поздравил себя с тем, что обет воздержания наконец-то нарушен. Ночь, проведенная с Эдокси, восстановила правильную циркуляцию его жизненной энергии, а целое блюдо даров моря и бокал хорошего белого вина в «Прюнье» на улице Дюфо подкрепили силы. Прикрыв глаза, японец сосредоточился на ощущениях, позволив мыслям бежать своим чередом. Он выполнял это упражнение всякий раз, когда внешние обстоятельства не требовали внимания.

Фиакр остановился на улице Ришелье, и Кэндзи вернулся к действительности.

Справа от ниши библиотекаря в читальном зале отдела восточных рукописей, на том самом месте, которое описало ему визгливое существо с агатовыми глазами, обнаружился еще один примечательный персонаж. Армянин в рубахе без воротника с широкими рукавами, в турецких шароварах и зеленой скуфейке мирно спал, обложившись десятком фолиантов. При этом он нежно обнимал толстенный том, на котором покоилась его щека. И были основания полагать, что означенный том может оказаться искомым манускриптом. По счастливой случайности, соседний стул оказался свободным. Впрочем, в душном зале было мало народу — большинство парижан предпочитали спасаться от жары где-нибудь на природе. Кэндзи поспешно выдернул наугад каталожный ящик, выбрал первую попавшуюся карточку, заполнил бланк заказа, вписав название книги и номер стула, который намерен занять, вручил бланк библиотекарю и расположился рядом с Арамом Казангяном.

Армянин медленно поднял голову, обратив к Кэндзи меланхолическую физиономию с импозантными черными усами и роскошной бородой, окинул японца подозрительным взглядом и передвинул крепостной вал из книг так, чтобы невозможно было рассмотреть том, служивший ему подушкой. Заслонив рукой тетрадку, он принялся делать выписки, настороженно кося глазом в сторону соседа.

Кэндзи, зная, что за ним наблюдают, снял очки и прилежно протер стекла. Он как раз раздумывал о том, как бы завязать диалог с армянином, когда тот шепнул ему:

— Милостивый государь, вы подвергаете себя преужасной опасности.

Кэндзи с тревогой уставился на предсказателя, решив, что сейчас услышит страшную тайну, касающуюся персидского манускрипта.

— Неужели?

— Если в ближайшее время вы не откажетесь от гибельной привычки, вас одолеет смертельный недуг. Сжатие кровеносных сосудов может повлечь за собой окклюзию артерии, сердце, лишенное живительных соков, замедлит биение и вскоре остановится.

— Не понял, о какой привычке вы говорите…

— О привычке носить галстук.

Кэндзи улучил было момент, чтобы взглянуть на манускрипт, но армянин, оторвавшийся на мгновение от своего сокровища, опять сжал объятия, так что увидеть ничего не удалось.

«Еще один псих, везет же мне», — подумал японец. В этот момент библиотекарь выложил перед ним заказанную книгу ин-октаво.

— Увлекаетесь Африкой? — все так же шепотом осведомился Казангян.

— Не слишком.

— В таком случае зачем вам сочинение Стэнли[83]«Through the Dark Continent»?[84]

— Я исследую истоки Нила. А каков предмет ваших интересов?

Арам Казангян некоторое время молча взирал на него, покусывая кончик пера, и наконец зловеще произнес:

— Если кто-нибудь спросит вас о предмете моих интересов — ни в чем не признавайтесь.

Кэндзи со вздохом поднялся и направился к нише библиотекаря, сделав по пути еще одну попытку разглядеть через плечо армянина, что тот читает. Но Арам Казангян навалился на книгу всей грудью.

— Вы не могли бы сказать мне название манускрипта — а у меня есть основания полагать, что это именно манускрипт, — заказанного вон тем блаженным господином? — спросил японец у библиотекаря.

— Тише!

Несколько голов вскинулись над столом, взгляды устремились на Кэндзи — он говорил слишком громко.

— Прошу прощения, это приватная информация, — развел руками служитель. — Месье Казангян посещает наши залы уже двадцать пять лет. Для нас большая честь, что столь авторитетный филолог трудится над созданием фарси-французского словаря в этих стенах, и хранители в стремлении помочь ему полагают своим долгом по мере сил обогащать фонды арабскими и персидскими рукописями. К сожалению, пока нам еще далеко до библиотек Мекки и Константинополя!

— Но вы хотя бы позволите мне взглянуть одним глазком на этот драгоценный раритет, когда месье Казангян вернет его вам в конце дня? Я сам специалист по суфизму.

— И по Африке?

— Одно не исключает другого.

— Месье Казангян всегда покидает зал в момент закрытия библиотеки и резервирует на завтра те сочинения, с которыми работает сегодня.

— Но это же, в конце концов, не его собственность! — не сдержался Кэндзи.

— Тише, милостивый государь! Пожалуйста, постарайтесь не повышать голос.

Кэндзи временно сдался и отступил к своему месту за столом. Весь следующий час он посвятил измышлению и претворению в жизнь военных хитростей, призванных открыть ему доступ к манускрипту. Он ронял карандаш под стул армянина, просил одолжить ему ластик, садился под хитрым углом, заставляя авторитетного филолога перестраивать крепостные сооружения из фолиантов на подступах к сокровищу. Всё тщетно. Сосед мужественно и ловко держал осаду.

Окончательно капитулировав, Кэндзи изучил маршрут путешественника Стэнли, исходившего африканский континент по стопам доктора Ливингстона,[85] потом помечтал о новой встрече с прелестной Эдокси. Между тем стрелка на больших настенных часах исправно отмеряла минуты. Когда сровнялось шесть, японец вскочил с целью завладеть манускриптом или хотя бы взглянуть на него под предлогом помощи, однако Арам Казангян с ловкостью фокусника засунул предмет посягательств между томами энциклопедии и, отринув дружескую руку, отдуваясь и пошатываясь, с триумфальным видом поволок гору книг сдавать библиотекарю.

Кэндзи проводил его взглядом и, нехорошо прищурившись, мысленно послал в согбенную спину вызов. «Еще посмотрим, кто кого», — сказал он себе.

— Терпеть не могу здоровенные статуи с задранными руками, — поделился мнением Жозеф, указав на монумент, прославляющий героизм генерала Монсе.[86]

Виктор, шагая со своим управляющим по площади Клиши, рассматривал гигантскую афишу: на ней господин в костюме колониста, отвесив челюсть от восторга, пялился на восточный ковер, который демонстрировал ему араб, стоя рядом с верблюдом. Тот же дом был украшен вывеской, вдохновленной работами Шере,[87] — на ней дама в кружевах попирала ножкой могильную плиту с огненно-красной надписью:

НА МОГИЛЕ ЗАВИСТНИКОВ Лавочка самых модных товаров

Магазин Аделаиды Пайе, скромно именующий себя «лавочкой», мог, однако, похвастаться холлом, куда свет проникал через витражный купол, и двумя этажами. На первом, отведенном нижнему белью, тканям и товарам парижского производства, хозяйка командовала двумя продавщицами. На второй вела угловая лестница — там приветливый управляющий принимал покупательниц, желавших украсить наряды бархатными цветами, перьями и — что считалось наивысшим шиком — лисьими хвостами или пелеринами из меха куницы.

Приторная коммерческая улыбка, с которой мадам Пайе встретила двух посетителей, мгновенно сменилась ледяной миной, как только Виктор изложил цель визита:

— Мы репортеры из «Пасс-парту», нам поручено составить литературный портрет покончившего с собой директора театра «Эшикье». Он был вашим близким другом?

— Какая бестактность! — Аделаида Пайе смерила его неприязненным взглядом каре-зеленых глаз. — Похоже, уважение к чужой личной жизни окончательно вышло из моды. Имейте совесть, господа, избавьте меня от подобных разговоров в присутствии клиенток.

Клиентки, увлеченно ощупывавшие ткани и разглядывавшие фасоны, сделали вид, что ничего не слышали. Одна продавщица отмеряла отрез шелка по медной линейке, подвешенной к потолку, и была всецело поглощена этим занятием, вторая охнула:

— Месье Эдмон покончил с собой?! Мадам, но это невозможно!

— Возможно, Камилла. Более того, это установленный факт. Вчера вечером мне протелефонировал месье Мион и все рассказал.

— Ах, мадам, представляю, как вам сейчас тяжело! Мои соболезнования.

— Спасибо, Камилла. Идите же помогите бедной Лизе. Знаю я этих занудных дамочек — заставят вас отмерить двадцать метров парчи, а потом купят тридцать сантиметров люстрина.

— Вы прекрасно держитесь, мадам, — заметил Виктор, — очень достойно переносите горе…

Аделаида Пайе воззрилась на него с подозрением, но, не увидев признаков иронии, заключила, что ремарка была искренней, и, промокнув платочком глаза, скорбно поправила шиньон.

— Какой смысл биться в истерике, ведь это не вернет Эдмона. С тех пор как месье Пайе задавила грудная жаба, я присоединилась к армии вдов и вынуждена сражаться за место под солнцем. Эдмон меня морально поддерживал — увы, это всё, на что он был способен. Этот скупердяй искал моего общества только ради забавы. Знаете, что он имел наглость подарить мне два месяца назад? Контрамарку на место в десятом ряду «Фоли-Бержер»! Вообразите себе, как я там себя чувствовала среди всяких подозрительных типов, любителей полуголых танцовщиц! И подумать только — недавно он изыскал средства на реставрацию театра «Эшикье», вот-вот должен был зажить на широкую ногу. Я рассчитывала получить всё, что он задолжал мне перед нашим окончательным разрывом, но теперь можно поставить на этих деньгах крест!

— Месье Леглантье когда-нибудь упоминал при вас Леопольда Гранжана и Пьера Андрези? — спросил Виктор.

— Думаете, он со мной откровенничал? — горько усмехнулась Аделаида Пайе. — По воскресеньям Эдмон водил меня в ресторан поесть устриц, затем мы поднимались к нему в квартиру, и всё, с чем я оттуда уходила, — это ломота в костях от жесткой постели. Я к его делишкам не имею никакого отношения. И вообще мы расстались прошлым месяцем. Сегодня у нас двадцатое число? Ну вот, почти круглая дата. Да здравствует свобода! Господа, дорогу к выходу найдете сами. — С тем мадам и покинула «репортеров», устремившись к потенциальной покупательнице, которая в экстазе замерла перед композицией из нежно-голубого платья, шарфа, художественно завязанного на спинке стула, и нескольких зонтиков. — Это курортный зонтик, мадам. Только представьте себя на берегу моря с этой роскошью — вишневый атлас, по краю незабудки и бахрома, просто шик!

— Да уж, всех чаек распугать можно, — буркнул Жозеф.

— Идемте, не будем терять здесь время, — поторопил его Виктор.

На пути к выходу их толкнула женщина, тащившая за собой рыдающего ребенка, и стремительно покинула магазин. Жозеф при этом заметил торчавший у мальчика из-под курточки мех и сказал об этом продавщице Камилле. Та заполошно бросилась на улицу. Вернулась она через пару минут, раскрасневшаяся, гордо потрясая меховой муфтой:

— Ну надо же, сибирскую белку украсть хотели! Мадам, благодаря этому господину я поймала воровку, которая вынесла мех с помощью мальчишки, — пояснила она хозяйке. — Воровка с отродьем сбежала, но я спасла товар.

Клиентки и продавщицы наперебой закудахтали.

— Как не стыдно использовать ребенка в таком гнусном деле! Мамаша прячет добычу под одежду малыша, щиплет его нещадно — он в слезы, и оба наутек! — покачала головой Камилла.

— А вспомни про парочки, которые глаза отводят! — поддержала ее Лиза. — Одна требует показать ей какой-нибудь товар с самой верхней полки, и пока ты лезешь за ним на стремянку, вторая обчищает лавку!

— А фокусницы в хитрых башмаках? Роняют дорогое кружево, наступают на него и уносят на подошве! — подхватила Камилла.

— И это никогда не кончится, — вздохнула Аделаида Пайе. — Все нас обкрадывают — государство, посредники, частные лица. А вероломные конкуренты и вовсе по миру норовят пустить. Ну как, скажите на милость, нам выстоять против «Дворца труженика»,[88] если там на шести тысячах квадратных метров торговой площади продается всё — модные товары, мебель в кредит, даже молоко по шестьдесят сантимов за литр! Господа, премногим вам обязана.

Она провела Виктора и Жозефа на второй этаж, где немедленно устроила разнос управляющему за нерадивость, после чего уединилась с гостями в примерочном салоне.

— В своем рассказе об Эдмоне я утаила некоторые детали. Вы оказали мне услугу — долг платежом красен. Только пообещайте, что не будете ссылаться на меня как на источник сведений, мне лишние неприятности ни к чему.

— Даю слово, — наклонил голову Виктор.

— Раз в две недели по воскресеньям я принимала Эдмона у себя. Месяц назад, восемнадцатого июня, когда он пришел, я заявила, что порву с ним, если не вернет мне десять тысяч франков. Эдмон поклялся собственной жизнью — кстати, это не принесло ему удачи, — что полностью возместит долг в четверг. Прекрасный был артист, да… Поэтому я сказала себе: «Тут дело нечисто!» — и решила за ним проследить. Далеко он не ушел — на улице Фобур-Монмартр завернул в пивную «Мюллер». Через стекло витрины я видела, как он подсел за столик к какому-то типу и тот передал ему большую коробку из-под печенья. Коробку Эдмон открывать не стал, а тип сразу же удалился. «Опять эти его махинации», — сказала я себе. Однако в четверг он мне вернул пусть и не весь долг, но половину суммы банкнотами, а вторую предложил взять акциями. Само собой, я отказалась. Вот, господа, теперь всё.

— А что это были за акции? — спросил Виктор.

— Анонимного общества «Амбрекс».

— Вы не могли бы описать человека, с которым месье Леглантье встречался в пивной «Мюллер»?

— Крайне непривлекательный мужчина лет пятидесяти с небольшим, безвкусно одетый, в какой-то ужасной клетчатой мелоне. Рост ниже среднего, брюшко. В общем, таких пошлых типов на улице пруд пруди.

— Вы очень наблюдательны, дорогая мадам.

— Это у меня профессиональное.

Когда они спустились на первый этаж, потенциальная покупательница уже мертвой хваткой вцепилась в вишневый зонтик и жадно ощупывала купальную шапочку с кисточками.

На авеню Клиши Виктор и Жозеф в задумчивости прошли мимо ресторана «Папаша Латюиль». Виктор шагал, опустив голову, глядя себе под ноги, будто хотел отыскать там ответы на вопросы. Вдруг он резко остановился — вспомнил услышанное от Кэндзи описание человека, который продал книготорговцу Белкиншу восточный манускрипт без титульного листа. Низенький, полный, старше пятидесяти… Уж не тот ли это пошлый тип из пивной «Мюллер»? Если так, вот оно, звено между Пьером Андрези и Эдмоном Леглантье!

Он поделился своим открытием с Жозефом, и тот почему-то сразу надулся:

— Странное дело, патрон. Есть подозрение, что вы мне не доверяете. Как-то все время держите меня в стороне от расследования. Не знаете, отчего мне так кажется?

— Не выдумывайте, Жозеф.

Они пошли обратно и свернули налево.

— Ага, тогда почему вы и слова мне не сказали об изысканиях месье Мори? Я тут у вас не пришей кобыле хвост, пятое колесо в телеге, жалкий управляющий, чего уж там — презренный илот![89] А если вы не станете делиться со мной сведениями, как мы будем вести расследование, а?

— Ну забыл я вам сказать, из головы вылетело.

— С каких это пор вы страдаете провалами в памяти?

— Но сейчас-то вы в курсе всех дел, верно? Изыскания месье Мори пока ни к чему не привели. Можно только предположить, что либо наш манускрипт чудесным образом уцелел в пламени пожара, либо… кто-то устроил пожар ради того, чтобы им завладеть.

— Да этот манускрипт стоит всего-то полторы тысячи франков!

— Знание человеческой природы подсказывает нам, что преступления совершают и ради меньшего.

— Все равно не сходится… Минутку, к чему вы клоните, патрон? Пьер Андрези никогда бы… Нет, патрон, вы заблуждаетесь! — Жозеф подобрал камешек и в сердцах кинул его за металлическую ограду кладбища Монмартр. «Однако месье Легри, похоже, не так уж далек от истины, — подумал он. — Сначала Айрис упала с пьедестала, а теперь вот месье Андрези…»

— Еще рано, — сменил тему Виктор, которому тоже не нравилась мысль о том, что переплетчик мог продать доверенный ему манускрипт. — Наведаюсь-ка я в редакцию «Пасс-парту». Уверен, что при определенной настойчивости мне удастся раздобыть у них сведения об убийстве эмальера.

— Ну, они не так уж много знают.

— У них должно быть имя и описание человека, видевшего убийцу.

— А как же я? Опять меня бросаете? Полагаю, мне придется до ночи прозябать на улице Сен-Пер? — Жозеф мрачно уставился на унылые аллеи некрополя, где покоились останки его любимых писателей — Стендаля и Мюрже. «Жизнь — мышеловка, любовь — мираж, клятвы патрона — сущий обман», — сказал он себе.

— Так уж и прозябать, Жозеф? Куда подевался ваш хваленый оптимизм? И вовсе я вас не бросаю. Просто нам с моим давним приятелем Антоненом Клюзелем сподручней будет побеседовать наедине. И потом, месье Мори прогневается, если кто-нибудь из нас с вами не останется на хозяйстве.

— Стало быть, принести себя в жертву богу гнева придется мне. Так уж и быть, патрон, только не забудьте, что я стоял у истоков этого расследования!

— Вот о чем я забыл, так это прихватить велосипед, Жозеф. Какая досада… — Виктор выгреб из кармана горсть мелочи. — Давайте-ка разделим по-братски, тут нам обоим хватит на фиакр.

…На проезде Жуфруа движение то и дело стопорилось из-за сновавших с тротуара на тротуар прохожих. Когда Виктор добрался наконец до здания редакции «Пасс-парту» на улице Гранж-Бательер, он задыхался в равной степени от жары и нетерпения. В лихорадочной суете, царившей в редакции, никто не обратил на него внимания, и он беспрепятственно проследовал к кабинету директора. Даже стучать не пришлось — Виктор пристроился в след печатнику, который принес гранки на утверждение, и проник внутрь. Антонен Клюзель, сидя на краю стола, обвел карандашом несколько свежеотпечатанных строчек, что-то вычеркнул и вписал. В углу фигуристая секретарша колотила по клавиатуре пишущей машинки. Когда печатник удалился, Антонен Клюзель заметил наконец Виктора:

— Друг мой, какая удача, вы очень кстати! Если не ошибаюсь, вы заядлый велосипедист? Элали, козочка моя, оторвись уже от машинки, обернись газелью и умчись за горизонт — нам с месье Легри надо посекретничать.

Секретарша с недовольным видом вышла, хлопнув за собой дверью.

— Очаровательная крошка, — сообщил Виктору Антонен Клюзель, кивнув на дверь. — Я даже подумывал на ней жениться, но, как говаривал Альфред Капю,[90]«ничто так не разъединяет влюбленных, как брачные узы»! Впрочем, перейдем к делу. Умоляю помочь мне: я провожу опрос. Вам ведь уже известно, что двадцать восьмого апреля введен новый велосипедный налог? — Он схватил лист бумаги и прочитал вслух: — «Десять франков с велосипеда плюс пять сантимов с франка. Взнос, включающий в себя означенные пять сантимов, увеличивается на три сантима с франка». Заметьте, это касается большинства наших читателей, ежегодный валовый сбор составит один миллион девятьсот сорок пять тысяч семьсот франков со ста восьмидесяти тысяч велосипедов. Что вы, истинный спортсмен, об этом думаете?

— Что пора ввести налог на ноги. Только представьте себе, какой денежный поток затопит Министерство финансов, если взимать по одному су с каждой пятки.

Антонен Клюзель потер подбородок:

— Какая жалость, что вы не приняли мое предложение о сотрудничестве! У меня страшная недостача в остроумцах. Нанял тут двух новых репортеров — так их статьи полнейшая безвкусица, пресны и скучны. Знаете, я собираюсь переориентировать газету — поменьше полемических материалов, побольше отчетов о расследованиях и интервью. Подумываю даже возобновить доброе начинание моего предшественника, который привлекал читателей рубрикой «Неделя с…» во времена Всемирной выставки восемьдесят девятого года.

— Не могу одобрить эту идею, — поморщился Виктор. — Меня не прельщает возможность внимать наставлениям неизвестно кого неизвестно в чем. Кто только ни проповедует — министры, убийцы, комедианты, священники, военные. И что самое прискорбное — их заставляют высказываться на темы, в которых они ничего не смыслят. Священники критикуют театр, актеры разносят армию, убийцы учат милосердию, а министры рассуждают про условия труда рабочих. Разнообразие предметов немыслимое: опера, преступления, рыбалка, вакцинация, бессмертие души, война, корсеты — всё годится на то, чтобы заполнить газетные колонки!

— Какое красноречие, какая страсть! Вы заслужили стаканчик Кюрасао. А я, с вашего позволения, побалую себя еще и сигарой. — Антонен Клюзель налил ликер в две рюмки и закурил. — Вы поразительно точно подметили уловки современной прессы. Однако происходят события, складываются определенные ситуации, и общественность должна на них как-то реагировать, по крайней мере задаваться вопросами. Если же она остается пассивной, наша задача — вывести ее из летаргического сна. Потому для разжигания интереса мы выбираем людей не по степени компетентности, а по уровню их известности широкой публике. И прославленные мадам и месье Имярек уже давно не выставляют за дверь настырных журналистов, норовящих задать им заковыристые или нескромные вопросы, — наоборот, журналистов принимают как дорогих гостей и всячески поощряют их стремление описать в подробностях не только образ мыслей хозяев, но и обстановку в доме: занавески, столы, бронзовые статуи и прочие приятности декора. Как видите, друг мой, нынешние нравы благоприятствуют срыванию покровов — во всех смыслах этой фразы. Кто не мечтает увидеть свое имя на газетной полосе?

— Например, свидетель убийства Леопольда Гранжана. Я тщетно искал его имя в «Пасс-парту».

— О, кажется, кто-то затеял расследование? Берегитесь — инспектор Лекашер не замедлит выпустить когти… А что имени свидетеля не нашли — вполне объяснимо. Предать это имя гласности — значит подвергнуть смертельному риску жизнь его владельца. К тому же я лично писал репортаж о том деле, а что вездесущий Вирус, сиречь ваш покорный слуга, терпеть не может, так это нарушать слово. Столь низко он еще не пал. Впрочем, могу сообщить вам по секрету одну подробность: свидетель — женщина.

— А адрес месье Гранжана вам известен?

— Ваше любопытство не имеет границ, друг мой! В какую передрягу вы опять намерены влезть? Не должен я вам этого говорить, однако ничего не могу с собой поделать: двадцать девять бис, улица Буле.

Виктор залпом выпил Кюрасао и собирался откланяться, но вспомнил еще об одном деле:

— Есть новости по поводу самоубийства Эдмона Леглантье? Возможно, он оставил предсмертную записку с объяснением?

— Об этом не слышал. Однако, друг мой, поле ваших интересов неохватно. А упомянутое самоубийство, если хотите знать, чрезвычайно напоминает убийство. Вашего Леглантье аккуратно приложили чем-то тяжелым, перед тем как пустить газ. Полиция задержала актера из его труппы, некоего Жака Ботелье, но у него есть алиби: в момент смерти директора театра он в костюме Равальяка дожидался явления Генриха Четвертого в компании своих ряженых собратьев по цеху. Зато герцог де Фриуль — не к ночи будет помянут — влип по самое некуда. От ареста его спасло только благородное происхождение. Сам он категорически отрицает, что оглушил и запер месье Леглантье наедине с газом, и надеюсь, вас не удивит, если Вирус, ваш покорный слуга, не позволит себе усомниться в честности одного из главных акционеров газеты…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Пятница 21 июля

Виктор мчался на велосипеде по столице, и этим утром ничто не могло омрачить затопившей его душу головокружительной радости, даже угрызения совести от того, что пришлось солгать двум близким людям. Это был самый длинный маршрут из тех, что ему доводилось преодолевать, и он чувствовал себя непобедимым. Препятствия, встававшие на пути, огибал, облетал, обтекал в мгновение ока, как добрый крылатый дух из сказки, для которого нет преград. Впрочем, экипажей на дороге было мало, и лишь однажды ломовые дроги замедлили полет «бабочки» на подступах к улице Фобур-Сент-Антуан. Теплая ночь умерила влажность последних дождливых дней, и дышалось легко, как весной. Виктор насвистывал, стараясь не думать о том, что пришлось наплести небылицы Таша и Кэндзи. Одной он сказал, что спешит на встречу с фотографом, который интересуется ярмарочными праздниками, другому — что нужно навестить библиофила в восточном предместье.

— «Цель оправдывает средства, мы — студенты, прощай, детство!» — напевал Виктор, а по стеклам витрин ковровой и скобяной лавок скользило отражение молодого мужчины в однобортном пиджаке и брюках, подобранных прищепками на лодыжках, лихого всадника на железном, быстром как вихрь коне.

Дома извергали из темного чрева подъездов толпы работяг с торбами на плече. Хозяюшки вывешивали сушиться белье, малышня бежала в школу. На улице Буле пахло дублеными кожами. Виктор непрестанно отвлекался от дороги, глядя на номера домов, велосипед потряхивало на здоровенных, заросших мхом булыжниках мостовой, он опасно вилял и однажды чуть не потерял равновесие. Восстановив контроль над «бабочкой», Виктор улыбнулся девчушке, которая прилаживала поводок к шее щенка. В этот момент переднее колесо угодило в выбоину на ухабистом тротуаре, руль выворотило из рук, ноги оторвались от педалей, зад — от седла, и Виктор нырнул в канаву. Ударом о дно выбило воздух из легких. Впрочем, легко отделался — пара ссадин на руках и лице. Он присел на корточки рядом с велосипедом, пытаясь оценить ущерб. Цепь на месте, руль вроде бы не пострадал…

— Ну и дикий у вас зверь, — посочувствовали ему мужским голосом. — Бешеный, что ли?

— Ничего, он уже утихомирился, — отозвался Виктор. — Молодой просто, норовистый.

— У вас кровь, — сказал мужчина в серой блузе, подойдя ближе. — Надо бы лед приложить, заходите в мастерскую.

— Со мной все в порядке, — прогундосил Виктор, прижимая к носу платок.

Мужчина, покачав головой, все-таки увел его в помещение, крикнув с порога:

— Фюльжанс! Позаботься о велосипеде этого господина.

Парню, сидевшему за каким-то механизмом с зубчатыми колесами, на котором крутился рулон цветной бумаги, не понадобилось повторять дважды — его как ветром сдуло.

— Стопочка водки приведет вас в порядок, — пообещал Виктору хозяин мастерской. — Да и у меня что-то в горле пересохло.

— Прошу прощения за беспокойство.

— О, наоборот, хоть отвлекусь ненадолго, а то с утра до ночи как на каторге… Я папаша Фортен.

— Очень приятно. Я тут бывал, на вашей улице, оставлял заказы месье Гранжану, когда его еще не…

Услышав имя эмальера, папаша Фортен вытер обмоченные в водке усы и завел обстоятельный рассказ:

— С Гранжаном мы сталкивались на улице что ни день — а куда деваться, когда живешь и работаешь в одном квартале? У него мастерская на проезде Гонне, это в двух шагах от улицы Буле. А сыновья его, Полит и Констан, одному тринадцать, другому четырнадцать, — приятели моего Эвариста. Без отца вот остались, эх. Ума не приложу, кому понадобилось убивать Леопольда. Мужик был дельный, его тут все любили — видели бы вы, какая толпа на похоронах собралась… А похоронили его на Пер-Лашез, мы, соседи, скинулись на венки, негритянка-блондиночка букеты принесла… — Он наклонился поближе к Виктору и доверительно сообщил: — Это она труп нашла. И убийцу видела, да только издали, толком не разглядела. А жаль — поймать бы мерзавца да укоротить на голову. Но пока она боится, что это он ее поймает — вернется и… Бедняжка извелась уже от страха, ее-то выследить — раз плюнуть.

— Почему?

— Она цветы продает, ходит по городу, а дома отсидеться, пока все не уляжется, нет возможности — не рантье, чай, зарабатывать надо на пропитание. Хорошо хоть, газетчики по-людски себя повели: ни имени ее не напечатали, ни адреса, а она почти напротив меня живет, я в доме двенадцать, она в двадцать девять бис.

— А она правда негритянка… и блондинка?

— Нет, конечно, — усмехнулся папаша Фортен. — Это у нас в квартале ее так называют. А вообще она мулатка — ну, знаете, кофе с молоком, и волосы у нее не то чтобы светлые, но и не смоляные. Красивая девушка, только чуток диковатая — потрепала ее жизнь, чего уж там говорить.

Виктор, поблагодарив за всё, отправился дальше пешком, велосипед покатил рядом.

Дом номер 29-бис был похож на казарму. Массивная решетка отгораживала заросший сорняками двор, по которому бродили куры; мрачная стена взирала на него крошечными окнами без ставней. Навстречу Виктору из парадного вывалилась, размахивая плетеной корзинкой, толстая женщина с двойным подбородком, толкнула калитку в решетчатой ограде, полоснув его колючим взглядом. Виктор приподнял шляпу:

— Простите, мадам, здесь живет цветочница, которую все называют негритянкой-блондиночкой?

Кумушка, видимо расположенная поболтать, смягчила взгляд и поставила корзинку на землю.

— А то где же? Жозетка-то прямо над нами и живет. В последнее время нос дерет, пигалица этакая, — ей, вишь ты, свезло о покойника споткнуться и оттого на нее журналисты слетелись, как мухи на непотребство, всё языками чешут про это дело, успокоиться не могут. По правде-то им, мужикам, одно подавай — как увидят ее, так слюни и пускают. Вон мой-то Марсель, на что уж рохля, так когда на Жозетку пялится, у него зенки что твои блюдца. А она и довольна, тьфу пропасть, черномазая. — Излив ведро желчи, тетка подхватила корзинку.

— А где она продает цветы? — спросил Виктор.

— Я почем знаю? На рынках или на перекрестках, где таких, как она, встретить можно. Натуральная побродяжка!

На обратном пути пропали и легкость, и упоение скоростью. Виктор вяло крутил педали, в голове вертелись грязные слова толстухи. То ли жара подействовала, то ли алкоголь, но ему казалось, что хозяева бутиков, скучающие на порогах своих заведений, — антиквары, торгующие раритетными английскими стульями, комодами эпохи Людовика XV, сундуками и ларцами в стиле Ренессанса, — дружно провожают его неприязненными взглядами.

«Не дай бог в один отнюдь не прекрасный день какой-нибудь благонамеренный идиот вот так выскажется в лицо Кэндзи, Айрис или Таша», — грустно думал он, сворачивая на площадь Бастилии.

Пренеприятнейшее совпадение: в лавке «Эльзевир» Виктора ждала встреча с еще одной ксенофобкой. Первое, что он там увидел, была извечная козья мина Бланш де Камбрези, всегда готовой обрушиться с нападками на иноземцев. В этот раз у нее, по счастью, нашлись другие заботы — она увлеченно злословила о своей подружке Олимпии де Салиньяк, и единственным ее слушателем был Кэндзи.

— Подумайте, какое малодушие! Узнав, что дядя мужа Валентины замешан в деле об убийстве, она ретировалась на улицу Барбе-де-Жуи и не выходит из дома этой разнесчастной Адальберты де Реовиль, чье здоровье и без того оставляет желать лучшего, а тут по иронии судьбы оказалось, что ее дражайший супруг, дурак дураком, ничем не лучше герцога де Фриуля! Представьте себе, этот простофиля де Реовиль, хоть и полковник в отставке, потратил изрядные средства на акции «Амбрекса»! Адальберта рвет и мечет. Что до меня, я в жизни не стала бы вкладывать деньги в столь сомнительные предприятия. Часть моего состояния инвестирована в российские кредиты — вот это надежно, можно не сомневаться!

Виктор, воспользовавшись ситуацией, увлек Жозефа в подсобку и выложил ему все, что удалось узнать на улице Буле. Сверившись по справочнику издательства «Ашет», они быстро установили местонахождение цветочных рынков в Париже. Два работали на острове Сите и на площади Республики по средам и субботам, третий — на площади Мадлен по вторникам и пятницам.

— Отправляйтесь на площадь Мадлен, как только позавтракаете, — велел Виктор и поспешил на помощь своему компаньону.

До площади Мадлен Жозеф добрался быстро. На тротуарах вокруг церкви под брезентовыми тентами обретались цветочницы, у которых отоваривались респектабельные господа или их слуги. Чайные розы и белоснежные гардении, разновеликие гвоздики и пламенеющие гладиолусы соседствовали здесь со скромными маргаритками и душистым горошком в горшочках. Буйство красок вокруг наполняло душу блаженством, а обоняние ласкали букеты ароматов, в которых у каждого прилавка сплетались разные, но неизменно восхитительные запахи. Дочь садовника, милая девушка в длинном, обшитом сутажом платье, любезно объяснила Жозефу, как найти негритянку-блондиночку, и долго смотрела ему в след — удержать пригожего молодого человека, которого ничуть не портил небольшой горб, не удалось, даже на элегантный букетик для бутоньерки он не соблазнился.

При виде белокурого юноши, решительной походкой направляющегося к ней, Жозетта Фату вздрогнула от нехорошего предчувствия. И оно тотчас оправдалось, потому что юноша подошел и приподнял котелок:

— Мадемуазель, ваш покорный слуга Жозеф Пиньо, романист и книготорговец. Мне сказали, что вы можете помочь в составлении портрета преступника, поскольку были свидетельницей…

Договорить он не успел — цветочница завизжала, призывая на помощь прохожих. К ним тотчас подскочила дородная дама в мантилье и принялась науськивать на Жозефа моську, жавшуюся к ее ногам:

— Ату его, Султан, ату!

Султан ограничился тем, что грозно припал к тротуару, будто перед прыжком, и немилосердно обтявкал молодого человека.

— Что там с тобой случилось, Жозетта? — крикнула соседка-цветочница.

— Этот господин сделал мне неприличное предложение! — выпалила девушка.

— Вот безобразие! Стыдитесь, охальник! — пролаяла вслед за своей моськой дородная дама.

Жозеф стерпел клевету с достоинством героев Дюма: подбоченился, смирившийся, но гордый, и с видом жертвы, бросающей вызов палачу, отчеканил:

— Уймите вашего людоеда, мадам, я ухожу! — Он заметил приближающегося полицейского и рассудил, что действительно стоит временно отступить.

Оставшись одна, Жозетта справилась с внутренней дрожью, но руки продолжали трястись. В памяти отпечаталось лицо мужчины. Другого мужчины. Несколько дней назад, когда она очнулась от обморока в своей комнатушке, вместе с сознанием вернулся страх. Она лежала в кровати, на лбу — смоченное холодной водой полотенце. Привиделось ли ей в обморочном кошмаре или кто-то касался ее груди, пока она была без чувств?.. Так или иначе, верхние пуговицы блузки оказались расстегнутыми. Незнакомец извинился, сказал, что не хотел ее напугать и не должен был входить в комнату без разрешения, но все же осмелился ее побеспокоить лишь потому, что мадемуазель Жозетта — единственный человек, способный ему помочь, и он будет бесконечно благодарен, если она опишет ему убийцу, заколовшего кинжалом месье Гранжана. Жозетта, слушая, млела от ужаса, она думала, что незнакомец издевается, что, вдоволь насладившись паникой жертвы, он ударит ее, изнасилует и убьет. Но он просто сидел рядом, смотрел участливо, протянул ей второе полотенце. Тогда она прошептала, что почти ничего не разглядела и про убийцу может сказать лишь то, что у него седые волосы и он любит музыку, поскольку, стоя над телом умирающего Леопольда Гранжана, он пел… «Мадемуазель, вы сообщили мне нечто очень важное. Спасибо. До скорой встречи!»

Вдруг за спиной раздался шепот, и Жозетта, вздрогнув, обернулась.

— Мадемуазель, только, пожалуйста, не кричите, это опять я, Жозеф Пиньо. — Белокурый юноша просунул нос между досками штакетника, из которого был сколочен задник цветочного ларька. — Я не сделаю вам ничего плохого! И никакой я не романист и не книготорговец, это я вам наврал. Я начинающий журналист, мне в редакции дали такое задание, понимаете? Ну, написать про то убийство. Умоляю, не прогоняйте меня, от вас зависит мое профессиональное будущее! Все, что мне нужно, — парочка подробностей, которые вы еще не сообщили прессе.

— Какой прок от того, что я в очередной раз расскажу эту историю?

— Вы спасете меня от головомойки, которую патрон непременно устроит, если я вернусь ни с чем!

Жозетта невольно улыбнулась, глядя на смущенно мнущегося за штакетником парня в котелке набекрень.

— Ну хорошо, — вздохнула она. — Я возвращалась с Центрального рынка, было, наверное, около семи утра. По дороге встретила месье Гранжана, мы поздоровались. Он был очень милый человек, внимательно относился к супруге, часто покупал у меня для нее гвоздики…

— Вы видели того, кто на него напал?

— Только со спины. Даже не знаю, откуда он взялся. Я почему-то обернулась — месье Гранжан прикуривал от зажигалки какого-то прохожего… На прохожем была фетровая шляпа. И широкий плащ-крылатка. Думаю, он старик — я заметила седую прядь, выбившуюся из-под шляпы… Месье Гранжан схватился за живот и упал. Он так долго падал, целую вечность, как в дурном сне. На самом деле все произошло очень быстро, конечно. У меня ноги отнялись, стояла и не могла пошевелиться. Убийца наклонился и что-то вложил ему в руку. А потом запел.

— Запел? Что?

Цветочница поколебалась. Тому, другому, она сказала, но журналисту… Да не все ли равно?

— «Время вишен», любимую песню моей мамы. Это было страшно и завораживающе: человек в крылатке стоял над телом и пел, словно убаюкивал ребенка. Я забилась под портик и молилась: только бы он меня не заметил. А когда он ушел, я бросилась к месье Гранжану, который лежал, поджав колени к подбородку. На секунду мне почудилось, что он дышит — у него между пальцами подрагивал прямоугольник бумаги. А потом я увидела кровь и закричала. Сбежались люди, кого-то послали за фликами, прибыл комиссар… Вот и всё. Только, пожалуйста, не упоминайте в заметке мое имя — я боюсь, что убийца найдет меня и тоже зарежет!

— Клянусь здоровьем моей матушки, мадемуазель! Какого он был роста?

— Примерно вашего. Да, где-то метр семьдесят. А вот худой или толстый, не могу сказать — крылатка скрывала фигуру.

— Мадемуазель, вы моя спасительница! Можно, я куплю у вас гардению? Она украсит мою бутоньерку.

«Дружище, это было виртуозно, ты становишься настоящим Ромео! — поздравил себя с успехом Жозеф. — Однако, урожай неслабый: седая прядь, „Время вишен“, рост метр семьдесят! Я молодец!»

Айрис спустилась в вестибюль Школы восточных языков на пересечении улиц Лиль и Сен-Пер, хотя лекция, посвященная «Гэндзи-моногатари»,[91] не закончилась. Поскольку среди слушателей, занимавших ряды амфитеатра, она оказалась одной из немногих женщин, к тому же самой молодой и очаровательной, взгляды мужской части аудитории не покидали ее ни на миг. Еще несколько месяцев назад это весьма польстило бы самолюбию Айрис, но после известных событий такой успех у мужчин ее скорее угнетал и даже вызывал протест. Пропади пропадом эта красота, которая лишила ее счастья! Будь она обычной, неприметной девушкой, пусть даже дурнушкой, не привлекла бы внимание этого болтуна Мориса Ломье и не потеряла бы того, кого любила всем сердцем. Вот и вывод: лучше было солгать или умолчать о некоторых фактах, чем правдой навлечь на себя беду! Есть от чего из наивного создания, безоружного перед ловушками судьбы, превратиться в циничную грымзу.

На лестнице зазвучали голоса — слушатели начали расходиться. Айрис забрала в гардеробе свой зонтик и вышла на пустынную улицу. За спиной послышались мужские шаги. Она пошла быстрее, но преследователь не отставал. Девушка, раздраженная такой навязчивостью, резко развернулась, собираясь обрушиться на него с гневной отповедью — и не смогла произнести ни звука. Перед ней стоял тот, кого она столь старательно избегала в последнее волосы, тот, кто при случайной встрече окатывал ее ледяным презрением. Разрумянившийся, в съехавшем набок котелке, из-под которого выбивались спутанные светлые волосы, Жозеф, чья тайная слежка была внезапно обнаружена, тоже лишился дара речи. И в этот момент какой-то добрый дух надоумил Айрис сказать то, что положило конец затянувшейся драме. Слова сами сорвались с языка:

— От любви до дружбы один шаг, но это шаг назад!

Эта фраза разнесла вдребезги и враждебность, и горькие воспоминания, стоявшие между ними. Словно разбежались круги по воде от девушки и от молодого человека, а встретившись, взбаламутили гладь единой буйной волной — Жозеф и Айрис разразились хохотом.

— Где вы эту чушь вычитали? — сквозь смех выдавил Жозеф.

— В одном журнале, — с трудом выговорила Айрис и снова прыснула.

Отсмеявшись, они долго молча смотрели друг на друга, и это молчание не было в тягость, а мир вокруг пропал — влюбленные остались вдвоем. Незримая стена рухнула, весенняя трагедия, вызвавшая столько эмоций, теперь обернулась ничтожным эпизодом. Жозеф подавил желание обнять Айрис, хотя знал, что она не отстранится наперекор всем условностям, и просто протянул ей руку.

Они пошли в «Утраченные иллюзии», кафе, куда Жозеф иногда заглядывал с Виктором Легри в процессе расследований. Сев за столик у витрины, жених и невеста некоторое время смотрели на набережную Малакэ, где букинисты в тени деревьев подстерегали истомленных жарой прохожих.

— Я мечтаю только об одном, — сказал наконец Жозеф, — сделать шаг вперед.

— Вы все еще любите меня?

— Я никогда не переставал вас боготворить!

И жизнь снова сделалась прекрасной. Страсть, которая, казалось бы, выгорела и осыпалась пеплом, полыхнула вдруг многоцветьем букетов с площади Мадлен. «Ой! Надо же рассказать патрону о том, что я разузнал у прелестной мулатки! — вспомнил Жозеф. — А потом придумать какой-нибудь предлог, чтобы не возвращаться в „Эльзевир“ и до вечера остаться с Айрис…»

— Я позвоню вашему брату, предупрежу, что мы вернемся поздно.

— А куда же мы пойдем?

— Куда пожелаете. Выберите себе напиток, я быстро!

«Разорюсь — и черт с ним!» — шалея от счастья, думал молодой человек, направляясь к телефонному аппарату за стойкой.

Сбежать вдвоем с Жозефом куда-нибудь подальше от глаз Виктора и Кэндзи — это было одновременно романтично и дьявольски прогрессивно. Айрис, лопаясь от гордости — она чувствовала себя идеальной девушкой конца века, эмансипированной донельзя, — сама заказала гарсону две порции хинной настойки и принялась обдумывать маршрут предстоящей прогулки.

Вернувшись, Жозеф плюхнулся на стул и схватился за щеку:

— По официальной версии у меня чудовищный приступ зубной боли — судя по всему, из-за жары. Мы случайно столкнулись на улице, и вы предложили проводить меня к врачу. Хозяев, конечно, на мякине не проведешь — ваш брат, выслушав меня, издал серию звуков, которые я определил бы как хихиканье, а ваш батюшка поблизости от него разворчался, что я вечно где-то пропадаю, манкируя своими обязанностями в лавке. Так что пришлось прилежно постонать в телефонный рожок некоторое время.

— Бедненький! Вы, наверное, ужасно страдаете, — поддержала игру Айрис.

— Сейчас мне гораздо лучше, но я провел кошмарные четверть часа.

Девушка помолчала немного, вдруг покраснела и тихо проговорила:

— Однажды я наблюдала за полетом стрекозы на площади перед Пантеоном. Ослепленная солнечными зайчиками на стеклах, она заметалась среди экипажей и прохожих. Казалось, ее вот-вот раздавят, но подул свежий ветерок, она очнулась от морока и взмыла выше, к небу, на простор… Простите ли вы меня когда-нибудь?

— Война окончена, с этой минуты начинается эпоха мира, — улыбнулся Жозеф и отметил про себя: «Надо будет обязательно включить эту фразу в роман-фельетон» — Так куда мы направимся? Хотите посетить какое-то особенное место? — спросил он, мечтая о том, чтобы уединиться с Айрис в первой же подворотне.

— Месье Пинхас написал Таша из Америки о праксиноскопе. Я бы с удовольствием побывала в оптическом театре Эмиля Рейно в музее Гревен, там дают сеансы до шести вечера.

— Почему бы нет? Всё лучше, чем к дантисту! — философски заметил Жозеф. Тайком от Айрис пересчитав в кармане монетки — итоговая сумма его совсем не обнадежила, — он обнаружил, что гардения куда-то пропала.

Из трех удивительных пантомим Айрис больше всего понравился «Бедный Пьеро», но и «Клоун с собачками» и «Добрая кружка пива» тоже доставили ей огромное удовольствие. Она радовалась, как девчонка, смеялась и хлопала в ладоши, что позволяло Жозефу время от времени прижимать колено к ее бедру — дескать, неприлично так громко смеяться, вы нарушаете общественное спокойствие, мадемуазель. Через сорок минут они с сожалением покинули «Фантастический кабинет». Айрис вполголоса прочитала афишу Жюля Шере с программой представления:

БЕДНЫЙ ПЬЕРО пантомима Действующие лица: Пьеро, Арлекин, Коломбина

«Арлекин — это Ломье, Коломбина — я, а Пьеро…»

Вероятно, Жозеф подумал о том же самом, потому что вдруг заторопился увести ее из оптического театра.

— Никогда еще не видела такого волшебства, — поделилась впечатлениями Айрис.

— Волшебство тут ни при чем, мадемуазель. Или мадам? — сказал выходивший вслед за ними стройный блондин в светлой визитке.

— Мадемуазель скоро станет мадам, — холодно произнес Жозеф.

Айрис, охваченная любопытством, не обратила на его слова внимания, устремив сияющий взор на незнакомца.

— Правда? Вы знаете, как это работает? О, объясните мне, пожалуйста! — взмолилась она, к неудовольствию Жозефа.

— Месье Эмиль Рейно усовершенствовал зоотроп американца Хорнера, — улыбнулся незнакомец. — А дело вот в чем: несколько рисунков, изображающие разные фазы движения, помещаются на внутренней стороне цилиндра, в центре которого закреплена зеркальная призма. Вы заглядываете в окошко, прорезанное в кожухе, и вращаете цилиндр — создается иллюзия движения, которое длится до бесконечности.

— Детская игрушка, — фыркнул Жозеф.

— Конечно, одна и та же постоянно повторяющаяся короткая сценка, хоть и движущаяся, быстро наскучивает, — проигнорировал насмешку стройный блондин. — И месье Рейно пришла в голову гениальная идея использовать перфорированную целлулоидную пленку с целой серией рисунков. Эта пленка перематывается с катушки на катушку, зеркала улавливают отражения тщательно прорисованных и раскрашенных от руки композиций и с помощью фонаря, то есть пучка света, проецируют их на экран.

— Вы здесь работаете? — спросил Жозеф, которому неприятно было, что Айрис внимательно слушает рассказ незнакомца. «Неужели я заделаюсь таким же ревнивцем, как месье Легри?» — с ужасом подумал он.

— Вовсе нет, я журналист из «Тан».

— Ах, как чудесно! — обрадовалась Айрис. — Мой жених тоже пишет для газеты, только для «Пасс-парту». Он автор знаменитого романа-фельетона!

При этих словах Жозеф почувствовал, как у него вырастают крылья, — Айрис назвала его женихом и упомянула роман-фельетон! Тем самым она полностью загладила свою вину и даже примирила его с присутствием самоуверенного репортеришки.

— Неужели? Может быть, обсудим это в каком-нибудь ресторанчике на Бульварах? Позвольте пригласить вас отобедать за мой счет, — поклонился блондин.

Жозеф принял предложение с благодарностью — его бумажник был почти пуст.

«А голубки легко попались, кто бы мог подумать! — мысленно усмехался Фредерик Даглан, изучая меню, написанное чьим-то безобразным почерком. — Малой толики технических познаний, почерпнутых из газет, где чего только не печатают, и умеренной дозы красноречия вполне хватило».

— Местечко, как видите, простое, как раз по моим гонорарам, зато уютно и кухня недурна. Рекомендую окорок — он здесь отменный.

— Вы читали «Странное дело о водосборах»? — не утерпела Айрис.

— Увы, мадемуазель, я веду финансовую рубрику, цифирь застит мне достижения литературы. А что же странного в этом деле о водосборах?

Тут фельетонист разразился очень длинной и запутанной речью, нить которой Фредерик Даглан очень быстро утратил, предавшись своим мыслям. Сегодня утром на площади Мадлен, в окружении роз, нежных, хоть и с шипами, Жозетта Фату была обворожительна. Он, Фредерик, как раз собирался к ней подойти, когда откуда ни возьмись, как черт из табакерки, выскочил этот олух и скандализировал публику, а потом все-таки добился беседы с мулаткой и, судя по заговорщицким лицам обоих, выспрашивал ее об убийстве Гранжана. Потом парень сел в омнибус, и Фредерик успел запрыгнуть следом, надвинув шляпу на глаза. На набережной Малакэ он скрипя зубами слушал воркование парочки на тротуаре и в кафе, дальше они поехали в фиакре на бульвар Монмартр, и он вместе с ними томился в оптическом театре, наблюдая движущиеся картинки. И все эти страдания ради того, чтобы слушать, как сомнительный литератор несет полную чушь?!

— …И тогда доктор Рамбюто приказал сиделке выкупать несчастного Феликса Шарантона,[92] — заключил Жозеф.

— Браво! — поаплодировал Фредерик Даглан. — Блестящий сюжет, мастерски изложенный. И кто же автор этого захватывающего произведения?

— Жозеф Пиньо, ваш покорный слуга. Но вы преувеличиваете — это всего лишь проба пера…

— Не слушайте его, — вскинулась Айрис, — месье…

— Ренар, Седрик Ренар.

— Месье Ренар, Жозеф вечно скромничает. Он не только писатель, но еще и книготорговец.

— Прекрасное сочетание, месье Пиньо. И где же находит применение ваш второй талант?

— В книжной лавке «Эльзевир», дом восемнадцать по улице Сен-Пер. Возможно, вам знакомо имя одного из владельцев — Виктор Легри. Он раскрыл множество преступлений, и я его правая рука!

У Фредерика Даглана екнуло сердце. Легри… Легри… Мелькнула мысль о мадам Милан — трактирщица ему недавно зачитала свои записи о разговоре Рауля Перо с каким-то безусым субъектом… Легри? Именно так. Он обедал с помощником комиссара в заведении «Милан»… вроде бы девятнадцатого числа.

— Месье Легри чертовски умен, — разглагольствовал паренек, — но без меня он ни за что бы тогда не справился. Сейчас вот мы тоже… — Он осекся.

— Сейчас тоже? — повторил Фредерик Даглан, перемешивая пюре, и собственный голос показался ему чужим. «Давай, птенчик, хвастай, чего замолчал? Если б я мог тебе ответить начистоту, сказал бы: не думай, что вы с месье Легри такие уж ловкие сыщики, будут вам еще и плач, и скрежет зубовный».

— Прошу прощения, месье Ренар, рот на замок, ключ за спину, время пока не пришло. Но погодите — это будет бомба!

— Бомба? — перепугалась Айрис. — Жозеф, вы же не собираетесь…

Проходивший мимо официант замедлил шаг и с ужасом уставился на них.

— Месье Ренар, — шепнула Айрис, — скажите ему, что все в порядке, мой жених шутит.

Фредерик Даглан ей мило улыбнулся. Да, знакомство оказалось удачным, пока все складывается очень даже неплохо.

— Речь идет о десерте, — подмигнул он официанту, — мы обсуждаем достоинства шоколадных бомбочек. Так что же мы закажем, мадемуазель? — И погрузился в изучение меню. «Да-да, Легри, Виктор Легри, припоминаю: книготорговец, который мнит себя великим сыщиком. А ты-то, Даглан, думал, что действуешь в одиночку! Берегись — у тебя на хвосте целая свора. Что ж, удвоим бдительность». — Гарсон! Три ореховых пирожных и счет.

…В одной руке развалившегося в кресле Виктора был бисквит, от которого он с удовольствием откусывал, в другой — карманные часы Пьера Андрези, поглощавшие все его внимание, потому Таша он слушал вполуха. Художница склонилась над геридоном, расставляя баночки с гуашью и раскладывая угольные карандаши.

— Это очень красивая история о любви зрелого мужчины и девушки с душой не по годам серьезного ребенка, — рассказывала она с кисточкой в зубах. Эта привычка осталась у нее с детства — когда-то маленькая Таша вот так рассеянно покусывала кончик перьевой ручки, пока гувернантка-француженка тщилась внушить ей основы своего языка. Кисточка присоединилась к соплеменницам в стаканчике рядом с палитрой, и Таша продолжила: — Особенно мне понравился момент, когда она ему отдается: «Возьми меня, ибо это мой дар!». И дальше Золя пишет: «Это не было падение — напротив, всепобеждающая жизнь вознесла их на вершину, к сферам чистой радости». Какой щелчок по носу морали, а?.. Виктор, ты меня слушаешь?

— Конечно, дорогая, — закивал он, поспешно сжав часы в кулаке. И услышал щелчок, а ладонью почувствовал, что «луковка» открылась — вернее, что у часов отошло дно.

— О чем я говорила?

— Право слово, как на уроке литературы — ты строгий ментор, я ученик! Ты говорила о… о романе Золя. — Ему уже не терпелось разжать пальцы и осмотреть часы.

— Точно, но о каком?.. Ага, засыпался! Если бы ты проявил хоть толику интереса к тому, что я говорила, знал бы, что речь идет о «Докторе Паскале»! Вот все вы, мужчины, одинаковые — мысль о том, что женщина способна на глубокие самостоятельные суждения, подрывает основы вашего устоявшегося миропорядка! — Оскорбленная Таша не замедлила выместить гнев на кисточках — так тряхнула стакан, что они долго еще покачивались и жалобно постукивали.

— Мы с тобой выше любых обобщений о мужчинах и женщинах, дорогая. — Виктор поднялся с кресла. — Прости мое невнимание — это погода виновата. В моих глазах ты ничуть не уступаешь в способности к глубоким самостоятельным суждениям самому Эмилю Золя. Но ты лучше, потому что ты — богиня. И я приношу тебе жертвы. Вот уже усы принес, Кошку… — С этими словами он обнял девушку за талию, но Кошка, услышав свое имя, запрыгнула с сундука на плечо Таша, и та осторожно, чтобы не уронить незваную гостью, пошла к спальне.

Виктор, воспользовавшись передышкой, немедленно изучил часы. Донце действительно откинулось, на нем крошечными буквами было нацарапано: «Ул. Гизард, д. 4». Таша вернулась, избавившись от Кошки, которая теперь скакала по кровати, пытаясь поймать собственный хвост-полукисточку, и Виктор быстро сунул часы в карман пиджака, висевшего на спинке кресла.

— Должно быть, у меня острый приступ интуиции, свойственной всем женщинам, уж прости за очередное обобщение, но сдается мне, что тебя опять заворожил демон расследования — какой-то ты рассеянный и нервный…

— Меня заворожила ты, дорогая.

— Виктор, за четыре года я неплохо тебя изучила. В последнее время ты даже свой фотоаппарат забросил… И потом… — Таша поколебалась, но все же договорила: — Я встретила Антонена Клюзеля. Мы поболтали, и выяснилось, что ты расспрашивал его об одном убийстве. Значит, опять?..

— Не выдумывай, милая. Антонен так привык распространять слухи через свою газету, что уже не может остановиться. Я же тебе обещал.

— Обещания — ловушки для дураков.

— Вот оно — благотворное влияние Кэндзи! — засмеялся Виктор. — Ты тоже начала говорить афоризмами.

Но Таша даже не улыбнулась:

— Кстати, а что с тем погибшим переплетчиком? Его уже похоронили?

— Дело закрыто, Кэндзи выдали останки в полицейском морге. Он взял на себя все заботы по кремации и сохранил урну с пеплом на случай, если дальний родственник Пьера Андрези все-таки объявится.

— Это хорошо. Ведь вы с Кэндзи были его друзьями?

— Я всего лишь твой дружок, но в иерархии отношений это более почетное место, чем просто чей-то друг, правда? Дружок, который с ума сходит при мысли о том, что под этим пеньюаром ты голая…

Таша позволила себя раздеть, увлечь в спальню… К реальности ее вернул лишь собственный стон наслаждения.

— Я обессилен! — выдохнул Виктор.

— Мой бедный Самсон! Тебя лишила сил моя любовь или сила была в усах?

— Усы я возложил на алтарь твоей любви, так что без разницы… Но если все дело в усах, отпущу их до земли!

— Они будут цепляться за спицы твоего велосипеда, милый. — Таша погладила Кошку, которая во время их любовной баталии с интересом бродила вокруг.

— Ты любишь эту скотинку больше, чем меня, — недовольно поморщился Виктор.

— Конечно, она ведь такая пушистая, а у тебя даже усов нет!

— Злодейка, у меня все ж таки кое-где остались волосы, — похлопал он себя по груди.

Таша нежно обняла его и прошептала:

— «Он принял высочайший дар ее тела как бесценное сокровище, отвоеванное силой его любви».

— Опять Золя!

— Знаешь, как он называет первую ночь своих героев? Брачная, хотя у них не было свадьбы… Я тут подумала и решила, что у нас еще все впереди.

— То есть ты… согласна? — Виктор даже сел на кровати от неожиданности и с надеждой воззрился на Таша.

— Да. Осенью, при условии, что никакой публичной шумихи вокруг этого грандиозного события не будет. Тихо, скромно, два свидетеля, семейное торжество.

— Дорогая, принимаются любые условия!

— Тогда еще два: ты опять отрастишь усы, а то Жозеф и Кэндзи по ним очень убиваются и вообще требуют соблюдения приличий. И ты навсегда забудешь о Пьере Андрези.

— Да, конечно! — радостно выпалил Виктор, незаметно скрестив пальцы.

«Улица Гизард, дом четыре — это где-то рядом с площадью Сен-Сюльпис», — успел он подумать, прежде чем снова набросился на Таша.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Суббота 22 июля

Виктор и Жозеф вышли из желтого омнибуса на перекрестке Одеон и свернули на улицу Сен-Сюльпис, отведенную без остатка продавцам предметов религиозного культа. Делая вид, что поглощен созерцанием риз, распятий, свечей, гасильников в витринах многочисленных лавочек, Жозеф лихорадочно размышлял, как бы поэлегантнее поделиться с месье Легри новостью о примирении с Айрис.

Терпение Виктора кончилось у свечной лавки.

— Что вы там разглядываете, Жозеф? Хотите устроить в «Эльзевире» полную иллюминацию?

— Да вот думаю, понравится ли вашей сестре эта лампадка, потому что…

— Потому что ваша страсть снова вспыхнула неугасимым пламенем?

— О, патрон, как вы изящно выразились, надо будет непременно…

— Непременно использовать это в вашем романе-фельетоне, полагаю? Дарю, мне не жалко. Храните свои любовные тайны, а я приберегу свои, но что-то мне подсказывает, что в ближайшее время судьба будет благосклонна к нам обоим. Идемте же, а то мы никогда не доберемся до цели.

На тротуаре у церкви Сен-Сюльпис калека продавал благочестивые картинки с наставлениями, расхваливая товар скрежещущим голосом под вялый вальсок шарманки. Вокруг фонтана с расположенными одна над другой чашами гуляли малыши под присмотром нянек, которые краем глаза сторожко следили за маневрами экипажей и омнибусов — огромных коричневых из Ла-Виллетт и маленьких зеленых с остановки перед Пантеоном. Фиакры поджидали пассажиров возле общественного сортира за пять сантимов.

Толпа семинаристов высыпала с улицы Канет, Жозеф с Виктором оказались в этом шествии замыкающими, но вскоре свернули на улицу Гизард. Здесь они протиснулись между двумя перегородившими узкую мостовую тележками, оставленными под охраной флегматичного спаниеля. Дом номер четыре оказался приземистым жилым зданием с растрескавшимися стенами, к нему притулилась лавчонка с бочками сидра и грушовки.

— Как будем действовать, патрон? — спросил Жозеф, у которого внезапно пересохло в горле.

— Не вижу иного пути, как пройтись по квартирам и расспросить жильцов про нашего галльского вождя.

— Вот уж наслушаемся! — проворчал Жозеф. — Как бы с лестницы не спустили.

— Страх — безумная птица, каковую надлежит держать в клетке, сказал бы вам Кэндзи. Вперед, друг мой! — подбодрил Виктор.

— Хорошо хоть, здесь всего три этажа, — вздохнул молодой человек.

В каждом этаже было по две квартиры. Постные лица, с опаской выглядывавшие из-за дверей, мрачнели еще сильнее, оттого что их зря потревожили, и исчезали, двери захлопывались. Никто здесь не знал Сакровира. Остались только две квартиры на третьем этаже, когда ниже на лестнице зазвучали шаги — кто-то поднимался по ступенькам, прихрамывая. Вскоре показалась женщина лет тридцати с угловатым, но симпатичным лицом, она тащила огромный тюк, обхватив его двумя руками. Виктор поспешил на помощь.

— Уф, спасибо вам, месье, — перевела дух жиличка, освобожденная от ноши, — эта лестница меня когда-нибудь прикончит. Надо признать, не лучшая идея — забиться под самую крышу, когда у тебя одна нога короче другой.

— Ку… куда это положить? — прохрипел на третьем этаже Виктор, у которого от напряжения уже дрожали колени.

— Минутку, сейчас дверь отопру… Входите, вот сюда, на стол.

Виктор скорее выронил, чем положил неподъемный тюк, как будто набитый свинцовыми ядрами.

— А так и не скажешь, что белье, даже сухое, может столько весить, правда? — вздохнула женщина. — Но мокрое и того хуже. Когда я прачкой работала, бывало спину потом разогнуть не могла. А три года назад меня угораздило свалиться в моечную машину, охромела, потом муж мой, каменщик, с лесов упал, разбился насмерть, и я стала гладильщицей на дому. Еще шью, перешиваю. Для вас уж точно расстараюсь, никто пока на мою работу не жаловался.

Виктор и Жозеф смущенно переглянулись.

— Мадам, вообще-то мы пришли, потому что ищем одного человека…

Из спальни, зевая, выбрел полуголый мальчуган с перемазанным вареньем подбородком.

— Почему ты не умылся, грязнуля? — нахмурилась женщина. — Ты хорошо себя вел?

Малыш кивнул, засунул палец в нос и уставился на Жозефа.

— Это мой Жанно. Жанно, скажи дядям «Здравствуйте»… Ну что же ты, детка? Он у меня стеснительный. Стало быть, вы ищете…

— Сакровира, — сказал Жозеф, делая вид, что не замечает, как старательно маленький паршивец показывает ему язык.

— Сакровира? Да-да, я помню его, красивый был парень и всегда веселый. Он жил на втором этаже, приехал в Париж из Отена. Но Сакровир — это, конечно, не настоящее имя, а кличка, хотя все его только так и звали.

— А какое настоящее? — спросил Виктор.

— Сам сначала скажи, как тебя зовут, — потребовал Жанно.

— Виктор Легри, книготорговец, — церемонно поклонился он. — А это мой управляющий Жозеф Пиньо.

— Очень приятно, господа, — заулыбалась женщина, — присаживайтесь, такая жара нынче. Жанно, пойди запри дверь. А я Мариетта Тренке. Хотите воды? У меня есть остывшая в миске.

— С удовольствием, — обрадовался Жозеф.

Виктор, которому не терпелось услышать про Сакровира, сердито покосился на него, но женщина уже наполняла стаканы.

— Так вы были близко знакомы с Сакровиром? — уточнил Виктор.

— Что вы, мне тогда было всего лет одиннадцать-двенадцать, а ему уж двадцать сровнялось. Но его лицо до сих пор стоит перед глазами. Высокий, ладный, глаза с поволокой, черные кудри… По правде сказать, я была в него влюблена, по-детски, конечно. Всякий раз, как видела его, так сердечко и замирало, а он надо мной подтрунивал всегда: «Опять, Мариетка, объелась конфетками?» Какие уж там конфетки? Жили-то мы бедно, я помогала матери, она тоже была прачкой и вдовой, вот так судьба повторяется…

— А Сакровир где-нибудь работал?

— Да, в типографии. Пальцы у него вечно были в краске. В день моего первого причастия в церкви Сен-Сюльпис он подарил мне кулек драже и напугал до смерти, когда сказал, что сейчас схватит за платье и испачкает его. А потом объяснил, что это он назло Господу хотел сделать, потому что Господь допускает всяческие несправедливости. Уж я краснела, его слушая!

— Пино — это вино такое, — заявил мальчуган, не сводивший пристального взгляда с Жозефа.

— Где ты таких слов набрался?! — переполошилась мать.

— Где сидр продают, — степенно ответил мальчик.

— Моя фамилия Пиньо, а не Пино, — насупился Жозеф.

— Жанно, иди поиграй в уголке, — велела Мариетта, — ты нам мешаешь.

— А что сталось с Сакровиром? — продолжил расспросы Виктор.

— После нашего поражения[93] он вернулся с войны, а пока был там, я ходила в церковь за него молиться. Потом пруссаки осадили Париж, тяжелое настало время. Через несколько месяцев временное правительство сдало Бельфор и — я точно помню число, это было первого марта семьдесят первого года, в мой день рождения — подписало капитуляцию. И все из-за этой сволочи Тьера![94]

— Мама, это плохое слово, тебя оштрафуют! — возликовал Жанно.

— Заткни ушки, детка. Ведь вправду же сволочь была редкостная, этот Тьер, — до того боялся собственного народа, что отказался раздать оружие и вместо того, чтобы повести нас к победе, сговорился с врагом. О том, что было дальше, и так всем известно.

— Ну, это давняя история, — покивал Виктор, которого не занимало никакое прошлое, кроме своего собственного.

— Когда вы родились, месье? — ласково спросила Мариетта.

— В тысяча восемьсот шестидесятом.

— А я в пятьдесят девятом. Один год в детстве — большой срок. Возможно, именно поэтому я помню то время лучше, чем вы. В двенадцать лет уже хорошо понимаешь тех, кто отказывается задирать лапки перед врагом. Когда части регулярной армии и Национальной гвардии восстали, Тьер позеленел от злости и бросил правительственные войска на Монмартрский холм, где у парижских гвардейцев была артиллерия. Но штурм не удался, войска отступили без боя, а двух генералов Тьера расстреляли восставшие, которые не могли смириться с тем, что Париж сдадут пруссакам. Потом была смута, правительство сбежало в Версаль, Тьер увел верные ему полки Национальной гвардии, Париж объявил себя свободной коммуной.

— Мам, что такое «кумуна»? — спросил Жанно, вертевший на полу волчок.

— Свобода продолжалась ровно семьдесят два дня, — не обратила на него внимания Мариетта. — А потом начались репрессии.

— Коммунары тоже святостью не отличались, — заметил Виктор.

Жозеф не мог не вмешаться:

— Коммунары мечтали о лучшем мире, в котором богатые будут не такими богатыми, а бедные — не такими бедными!

— Все утопические мечты приводят к тому, что богатые и бедные просто меняются местами, Жожо. Нет ничего нового под солнцем.

— Ваш друг прав, месье Легри, — покачала головой Мариетта. — Коммунары хотели справедливости. Но справедливость не получишь за одно «пожалуйста» — ее надо отвоевывать. Коммунары сражение проиграли. А победители — Тьер, Мак-Магон, Галифе — не знали пощады. Тысячи людей были расстреляны без суда и следствия, ни за что, за пустяк. К стенке — и «пли!», вот вам и весь приговор с исполнением. В конце концов даже самые остервенелые версальцы сами потребовали прекратить эту бойню — столько трупов было повсюду, ступить некуда. Трупы на мостовых, в Сене, в канавах, в фонтанах, тучи мух над ними, и вонь… Добропорядочные буржуа убоялись холеры.

— Мама, мы тоже умрем? — расхныкался Жанно.

Мариетта прижала сына к себе. Виктор напомнил о том, что его заботило:

— А что же Сакровир?

— Исчез. Я видела его весной — он был коммунаром, печатал листовки для Центрального комитета. Может, уцелел, а может, его казнили. Безумное было время. Нас тоже тогда чуть не расстреляли. Одна стерва со второго этажа, жена полицейского сержанта, приревновала своего благоверного к моей матери. Она у меня была раскрасавица, мужчины за ней всегда увивались. Так вот стерва написала донос, наврала, что мы были связаны с коммунарами. Когда пронесся слух, что к нам идут жандармы с обыском, мы спрятались в погребе дядюшки Дерава. Он держал бистро на улице Канет, смелый был человек… Отсиживались мы там почти две недели и через подвальное оконце слышали выстрелы, все время выстрелы и крики версальцев: «В очередь!»

— В очередь? — переспросил Жозеф.

— Да. Становитесь, мол, в очередь, не толкайтесь, каждый получит пулю, никто не уйдет живым. Под конец они уже расстреливали людей из митральезы.

— Патрон, вы слышите? Это чудовищно!

— Да, Жозеф, это чудовищно, — рассеянно повторил Виктор, гладя по голове Жанно, который теперь ревел в три ручья. — Вот, малыш, возьми, — шепнул он, сунув в детскую лапку монету, — купишь себе конфет.

— Патрон, неужели вас это не возмущает?! — воскликнул Жозеф.

— Возмущает, Жожо. Но я слишком рано узнал, что самые страшные хищники не сравнятся в жестокости с людьми. И меня ничто больше не удивляет.

— Вы еще скажите, что человек человеку волк, — буркнул юноша.

— Давайте оставим афористические изречения нашему другу Кэндзи и вернемся к Сакровиру. Прошу вас, мадам. У него была семья?

— Не знаю. В тот год я повзрослела. Нельзя оставаться ребенком, глядя на трупы. Вы когда-нибудь видели трупы? Раздутые тела, выпученные глаза, потому что некому было опустить веки… Я постоянно думала о Сакровире, с ума сходила при мысли о том, что его могли убить… Ох, я тебя напугала, Жанно? Вытри носик, детка, уже все хорошо… Ужаснее всего то, что большинство убийц до сих пор живут припеваючи, сохранили свои посты, и доносчики сухими из воды вышли. Среди них даже судьи есть. Надо же, они убили тысячи безвинных горожан, а сейчас представляют закон! Вот так и понимаешь, отчего люди идут в революционеры.

— А кто-нибудь, кроме вас, может нам рассказать о Сакровире?

— Попробуйте расспросить сына мясника, он работал в той же типографии. Цеховым мастером, кажется, или кем-то вроде того.

— Где его найти?

— Ох, не знаю, он давно покинул квартал.

— А как его звали?

— Забыла. Если он еще жив, ему, должно быть, под шестьдесят. Я последняя из прежних жильцов, все разъехались после войны. Та стерва со своим муженьком одна из первых сбежала — боялась мести… Ах, вспомнила, есть еще месье Фурастье, сапожник, он жил в первой квартире, а сейчас перебрался на улицу Байе, это рядом с Лувром… Спасибо вам за монетку, месье Легри… А что вам нужно от Сакровира, коли не секрет?

— Мне доверили одну вещь, принадлежавшую ему, — я хотел бы вернуть ее владельцу.

Мариетта Тренке проводила их на лестничную площадку.

— Если вам когда-нибудь доведется с ним встретиться, это будет чудо. Скажите ему… Нет, ничего ему не говорите.

…Кэндзи оделся со всем тщанием: полуоблегающий сюртук, белая сорочка, серые панталоны. Галстук он сменил на «бабочку», а тонкие замшевые перчатки были совсем новенькие. Когда он в таком виде предстал перед дочерью, Айрис решила пока не сообщать о своем примирении с Жожо, момент был неподходящий — папенька определенно собирается провести вечер с одной из своих подружек, зачем портить ему настроение. Лучше дождаться более торжественной обстановки и объявить новость в присутствии Виктора и Эфросиньи.

Фиакр остановился у церкви Святого Евстахия. Дальше, в лабиринте соседних с Центральным рынком улочек, на которых шла бойкая торговля овощами и фруктами, было такое столпотворение, что Кэндзи предпочел пройтись пешком. Он любил такие вот простонародные кварталы, где витрины лавок ломились от всякой снеди, снедь продавалась на лотках, заполонивших тротуары, и горами высилась на тележках бродящих торговцев и зеленщиков. Лимоны, сыры на любой вкус, сладости, свежие овощи расцвечивали яркими пятнами подступы к домам зажиточных горожан, а на фасадах сверкали позолотой вывески коммерсантов. Японец отскочил, пропуская двухколесную тележку с зеленью, которую лихо катил парень в полосатом свитере, и свернул на улицу Мандар, поразившую его тишиной и покоем, особенно приятными после суеты, гвалта и ругани за спиной.

Кэндзи ничуть не сожалел о том, что пришлось расстаться с синенькой купюрой, — он вручил ее Акопу Яникяну в обмен на очень важные сведения: адрес его кузена Арама Казангяна и информацию о том, что по субботам почтенный филолог сиднем сидит в своей комнате и лишь изредка дает на дому уроки арабского языка за два франка в час.

Как правило, консьержа не увидишь верхом на стуле и с воображаемой шашкой наголо ни в одном подъезде до наступления сумерек, но у дверей дома номер пятнадцать страж нес вахту, укрывшись от солнца под зонтом. Занят он был тем, что чистил топинамбуры и один за другим кидал клубни в миску. Не прервавшись ни на секунду и даже не взглянув на Кэндзи, консьерж сообщил, что месье Казангян проживает в шестом этаже, вход со двора.

Судя по спертому воздуху и вони, лестничную клетку не проветривали ни разу со времени постройки здания. Штукатурка — в тех местах, где она еще осталась, — растрескалась и отваливалась на глазах. Потолок на последнем этаже оказался таким низким, что Кэндзи вынужден был пригнуться. Ему пришлось довольно долго стучать, прежде чем дверь соизволили открыть и на пороге возник Арам Казангян все в той же рубахе без воротника. Армянин изобразил некоторый намек на поклон, поднес палец к губам, призывая незваного гостя сохранять молчание, окинул его взглядом с головы до ног и вынес вердикт:

— Мой ответ «нет», вопреки отсутствию у меня в данный момент учеников, ибо в высшей степени маловероятно, чтобы гражданин Японии, питающий живейший интерес к истокам Нила, мог испытывать малейшую потребность в изучении арабского литературного языка.

— Я внял вашему совету и отказался от галстуков. Кроме того, я не могу принять столь категоричное «нет», поскольку пока не задал вам ни одного вопроса.

Сбитый с толку армянин потеребил бороду, словно она могла подсказать ему линию поведения, затем все же сделал японцу знак войти в мансарду.

За исключением пуфа, обтянутого потрескавшейся кожей, каминной жаровни и нескольких стопок книг, вокруг не было ничего, кроме газет и журналов — они занимали все свободное пространство, кипами разной величины подпирали стены и высились прямо на полу посреди комнаты.

— Вас удивляет интерьер моего скромного жилища? Между тем он весьма практичен и удобен в уборке. Когда газеты и журналы обрастают пылью, только и нужно, что выкинуть их и обзавестись другими, а это проще простого: на улице Круасан нераспроданные вчерашние выпуски лопатой можно грести, их отдают почти даром. Газетная бумага, помимо дешевизны, обладает массой достоинств: зимой она держит тепло, летом защищает от жары, и из нее получается роскошная мягкая постель, состоящая из матраса, простыней, подушек и одеяла. Позвольте-ка, я не одет… — Арам Казангян нахлобучил на голову скуфейку, сунул ноги в туфли без задников и уселся на пуф. — Вот теперь внимательно вас слушаю.

— Я принес вам подарок.

— Располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

Кэндзи огляделся, поколебался, но все же соорудил себе посадочное место из нескольких стопок периодики, устроился на них и протянул хозяину издание в шестнадцатую долю листа.

— «Персия» Нарцисса Перена, — прочитал тот на переплете. — Не хватает еще шести томов.

— В моем распоряжении только этот. В него входит эссе о персидской литературе, которое должно вас заинтересовать.

— Я уже читал его. Весьма поверхностное сочинение.

— Однако, переплет с кожаными вставками украсит любую библиотеку.

— У меня нет библиотеки. Оглядитесь: необходимые мне произведения занимают очень мало места. Зачем загромождать собственное жилище книгами, когда в моем распоряжении все фонды Национальной библиотеки? На бумагу изводят километры лесов, и я вовсе не желаю быть причастным к убийству деревьев. Деревья — наши друзья, наши братья. По достижении определенного возраста мы теряем волосы, как деревья теряют листья. Наша кровь подобна их сокам, в старости она замедляет бег, кожа грубеет и собирается складками, словно кора, мы обращаемся в никчемные бревна. И умираем.

Кэндзи, которого от этих слов мороз продрал — в основном в виду абсурдности ситуации, — предпринял еще одну попытку:

— Если это издание вам без надобности, можете его продать, я подарок обратно не возьму.

Армянин поддернул рубаху и поскреб бедро — видимо, это означало глубокую задумчивость.

— Я так полагаю, своим подарком вы намеревались усыпить мою бдительность. В любом случае, вам что-то нужно от меня взамен. Что?

— Название манускрипта, которое вам удавалось от меня так ловко скрывать в читальном зале.

Арам Казангян расплылся в слащавой улыбке:

— Ну, раз уж вы никак не можете обойтись без этих сведений, я могу запросить более подходящую цену, вместо того чтобы довольствоваться каким-то жалким томом из собрания сочинений Перена.

— Это было бы недостойно такого человека, как вы.

Армянин гордо вскинул голову:

— Вы задели чувствительную струну. Я честный человек и скажу то, что вам так не терпится услышать. — Он приподнялся с пуфа и, приблизив бородатое лицо к самому носу японца, прошептал название.

— Стало быть, действительно «Тути-наме», — задумчиво кивнул Кэндзи.

— …По-моему, это уже чересчур, патрон! — прокомментировал Жозеф, не уточнив, к кому из хозяев «Эльзевира» обращено его восклицание.

Лавку закрыли на обеденный перерыв, и трое мужчин только что подкрепились жареными баклажанами, приготовленными по заказу Айрис, которая уже убежала на урок рисования к Джине Херсон. Жожо и Виктор пили кофе, Кэндзи заваривал себе зеленый чай.

— Я вижу только два объяснения, — сказал Виктор. — Либо переплетчик продал манускрипт…

— Невозможно, — отрезал Кэндзи.

— …либо манускрипт украли из мастерской после пожара.

— Тоже невозможно — там все сгорело.

— Нет, возможно! — возразил Жозеф. — Тот, кто устроил поджог, мог завладеть манускриптом до того, как взорвались шашки фейерверков.

— Пьер Андрези этому воспрепятствовал бы, — покачал головой Виктор.

— Не вопрос — преступник оглушил его так же, как Эдмона Леглантье!

Тут оба замерли, внезапно заметив, что Кэндзи смотрит на них с недоумением.

— Что происходит? Почему вы так уверены, что Пьера Андрези убили? И кто такой Эдмон Леглантье?

— Патрон, настало время исповедаться, — жалобно вздохнул Жозеф, покосившись на Виктора. И они, перебивая друг друга, поделились с Кэндзи результатами расследования.

— Причины ваших многочисленных отлучек теперь предстают в новом свете, — произнес японец, выслушав рассказ. — Браво, вы снова проявили себя как усердные ищейки, умеющие хранить язык за острыми зубами. Однако, я предпочел бы узнать обо всем пораньше, поскольку Пьер Андрези был моим другом.

— Но, патрон, мы же хотели вычислить и поймать его убийцу! — попытался оправдаться Жозеф.

— В дальнейшем на мою помощь не рассчитывайте. Ваше предыдущее расследование чуть было не обошлось всем нам слишком дорого. Я в ваши игры больше не играю. — Кэндзи принялся пить чай, старательно избегая взглядов сотрапезников. Однако, вопреки высказанному решению не участвовать в деле, он, уже когда мыл чашку, проговорил: — Вы пренебрегли третьим объяснением. Манускрипт могли украсть у Пьера Андрези при жизни, он, не желая огорчать меня прискорбным известием, затеял поиски вора и в результате нашел свою смерть.

Виктор хлопнул себя по лбу:

— Верно! Как мы об этом не подумали?

Кэндзи молча вышел из кухни.

— Жозеф, я отправляюсь к Фюльберу — надо во что бы то ни стало отыскать того, кто общался с переплетчиком последним.

— Пресловутого Гюстава? А меня, значит, опять бросаете?

— Простите, Жозеф, но тут лучше действовать в одиночку, чтобы избежать ошибки. Вечером я вам обо всем подробно расскажу.

— Вот стану ему зятем, тогда пусть попробует относиться ко мне как к несмышленышу, которому сказки на ночь рассказывают, — проворчал всеми покинутый Жозеф.

Через двор тянулась веревка, на которой старуха развешивала выстиранное белье. Виктор прислонил велосипед к стене и помог старухе в ее начинании, получив в награду тысячу благодарностей и сведения о том, что месье Гюстав с работы еще не вернулся, но вот-вот появится.

Официант из кафе «У Фюльбера» записал название улицы не полностью — «Ж.», и теперь уж не помнил его, а номер дома Гюстава и вовсе не отметил, зато сказал, что первый этаж в здании напротив занимает мастерская по набивке тюфяков. Виктор заново исколесил район Шапель и вырулил наконец на улицу Жан-Котен, где ему в глаза сразу бросилась чесальная машина, грохотавшая за распахнутыми дверями; там же были сложены горы тюфяков, готовые к продаже. «Моя жизнь трещит и рвется, как волокна шерсти», — подумал Виктор, охваченный внезапным сплином. Когда Таша согласилась стать его женой, он был вне себя от радости, но теперь перспектива семейной жизни его беспокоила. А что, если Таша была права, упорно отказываясь от замужества? Что, если официальный брак разрушит их любовь?..

Где-то вдалеке пыхтели паровозы. Навстречу шагал низенький пузатый субъект в клетчатой мелоне, и Виктор тотчас насторожился. Этот человечек очень подходил под описание, услышанное им от Аделаиды Пайе — она говорила о том типе, который передал Эдмону Леглантье коробку из-под печенья в пивнушке «Мюллер». Мало того, когда человечек свернул во двор дома в точности напротив тюфячной мастерской, Виктор вспомнил, что уже видел его в кабинете Рауля Перо, а потом, мельком, в ресторанчике, где они с Раулем обедали. Кроколь?.. Нет, Корколь, инспектор.

— Милостивый государь! — воскликнул Виктор, ухватив его под локоть, и человечек в мелоне развернулся к нему с кошачьей ловкостью.

Он тоже узнал Виктора: «Тот малый из заведения мадам Милан». Но оба предпочли держать свои открытия при себе.

— Вас зовут Гюстав? Вы были другом Пьера Андрези?

— И до сих пор им остаюсь.

— Однако он погиб во время пожара.

— Да, известие об этом меня весьма опечалило.

— Я был… и тоже остаюсь одним из его близких друзей. Он упоминал ваше имя.

— Неужели? — нахмурился Корколь.

— Да-да, частенько говаривал: «Дорогой мой Гюстав, верный друг!» Но должен извиниться за невежливость, я не представился: Виктор Легри, книготорговец. Я часто отдавал месье Андрези манускрипты в переплет. О вас мне рассказал Фюльбер, и я решил посоветоваться — кое-что не дает мне покоя в обстоятельствах смерти Пьера Андрези. Вы это читали? — Виктор протянул Корколю вырезанное из газеты извещение о похоронах переплетчика.

Инспектор пробежал глазами текст в черной рамке, и на его лице не отразилось никаких эмоций.

— Припоминаю, уже читал в газете. Меня оно тоже заинтриговало, я поразмыслил и пришел к выводу, что это извещение в память о его брате, который как раз и преставился двадцать пятого мая прошлого года. Пьер так по нему убивался…

— А о каком кладбище тут идет речь? Может быть, о Сент-Уанском?

— Вероятно, так, это где-то поблизости. Ах, судьба-злодейка…

— Удивительно то, что извещение появилось накануне пожара. Как будто месье Андрези что-то предчувствовал.

— Не исключено даже, что он дал какие-то распоряжения на случай своей смерти, — уверенно покивал инспектор. — У него, видите ли, было неладно со здоровьем, сердце пошаливало. Конечно, он никогда особенно не жаловался, об этом знали только самые близкие.

Виктору Легри последние слова не понравились — Корколь как будто намекал на то, что Пьер Андрези не считал его, Виктора, достойным доверия.

— Но как он мог предвидеть пожар и свою гибель в огне?

— Когда тебе переваливает за шестьдесят, смерть уже дышит в затылок, начинаешь ее печонкой чуять, уж поверьте.

— И все-таки в извещении говорится о его собственных похоронах, а не о встрече на могиле брата. Вы давно были знакомы с Пьером Андрези?

Во двор высыпала ребятня, устроив игру в прятки среди развешанного старухой белья; прошли кумушки, болтая о ценах на овощи; протрусила собака; работяги и ремесленники, завершив трудовой день, потянулись к подъезду. Шум и разноголосье перекрыли отчаянные вопли — разъяренная мамаша поймала и отшлепала своего отпрыска.

— Почти два года. Что за бедлам, — проворчал Корколь, — давайте отойдем в сторонку.

Виктор последовал за ним в закуток двора, заваленный мусором.

— Мы захаживали в одно бистро. Там, у стойки, и познакомились. Пьер тогда часто навещал своего брата в госпитале Ларибуазьер, тот, бедолага, на больничной койке и помер — ему еще в семьдесят первом легкое прострелили, страшная была рана, но прикончила его только через двадцать лет.

— Странно, Пьер никогда не говорил мне о том, что у него есть брат, — задумчиво пробормотал Виктор.

— Бедный Пьер, он был так привязан к своему братишке, — пригорюнился Корколь. — Я поддерживал его как мог — война, знаете ли, сплачивает навеки. Я сражался под Гравелотом, он был ранен в руку прусской пулей под Рейхсгофеном.

— А как звали его брата?

Корколь моргнул.

— Вот незадача — забыл, в моем возрасте память-то совсем никудышная. Когда брат умер, мы с Пьером какое-то время не встречались, потом я как-то зашел за ним в мастерскую, а после уже часто туда наведывался — мне нравилось смотреть, как он управляется со своими прессами. Мы условились вместе обедать раз в месяц… Такая ужасная смерть — сгореть живьем… А печальнее всего, что нет возможности даже сходить к нему на могилу. В морге мне сказали, от тела почти ничего не осталось…

— У Пьера был еще и кузен? Он упоминается в извещении о похоронах.

— Если у Пьера и были другие родственники, мне о них неизвестно — он все время говорил только о своем брате. Откуда взялся этот Леопардус, ума не приложу.

— Инспектор, а слово «Сакровир» вам не доводилось слышать?

— Нет, а что это? Новое ругательство? Рад был с вами познакомиться, месье Легри. Оставьте мне вашу визитную карточку на случай, если вспомню имя брата.

Виктор успел в последний момент спасти свой велосипед от ватаги сорванцов, собиравшихся развинтить его на детали, и поехал к улице Роз. Интересно, этот Гюстав Корколь — гениальный артист или действительно говорил правду? И как он ухитрился забыть имя брата, не сходившее, судя по всему, у Пьера Андрези с языка?

К тому моменту, когда Виктор добрался до артезианского колодца на площади Эбер, он окончательно пришел к выводу, что коротышка в мелоне ему лгал.

…Гюстав Корколь жадно хватал ртом пропитанный кухонной гарью воздух — восхождение на третий этаж лишило его сил, и он остановился у окна на лестничной клетке, пытаясь отдышаться. За окном простерся индустриальный пейзаж: железнодорожные пути, депо, ремонтные мастерские; где-то недалеко натужно трубил паровоз. Корколь раздраженно отошел от окна и отпер дверь своей холостяцкой двухкомнатной квартирки, которую он запустил до невозможности. Там воняло потом и объедками, повсюду валялась грязная посуда и сомнительной свежести одежда. Не то чтобы Корколя это устраивало, но нанять уборщицу он не решался — из страха, что та будет совать нос в его делишки.

— Черт побери, все шло как по маслу, а теперь этот пижонистый книготорговец выискался! — пожаловался Корколь своему отражению в пыльном зеркале.

Что успел разнюхать любопытный Легри? Он уже в курсе, какую роль Корколь сыграл в этой истории? Маловероятно. Скорее, их встреча — результат злополучного стечения обстоятельств. Чертов Фюльбер выдал ему адрес, трепло этакое!.. Нет, тут должно быть что-то еще, иначе этот хлыщ не крутился бы вокруг Рауля Перо, чтоб ему провалиться, выскочке, нашелся тоже помощник комиссара. Дело отчетливо пахнет керосином. Нужно немедленно что-то предпринять. Немедленно!

Корколь снял пиджак, вытер платком потное лицо. Достав из ящика и выложив на стол папку, перебрал в ней газетные вырезки — в каждой заметке содержались намеки на Даглана. Загадочный кузен Леопардус — это он. Он убил эмальера Леопольда Гранжана, изготовившего эскиз и клише для акций «Амбрекса». И к лжесамоубийству этого фигляра, чертова горлопана Эдмона Леглантье, тоже он руку приложил. И исчезновение печатника Поля Тэнея — его работа. А главное, он еще и подписался под каждым своим злодейством, украсив собственной кличкой дурацкую абракадабру, — думал, это смешно. Ха-ха! Чтоб ему пусто было!..

Хотя… оно не так уж и плохо — все убийства спишут на Леопарда из Батиньоля. Все до единого. И поэтому главная задача сейчас — устранить Даглана, пока флики до него не добрались.

Трусом инспектор Корколь не был. Недавно, во время беспорядков, он ввязался в драку с бандой хулиганов у газгольдера на улице Эванжиль — знал ведь, что может погибнуть, но не колебался ни секунды (от своих обязанностей инспектор не отлынивал, хотя авторитета у начальства ему это и не прибавляло). Однако сейчас, держа в руках газетные вырезки, пестрящие словом «леопард», он холодел от страха, и страх мешал ему сосредоточиться. Он предпочел бы кровавую стычку этому тупому оцепенению, вызванному совершенно абсурдными обстоятельствами.

Корколь яростно смял вырезки и бросил их в пепельницу. Спичку удалось зажечь с десятого раза — пальцы дрожали. Наблюдая, как корчится в пламени газетная бумага, он пытался себя успокоить: «Как только Даглан сдохнет, все ниточки, ведущие ко мне, оборвутся. А я буду там, где меня никто не достанет. Даже обидно как-то — если б остался в Париже, еще бы и личную благодарность огреб от господина префекта полиции за устранение этой сволочи! Глядишь, и медаль бы выдали. Да только вот через четыре дня я буду уже далеко…»

Гюстав Корколь закрыл глаза и представил себе, как обалдеют коллеги, обнаружив его исчезновение. Ничтожества, если б они только знали!..

Никогда они не узнают. А жаль. Но не узнают вовсе не потому, что скромному Корколю не хочется утереть им нос. Его триумф останется в тайне по другой причине. А сам он получит все, чего вожделел долгое время. Осталось только руку протянуть, и женщины, которые раньше потешались над его внешностью, именитые господа, брезговавшие его обществом, заносчивые чиновники — все будут в его распоряжении. Всё можно купить за деньги — уважение, честь, комфорт, удовольствия. А деньги у него уже есть, терпеливо ждут в брюссельском банке, славная сумма, двести с лишним тысяч франков — сто одиннадцать его годовых окладов, не больше и не меньше. «Четыре дня — и ты уже будешь там!»

Корколь отставил стул и надел пиджак. Перед порогом засеменил, примериваясь, чтобы переступить его с левой ноги, и сам посмеялся своему ребячеству. В кармане лежал адрес дома на окраине Батиньоля. Леопард будет загнан, пойман и убит.

Воскресенье 23 июля

Фредерик Даглан все утро провел на блошином рынке. Бродил от прилавка к прилавку, совсем упарился, но улов был что надо: засаленная фуражка, пара стоптанных годиллотов, шерстяные панталоны и — результат самых долгих и утомительных поисков — военная шинель.

Вернувшись в обиталище мамаши Мокрицы и запершись в пристройке, он устроил генеральную примерку. Через пять минут из зеркала на него смотрел кривоногий старый хрыч с боевым прошлым. Сильно потрепанная шинель была узковата в плечах, фуражка, наоборот, велика и съезжала на глаза — ну и черт с ним, скучающий взгляд прохожего, привычный к облику смотрителя сквера, не заметит разницы. Добрые полдня капрал Клеман продрыхнет в своей будке — Тео за этим проследит, а как только операция будет закончена, его дядюшка выпорхнет на волю.

Фредерик Даглан скинул обноски и с голым торсом, в одних кальсонах, приступил к последней и самой важной подготовительной стадии плана. Зажав сигарету в углу рта, он открыл книгу на странице, отмеченной закладкой, и пронумеровал строчки… Когда все закончится, он не вернется ни на улицу Дам, ни к Немецким воротам. Он спокойно переждет опасное время в квартире своей новой подружки. И никому, ни единому человеку не придет в голову его там искать.

Понедельник 24 июля

По своему обыкновению Жозеф отпирал и поднимал жалюзи, защищавшие в ночную пору лавку «Эльзевир», во всю глотку распевая бравурный марш. Сегодня утром это была «Песня прощания».

— «На юге, на севере трубы поют, в бой зовут!» — горланил Жозеф и вдруг чуть не поскользнулся на неизвестно откуда взявшемся под ногами конверте. Молодой человек нагнулся и поднял письмо. — Кто это тут корреспонденцией разбрасывается? Вот я бы сейчас приложился затылком…

— Утро начинается с ворчанья? И правильно, Жозеф, всё лучше ваших рифмованных воплей. Не дай бог, разбудите Кэндзи, он потом весь день будет в скверном расположении духа, — сказал Виктор, соскакивая с велосипеда.

— Ну наконец-то, патрон, явились! Я вас, между прочим, ждал еще позавчера вечером.

— Сил не было до вас добраться — я как будто бочки таскал весь день.

— Очень мило с вашей стороны сравнить мадемуазель Таша с бочкой, — фыркнул Жозеф, отпирая последний замок.

— В таком случае, господин остроумец, я не скажу вам больше ни слова.

Виктор покатил велосипед в подсобку, а обиженный Жозеф сунул подобранное письмо в карман. Вернувшись в торговый зал, Виктор рассеянно полистал роман Гюисманса, помедлил и, откашлявшись, исполнил куплет собственного сочинения:

— Меня увидав, дражайший Гюстав побледнел, покраснел и как птичка запел… — Он замолчал и насмешливо покосился на Жозефа.

— Да ладно, патрон, — буркнул тот, — вы умираете от желания выложить мне все, что узнали от этого субъекта.

— А вы подпрыгиваете от нетерпения это услышать. Так уж и быть, докладываю.

В конце рассказа Жозеф задумчиво почесал щеку кончиком перьевой ручки.

— Есть тут одна неувязочка, патрон. Пьер Андрези не мог получить ранение под Рейхсгофеном. Его вообще под Рейхсгофеном быть не могло. Он войну не одобрял — сам говорил мне об этом, как сейчас помню. Я брал у него почитать Эркмана-Шатриана — «Госпожу Терезу», «Историю новобранца 1813 года», «Ватерлоо», «Друг Фриц»… Когда возвращал книжки, попытался расспросить его про свару с пруссаками, и он мне вот что сказал: «Любая война — полнейшее свинство, и ничего больше. А я из тех, кто свинство не приемлет, все эти патриотические игры не для меня».

— Это ничего не доказывает.

— Минутку, я не закончил. Я рассказал месье Андрези про своего отца, он ведь служил в Национальной гвардии, два месяца провел на укреплениях…

— Мне вы про него тоже рассказывали, — перебил Виктор, — сейчас речь о Пьере Андрези.

— И я о нем же. Рассказав ему про отца, я спросил, участвовал ли месье Андрези в боях, и он ответил, что отказался тогда служить императору. «Даешь республику, долой Баденге!»[95] — так он сказал. Короче, в начале войны с пруссаками месье Андрези сбежал в Англию и, вероятно, тайно вернулся во Францию только во время осады Парижа.

— Стало быть, я не ошибся — Корколь наплел мне с три короба, — покачал головой Виктор. — Надо же, еще и ранение Пьеру Андрези придумал!

— Война… — пробормотал Жозеф. — Осада Парижа… Коммуна… Черт возьми, патрон! Эврика! Вот что написано на часах: «Да здравствует Коммуна!»

Виктор восхищенно присвистнул. Жозеф скромно потупился, но мысленно сплясал триумфальную джигу.

— Выходит, Сакровир — это все-таки Пьер Андрези собственной персоной, — торжественно заключил он. — Что до меня, я сразу не поверил в эту байку про его брата, умирающего в госпитале Ларибуазьер. У переплетчика не было ни жены, ни детей, ни братьев. Только дальний родственник в провинции.

— Поздравляю вас с блестящей дедукцией, — кивнул Виктор. — Единственный вопрос: если вы были в курсе семейного положения Пьера Андрези, почему не сказали об этом раньше? Я и не подозревал, что вы так много о нем знаете.

— Просто я не сразу сложил два и два. Мы с месье Андрези частенько болтали, он был со мной откровенен, но разговоры о его семье мы не заводили. Он упоминал о том о сем, если приходилось к слову, и я, можно сказать, восстановил картину по фрагментам… Кстати, нам под дверь подбросили письмо. Полагаю, ночью.

Жозеф протянул хозяину конверт, и когда Виктор его вскрывал, на верхней ступеньке винтовой лестницы показался Кэндзи Мори в шлафроке. Шлафрок был пурпурный в белый горошек.

— Это книжная лавка или консерватория? — недовольно осведомился японец. — Почему здесь все поют? Что, почту принесли?

Виктор и поверх его плеча Жозеф уже не отрываясь читали письмо.

— Вот это да, патрон! Шифрованное послание!

Кэндзи, не мало не заботясь о том, что какой-нибудь случайный посетитель может застать его в домашнем, устремился к ним по ступенькам.

— Читайте вслух, — потребовал он.

Виктор прочистил горло.

Дорогой месье Легри, не хотите ли со мной поиграть?

Он вырос в предместье Сен-Жак. Его старшего брата звали Авель, второй брат сошел с ума. Грозный год. ЧЬЯ ВИНА?

Встречаемся в сквере Батиньоля. Буду ждать Вас во вторник, 25 июля, между 14-ю и 18-ю часами.

— А дальше — столбик цифр по четыре в ряду: 5415, 0505, 0310 и так далее. Их тут полно, — закончил Виктор.

Жозеф, стремительно завладев письмом, уволок его к себе на стремянку, чтобы помедитировать над арифметическим упражнением. Пожав плечами, Кэндзи направился обратно к лестнице.

— Надеюсь, вам хватит здравого смысла проигнорировать это приглашение, которое очень смахивает на западню. Но если вам в голову взбредет откликнуться на него, знайте: я умываю руки, — заявил он, поднимаясь по ступенькам.

На втором этаже хлопнула дверь. Виктор одним скачком оказался около стремянки, завороженный письмом, как лиса сыром в известной басне.

— Ну как, Жозеф, думаете, у вас получится в этом разобраться?

— А то! Я уже решал такие задачки, когда читал шпионский роман-фельетон из времен войны Севера и Юга. В Гражданской войне американские секретные службы играли очень важную роль, патрон, и разумеется, вовсю пользовались шифрами. Страшно интересная штука и очень даже простая, если знаешь, как к ней подступиться.

— Неужели? Так просветите же меня, раз вы в этом эксперт.

— Дайте мне слезть, и я все объясню. Прежде всего оговаривается книга и страница в ней — об этом должны знать обе стороны, обменивающиеся шифрованными посланиями. Далее каждая буква сообщения кодируется четырьмя цифрами. Первые две означают порядковый номер строки, в которой находится эта буква на странице условленной книги, а две последние — порядковый номер буквы в строке. Улавливаете, патрон?

— Да, то есть нет, продолжайте.

— Если номер строки или номер буквы в строке меньше десяти, перед цифрой добавляется ноль. — Жозеф поскреб в затылке. — Короче, все дело в книге, которой пользовались при зашифровке.

— Да уж, господин эксперт, ваши глубокие познания нам очень помогли. Осталось всего ничего — найти книгу, — усмехнулся Виктор.

— На нее нам с вами намекают в письме. Кто родился в предместье Сен-Жак? Или вот: что такое «грозный год»? Ясное дело, год войны с Пруссией, семидесятый — семьдесят первый! А почему «Чья вина?» написано прописными?

— Вероятно, потому, что это название… Жозеф, дайте мне книгу «Виктор Гюго и его время» Альфреда Барбу![96]

— По-моему, мы ее продали…

Зазвенел колокольчик на входной двери, и Жозеф, с неохотой отложив письмо, занялся профессором, пришедшим в поисках монографий по эпохе Возрождения. Виктор тем временем перерыл библиотеку вдоль и поперек. Он уже не сомневался, что стихотворение под названием «Чья вина?» должно входить в поэтический сборник Виктора Гюго «Грозный год».[97] Нашлось первое издание, но, применив метод, изложенный управляющим, Виктор получил в результате полную ахинею, да и вообще непонятно было, как нумеровать строки, поскольку страницу украшали две гравюры с подписями. Удовлетворив наконец профессора-эрудита, Жозеф поспешил на помощь хозяину.

— А если взять сборник избранных произведений? У нас есть одно популярное издание, тираж довольно большой, оно могло оказаться и у шифровальщика… Ура, вот оно! Страница тридцать семь, «Чья вина?». Патрон, записывайте на чем-нибудь.

Виктор открыл тетрадь заказов на чистом листе и вооружился пером.

— В стихотворении пятьдесят девять строчек, патрон. Первая группа цифр у нас 5415. Значит, нам нужна пятьдесят четвертая строка: «Вот что ты потерял — увы! — своею волей!». Понимаете? — Жозеф наслаждался своей властью над Виктором: еще бы, месье Легри внимает ему как примерный ученик! — Какие там у нас последние две цифры? Пятнадцать? Так… Я считаю только буквы, пропуская пробелы и знаки препинания… Извольте записать: наша первая буква — «л». Дальше?

— Дальше 0505. По-моему, мы зря время теряем.

— Терпение, патрон! Пятая строка — «Злодейство совершил ты над самим собою!», пятая буква в ней — «е».

Через полчаса оба озадаченно смотрели на сложившуюся в тетради заказов фразу:

ЛЕОПАРД НЕ ВИНОВАТ

— Автор послания не случайно выбрал это стихотворение, — медленно проговорил Виктор.

— Верно, патрон. Виктор Легри, Виктор Гюго. Месье Гюго действительно вырос в предместье Сен-Жак, и у него были два брата, Авель и Эжен, второй умер в психиатрической лечебнице.

— Нет, Жозеф, тут дело в самом стихотворении. Мы с вами читали строки в том порядке, в котором их выстроил шифровальщик, а вы послушайте от начала до конца:

1 «Ведь это ты поджег Библиотеку?» —

2 «Да.

3 Я подложил огня». —

4 «Что думал ты тогда?

5 Злодейство совершил ты над самим собою!

6 Ты в собственной душе свет затоптал ногою!

7 Свой факел собственный безумно ты задул!

<…>

52 Ведь книга — спутник твой, твой врач, твой верный страж.

53 Она разит в тебе безумства, страхи, боли.

54 Вот что ты потерял — увы! — своею волей!

55 Она — сокровище, врученное тебе,

56 Ум, право, истина, оружие в борьбе.

57 Прогресс! Она — буссоль в твоем стремленье к раю!

58 И это сжег ты сам!» —

59 «Я грамоте не знаю».[98]

— Не улавливаю, к чему вы, патрон.

— Как умер Пьер Андрези?

— Сгорел заживо…

— Чего было вдосталь в его мастерской?

— Книг… О! Выходит, автор послания подтверждает наш вывод, патрон! Это был намеренный поджог!

— Именно. При том некий «леопард», фигурирующий в газетах и, судя по всему, ответственный за несколько преступлений, пытается убедить нас, что он тут ни при чем. А также приглашает встретиться.

— При условии, что это он автор послания.

— Единственный способ выяснить наверняка, Жозеф, — пойти завтра на встречу.

— Вместе, а, патрон?

Виктор вырвал из тетради заказов лист с надписью «ЛЕОПАРД НЕ ВИНОВАТ», сложил вчетверо и сунул в карман.

— Вместе, обещаю.

— Черт возьми, патрон! — вдруг спохватился Жозеф.

— Что еще?

— Не складывается. Помните, что сказала Мариетта Тренке? В год войны с Пруссией ей было одиннадцать-двенадцать лет. А Сакровиру исполнилось двадцать.

— К чему вы клоните?

— Математика, патрон! Какой у нас нынче год?

— Вы надо мной издеваетесь? Девяносто третий… О боже! Война с Пруссией была в семидесятом — семьдесят первом, прошло двадцать два года, Сакровиру сейчас должно быть сорок два или сорок три, а Пьеру Андрези было под шестьдесят! Значит, Сакровир…

— Если это не Пьер Андрези, то кто?..

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Вторник 25 июля

Фредерик Даглан до полуночи проторчал в пустом сарае под боком собственного дома, дожидаясь, когда наконец инспектор Корколь уберется восвояси. Мало того что ожидание — дело само по себе утомительное, страдания Фредерика усугублял тот факт, что он в целях конспирации вырядился женщиной и для пущего правдоподобия надел корсет. В этих доспехах не было возможности ни потянуться, ни вздохнуть, и Фредерик, претерпевая муку, которой ежедневно безропотно подвергают себя представительницы прекрасного пола, задавался вопросом, откуда у дамочек такая выносливость, если даже его грубая шкура не выдерживает. Впрочем, выглядел он шикарно: перед выходом сам залюбовался своим отражением в зеркале трюмо мамаши Мокрицы — оттуда на него смотрела изящная соблазнительница с пышной грудью и лицом, кокетливо полускрытым белым батистовым шарфом, под которым конечно же прятались усы. Когда Корколь ночью все-таки удалился, соблазнительный Фредерик дернул за шнурок звонка у подъезда дома номер 108 по улице Дам и с удовлетворением услышал ворчание вышедшего отпереть дверь консьержа со свечой в руке:

— К Даглану небось в такой-то час, красавица? А к кому ж еще-то, знамо дело, к этому распутнику!

Фредерик, перепрыгивая через две ступеньки, взбежал по боковой лестнице на второй этаж пристройки, ввалился в квартиру, повернул ключ в замке, торопливо содрал с себя одежду и, вдохнув наконец полной грудью, растянулся голышом на диване.

Через три часа он проснулся бодрым и отдохнувшим — давно привык спать урывками и умел быстро восстанавливать силы. Хотелось пить, но о том, чтобы глотнуть застоявшейся в кружке воды, не было и речи — он лишь сполоснул ею лицо, а потом, открыв бутылку бургундского, жадно припал к горлышку.

Комнатушка ломилась от книг, газет и журналов, почти все они были посвящены освободительным движениям. Труды Михаила Бакунина, Элизе Реклю и Жана Грава[99] занимали тут почетное место. Кроме того, гордость Фредерика Даглана составлял девяносто один выпуск газеты «Андеор», за февраль 1891-го — май 1893-го, ибо ее директор и главный редактор Зо д’Акса,[100] объявивший себя «анархистом вне анархии», вызывал у него уважение и восхищение. Внутреннее убранство жилища довершали два стула, геридон с керосиновой лампой и походная кухня.

Через полчаса согбенный годами и убеленный сединами смотритель сквера в засаленной фуражке выбрался из окна пристройки на крышу главного корпуса, прошел по ней до противоположного угла, по-кошачьи ловко спрыгнул на пустынный тротуар и неспешно зашагал прочь шаркающей стариковской походкой.

Рассвет уже выбелил фасады. Да, квартал сильно изменился. Прошли те времена, когда большинство парижских негоциантов мечтали, удалившись от дел, перебраться сюда и жить-поживать на ренту. Раньше таких бездельников здесь было вдоволь — с утра до ночи сидели в кафе, отращивая себе ряшки за чтением «Конститюсьонель» и «Патри» или партией в домино с такими же мордатыми буржуа, врагами прогресса, социализма и Виктора Гюго. Потом спекулянты, привлеченные низкой ценой на землю, скупили в квартале халупы с палисадами и мало-помалу обратили их в доходные дома. И совсем другие поселенцы нарушили привычный провинциальный ход вещей в этой тихой гавани, еще не разоренной городскими пошлинами. Париж раздуло и в эту сторону, столичные мельтешня, шум и гам затопили сонные улочки.

Фредерик Даглан бывало даже скучал по толстопузым рантье, которых прежде смешивал с грязью. Новый народец, заселивший Батиньоль, вызывал у него куда большее отвращение. Теперь, затемно собираясь в стадо, отсюда устремлялись к столице министерские служащие и прочие чиновники с распухшими от бумаг портфелями, продавщицы модных магазинов, приказчики и бухгалтеры, набиваясь по пути в булочные и молочные лавки. Фредерик Даглан, никогда не продававший собственное время никаким хозяевам, презирал этих адептов рабского труда. Но неприязнь свою, разумеется, не афишировал — старался блюсти репутацию добропорядочного гражданина.

Смотритель сквера, которым он обернулся сегодня утром, брел по тротуарам, старчески покачивая головой, приглядываясь к закипающим толпой улицам, прилагая усилия к тому, чтобы никому не помешать и никого не толкнуть. На улице Дарсе он галантно поприветствовал какую-то прачку, на бульваре помахал рукой портному, проветривавшему мастерскую. Повернувшись спиной к Монмартру и базилике, которая уже целую вечность стояла в строительных лесах, остановил омнибус и доехал по улице Батиньоль до сквера. С капралом Клеманом заранее было условлено, что тот до вечера здесь не появится, а Тео надлежало за ним приглядеть. В распоряжении Фредерика было целое утро на то, чтобы хорошенько выгулять своего персонажа, привыкнуть к шкуре смотрителя, и тогда уже можно будет встретиться с книготорговцем. В том, что Виктор Легри придет, сомнений не было. А вот поверит ли он Фредерику Даглану — уже вопрос.

— Ну до чего ж он уморительный, этот Альфонс Але![101] Бывает, такое отмочит — живот надорвешь да горб отрастишь от хохота, не в обиду вам будет сказано, месье Пиньо. А мы с ним, между прочим, коллеги, так что мне совершенно, совершенно необходим «Зонтик для бригадира», который только что вышел у Оллендорфа.

— Мы еще не получили ни одного экземпляра, — холодно произнес Жозеф. — Зайдите на следующей неделе.

Кэндзи, покосившись на своего управляющего, терзаемого месье Шодре, аптекарем с улицы Иакова, устремился к выходу из лавки, пробормотав по пути невнятное извинение.

«Ишь как патрон-то прифрантился. Похоже, опять шашни завел», — благодушно подумал Жозеф, сам пребывавший в состоянии любовной эйфории и потому снисходительно относившийся к окружающим. Однако он не оценил последствия этого стремительного бегства Кэндзи, а последствия не заставили себя ждать. Когда аптекарь наконец удалился, к Жозефу подошел Виктор и с притворно грустной миной сообщил, что теперь они не смогут вместе поехать в Батиньоль, потому что не на кого оставить лавку.

— Можете ничего больше не говорить, и так понятно, кому придется париться в лавке! — обиженно выпалил Жозеф.

— А давайте бросим монетку, — ласково предложил Виктор. — Орел — вы остаетесь, решка — я.

«Еще и за дурака меня держит, — мрачно отметил про себя молодой человек, — знаю я эти фокусы». Но монетка уже завертелась в воздухе, а в следующую секунду Виктор победоносно сунул ему под нос ладонь:

— Орел! К сожалению, вы остаетесь на хозяйстве.

— Я так и знал! Вы сжульничали!

Виктор и не подумал оправдываться — он уже был на улице.

— Да вчера все ясно было, когда он пообещал, что возьмет меня с собой, — сердито проворчал Жозеф. — Кто ж верит гасконцу, даже если он вскормлен ростбифами и английским чаем!

Молодой человек облокотился на конторку и хмуро уставился на тетрадку с «Кубком Туле». Взяться за работу над романом-фельетоном не было сил, к тому же он завяз на подступах к финалу, потому что не мог придумать развязку. Вернее, колебался между двумя вариантами. Что же делать? Толкнуть Фриду фон Глокеншпиль в объятия жестокого, но мужественного воеводы Отто фон Мунка, после того как они вместе найдут кубок Туле? Или открыть перед ней захватывающее будущее, куда она пойдет рука об руку с капитаном корабля Уилкинсоном — милым болваном, защитником вдов и сирот? В конце концов Жозеф с тяжким вздохом плюхнул на тетрадку стопку газет, руководствуясь изречением Кэндзи: «Счастлив крот, не видящий дальше собственного носа», что он трактовал как «С глаз долой — из сердца вон».

И в этот момент вокруг него, рядом с ним, совсем близко закружился вихрь из кремового органди с кружевами.

— Как вам моя блузка в стиле императрицы Евгении? А капор, узорчатый капор? В нынешнем году это ужас как модно!

— Вы обворожительны! — восхищенно выдохнул Жозеф, которому удалось поймать Айрис и на мгновение прижать к себе.

Она вырвалась и рассмеялась:

— Стало быть, вы больше не боитесь, что нас застанут вместе?

— Напротив, я очень горжусь вами и мечтаю о том, чтобы все мне завидовали. И чтобы вами все восхищались, например тетенька, то есть мадам де Флавиньоль, которая будет здесь с минуты на минуту в компании своих подружек мадам де Гувелин и мадам де Камбрези — вот, видите, для них связки книг приготовлены. Признаться, я так боюсь этих дамочек, что предпочел бы уклониться от встречи, а вы тут посплетничайте всласть, обменяйтесь адресами модных магазинов, и все такое…

— Думаете, меня так легко провести? — прищурилась Айрис. — Говорите честно, куда вы намылились? Искать улики на улице Месье-ле-Пренс?

— Ох… Если честно, мне нужно приглядеть за вашим братцем.

— Да уж, лихая ватага — Виктор, вы и мой папенька, от которого за десять метров несет лавандой! Ах, мужчины… Ладно уж, идите скорее, раз этого требует безопасность Виктора. По счастью, сегодня я совершенно свободна и готова присмотреть за лавкой.

Эти слова еще не успели отзвучать, а Жозеф уже мчался к бульвару Сен-Жермен, высматривая на бегу омнибус маршрута Одеон — Клиши — Батиньоль.

Проходя мимо небольшого крытого рынка в Батиньоле, Виктор думал о печальной судьбе Ипполита Байяра,[102] который впервые сделал снимок этого строения более сорока лет назад. Он вспомнил автопортрет фотографа, который видел когда-то во Французском фотографическом обществе, — Ипполит Байяр запечатлел себя в образе обвисшего на стуле утопленника, а под автопортретом была такая надпись, оставленная в 1840 году:

Труп, явленный вашим взорам, когда-то был человеком и звался господином Байяром. Он изобрел ту самую методу, блестящие результаты применения каковой вы изволите наблюдать. Но правительство щедро одарило и возвеличило господина Дагера,[103] для господина Байяра же оно ничего не смогло сделать, потому несчастный утопился.

Виктор ускорил шаг. Жизнь изобилует несправедливостями. Знакомо ли сейчас кому-нибудь имя Ипполита Байяра, простого клерка из Министерства финансов, который первым получил позитивное изображение на бумаге, ведь вся слава досталась месье Дагеру?

От этих мыслей его отвлекла шумная толпа впереди. Виктор протолкался среди зевак, окруживших небольшой пятачок, на котором выступали силачи. Один из них как раз обращался к публике:

— Дамы и господа, шутки в сторону! Прямо сейчас, на этом самом месте вы увидите уникальное представление — поднятие тяжестей. Ваш покорный слуга, всемирно известный Парижский Угорь, будет жонглировать гирями, общий вес каковых составит двадцать пять килограммов!

Виктора позабавила доверчивость зрителей. У ног геркулеса были расставлены гири от трех до семи килограммов, по виду вполне одинаковые, только те, что полегче, лежали поближе к силачу, а те, что потяжелее, — поближе к публике. «Жонглер» подбросил над головой трехкилограммовую гирю, лихо отвел руку в сторону, затем поймал гирю, опустил на землю и предложил зевакам убедиться, что он не жульничает, — вот, мол, извольте сами поднять, — при этом указал на те, что потяжелее. А публика, помня про заявленные двадцать пять килограммов, об остальном позабыла, и монеты рекой хлынули на расстеленный ковер.

«Надувательство — вернейший путь к достатку и славе», — думал Виктор, шагая прочь от восхищенной толпы.

На город обрушился ливень, и он укрылся в церкви Святой Марии. Сел на скамью неподалеку от исповедальни, откуда доносилось глухое бормотание. Рядом женщина с вязанием в руках сосредоточенно считала петли, еще одна молилась. Виктор закрыл глаза и мысленно перенесся в Рим, где провел две недели летом 1887 года. Там, спасаясь от жары, он заходил во все попадавшиеся на пути церкви и долго рассматривал картины и фрески. С тех пор живопись прочно сплавилась в его сознании с летним зноем, ослепительным солнцем, торжественной атмосферой храма. В мысли незаметно проскользнула Таша, Виктор увидел ее, полуголую, перед мольбертом. Защелкали спицы, он очнулся и заторопился к выходу.

Ливень уже кончился, пахло влажной мостовой и мокрой зеленью. У входа в сквер Батиньоля тщедушный мальчишка размахивал колокольчиком и тянул на одной ноте:

— Мятные пастилки за два су! За два су!

Но матери семейств, а тем более их потомство, которому не терпелось прорваться в сквер, где можно будет всласть попрыгать через скакалку и покопаться в песочницах, не обращали на него внимания.

Виктор направился к искусственной скале, обогнул по узкой тропке водопад и вышел по засыпанной песком аллейке к крошечному озерцу. Там он огляделся. Что дальше? Леопард выпрыгнет внезапно? Или ему нужно, чтобы охотник его выследил?

Пользуясь хорошей погодой, все скамейки позанимали дамы. Бонны с пышными, украшенными лентами прическами степенно выгуливали детей, которые увлеченно играли в мяч на лужайках, катали обручи и радостно визжали. Их лепет смешивался с шепотком кумушек, делившихся свежими сплетнями о соседях по подъезду. И ни одной мужской фигуры в этом женско-детском царстве, кроме престарелого смотрителя, благодушно взирающего на свой мирок.

Виктор прогулялся вдоль озера, дав на некоторое время пищу для разговоров рядку старушек, пригревшихся на солнце. Одна из них даже нацепила очки, другая загнула уголок страницы и закрыла книжку. Флегматичный незнакомец очень оживил скучный пейзаж.

Виктор направился обратно к водопаду, остановился под деревом, прикуривая сигарету… и вздрогнул, услышав шепот:

— Не оборачивайтесь, месье Легри. Поднимитесь на пригорок за искусственной скалой, я последую за вами.

Виктор повиновался, не пытаясь увидеть человека, отдавшего эти распоряжения.

Место было выбрано удачно — от обитателей сквера пригорок скрывала искусственная скала, а впереди решетка отделяла сквер от железнодорожных путей, ведущих к вокзалу Сен-Лазар. У решетки, правда, какая-то горничная любезничала с солдатиком, приникшим к прутьям с другой стороны, но, завидев Виктора, парочка поспешила убраться восвояси. Как только случайные свидетели ушли, показался смотритель сквера, остановился перед Виктором и подкрутил седой ус.

— Вы весьма пунктуальны, благодарю вас, — сказал смотритель довольно молодым голосом.

Сбитый поначалу с толку, Виктор быстро пришел в себя:

— Я ожидал кого-нибудь в менее… броском наряде.

— А по-моему, с нарядом я угадал: никто не испугается представителя власти и не очень-то обратит на него внимание.

— Не соблаговолите ли объяснить, зачем вы написали мне столь заковыристое послание?

— Шифры — моя маленькая слабость, к тому же хотелось вас испытать. Вы разгадали комбинацию цифр?

— «Леопард не виноват». Теперь вам осталось мне это доказать.

— Браво! Вы проявили смекалку и чутье — необходимые сыщику качества. Но порой вы затеваете слишком опасные расследования, месье Легри.

— Я и сейчас в опасности?

— Ну, только не с таким защитником… который, правда, в данный момент больше интересуется водоплавающими.

Виктор проследил взгляд ряженого смотрителя сквера и с досадой увидел Жозефа — тот сосредоточенно кормил хлебными крошками уток на озерце, к удовольствию старушек, снова вышедших из блаженного оцепенения.

— Рекомендую вам подозвать его сюда, пока он там всем глаза не намозолил, — сказал смотритель.

Через несколько минут Жозеф наконец соизволил заметить, что ему издалека отчаянно машут рукой, призывая подняться на пригорок, и поспешил к хозяину, уже зная, что на теплый прием можно не рассчитывать.

— Блестящая демонстрация вашей верности долгу, — процедил сквозь зубы Виктор. — А кто остался в лавке, позвольте спросить?

— Мадемуазель Айрис, патрон, — ответил молодой человек, косясь на старичка смотрителя, озиравшего окрестности.

— Господа, мне нужна ваша помощь, — светским тоном сообщил старичок.

— О! — вырвалось у Жозефа. — Так это… вы?

— Право слово, юноша, мне ни разу еще не случалось усомниться в том, что я — это я. Если вы согласитесь мне помочь, месье Легри, я расскажу вам очень увлекательную и весьма запутанную историю. Вы ведь большой охотник до всяких головоломок, насколько мне известно из газет.

— Прежде расскажите о себе.

— История человека начинается с рождения, и запомнить свой жизненный путь досконально мало кому удается. Так что, если я тут начну лихо излагать вам свою биографию в мельчайших деталях, это будет выглядеть подозрительно. Потому ограничусь самыми важными пунктами, которые сделали меня тем, кто я есть. Я занимаюсь не вполне законными делами, поскольку это единственный способ поставить себя вне правил прогнившего общества. Весь мир — тюрьма, и пусть для кого-то она похожа на золотую клетку, все мы в любом случае сидим за решеткой. Я независимый гражданин Батиньоля, рожденный под небом Италии. Моего отца, гарибальдийца духом и телом, звали Энрико Леопарди.

— Леопарди? Как поэта?[104]

— Да вы эрудит, месье Легри! Да, Леопарди, мы однофамильцы печального Джакомо.

— Значит, леопард — это вы! — выпалил Жозеф.

— Какая безупречная дедукция! Браво, юноша! Однако во Франции, на благословенной земле свободы и прав человека, лучше не щеголять заальпийскими фамилиями. Здесь меня зовут Фредерик Даглан.

— Управляющий «Амбрекса»! Ваша подпись на акциях! — опять не сдержался Жозеф.

— И снова браво! Впрочем, для поклонника творчества Эмиля Рейно подобная наблюдательность неудивительна.

— Как… как вы догадались? — обалдел Жозеф. — Черт! Журналист! Седрик Ренар! Вот это да!

— Не всякий может похвастаться такой способностью сопоставлять факты и делать выводы, месье Пиньо, — шутливо поклонился смотритель.

— А почему вы выбрали стихотворение Виктора Гюго «Чья вина?», в котором говорится о сгоревших книгах? — спросил Жозеф.

Даглан ответил не раздумывая:

— Виктор Гюго всегда принимал сторону униженных и оскорбленных, нищих, угнетенных, бунтарей всех стран и народов. Это был человек великой души, я им восхищаюсь. «Чья вина?» — одно из моих любимых стихотворений. Как может бедняк, отвергнутый обществом, эксплуатируемый, лишенный возможности получить образование, как может он испытывать священный трепет перед книгой? Удовлетворены, месье Пиньо?

Фредерик Даглан немного рассказал о своей жизни, пожаловался, что профессия приносит ему слишком скудный заработок, который едва позволяет сводить концы с концами.

— Однако в амурных делах деньги не так уж нужны. Не знаю почему, но женщины всегда дарили меня вниманием, не требуя ничего взамен. По-моему, напрасно прекрасный пол называют продажным, — закончил он, подкрутив в очередной раз ус.

— То есть вы полагаете, что все вышеизложенное должно снять с вас подозрения? — с усмешкой поинтересовался Виктор, когда смотритель замолчал.

— Конечно нет. Я просто в общих чертах набросал вам автопортрет на фоне декораций, в которых происходит действие. Как человек, не чуждый искусству, вы должны это оценить. У вас ведь такая очаровательная подруга-художница…

— Вы следили за мной?

— Предпочитаю, знаете ли, располагать всеми данными о предмете своего интереса. Если я назову вам истинного виновника нескольких преступлений, смогу ли я в этом случае рассчитывать на вашу поддержку?

— Сначала скажите, что побудило вас ко мне обратиться.

— Я вынужден был пойти на этот риск. Организатор сложной интриги сидит слишком высоко, в одиночку мне до него не дотянуться. Но в сотрудничестве с вами я, возможно, смогу подвести его под суд. Итак, некоторое время назад со мной связался некий инспектор полиции. Мы встретились в предместье, в воскресенье, одиннадцатого июня, если быть точным. Он поручил мне украсть несколько десятков янтарных портсигаров. Мне стало любопытно, зачем ему это барахло, и я попросил своего напарника за ним проследить. Впрочем, соглашаясь обделать дельце, я всегда обеспечиваю себе надежные тылы и пути отступления.

— Как зовут этого инспектора?

— Гюстав Корколь.

— Патрон, это же тот самый тип, который… — начал было Жозеф, но Виктор призвал его к молчанию, и Даглан продолжил:

— Двенадцатого июня Корколь, как обычно, отправился на службу в полицейский участок. В обеденный перерыв сел в омнибус и доехал до улицы Буле. Мой кореш Тео видел, как он входил в эмальерную мастерскую, на вывеске значилось: «Леопольд Гранжан и сыновья». Через полчаса Корколь вышел и вернулся в участок. На следующий день Тео следовал за ним до театра на улице Эшикье. Корколь появился оттуда в компании директора, Эдмона Леглантье.

Жозефа уже распирало от желания высказаться, но, убоявшись гнева патрона, он в очередной раз сдержался.

— Они имели долгую беседу в кафе на углу, после чего разошлись в разные стороны, — говорил между тем Даглан. — Во вторник, четырнадцатого июня, Корколь еще раз наведался в мастерскую Гранжана в конце дня. Вышел он оттуда со скрученным в трубочку листом плотной бумаги для рисования и свертком, направился в квартал Пти-Монруж и там, на Фермопильском проезде, посетил типографию Поля Тэнея, каковую покинул уже с пустыми руками.

Тут у Жозефа возник вопрос, но достаточно было одного взгляда Виктора, чтобы острый приступ немоты завладел им с новой силой.

— Пятнадцатого числа Корколь весь день провел в полицейском участке, мой кореш пас его с утра до вечера. За это время я подготовил план ограбления, обзавелся двумя сейфами, двуколкой, мулом и сдал все это на хранение знакомой зеленщице. Вечером Корколь, помахивая коричневым портфелем, опять направился к владельцу типографии Тэнею. Долго он там не задержался, а затем прокатился на омнибусе до дома, причем портфель за время пребывания в типографии заметно округлился. У меня уже голова шла кругом от всех этих перемещений Корколя, и я решил прояснить расклад одним махом. Шестнадцатого числа, пока инспектор был на службе, я обшарил его берлогу. Это было проще простого: консьержа в подъезде нет, соседи нелюбопытны, а уважаемый инспектор проживает на последнем этаже. Собственно, меня интересовало содержимое коричневого портфеля, который отыскался под матрасом. Так вот, в портфеле была завернутая в рубашку толстая пачка акций. На акциях красовались тщательно прорисованные курительные принадлежности и название общества — «Амбрекс». Вот и ответ на вопрос, зачем этому негодяю понадобились янтарные портсигары. В общем-то, ничего удивительного, но вот увидев подписи управляющих на акции, я остолбенел. Одна из них была моей собственной, вторая принадлежала эмальеру Гранжану. Я все положил на место и убрался из квартиры. Что за аферу задумал Корколь, было не вполне понятно, но кое-что не вызывало сомнений: меня он подставил. В субботу, семнадцатого июня, я, как и было условлено, украл портсигары. Все прошло без сучка, без задоринки.

— Кража в ювелирном магазине Бридуара! Патрон, признайте, что я умею находить нужные факты! — не выдержал Жозеф.

— Признаю, — усмехнулся Виктор и похвалил Фредерика Даглана: — Ловко вы придумали этот трюк с сейфами.

— Азы ремесла. Восемнадцатого числа, в воскресенье, я сложил добычу в коробку из-под печенья и отправился на остров Шату. Корколь вручил мне обещанные две сотни франков, я незаметно пошел за ним и видел, как он в пивной «Мюллер» передал коробку с портсигарами директору театра «Эшикье».

Виктор и Жозеф переглянулись. Да, Аделаида Пайе не солгала.

— Я заключил, что Корколь свое дело сделал и дальше надо бы понаблюдать за Леглантье. Двадцать первого он подался в клуб на Больших бульварах. Я просочился туда за ним и имел удовольствие присутствовать на беспримерном представлении. Так ловко впаривают товар лишь профессиональные мошенники, уж я-то в этом разбираюсь! Короче, господин актер сорвал мои аплодисменты — акции разлетелись как горячие пирожки, а Леглантье за раз сколотил неплохой капиталец, который он, вероятно, чуть позже разделил с Корколем. Однако было предельно ясно, что, как только мошенничество раскроется, за задницу возьмут не их, а меня, поскольку на фальшивках стоит моя подпись. Я решил затаиться на время, залег на дно и каждый день внимательно читал газеты — никаких отголосков скандала вокруг фальшивых акций не было. Я уже вздохнул с облегчением, но спустя две недели наткнулся в каком-то старом выпуске на заметку об убийстве Леопольда Гранжана и крепко задумался. Если они убирают мнимых управляющих, значит, следующий у них на повестке — я. И что самое восхитительное, они ж еще решили на меня повесить убийство Гранжана — оставили на трупе карточку с какой-то галиматьей, в которой кроме прочего упоминался леопард с пятнами на шкуре. Гранжана зарезали неподалеку от его эмальерной мастерской накануне того дня, когда Леглантье распродал фальшивые акции. А потом исчез тот, кто эти акции напечатал, — владелец типографии Поль Тэней, причем его бухгалтер получил анонимное письмо и в нем тоже присутствовал леопард.

— Поль Тэней исчез?! — воскликнул Виктор.

— Ага, раз — и нет его, фьють, ищи-свищи.

— Как вы об этом узнали?

— Из заметки в «Пасс-парту», там же и текст письма был напечатан: «Помнишь ли, Поль? Леопард, желтый, как янтарь, сказал: „Чудесный месяц май, когда вернешься ты?“».[105]

— Стало быть, хваленый острый нюх в тот день подвел Шерлока Пиньо, — хмыкнул Виктор.

— Ну не могу же я, в конце концов, читать газеты вдоль и поперек, патрон! — попытался оправдаться Жозеф, хотя мысленно сам ругал себя на чем свет стоит за то, что пропустил эту заметку.

— Далее, — снова заговорил Фредерик Даглан, — месье Леглантье с чего-то вдруг решил поиграть с городской системой газоснабжения и заигрался до смерти. Забавно, что в его гибели заподозрили какого-то осла из благородных — дескать, упокоил беднягу и обставил все как суицид. Между делом я, кстати, разыскал свидетельницу убийства Гранжана — цветочницу, у которой, однако, не удалось узнать ничего путного, кроме того что рост преступника был примерно метр семьдесят, а из-под шляпы выбивалась седая прядь. Я, конечно, решил присматривать за девицей на случай, если убийца пожелает заставить ее замолчать навсегда. Поэтому я был на цветочном рынке, что на площади Мадлен, в день, когда там появился один не в меру любопытный белобрысый молодой человек. Я так прикинул, что он либо флик, либо сообщник Корколя. Либо волокита — ведь сначала он обольстил Жозетту Фату, а потом я видел его с прелестной юной брюнеточкой, которую он повел на сеанс в оптический театр Эмиля Рейно.

Жозеф сделался красный как рак.

— Очень интересно, — взглянув на него, заметил Виктор. — Надеюсь, Айрис понравилось представление.

— Я познакомился с этой парочкой, — усмехнулся Фредерик Даглан, — и выяснил, что имею дело с управляющим книготорговца Виктора Легри. Это имя показалось мне знакомым. Я вспомнил, что в прошлом году читал о вас в газетах — вы чуть не погибли во время расследования, а до того успели распутать немало хитрых преступлений. Вот я и подумал, что нужно обратиться со своей бедой именно к вам — уж вы-то спасете меня из этой передряги. Я вор, нет смысла отрицать. Но не убийца, черт возьми!

— Две смерти, одно исчезновение, — покачал головой Виктор. — Дело слишком серьезное. Почему вы не обратились в полицию?

— Учитывая мое прошлое, это было бы неблагоразумно: флики тут же бросили бы меня в каменный мешок, заявив, что я морочу им голову, чтобы отвести от себя подозрения, а на самом деле сам сплел всю эту паутину. Флики — они все ж таки люди, а профессия обязывает их повсюду видеть дурной умысел. Так что не со зла меня в тюрягу упекут, а потому что искренне усомнятся в моей честности. К тому же вы забываете, что Корколь — один из них. За решеткой я, конечно, буду в относительной безопасности, но предпочитаю видеть горизонт на все четыре стороны света. И вы — моя последняя надежда, месье Легри.

— Чего же вы от меня ждете?

— Что вы всем откроете очевидные факты. В самом начале были четверо. Теперь остался один Корколь.

— Вы не посчитали себя. К тому же неизвестно, что случилось с Полем Тэнеем и где он сейчас. У вас есть что еще мне сказать?

Фредерик Даглан не ответил. Он вдруг попятился, глядя куда-то вниз, на подножие пригорка. Виктор обернулся и увидел там двоих полицейских, неспешно шагавших по скверу.

— Баста, месье Легри, разговор окончен, а то что-то жареным запахло. Я предоставил вам достаточно улик, чтобы прижать злодея, только не ошибитесь с целью, — посоветовал Фредерик Даглан и направился к водопаду.

Виктор и Жозеф медленно шли по металлическому мосту над железнодорожным полотном. Слева зияли три разверстые пасти туннелей. Пронзительные свистки и облачка пара через небольшие промежутки извещали об отправлении или прибытии составов из двух десятков вагонов. Справа оседлал рельсы вокзал Батиньоль. Внушительные паровозы из Нормандии им брезговали, так что здесь останавливались только пригородные поезда. Виктор и Жозеф встали у перил, глядя на черную толпу, заполнявшую перроны и лестницу, ведущую к залу ожидания.

— Патрон, вы заметили, что Даглан даже не пикнул про пожар в мастерской месье Андрези? По-вашему, он это нарочно или правда не знает о нем?

— Трудно сказать. Странный человек этот Даглан, внушает одновременно симпатию и подозрение. Собственно, одного его маскарада достаточно, чтобы понять, что он темнит, — нам ведь так и не удалось разглядеть его лицо под слоем грима. Хотя вы с Айрис вроде бы видели его настоящий облик… Опять же голос Даглана звучал вполне искренне… Однако я доверяю ему не больше, чем Корколю.

— Значит, у нас двое подозреваемых.

— Трое, Жозеф. Поль Тэней мог исчезнуть по собственной воле, и если он отступил в тень, стало быть, это и есть режиссер мрачного фарса. Предлагаю зайти к нему в гости.

— Мы же не знаем, где он живет…

— Жозеф, по-моему, вам пора в отпуск — что-то происходит с вашим вниманием. Даглан дал нам адрес: у Поля Тэнея типография на Фермопильском проезде. Завтра я занят, пойдем туда в четверг утром.

— Ага, пойдем, если вы в очередной раз не бросите меня в лавке!

— Вы же помирились с Айрис, вот и оставите ее на хозяйстве.

— А если месье Мори меня не отпустит?

— Скажете ему, что я поручил вам срочную доставку.

В этот момент обоих накрыло облаком пара от прошедшего внизу состава. А когда оно рассеялось, Жозеф сделал шаг и вдруг замер.

— Какие же мы с вами растяпы, патрон! Не только мне нужно в отпуск. Мы забыли спросить Даглана про Сакровира!

…Непроницаемо-вежливое выражение лица Кэндзи Мори порой производило на людей убийственное впечатление. Таким выражением лица можно было стену пробить, не то что сломить волю любого человека. Вот и Адольф Белкинш в конце концов не выдержал:

— Вы что, весь день собираетесь здесь проторчать? Так и будете стоять и молча на меня таращиться? Ну что еще вам от меня надо?! Я уже и так все сказал! — возопил он, и беличья мордочка смялась сердитыми морщинками.

— Всё, да не всё. Не хватает одной существенной детали — адреса человека, который продал вам манускрипт без титульного листа.

— Он не оставил мне адреса, на каком еще языке вам это повторить?!

— На латыни, на греческом, на яванском — пожалуйста, не ограничивайте себя ни в чем, у меня уйма времени. Займитесь пока клиентами, торговля — это святое, ничто не должно нарушать ход продаж, — невозмутимо проговорил Кэндзи, разглядывая собственные ногти.

Белкинш бросил панический взгляд на двух авторитетных китаистов, дожидавшихся, когда их обслужат, и яростно выпалил:

— Его зовут Фурастье, он держит сапожную мастерскую на улице Байе рядом с Лувром. Вы добились своего — довольны? А теперь прочь отсюда!

Кэндзи неспешно достал из кармана карту Парижа, сверился с ней и, удовлетворенно пробормотав:

— Это в двух шагах, пешком дойду, — покинул книжную лавку Белкинша, напевая старинную японскую песенку, выученную в далеком детстве:

Нива-но санхё-но ки Нару судзу фукаки…

Спустя четверть часа он стоял у запертой двери сапожной мастерской. На дверной ручке висела картонка с надписью:

ВРЕМЕННО ЗАКРЫТО

— Вы не знаете, скоро ли вернется месье Фурастье? — спросил Кэндзи у хорошенькой продавщицы табачного киоска.

— Это будет зависеть от того, как поведет себя его седалищный нерв, — вдумчиво ответила девушка. — Когда случаются приступы, он собирает вещички и едет к дочери. Бедняга ведь не молод, а здесь некому за ним присмотреть.

— Где живет его дочь?

— Где-то на Марне.

— На Марне красиво, — сообщил Кэндзи со вздохом, который означал, что он не прочь прогуляться по берегу реки, да и по всему департаменту в приятной компании.

— Больше ничего вам не могу сказать про старика Фурастье, он мне не муж, — кокетливо улыбнулась продавщица. — Впрочем, я вообще не замужем…

Кэндзи ответил ей улыбкой опытного соблазнителя. Девушка была немного похожа на Эдокси… И где-то она в этот час, бывшая королева канкана? Быть может, у себя, на улице Альжер? А не нагрянуть ли к ней с визитом?..

Он из благодарности купил сигару и зашагал прочь.

На втором этаже дома, над сапожной мастерской, качнулась занавеска, и два косящих глаза — один смотрел на запад, другой на восток, — сфокусировавшись, проводили долгим взглядом азиата в цилиндре и с тростью, увенчанной набалдашником в виде лошадиной головы.

…Гюстав Корколь пошарил в темноте по тумбочке в поисках спичек, нашел, и вскоре огонек свечи, вставленной в горлышко бутылки, осветил неистребимый бардак его спальни, пятна плесени на стенах. Он встал с кровати, и в стекле открытого окна мелькнуло отражение толстого голого человечка.

— Это я, — сказал он вслух.

Корколь терпеть не мог свое тело, слишком жирное при низеньком росте. Сам себе он казался омерзительно раскормленным гномом. Сейчас ему вдруг почудилось, что он выпал из реальности. Какое сегодня число? Который час? Где-то во мраке тикали ходики, ритмично отмеряя влажное течение ночи. Корколь поднес свечу к циферблату на стене — половина третьего. Карательная экспедиция на улицу Дам провалилась — Фредерик Даглан не появлялся у себя дома несколько недель, не было его и вчера. Злая насмешка судьбы — и не первая, не вторая. Гюстав Корколь никогда не получал того, к чему стремился; обиды копились, наслаивались, превращаясь в гнойники и отравляя кровь, и мало-помалу он приучился ненавидеть всех, кто его окружал. Жизнь обернулась сплошным разочарованием. Поступив на службу в полицию, Корколь рассчитывал на быстрое продвижение, он мечтал стать комиссаром, а то и возглавить Сюрте[106] — почему нет? Но прошло двадцать лет, а по вертикали он вскарабкался не высоко, почти и не сдвинулся с места, только перескакивал из одного полицейского участка в другой по прихоти вышестоящих жрецов административного спрута, простершего щупальца над судьбами всех и каждого.

Гюстав Корколь, единственный сын мелкого чиновника из Ратуши, в юности откупился от воинской повинности. Война с Пруссией, поражение, пленение Наполеона III, провозглашение Республики — все эти события оставили его равнодушным. Политикой он интересовался ровно настолько, чтобы точно знать, на чьей стороне держаться выгоднее. А держался Корколь всегда на стороне сильного — и во время Парижской коммуны не упустил свой шанс. Рвение, проявленное им при подавлении восстания, было замечено, и он тогда одолел одним махом сразу несколько ступенек карьерной лестницы. Полицейский агент в штатском с годовым жалованием тысяча двести франков стал помощником инспектора безопасности, а затем и инспектором с окладом тысяча восемьсот франков в год. Он живо научился держать нос по ветру — мгновенно вычислял слабые места вышестоящих и умел скрывать собственные недостатки от коллег и подчиненных. Но все его навыки и дарования вкупе с неуемной энергией не вознесли его до высот, о которых мечталось.

Недавнее назначение Рауля Перо, жалкого писаки, на пост помощника комиссара было для Корколя как удар под дых. Его обошел сопляк, которому и тридцати не исполнилось! Хуже того — он, Гюстав Корколь, должен теперь подчиняться этому сопляку!

Но больше всего Корколя удручал тот факт, что его не ценят по достоинству. А между тем никто среди коллег ему в подметки не годился. Он был настоящим фликом, компетентным и опытным. Стоило ему взглянуть на подозреваемого — и уже было ясно, что тот виновен, а на допросе с пристрастием вина неизменно подтверждалась. Коллеги ахали: «Как же ты догадался, Корколь? Воистину, хорошим людям всегда везет!» Идиоты! При чем тут везение? Правильный флик полагается на чутье.

Но в последнее время чутье стало ему изменять. Корколь устал, работа в полиции ему обрыдла. Большинство инспекторов вокруг только и делали, что выслуживались перед начальством, тупые бараны, повиновались любому властному жесту и взгляду в надежде на то, что таким образом удастся снискать благосклонность высших чинов. Остальные выполняли приказы только из страха. Корколь презирал и тех, и других. Особенно последних. Он уже нарушил все писаные и неписаные заповеди, и небо не рухнуло ему на голову. Чего еще бояться?

Волна негодования внезапно схлынула, оставив после себя затхлый душок пережитых за долгие годы унижений. Корколь прошелся по комнате и снова улегся в постель.

— Теперь все хорошо. Завтра я буду свободен как птица.

Месяц назад он обратился к специалисту по изготовлению фальшивых документов, естественно не назвав своего имени. И мастер постарался на совесть. Теперь этот «сезам» откроет Корколю беспрепятственный путь к Писающему Мальчику. Там, в Брюсселе, он станет почтенным господином Каппелем, выходцем из Гента, бездетным вдовцом и скромным рантье. В Брюсселе его ждет прекрасное, безоблачное будущее…

Корколь покосился на стул возле кровати — в слабом свете свечи смутно темнел повешенный на спинку элегантный костюм-тройка. «Завтра, завтра… Северный вокзал… Господин Каппель…» — вяло кружились в голове слова, пока его наконец не сморил сон.

Гюстав Корколь проснулся в холодном поту. Дремы как не бывало. Мышцы одеревенели, руки-ноги не слушались.

В комнате кто-то был.

Да нет, почудилось, почудилось — это всё оплывающая свечка, это умирающее пламя рисует страшные тени.

Бешено колотившееся сердце унялось, и Корколь почти убедил себя в том, что приступ паники — лишь следствие ночного кошмара. Почти.

Он приподнялся на локте:

— Кто здесь?

Глупость какая, откуда взялись эти детские страхи? Входная дверь заперта на два оборота, кто мог проникнуть в квартиру — призрак? Почему-то вспомнилась книга сказок, которая в детстве на несколько месяцев лишила его сна. Это был подарок дядюшки, толстый томище в красном переплете. Маленький Гюстав, млея от ужаса, каждый вечер открывал его, потому что таящийся между страницами мир, населенный чудовищами, великанами, драконами, притягивал неудержимо.

Он различил в темноте чернильно-черную на фоне ночи тень, медленно скользящую к кровати, и натянул одеяло до подбородка, словно мог от нее спрятаться.

— Кто здесь?! Ответьте мне!

И тогда тень запела:

Время вишен любил я и юный, и зрелый, С той поры в моем сердце рану таю. Богиня Фортуна любовь подарила, Это она в сердце рану открыла, И ей не дано утолить боль мою. Время вишен любил я и юный, и зрелый, Поныне о нем я память храню.

Стон Гюстава Корколя превратился в хрип и оборвался, когда клинок вошел в его сердце.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Четверг 27 июля

Под каштанами сквера Монруж массовик-затейник гнал стадо осликов к Люксембургскому саду. Дальше потянулись пустынные улочки с белыми оштукатуренными фасадами; лишь крики стекольщиков и точильщиков порой побуждали кого-нибудь из жильцов высунуться из окна, а так вокруг не было ни единой живой души — всех распугала жара.

На середине Фермопильского проезда Виктор и Жозеф ступили в вестибюль здания, приютившего типографию Поля Тэнея. Из коридора в глубине выметнулся рыжий кот, за ним — подмастерье лет двенадцати.

— Чё-то вы не торопитесь! — нагло заявил пацан, заступив им дорогу. — Принесли копии?

— Месье Тэней на месте? — спросил Жозеф.

— Хозяин-то? Да свинтил опять куда-то, ищи ветра в поле! — осклабился подмастерье. — Вам-то чё?

— А ну отойди, недомерок, чего встал на пути?

Мальчишка посторонился, одарив Жозефа недобрым взглядом, и ухватил за шкирку кота.

После сонного спокойствия, царившего в квартале, шум печатных машин показался оглушительным. Виктор и Жозеф направились к типографскому работнику — тот трудился у наборной кассы, установленной на подставке. Бросая время от времени взгляд на лежащую рядом рукопись, брал литеры из ячеек и помещал их в верстатку, которую держал в левой руке.

Между тем подмастерье, только что узнавший про себя, что он «недомерок», и затаивший злобу, незаметно прокрался с котом на вытянутой руке следом за обидчиками. По плану, вовремя отпущенный кот должен был броситься им под ноги и учинить неприятности вплоть до падения, но все получилось иначе. Рыжая животинка метнулась к наборной кассе, заскочила на нее, перемешав литеры, и оттуда перемахнула прямо на стойку, где метранпаж раскладывал готовые формы. Последовал взрыв всеобщего негодования, а подмастерье кинулся наутек с воплем:

— Это не я! Не я!

— Аженор, я тебе уши откручу, негодник! Эта тварь мне все листы перепортила!

— Она мне в краску влезла!

— В мешок ее и в сортир, рыжую скотину!

— Чертов Аженор, отродье цехового мастера, думает, что ему все позволено! — поделился возмущением наборщик. Виктор сочувственно покачал головой. — Недавно тут над папашей Фламаном поиздевался, это самый старый из наших корректоров. Короче, папаша Фламан дал этому хулиганью подзатыльник, и не просто, а за дело, так Аженор в отместку приколотил его уличные башмаки к полу гвоздями, папаша Фламан сунул в них ноги, хотел сделать шаг — и разлегся, что твой турок на диване.

— Простите, а где найти месье Тэнея? — спросил Виктор.

— Нам тут всем хотелось бы это знать. Он впервые запропал так надолго, уж ждем его, ждем…

— То есть он и раньше отлучался?

Наборщик весело переглянулся с другим типографским работником.

— Скажем, его время от времени одолевал полуденный демон. Ну, бес в ребро — и поминай как звали. Все были в курсе, и его жена в первую очередь. Но через пару-тройку дней он всегда исправно возвращался и на работу, и в супружескую спальню, так что мадам Марта прощала ему эти маленькие отлучки — сокровище, а не женщина. Но в этот раз уже три недели прошло, как он снялся с якоря. И главное, никому ничего не сказал. Только письмо прислал да такую чушь написал, рядом с которой вся эта заумная тарабарщина современных романистов — сказки для девочек.

— А кто получил письмо? Жена?

— Нет, что удивительно, наш бухгалтер мсье Лёз, вон тот верзила в очках и в кепке с козырьком, видите, в дальнем углу сидит.

— Скажите, а вы в последнее время акции не печатали?

— Не наша специализация, — помотал головой наборщик. — Мы тут только художественную литературу тискаем и исторические монографии…

Месье Лёз сдвинул очки на кончик носа и хмуро уставился на посетителей поверх стекол. Когда Виктор сказал, что они журналисты, бухгалтер неприветливо заявил, что представители прессы отняли у него уже достаточно времени и добавить ему нечего.

— Мы готовим большую статью на тему загадочных исчезновений и хотели бы процитировать текст письма, которое прислал вам месье Тэней, — не отступился Жозеф.

— Письмо отпечатано на машинке и не имеет подписи, нет никаких указаний на то, что его прислал именно месье Тэней, — проворчал Лёз, но все-таки протянул ему сложенный вчетверо лист бумаги.

Жозеф развернул письмо:

Помнишь ли, Поль? Леопард, желтый, как янтарь, сказал: «Чудесный месяц май, когда вернешься ты?»

— Действительно, зачем месье Тэнею писать напоминание самому себе и отправлять его вам? Поль — это ведь не ваше имя? — задумчиво спросил Виктор.

— Нет. Я обратил на сей факт внимание Марты, то есть мадам Тэней, когда она вызвала полицию через неделю после того, как ее муж исчез. Поначалу мы думали, что это очередная любовная эскапада, но видите, как все обернулось. — Бухгалтер тщательно сложил письмо. — Если бы месье Тэней хотел нас предупредить о своем длительном отсутствии, он не стал бы напоминать самому себе о смене времен года и о каких-то леопардах — это же чушь полнейшая.

— А что сказали полицейские?

— Что это либо дурацкий розыгрыш, либо бегство, либо похищение. И что они ничего не могут сделать, надо просто ждать.

— Упоминание леопарда их не смутило?

— Не более, чем присутствие драного котяры нашего подмастерья, — буркнул месье Лёз. — Простите, господа, вынужден с вами попрощаться. Время — деньги, а нынешняя ситуация ставит нас на грань банкротства, поскольку мадам Тэней не хватает опыта, чтобы заменить мужа на посту директора типографии. Хотя она старается изо всех сил.

— Где ее можно найти?

— Застекленное бюро на втором ярусе.

Дверь бюро Виктору и Жозефу открыла женщина с заострившимися чертами лица и темными кругами под глазами, какие бывают у людей, долгое время страдающих бессонницей. Неприбранные волосы и помятое платье выдавали ее отчаяние не в меньшей степени, чем срывающийся голос и неестественно строгая манера держаться. Чтобы встретить гостей, она внутренне собралась, но надолго ее не хватило — мадам Тэней бессильно опустилась на стул и прижала на миг ладони к лицу. Тяжело вздохнув, она извинилась.

— Я так потрясена тем, что случилось… Муж у меня не святой, но я терпела его выходки. Когда у него появлялась очередная любовница, он предупреждал меня, что несколько дней не будет ночевать дома, и улаживал дела в типографии так, чтобы без него там все шло без перебоев. А теперь… В последний раз я его видела четвертого июля вечером. Приготовила его любимое заячье рагу, Поль зашел ко мне в галантерейную лавку сказать, что у него назначена встреча с заказчиком афиш, и он вернется поздно…

— Я думал, здесь печатают только книги, — заметил Виктор.

— О, Поль время от времени оказывал услуги старым приятелям.

— Он не назвал фамилию того, с кем собирался встретиться?

— Нет. Переоделся, взял зонтик и ушел. Как раз дождь полил…

— Как он был одет?

— Коричневый пиджак, простые темные брюки… Я уже говорила об этом полиции.

— Он носил очки?

— Да, с половинками стекол. Он в них только читал, но надевал всегда… Что же будет? Я так за него боюсь… — Мадам Тэней указала на стол, заваленный бумагами. — Не справлюсь я без него со всем этим… У меня ведь еще галантерейная лавка в двух шагах отсюда. Я могла бы и вовсе не работать, потому что типография приносит хороший доход, но решила на всякий случай подстраховаться, чтобы не остаться нищей, если что… Поль, как вы понимаете, не такой уж надежный муж. И все же он меня любит, я уверена… И зачем только я вам все это рассказываю? Вы ведь из комиссариата?

— Нет, мы журналисты.

— О! Но вы же не станете все это печатать…

— Нет конечно, не беспокойтесь, — поспешил заверить Жозеф. — Мы тоже хотим найти вашего мужа. А он не получал каких-нибудь угроз перед своим исчезновением?

— Не получал. Я от него ни о чем подобном не слышала, а он непременно поделился бы со мной. Мы, знаете ли, из тех супружеских пар, которые со временем начинают жить и относиться друг к другу как брат и сестра. Он всегда был со мной откровенен. С течением лет физическое притяжение между нами исчезло, осталась только нежная привязанность. Поль называет меня старой боевой подругой… Да, я для него верная подруга, вот и всё. Еще он называет меня лапушкой. Но давно уже не зовет милой… И все-таки… — Мадам Тэней грустно улыбнулась. — И все-таки мы пережили настоящую страсть, из тех, о которых думаешь, что это навсегда. Поль осыпал меня подарками, я тоже дарила ему всякие безделицы. А теперь меня одной ему мало. Возможно, потому, что с годами я подурнела…

Виктор и Жозеф всмотрелись в худое лицо, обрамленное спутанными волосами, и оба подумали, что мадам Тэней, если хорошенько выспится и приведет себя в порядок, будет выглядеть весьма и весьма соблазнительно.

— Вы очень красивая, — искренне сказал Жозеф, и мадам Тэней снова грустно улыбнулась.

Виктор не удержался от вопроса:

— Неужели вы не ревнуете мужа к другим женщинам?

Она некоторое время молчала, опустив взгляд, а потом посмотрела ему прямо в глаза:

— Зачем? Он всегда ко мне возвращается. Эта сторона жизни Поля не имеет ко мне никакого отношения. Если за время своих отлучек он становится счастливее, мне остается только порадоваться за него. Стремление обольщать женщин у мужчин в крови, и когда их лишают такой возможности, они превращаются в неврастеников или бог знает во что. Вы слишком молоды, месье, но с вами это тоже когда-нибудь случится.

— О нет, только не со мной! — воскликнул Виктор. — Это совершенно аморально!

Жозеф внезапно закашлялся и, отдышавшись, сказал:

— Месье Лёз показал нам загадочное письмо. Упомянутый там леопард вам о чем-нибудь говорит?

— Нет. Возможно, это кличка кого-то из старых приятелей Поля. Или его любовницы, но он знается в основном с неграмотными кокотками. Я просмотрела все его бумаги, всю корреспонденцию, и кроме нежных записок, которыми мы забрасывали друг друга, когда наш роман только начинался, единственная любовная переписка, заслуживающая внимания, у него была с Эрнестиной Гранжан, сестрой друга юности. Поль ухаживал за ней до того, как встретил меня.

— Гранжан? — повторил Жозеф и яростно поскреб в затылке.

— Да, Леопольд Гранжан и Поль дружили, несмотря на разницу в возрасте. Поль относился к Леопольду как к младшему брату, которого у него никогда не было. Леопольд в ту пору был совсем мальчишкой — лет семнадцати-восемнадцати, а Эрнестине уже исполнилось двадцать, и судя по письмам, Поль был очарован. Эрнестине же его влюбленность льстила, но сама она не питала к нему никаких чувств.

Виктор уже давно пытался рассмотреть перевязанную голубой лентой стопку писем, которые мадам Тэней прикрывала руками на столе, но ему это никак не удавалось. Его взору были открыты лишь в изобилии разложенные на столе схематические изображения новейших механических прессов и печатных станков, бланки заказов и несколько личных писем со стилизованным цветком вместо подписи. Мадам Тэней заметила его старания и взмахнула стопкой конвертов:

— Вот, перечитываю наши любовные письма. Это было так давно, в семьдесят третьем… Полю тогда уже сорок стукнуло, но он выглядел лет на десять моложе, а я была восемнадцатилетней провинциальной девчонкой. На меня произвели сильное впечатление столичная жизнь и этот спокойный, уверенный в себе мужчина. Нас с Полем познакомил мой отец, они служили в одном полку. Мне понадобилось несколько лет, чтобы в этом тихом омуте найти чертей. Знать, что твой муж бабник, — приятного мало. Но я не хочу его потерять! — пылко закончила она.

— Не отчаивайтесь, мы почти напали на след! — заверил Жозеф, которого одолевали мрачные мысли, взбаламученные этим рассказом об изменах. Он постарался переключиться на расследование. — А вы не могли бы дать нам адрес Эрнестины Гранжан?

— Могу назвать вам лишь тот, на который ей давным-давно писал Поль: улица Вильдо, дом пять, со стороны сада Пале-Рояль. Это ателье по пошиву военной формы. Я сильно удивлюсь, если Эрнестина все еще работает там.

— A у вас нет фотографии мужа?

— Вот, пожалуйста, он снимался в прошлом году. Такую же я отдала полиции.

— Месье Тэней высокого роста? — задал очередной вопрос молодой человек.

— Выше вас на голову.

Виктор и Жозеф, поблагодарив мадам Тэней, поспешно откланялись — оба торопились обменяться впечатлениями. Закрыв за ними дверь, Марта Тэней подошла к застекленной стене бюро, и ее силуэт зыбкой китайской тенью качнулся над громокипящим печатным цехом. Она зябко обхватила себя за плечи и вздохнула.

Джина Херсон прислушалась к затихавшим в коридоре шагам дочери. Любовь пошла Таша на пользу, наполнила ее внутренним светом, который пробивался наружу здоровым румянцем, и Джина, боясь признаться в этом самой себе, завидовала ей. Она прошлась по мастерской, где ученики забыли кто платок, кто перчатку, собрала палитры и кисти, сложила их в рукомойник и заперлась на жилой половине, откуда редко куда выходила.

Несмотря на нежную заботу и внимание со стороны старшей дочери и ее возлюбленного — или жениха? — Джина страдала от одиночества. И скучала по Рахили — с младшей дочерью они были более близки. А Пинхас… Пусть в последние годы он стал для нее всего лишь случайным попутчиком, но все же то, что муж отказался от развода и теперь, будучи в Америке, вел с ней теплую переписку, очень поддерживало Джину, упорядочивало течение дней. Эмиграция, пребывание в Германии, болезнь… Потом Таша уговорила ее перебраться в Париж. Но город, издалека казавшийся сверкающей драгоценностью, обещавший счастье и ничего кроме счастья, встретил ее унылой рутиной повседневности. Пинхас находится за тысячи километров от нее, по другую сторону океана, Рахиль затерялась где-то в центральной Европе с мужем, не знакомым Джине человеком, который с загадочным видом взирал на тещу с фотографии в деревянной рамке на каминном колпаке. Конечно, здесь у нее есть Таша и Виктор, такие милые, она им стольким обязана, но…

Джина многому научилась за годы скитаний. И главное, что она узнала, — разлука с близкими и родиной дает возможность день за днем переосмыслить свое прошлое, оценить прожитое время, каждое его мгновение, начиная с младенчества. Такое самонаблюдение неизбежно и беспощадно открывает то, что раньше воспринималось только на подсознательном уровне, дает панораму побед и поражений. И вывод неутешительный — счастливые и печальные периоды жизни, борьба, разочарования и обретения кажутся такими ничтожными, если смотреть на них оттуда, куда они тебя привели, что в пору прийти в отчаяние.

Джина приблизилась к зеркалу. Сорок семь лет, несколько серебристых нитей в по-прежнему роскошной рыжей гриве. Морщинки, слегка увядшая кожа на шее. Но фигура все так же стройна. Способна ли она еще понравиться мужчине? Джина медленно расстегнула блузку, юбку, расплела шнуровку на корсете. Одежда скользнула на пол. Собственная нагота, отраженная в зеркале, показалась ей хрупкой, словно стебелек травы, схваченный первыми заморозками. Она распустила волосы, тряхнула головой, чтобы они разметались по плечам. Так лучше. Летний свет не пробивался сквозь тяжелые занавески, и в полутемной комнате скорбный труд времени был не столь заметен — из зеркала смотрела прежняя Джина с крепкой высокой грудью и крутыми бедрами, она просыпалась внутри другой, живой Джины, стоящей напротив, наполняла ее ностальгией и любовным томлением. Женщина провела рукой по животу. Коснутся ли его снова мужские ладони? Прошепчет ли мужской голос слова любви? Пинхас был ее единственным мужчиной. Сможет ли она, осмелится ли заняться любовью с кем-то еще?

Джина не помнила, когда в ее мыслях поселился Кэндзи Мори. Возможно, когда она стала замечать, что у нее учащается сердцебиение в его присутствии. Смешно! Какой-то японец…

Она собрала одежду, отложила корсет, накинула блузку. «Слишком поздно», — сказала себе, надевая юбку. А потом подумала, что в ее возрасте и положении вполне можно позволить себе помечтать, раз больше ничего не остается.

Джина застегнула юбку и выглянула в окно. Город, обступивший парк Бют-Шомон, казался таким близким. Он словно напирал со всех сторон, в нем чудилась какая-то смутная угроза…

В витрине точно на параде выстроились алые кюлоты, небесно-голубая, отороченная каракулем венгерка с брандебурами,[107] каска с султаном и сапоги, начищенные так, что в них можно было смотреться как в зеркало.

— Вот удача, патрон, ателье по пошиву военной формы все еще работает! — констатировал Жозеф и потянул дверную ручку.

От тяжелого нафталинно-гуталинного духа перехватило горло. Они с трудом пробрались к прилавку, прокладывая путь среди мундиров, фуражек, киверов, эполет, сабельных ножен, темляков с кистями, генеральских седел малинового бархата и прочей амуниции. Женщина в белом шиньоне раскладывала на лакированной столешнице самую роскошную в мире коллекцию стремян — Виктор, по крайней мере, ничего роскошнее еще не видел. Их нежно и трепетно, как драгоценности, перебирал капитан с остроконечными усами, вполголоса делясь с продавщицей новостями об июльских повышениях и переводах по службе, и жаловался, что с присвоением ему очередного звания затягивают.

— Месье Нэрвен еще не вернулся из министерства, — шепнула ему женщина. — Если он услышит что-нибудь о назначениях, непременно даст вам телеграмму.

— Не сомневаюсь. Говорят, он разгадывает арканы табель-календаря почище любого астролога, — покивал в ответ капитан.

— Господа, могу я быть вам чем-нибудь полезен? — осведомился сутулый приказчик.

— О, у нас всего лишь пара вопросов, — отозвался Виктор, отходя от прилавка. — Здесь после войны работала некая Эрнестина Гранжан. Вы ее не помните?

— Я сам здесь служу с восемьдесят шестого, так что увы. Но думаю, мадам Руврэ сумеет вам помочь.

Капитан наконец обзавелся шпорами и покинул лавку. Женщина в белом шиньоне освободилась.

— Эрнестина Гранжан? — подняла она бровь. — Милостивый государь, она давным-давно уехала из города. Вышла замуж за клерка из нотариальной конторы, и он увез ее в Туркуэн. Эрнестина прислала нам оттуда открытку, в которой сообщила о рождении первенца, и с тех пор от нее ни слуху ни духу. Меня это немало удивило.

— Что именно? Что она перестала подавать весточки о себе?

— Нет, что вышла замуж за штатского. Попросту говоря, Эрнестина все больше за штаны с лампасами хваталась, из-за нее у нас тут целые полки маршировали. Впрочем, ничего не скажешь, девица была хоть куда.

— А не припомните ли вы среди ее воздыхателей некоего Поля Тэнея?

— Ах, милостивый государь, кабы я помнила всех ее воздыхателей, впору было бы составлять справочник по мужской части населения Парижа.

— Собственно, мы ищем ее брата, Леопольда Гранжана. По семейному делу…

— Да-да, Леопольда я помню. Не знаю, что с ним сталось. А раньше он работал в типографии на улице Мазарини. Тот еще был оболтус — любовницы, долги… Уж сестра с ним горя хлебнула. Сомневаюсь, что он взялся за ум.

— Вы сказали, типография на улице Мазарини?

— Рядом с кабаком, Леопольд там каждый вечер проводил время с компанией таких же охламонов за игрой в буйот.[108]

Типография, где во времена империи Леопольд Гранжан начинал трудовую жизнь, ныне превратилась в фабрику по производству игральных карт. У входа стоял воз листов бумаги с водяными знаками из Национальной типографии, его под присмотром владельца заведения, краснолицего южанина, разгружали двое работяг. Виктор изложил цель своего визита — они с Жозефом, дескать, разыскивают наследников недавно почившей мадам Гранжан, уроженки Жуи-ан-Аргон в департаменте Мёз.

Выслушав его, фабрикант Киприан Планьоль промокнул лоб огромным клетчатым платком и сказал с певучим южным акцентом:

— Сейчас помогу этим верзилам перетащить барахло внутрь и буду к вашим услугам. Да вы заходите.

В помещении, куда вошли Виктор и Жозеф, все пространство было занято большими столами, на которых работники раскладывали плотные листы серого картона — они назывались «этресс» — и придавали им дополнительную прочность листами «таро», призванными служить «рубашками». Цилиндрические прессы намертво скрепляли два слоя, затем на другом оборудовании на лицевую поверхность наносились контуры рисунка и краски, поверх — особый лак, и тогда уже циркулярные ножи нарезали карты. Жозеф расчихался от резкого запаха химикатов и пропустил все технические подробности, которые излагал им с Виктором освободившийся Киприан Планьоль, очень гордившийся своим хозяйством.

— Дело-то вроде нехитрое, и торговля идет хорошо, да вот чиновники житья не дают, — пожаловался он под конец. — Количество листов бумаги с водяными знаками, которые нам поставляет госведомство… а печатают-то их у черта на куличках, в Тьере… Почему не в Пюи-де-Дом или в какой-нибудь Патагонии, скажите на милость?.. Так вот, количество этих листов, понимаете ли, должно в точности соответствовать количеству листов с трефовыми тузами и валетами, которые выходят из нашей типографии! — Он любовно огладил карточную колоду, уже обработанную мастером, который наносил на срез уголков позолоту. — Но когда смотришь на результат…

— Тот же метод используется при золочении обрезов книг, — заметил Виктор.

— Верно, месье Легри! Сразу видно образованного человека! А вот угадайте, что происходит с бракованными картами?

— Может, школьники на них тренируются? — предположил Виктор.

— Не угадали! Их продают на вес через налоговое ведомство изготовителям упаковки для нуги и трубок для петард! Впрочем, я совсем вас заболтал. Идемте, вам нужно побеседовать с мамочкой.

Они гуськом прошли по коридору, и Киприан Планьоль заглянул на кухню, где миниатюрная смуглянка в огромном сборчатом фартуке колдовала над клокотавшим на плите варевом, от которого исходил убийственный аромат чеснока и перца.

— Магали, где мамочка?

— В гостиной, наверно.

Жозеф, едва продышавшийся от химикатов, снова расчихался, и это помешало ему указать Виктору на тот факт, что «римские свечи», подобранные им в мастерской Пьера Андрези, по всей вероятности изготовлены из бракованных колод.

Та, кого Киприан Планьоль называл «мамочкой», оказалась его супругой — полная брюнетка в темно-синем платье восседала на диване, и фабрикант смотрел на нее влюбленным взором.

— Сладкая моя, гости интересуются одним молодым человеком, который работал в штате типографии до того, как мы ее купили.

— Ай-ай, Киприан, таки посмотри, на кого ты похож! Опять извазюкался как поросенок! Присаживайтесь, господа. — Мадам с изяществом мамонта пересела в глубокое кресло, уступив гостям диван. — Выпьете анисовки? Таки жара стоит как в Мартиге![109]

Виктор отклонил предложение.

— А белокурый пупсик тоже откажется?

— Он с удовольствием отведает анисовки, — отозвался Жозеф, проигнорировав неодобрительный взгляд патрона.

— Душечка моя, а куда ты задевала тот старый реестр в молескиновом переплете? — спросил Киприан, перебирая бумаги на столе.

— Никуда не задевала, а очень даже аккуратно припрятала — там, в кабинете, в одном ящике с документами из нотариальной конторы. Нет, ну подумайте только, какой грязнуля! Или я ему прачка — стирать с утра до ночи? Жарко — так потей себе на здоровье, чего ж в краске да в пыли валяться, я таки вас спрашиваю? Ну, пупсик, вкусная настоечка?

Жозеф энергично закивал, потягивая анисовку маленькими глоточками. Алкоголь всегда действовал на него быстро и эффективно — мебель вокруг уже слегка плыла и начинала менять очертания. Молодой человек поспешил отставить рюмку, пока посудный шкаф не превратился в носорога.

Киприан Планьоль вернулся и вручил Виктору толстую книгу:

— Вам повезло, мы собирались ее выкинуть, оставили только потому, что там еще есть чистые страницы, можно использовать.

— Кому раньше принадлежала типография? — поинтересовался Виктор.

— Первый владелец уступил арендный договор некоему месье Мартену, с ним-то мы и заключили сделку в сентябре семьдесят первого, — ответила мадам Планьоль.

— Мартену? — разочарованно повторил Виктор.

Он открыл реестр. На первой странице красовался эпиграф:

В каждой хорошей книге есть что-то священное.

Милтон

1869–1870 гг.

ШТАТНЫЕ СОТРУДНИКИ ЯНВАРЬ 1870 г.

Брюно — печатник

Клуанж — брошюровщик

Гранжан — подмастерье гравера

Греншар — наборщик

Леглантье — корректор

Мёнье — гравер

Матьё — цинкограф

Тардьё — метранпаж

Тэней — цеховой мастер

Виктор затаил дыхание — ключ к разгадке кровавого ребуса скрывался среди этих имен.

Следующие страницы были отведены перечню работ, выполненных типографией. Одни и те же фамилии значились в списке постоянных сотрудников до сентября 1870 года. В сентябре не хватало четверых: Брюно, Клуанжа, Мёнье и Тардьё — вероятно, они были призваны в армию. Типография продолжила работу с недоукомплектованным штатом. В октябре из списка исчезли Греншар и Матьё. Начиная с этого месяца в штате остались только Гранжан, Леглантье и Тэней.

— Черт возьми, патрон, вы это видите? Гранжан, Леглантье и Тэней работали в одном цехе!

Шум экипажей на улице де Бюси вывел обоих сыщиков из оцепенения, в которое их повергло неожиданное открытие. Они сами не помнили, как попрощались с четой Планьоль, вышли из типографии и свернули с улицы Мазарини.

Виктор сглотнул застрявший в горле ком.

— Патрон, мы совсем близко к разгадке! — Жозеф по привычке принялся излагать очевидные факты. — У нас, считайте, уже есть доказательства, что два убийства и одно исчезновение связаны между собой — куда там леопарду из записок! Три человека работали вместе до осады Парижа в декабре. Двое из них — Гранжан и Леглантье — мертвы, Поль Тэней куда-то испарился… Что с вами, патрон?

Виктор, отвесив челюсть, смотрел на прилавок цветочника, пестревший всеми цветами радуги на противоположном тротуаре. В его голове вдруг зазвучала знакомая песня: «Люблю тебя без памяти…», перед мысленным взором нарисовалась шляпка, которая была на Таша в день их первой встречи. Шляпка, украшенная маргаритками!

Он схватил Жозефа за локоть:

— Скорее! Нужно срочно вернуться на Фермопильский проезд!

— Зачем?

— Интуиция!

…Марта Тэней, как могла, разобралась с делами в типографии и теперь хлопотала в своей галантерейной лавке. Неожиданное вторжение Виктора и Жозефа ее не обрадовало — она уже жалела, что так разоткровенничалась с незнакомыми людьми, тем более репортерами. Виктор, взяв с места в карьер, застал ее врасплох:

— Мадам Тэней, цветок, который ваш муж рисовал в любовных письмах вместо своей подписи — это маргаритка?

— Какое право вы имеете задавать столь нескромные вопро…

— Это очень важно!

— Да. Я терпеть не могу имя Марта, которым наградили меня родители, и Поль звал меня Маргаритой…

— И вы подарили ему часы?

Мадам Тэней удивленно уставилась на Виктора:

— Откуда вы знаете? О боже! С Полем случилось несчастье?

— Пока неизвестно, мадам, — не моргнув глазом, соврал Жозеф, на самом деле понимавший не больше, чем Марта Тэней. — Напротив, есть шанс, что с ним все в порядке и мы напали на его след.

— Поль очень пунктуален, любит все делать вовремя, поэтому несколько лет назад я подарила ему карманные часы на цепочке… — тихо проговорила Марта.

— И сделали на них гравировку? — уточнил Виктор.

— Да. О, умоляю вас, скажите мне правду, я готова ее услышать. Он мертв?

— Нет, мадам. Так какую же надпись вы сделали на часах?

— «Полю от его Марты» на фоне стилизованной маргаритки.

— Благодарю вас мадам! Не переживайте, вы первая узнаете новости о месье Тэнее! — С этими словами Виктор стремительно бросился к выходу.

Когда галантерейная лавка осталась далеко позади, Жозеф сердито дернул его за рукав:

— Может, вы наконец объясните мне, патрон?

— Карманные часы, найденные в мастерской Пьера Андрези, те самые, которые нам с месье Мори показывал инспектор Лекашер, принадлежат Полю Тэнею! «П… от его …ы» — это значит «Полю от его Марты». Понимаете? Полю, а не Пьеру!

— Стало быть… — Жозеф не успел договорить. У сквера Монруж во всю глотку заорал газетчик:

— Покупайте «Пасс-парту»! Специальный выпуск! Инспектор полиции убит в собственном доме!

На первой полосе жирными прописными буквами было напечатано: ГЮСТАВ КОРКОЛЬ.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В тот же день, ближе к вечеру

Победителем в краткой, но жестокой схватке за обладание газетой стал Виктор. Устав отбиваться от управляющего, он нетерпеливо подтолкнул юношу к скамейке и с маху уселся рядом под указующим перстом бронзовой овернской пейзанки.

— Я прочитаю вслух, Жозеф, таким образом нам удастся сохранить газету в целости, а то порвем.

И прочитал:

Труп инспектора полиции Постава Корколя обнаружен вчера вечером в его квартире на улице Жан-Котен Раулем Перо, помощником комиссара полицейского участка Шапели. Г-н Перо, обеспокоенный отсутствием на службе своего весьма исполнительного сотрудника, в конце рабочего дня отправился к нему домой. Дверь квартиры оказалась незапертой. Обнаженный инспектор Корколь лежал в своей постели, на его грудной клетке было несколько ран, нанесенных холодным оружием, а на животе выведены подсохшей к тому времени кровью такие слова: «Вспомни: май настал веселый, месяц всех услад. Господи! Святые твои сделались пищей для тигров и леопардов».[110]

— Патрон! — перебил молодой человек. — Леопард!

— Это еще не всё, Жозеф, имейте терпение.

Убийство, по заключению судмедэксперта, было совершено накануне. Соседка снизу, вдова биржевого маклера, слышала ночью подозрительный шум, но не осмелилась подняться к г-ну Корколю из страха его потревожить, ибо г-н Корколь, по ее словам, кротостью нрава не отличался. Полиция связывает это убийство с гибелью эмальера Леопольда Гранжана, 21 июня так же заколотого кинжалом, и со смертью г-на Эдмона Леглантье, погибшего от отравления газом 17 июля, поскольку на месте всех трех преступлений найдены послания, в которых фигурирует леопард. С его сиятельства герцога де Фриуля, водившего знакомство с Эдмоном Леглантье, сняты все подозрения. Что касается Жака Ботелье, исполнявшего роль Равальяка в пьесе «Сердце, пронзенное стрелой», то он остается под стражей по обвинению в нападении на своего партнера по сцене, игравшего герцога д’Эпернона, и нанесении оному ранения с целью получить его роль.

— Пожалуй, я избавлю вас от необходимости выслушивать интервью инспектора Лекашера, — закончил Виктор и сложил газету.

— Леопардус и Сакровир — один и тот же человек! — выпалил Жозеф. — Не зря вы не поверили Даглану. Это он!

Виктор достал из кармана блокнот, перелистал его, нашел то, что искал, и взглянул на своего управляющего:

— Вы сами где-то вычитали, что славный вождь галлов проявил себя в Отене, и оттуда же, как мы с вами знаем от Мариетты Тренке, в Париж приехал парень, носивший такую кличку. А Фредерик Даглан — итальянец.

— Это он нам сказал, что итальянец. Он же хитрый — притворяется жертвой, а на самом деле…

— Нет, Жозеф, не вижу логики. Если допустить, что Даглан — убийца, зачем ему было обращаться ко мне за помощью? Он не стал бы светиться лишний раз. И потом, где сейчас Поль Тэней и почему его оплавленные часы оказались в сгоревшей мастерской Пьера Андрези?

— Даглан убил Тэнея, забрал его часы, а потом обронил их в мастерской, когда устраивал поджог.

— Зачем Даглану понадобилось поджигать мастерскую Пьера Андрези?

— Чтобы украсть у него персидский манускрипт.

Виктор нахмурился, поднялся с лавки и зашагал вокруг бронзовой статуи.

— Не складывается, Жозеф. Вы забыли про акции «Амбрекса».

— Ни в коем случае! Как же, забудешь о таком… Вот как я представляю себе развитие событий, патрон. Четверо сообщников задумывают грандиозное мошенничество. У каждого в этой игре своя специализация: Гранжан рисует акцию, тщательно прорабатывая детали вроде портсигаров с трубками, чтобы привлечь чужие денежки, а затем делает и клише — он ведь был учеником гравера; Тэней печатает акции; Даглан крадет янтарные портсигары; Леглантье же со всей своей фиглярской ловкостью впаривает фальшивки честным гражданам.

— А что делает Корколь?

— Он — координатор. Четверка проведала, что он продажный флик, и заручилась его поддержкой. Это ж какой туз в рукаве — прикормленный страж порядка! Чтобы приступить к осуществлению плана, им нужен был стартовый капитал. А Корколь, как вы помните, последние два года общался с Пьером Андрези — стало быть, знал, что переплетчик приводит в порядок редкие книги, которые легко сбыть за приличные деньги какому-нибудь нечистому на руку букинисту. Раз — манускрипт украден, начальный капитал получен, два — акции и портсигары вбрасываются в игру, три — Леглантье обчищает карманы десятка олухов вроде герцога де Фриуля. Да только они недооценили Даглана, который захотел единолично завладеть всей кубышкой. Даглан убивает Тэнея, затем поджигает мастерскую Андрези и теряет там часы печатника, устраняет Гранжана, Леглантье и с помощью посланий, где упоминается леопард, выставляет себя жертвой, чтобы убедить вас в своей невиновности. Вот и всё! Ну, как вам моя история?

— Из вашей истории опять выпал Корколь.

— Даглан избавился и от него — убрал последнего свидетеля.

— Браво, Жозеф. Мои аплодисменты.

— Да чего уж там, я просто изложил гипотезу. В конце концов, жизнь — всего лишь череда нелепых случайностей. — «Ай молодца, дружище Жозеф. Отличный эпилог для „Кубка Туле“!» — не преминул мысленно отметить молодой человек. И вдруг насторожился: — А что, у вас есть возражения, патрон?

— Меня смутили ваши слова о стартовом капитале. Зачем он им нужен был? Сообщники не собирались нанимать исполнителей, которым надобно платить, поскольку, как вы блестяще подметили, у каждого в этом деле была своя специализация. И потом, с какой стати было Даглану и Гранжану подписывать акции собственными именами? Вы говорите, Даглан избавлялся от свидетелей. И при этом сам же обеспечил против себя улику на поддельных бумажках «Амбрекса»? А мастерскую переплетчика ему зачем было поджигать, если манускрипт уже украден? Опять же с чего вы взяли, что Поль Тэней мертв?

— Так ведь его часы… вы сами сказали…

— Возможно, эти часы призваны навести нас на ложный след. На нашей с вами памяти не один преступник заметал следы с помощью фальшивых улик.

— Хорошо, допустим, Поль Тэней жив и действует заодно с Дагланом…

— Давайте не будем увлекаться допущениями. Нужно держать… — Виктор уступил дорогу двум матронам со складными стульями; дамочки отошли чуть подальше и обустроились на лужайке. — Нужно держать в голове две загадки, на первый взгляд не связанные между собой. Одна касается гибели Пьера Андрези, другая — аферы с акциями «Амбрекса», к которой он, по моему убеждению, непричастен.

— Вообще-то, у этих двух загадок есть точка пересечения, патрон. Это Гюстав Корколь. — Жозеф тоже поднялся с лавки.

Матроны энергично раскидали вокруг хлебные крошки — на поляну слетелись голуби. Сыщики предпочли уступить им уютное местечко и направились в сторону мэрии.

— Предлагаю другой сюжет, — снова заговорил Жозеф. — Корколь затеял финансовую махинацию с «Амбрексом» и решил всю прибыль прибрать к рукам. Он убил выполнившего свое дело Тэнея, затем Пьера Андрези, чтобы украсть у него персидский манускрипт, и поджег мастерскую, предварительно подбросив на место преступления часы печатника с целью пустить полицию по ложному следу. Далее он избавился от Гранжана и Леглантье и все это время оставлял улики, призванные подставить Даглана, — извещение о похоронах и прочую заумь про леопарда. Под конец он собирался зарезать самого Даглана, но Даглан успел первым… Патрон, эй, патрон, вы меня слушаете?

— Э-э… да… Погодите! Та песня…

— Какая песня?

Они шли по авеню Мэн, где несколько фиакров соревновались в скорости с трамваем. Трамвай проигрывал. Внезапно Виктор схватил управляющего за локоть:

— Про май, Жозеф, про вишни! В «зауми» фигурировал не только леопард, но и месяц май. А что было в мае? Разгром Парижской коммуны! Жозетта Фату сказала вам, что убийца, стоя над телом Гранжана, пел «Время вишен» — автор слов посвятил эту песню некой Луизе с улицы Фонтен-о-Руа, в мае семьдесят первого она была санитаркой![111] В общем, это песня Коммуны.

— И откуда вы столько всего знаете, патрон?

— Прошу вас, помолчите… Корколь наплел мне с три короба, но вдруг он соврал не во всем? Ведь я застал его врасплох, ему трудно было сочинять на ходу… Он сказал мне о покойном брате Пьера Андрези. Что, если этот брат действительно существует и жив до сих пор? Что, если он и есть Сакровир, коммунар?.. Хотя, конечно, Сакровиром может оказаться и Даглан…

— Точно, патрон! Вы-то видели этого парня в гриме, но мы с Айрис хорошо рассмотрели его лицо — ему сейчас сорок с небольшим, то есть в год Коммуны было двадцать!.. Минутку, а если Сакровир — это Поль Тэней? Его жена говорила, что он выглядел гораздо моложе своих лет. У нас же есть его фотография — можно показать ее Мариетте Тренке и…

— Жозеф, не будь вы мужчиной, я бы вас расцеловал! — перебил Виктор. — Бегите на улицу Гизард, а я возвращаюсь на улицу Фонтен — надо протелефонировать Раулю Перо.

Возвращаясь домой, Жозетта Фату поминутно оглядывалась и жалась к стенам. Она так вцепилась в мешочек яблок, купленный после того, как цветочная тележка была поставлена на ночь в подъезд, что свело пальцы. В последние дни нервное напряжение росло и крепло, раздувалось в груди воздушным шаром и душило, душило… Не в силах бороться с этим страшным внутренним давлением, цветочница покорно готовилась к худшему.

И худшее случилось.

Когда Жозетта взялась за ручку калитки в решетчатой ограде, на ее кисть легла мужская ладонь в перчатке и слегка сжала пальцы. Ухо обдало горячим дыханием:

— Соберите вещи и следуйте за мной. Живо!

Воздушный шар в грудной клетке лопнул.

К чему сопротивляться? Куда бы она ни сбежала — он ее найдет. Лучше подчиниться — и будь что будет.

— Зачем? — чуть слышно выговорила девушка.

— Затем, что это единственный выход. Я подожду здесь. Поторопитесь!

— Куда мы пойдем? — На мгновение Жозетте показалось, что эти вопросы задает кто-то другой. Она вскинула голову, глаза расширились, рот приоткрылся. Слова, сорвавшиеся с ее собственных губ, сам факт ее диалога с убийцей напугали девушку до полусмерти. Не дожидаясь ответа, она покорно пошла к двери дома. Земля качалась под ногами. Страх достиг наивысшего предела — и вдруг словно отделился от нее, теперь он казался чужим и далеким.

Поднимаясь по лестнице, Жозетта думала о том, что смерть выслеживает человека с самого рождения, приближается то неспешно, то проворно, будто предоставляет возможность свыкнуться с ней. И если простой цветочнице Жозетте Фату смерть явилась в обличье любви, на то она и смерть, чтобы менять маски. Любовь и смерть, в конце концов, нередко идут рука об руку. Девушка задавалась вопросом, почему убийца был так ласков с ней в тот вечер, в ее комнате. Почему не зарезал сразу? В полуобморочном состоянии Жозетта тогда слушала и отвечала, повинуясь не столько его приказам, сколько биению собственного сердца, трепету, охватившему тело, к чьим желаниям она никогда раньше не прислушивалась. Жозетта была твердо уверена в одном: этот мужчина — ответ на все ее вопросы. Потому будь что будет. Она сделает то, что он потребует, и пусть смерть восторжествует над любовью. Этой встречи, пробудившей ее чувства, она ждала долгие годы, проклиная грязных самцов и мечтая о нежном любовнике. Вот только немного жаль, что человек, покоривший ее сердце, станет ее убийцей.

Фредерик Даглан в крылатке и фетровой шляпе, надвинутой до самых бровей, ждал, не сводя глаз с открытой двери дома за решетчатой оградой. Заскрипел гравий — двор пересекло чудовище женского пола в огромных галошах; из-под галош прыснули в разные стороны курицы. Возле будки заскулила на цепи собака, замахала хвостом в надежде на ласку.

— Заткнись! — рявкнуло на собаку чудовище, смерив злобным взглядом заодно и незнакомца, стоявшего под фонарем у ограды, после чего исчезло в темном провале подъезда.

Внезапно Фредерик Даглан почувствовал себя идиотом — собственный хитрый план напугать цветочницу, тем самым заставив ее повиноваться, показался ему сущим ребячеством. Что, если Жозетта Фату сейчас всполошит соседей и запрется у себя в комнате? Он думал, девушка сразу начнет кричать, сопротивляться, и заранее приготовил речь — это была жемчужина дипломатического искусства, — чтобы убедить ее тихо собраться и пойти с ним. Но покорность, с которой Жозетта поплелась к подъезду, его обезоружила. Она вела себя как охваченный головокружением альпинист, которого безудержно влечет пропасть. Вдруг это было притворство? Разыграла смирение и уже сбежала черным ходом? Нет. Вот она.

Жозетта вышла из дома с ковровым саквояжем в руке. Она успела причесаться и переоделась — дешевое платьице подчеркивало хрупкую женственную фигуру. Фредерик вспомнил ее маленькую упругую грудь под своей ладонью — тогда, в комнате, цветочница упала в обморок при виде вечернего гостя, и он едва успел ее подхватить, чтобы не ушиблась… Женщины редко разжигали в нем такую страсть с первого взгляда. Жозетте Фату это удалось. И все же ее покорность была подозрительна. Надо держать ухо востро…

Ни слова не говоря, Фредерик Даглан повел цветочницу к улице Фобур-Сент-Антуан, где у края тротуара ждал фиакр. Жозетта смотрела во все глаза на небо, на согретые солнцем фасады родного квартала, будто хотела сохранить навсегда в памяти эту мирную картину. Смотрела, садясь в фиакр, смотрела до тех пор, пока перед ней не захлопнулась дверца.

…Кэндзи был занят продажей трехтомного иллюстрированного издания «Неистового Роланда»,[112] но появление в лавке незнакомца не ускользнуло от его внимания. Незнакомец робко просочился в торговый зал и теперь переминался с ноги на ногу неподалеку от прилавка.

— Чем могу помочь? — осведомился Кэндзи, как только счастливый обладатель трехтомника поволок добычу к выходу.

— Вы ведь компаньон месье Легри? — зачастил робкий визитер. — Мы с ним недавно познакомились, я часовщик с улицы Месье-ле-Пренс, меня привело к вам весьма деликатное дело. Недели две назад я доверил месье Легри карманные часы, принадлежавшие месье Андрези, покойному переплетчику, а месье Легри должен был передать их вам… Но так вышло, что сегодня утром ко мне в мастерскую явился человек, назвавшийся кузеном месье Андрези, и попросил вернуть часы. Я ему, не подумав, сболтнул, что в данный момент часов у меня нет, они у месье Легри, но я их сегодня же заполучу назад, поэтому он может зайти позже. Надеюсь, я не сказал ничего такого, чего не следовало говорить?

«Ох, Виктор, ваша патологическая скрытность до добра не доведет», — подумал Кэндзи.

— Что вы, все правильно. К сожалению, часов у меня при себе нет, и сейчас я не могу за ними сходить — как видите, я один в лавке и у меня покупатели. — Японец кивнул в сторону еще одного клиента, изучавшего книги на полке. — Но в обеденный перерыв непременно их вам занесу.

— О, можно и позже, — обрадовался часовщик, — тот человек обещал зайти к концу рабочего дня.

— Знаете, а я, кажется, встречал этого кузена Пьера Андрези… Такой высокий худощавый молодой человек, бородатый и взъерошенный, я бы сказал, слегка эксцентричный?

— Трудно определить, у меня в лавке темновато, а он был в крылатке, скрывавшей фигуру, — только представьте себе, в такую жару! Шляпа надвинута до бровей, дымчатые очки, борода как у Гюго… Да, пожалуй, даже очень эксцентричный! Что ж, не буду вас больше задерживать, до встречи, прошу прощения за беспокойство.

Кэндзи проводил часовщика к двери, и они уже раскланялись, когда тот щелкнул пальцами:

— Вспомнил! Он заинтересовался разными карманными часами, долго их рассматривал, и я заметил у него на левой ладони широкий рубец. Это вам о чем-нибудь говорит?

— Нет.

Как только часовщик удалился, сильно озадаченный Кэндзи, забыв про клиента, взбежал по винтовой лестнице на второй этаж.

— Айрис, девочка, ты не занята? Мне нужно срочно отлучиться, а эти бездельники Виктор и Жозеф где-то пропадают. Не могла бы ты… э-э…

— Поиграть в продавщицу? Конечно, папочка. Право слово, я так скоро превращусь из девушки, которая не слишком-то дружна с литературой, в книжного червя!

— А по-моему, этот омнибус мне удался! Что скажешь, Кошка?

На дальнем плане картины у подъема дороги остановился желтый омнибус «Компани женераль», старик подпрягал цугом к двум гнедым першеронам третьего. На облучке кучер в каррике[113] и цилиндре из вываренной кожи с серебристой лентой наблюдал зрелище, которое вскоре должно было предстать и взорам тех, кто увидит законченное полотно. Семейство акробатов, пока лишь набросанное несколькими штрихами, готовилось к выступлению. Выстроившись в ряд и уперев кулаки в бока, мужчина, женщина и шестеро детей в трико стояли, касаясь друг друга локтями, и, казалось, ждали, когда художница вдохнет в них жизнь.

Кошка невнятно мяукнула и почесала за ухом.

— Ты права, чего-то не хватает. — Таша задумалась. — Может быть, дождя? Что, если на мою труппу прольется дождь?.. Нет, тогда все получится слишком унылым.

Насвистывая начало третьей части Севеннской симфонии Венсана д’Энди,[114] которую она слышала совсем недавно на концерте, куда ее водил Виктор, девушка принялась размышлять над цветовой гаммой. Долой черный, он сгодится только на цилиндр кучера. Как говорил Одилон Редон: «К черному цвету надлежит относиться с уважением, ибо когда его много, он легко обесценивается». Вспомнились и другие изречения, например Дега: «Свет отливает оранжевым; тень человеческой плоти красновата; в полутень добавьте зеленого и избегайте белого». Таша погрызла ноготь, не обращая внимания на Кошку, которая терлась о ее лодыжки. Нет, все-таки нужно довериться интуиции, Виктор все время твердит ей: «Будь сама себе наставницей».

Таша положила на столик палитру. Мысли перескакивали с одного на другое, никак не получалось сосредоточиться. Художница прошлась по мастерской, заткнула пробкой флакон с керосином для разбавления красок, поставила его рядом с бутылочкой сиккатива и тюбиком кадмиевой лимонно-желтой.

«Когда пишу маслом, я, как Пуссен,[115] не ведаю сомнений, но едва лишь откладываю кисть — перевоплощаюсь в котенка, который не может устоять перед игрушкой», — подумала девушка, пощекотав Кошкин нос бахромой. Бахрома была на шишечке, шишечка — на шнурке, шнурок плясал в руке Таша, и одуревшая от счастья Кошка впала в неистовство. Прыгая по мастерской, она разметала боты и штиблеты, опрокинула стопку книг на полу, вцепилась зубами в тапочек.

Таша, прихватив по дороге яблоко, подошла к столу, на котором лежала целая куча набросков к одному эпизоду из гомеровской «Одиссеи»; колдунья Цирцея на них с удовлетворением наблюдала, как Одиссеева команда мореплавателей превращается в стадо свиней. Художница давно билась над этой сложной композицией и уже чувствовала вину перед издателем — все сроки вышли, он нервничал. Повздыхав над Одиссеевыми и собственными невзгодами, она, однако, поворотилась к столу спиной, бросила яблоко на кровать и снова встала перед холстом. В голове немного прояснилось.

В этот момент Кошка громким мяуканьем изъявила желание выйти.

— Срочная необходимость? Ну пойдем, радость моя.

Они направились по двору к запертой на ключ двери квартиры. У Кошки были свои маленькие привычки — как только Таша ее впустила, зверушка бросилась в кухню к своему лотку, наполненному порванными газетами, и начала яростно в нем рыться. Таша, оставив дверь открытой, вернулась в мастерскую. Поразмыслив над картиной еще некоторое время, решительно взяла палитру и смешала кобальт с охрой, напевая тему из все той же симфонии Венсана д’Энди. А когда она собиралась добавить в краску немного осветлителя, в мастерскую влетела Кошка — хвост трубой, хребет дугой, шерсть дыбом, уши прижаты.

— Что с тобой, радость моя? Встретила во дворе чудовище? Кого же, соседского щенка или маркиза Карабаса?

Кошка, не обращая на хозяйку внимания, порскнула в угол, за нагромождение рам и картин. Заинтригованная Таша вышла во двор. Никого, только мошки вьются над водоразборной колонкой. Прищурившись от закатного солнца, девушка понаблюдала за причудливым воздушным представлением, рассеянно коснулась по дороге рукой ветки акации и вошла в квартиру. После того как у нее украли фотоаппарат, Виктор навесил на окна ставни и велел ей всегда запирать дверь, даже если идет поработать в мастерскую. Не зажигая лампы, Таша обошла комнаты, возмутилась в очередной раз поведением Эфросиньи — та во время ежедневной уборки с маниакальным упорством переставляла в спальне тумбочку ко входу в туалетную комнату.

В зеркале отразилось бледное даже в полумраке лицо — незнакомка с непокорными рыжими волосами, загадочное создание из сонма призраков, населяющих фантазии Гюстава Моро.[116] Таша вгляделась в свое отражение, послюнила палец, вернула на место выбившуюся прядку. Да что же в ней загадочного? Глупости. Она — женщина, всей душой устремленная к независимости, творчеству и любви, не сфинкс и не суккуб, которыми одержимы все художники-мужчины, будь то символисты или натуралисты.

Из туалетной комнаты послышался треск — словно рвалась ткань. Нет, это кто-то чиркнул спичкой — пляшущий огонек свечи выписывал во тьме дверного проема каббалистические знаки.

— Виктор? Ты вернулся?

Из мрака выдвинулась тень — Таша даже отшатнуться не успела. Из груди рванулся крик, в животе образовалась ледяная глыба, стала расти, достигла верхушкой сердца. На рот легла чья-то ладонь в перчатке.

— Тихо, — прорычали в ухо мужским голосом.

Незнакомец схватил ее за плечи, навалился всем телом, чтобы опрокинуть на кровать. Уже падая, Таша попыталась вывернуться, замолотила кулаками наугад — и попала, ей удалось освободиться. Она бросилась к выходу, но незнакомец ее нагнал, схватил за локти, швырнул назад, в спальню. Голова взорвалась вспышкой боли — удар в висок отправил девушку на дно обморочной пропасти.

Женский крик раздался в тот самый момент, когда Виктор входил во двор дома на улице Фонтен. Ему показалось, что крик прозвучал, тотчас оборвавшись, из их квартиры.

— Таша! Таша, ты здесь?!

Он бросился туда со всех ног — дверь была не заперта, — влетел в сумрак прихожей и дальше, в спальню.

Раздался щелчок — и резкий приказ:

— Стоять, Легри! А теперь медленно идите вперед. И держите руки так, чтобы я их видел.

Виктор сделал шаг. Кто-то из-за спины ловко поставил ему подсечку, и он упал на кровать рядом с неподвижно лежащей Таша. Заметил, падая, что ее блузка разорвана, в прорехе видна грудь… и в глазах все поплыло от ужаса и ярости, тело налилось свинцом.

— Ах ты мерзавец!..

— Спокойно, Легри. Очень медленно встаньте на ноги.

Виктор поднялся, обернулся — на него смотрело дуло револьвера. Револьвер был в руке человека, чью фигуру полностью скрывал плащ-крылатка. Цилиндр надвинут до бровей, темные очки, борода — лица не разглядеть.

— У нее всего лишь шишка на голове — сейчас очнется. Надеюсь, вы понимаете, Легри, что я пришел не для того, чтобы подраться с женщиной. Мне нужны часы. Вы знаете, какие и почему.

Виктор молча покачал головой.

— Давайте не будем терять время, Легри. Мне известно, что часы у вас.

Странно знакомая интонация, нелепый маскарад…

— Кажется, я не приглашал вас в гости, Даглан.

— Часы, живо! И без фокусов — ваша подруга у меня на мушке.

Виктор медленно пошел к шкафу.

— Я сказал, без фокусов! Левую руку за спину!

— Я не смогу одной рукой снять крышку.

— А, часы в коробке с фотографиями! Мне следовало догадаться. Повернитесь. Шаг в сторону — и я выстрелю в эту женщину.

— Положите револьвер на подушку или я выстрелю в вас! — прозвучал от двери строгий голос.

Человек в крылатке невольно шагнул к Виктору, потому что ему между лопаток уперлось дуло пистолета в руке Кэндзи Мори, и в следующую секунду резко обернулся:

— Кэндзи! Вы?!.. Что ж, дело сделано, я ухожу с миром в душе.

Дальше все происходило как во сне. Человек молниеносно приставил дуло револьвера к своей груди и нажал на спуск. Виктору, оглушенному выстрелом, показалось, что фигура в крылатке зависла в воздухе на немыслимо долгое время, оно все тянулось и тянулось. Наконец смертельно раненный самоубийца обрушился на пол.

Кэндзи выронил пистолет — его руки дрожали.

— Я не хотел, — выговорил он. — Не хотел… Виктор, займитесь Таша. — И, бросившись к окну, распахнул ставни, затем опустился на колени рядом с умирающим, осторожно снял с него цилиндр, очки, склонился к самому лицу. — Пьер… Пьер, но почему?..

Пьер Андрези слабо улыбнулся:

— Фурастье… знает… — Слова срывались с его губ тяжело, он с трудом их выталкивал. — Фурастье… с улицы Байе… Кэндзи… судьба каждого… предопределена?

— Я думаю, что каждый из нас — автор собственной судьбы, — тихо сказал японец. — Мы пишем пьесу, и представление идет до самого конца.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Пятница 28 июля

— «Будь философом в жизни, дружок, по пустякам не беспокойся никогда, ведь завтра опять будет все хорошо, даже если сегодня случится беда», — галопом одолевая Новый мост, бормотал Жозеф стишок, сочиненный его отцом. — Ты был прав, папочка, прав…

Разумеется, визит к Мариетте Тренке ничего не дал — она не узнала в Поле Тэнее Сакровира, и Жозеф отчаялся: расследование зашло в тупик. Но когда вечером месье Легри протелефонировал ему и поведал, какая трагедия случилась на улице Фонтен, добавив, что они с месье Мори всецело полагаются на верного управляющего, более того — только на его бесценную помощь и рассчитывают, молодой человек воспрял духом.

А ближе к полуночи месье Легри сам пришел на улицу Висконти, разбудил бедняжку Эфросинью, к ее огромному неудовольствию, и утащил Жозефа посовещаться в каретный сарай. Патрон был бледен, глаза запали, он сильно нервничал.

— Инспектор Лекашер промариновал нас с месье Мори в префектуре полиции несколько часов. Мы заявили, что ничего не знали о серии убийств, просто искали свой персидский манускрипт, вот и все. О часах и словом не обмолвились.

— И Лекашер вам поверил?

— Нет. Думаю, нам от него так просто не отделаться.

— А про Леопарда он знает?

— Про леопарда? — округлил глаза Виктор. — Про какого леопарда? С каких пор вы занялись зоологическими штудиями, Жозеф?

— Терпеть не могу семейство кошачьих, патрон, — подыграл молодой человек. — Никогда ими не интересовался. Как чувствует себя мадемуазель Таша?

— У нее нервный шок, но она справится. Думаю, дома меня ждет головомойка.

— Кого вы больше боитесь, Лекашера или мадемуазель Таша? Шучу, патрон, шучу. По телефону вы говорили, что рассчитываете на мою помощь, я правильно вас понял?

— Рассчитываю, Жозеф. Перед смертью Пьер Андрези успел сказать: «Фурастье знает. Фурастье с улицы Байе». Это сапожник, который…

— Держит обувную лавку рядом с Лувром, — подхватил Жозеф, — а раньше он жил в одном доме с Сакровиром.

— Откуда, черт возьми…

— Мариетта Тренке, гладильщица с улицы Гизард, назвала нам с вами это имя. У вас опять провалы в памяти, патрон?

— Перестаньте издеваться и слушайте меня, Жозеф. Кэндзи тоже провел свое расследование. Фурастье — тот самый человек, который продал книготорговцу Адольфу Белкиншу наш персидский манускрипт. Завтра… — Виктор посмотрел на часы. — Нет, уже сегодня откройте лавку и попросите Айрис подменить вас в торговом зале…

— Ей это не понравится, патрон.

— Она будущая жена книготорговца, пусть привыкает.

При этих словах Жозеф покраснел от удовольствия.

— Оставьте Айрис в лавке, а сами отправляйтесь на улицу Байе, — продолжал Виктор. — Полагаю, в подробных инструкциях нет необходимости?

— Да, патрон, это лишнее. Я выйду из «Эльзевира» со связкой книг, как будто спешу доставить заказ клиенту — это обманет сбиров, если Лекашер приставил к нам «хвосты», оторвусь от слежки и дуну на улицу Байе. Что дальше?

— Фурастье — тот, кто сможет поставить точку в этой истории. Вы возьмете у него интервью — тут уж с вами никто не сравнится.

— А чем займетесь вы, патрон?

— Немного посплю. Нас с месье Мори утром снова ждут в префектуре полиции.

Жозеф, мокрый как мышь, свернул с улицы Арбр-Сек на улицу Байе. Подаренная Айрис в прошлом году записная книжка в сафьяновом переплете прилипла в кармане пиджака к пропитавшейся потом ткани. Наконец он добрался до сапожной мастерской. На вывеске значилось:

ПОЧИНКА ОБУВИ Берем туфли, боты, сапоги, башмаки, штиблеты всех видов и фасонов

На картонке, подвешенной к дверной ручке, было написано:

ВРЕМЕННО ЗАКРЫТО

Жозеф постучал. Еще постучал. Не получив ответа, он отступил на тротуар, задрал голову к окнам и завопил, рискуя всполошить соседей:

— Фурастье!.. Эй, Фурастье!.. Ау!!! Спускайтесь! Это я, кузен из Отена! Фурастье, меня Пьер прислал!

Солнце жарило нещадно, Жозеф приставил ладонь козырьком ко лбу и увидел, как на втором этаже колыхнулась занавеска. Из табачного ларька на крик высунулась симпатичная брюнетка, и молодой человек одарил ее своей самой обаятельной улыбкой.

— Чего вы так надрываетесь? — притворно нахмурилась она. — Он, наверно, в Бельваль-су-Шатийон уехал, к дочери. Хотя странно это, ему ж птиц не на кого оставить…

В этот момент за стеклом в двери сапожной мастерской показалось лицо и тотчас исчезло.

Жозеф наклонился к замочной скважине:

— Месье Фурастье, меня зовут Жозеф Пиньо, я управляющий книжной лавкой месье Кэндзи Мори. Он уже приходил к вам сюда, но мастерская была закрыта. Месье Мори — друг Пьера Андрези.

— Что вам от меня нужно? — прохрипели из-за двери.

— Я должен сообщить вам, что он покончил с собой… Мне очень нужно с вами поговорить. Это важно!

— Для кого важно?

— Для меня. И для вас.

Фурастье, помедлив немного, отпер замок и приоткрыл дверь:

— Входите, быстро.

Сапожник оказался невысоким кругленьким человечком с обвислыми усами, седеющей шевелюрой и красными алкоголическими прожилками на пухлых щеках. Жозеф, посмотрев ему в лицо, поспешно отвел взгляд: толстячок страдал выраженным косоглазием. Он провел гостя в мастерскую, заваленную обувью, и дальше, за перегородку, причем, при своей полноте, двигался ловко и бесшумно.

За перегородкой Жозефу в лицо пахнуло теплом, в нос ударил запах птичьей фермы, в уши — чириканье, трели, невозможная какофония голосов. Здесь вдоль стены были устроены вольеры, разделенные на множество клеток, и в каждой порхали с жердочки на жердочку, били крыльями и заливались на все лады птицы — лимонно-желтые канарейки, африканские ткачики, колибри, попугаи, японские славки, певчие дрозды…

Фурастье указал Жозефу на табурет у стола без скатерти:

— Присаживайтесь. — И обвел рукой клетки с пернатыми: — Это моя семья. Выпьете чего-нибудь?

— Нет, благодарю.

— А я выпью. — Сапожник налил себе бокал красного вина, опустошил его залпом и пододвинул стул к столу в подтеках и пятнах жира. — Значит, месье Мори покончил с собой?

— Нет, — растерялся Жозеф, — Пьер Андрези…

Фурастье побледнел. Дрожащей рукой выдвинув ящик, достал оттуда конверт и несколько минут молча смотрел на вписанный твердым почерком адрес.

— Когда это случилось? — спросил он наконец.

— Вчера вечером.

— Бедный Пьер!

— Ваш бедный Пьер угрожал убить моего хозяина и его невесту, а перед этим прикончил четверых! — воскликнул Жозеф, охваченный странным чувством, в котором смешались гнев, скорбь и нетерпение.

— Я знаю, — опустил голову сапожник. — Это печальная история, молодой человек, очень печальная. Уж лучше не буду я вам ее рассказывать.

— Но я… Поверьте мне, месье Фурастье… — Жозеф лихорадочно подыскивал слова, призванные завоевать доверие сапожника. — Я на вашей стороне, полиция ничего не узнает о нашем разговоре! Только мне нужно записать, если вы не против, — патрон просил…

— В этом нет необходимости, — тихо произнес Фурастье и протянул ему конверт. — Письмо Пьера адресовано месье Мори, там все сказано.

— Я хотел бы услышать эту историю из ваших уст.

— Может, оставите меня в покое? Позвольте мертвым похоронить своих мертвецов.

— Послушайте, месье Фурастье, я очень любил месье Андрези, я должен узнать правду! — взмолился Жозеф.

— А вы настырный, — грустно усмехнулся сапожник. — Ну, попробуйте дом перевернуть вверх дном — может, ваша правда где под матрасом сыщется… Ладно уж, если загробная жизнь есть, думаю, Пьер не будет возражать, коли я вам расскажу, что знаю. Он ведь довел задуманное до конца.

«Да уж, похоронное бюро Пьера Андрези отработало свое и закрылось», — подумал Жозеф и уставился в пол, не выдержав грустного взгляда красного какаду, который, нацелив на него круглый глаз и покачиваясь на подвесной жердочке, тосковал по далекой родине.

Фурастье откашлялся.

— Записывайте, если хотите. Я случайно встретил Пьера Андрези два года назад, в девяносто первом, на набережной Сены. Я там рыбу удил, ловля уклеек — моя маленькая слабость, а Пьер ходил по букинистам в надежде отыскать какой-нибудь старинный диковинный переплет. Мы не виделись двадцать лет. Ну, как водится, молодость вспомнили, войну. Он тогда отказался участвовать в этом свинстве — я про свару с пруссаками — и уехал в Англию. Сам я после нашей капитуляции стал коммунаром. Двадцать пятого мая меня арестовали на улице Турнон, какой-то служака из версальцев учинил формальный допрос и, не поднимая головы от бумажек, бросил жандарму: «В очередь его». Вот так — пять минут на приговор, и расстрельный взвод к твоим услугам, когда освободится. Я оказался на тесном дворике Сената. Народу там уже было — ступить некуда. Мужчины, женщины, подростки в кольце жандармов и солдат в красных мундирах… Нет, нет, не могу… — Сапожник жадно допил оставшиеся на дне бокала капли вина, плеснул остатки из бутылки и косящим глазом посмотрел на Жозефа. Тот ждал продолжения, и на лице его было написано искреннее сочувствие.

— Полиция не узнает о вас, слово чести, месье Фурастье.

— Плевать мне на полицию, молодой человек, дело не в этом… Во дворе слышны были залпы «шаспо», я знал, что скоро умру, что никому из тех, кто меня окружает, не уцелеть. Я почти примирился со смертью, когда заметил среди надсмотрщиков одного типа в штатском с триколором на рукаве. Мы знали друг друга в лицо — жили на одной улице, он был полицейским осведомителем… — Фурастье опять замолчал и повернулся к этажерке. Там на полке рядом с морской раковиной стояла фотография молодой женщины. — Это моя дочь. Кроме нее, у меня никого на свете нет. Она теперь замужем, живет на Марне.

— Очень красивая. Пожалуйста, месье Фурастье, вернемся к Пьеру Андрези.

— Чтобы вернуться к Пьеру, я должен досказать про события в конце мая семьдесят первого, молодой человек… Тот тип с триколором тоже меня заметил и крикнул: «Эй ты, иди сюда!» Я повиновался. Пробираясь в толпе приговоренных, я узнал жену Пьера, его четырнадцатилетнего сына и младшего брата, Сакровира. И пошел дальше, потому что подумал в тот момент о своей девочке, которая осталась дома совсем одна…

— Простите, вы сказали — Сакровир?

— Это была кличка Матьё, младшего брата Пьера. Матьё состоял в подпольном кружке рабочих вроде общества карбонариев.[117] Его зазвал туда один приятель, задурил парню голову… Пьер был категорически против, твердил, что вся эта подпольная деятельность не сулит ничего, кроме неприятностей, и не только самим дуракам, которые в такие дела ввязываются, но и их родным, особенно если среди таковых есть владелец типографии. Они с братом тогда разругались вдребезги, Матьё ушел из дома, хлопнув дверью, и снял комнату на улице Гизард. Это было вскоре после объявления войны.

— Погодите! Владелец типографии? На улице Мазарини? Пьер Андрези имел в виду себя? Это он был владельцем типографии?!

— Да, и дела шли в гору. Когда он уехал в Англию, типографией взялась управлять Жанетта, его жена. — Сапожник опрокинул в себя еще полбокала.

— А того приятеля Матьё звали Фредерик Даглан?

— Не знаю. Пьер называл того приятеля бездельником и пустозвоном, говорил, что он связан с анархистами и промышляет воровством.

— Леопард! — выдохнул Жозеф. — Он!

Фурастье взглянул на него с удивлением и некоторое время сидел молча и неподвижно, прислушиваясь к ощущениям, менявшимся под воздействием алкоголя.

— Тот флик в гражданском отвел меня в сторонку, потер указательный палец о большой, будто банкноты пересчитывал, и сказал с мерзкой такой улыбочкой: «Мы вроде соседи, значит, можем договориться. Если найдешь чем заплатить, я устрою так, чтобы тебя перевели в Версаль, а там расстрел не пропишут. Уж лучше ссылка, чем пуля в лоб, согласен?»

— Как звали того флика?

— Вас не касается, это мое дело, — с неожиданной резкостью бросил сапожник и закусил губу. Подбородок у него дрожал.

— Не надо так, месье Фурастье… Пожалуйста, ответьте мне!

Хозяин мастерской не ответил — не смог, потому что сдавило горло. Он только головой мотнул.

— Его звали Гюстав Корколь? Ведь так?.. — тихо сказал Жозеф. — Месье Фурастье, он мертв. Позавчера зарезан в собственной постели.

Сапожник попытался улыбнуться, но не получилось — лицо исказила судорога.

— Да, — выговорил он с трудом, — Гюстав Корколь по прозвищу Барбос, распоследняя мразь! Ничего не могу с собой поделать, как вспомню его… Сейчас, сейчас пройдет… — Постепенно голос Фурастье обрел твердость. — Корколь в ту пору лютовал в Латинском квартале. Когда версальцы вернулись в Париж, он просто из кожи вон лез, выслуживаясь перед властями. Сопровождал офицеров, проводивших обыски. Версальцы ставили оцепление вокруг дома и обшаривали всё от подвала до чердака. Малейший намек на связь с коммунарами — и пиши пропало, выносят вещи, выводят жильцов и волокут в жандармерию. Тех, против кого не было очевидных доказательств принадлежности к Коммуне, отправляли в Версаль. Остальных запирали в подвалах Сената, а когда народу набивалось столько, что дальше уж некуда, — расчищали место.

— Расчищали место?..

— Выводили и расстреливали целыми группами в Люксембургском саду у большого пруда. Я чудом избежал этой участи — у меня нашлось чем заплатить. Выкупил свою жизнь у Корколя. Он в ту пору здорово обогатился — во время обысков получал свою долю добычи. Вы не представляете себе, сколько подметных писем ходило тогда по Парижу! В участках скапливались горы доносов, в конце концов даже военные власти взбунтовались против этой вселенской гнусности и стали выкидывать анонимки, но, конечно, не из милосердия — просто уже не справлялись… Люди доносили на соседей, хозяев заимодавцев, соперников в любовных делах… Да, юноша, слаб человек, но такого я больше никогда не видел!

— Погодите, месье Фурастье, не так быстро, — попросил Жозеф, который строчил в записной книжке, высунув от усердия язык.

— Вообразите себе, как я удивился, встретив Пьера Андрези спустя двадцать лет после того кошмара. Я-то думал, он погиб. Пьер сказал мне, что потерял всех, кого любил. Когда он вернулся из Англии, соседи поведали ему, что во время осады Парижа его семья укрывалась в доме дальнего родственника неподалеку от Сорбонны. А когда он пришел туда, на месте дома были руины. Прусская артиллерия постаралась. Вы знаете, молодой человек, что во время осады на город упало почти пятнадцать тысяч снарядов?

— Я почти не помню те времена, маленький был. Мы с матушкой жили в погребе, а папа сражался в Бузенвале… Постойте-ка, я думал, Пьер Андрези вернулся во Францию до того, как пруссаки осадили Париж…

— Нет, много позже. Его типография к тому времени уже была продана… Выпить не хотите?.. А я себе налью. — Фурастье, поднявшись из-за стола, открыл вторую бутылку, налил полный бокал и с ним в руке прошелся по мастерской. — Пьер был уверен, что его близкие погибли во время бомбардировок. Я решил, что обязан открыть ему правду. И рассказал обо всем, что видел, — о расстреле его жены, сына и брата, о других казнях, о трупах на улицах, об унижениях… Долго рассказывал. Мне казалось, что тем самым я помогаю Пьеру нести траур по его семье. А он слушал меня так, будто все эти картины живьем вставали у него перед глазами. На самом деле я должен был признаться ему в собственной трусости… Старый дурень, если б я только знал, что натворил… Я назвал имя палача его близких, Гюстава Корколя. Пьер смотрел на меня ошеломленно, потерянно. И молчал. А потом закрыл лицо руками и заплакал. Он винил себя в том, что уехал в Англию, бросив семью на погибель.

— И тогда он захотел отомстить?

Фурастье сел за стол, устало отодвинул подальше бутылку и стакан, поставил локти на край и уронил голову в ладони. Много времени прошло, пока он снова и снова мысленно проживал страшные дни репрессий и ту встречу с Пьером Андрези.

Внезапно сапожник опустил руки и обратил к Жозефу помертвевшее лицо:

— Жажда мести хуже, чем боль от ожога, ее ничем не унять. Андрези ушел от меня раздавленный горем, уже пережитым два десятка лет назад, и глаза у него были как у животного, которое ведут на бойню. Вестей о себе он не подавал до лета девяносто второго. А потом явился ко мне в мастерскую, выложил свой план и попросил убежища. Я поклялся молчать, потому что чувствовал себя в ответе за всё. — Один глаз Фурастье смотрел на бутылку, второй на вольер, оба красные, припухшие, лицо страдальчески сморщилось. — Пьер в конце концов разыскал Корколя в комиссариате Шапели. Изучил все его привычки, узнал, где живет, в каком ресторане обедает, в каких забегаловках перекусывает. Так и завел с ним «дружбу» — где-то за стойкой в кафе. Сочинил байку о брате, умирающем в госпитале Ларибуазьер от ранения легкого, которое якобы получил в мае семьдесят первого, разгоняя на баррикаде поперек улицы Рен гвардейцев, принявших сторону коммунаров. Потом показал Корколю свой шрам на левой ладони и сказал, что заработал его под Рейхсгофеном. Ха! Он порезался ножницами для картона у себя в переплетной мастерской… Конечно, Корколь не мог помнить семью Андрези, арестованную им и расстрелянную двадцать два года назад в числе многих других, поэтому Пьер смело назвал ему свою фамилию и адрес — утаил только имя брата, не желал его упоминать… Он превозносил Тьера, одобрял репрессии, ругал почем зря коммунаров, а Корколь ему поддакивал…

— Месье Андрези хотел наказать этого флика — тут я еще могу его понять. Но в чем провинились остальные? — спросил Жозеф.

— Это выяснилось в одной из бесед с Корколем за стаканчиком в кафе. Корколь признался Пьеру, что за милую душу расстрелял бы вместе с коммунарами и тех, кто на них доносил. Он с презрением рассказал о трех работниках типографии на улице Мазарини — на их совести были аресты почти трех десятков человек, в том числе семьи их хозяина. Имена этих негодяев Корколь уже позабыл, но Пьер понял, о ком идет речь.

— Гранжан, Леглантье, Тэней, Даглан! Вот сволочи! — воскликнул Жозеф.

— Даглан? — Сапожник покачал головой. — Нет, их было только трое, и я не знаю, кто такой Даглан.

— Но почему они написали донос на семью месье Андрези?

— Ради выгоды. В обмен на сведения о связи хозяйки, ее деверя и четырнадцатилетнего сына с коммунарами они добились от властей права собственности на типографию, вскоре продали ее, деньги поделили и разошлись каждый своей дорогой. — Фурастье опять уставился на бутылку, на этот раз сфокусировав на ней оба глаза, яростно махнул рукой: — А, ладно! К черту воздержание! — И залпом выпил два бокала подряд.

— Но как Пьеру Андрези удалось проникнуть незамеченным в театр «Эшикье»?

— Там шел ремонт, Пьер переоделся столяром, оглушил Леглантье, отпечатал на машинке письмо, открыл газ и поднял тревогу… Когда сюда, к моей мастерской, пришел месье Мори, Пьер испугался. Он… Ах, что же я наделал, что я наделал!.. — Фурастье сгорбился еще сильнее и продолжил почти неразборчиво: — Меня сослали в Новую Каледонию. Я провел девять лет вдали от моей девочки, на другом краю океана. Там выучился сапожному ремеслу и подружился с птицами… — С обвислых усов капало вино, взгляд блуждал по мастерской. — От прошлого не убежишь, оно всегда настигает… — Он вдруг вскочил и уставился на гостя: — Довольно, я отдал вам письмо Пьера, теперь уходите, мне нужно побыть одному!

Мучимый сотней вопросов Жозеф брел по тихим аллеям сада Тюильри. Вокруг прогуливались нарядные парочки, зеленели ухоженные лужайки, смеялись дети, катаясь на козьих упряжках. Мир и покой… Жозеф опустился на скамейку. Война, расстрелы, сломанные жизни — все это так далеко… В горле стоял ком. Молодой человек достал из кармана письмо Пьера Андрези, адресованное Кэндзи…

Сумерки уже сгустились в ночную темень вокруг каретного сарая, но Жозеф безжалостно продолжал рассказ, не обращая внимания ни на синеву под глазами Виктора, ни на беспрестанные зевки Кэндзи.

— …Доносчиков было трое: цеховой мастер Поль Тэней, ученик гравера Леопольд Гранжан и корректор Эдмон Леглантье — рифмоплет, который бахвалился, что ему рукоплескала сама императрица Евгения. Пьеру Андрези стоило немалого труда отыскать их спустя двадцать лет. А Корколю, который не раз занимал у него деньги, месье Андрези подсказал грандиозную идею — распространить акции фиктивного предприятия по производству искусственного вещества, ни в чем не уступающего янтарю. Корколь попался с потрохами — сразу согласился провернуть эту аферу. Дело было за малым: нарисовать, напечатать и продать акции. Месье Андрези дал ему адреса своих бывших работников. Эмальер, в прошлом ученик гравера, нарисовал акции, цеховой мастер, ныне владелец собственной типографии, напечатал их, актер облапошил покупателей. Разумеется, каждый получил приличное вознаграждение, месье Андрези упоминает об этом в письме. Поздравьте меня, месье Легри, — версия, которую я изложил вам вчера, почти подтвердилась! О, план Пьера Андрези был безупречен! Тэней и Гранжан знать не знали про аферу и всего лишь взяли деньги за выполненную работу. Между посвященными в финансовую махинацию Корколем и Леглантье месье Андрези разделил прибыль от продажи акций пополам, причем Леглантье был уверен, что главный в этом деле — Корколь.

Жозеф замер, простерев длань в позе персонажа античной трагедии. В его воображении снова воссияли софиты на сцене театра Гимназии и он сам подавал реплику мадемуазель Саре Бернар. Действительно, почему бы не отобрать роль у Коклена-младшего? Вот только какая роль будет достойна великого актера Жозефа Пиньо? Воеводы Отто фон Мунка или капитана корабля Уилкинсона?..

— Извольте вернуться к нам! — рявкнул Кэндзи.

— Пьер Андрези осуществил эту финансовую аферу с поистине макиавеллиевским коварством и беспримерной отвагой, — вернулся Жозеф. — Леглантье и в голову не пришло связать подпись на акции со своим старым знакомым Леопольдом Гранжаном, учеником гравера.

— Вот-вот, — кивнул Виктор. — Действительно, они ведь были знакомы. Неужели эта подпись не насторожила Леглантье?

— Надо думать, не насторожила, раз он согласился участвовать в деле и не задавал вопросов. В конце концов, ему очень нужны были деньги, его собственное имя в бумагах не фигурировало, и он надеялся выйти сухим из воды.

— А у Корколя тоже случился приступ склероза? — усмехнулся Кэндзи. — Он же сам поведал Пьеру Андрези о троице доносчиков. Как это он забыл их фамилии?

— Во-первых, прошло двадцать с лишним лет, во времена Коммуны все они были молоды. Гранжану было всего семнадцать, Тэнею — тридцать шесть или тридцать семь, Леглантье — двадцать восемь, самому Корколю — тридцать пять. Во-вторых, я уже сказал вам, что в семьдесят первом году Корколь каждый день брал в комиссариате Пятого округа длинные списки подлежащих аресту граждан, людей расстреливали десятками, обыски не прекращались, он мог вообще не обратить внимания на фамилии доносчиков.

— А откуда он знал, что все трое работали в одной типографии? — Кэндзи, сидевший, засунув руки в карманы и скептически склонив голову набок, теперь еще и прищурился с таким видом, будто говорил: «Меня не проведешь!»

Уязвленный Жозеф ответил, демонстративно обращаясь к Виктору:

— Они сообщили об этом сразу, чтобы получить от властей индульгенцию, ведь в те времена версальцы хватали на улицах всех, у кого руки и одежда были испачканы в типографской краске. А что касается Даглана, он не имел к доносу никакого отношения, — уверенно закончил молодой человек.

— Да-да, поведайте нам о Даглане, — закивал Кэндзи.

— Пьер Андрези ненавидел его больше всех — за то что он заморочил голову Матьё. Если бы не Даглан, младший брат месье Андрези никогда не стал бы Сакровиром, не примкнул к коммунарам, и вся семья не погибла бы. Я достаточно ясно изложил или нужны еще пояснения? — ядовито выпалил Жозеф ему в лицо.

— Избавьтесь от этих язвительных интонаций и продолжайте свою сагу, — невозмутимо произнес японец.

— Для осуществления финансовой аферы потребно было еще раздобыть янтарные портсигары, дабы предъявить их олухам из бомонда, каковых предстояло одурачить. Месье Андрези указал Корколю на квалифицированного вора, благородного разбойника, современного Робина Гуда, известного как Леопард из Батиньоля!

— Виктор, будьте любезны, переведите мне этот высокий штиль на нормальный язык, — буркнул Кэндзи, — у меня сейчас терпение лопнет.

— Как только акции «Амбрекса» были проданы и деньги получены, — заторопился Жозеф, — Пьер Андрези начал вершить возмездие. Он зарезал Гранжана, затем убил Поля Тэнея, переодел труп в свою одежду, посадил его за стол в переплетной мастерской и устроил там пожар. А мертвецам закон не писан — дальше месье Андрези, отныне считавшийся погибшим, мог действовать, не опасаясь, что ему помешают. Он расправился с Леглантье и Корколем…

— А какое отношение к делу имеет мой персидский манускрипт, господин Всезнайка? — перебил Кэндзи Мори.

— Официально числившемуся погибшим месье Андрези нужны были наличные. И он поручил своему другу Фурастье продать несколько библиографических редкостей, принадлежавших его клиентам.

— Ох, Пьер… — прошептал Кэндзи. — Я так его уважал…

— Он тоже вас уважал, патрон, иначе не направил бы револьвер себе в грудь — он застрелил бы вас.

— Как у Пьера Андрези оказались часы его брата? — спросил Виктор.

— Об этом тоже сказано в письме. Матьё из осторожности спрятал удостоверение коммунара и часы с надписью «Да здравствует Коммуна» в тайнике под паркетом в своей комнате на улице Гизард. Флики проводили обыски в спешке — на повестке дня у них был не один Матьё — и потому удовольствовались теми вещами, которые оказались на виду. Вернувшись во Францию в октябре семьдесят первого, месье Андрези попросил у новых жильцов разрешения осмотреть комнату. Жильцы оказались славными людьми, позволили ему забрать часы. Удостоверение коммунара он порвал и выбросил.

— А его кузен, он в деле замешан? — поинтересовался Виктор.

— Не было никакого кузена, — помотал головой Жозеф. — Кузеном представлялся сам месье Андрези, когда возникала необходимость появиться на людях.

— Всё так, — задумчиво кивнул Кэндзи. — Пьер вспомнил о том, что отдал в починку часы Матьё, и отправился к часовщику на улицу Месье-ле-Пренс под видом своего кузена — в лавке темно, да и оделся он так, что мастер не мог его узнать, еще и бороду фальшивую приклеил… Но часовщик уже отдал часы вам, Виктор, о чем и доложил «кузену», а затем пришел к нам в «Эльзевир», и я узнал от него, что у означенного «кузена» был широкий рубец на левой ладони. Лет шесть или семь назад Пьер сильно порезал левую ладонь ножницами для картона. Это не могло быть совпадением. Я схватил один из своих коллекционных пистолетов и бросился на улицу Фонтен… Но зачем Пьеру понадобилось выдумывать такой сложный, запутанный план мести? Портсигары, акции, целая финансовая афера… Он мог бы просто убить их одного за другим и исчезнуть.

— Он хотел, чтобы перед смертью они вспомнили о злодеянии, которое совершили, — сказал Жозеф. — Для того и нужно было придумать махинацию, призванную объединить всех четверых, но так, чтобы они не сразу об этом заподозрили. Пятым в списке был Даглан, и по замыслу Андрези ему предстояло помучиться дольше других. Послания с упоминанием леопарда тому доказательство. Одно было найдено в руке мертвого Гранжана, второе — извещение о похоронах переплетчика — опубликовано в газете, третье получил бухгалтер Поля Тэнея, четвертое осталось в печатной машинке Леглантье. Но Пьер Андрези совершил ошибку — не забрал часы из кармана убитого Поля Тэнея. Он конечно же не мог предусмотреть, что мы вмешаемся в его планы.

— Да, в каком-то смысле вы с Виктором лишили его апофеоза мести, — заметил Кэндзи.

— Каким образом?

— Не дали ему увидеть, как слетит голова Даглана. Ведь часы Матьё нужны были Пьеру для того, чтобы предъявить их виновнику гибели своей семьи — последнему в списке, но первому и главному в его глазах. А вовсе не для того, чтобы уничтожить улику против себя. И Пьер считал своим долгом завладеть этими часами любой ценой. Всё, Жозеф, я отказываюсь слушать вас дальше — вымотался донельзя, иду спать. Отдайте мне письмо Пьера и в будущем воздержитесь от прочтения моей корреспонденции. А от вас, Виктор, я жду часы, которые вы запамятовали мне вручить. Доброй ночи.

— Нет, вы слышали, патрон?! — вознегодовал Жозеф, когда Кэндзи покинул каретный сарай. — Он, между прочим, тоже виноват в том, что Пьеру Андрези не удалось довершить свою месть!

— Да что ж это творится? Шумят и шумят! — послышался сонный и очень недовольный голос Эфросиньи. — Мне ж вставать ни свет ни заря да за уборку браться, а тут национальные собрания устраивают почем зря! Ах боженьки-боженьки, за что ж мне такое наказание?

Жозеф на цыпочках подошел к двери, ведущей из сарая в жилые помещения, и плотно закрыл створку. Обернувшись, он приложил палец к губам:

— Тихо, патрон, а то если матушка узнает про наше расследование…

Виктор помахал свернутой в трубку газетой:

— Поздно, Жозеф, — газетчики скоро будут орать об этом во всю глотку. «Пасс-парту» уже тиснуло специальный выпуск, в котором изложены первые открытия полиции. И там фигурируют наши с месье Мори имена. На сей раз инспектор Лекашер отыгрался на нас по полной. И боюсь, «Эльзевиру» теперь обеспечена очень громкая и совершенно невыгодная реклама.

— Вот уж нет, патрон! Ожидайте в ближайшие дни толпы покупателей, а я воспользуюсь этим, чтобы выставить в витрине побольше криминальных романов, к черту принципы… Кстати, любопытно, как на все эти публикации отреагирует Даглан.

— Он прислал мне еще одно зашифрованное послание, и я нарочно позабыл похвастаться этим фактом перед Кэндзи, — улыбнулся Виктор.

— А вам удалось его расшифровать?

— Вы держите меня за идиота, Жозеф? Я поднапрягся и использовал ваш метод. Даглан на днях уезжает за границу.

— Но письмо месье Андрези послужит доказательством его невиновности во всех этих убийствах. Ему теперь нечего опасаться!

— Воровское прошлое подсказывает ему, что пора сменить обстановку. Знаете, Жозеф, этот человек мне симпатичен. Надеюсь, у него все будет в порядке.

ЭПИЛОГ

Почему говорят, что море синее? Оно пульсировало, беспорядочно вспухая волнами, и походило на пустыри, бугрящиеся кучами шлака у столичных окраин. Лишь когда тучи расступились и выглянуло солнце, вода соизволила принять зеленоватый оттенок. Опираясь на леер на корме судна, Жозетта Фату не отводила глаз от пенного кильватерного следа, на конце которого исчезали из виду берега Франции.

— Ура, ура, ура, ура! — ликовали чайки над ее головой.

Должно быть, она лишилась рассудка, если вот так все бросила и пошла за этим мужчиной, упала в его объятия, покорилась его воле… Но пути назад уже не было. Сердце заколотилось в приступе паники, потом Жозетта увидела на палубе против солнца силуэт того, по чьей прихоти она здесь оказалась, и сожаления разлетелись солеными каплями, истаяли на свежем ветру.

— Не повезло нам с погодой, надо же ей было именно сегодня испортиться! — вздохнул Фредерик Даглан. — Впрочем, придется привыкать — это предвестье чертовой британской мороси. А ты о чем задумалась?

— О лужайках, поросших маргаритками. Нарву букетов и буду продавать их на улицах.

— Тебе никогда больше не придется работать — в моем распоряжении будут все деньги в карманах англичан. Лондон — рай для щипачей, по крайней мере у них там нет Альфонса Бертильона.[118]

— Я хочу сама зарабатывать на жизнь.

— Ты права, красавица моя! Нужна тысяча бедняков, чтобы прокормить одного богача. Жизнь волка — смерть барашка. Цветочницы Ковент-Гардена безропотно уступят тебе самое лучшее местечко!

Он привлек ее к себе. Жозетта попыталась отстраниться, но куда денешься с лодки? Фредерик ослабил объятия, поцеловал ее солеными от морских брызг губами.

— Дикарочка моя, вот такой ты мне и нравишься — растрепанной и непокорной! Твои острые коготки и свирепое рычание доказали мне, что я тебя еще не приручил.

— Но ты всегда добиваешься того, чего хочешь?

— Стараюсь, по крайней мере. И не надейся меня изменить! — Фредерик улыбнулся, словно знал, что она кокетничает, и попытался снова ее обнять, но Жозетта его оттолкнула.

— Сначала я приняла тебя за матерого преступника, а теперь знаю, что ты обычный воришка. — Девушка покраснела. «И ведь правда, — подумала она, — он никогда и никому не причинит зла. Если рядом с ним я могу быть в чем-то уверенной, так именно в этом».

— Воришка? Ну, можно сказать и так, тем более что я собираюсь украсть для тебя луну с неба! Но ты кажешься разочарованной, милая. Может, предпочитаешь, чтобы от меня пахло кровью?

Фредерик улыбнулся еще шире, и Жозетта при виде этой улыбки словно заглянула в другой мир, о котором раньше не знала, — веселый мир, легкий и беззаботный.

Она пожала плечами.

— Какое будущее нас ждет?

— Будущее — как бабочка, которая чахнет и умирает, стоит ее поймать, — подмигнул Фредерик. — Черт возьми, до чего мне наскучило парижское общество! Лавочники, которые копят монеты, не задумываясь, что это всего лишь песчинки в песочных часах их жизни, горожане, забившиеся в свои каменные мешки, словно стены избавят их от страха смерти… Забудь тревоги, красавица моя, вдохни морской воздух, почувствуй, как твои легкие наполняет беспечная радость. Обещаю — мы развлечемся на славу!

И пылкие призывы компаньона, его легкомысленный энтузиазм, такой забавный в сочетании с еще не смытым гримом, превратившим сорокалетнего мужчину в старика, почему-то развеяли опасения Жозетты. Добровольное изгнание, нужда, страх остаться рано или поздно одной, потому что этот ветреник наверняка ее бросит, — все тяжелые мысли исчезли вмиг, Жозетта засмеялась. Но внезапно снова помрачнела:

— Однажды ты окажешься в тюрьме. Что я тогда буду делать?

— Ждать меня. Или искать мне замену.

— А ты вообще знаешь, что такое любовь?

— О, любовь! Мираж, который исчезает в то самое мгновение, когда кажется, что ты можешь к нему прикоснуться. Я не рассуждаю о любви, я просто люблю, милая. Когда-то все было по-другому — я был молод и доверчив, принимал клятвы верности, в которых непременно звучало слово «навеки», и сам их искренне произносил. А что в итоге? Сердце в клочья, потому что ни у меня, ни у моих любовниц не хватало сил эти клятвы сдержать. Любовь, рыбка моя, — это чулан, куда бросают что ни попадя: любовь к Богу, любовь к отечеству, любовь к хорошей кухне, любовь к свободе! Туда же летят обещания прекрасного будущего и искоренения социальной несправедливости. Я пережил бойню семьдесят первого, я видел, как в ней погибли мои друзья — их сердца разрывались от любви, но каждый получил пулю в грудь вместо свободы. И я поклялся самому себе вот в чем: никогда не жениться и работать в одиночку на самого себя — не ради того, чтобы сделать этот мир справедливым, а потому что так легче выйти сухим из воды. Видишь, ты была права: из защитника обездоленных я сделался простым воришкой.

— Воришкой, которого ищет полиция. Воришкой, который вынужден переплыть Ла-Манш.

— Ты отлично знаешь, что я невиновен в тех убийствах и что я понятия не имею, зачем кому-то понадобилось вешать их на меня. Но я верю моему другу Легри — он докопается до истины!

— Твой Легри, между прочим, один из тех буржуа, которых ты так ненавидишь.

— Буржуа? Только с виду. Под респектабельной оболочкой Виктор Легри похож на меня гораздо больше, чем ему кажется. Да, мы ближе друг другу, чем он думает.

— Фредерик, а наша с тобой близость долго ли продлится?

— Chi lo sa?[119] — Он взял Жозетту за руку, прижал ее ладонь к своей. — Наши линии жизни сошлись на заповедном перекрестке судьбы. Пойдем в каюту… — Другую руку Фредерик Даглан опустил в карман пиджака, и его пальцы коснулись гардении, когда-то потерянной Жозефом.

Виктор поцеловал на прощание пухлую руку Эфросиньи, и домработница еще больше раздулась от гордости. Сегодня она щеголяла в фисташковом наряде из атласа с кружевами и в итальянском соломенном капоре, была резва, жеманна и страшно довольна собой.

— Неужто я наконец увижу море? Ах, просто не верится! Месье Легри, вы очень добры, не знаю, как вас благодарить за эту курортную поездку в Ульгат![120]

— Благодарите месье Мори, мадам Пиньо, идея принадлежит ему.

Эфросинья устремилась было к Кэндзи, но ее парализовал пронзительный свисток паровоза, совершавшего подготовительные маневры, а когда добрая женщина пришла в себя, ей тотчас понадобилось в десятый раз пересчитать многочисленные кофры, саквояжи и тюки, рядами выстроенные на перроне. Эфросинья везла с собой кучу предметов первейшей необходимости: столовые приборы, бокалы, флаконы духов, мелиссовую воду от головокружения, шали, подушки, пледы, ворох одежды и прочие мелочи, не говоря уж о корзинах с провизией. Провизия! Бедняжка похолодела: украли корзину с заботливо уложенными головками сыра! «Уф! Вот она, спряталась за третьим чемоданом мадемуазель Айрис, моей будущей снохи, — мысленно возликовала Эфросинья и окинула нежным взглядом хрупкую фигурку девушки, которая уже виделась ей потяжелевшей от бремени. — И пусть меня все еще зовут мадемуазель Курлак, я стану-таки бабушкой!»

— Эти расставания на вокзалах превращаются в какую-то недобрую традицию, — проворчал Виктор.

— Я покидаю тебя всего на три недели. К тому же ты сам на этом настоял, — улыбнулась Таша.

После нервного потрясения, вызванного вторжением убийцы в дом, она немного осунулась, но уже справилась со своими страхами и почти не злилась на Виктора, чье поведение и стало причиной кошмара. Она любила этого мужчину настолько, что готова была сносить даже его хроническую ревность. Однако каков притворщик! Вопреки всем клятвам, ввязался в расследование, и если бы не Кэндзи… И все же как можно сердиться на того, кто осыпал ее подарками и ласками, чтобы вымолить прощение, на того, кто скоро станет ее мужем? Таша даже позволила уговорить себя на эту поездку. Впрочем, отдых на море даст ей возможность закончить иллюстрации к Гомеру и на некоторое время почувствовать себя свободной от опеки Виктора. Кэндзи уверял, что вилла большая и просторная, там для каждого найдется тихий уголок. «В том числе для тех, кому нужен тихий уголок на двоих в нарушение всех приличий», — добавил он, строго глядя на дочь и своего управляющего.

Айрис была восхитительна и в скромном туалете из серо-голубого крепа, который надела специально для отца. Она вся светилась в предвкушении вояжа и мысленно перебирала упакованные в чемоданы пляжные костюмы, предусмотрительно закупленные в универмаге Лувра. Среди этих костюмов был один из белоснежного пике, подчеркивающий талию и украшенный волнистыми оборками на бедрах, — он точно произведет фурор…

Не догадываясь о белоснежной оборчатой бомбе, скрытой в чемодане своей дульсинеи, Жозеф с покорным видом слушал последние наставления старшего патрона:

— …При купании пусть непременно держится за канат — извольте проследить за этим, иначе ее унесет в открытое море первой же волной, она ведь такая рассеянная, сама не заметит, как окажется вдали от берега. После приема пищи купаться запрещается, необходимо выждать хотя бы четыре часа от начала процесса пищеварения, в противном случае весьма высока вероятность обморока и…

Кэндзи прервало патетическое мяуканье, все взоры тотчас обратились на закрытую корзинку, которая совершала яростные скачки на перроне. Таша поспешно подхватила корзинку на руки и попыталась успокоить ее обитательницу:

— Бедная моя Кошка, все хорошо, через четыре часа ты уже будешь на воле…

— Обмотай корзинку веревкой, а то твоя бедная Кошка удерет, — сказал Виктор и мечтательно вздохнул.

— Да уж, лучше ее вообще не выпускать, не то все ковры загадит. Ежели скотинка в детстве была побродяжкой — пиши пропало, никакая выучка тут не поможет! — заявила Эфросинья.

— Что вы говорите? — обиделась Таша. — Кошка у нас очень чистоплотная!

Кэндзи, которого ничуть не занимали вопросы кошачьей гигиены, изготовился было продолжить перечень напутствий, но обнаружил, что Жозеф и Айрис от него улизнули — они покупали свежий выпуск «Пасс-парту» у газетчика. Виктор стоял рядом с ними и нервно курил, поглядывая на Таша; Эфросинья была занята очередной ревизией пожиток. Японец сообразил, что остался один на один с Джиной, и от неожиданности даже слегка попятился. Та с трудом сдержала улыбку: «Он меня боится…»

— Месье Мори, почему вы решили от меня избавиться? Ваше стремление отослать на курорт Айрис и Таша мне понятно — вы хотите оградить их от последствий скандальной огласки, которой предано ваше с Виктором недавнее расследование. За девушками будет присматривать Жозеф — это тоже понятно. Ваша забота о мадам Пиньо, заслужившей отдых, предельно ясна и похвальна. Но когда вы предложили, чтобы я отправилась вместе с ними, меня это удивило.

— Вы остаетесь без ученицы, а пребывание на море пойдет вам на пользу… — промямлил Кэндзи.

— Очень мило с вашей стороны побеспокоиться о моем здоровье.

— Я подумал, что вы… вы с Таша будете рады провести время вместе…

— Не сочтите меня неблагодарной, но поначалу я, не подозревая о вашем великодушии, полагала, что мое общество вам неприятно, и вы попросту желаете спровадить меня подальше.

Японец побагровел и почувствовал, что не может произнести ни слова. Джина же, обнаружив, что ей удалось привести в замешательство этого всегда невозмутимого, отлично владеющего собой человека, возликовала. Тут паровоз издал вздох, выдув облако пара, и Жозеф, деловитый, как петух в курятнике, бросился заталкивать в вагон своих подопечных, а затем с помощью Виктора и Кэндзи загрузил туда бесчисленный багаж.

— Сколько вещей, патрон! Можно подумать, мы отправляемся в Китай! — крикнул он, высунувшись из окна, и помахал кепи: — Не волнуйтесь, у меня все будет под контролем!

Кэндзи послал дочери воздушный поцелуй, а Джине — долгий тревожный взгляд. Виктор не сводил глаз с Таша, которую Эфросинья почти расплющила о вагонное стекло.

— Иисус-Мария-Иосиф, так и пышет паром, поглядите туда, так и пышет! А вдруг котел взорвется?

Проводник запер дверцу вагона на ключ, раздался оглушительный свисток, застучали колеса. Состав с лязгом двинулся к мосту Европы и вскоре исчез в жерле Батиньольского туннеля.

В душном фиакре, катившем по улице Рима, Виктор старался отделаться от навязчивых воспоминаний об Одетте де Валуа, его бывшей любовнице, которая четыре года назад тоже уехала в Ульгат.

— Какие планы на вечер? — поинтересовался Кэндзи.

— Вернусь на улицу Фонтен и завалюсь спать, если, конечно, все эти господа из прессы и полиции оставят меня ненадолго в покое. А у вас?

— Наведаюсь к вдове Поля Тэнея, отдам ей урну с прахом ее покойного мужа. А потом я намерен заскочить к себе, переодеться и немного развеяться в приятной компании.

— О, понимаю…

— Что это вы понимаете?

— Компанию вам составит одна очаровательная особа, которая от вас без ума, — усмехнулся Виктор, не осмелившись назвать имя Эдокси Аллар.

— Ошибаетесь, я проведу этот вечер с мужчиной, — невозмутимо сообщил японец.

— С мужчиной?! — вытаращил глаза Виктор.

— Не надо делать такое лицо. Мои естественные склонности не претерпели тех судьбоносных изменений, на которые вы намекаете. Речь идет о моем близком друге, почти сыне. Ему не терпится забиться в берлогу и похандрить, а я пропишу ему курс лечения от сплина.

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду вас, Виктор. Мы идем в «Фоли-Бержер». Красивые женщины благотворно влияют на состояние души.

— Это слова мудреца или повесы?

Кэндзи в ответ состроил привычную мину — один глаз прищурен, во втором пляшут чертики, — и как всегда, сделался похож на хитрого кота. Он притворно зевнул, вздохнул и закрыл глаза — мол, расположен подремать, невзирая на тряску. Виктор, тронутый заботой отчима, хотел было потрепать его по плечу, протянул уже руку — но передумал и, откинувшись на спинку сиденья, уставился в окно фиакра.

На площади Конкорд били фонтаны, ветер подхватывал сверкающие капли, и такими же каплями разлетелось-рассеялось недавно законченное криминальное расследование. Дело закрыто.

— Иисус-Мария-Иосиф, сколько убийств! Кровищи-то, кровищи — по макушку вымокнешь! — прокомментировала Эфросинья, складывая прочитанный выпуск «Пасс-парту».

Жозеф, упреждая шквал упреков, который вот-вот должен был на него обрушиться, поспешно выпалил:

— Есть и более опасные виды деятельности! К примеру, от рук врачей умирает куда больше народу. А спорт? В Англии на футбольных матчах погиб семьдесят один человек за полтора года!

— Не заговаривай мне зубы! — отрезала Эфросинья. — Заниматься глупостями вместе с господами Легри и Мори — куда опаснее, чем играть в какой-то там футбол. Ты подвергаешь себя ужасным опасностям, защищая всяких там невинных! Лучше уж пиши свои романы-фельетоны на радость домохозяйкам. Вы согласны со мной, мадемуазель Айрис?

— Еще как согласна, мадам Пиньо! Кстати, Жозеф вчера отнес свой «Кубок Туле» Антонену Клюзелю, и тот обещал начать печатать его уже в октябре. Он даже выдал аванс!

— Мамочки мои! Правда, котеночек? Что ж ты мне сразу не сказал?

— Мы приберегли эту новость, чтобы сказать именно сейчас, — буркнул Жозеф.

— Ах, ну до чего расчудесный год получается, — расплылась в улыбке Эфросинья, — нынешний-то, девяносто третий: свадьба месье Виктора и мадемуазель Таша, ваша свадьба, детки мои, да еще и новый роман-фельетон! За это непременно нужно выпить! Прямо голова закружилась! Ой, и тошнит меня что-то — это, наверно, от скорости.

Пока Таша и Джина поздравляли Айрис и Жозефа с грядущей свадьбой, Эфросинья извлекала на свет провиант. Купе тотчас наполнилось запахом чесночной колбасы. Забулькало красное вино, и вскоре зазвенели бокалы.

Жозеф, которого так и подмывало поделиться с дамами подробностями расследования, не попавшими в прессу, подавил это отчаянное желание, впившись зубами в толстенный бутерброд, сооруженный для него матушкой. А когда прожевал и проглотил последний кусок, в его голове уже сложился план новой книги. Она будет называться «Букет дьявола», и речь в ней пойдет о преступлениях некоего директора театра, пристрастившегося убивать молоденьких актрис с помощью отравленных цветов… Жозеф не замедлил изложить замысел дамам.

Джина не слушала. Проплывавший перед глазами пейзаж казался фантастической панорамой, написанной маслом на холсте, и реальным на этом фоне было лишь странное смятение, которое вызвал в ее душе Кэндзи Мори. Воспоминания о нем будут преследовать ее все три недели на курорте… К действительности художницу вернул только громоподобный глас Эфросиньи:

— А скажи-ка, котеночек, — с вашего позволения, милые девушки, — вот когда ты станешь зятем господам Легри и Мори, ты ведь не будешь обращаться к ним «патрон» да «патрон», надеюсь? Что до меня, одно могу сказать точно: я найму домработницу!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Лето было знойное, виноград уродился в изобилии, забастовки и волнения вспыхивали не переставая, сюрпризы весьма впечатляли. Вот и осенью подоспела новость из-за границы: «9 сентября новозеландский сенат издал указ о предоставлении женщинам избирательного права». Француженкам предстояло дожидаться того же от своих властей еще полвека.

«Год 1893-й оставил по себе не слишком приятные воспоминания», — читаем в рождественском выпуске «Монд иллюстре».

И то верно, 9 декабря 32-летний Огюст Вайян взорвал в Национальном собрании бомбу, начиненную гвоздями. Осколками был легко ранен один депутат от департамента Нор — аббат Лемир. Председатель Шарль Дюпюи, крикнувший: «Господа, заседание продолжается!» — стал героем исторического анекдота.

Огюст Вайян, подкидыш, вырос в нищете. Отправился на поиски лучшей доли в Аргентину, но там ему пришлось совсем туго, хуже чем во Франции, и он вернулся на родину. Молодому человеку ничего не оставалось, как посвятить свою жизнь идее. «Я спокойно гляжу в лицо смерти, ведь смерть — последнее прибежище для всех, кто утратил иллюзии. Прошу судьбу лишь об одном: чтобы взрыв разметал мое тело на мелкие частицы и они пролились дождем на человечество, сея повсюду вирус анархии»,[121] — писал он.

Вечером после теракта известные писатели собрались на банкет, устроенный литературным журналом «Плюм». Эмиль Золя сказал: «Нечему удивляться, мы вступаем в эру величайших социальных потрясений. <…> Смутные времена дышат безумием, и слепы те, кто не прозревает значения событий, не видит, как История придает смысл всему, даже этому безумию. Бомба Равашоля[122] канула во тьму, бомба Вайяна рванула в ослепительном свете».

Много позднее выяснится, что Огюст Вайян скорее всего был марионеткой Сюрте. Андре Сальмон, автор «Черного террора», пишет, что полиция знала о намерении Вайяна заняться бомбометанием 9 декабря в Бурбонском дворце, поскольку «именно на этот день террористу был выхлопотан пропуск. <…> Довольно высокопоставленные особы выбрали его как случайного человека, простого исполнителя <…> которого легко одурачить и который не прочь оказать услугу властям».

Этот теракт позволил стремительно терявшему доверие правительству обрести поддержку большинства. Законы 1881 года о свободе прессы претерпели изменения. Начиная с 12 декабря палата депутатов голосует во все тяжкие, принимается первый закон (443 голоса за, 63 против) из тех, что левое крыло назовет «злодейскими». Отныне власти вольны закрывать журналы и газеты, осуществлять жесткую цензуру, упразднять организации и запрещать собрания.

Следствие по делу Вайяна провели на скорую руку, процесс закончился вынесением смертного приговора. На заседании суда 10 января 1894 года обвиняемый заявил: «Если бы целью моей было убийство, я начинил бы бомбу пулями, а не гвоздями. <…> Мне довольно уже того, что я ранил современное общество, проклятое общество, где люди без пользы растрачивают суммы, на какие можно прокормить тысячи семей; подлое общество, где все социальные блага находятся в распоряжении кучки богачей».

Смертный приговор Вайяну вызвал протесты немалой части общественности и прессы. Дело было беспрецедентное: на казнь осужден человек, который никого не убил и никому не нанес серьезных увечий. Но петиция в его поддержку, ходившая в палате депутатов, собрала всего пятьдесят восемь подписей. Президент Французской Республики Сади Карно безропотно принял отказ комиссии помилований.

На рассвете 5 февраля 1894 года Огюст Вайян был гильотинирован на площади Рокет.

26 июля 1893 года во Франции учреждена Колониальная медаль.

3 октября подписан мирный договор с королем Сиама, положивший конец кровавому конфликту. Отныне левый берег Меконга принадлежит Франции — завоевание Лаоса, предпринятое в 1887 году, завершено.

В черной Африке после оккупации Верхнего Сенегала и Нигера генерал Доддс одерживает победу над королем Беханзеном и занимает Дагомею. Основана новая колония: Гвинея. Контакты между колонистами и местным населением складываются по принципу отношений «работодатель — служащий». Стихийно проводится расовая сегрегация. Традиционная структура общества — деревни, племена — разрушена, и ничего не сделано для того, чтобы заменить ее приемлемым для жизни укладом.

В Индийском океане Франция аннексирует Кергеленские острова. Мало кому из французов известно, где эти острова находятся. Французы понятия не имеют, что там очень холодно и нет никого, кроме буревестников, морских слонов и пингвинов. Далеко он, архипелаг Кергелен.

Малая Азия тоже далеко. В Малой Азии назревает большая бойня. Она скоро начнется, ее планомерно готовят введением серии дискриминационных законов, это прелюдия к кровавому варварству XX века. Кто во Франции тех лет слышал об Армении? Кому было дело до горной страны между Закавказьем и Иранским плато, где жили пять-шесть миллионов человек, почти все христиане — католики и григорианцы? В 1878 году на Берлинском конгрессе Армению разделили на турецкую (Эрзерум, Трапезунд, Ван, Битлис) и российскую (Ереван, Карс). Как это бывает во всех колониях, патриоты сплотились для подготовки восстания; в той части Армении, что отошла России, началась борьба за создание самостоятельного государства. Император Александр III задушил это движение в зародыше — оппозиционеры были высланы в Сибирь, армянские церкви и школы закрыты, силой насаждалось православие.

Султан Высокой Порты идет еще дальше. С 1890 года Абдулхамид II вводит в турецкой Армении режим террора. Он преследует две цели: распространение ислама и приближение к границам России. План прост: избавиться от армянского вопроса, избавившись от армян. Султан науськивает на них соседей-курдов, заменяет христианских чиновников мусульманскими, навязывает ислам, сажает в тюрьму или отправляет в изгнание епископов и священников, дает добро на расправы, конфискации, грабежи, поджоги. За два года, в 1893-м и 1894-м, было убито более трехсот тысяч армян.

Европа заклеймила позором эти зверства — декларации и обвинительные речи не иссякали, — но была слишком разобщена и по большому счету равнодушна, чтобы эффективно действовать. Преемник Абдулхамида II, его брат Мехмет V, санкционирует пытки и массовые убийства 1910-го, 1912-го и 1915 годов. К концу 1918 года Турция решит для себя армянскую проблему окончательно: более миллиона мужчин, женщин, детей будут уничтожены, два миллиона спасутся, бежав за границу.

Избирательная кампания в начале июля ознаменовалась в Париже двумя событиями: волнениями в Латинском квартале и закрытием Дома профсоюзов. Волнения в Латинском квартале продлились четыре дня. Они были вызваны сущим пустяком: сенатор Беранже, возглавлявший лигу борьбы с распущенностью общества, подал запрос на принятие мер против очередного Бала Четырех Муз и добился своего. В знак протеста студенты Школы изящных искусств в субботу 1 июля организовали митинг на площади Сорбонны с целью осмеять и освистать Беранже. Но полиция отреагировала с неожиданной жестокостью. Митингующих разогнали бригады Центрального округа, полицейские ворвались в пивную «Аркур», избили посетителей, а одного из них, 23-летнего коммивояжера Антуана Нюже, и вовсе забили до смерти. Третьего июля социалист Мильран обратился к главе кабинета министров Шарлю Дюпюи с резким осуждением действий стражей порядка, которые «призваны служить оплотом безопасности общества, но превратились для населения в пугало, внушающее страх и отвращение». Палата депутатов приняла сторону правительства и префектуры. Уличные волнения не утихали с субботы до понедельника. Отряды полиции с саблями наголо обрушивались на любые группы людей на улицах, подразделения были поставлены в ружье, росли баррикады. Шестого июля беспорядки в Латинском квартале были подавлены. В тот же день Шарль Дюпюи дал распоряжение о закрытии Дома профсоюзов. На площади Республики по приказу префекта был открыт огонь, а затем последовали многочисленные аресты активистов профсоюзного движения.

3 сентября произошла сенсация. Социалисты, возглавляемые Жоресом и Мильраном, получили на выборах сорок одно место в палате депутатов и таким образом вернулись в политическую жизнь, из которой были вычеркнуты со времен Парижской коммуны 1871 года.

Националист Морис Баррес, автор изданного в 1888 году романа «Под взглядом варваров», затеял собственную кампанию под девизом «Долой иностранцев!». По закону от 18 августа означенные иностранцы должны были проходить процедуру регистрации в коммуне или округе, где они получили работу. Во Франции обострилась италофобия. В Эг-Морте предприятию «Южные солончаки» требовалось много рабочих рук для добычи и дробления соли. Владельцы нанимали поденщиков из Севенн и Виваре, а также «крестоносцев»,[123] приезжавших со своего полуострова с женами и детьми, готовых трудиться по шестнадцать часов в день и жить в отвратительных условиях. Конкуренция между местными и приезжими была лютая, французы и итальянцы прониклись взаимной ненавистью. Шестнадцатого августа 1893 года противостояние закончилось дракой, были ранены пятеро французов. На следующее утро, 17 августа, разыгралась драма: почти шесть сотен французов, вооруженных ружьями и дубинками, напали на итальянцев; среди последних семеро были убиты, около сорока тяжело ранены. Началась охота на иноземцев. Полиция привлекла к суду тридцать восемь французов, иммигранты тем временем поспешно паковали пожитки и с семьями бежали в Марсель. Парижские журналисты, примчавшиеся на место событий, были потрясены этим массовым исходом. Чрезвычайно бурно отреагировало и итальянское правительство.

Панамский процесс, разоблачивший финансовые махинации и скомпрометировавший многих парламентариев, подавление беспорядков в Латинском квартале, закрытие Дома профсоюзов — все это стало причиной нарастания недовольства в среде электората, которое вылилось в подъем социалистических настроений. Почти пять десятков депутатов (гедисты, бланкисты, посибилисты,[124] независимые народные избранники), победившие на выборах под социалистическими лозунгами, обращались к народным массам, придавая их чаяниям конкретную политическую форму.

В сентябре начали забастовку шахтеры Нора и Па-де-Кале. Общий заработок, потерянный ими, составил пять миллионов франков; компании понесли убытки в полтора миллиона.

За семь месяцев до этого разразился Панамский скандал. Восьмого марта виновники разорения восьмидесяти семи тысяч вкладчиков предстали перед судом присяжных департамента Сена. Месье Фердинана де Лессепса и его компаньонов обвинили в подкупе депутатов и сенаторов, которые проголосовали за закон, дозволивший Всеобщей компании Панамского канала выпуск облигаций. Многие мелкие вкладчики, обанкротившиеся после приостановления работ и выплат, покончили с собой. Месье Шарль Байо, бывший министр общественного труда, единственный из обвиняемых был признан виновным в лихоимстве и приговорен к пяти годам лишения свободы за коррупцию. Замешанный в этом скандале Жорж Клемансо, «вождь, сплотивший республиканцев», ушел с политической сцены и довольствовался написанием ежедневных передовиц в «Жюстис». Что до героя Суэца, 88-летнего Фердинана де Лессепса, он схлопотал штраф в размере триста тысяч франков и те же пять лет тюрьмы, но кассационный суд отменил приговор, сославшись на право давности. Предприниматель Гюстав Эйфель также получил снисхождение. Панамский скандал таким образом не повлек за собой юридических санкций, несколько незначительных обвинений разбились о процессуальные препоны, на судебных заседаниях затравили пару козлов отпущения, тем и ограничились.

Во Франции, как известно, все заканчивается песней. В Париже был построен концертный зал для исполнителей из кафешантанов — 12 марта «Олимпия» распахнула двери перед благодарной публикой на бульваре Капуцинок.

Насладившись шлягерами, праздные дамы и господа теперь могли после концерта отужинать в двух шагах, на улице Руаяль, у «Максима» — в шикарном ресторане, открытом 7 апреля месье Корнюше. Как отметил Леон Доде в «Подлинном Париже», «великим открытием Корнюше стала эта английская „’s“ при имени, написанном на английский же манер: „Maxim’s“. Назови он свою забегаловку „Maxime“, успех был бы вдвое меньше».

В ноябре в столице вспыхнула эпидемия оспы, парижан и парижанок призвали пройти вакцинацию. Было модно превращать эту процедуру в небольшое торжество, этакий «дженнеровский[125] файф-о-клок» — друзья-приятели назначали встречу в определенный день, в определенный час, во двор городского дома приводили корову, шутники собирались вокруг нее, каждый закатывал рукав, и врач по очереди вкалывал им вакцину, как животным на ферме.

Кстати, о спектаклях. Театр «Водевиль» поставил пьесу «Мадам Сан-Жен», и критика отнеслась к спектаклю далеко не благосклонно. Было заявлено, что господа Викторьен Сарду и Эмиль Моро задались целью показать зрителям «музей моды начала века», а если они хотели создать историческую драму, то в результате получился «театр марионеток». Публика потешалась, глядя на Наполеона, которому наставляют рога, как какому-нибудь обывателю из Батиньоля. Лишь исполнительница главной роли, мадам Режан, заслуженно сорвала аплодисменты.

Биржевые операции привлекали всеобщее внимание. Французы, желавшие вложить свои скромные накопления в ценные бумаги, стабильно приносящие доход, выбирали достойные доверия предприятия. Деньги рекой лились в российские займы.

Обновление Тройственного союза, объединившего Германию, Австро-Венгрию и Италию, вынудило Александра III к сближению с Францией. В октябре в гавани Тулона встала на якорь русская эскадра из пяти военных кораблей под командованием адмирала Авелана. С таким портом приписки на Средиземном море Россия получила возможность использовать флот не только для охраны собственных границ, но и для весьма действенного участия в возможной войне с Тройственным союзом. Теперь, когда русский медведь и галльский петух объединились, Германия могла сколько угодно устраивать парады в Меце, демонстрировать военную мощь в присутствии своего императора, союзных королей и герцогов — Франция тепло приветствовала русских моряков, чье прибытие стало символом сплочения против общего врага. Тридцатого декабря российский дипломат Николай де Жиер вручил французскому послу месье Монтебелло послание, ратифицирующее договор о военной помощи между Парижем и Санкт-Петербургом. Через двадцать три года после поражения в войне Франция снова обрела веру в себя. Все взоры были устремлены на Россию и на русских моряков, которых с большой помпой принимали в Париже 17–24 октября.

А потом они ушли, прекрасные воины. Париж свернул знамена, снял гирлянды. Зато осталась мода на все русское. У бакалейщиков на прилавках появились сладости в упаковках с франко-русской символикой, модные туалеты обзавелись деталями, призванными увековечить память о наших гостях. Меха уже изготовились украсить длинные платья: выдра, куница, ягненок — всем нашлось местечко. А бравые господа все как один заделались казаками.

1893 год был чрезвычайно богат и на всякого рода изобретения, быстро распространялись технические новшества. С 1892 года между Сен-Дени и площадью Мадлен курсирует первый электрический трамвай. Двумя годами ранее в Париже установлено двадцать автоматических распределительных устройств, подающих горячую воду. Наиболее распространенная модель общественной уборной состоит из двух писсуаров, но есть и просторные заведения на пять-шесть мест. Общественные сортиры в городе теперь на каждом углу. На Больших бульварах в них по три писсуара и кладовка с чистящими средствами для служителей.

Франция вводит регистрационные знаки для автомобилей, которые пока что по пальцам можно пересчитать. Открывается первый автомобильный салон, где можно посмотреть на модель Де Диона.[126] Одиннадцатого мая любители велосипедного спорта устремляются на открытый в апреле велодром Буффало, дабы посмотреть, как Анри Дегранж побьет первый в мире рекорд — 32,325 км в час.

Расходы Франции по военному ведомству на боевую технику достигают двух с половиной миллиардов франков. На подводной лодке «Гюстав Зеде» установлен первый перископ. В августе месье Бутан проводит первую успешную подводную фотосъемку. В декабре «Индустриальное обозрение» публикует статью о методе печати фотографии на ткани. Растет число абонентов телефонной сети, и возникает фантастическая идея создания «телефота» — оригинальной системы для передачи цветного изображения на расстояние. Ведется прокладка длинного подземного туннеля, призванного соединить Со и станцию «Люксембург» — предвестие строительства метрополитена.

18 июля — день открытия канала Рубе в Туркуэне, 23 июля другой канал соединяет Нант с морем. Двадцать пятого ноября Сейшелы и остров Маврикия связал с Европой телеграф. Мир становится тесным — до всего рукой подать. Шестого августа открыт для навигации Коринфский канал. Мореходные компании в сотрудничестве с железнодорожными предлагают туристам путешествие вокруг света за шестьдесят четыре дня и просят за это три тысячи сто франков. В Соединенных Штатах на Аляске обнаружено золото, и туда устремляются тысячи охотников за удачей.

15 июля принят закон о бесплатной медицинской помощи. В том же месяце, 25-го, особым декретом введена специальность хирурга-дантиста.

Мунк пишет картину «Крик», Писсаро — «Площадь Пале-Рояль». Четвертого ноября в галерее «Дюран-Рюэль» выставлены сорок шесть полотен Гогена, но, вопреки хвалебным отзывам в прессе, лишь одиннадцать из них найдут покупателей.

Читателям предоставлен выбор произведений на все вкусы: «Город» Поля Клоделя, «Любовное стремление» Андре Жида, «Харчевня королевы Гусиные Лапки» и «Суждения господина Жерома Куаньяра» Анатоля Франса, «Трофеи» Жозе-Мариа де Эредиа (тираж первого издания этого поэтического сборника разошелся за несколько часов), «Порт-Тараскон» Альфонса Доде, «Стихи и проза» Стефана Малларме, «С потайным фонарем» и «Россказни» Жюля Ренара, «Поля в бреду» Эмиля Верхарна, «В саду инфанты» Альбера Самена, «Оды в ее честь», «Элегии» и «Мои тюрьмы» Поля Верлена, «Саломея» Оскара Уайльда, «Доктор Паскаль» Эмиля Золя, «История израильского народа» Эрнеста Ренана, «Космополис» Поля Бурже, «Господа бюрократы» и «Бубурош» Жоржа Куртелина, «Легенда о смерти в Нижней Бретани» Анатоля Лебра, «О разделении общественного труда» Дюркгейма.

Историк Эрнест Лавис удостоен членством во Французской Академии.

В июне установлены памятники Теофрасту Ренодо и Араго.[127]

26 декабря в тысячах километров от Франции, на бескрайних землях Китая, населенных миллионами людей, которых император Вильгельм II назвал «желтой угрозой», в семье зажиточного крестьянина из провинции Хунань новорожденный мальчик зашелся в первом младенческом крике. И никто не знал в ту пору, что его имя прогремит в истории грядущего века. Родился Мао Цзэ-дун, будущий «великий кормчий».

А иные покинули эту обитель слёз: Ги де Мопассан, врачи-психиатры Бланш и Шарко, композитор Петр Чайковский, сказавший: «Самый прекрасный подарок, который Вселенная сделала человеку — несчастному созданию, заблудившемуся на ее просторах, — это музыка».

Одни ли мы в этой Вселенной? Двадцатого декабря в небе Соединенных Штатов был замечен светящийся объект, двигавшийся над Северной Каролиной к Вирджинии. Минут на пятнадцать-двадцать он завис неподвижно и исчез. Загадка, достойная внимания профессора Косинуса, персонажа прославленного художника и юмориста Кристофа, автора «Семьи Фенуйар»!

Что, если на борту того светящегося объекта были пассажиры и они наблюдали за нашей маленькой голубой планеткой? Почему же тогда улетели? Быть может, они прочли, что написал о нас Виктор Гюго, и благоразумно решили держаться от людей подальше? Ибо

Шесть тысяч лет в войну все тянет Драчливый род людской, а ты… А ты, о Господи, все занят — Творишь ты звезды и цветы.

<…>

Народы ведь не терпят, чтобы Сосед под боком жил. Куда! Так нашу глупость ядом злобы Раздуть стараются всегда.[128]

Год 93-й миновал. Да здравствует год 94-й!

Жан-Батист Клеман ВРЕМЯ ВИШЕН Время вишен настало, всем миром воспето, Птичий гомон опять лишил меня сна. Так нежно звенят соловьиные трели! Красавицы шляпки с цветами надели, Головы кружит влюбленным весна. Время вишен настало, всем миром воспето, И ночью отныне уже не до сна! Увы, краток век вишневого счастья. Мы вишни-сережки пойдем обрывать, Рубиновым каплям подставим ладони. Но вишни заплачут каплями крови, Уронят к ногам их — кому подбирать? Увы, краток век вишневого счастья, И вишен-сережек уже не сорвать. Настанет для вас время вишен — не скрыться. А если совсем не хотите страдать — Бойтесь красавиц и страстных признаний. Но мне не страшны любые терзанья, Я новых мук каждый день буду ждать. Настанет для вас время вишен — не скрыться, Любовной печали вам не избежать! Время вишен любил я и юный, и зрелый, С той поры в моем сердце рану таю. Богиня Фортуна любовь подарила, Это она в сердце рану открыла, И ей не дано утолить боль мою. Время вишен любил я и юный, и зрелый, Поныне о нем я память храню.