Блестящий романист Давид Фонкинос, лауреат премий Франсуа Мориака, Роже Нимье, Жана Жионо и многих других престижных наград, в 2011 году вошел в пятерку самых читаемых писателей Франции. Мировая известность молодого автора тоже стремительно растет. Его книги переведены на пятнадцать языков, а по роману «Нежность» снят фильм с Одри Тоту в главной роли.
«Наши расставания» — смешная и грустная история любви, рассказанная с удивительным изяществом, фантазией и остроумием. Это почти классический роман о влюбленных, на пути которых одно за другим вырастают непреодолимые препятствия. Алиса и Фриц познакомились на студенческой вечеринке и быстро поняли, что не могут жить друг без друга. Однако их отношения не всегда складываются так, как им бы хотелось, словно какая-то сверхъестественная сила мешает им быть вместе…
Посвящается Алену
У меня такое впечатление, что смерть — это неотступно преследующий меня сторонний взгляд. Что бы я ни сделал, каждый мой поступок разбирает по косточкам некая высшая сила, и эта сила есть не что иное, как мое будущее — мой будущий труп. Это с ранней юности так. Я живу, не переставая думать о том, что когда-нибудь меня не станет. Между прочим, подобное мироощущение таит в себе немало позитивного. Например, я умею наслаждаться каждым прожитым мигом и находить что-нибудь приятное в самых дурацких ситуациях. Вот, скажем, еду я в метро, давка жуткая, духота, а я знай повторяю про себя: «Везет же мне, я живой». Точно так же и в любви. Я гляжу со стороны на себя влюбленного и прислушиваюсь к биению собственного сердца, чтобы ни в коем случае ничего не упустить. Просыпаясь рядом с женщиной, я подолгу всматриваюсь в ее ушко и мысленно щелкаю фотоаппаратом, чтобы запечатлеть ее, столь блистательно непохожую на других. Я ведь знаю, что настанет день, когда я буду лежать без движения лицом к лицу со смертью. И что мне тогда останется, кроме воспоминаний о былых удовольствиях?
На земле живет три миллиарда женщин. Следовательно, я имею полное право задаться вопросом: почему именно Алиса? Особенно в те дни, когда мы ссоримся. Почему из всех китаянок и русских я выбрал ее? Почему она вошла в мою жизнь и теперь вот дразнит меня и доводит до отчаяния? Наверняка, твержу я себе, есть какая-нибудь австралийка, с которой я был бы счастлив. Ну должны же, в самом деле, существовать нежные и любящие австралийки (идеальный вариант — австралийка, родившаяся в Швейцарии). Хотя, с другой стороны, хлопот не оберешься: полсуток в самолете, чтобы смотаться на свидание с любимой. Ужас. Самолеты я ненавижу. Худо-бедно смирился бы с ними, если бы в небе проложили рельсы. Так что я прихожу к выводу, что в общем и целом счастлив.
— Алиса! А ведь мне могла подвернуться девица гораздо хуже тебя.
— Фриц,[1] ты мне надоел. Ты мне в самом деле надоел.
— Ну тогда спокойной ночи.
Хорошо помню этот наш разговор. Помню также, что я лежал рядом с Алисой. В тишине ночи мы казались такими счастливыми. Нам было чуть за двадцать. Я пытался заниматься спортом, чтобы иметь красивый торс, и попутно одолевал полное собрание сочинений Шопенгауэра, чтобы получить точное представление о горечи. По пристрастному мнению некоторых, этот коктейль придавал мне известную элегантность. Возможно даже, я мог бы ступить на героический путь. Единственным препятствием, мешающим развитию героического потенциала, была для меня бессонница. Никто не способен спасать человечество без ежедневного восьмичасового сна. Все герои высыпаются, даже если спать им приходится вполглаза. Герои властвуют над ночью, а я пересчитываю всех баранов мира — они прыгают через меня и никогда не падают мне на голову. Хоть бы один прыгнул неудачно. Потому что даст тебе по башке такой вот шерстяной бурдюк — отрубишься как миленький. Но с годами я смирился. Поднимаюсь среди ночи и сажусь читать. Порой по нескольку часов так сижу. Слова часто дают мне приют до зари, а иногда буквы сливаются, переплетаясь со снами на самой грани дремоты.
Алиса всегда одевалась очень быстро. Я постоянно умолял ее не торопиться и дать мне возможность налюбоваться на ее трусики.
— Я опаздываю! — кричала она в ответ.
Следовало бы запретить женщинам кричать. Особенно по утрам, когда ты еще борешься с собой, надеясь досмотреть эротический сон. Я даже подумывал заводить будильник на более ранний час. Мне не жалко было украсть у себя несколько минут сна и посвятить их созерцанию попы своей невесты. Она бросала меня в постели одного, и я радовался, если находил там пару волосков — доказательство ее мимолетного пребывания. Как-то раз я сделал ей замечание насчет того, что она оставляет за собой следы. И что она мне ответила?
— Дрянная же из меня выйдет изменница!
Почему-то именно такие ответы заставляют мое сердце биться в ускоренном ритме. Если рассуждать в рамках любовной логики, то каждый из нас для другого — Альберт Эйнштейн. Алиса делала и другие заявления, которые я находил восхитительными, хотя все остальные мужчины сочли бы их не представляющими интереса:
«Я продрогла, но все равно буду спать голая».
«Может, как-нибудь сходим в кино».
«У тебя в холодильнике всегда должен быть швейцарский сыр».
«Это напоминает мне один мой сон, только я его не помню».
«Все-таки надо по воскресеньям ходить к мессе».
«Зря я это сделала. Ты меня еще любишь?»
«Вуди Аллен и несмешные фильмы тоже снимает».
И так далее. Если вам от этих фразочек ни жарко и ни холодно, то это потому, что вы не влюблены в Алису.
Она уходила, и я тоже одевался. Закрывая за собой дверь, она подавала мне знак, что можно открывать день. Я тогда был студентом, настолько не уверенным в выборе призвания, что посещал лекции по таким далеким друг от друга предметам, как искусствоведение и молекулярная физика. Мне хотелось познакомиться со всеми Робертами, сколько их ни есть: Музилем, Шуманом, Брессоном или Циммерманом. Родственникам я объяснял, что мои блуждания только выглядят беспорядочными, на самом же деле это утонченная профессиональная стратегия. А в чем она заключается, они узнают в свое время. Это был один из моих жизненных принципов: всегда успокаивать окружающих, внушая им, что все мои поступки разумны. Но разве я виноват, что меня интересовало абсолютно все? Зачем обязательно выбирать что-то одно? Жизнь представлялась мне набором ограничений. Надо хранить верность, надо голосовать за левых, надо обедать в 13.00. А мне хотелось завести любовницу, которая голосует за правых, и водить ее обедать в три часа дня.
Наверное, именно это и привлекало меня в Алисе. Стоило мне ее увидеть, как я почуял, что наш роман выйдет за общепринятые рамки. Хотя нет, не так. Это не первое мое ощущение. Вначале было… Нет, не слово. Вначале был жест. Как в «Бессмертии» Милана Кундеры, где героиня рождается из жеста. Алиса запросто могла бы очутиться в романе великого чешского писателя, но предпочла очутиться в моей жизни. Это произошло в субботу, на некой вечеринке. Самые что ни на есть обыкновенные обстоятельства, но как раз они-то чаще всего и дают шанс на встречу с необыкновенным. Мы оказались там случайно, и ее и меня привели друзья друзей, и благодаря этой чудесной цепочке дружбы смогли обрести любовь. Я имею в виду настоящую любовь, ту самую, из-за которой попадаешь в разряд шутов гороховых.
Было три часа ночи, может, чуть больше. Я точно помню все подробности нашей встречи, но вот насчет времени, признаюсь, не так уверен. Просто наступает такое время, когда времени больше нет. Мы толкались на кухне, искали чего бы выпить. В таких компаниях всегда находится остряк, который управляет всеобщим весельем, иногда ему для этого достаточно всего лишь говорить чуть громче остальных. Никуда на этом свете не денешься от иерархических игр. Вокруг него собралась небольшая хихикающая группа, укреплявшая его уверенность в собственном неподражаемом остроумии. Таким образом, мы с Алисой познакомились в этом хихикающем кругу. Мы стояли, глядя друг на друга. Смешки проносились у нас над головами, искажаемые винными парами. Со всех сторон слышалось «хи-хи-хи» и «ха-ха-ха». Лицо Алисы, когда она сделала этот удивительный жест, оказалось совсем близко от моего. Она медленно подняла руку и легонько погладила себя по носу, а потом по левому уху Очень быстро, чуть ли не воровато. Как будто что-то украла со своего лица. Мне трудно в точности описать, что она проделала пальцами, но два ее легких ласкающих движения слились в жест невероятной выразительности. Лишь после этого я заметил, что она смотрит на меня. Даже вроде бы смущенно. И тут она улыбнулась. Совсем другой улыбкой, не имевшей ничего общего с хихоньками-хахоньками остальных. Улыбкой, предназначенной мне одному. И, поскольку я немедленно вернул ей улыбку, мы с ней образовали собственный кружок, состоявший из нас двоих. Наш улыбчивый кружок явился автономным подразделением общего гогочущего круга, от которого мы незаметно откололись.
Но вот остряк выдохся, и зрители разбрелись кто куда. После такого хохота они вроде бы даже загрустили. Мы наконец остались одни.
— Мне очень понравилось, как ты только что сделала, — сказал я.
— Что я сделала? — спросила она слегка разочаровавшим меня хрипловатым, очевидно от вина и сигарет, голосом.
— Потрогала себе нос и ухо, очень быстро. Ты так коснулась их, как будто подавала кому-то тайный знак.
— Ты что, пьяный?
— Ни в одном глазу. Заметить твой жест можно было только на трезвую голову.
— А я и не помню.
— Подожди, я тебе сейчас покажу.
Вот и повод взять ее за руку. Она без сопротивления позволила мне направить ее пальцы к лицу. Но я тут же понял, что это лишь жалкая подделка. В ее жесте содержалась бесконечная красота мимолетности, живущая на кончиках пальцев. Повторить такое нельзя. Впоследствии Алиса много раз пыталась воспроизвести тот уникальный миг. Разумеется, чтобы доставить удовольствие мне. Но не только. Ей тоже хотелось вернуть то волшебное мгновение. Ведь она знала, что покорила меня тем своим жестом. А я знал, что покорил ее своим восхищением перед ее жестом.
— И как зовут автора этого жеста? — спросил я.
— Алиса.
— Алиса… Хорошее имя. Короткое, но звучное.
— По-твоему, слишком короткое?
— Нет-нет, нормальное. Главное, чтобы не было короткой стрижки.
— Ты всегда такой?
— У тебя будет сколько угодно времени, чтобы проверить, какой я.
— А тебя как зовут?
Не знаю почему, но я надолго задумался, прежде чем ответить. В ту минуту мне совсем не хотелось зваться Фрицем. Но дело даже не в этом. Думаю, мне не хотелось замыкаться в пространстве букв, не хотелось никакой определенности, а хотелось, напротив, чтобы у нас оставалась возможность побыть незнакомцами. Ведь потом мы уже больше никогда не сможем дать обратный ход и вернуться в мир, где мы еще не знали друг друга. Наступали последние секунды нашей безымянности, и — раз-два-три — я сказал:
— Меня зовут Фриц.
Она воздержалась от комментариев по поводу моего имени. По этой причине я не исключал, что в один прекрасный день женюсь на ней.[2] А может, мы даже вместе заведем собаку.
Алиса — девушка из хорошей семьи. Признаюсь сразу: этот факт оказывает на меня откровенно возбуждающее воздействие. Внешне она наделена всеми чертами маменькиной дочки. Гладкие волосы, иногда прижатые обручем, и умение произносить «да» каким-то совершенно католическим тоном. Я балдел от ее отточенных манер и находил в ее привычках многое из того, чего сам был лишен. Надо сказать, что меня воспитывали (хотя это слишком громко сказано) родители-хиппи из поколения 70-х. Вы и представить себе не можете, какой это кошмар для ребенка — проводить каникулы в Индии. Но это я так, к слову. Сейчас мы с ними редко видимся: они живут на какой-то горе под сенью усов Жозе Бове.[3] Или мотаются по третьему миру. Участвуют во всех антиглобалистских демонстрациях. Меня порой посещала мысль, что для них я значу меньше, чем зернышко бразильского риса, проданное по справедливой цене. Мне подобное соотношение вовсе не представлялось справедливым, но я приспособился: воспитывал себя сам, опираясь на их ценности, и старался не слишком зацикливаться на их недостатках. Не могу сказать, чтобы мне не хватало любви — просто приходилось делиться ею со всеми обездоленными планеты. В сердце моих родителей нас был легион, поэтому страдал я не от их душевной черствости, а скорее от тесноты.
Фу, какой стереотип: сын хиппи и дочка буржуа. Но что ж тут поделаешь, все мы стереотипны. Воспитание в большинстве случаев не более чем ежедневная тренировка, побуждающая нас как можно меньше походить на своих родителей. Даже если Алиса усвоила многие из их принципов, она все же не превратилась в зеркальное отражение своей родни. Нет, она их уважает и ни за что не нарушит ни одного установленного ими правила, даже пустякового. Каждое воскресенье ходит к ним в гости. Это такой же незыблемый ритуал, как праздничные дни. Но живет она независимо и довольно успешно пытается не поддаваться родительскому диктату. Иначе говоря, она способна время от времени выкурить косячок, слушать альтернативный рок, читать маркиза де Сада, а главное — любить меня. Да-да, сама идея любви ко мне уже подразумевает неосознанный бунт. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что на идеального зятя никак не тяну. Тем не менее я мечтал познакомиться с ее родителями. Потому что, несмотря на всю их суровость, в моем сознании они были образцом стабильности. А мне, если чего и не хватало, так это нормальной повседневной рутины, когда жизнь, смазанная правилами, катится как по маслу. По воскресеньям, провожая ее к родителям, я спрашивал:
— Когда ты нас познакомишь?
— Скоро.
— Можно подумать, ты меня стыдишься. Ты им хотя бы обо мне говорила?
— Ну… В общем, да.
— То есть?
— Ну, один раз я про тебя рассказала. Про то, что ты учишься сразу на нескольких факультетах.
— А они что?
— По глазам отца я поняла, что он не видит в этом ничего забавного. Поэтому я решила сказать, что ты просто приятель. Хороший приятель.
— Хороший приятель?
— Фриц! Должен же ты понять, в самом деле!
— Я уже понял! Чтобы удостоиться встречи с твоими родичами, надо быть студентом ЭНА![4]
— Ну что ты! Нет, конечно. Но только… Лучше немного подождать. Пока ты не найдешь настоящую работу.
Меня возмутило, до какой степени, оказывается, она меня стыдится. Разумеется, моему негодованию не хватало искренности: в сущности, ее поведение было вполне логичным. И все же она могла бы дать мне шанс. Да, я слишком разбрасываюсь, но все же я не какой-то там раздолбай! В разговоре с отцом Алиса должна была напирать на мою серьезность, но она предпочла ограничиться краткой справкой о моей учебе. Значит, чтобы познакомиться с ними, мне надо устроиться на работу. К счастью, вскоре мне подвернулось место, идеально соответствовавшее обширности моих познаний. Я буду получать зарплату и бесплатные талоны на обед. И вступлю наконец в мир взрослых.
Видно, мало я в юности занимался спортом — во всяком случае, постоянные сбои сердечного ритма доставляли мне массу огорчений. Это ведь очень утомительно — постоянно шарахаться от счастья к горю. Жизнь с Алисой являла собой бесконечное чередование периодов эйфории, когда я был готов увезти ее на выходные на Луну, и вспышек злобы космических масштабов, когда мне хотелось, чтобы она провалилась в преисподнюю. Полагаю, по отношению ко мне она чувствовала примерно то же самое. Обычно такая мягкая и воркующая, она вдруг могла закричать, раня пронзительными звуками мои влюбленные уши. Мы постоянно меняли тональности. И я был недалек от мысли, что от любви люди прежде всего глохнут.
Как-то вечером я спросил у нее, чем она недовольна. Она и правда сидела с таким видом, как будто забыла зонтик. Между прочим, она терпеть не могла, когда я начинал допытываться, что с ней не так.
— Прекрати на меня пялиться! Прекрати все раскладывать по полочкам! Нет, это невыносимо!
Но прекратить было выше моих сил.
— Да что такое с тобой происходит?
Вот как раз этого говорить не следовало. Никогда не надо требовать от женщины рационального объяснения ее поведения. Она вскочила и выбежала за дверь — ушла подышать воздухом. Я часто думаю об этом выражении: «пойти подышать воздухом». Оно означает, что за воздухом тебе приходится идти куда-то в другое место. Что там, где ты сейчас, ты задыхаешься.
Мы сами себе отравляли счастливые минуты. Целыми днями дулись друг на друга, как дети малые. Мечтали разлюбить друг друга. Но оставались вместе, физически не имея сил вырваться из замкнутого круга нашей любви.
— Как получилось, что мы пали так низко? — спросил я у нее однажды, устав ее любить.
— Это все наш ангел-хранитель. Он в тот вечер слегка перебрал. Как знать, может, твоя суженая стояла рядом со мной? Кстати, ты ее помнишь?
— Да, вроде она и правда была ничего…
— Прямо создана для тебя. Тихая и тусклая. Она бы всегда и во всем с тобой соглашалась. Я уверена, что это была она. Ангел промахнулся на пару миллиметров. От этого и все наши ссоры. Оттого, что стрела глупейшим образом промазала.
В следующий раз, когда мне случится влюбиться, подумал я, надо на всякий случай взять телефончик и у соседней девушки тоже (а вдруг я обречен всю жизнь знакомиться с женщинами, которые стоят рядом с женщиной моей мечты). Мы еще раз вспомнили вечер нашей встречи. Ностальгия — надежный якорь. Алиса склонила ко мне головку, как часы, остановившиеся, чтобы я мог губами прикоснуться к вечности. Кто знает, может, мы и собачились только ради того, чтобы с детской непосредственностью сладостно мириться? Такие вылазки за пределы нежности добавляют в кровь обыденности немножко адреналина.
— Да здравствует наша старость! — шепнул я. — Которую мы проведем в Швейцарии!
— Да, любимый.
— Ходить почти никуда не будем. И ссориться станет не из-за чего. А на ночь будем класть свои зубные протезы в один стакан. И наши зубы будут счастливы вместе.
Я представил себе, какую жизнь проживут наши зубы. Как-то раз мы их сравнили (каждый по-своему с ума сходит), и оказалось, что между ними очень много общего. Например, одинаковая щербинка на третьем верхнем клыке слева. Существует ли мистическая зубная связь? Может быть, в любви нашим выбором руководят зубы? А в зубные врачи люди идут в отчаянных поисках родственной души?
Есть в моем характере одна черта, о которой я еще не упоминал. Я не выношу конфликтов. Скруглять углы — таков слоган моего невроза. По всей видимости, единственное, что я реально унаследовал от родителей, это врожденный пацифизм. Иногда нам не удавалось помириться, и тогда ссора вступала в острую стадию. Однажды вечером Алиса ушла, хлопнув дверью, — из-за чего, я уже не помню, — а я, вместо того, чтобы дать ей время успокоиться, помчался вслед за ней. Я бежал в темноте, пока ее не догнал. Она стала отбиваться — это был наш любовный танец. Глядя на нее, взмыленную, я затосковал по ее нежности как по давно утраченному детскому счастью. Смысл ее слов до меня не доходил. Она размахивала руками и была так глубоко несчастна, что я почувствовал себя худшим из людей. Я пытался сказать ей, что люблю ее, что полюбил ее с первой же секунды, но она меня не слышала. Потом она меня ударила, а я ударил ее. Мы на миг замерли, даже не заметив, что стоим перед террасой еще открытого кафе. С десяток посетителей с интересом наблюдали за разыгравшейся у них на глазах сценкой. Мы устроили им нечто вроде выездной сессии Авиньонского фестиваля.
Я в итоге признал, что нам надо разойтись в разные стороны и успокоиться. Мне было очень плохо. Это была настоящая ссора, одна из самых бурных за всю нашу историю. Наутро я проснулся в паническом ужасе. Алиса не пришла ночевать. И я знал, что она ни за что не сделает первый шаг — просто из гордости. Наверное, сейчас она как ни в чем не бывало сидит на лекциях. Если мне наши стычки выматывали всю душу, то она иногда про них даже не помнила. «Я что, правда такое говорила?» — спрашивала она, а я не мог понять, то ли она бессовестно надо мной насмехается, то ли у нее развивается пугающая склонность к амнезии. Думаю, впрочем, что такие раны заживали у нее быстро. Я же мог служить типичным образцом неврастеника, до бесконечности прокручивающего в голове одни и те же ситуации. Что мне делать, как поступить? Я боялся, что без нее заболею. Идиотизм, конечно. Но я и правда верил, что она защищает меня от инфекций и эпидемий.
Я отправился встречать ее к университету. Алиса изучала немецкий. Собиралась стать учительницей. На меня этот язык оказывал магическое, чтобы не сказать эротическое воздействие. Гитлер убил его, превратив в собачий лай. Часто, когда мы занимались любовью, я просил ее сказать мне что-нибудь шепотом по-немецки. Ничто на свете так не возбуждало меня. Поджидая ее, я размышлял о наших планах съездить в Берлин (куда мы так никогда и не съездим) и мечтал, как буду прогуливаться по Савиньиплац, держа ее за руку. Алиса тоже очень любила этот язык — настолько, что даже хотела его преподавать. В какой-то момент меня осенило: тот факт, что меня зовут Фриц, сыграл в мою пользу. Какое счастье, что это имя, много лет заставлявшее меня терпеть насмешки, наконец-то сослужило мне добрую службу.
Вчерашняя ссора казалась дикой нелепостью. Я надеялся, что, стоит нам увидеть друг друга, как все забудется. На грудь себе я повесил картонку, на которой написал:
ТЫ МНЕ ОСТОЧЕРТЕЛА.
Вышла Алиса. Я видел, как она идет ко мне, щурясь на ходу, чтобы разобрать надпись. Потом улыбнулась во весь рот, ускорила шаг и бросилась мне на шею. Потом тихонько шепнула мне на ухо: «Ты мне тоже осточертел».
Это была любовь.
Миновало несколько месяцев, и вот наступило лето. Как и каждый год, Алиса уезжала на каникулы в Бретань, где у ее родителей был домик. Меня не пригласили. Я больше не желал воспринимать как оскорбление ту границу, что она провела между мной и своей родней, и уже придумал, чем займусь. Пора было начинать профессиональную карьеру. Я разослал кучу писем с просьбой о стажировке. Обращался в самые разные конторы и теперь ждал ответа, как ждут результата в русской рулетке. Я вручил свою жизнь судьбе — судьба представлялась мне в облике заботливой женщины. Довольно скоро со мной связались из издательства «Ларусс».[5] Женщина, с которой я говорил по телефону, несколько раз хмыкнула, обратив внимание на особенности моего резюме.
— Здравствуйте! У меня встреча с Селиной Деламар.
— Очень хорошо. Сейчас я ей позвоню.
Диалог может показаться пустяковым, но я почувствовал, что в этот миг решается что-то очень важное для меня. В тот самый миг, когда я входил в вестибюль издательства, когда улыбался девушке в приемной, объясняя причину своего появления, я вдруг ощутил, что наконец принадлежу к окружающему миру. Что стою на коврике перед дверью в нормальную жизнь. Что начиная с этой секунды все ошметки моего беспорядочного детства и вся неразбериха с учебой отходят в прошлое. Пусть это было всего лишь первое собеседование для получения стажировки, но им открывалась вторая часть моей жизни.
Собеседование прошло на ура. Стажерами занималась директриса по персоналу Селина Деламар. Пока она излагала условия, я пристально ее разглядывал. Она мне представлялась прежде всего работающей женщиной, и очень хотелось узнать о ней побольше. Ей было что-нибудь около сорока, хотя, конечно, наверняка я этого знать не мог. Может, больше, а может, и меньше. Главное, что бросилось мне в глаза при нашем первом знакомстве, это ее цвет. Селина Деламар была красная. Я видел ее в окружении сплошной красноты — губы, отблеск волос, свитер, который был на ней надет. Она олицетворяла гармонию красного цвета. Должен признаться, это произвело на меня впечатление.
— С вами все в порядке? — спросила она. — Вы хорошо себя чувствуете? Вы весь красный.
— Вы тоже, — машинально ляпнул я.
Она улыбнулась. Думаю, она не расслышала моих последних слов. Встала и принесла мне стакан воды. Я спохватился:
— Спасибо. Большое спасибо.
— Надеюсь, во время стажировки вы не будете так нервничать.
— Не буду. Вообще-то это со мной впервые.
— Вы большой оригинал.[6]
— Оригинал? Почему вы так думаете?
— Ну, не знаю… Во-первых, ваше резюме… Никогда не встречала человека, который изучил бы такое количество предметов. Но как раз это нас очень устраивает. Нам нужны люди с широким кругозором.
— Не знаю, насколько он у меня широк.
— Посмотрим. Если вы не против, можете приступить к работе в понедельник.
— С удовольствием.
После этого между нами на миг повисла какая-то неловкость, для которой у меня имеется свое объяснение. Мы оба хотели продолжить беседу, но обсуждать нам было больше нечего. Я понял, что пора уходить. Уже в дверях я услышал:
— Фриц! Если во время стажировки вам что-нибудь понадобится, смело обращайтесь ко мне.
— Хорошо, мадам, — как дурак, ответил я.
Конечно, только дурак назвал бы ее «мадам». Но моя неуклюжесть в дальнейшем могла нас объединить.
Неуклюжесть смущающихся людей.
Я сообщил новость Алисе, и она ее не обрадовала. Ей казалось, что новые знакомства, которые я заведу, станут гигантскими механизмами по вытеснению ее, Алисы, из моей жизни. Она хотела, чтобы я шевелился, зарабатывал себе положение, но в то же время, как я подозреваю, с трудом мирилась с любыми моими попытками существовать помимо нее. В конце концов она все-таки выдавила из себя, что мне, безусловно, полезно будет узнать, как организована работа серьезного предприятия. На самом деле она просто ревновала: как же, она уедет, а я останусь, да еще и ринусь с головой в новое приключение. Но упрекать меня она не смела, ведь на море-то меня не пригласили. В который раз наши отношения слегка подкисли (некоторые это любят), и я подумал, что, может, мне даже понравится какое-то время побыть без нее. Все последние месяцы мы, как приклеенные, не расставались ни на день, отгородившись своей любовью от всего мира, так что эта первая разлука, верил я, скажется на нас обоих благотворно.
Тот день, когда она уехала в Бретань, я провел как в горячке, снова и снова впадая то в эйфорию, то в панику. Шагая за ней по перрону, я левым глазом плакал, а правым смеялся. Поезд тронулся, унося с собой Алисино тело. Она была такая красавица, что мне в голову немедленно полезли мысли о парнях, которые будут пялиться на нее в каждом кафе и без конца сновать в туалет и обратно, лишь бы по пути посмотреть на ее ножки. Может, мы видимся в последний раз, мелькнуло у меня в голове. Но вообще-то я всегда испытываю такое чувство, когда провожаю кого-нибудь на вокзал. Прямые линии рельсов постепенно пустеют, а ты остаешься стоять, погружаясь в одиночество.
В «Ларуссе» меня быстро оценили по достоинству. Надо сказать, что к своей стажировке я отнесся со всей серьезностью. Мне поручили проверку словарных статей, нуждавшихся в ежегодном обновлении. Целыми часами я купался в море цитат. Понемногу я научился давать определение чему угодно. На улице, проходя под фонарем, я вспоминал слово «лампада», которое произошло от латинского
Мы сидели в одном кабинете с Полем, еще одним стажером. Чуть ли не каждый день вместе ходили обедать, так что вскоре у нас почти не осталось друг от друга секретов. Поль был холостяк со стажем. Его последнее любовное воспоминание восходило чуть ли не к эпохе черно-белого кино. При этом он был вовсе не урод. И далеко не дурак, даже напротив. В чем же дело? Никак не получается ни с кем познакомиться: словно шевелящие плавниками рыбы, мы передвигаемся в равнодушном безмолвии огромного города, с горечью сознавая, что ни одна женщина не захочет уделить нам внимание, даже из жалости. Но Поль не собирался отступать. Он поделился со мной недавно разработанной им тактикой. С тех пор, как ввели запрет на курение в общественных местах, он изо всех сил старался заделаться курильщиком. Курилка — идеальное место для знакомства. К сожалению, у него были слабые легкие, а от табака его отчетливо мутило. На протяжении нескольких дней он терзался опасным экзистенциальным вопросом: что хуже, рак легкого или жизнь без секса? В конце концов он решил, что здоровье дороже. Правильный выбор, ибо вскоре ему предстояло познакомиться с замечательной женщиной. И знакомство это произошло при весьма оригинальных обстоятельствах.
За обедом мы любили устраивать себе небольшие разминки.
— Ты знаешь, кто такой сибарит? — спрашивал меня Поль.
— Нет.
— Это человек, который проводит жизнь в праздности и наслаждениях.
— А ты знаешь, что такое радула?
— Знаю. Шершавый язык у многих видов моллюсков. Другое название — терка.
— Правильно. Ну, приятного аппетита.
Предпочитаю не думать о том, какое впечатление наши беседы производили на соседей по столу. Подозреваю, что мы походили на двух ботаников, этаких Бувара и Пекюше,[7] спящих в обнимку со словарем. Но нам это нравилось. Любовь к словам, к их смыслам, делала нас настоящими единомышленниками. И не оставляла места недосказанностям.
То лето прошло под знаком великого парадокса, а именно: пока я бился над определением мира, моя жизнь расстилалась передо мной как сплошная неопределенность. Под «моей жизнью» я подразумеваю Алису. После продолжительной телефонной ссоры в июле, она сказала, что остается в Бретани до конца лета. К тому же — и это самое важное — я узнал, что там она встретилась с другом детства и они проводят время вместе. Парень был сыном друзей ее родителей. С точки зрения социального деления, идеальный для нее вариант. Полная противоположность мне. Я уж решил, что с нашим романом покончено, себя не переделаешь. Мне, наверно, на роду было написано познакомиться в каком-нибудь «зеленом» ресторане с кудрявой фанаткой Джоан Баэз.[8]
Больше десяти дней я, несмотря на настойчивые эсэмэски, отказывался с ней говорить. Потом все же снял трубку.
— Почему ты так со мной поступаешь, Фриц?
— Мне показалось, что ты вполне счастлива со своим дружком по песочнице.
— Как же я тебя ненавижу! Ты же знаешь, что я люблю тебя. Слышать тебя больше не хочу.
Да, Алиса была уникум. Две фразы — и она ухитрилась внушить мне чувство вины. Но в душе я восхищался ею и ее талантом. С чего началась наша ссора, я уже не помнил. Знал только, что она обмолвилась об этом парне, заставив меня жутко нервничать.
— Ты с ним спала?
— Что ты себе позволяешь?
— Мне надо это знать, Алиса.
— Что тебе надо знать? Знать тут совершенно нечего. Просто я решила остаться здесь, вот и все. Здесь тихо и спокойно.
— Ты просто сибаритка!
— Кто-кто?
— Ладно, не важно.
— Фриц,[9] я так больше не могу. Когда мы вместе, нам плохо. Когда разлучаемся, еще хуже. Я так больше не могу. Ты должен что-то придумать.
— Возвращайся.
— Когда?
— Сейчас. Возвращайся сейчас же, Алиса. Немедленно. Просто беги и прыгай в поезд.
— Как в кино?
— Угу. И как в книжках.
Вот так закончилось лето, которое мы потратили на ссоры.
Но было уже слишком поздно. Надвигались дожди.
На вокзале любимая бросилась в мои объятия (мои руки, уставшие от пресного существования, испытали огромное счастье). Наверное, остальные пассажиры решили, что у нас не любовь, а пылающий костер. Они не ошибались. Когда мы приехали ко мне, Алиса обнаружила бутылку шампанского.
— О, прелесть какая. Что мы празднуем? Нашу встречу?
— Да. И не только.
И я сообщил ей хорошую новость.
За пару дней до этого я столкнулся в коридоре с Селиной Деламар. Те два месяца, что я проработал стажером, мы с ней почти не виделись. Она только что вышла из отпуска, загорелая. Но в лице ее читалась какая-то усталость. Она сказала, что хочет со мной поговорить. Я спросил, когда мне к ней зайти, прямо сейчас или позже.
— Прямо сейчас, — почти приказным тоном ответила она.
Мне все никак не удавалось составить о ней четкое впечатление. Ну, например, к какому типу женщин ее отнести — к сильным или к слабым? Разумеется, она казалась сильной, посматривала на меня сверху вниз с высоты своего положения, но чем пристальнее я в нее вглядывался, тем яснее видел местами отметинки хрупкости. Помню, как-то раз я даже сказал себе: «Берегись ее, берегись ее!» Мне не следовало забывать это предостережение.
Селина сообщила, что мною все очень довольны. Затем сказала, что издательство не хочет со мной расставаться и готово предложить мне контракт. Я на миг растерялся. Мне не понравилось это слово — «контракт». Я подумал о своих родителях. В памяти всплыл образ веревки, накинутой на шею, и прочие клише, которыми они меня пичкали. Селина ждала ответа, а я все никак не мог выбраться из потока затопивших меня мыслей. Теперь в него влилась и она. Я представил себе, что каждый день буду встречаться с женщиной, которая мне нравилась, — это признание удивило меня самого, — да, с женщиной, чьи округлые формы и красные цвета мне очень нравились. Она широко улыбнулась мне, и я увидел ее зубы. Может, у наших с ней зубов есть надежда на счастье? Является ли верность обязательной, с точки зрения зубов?
После этого мысленного лирического отступления я произнес, что чрезвычайно польщен доверием издательского дома «Ларусс» и сделаю все, что от меня зависит, чтобы оно не обернулось разочарованием. Честно говоря, для меня это была идеальная работа. Буду заниматься внесением изменений в словари. Дело это ответственное, и, едва схлынула первая волна страха, меня захлестнула огромная радость. Не сдержавшись, я заулыбался самой идиотской из улыбок, твердя про себя, что надо собраться и вернуть челюсти в исходное положение, иначе Селина немедленно отзовет свое предложение. Я задумался о новых словах, которые вскоре присоединятся к дружному лексическому коллективу. И еще один важный пункт: в мои обязанности будет входить составление библиографических справок к каждому из новичков. Тех, что затем предстанут перед судом отборочной комиссии. Итак, с этого дня я постоянно буду иметь дело с судьбами людей, потенциально достойных быть включенными в словарь, — людей, чьи стопы, возможно, коснутся берегов будущего.
Максим Твомбли (р. 1958), нью-йоркский художник. Прославился созданными в юности картинами, навеянными творчеством Дилана Томаса. Самое известное полотно — «Жизнь — это квадратный круг». Отказался от продолжения карьеры 8 декабря 1980 года, в день убийства Джона Леннона.
Селина Деламар не скрывала радости, видя мою довольную физиономию.
— Прекрасно. Значит, у нас появится возможность лучше узнать друг друга, — сказала она.
— Конечно. Я ведь именно поэтому и принимаю предложение, — уверенно ответил я. И сам удивился. Стажерам такие слова произносить не положено. Разве что штатным сотрудникам, а еще лучше — штатным сотрудникам со стажем. Еще я понял, что мне почему-то нравится так разговаривать с женщинами. Я испытывал в этом потребность, словно силился доказать себе, что мир женщин вовсе не является чем-то таким, что безвозвратно погибнет для меня в супружестве. В то же самое время я знал, что никогда не смогу изменить Алисе. Вопрос вообще так не стоял. Вопрос стоял так: обязательно ли самоустраняться из мира чувств?
Итак, я сообщил эту новость Алисе. И на сей раз она бросилась мне на шею. Я чувствовал, что она за меня рада, даже горда. Мне вдруг снова открылось, что она любит меня до безумия. Глупо было с моей стороны пол-лета мучиться ревностью. Столько времени зря потеряли! Надо было срочно его нагонять. После шампанского мы легли в постель. Для последних дней лета погода стояла жаркая, и я помню, что мы некоторое время лежали не двигаясь, в странных позах, словно наши тела, деформированные, как на картинах Фрэнсиса Бэкона, врезаны друг в друга. Рядом с кроватью стояло зеркало, а еще в комнате было окно, и наше тройное отражение придавало происходящему какую-то особую странность. Получался триптих.
После долгих недель, проведенных в мечтаниях, наши тела вновь обретали друг друга. Меня не покидало ощущение, что ко мне возвращается вкус к жизни. Я как будто вновь открывал себя. Сердце билось как бешеное. Мы долго целовались, сначала без языка, потом с языком, потом снова без языка, потом снова с языком. Каждый переход от поцелуя с языком к поцелую без языка был равнозначен пересечению границы. Каждый вздох и каждый стон, даже самый тихий, после разлуки приобретал невыразимо, неправдоподобно огромное значение. Я почувствовал, как затвердели ее соски. Алиса начала меня ласкать. Эти ласки были сродни подготовке к долгому путешествию. Мы так давно не виделись, что могли бы, как звери, наброситься друг на друга, чтобы поскорее утолить свой голод, но мы предпочли не торопиться, отдавшись волнующему ритму растущего возбуждения.
— Еще, — шепнул я.
Она ласкала меня все так же медленно, лишь изредка ускоряя движение. Ртом она прижималась к моему уху, и мои барабанные перепонки слышали ее горячее дыхание. Я чуть не кончил прямо ей в руку, настолько пронзительным было наслаждение.
— Подожди, — сказала она. — Я хочу тебя. Сейчас.
Она произнесла эти слова, как объявляют приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию. Я перевернул ее и прижался к ней всем телом, не переставая действовать руками. Она оказалась сверху, в своей любимой позе, потом сверху оказался я, тоже в своей любимой позе. Еще миг, и наши тела вернутся в позу одиночества.
Мы молча лежали рядом, утопая в счастье, поту и тумане изнеможения. Вот тогда Алиса и сказала:
— Теперь, когда у тебя есть работа, пора познакомиться с моими родителями.
Бывали у меня в жизни ситуации, когда я чего-то до смерти боялся, но так я не боялся ничего и никогда. Масла в огонь подливала Алиса, которая готовила меня к встрече так, словно мне предстояло выступать от имени человечества перед пришельцами из космоса. Почти час она потратила на мою прическу, добиваясь максимальной благопристойности. Все приглаживала и приглаживала мне щеткой волосы, изгоняя из моего облика последний намек на индивидуальность. Я сопротивлялся — мне вовсе не хотелось походить на арестанта.
— Прекрати! Естественность лучше всего!
Она окинула меня оценивающим взором и изрекла:
— Нет. Естественность тут не прокатит.
Подумала еще немножко и добавила:
— Вообще-то у тебя и правда какой-то бледный вид. Сейчас сделаю тебе морковного соку.
— Я его не люблю.
— Это не важно. Главное, чтобы у тебя был здоровый цвет лица.
— Да меня от него выворачивает! Ты этого добиваешься? Чтобы я позеленел?
— Слушай, ну неужели так трудно чуточку постараться?
— В конце концов, я теперь работаю. Можно сказать, что у меня очень много работы, поэтому я не такой румяный.
— Нет. Они решат, что ты позволяешь на себе ездить. Это еще хуже.
Что бы я ни предложил, Алиса тут же находила кучу возражений. В итоге мне, который и сам трясся от страха, пришлось обнимать ее и успокаивать. Все будет хорошо. Подумаешь, одно воскресенье. Переживем как-нибудь.
— Будет еще моя сестра, — сказала Алиса.
— Да ну?
— Да. Она только что вернулась из Южной Америки.
— И что она там делала?
— Я же тебе рассказывала. Она пишет диссертацию о беглых нацистских преступниках.
Эта новость принесла мне облегчение. Значит, я буду не единственной мишенью. Розыск беглых нацистов — тема, заслуживающая пристального интереса. В любом случае я намеревался изображать из себя овощ. Я готов был на все, лишь бы не испортить этот исторический для моей невесты момент.
Едва переступив порог их дома, я понял, что задача будет не из легких. Сестры мгновенно бросились обниматься. Тут же, в коридоре, меня познакомили с Лизой. Сколько буду жить, столько буду, думая о ней, вспоминать эту нашу встречу в коридоре. Жизнь била в Лизе ключом. Даже стоя на месте, она как будто слегка подпрыгивала, словно все время порывалась бежать вперед. Одним словом, она сразу мне понравилась, и это чувство было взаимным.
— Не знаю, чего тебе наговорила моя сестрица, но ты не волнуйся. Все будет замечательно.
— Правда? Хорошо, если так.
— Вот увидишь. Отец у нас любит поворчать, но он добрый.
Затем мы прошли на кухню. Это была прекрасная просторная кухня, может, даже чересчур просторная. Слишком большие кухни всегда казались мне немного нелепыми. Мать Алисы обнаружилась среди кастрюль, вся в хлопотах, — хуже обстановку для знакомства трудно себе вообразить. В помещении витали запахи тушившегося кролика. Элеонора сделала мне навстречу шаг — самый маленький шажок, дабы обозначить, что подойти к ней должен я, а не наоборот. Я — гость, а гости должны пошевеливаться быстрее, чем хозяева. С первого же взгляда я отметил ее усталый вид. Если у нее еще и оставались какие-то крохи жизненной энергии, должно быть, они были надежно заперты в одном из ящиков этой необъятной кухни.
— Значит, это вы — Фриц? — обратилась она ко мне.
Этим своим «значит» она сказала все и сразу. Это не был тяжкий вздох, нет, скорее его слабый отголосок, похожий на чуть заметное дуновение ветерка летним вечером: пока еще тепло, не хочется думать о том, что скоро похолодает, — вот что скрывалось за ее «значит».
— Да, это я, — ответил я.
Идиотский ответ, согласен. А что еще я мог сказать? Алиса, со своей стороны, бдительно следила, чтобы в разговоре не возникло пауз. И, ведомая обонянием, ухватилась за первую попавшуюся тему:
— О, ты приготовила кролика? Вот здорово, Фриц обожает кролика! Ну, Фриц, правда же, ты обожаешь кролика? Ты сам мне вчера говорил, ты что, забыл, надо же, какое совпадение, ну вот прямо вчера он мне говорил, до чего же, говорит, я обожаю кролика, я так давно не ел кролика, ну же, Фриц, скажи сам, скажи, что ты обожаешь кролика!
Наконец Алисин монолог по поводу кролика иссяк. Мы с ее сестрой смотрели на нее, немало озадаченные таким пылом. Тем более что ее словоизвержение сопровождалось незаметным, но чувствительным подпихиванием меня в бок.
— Да-да, это правда, я обожаю кролика… Кролик — это очень вкусно… И вообще, кролики такие милые…
— Милые? — не поняла Элеонора.
— Ну да, я хочу сказать, не все, конечно… Бывают довольно злобные кролики… Так что правильно их того… э-э… ну, зарезать и съесть… А я очень люблю есть… э-э… кролика…
— Да, точно, он обожает кролика! — восторженно подхватила Алиса.
Ее мать смотрела на нас как на парочку психов. Потом уставилась на меня, и в ее взгляде я прочитал следующее: «Может быть, ты и в самом деле парень ничего. Может быть, ты будешь землю носом рыть, чтобы нам понравиться. Но если ты думаешь, что мы позволим своей дочери связаться с таким ничтожеством, как ты, то лучше и не мечтай!»
Мне хотелось в тот же миг умереть, но не тут-то было. По плану мне еще предстояла агония — знакомство с отцом.
Лиза лезла из кожи вон, пытаясь разрядить атмосферу, за что я был ей искренне благодарен. Сама она отлично управлялась с родителями, вынудив их принять ее образ жизни. Такое не редкость в семьях, где растут двое детей: то, чего не спускают одному, легко разрешают второму. В отличие от Лизы, Алису держали в строгости. Как младшая дочь, она обязана была любой ценой оправдать родительские ожидания: вести себя благопристойно, выйти замуж за приличного человека и родить безупречно белых детей. Если не она, то кто подхватит факел унылой французской добропорядочности?
Отец сидел на диване с газетой в руках, судя по всему погруженный в мечты о росте своих акций на бирже и послеобеденной сигаре. Весь его вид говорил о том, что он существует в мире, созданном по мерке его самодовольства. Он притворился, что не заметил, как мы вошли в комнату, заставив нас переминаться с ноги на ногу — чтобы успели глубже осознать собственную безнадежную посредственность, вымаливая ответное «здравствуйте».
— Папа! Это я. Мы с Фрицем.
— Н-да?.. — рассеянно бросил он, чем привел Лизу в негодование.
— Папа! Ты что, нарочно?..
— Что? Ах, это вы… Ну, здравствуйте, здравствуйте…
Он не встал с дивана, но слегка двинул вперед корпусом в слабой попытке показать мне, что я все-таки не совсем пустое место.
— Здравствуйте, э-э…
— Фриц.
— …Фриц. Вас что, правда зовут Фриц?
— Да. Видите ли, моей отец… Он очень любил один роман, ну и…
— Он уже познакомился с твоей матерью? — спросил он Алису. Не больно-то вежливо: во-первых, он меня перебил, а во-вторых, обращался не ко мне, а к своей дочери.
— Да, мы заходили на кухню. Фриц очень любит кролика…
Ее слова разбились о стену моего угрюмого молчания. Хватит с меня! Что она ко мне привязалась с этим кроликом? Чихал я на кроликов! На свете есть много вещей, которые я люблю. Ну, например. Монтеверди, Антониони, Кандинского (хм, любопытно, все фамилии оканчиваются или на «и», или на «ий», но не время было сейчас выстраивать по этому поводу какую-либо теорию).
Ромюальд Пикар (1951–1987), французский мореплаватель. Первым совершил кругосветное путешествие, пересекая океаны строго по диагонали. Впоследствии предпринял одиночное плавание через Тихий океан, но пропал со связи уже через два дня. Несколько месяцев спустя его тело было найдено на пустынном островке. На каменной скале он выцарапал слова: «Мне очень одиноко».
Аперитив подали в гостиной. Я из вежливости жевал арахис — вместо сигареты. Лиза старалась, как могла, заполняя тягостные паузы в беседе, но у нее без конца звонил телефон. Из коридора до нас доносились обрывки ее разговоров.
— Нет, все-таки это безумие! — воскликнул отец. — Одна дочь пишет диссертацию о беглых нацистах, а вторая собирается преподавать немецкий язык! Скажи, Элеонора, ну разве это не безумие?
— Чистое безумие.
— Заметь, кстати, это может пригодиться. В случае нового нападения. Я бы, пожалуй, не возражал… А то развели, понимаешь, бардак. Вот пусть наведут порядок!
— …
— А многоженство!
— Это его последний пунктик, — шепнула жена.
— А что, глядишь, и правда разрешат у нас многоженство. Вот вы, Фриц, что вы об этом думаете?
— О чем? О многоженстве?
— Он еще спрашивает! Нет, ну и дружок у тебя! Если я задаю вопрос о многоженстве, то любому ясно, что меня не интересует ваше мнение о том, какая сегодня погода!
— Пойдемте за стол, — прервала спор Элеонора.
Стол был накрыт — загляденье. Не стол, а музей на скатерти. У меня тем временем начались желудочные колики. «Не волнуйся, — шепнула мне Алиса. — Он тебя просто проверяет. Мне кажется, ты ему понравился…» Странная манера выказывать симпатию.
Дальше он, естественно, завел разговор об утрате ценностей.
— Все летит в тартарары. Посмотрите на семью. Сплошные разводы! Пока смерть не разлучит вас! Ха-ха! Сегодня смерть — просто мелкая неприятность…
— А как ты думаешь, они очень счастливы, те, кто продолжает жить вместе только потому, что разводиться неприлично?
— Ну, знаешь, Лиза, тебе вообще ничего нельзя сказать!
— Почему же? Говори что хочешь. Просто надоело слушать один и тот же старый припев: «Раньше было лучше».
— Что ты себе позволяешь, дочь моя?! — внезапно осерчал папаша. Любое несогласие явно вызывало у него аллергию.
— Ты с дочерью целый год не виделся! — наконец возмутилась Элеонора. — Хватит к ней цепляться.
— Ну ладно, ладно… Но все равно никто меня не переубедит: ничего святого у людей не осталось. А кто виноват? В первую очередь — иммигранты. Не удивлюсь, если завтра рядом с моим домом откроют мечеть…
Мы молча слушали, как он разоряется, а я понятия не имел, как должен реагировать. Мне еще не приходилось попадать в подобный переплет. Неужели во имя любви я должен послушно кивать, слушая весь этот бред? Если бы еще Алиса хоть украдкой мне улыбнулась! Но она с восхищенным видом внимала отцу. Даже ее мать горестно вздыхала, и, хотя на кухне она здорово меня разозлила, я вдруг испытал к ней нечто вроде сочувствия.
Отец постепенно скатывался в откровенный экстремизм, атмосфера за столом приближалась к полярной. Он катком прошелся по бомжам и румынским эмигрантам, которые нарочно, чтобы нас разжалобить, отрезают себе ноги, вспомнил СПИД — болезнь пидоров и наркоманов, а кто им болеет-то, извращенцы из шоу-бизнеса, так им и надо, а эти уроды из телевизора гребут бабки лопатой, а что нам показывают, дерьмо одно, а всякие придурки им еще эсэмэски шлют, а в газетах что пишут, только и знают, что правительству задницу лизать, кругом одни жулики и прохиндеи, все прогнило, все насквозь прогнило, и бу-бу-бу и бла-бла-бла…
— Я знаю в Аргентине одно хорошее местечко, — прервала его Лиза. — Если тебе здесь так плохо, можешь туда переехать. Хоть сейчас.
— Умнее ничего не придумала?
Перечислив все прелести западной жизни, по какой-то одному ему ведомой логике он перекинулся на меня:
— Так, значит, вы работаете в «Ларуссе»?
— Да.
— Поэтому вы так скупы на слова?
Как и следовало ожидать, он заржал над собственной шуткой. А я, как последний дурак, ему улыбался. Стены комнаты давили на меня. Огромные часы внушали ужас. Церковные святыни, на которые я натыкался, обводя взглядом комнату, без слов свидетельствовали, что это именно я убил Иисуса Христа. Но я продержался весь обед, и уже подали кофе. Однако сил у меня совсем не осталось. Я боялся последних минут. Небольшая передышка наступила, когда в ожидании кофе мы из столовой перешли в гостиную. Я мысленно подводил итоги и задавался вопросом, что я тут забыл. Разумеется, я торчал здесь ради Алисы. Она погладила меня по спине и прошептала: «Ты же знаешь, как это важно для меня. Не сердись на отца, пожалуйста. Он не всегда такой… Вообще-то он неплохой человек… Наверное, он сам страшно нервничает. Попробуй поставить себя на его место. Я ведь в первый раз привела кого-то в дом…» Я смотрел на Алису и недоумевал. Зачем она старается найти оправдание тому, что оправдать нельзя? Лучше бы сказала просто: «Мой отец — старый хрен, но это мой отец, и я его люблю. Так что смирись и не рыпайся». И все встало бы на свои места. Но такого не будет никогда. Когда дело касалось отца, она выпадала из реальности.
Сломался я за кофе.
— А ведь я даже не знаю, как вы познакомились, — сказал он. Это был вопрос.
— На одной вечеринке… — начала Алиса.
— Ну, это была не совсем вечеринка, — перебил я ее. — Мы познакомились в клубе групповухи. Алиса лежала между двумя неграми. Мы посмотрели друг на друга и сразу влюбились. С первого взгляда.
Прошла вечность, прежде чем Алиса подняла глаза на отца. Он был в шоке — в настоящем шоке, поэтому она сделала то, что сделала. Она закричала на меня, но не громко, а таким холодным криком:
— Убирайся! Немедленно убирайся!
Я встал из-за стола, надел куртку и попрощался. Но у дверей еще раз обернулся и сказал:
— Спасибо за кролика.
Я спускался по лестнице, когда услышал за спиной шаги. Алиса, подумал я. Ах, как мне хотелось бы, чтобы это оказалась Алиса. Но нет, меня догоняла Лиза.
— Алиса никогда тебе этого не простит.
— Даже не знаю, что сказать.
— Ничего не говори. Я сама тебе скажу. Ты молодец. Ты все правильно сделал. Это было здорово.
Я шагал вниз по ступенькам, повторяя про себя Лизины слова, но они не приносили мне утешения. Я понимал, что совершил непоправимое. Но особой грусти не испытывал. Слишком уж меня разочаровало поведение Алисы. И на себя я злился, за то что весь обед корчил из себя клоуна. Неужели я мог поверить, что стану идеальным зятем для этого сгустка ненависти?
Я долго ходил по улицам, переваривая происшедшее. Вокруг царила воскресная суматоха. Я стоял на пороге нового жизненного этапа, и это наполняло меня нетерпением и страхом.
Самыми мучительными оказались вовсе не первые дни. Надо немного подождать, убеждал я себя, дать ей время пережить кошмар, в который я превратил семейный обед. Но шла неделя за неделей, и мне становилось ясно, что Алиса не пойдет на попятный. Я переступил грань дозволенного. Мы будем оба страдать, каждый в отдельности и, возможно, даже в одни и те же моменты, как будто сама наша разлука объединяет нас.
Труднее всего было делать веселое лицо на работе. На новом месте надо всем улыбаться. По утрам, по пути в «Ларусс», я упорно тренировался не сжимать челюсти. И приходил, полностью подготовив свои зубы к улыбке. Никто не догадывался, что я переживаю любовную драму. Знал только Поль. Его присутствие сыграло для меня в те дни огромную роль. Между тем ситуация складывалась непростая. Меня приняли в штат, а ему всего лишь предложили продлить стажировку. Раньше мы были на равных, теперь я стал его начальником. Ну не парадокс ли: я принимал утешения от того, кому сам раздавал указания! Посылая его сходить сделать ксерокс, я иногда едва сдерживал всхлип.
— Спасибо тебе, Поль! Спасибо за все.
— Да за что спасибо-то, Фриц? Я просто снял трубку, вот и все.
Мои первые воспоминания о самостоятельной работе навсегда останутся связанными с этим периодом душевной уязвимости. Может, то был знак? Может, мне всю жизнь придется стоять перед выбором: гармония в любви или карьерный взлет? Все тот же проклятый вопрос: можно ли иметь все сразу? Или за успехи в одном всегда расплачиваешься неудачами в другом? Вот над какими проблемами я тогда беспрестанно размышлял, боюсь, надоедая Полю. К счастью для нашей дружбы, вскоре он получил предложение от издательства «Пти-Робер». И, к нашему величайшему облегчению, мы перешли в разряд конкурентов.
Была еще одна причина, по которой Поль столь терпеливо выслушивал мои стенания. Он купался в счастье. В настоящем счастье. Настолько огромном, что это даже раздражало. Недавно он познакомился с девушкой. То-то я чуял, что он от меня что-то скрывает. Человеку тактичному неловко хвастать своим счастьем перед несчастьем друга. И все же это казалось мне странным: он встретил девушку именно в то время, когда мы с Алисой расстались. Неужели в театр счастливой любви нам с ним достался всего один билет на двоих? Я старался гнать от себя подобные мысли, чтобы они не привели меня к желанию затаиться и ждать, когда его роман кончится крахом. Как-то раз, за обедом, я решился:
— Ты счастлив, как я вижу.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что ты мой друг и потому что я не слепой. Тебя выдает то, как ты читаешь меню.
— Что, серьезно?
— Когда человек счастлив, меню не имеет для него никакого значения. Вот я, например, сразу смотрю: какое сегодня дежурное блюдо. Потому что для меня это наверняка будет самым ярким событием дня.
Поль мне зааплодировал. Моя проницательность его поразила. И он пустился в долгий рассказ о том, как встретил свое счастье.
Началось все это примерно месяц назад. Они познакомились в гостях у общих друзей. Вроде бы ничего особенного, признал он, но тут же добавил: «Подожди, дальше будет интересней, вот увидишь». Я с нетерпением ждал продолжения, равно как и запеканки пармантье, заказанной без особого энтузиазма. Он описал мне гостиную, в которой один его приятель праздновал получение диплома. Собралось человек тридцать. Все вели себя то торжественно, то непринужденно, причем определить, какая из двух тенденций доминировала, Поль затруднялся. Играла негромкая музыка, что-то джазовое, вроде как на вечеринке в «Завтраке у Тиффани». Пили шампанское, закусывали крошечными треугольными канапе — с лососиной, с тарамой и с печеночным муссом. Меня немного удивило, что Поль так подробно останавливается на этих деталях, но он, словно прочитав мои мысли (вот она, дружба), пояснил, что все это имеет значение. В особенности тот факт, что он не любит лососину.
— Ты же помнишь, Фриц, что я не люблю лососину, правда?
— Правда.
— Ну хорошо.
Короче говоря, Поль не съел ни одного канапе с лососиной. И благодаря этому влюбился в Виржини.[10]
— Это что, все?
— Нет, конечно. Подожди, сейчас поймешь. Просто одно связано с другим.
Он не торопился, смакуя свою историю. Как будто рассказывал ее самому себе — так некоторые показывают нам фотографии, чтобы полюбоваться собой. Поль старательно нагнетал саспенс. И — кто б сомневался? — в решающий момент встал и отправился в туалет, оставив меня теряться в догадках, каким образом внезапный интерес к женщине может быть связан с отвращением к лососине.
Он вернулся и продолжил свою повесть. Лососина, судя по всему, оказалась не первой свежести. И через полчаса все, кто ее отведал, почувствовали себя нехорошо и начали хвататься за животы. Картина была фантастическая. Один за другим гости в корчах опускались на пол. Все, кроме одной девушки. И этой девушкой, разумеется, была Виржини. Виржини, которую Поль ни за что не заметил бы в толпе. Понадобилось вмешательство тухлой лососины, чтобы он обратил на нее свой взор. Они стояли и смотрели друг на друга как избранники судьбы, чудом спасшиеся пассажиры «Титаника». Такое совпадение не могло быть простой случайностью. Если ты идешь на вечеринку и все гости у тебя на глазах валятся наземь — все, кроме одного человека, — это означает, что тебе судьбой уготовано встретить именно этого человека. Они вызвали врачей, сразу нескольких, и те всадили всем траванувшимся по уколу. А Поль с Виржини, слегка очумевшие от радости, отправились на другую вечеринку. Я снова и снова пытался представить себе эту сцену. Ты стоишь в плотной толпе гостей, и вдруг вся эта толпа начинает по одному падать в обморок, пока на ее месте не остается одна-единственная женщина, словно потустороннее видение. Как в сказке. Я прямо рот разинул от восхищения. Полю моя реакция понравилась. Еще бы. Это была одна из лучших историй, какие я когда-либо слышал.
Я с головой погрузился в работу. Стал жить со словами — с ними у меня хотя бы не было поводов ссориться. Я тосковал по Алисе, и эта тоска меня буквально душила, но у меня ни разу не возникло желания ей позвонить. Мне вообще ни с кем не хотелось видеться. Это был, бесспорно, самый одинокий период в моей жизни. Я много гулял, и иногда меня посещала мысль, что я, возможно, смогу написать роман. Позже я сумею понять, что для того, чтобы стать писателем, вовсе не требуется жить со словами. Чтобы стать писателем, надо научиться вырываться из плена фраз.
Моя жизнь вошла в колею. Мы с коллегами собирались возле кофейного автомата и болтали. Я узнавал, чем живет каждый из них, с кем воюет, кому поклоняется. Это был закрытый мир, замкнутая вселенная нашего сообщества. Все мы двигались к одной цели: ежегодной публикации словаря «Ларусс». Я много времени проводил в подвале, где у нас располагался архив. Время здесь останавливалось, современность сюда не проникала. Здесь протекали мои самые счастливые часы. Конечно, бывало и скучно. Особенно когда требовалось в больших количествах ксерить документы. Я садился возле аппарата и под его ровный гул начинал думать об Алисе. Не знаю почему, но всегда, включая ксерокс, я думал об Алисе. Просто в голове что-то щелкало, без всякой видимой причины. Комната с ксероксом превратилась для меня в святилище Алисиной памяти. Там я предавался печали, сожалениям и даже иногда бывал счастлив, когда вспоминал о наших лучших минутах.
Однажды в комнату с ксероксом, где я сидел, вошла Селина Деламар. Вообще-то мы с ней довольно редко сталкивались. Но каждый раз между нами возникала какая-то напряженность, выражавшаяся в натянутых улыбках. Мне казалось, она рада, что я здесь. Еще мне казалось, что с нашей первой встречи между нами что-то такое зародилось, что со временем должно расцвести пышным цветом. Я о ней почти не думал, но стоило мне ее увидеть, как она целиком занимала мои мысли.
— Что-то вы грустный, — сказала она. Странное вступление.
— Почему вы так думаете?
— Вижу.
— По чему вы это видите?
— По тому, как вы включаете ксерокс.
— В самом деле?
— Я ведь директор по персоналу. У меня развился особый дар. Мне достаточно посмотреть, как сотрудник включает ксерокс, чтобы понять, что творится у него в голове.
— Это действительно уникальный дар.
— Действительно. Если хотите, можете проверить.
Я на минуту замер. Потом взял лист бумаги и положил его в аппарат. Все это я проделывал нарочито медленно, подчеркивая каждый жест, и при этом неотрывно смотрел ей в глаза.
— Ну, и каково же мое душевное состояние? — спросил я наконец.
— Вы хотите сегодня вечером посидеть со мной в кафе. Об этом говорит ваша ксерокопия. Я согласна. Встречаемся в кафе напротив в девятнадцать ноль-ноль.
И ушла. Я засмеялся, как не смеялся уже давно. В ней было столько живости! Во всем, в поведении, в манере говорить. Я понимал, что стою на пороге чего-то нового. Намереваюсь встречаться с другой женщиной — а для меня это всегда будет серьезно. Интересно, что она во мне нашла. Я настолько моложе ее. Может, она видела во мне воплощение какого-то своего фантазма? Может, она и своей личной жизнью руководила как директор по персоналу? Мне не хотелось ломать голову, и я спокойно дождался нашего свидания, позаботившись, чтобы над ним не витали мои тоскливые настроения.
Она опоздала на несколько минут, но извиняться не стала. Отметила, что в ожидании ее прихода я заказал бокал красного вина, и, похоже, одобрила мой выбор. Она производила впечатление человека, который всему дает оценку, считает, что жизнь нуждается в его одобрении. Тем не менее с первых же минут я обнаружил трещины в броне ее самоуверенности. С ее лица на меня иногда вдруг глядела маленькая девочка, которая больше всего на свете боится что-нибудь сделать не так. Она была на пятнадцать лет старше, но ни о каком «воспитании чувств» не шло и речи. Мы существовали в одной плоскости, оставалось выяснить в какой. Поговорили о работе, но эта тема нас не слишком увлекла. Покритиковали некоторых сотрудников, похвалили некоторых других. Разговор увяз в стерильной скуке. Куда подевалась женщина, которая приходила ко мне днем? Она боялась взять на себя инициативу, тогда как я больше всего на свете ненавидел серость. Эти минуты просто обязаны были быть волшебными, потому что мы разыгрывали номер взаимного соблазнения, а его исполнение не допускает проколов, рискуя превратиться в посмешище. Сколько раз, еще до Алисы, я ходил на свидания с девушками, вполне симпатичными, но не более того, и после этих свиданий чувствовал одну лишь опустошенность. Мне так хотелось чего-то сказочно прекрасного. И я не раз принуждал себя искать некую исключительность под убогим покровом заурядности.
Жерар Рибо (1910–1959), французский писатель. Родился в Женеве. Близко дружил с Дриё Ла-Рошелем[11] и тяжело переживал его самоубийство. После войны несколько лет вел в Париже бродячую жизнь и работал над сборником стихотворений в прозе, озаглавленным «Блуждания». В процессе письма, охваченный отвращением, начертал на рукописи: «Какая серость!», после чего выбросился из окна.
Я поднялся, чтобы уйти, решив про себя, что это свидание — самая настоящая серость. Селина вышла за мной на улицу. И тут вдруг все как-то упростилось. Теперь я знаю, что мы с ней не были созданы для сидения. Вдвоем мы могли только лежать или стоять. Она взяла меня за руку и крепко, пожалуй даже слишком крепко, ее сжала. В другое время я бы возмутился тем, что женщина ведет себя как мужчина, но в тот момент мне хотелось быть ведомым. Хотелось, чтобы в моей жизни появился человек, который станет говорить мне, что делать. И ей волей-неволей предстояло сыграть эту роль. Селина Деламар пришла ко мне. Но вместо того, чтобы наброситься на меня, принялась разглядывать книжные полки. Я наблюдал, как она рассматривает мои книги, и наслаждался моментом гармонии между женственностью и литературой. Потом приблизился к ней и задрал на ней юбку. Лишь когда оголились ее колени, я ее поцеловал.
— Давно ты замужем? — спросил я немного позже.
— Откуда ты знаешь, что я замужем?
— У тебя на пальце обручальное кольцо.
— Я замужем десять лет.
— Ты несчастлива в браке?
— Я счастлива сейчас.
Слово «сейчас» она произнесла по слогам: «сей-час», словно старалась продлить настоящее.
Не знаю, заслуживала ли статьи в «Ларуссе» жизнь Селины Деламар, но я намеревался заняться ее изучением. Процесс будет медленным и долгим. Мне придется доискиваться до истины, разрешать противоречия и преодолевать сопротивление материала. В конце концов я смог бы написать примерно следующее: юной девушкой она приехала в Париж и поступила на факультет маркетинга, почти сразу начала работать в «Ларуссе», жизнь представлялась ей полной блестящих возможностей, особенно в то чудесное время, когда она познакомилась с Харольдом — англичанином старше ее на несколько лет, они поцеловались на рассвете, дали друг другу обещание вскоре снова увидеться и действительно увиделись, потому что обещания надо выполнять, поужинали вместе, и она выглядела печальной, потом они еще раз отправились ужинать, но печальной она больше не выглядела, пошли в кино на фильм о любви, потом еще раз пошли в кино, уже на комедию, — целая жизнь в двух фильмах, — в те дни, когда начиналась их любовь, они без конца обменивались эсэмэсками и с замиранием сердца ждали телефонных звонков, слова становились все нежнее, так что они перестали писать и разговаривать перестали, а стали целоваться, и им было очень хорошо, потом стало не так хорошо, а потом опять хорошо, они оставались ночевать друг у друга, то у него, то у нее, куда было ближе добираться с очередной вечеринки, они ничего не планировали, она продолжала встречаться со своими друзьями, а он — со своими, собрались съездить в отпуск, и, раз уж все складывалось так хорошо, решили жить вместе, это было чудесно — просыпаться рядом каждое утро, ему нравилось смотреть, как она в одних трусиках бегает по квартире, нравились экзотические блюда, которые она готовила, им казалось, что повседневность — прекрасный недостижимый оазис, и он сделал ей предложение, а она заплакала, потому что это был самый прекрасный день в ее жизни, Селина Деламар в молодости была очень романтичной, в тот день они были очень счастливы, так счастливы, что даже пугались своего счастья, и она думала, что все так и будет продолжаться, что будущее расстилается перед ними как накатанная автомагистраль, но Харольда все больше засасывала работа в банке, деньги должны были крутиться, и он крутился вместе с ними, недосыпал, и постепенно — классика жанра — они почти перестали разговаривать, ограничиваясь обсуждением чисто бытовых проблем, время споров о Шуберте ушло в прошлое, как и время выставок по воскресеньям, Селина Деламар пыталась вдохнуть жизнь в их существование, но годы шли, похожие один на другой, отличаясь только порядковым номером, Селина хотела ребенка, очень хотела ребенка, но Харольд был категорически против, потому что мир катится неизвестно куда, потому что ребенка тяжело растить, а Селина его любила, любила по-настоящему, любила настолько, что отказалась от ребенка и превратилась, измученная дурочка, в тень мужа, которого на самом деле у нее давно не было.
Я был ее надеждой и ее местью. Она то казалась мне пафосной, то меня трогала ее
С точки зрения остроты чувственных переживаний это было прекрасно. Я не испытывал ни малейшего смущения, экспериментировал в свое удовольствие и побуждал Селину проделывать всевозможные трюки. Имелся и еще один аспект наших отношений, о котором мало кто способен догадаться: секс между двумя сотрудниками издательства «Ларусс» всегда больше, чем просто секс. Мы существовали в мире определений, и иногда это позволяло нам возноситься на невероятные вершины сладострастия. Я лежал в постели, Селина медленно наклонялась надо мной. Ее язык щекотал мне шею, а рука неторопливо ползла вниз, к моему напрягшемуся пенису. Затем она прикасалась к нему губами.
Фелляция — сущ., ж. р. (от
Потом мы менялись ролями.
Куннилингус, или куннилинктус — сущ., м. р. (от
Таким образом, наши сексуальные фантазии нередко подвергались разлагающему воздействию латыни. Разумеется, работа Селины сильно отличалась от моей, но она не меньше моего любила погружаться в мир слов. Наткнувшись на какое-нибудь новое определение из соответствующей области, каждый из нас торопился эсэмэской отправить его другому. На пару мы с ней составляли собственный «Ларусс» — эротический. Наши игры придавали будничной рутине чудесный пряный вкус. Мы встречались в коридоре, часто она вызывала меня к себе: ни один трудовой договор не требовал такого количества уточнений и согласований. Время от времени я и сам заглядывал к ней в кабинет, где она тут же принималась исступленно меня целовать. После этого я уходил, не сказав ни слова. Никто из коллег не подозревал о нашей связи, и это нас тоже подогревало. Это был наш секрет, наш тайный контракт. Мне нравилось вызывать других сотрудников на разговоры о ней, нравилось выслушивать самые дикие сплетни на ее счет, они текли мне в уши, неся с собой правду о Селине Деламар.
Общение с ней дарило мне сильные эмоции, но не могу сказать, что я испытывал к ней хоть какие-то чувства. Я никогда по ней не скучал, она никогда — или почти никогда — мне не снилась. Думаю, просто в моем сердце все еще не затянулся шрам, оставленный Алисой. Правда, иногда мне казалось, что у Селины возникают по отношению ко мне более конкретные желания. Вслух ничего не говорилось, но я подозревал, что она взвешивает возможность бросить мужа и уйти ко мне. На всякий случай я взял за правило повторять, как дорожу нашей тайной жизнью и как много она мне дает. При этом я понемножку сокращал число наших встреч и рассказывал ей о других женщинах, не скрывая, что они мне нравятся. Во время наших свиданий я старательно поддерживал веселую атмосферу, отлично понимая всю ее искусственность. Чем лучше у нас обстояло с сексом, тем меньше оставалось надежды на то, что из нас получится пара — в социальном смысле слова. Таков парадокс сексуальности: чем теснее слияние, тем глубже разрыв. Мы виртуозно исполняли свою ирреальную партитуру. Все это не могло длиться вечно, и мы стремительно приближались к конечной цели, или попросту — к концу.
Этот период завершился благодаря одному событию, столь же важному, сколь и неожиданному. Дело было вечером, я как раз уходил с работы. Вдруг ко мне подошла женщина. Я не сразу узнал ее. В ней что-то изменилось. Скорее всего, прическа. Она отпустила длинные волосы, и лицо ее теперь светилось какой-то новой женственностью. Это была Лиза, Алисина сестра. Мы зашли в ближайшее кафе. Я заказал что-то крепкое. Она тоже. И лишь тогда объяснила, зачем меня искала.
— Это из-за Алисы, — просто сказала она.
Я не догадывался, что за новости она намерена мне сообщить — мрачные или радостные. Долгие недели я тщился вычеркнуть Алису из своей жизни, но Лизино лицо молнией осветило ее очевидное, лишь слегка завуалированное присутствие.
Лиза расспросила меня, как я живу без ее сестры. Я отвечал коротко, односложно. По ее мнению, происходившее между нами было страшной нелепостью. Мы ведь по-прежнему любили друг друга. «Это и слепому видно», — сказала она со смехом. Смеялась она заразительно. Лиза была сама жизнерадостность — как та, что искрится в итальянских кинокомедиях шестидесятых. Я слушал ее и чувствовал, как все возвращается и встает на свои места. «Надо подумать, что мы можем сделать, чтобы вы снова были вместе», — продолжила она, и голос ее дрожал от возбуждения при мысли о том, как мы все это провернем. Она пригласила меня поужинать, чтобы вместе спланировать операцию по спасению нашей любви. Мы шли в сумерках по улице, и я вдруг как будто вернулся в прошлое. Я снова существовал в мире Алисы и шагал рядом с ее сестрой. Я никогда не воспринимал Лизу как женщину. Для меня она была чем-то вроде жены лучшего друга. Тем не менее, поднимаясь к ней в тот вечер, я любовался ее формами, ее женственностью. Чуть полнее сестры, она выглядела даже более соблазнительно. После пары бокалов я задумался: а может, мне следовало влюбиться как раз в нее? Полагаю, она задавалась тем же вопросом одновременно со мной. Но эта мысль, вспыхнув на краткий миг, тут же и погасла. Больше ни она, ни я никогда к ней не возвращались.
Странным контрастом в квартире этой полной жизни девушки смотрелись висевшие на стенах фотографии нацистов. Перед некоторыми из них я задержался. Из созерцания меня вывел голос Лизы:
— Вот ты все время говоришь про Швейцарию, дескать, это идеальная страна. А ты знаешь, что недавно нашли документы, подтверждающие, что швейцарцы активно помогали нацистским преступникам бежать в Аргентину?
— Ну и что? Все равно я состарюсь там.
— Да? Ну ладно. Тогда о Швейцарии — ни слова.
Лиза показала мне фото Алоиса Худаля — австрийского епископа, который не только укрывал в Риме бывших нацистов, но и сумел переправить в Южную Америку Адольфа Эйхмана и Йозефа Менгеле. Она объяснила, насколько там все запутано: кое-кому оказывают покровительство иностранные государства, нередко в дело вмешиваются спецслужбы, в частности американские. Я слушал ее затаив дыхание.
— Как тебе только в голову пришло выбрать такую тему?
— Меня больше всего потрясает, как все перевернулось. Люди, которые терроризировали мир, сами вдруг превратились в загнанную дичь. Представь себе, я мечтаю написать книгу о судьбе коллаборациониста, спасенного евреем.
— Отличная идея, — вяло одобрил я.
— Да уж, умеешь ты поддержать начинающего автора!
— Да нет, правда, классная идея.
— Вот именно! У меня уже и название есть. Книга будет называться «Я нигде». Коллаборационист — такой тип вроде Бразильяка,[12] журналист из «Я повсюду». Когда приходит Освобождение, он бежит из Парижа. Его разыскивают, он прячется в жалкой каморке, а от преследователей его спасает еврей…
Лиза рассказала мне о последних днях Бразильяка. Чтобы вынудить его сдаться, арестовали его мать. Все это происходило давным-давно, в другие времена, но мне вдруг почудилось, что это происходит сегодня, как будто грань между годами истончилась и разные эпохи обрели возможность накладываться друг на друга. Например, в какой-то миг у меня возникло ощущение, что Париж до сих пор оккупирован. Ощущение странное, не спорю. Но, может, именно оно и объединило нас с Лизой в тот вечер, накануне возвращения Алисы. Она еще долго, до самой поздней ночи, говорила о замысле своей книги. Книгу она так никогда и не напишет. Но пока рано объяснять почему.
До того как приступить к организации нашей якобы случайной встречи, Лиза желала убедиться, что я по-прежнему один и все так же мечтаю об Алисе. Было решено, что мы придем на один и тот же сеанс в кино. Тогда шел фестиваль немецких фильмов и показывали «Небо над Берлином» Вима Вендерса. Вообще-то говоря, верить в случайность — последнее дело. Если ты неожиданно сталкиваешься с кем-то, откуда ты можешь знать, что ваша встреча действительно результат случайного стечения обстоятельств? Я увидел Алису раньше, чем она увидела меня. Как и в первый раз, я впитывал взором ее неподвижный силуэт, и голова у меня кружилась, в точности как тогда. Я подошел к ней. Она почувствовала мое приближение, потому что вдруг обернулась. Мы посмотрели друг другу в глаза, зрачок в зрачок, а потом оба одновременно улыбнулись. Мы ужас как друг по другу соскучились.
Алиса покосилась на сестру, и в ее взгляде читался вопрос. Но Лиза никогда не признается, а я ее не выдам. Впрочем, мы оба прекрасно понимали, что провести Алису нам не удастся. Но мы предпочли обойти эту тему молчанием — ведь и у фокусника не выпытывают, как это у него так вышло. Пусть наше примирение шито белыми нитками — мы так радовались этой заплатке. Должен сказать, я никогда еще не испытывал такого желания залатать дыру в отношениях с кем бы то ни было. Лиза ушла, оставив нас вдвоем, потому что латание дыр — дело деликатное. И мы наслаждались нашей восхитительной заплатой. А я все твердил про себя это слово — «латать», — и оно представлялось мне самым прекрасным словом человеческого языка.
Латать, гл., несов. Чинить, ставить заплаты на что-л.
Нас нисколько не смущала грубая работа. Ну и что, что края неровные и нитки торчат, кому до них есть дело, если мы счастливы? Мы просто ходили по улицам. Я вспомнил, как в детстве, долго пролежав в больнице, в первый раз вышел и чуть не заплакал от того, какое это счастье — просто ходить по улицам и дышать тем же воздухом, что и все остальные. Да, это, конечно, самое точное сравнение: примирение с Алисой было моим выздоровлением. Я выздоравливал от жизни без нее. Теперь у нас все пойдет по-другому.
Чтобы с самого начала ничего не напортить, нам следовало избегать разговоров о времени, проведенном в разлуке. Что мы оба делали друг без друга, не имело для нас никакого значения. Главное, что мы снова вместе и наши желания совпадают. Единственным исключением из этого правила я считал нашу последнюю встречу. Вот она явно нуждалась в обсуждении. Я считал себя обязанным попросить прощения за свою безобразную выходку, что я и сделал. Мало того, я предложил написать письмо с извинениями ее родителям. Ее эта идея привела в восторг. Точнее говоря, в восторг ее привела моя готовность написать подобное письмо, а это-то и было самое важное. Отец, призналась она, тоже винил себя за происшедшее.
— Да, — продолжила она, — представь себе. Знаешь, что меня больше всего огорчило? Что ты не догадался, насколько он был выбит из колеи. Из-за того что я привела в дом парня. А ты совсем меня не слушал, не хотел понять, что я его ужасно люблю. Это не мешает мне видеть все его недостатки, предрассудки.
В общем, мы еще раз все вспомнили и пришли к выводу, что случившееся было глупостью. Просто бредом.
— Больше мы не расстанемся. Скажи мне, что больше мы не расстанемся.
— Я говорю тебе это, Алиса.
— Никогда-никогда.
— Мы состаримся вместе.
Эти слова заставили ее улыбнуться. Она вспомнила, как однажды я подарил ей диск с фильмом Мориса Пиала «Мы не состаримся вместе», предварительно замазав черным фломастером «не». Наверное, именно этим нам и нужно было заняться: поскорее замазать черным все отрицания.
Не знаю, правда ли, что женщины наделены особой интуицией, но назавтра, не успел я прийти на работу, как ко мне явилась Селина Деламар. На самом деле я уверен, что у женщин имеются специальные антенны, способные засечь присутствие других женщин. Они улавливают друг друга в пространстве соперничества, для мужчин невидимом. У меня на физиономии явственно отпечаталась ночь, которую я провел с Алисой, тогда как на ее лице сохранялся лишь полусмазанный оттиск меня самого. Меня вдруг поразило, насколько постаревшей она выглядела. Селина Деламар превратилась в совершенно другую Селину Деламар — потому что в то утро я смотрел на нее другими глазами, понимая, что на нашей связи придется поставить крест. Она предложила мне пообедать вместе. Я подозревал, что этот обед будет тянуться долго. Но, главное, я знал — сидеть нам с ней вместе нельзя.
Она устроилась напротив меня. Длинные волосы были идеально прямыми — она старалась мне понравиться. Я предпочел бы провести встречу по сокращенной схеме «кофе и счет, пожалуйста», но она сразу дала понять, что настроена на полный обед с десертом. Судя по тому, с каким пылом официант расхваливал фирменные блюда, он был с ней заодно. Пока она изучала меню (женщина решительная и своевольная, в ресторанах она всегда колебалась, не зная, что заказать), я твердил себе, что надо просто пережить этот момент. Необходимо прояснить ситуацию, и делать это следует в пристойной обстановке — не в постели же. Я любил ее тело и знал, что, стоит ей передо мной раздеться, я ни за что не смогу сказать ей то, что должен сказать. Здесь, при свидетелях и за разделяющим нас столом, это казалось намного проще.
— Я помирился с Алисой.
— Ну и что?
Ее ответ меня ошарашил. Я был уверен, что она воспримет мое сообщение в штыки.
— Я ведь не полная дура. Я всегда знала, что ты ее еще любишь и что рано или поздно вы опять будете вместе. Только не понимаю, с чего у тебя такой похоронный вид.
— Я… Мне…
— Из-за нас, что ли? Да брось. Что случилось-то? Я замужем, у тебя невеста. Так даже лучше. Будем в равных условиях.
— Но я не хочу ей изменять!
— А ты и не будешь ей изменять. Мы просто продолжим встречаться, вот и все. Зачем тебе от меня отказываться? Будем видеться только тогда, когда ты сам этого захочешь.
— Да я вообще этого не хочу!
— А если я тебя попрошу? Если я взмолюсь, чтобы ты меня не бросал?
Никогда еще я не видел, чтобы человек столь стремительно переходил от силы к слабости. Теперь она умоляла меня ее не бросать и свести наши отношения к обыкновенному сексу — ну не глупо ли лишать себя удовольствия? Это будет наш секрет, наша маленькая тайна, а она, со своей стороны, сделает все, чтобы мне угодить и помочь мне ощутить всю полноту жизни. Я не понимал, почему она так настойчиво уговаривает меня остаться с ней, ведь ей от меня достанутся жалкие крохи, тень моего былого желания. Гораздо позже я догадался, что отказ мужа завести ребенка так надломил ее, что ей стала нестерпима сама мысль о том, что кто-то ее отвергает. Я был слишком молод и незрел, чтобы сообразить, в чем дело (я видел в ней лишь женщину, не желающую меня терять), и слишком близорук, чтобы понять: надо срочно бежать от нее со всех ног. Бежать, пока не поздно.
Наконец, после десерта и кофе, нам принесли счет. Я шепотом пообещал ей, что скоро мы увидимся. И почувствовал, как под столом она провела ступней мне по ноге. Мое возбуждение было непритворным.
События развивались быстро. Как будто за время нашей разлуки мы повзрослели. Мы решили поселиться вместе и сняли квартиру в доме с большим внутренним двором. Не знаю почему, но я довольно часто сравниваю свою жизнь с историей Антуана Дуанеля;[13] сейчас мне кажется, что тогда я приближался к концу эпохи украденных поцелуев.[14] Для меня наступал этап спокойных супружеских отношений, тем более что Алиса (особенно спящая) так напоминала порой Клод Жад. Мне нравилось, когда она надевала немного старомодные юбки, нравились оранжевые тона нашей квартиры в духе семидесятых. В жизни все повторяется.
Я позвонил родителям и сообщил, что мы с Алисой собираемся жить вместе. Вообще-то мне просто хотелось напомнить им о своем существовании, а то я уж начал бояться, что они склонны к амнезии. Мне стоило немалых трудов с ними связаться — мобильниками они не пользовались. Им была невыносима мысль, что в любой момент кто-то может дернуть их телефонным звонком. «Лучше уж сразу в тюрьму!» — хором заявляли они. Они часто говорили в один голос. Я так и не разобрался, то ли они всегда и во всем соглашались друг с другом, то ли один из них окончательно подмял другого. Хотя я склонялся к первому предположению. При том образе жизни, какой они вели, имело прямой смысл придерживаться одинаковых взглядов. Но может быть, я утрирую, выставляя их в карикатурном свете? Мать, я знаю, испытывала ко мне теплые чувства, хорошо помню, что она тогда сказала: «Ты собираешься с ней жить. Растешь, сынок, растешь. Мне не терпится с ней познакомиться, с твоей невестой». Самые простые слова, но меня, едва я повесил трубку, затопила волна признательности. Как будто над пустыней пролился дождь нежности.
Мы поехали в «Икею». В «Икее» мы поссорились. Им там следовало бы завести должность штатного консультанта по семейным проблемам. Потому что если и есть на земле место, где вылезают наружу супружеские разногласия, то это как раз здесь. Подозреваю даже, что вся эта сборная мебель задумана специально, чтобы сеять раздор. Я почти уверен, что основатель «Икеи» — пребывающий в глубокой депрессии швед (практически масло масляное), начисто лишенный личной жизни и поставивший себе целью навредить тем, у кого она есть. Студентов-социологов надо в обязательном порядке отправлять сюда на стажировку, чтобы нюхнули реальной жизни. Мы с Алисой ни на йоту не отступили от общего правила.
Народу было не протолкнуться. В основном семейные пары. Мы робко поглядывали друг на друга, невольно сравнивая себя с прочими покупателями. Я толкал перед собой гигантских размеров неповоротливую тележку. К психологическому дискомфорту добавлялось чисто физическое неудобство. Алиса во всем сомневалась и, хуже того, интересовалась моим мнением. Какое мнение может быть у человека, подвергшегося лоботомии? Я был согласен на все: купить лампы, похожие на великанские писсуары, и до скончания века собирать книжные полки.
— Нет, с тобой просто невозможно ходить в магазин! Почему ты делаешь такое лицо?!
— ?..
Все объяснялось просто. В таком месте, как это, раздражение возникает само собой, без причины и повода. Виной всему — взрывная атмосфера заведения. Я ошалел от духоты, а пытке не было ни конца ни краю. Груды досок, громоздившихся вокруг, внушали мысль, что я пришел сюда покупать себе гроб.
Впрочем, должен признать, что Алиса проявила похвальную прозорливость. Наша квартирка совершенно преобразилась, стала очень уютной и даже как будто просторней, чем была. Мы намеревались впустить сюда свою будущую жизнь, и все, что отныне произойдет между нами, будет разыграно в этих декорациях.
Оставалось лишь написать пьесу наших грядущих лет.
Впервые в жизни я терзался всепоглощающим чувством вины. Мне было стыдно. Я ощущал себя грязным. Я оскорбил Алису, унизил ее и опозорил, надругался над каждой буквой ее имени. Но я не смог оказать сопротивление Селине. Мы были любовниками, пока я вел жизнь холостяка, и мы продолжали встречаться. Наши свидания превратились в привычку. Она постоянно твердила мне, что ничего страшного не происходит. Что то, чем мы занимаемся, нисколько не вредит ни нам, ни нашим желаниям.
— А как же ты? — спрашивал я.
— Что я?
— Неужели тебе этого так хочется? Изменять своему мужу?
— При чем тут мой муж? У меня своя жизнь. Я просто знаю, что ты мне нужен. Я хочу, чтобы твои руки касались моего тела. Я хочу слушать, как ты вздыхаешь, когда кончаешь. Разве тебе плохо со мной?
— Ну что ты, Селина. Конечно, хорошо.
Этим и завершались все наши разговоры. Противопоставить гегемонии удовольствия мне было нечего. Когда мы занимались любовью, меня переполняло самое настоящее счастье, и я не считал себя вправе портить блаженство этих минут. В постели мы заводили друг друга, и каждый старался как мог. Конечно, это было лишь убогое и серое подобие любви, но жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на стремление к совершенству.
Она цепко держала меня. Что толку скрывать? Селина владела отточенной эротической техникой перехода от робкой нежности к почти грубой самоуверенности. Старше и опытнее меня, она, бесспорно, задавала тон в наших отношениях, хотя и мне нередко случалось проявить инициативу, и тогда я с наслаждением сжимал ее затылок, словно держал в руках ее сердце. Мы встречались в обеденный перерыв, в отеле неподалеку от издательства. Иногда приносили с собой бутылку вина, порой даже шампанского, и, чокнувшись, пили за здоровье наших удовольствий. Было хорошо, было потрясающе, было просто, но как-то по-детски. Серьезных разговоров мы избегали. Особенно — о ребенке, которого она так хотела. Я был очень осторожен и никогда не забывал о презервативе. Время от времени она предлагала обойтись без него, и тогда мне казалось, что она связалась со мной с единственной целью — чтобы я заделал ей ребенка. Может, ее муж, Харольд, бесплоден, думал я. Для нее это превратилось в пунктик. Она хотела ребенка от Харольда и постоянно натыкалась на его нежелание, не понимая, что это не нежелание, а неспособность. Кошмарненькое вырисовывалось уравнение. Мужчина ее жизни был не способен создать новую жизнь.
Не успели мы переехать, как Алиса захотела пригласить в гости родителей. На каждом важном жизненном этапе ей требовалось их одобрение. Разумеется, при подготовке к мероприятию не обошлось без мелких стычек, что, с учетом катастрофических последствий предыдущей встречи, было вполне понятно. К счастью, за это время многое изменилось. Во-первых, мне объяснили, как тяжело переживал отец сам факт появления у дочери жениха. Во-вторых, и это тоже немаловажно, родители Алисы испытывали невероятное чувство вины. Они понимали, что моя реакция была вызвана их нелюбезным приемом, в результате чего пострадала их дочь. Едва они переступили порог нашей квартиры, как мне стало ясно: они настроены весьма благожелательно. Я бы даже рискнул сказать, что они смотрели на меня с известной симпатией. Разумеется, они по-прежнему являли собой образец косности и психической ригидности, но хотя бы согласились сделать над собой усилие и принять выбор Алисы.
Они разливались соловьем: ах, Фриц, ох, Фриц. Выразили почтительный восторг перед «Ларуссом». Жерар отметил богатство нашего словаря. Уточнение «французского» он боязливо опустил. Я чувствовал, что он взвешивает каждое произносимое слово и строит беседу, передвигаясь от фразы к фразе на цыпочках. Но поскольку он был органически не способен испытывать интерес к чему-либо, помимо себя, вскоре его порыв иссяк. Но тут ему на помощь пришла Алиса:
— Посмотрите-ка на этот шкаф! Фриц сам его собрал!
Они одарили меня преувеличенно восхищенными взглядами. Я почувствовал себя Гюставом Эйфелем. Алиса всячески выпячивала мои достоинства. Она порхала по квартире, и ее попытки поддерживать псевдосердечную атмосферу искренне меня умиляли. Именно это мне всегда больше всего нравилось в женщинах. Ну и я, со своей стороны, лез из кожи вон, изображая идеального зятя. Рассыпался в любезностях и без конца предлагал: «Может, хотите еще выпить?», хотя их бокалы и без того были до краев полны моими стараниями. Первые полчаса превратились в состязание в вежливости и взаимном уважении. Разумеется, мы обменивались шуточками, тщательно дозируя иронию и юмор. Высшая цель — стереть из памяти предыдущую встречу — была достигнута. Все могло начаться сначала, все и должно было вот-вот начаться сначала. К сожалению, в жизни никогда ничего не бывает так просто.
Это случилось, когда мы собирались сесть за стол. Чудовищный диссонанс ворвался в стройную мелодию партитуры, исполняемой нами в унисон. Виновником стал телефонный звонок. Честно говоря, я был настолько ошарашен, что просто не знал, как реагировать, и когда Алиса, видя мою смертельную бледность, подошла и небрежно спросила: «Кто это был?» — я только кивнул головой — условный знак, означавший: срочно встречаемся на кухне. Это был форс-мажор. Крах. Катастрофа.
— Да что случилось-то?
— …
— Ну говори же!
— Это… Это мои родители.
— Что — твои родители?
— …
— Да отвечай же! Ты меня пугаешь. На тебе лица нет!
— …
— Нет… Только не это… Ты же не хочешь сказать, что… С ними что-то случилось? Нет, не может быть… Они умерли?
— Хуже.
— Хуже?
— Гораздо хуже. Они едут сюда.
Скромность требует признать: есть вещи, технически не поддающиеся описанию.[15] Выражение Алисиного лица в ту минуту принадлежало области неопределимого, тут спасовал бы даже «Ларусс». Потом она рассердилась:
— Что значит — едут сюда? Почему ты не сказал им, что это невозможно? Только не сегодня!
— Пойми, Алиса, я ничего не мог сделать. Отец бормотал что-то насчет того, что они опоздали на пересадку… Короче, они сейчас будут здесь. Я и слова вставить не успел.
— Надо выключить свет.
— Что-что?
— Надо срочно погасить везде свет. А моим родителям скажем, что в этом доме такое правило. Мне кажется, существует такой обычай, в Польше, по-моему. Если кто-то приходит посреди обеда, хозяева делают вид, что их нет дома.
— Вот только Польшу сюда не впутывай, ладно? Полякам и без того досталось!
— Хорошо, а что тогда ты предлагаешь? Давай придумай что-нибудь! Ты представляешь, что будет? Мои родители только-только начали свыкаться с мыслью, что я выбрала в спутники жизни такого человека, как ты, а теперь еще…
— Все, хватит. Я понял, — оборвал ее я, предпочитая не слышать продолжения.
Несмотря на охватившую меня панику, я сумел наполнить водой стакан и подать Алисе. У девушек из хороших семей слабые нервы. Странная штука: подыскивая слова, чтобы успокоить Алису, я мало-помалу успокоился сам. Возможно, это неплохой способ бороться с собственными страхами: всегда держать рядом кого-то еще более слабого. На секунду мне пригрезилось, что я возглавляю агентство, выдающее напрокат невротиков. Усилием воли я вернулся к реальности. Алисины щеки понемногу обретали нормальный цвет — мой любимый, бледно-розовый.
Ситуация складывалась следующим образом. Родители Алисы старались изо всех сил, а я трясся от страха, что непредусмотренная и преждевременная встреча с моими разрушит все наши планы. Не успел я облачиться в тогу идеального зятя, как мои мать с отцом тут как тут — наперегонки несутся, чтобы ее запятнать. Вернувшись из кухни, где располагался наш штаб, мы решили поставить гостей в известность о предстоящем визите. Рано или поздно им все равно предстоит познакомиться, так почему бы не сегодня? Мать Алисы не сдержала удивления:
— Ну надо же! Они не предупреждали, что приедут, и все-таки приезжают!
— Да, мама. Это экспромт.
— Понимаю, понимаю. Экспромт. Конечно.
Мать Алисы и помыслить не могла, что в ее жизни настанет день, когда ей придется действовать экспромтом. Негибкая до заскорузлости, она планировала каждый час и каждую минуту и, может быть, даже знала точный день, когда умрет. Услышанное произвело на нее неизгладимое впечатление, и она все повторяла слово «экспромт», словно пробуя на вкус экзотический варваризм.
— Ну и что такого? — внес свою лепту Жерар. — Каждый может ошибиться с пересадкой. Вспомни лето семьдесят седьмого. Мы с тобой на две минуты опоздали на поезд и ночевали у твоих дальних родственников.
— Я помню, помню, — с ужасом в голосе подтвердила Элеонора.
А мне на память пришел фильм «Жизнь — это долгая спокойная река».[16] Я думал о гражданских и холодных войнах, о близких контактах третьей степени[17] и о четвертом измерении, думал о столкновении идей и мировоззрений, о различиях между капитализмом и коммунизмом, между солью и перцем, я думал сразу обо всем, и мой ужас был самым настоящим, а страх основан на соображении, в котором сейчас, в порыве саморазоблачения, я готов признаться: я хотел понравиться тестю с тещей. Я хотел, чтобы они приняли меня за своего, позволили обзавестись теми же привычками и проводить воскресенья так, как проводили их они, — в невыносимой скуке, но без сюрпризов. Я боялся, что мое происхождение в один миг разрушит все надежды на будущее. Жизнь каждого из нас похожа на круг. Мы тешим себя иллюзией, будто обладаем свободой маневра, чтобы забыть, что конечная точка совпадает с исходной. Хотя совершенно очевидно, что на самом деле мы движемся туда, откуда начали, — к праху. Неотвратимое вторжение моих родителей служило ярким доказательством этой истины.
Они ворвались в дом все в мыле. И треща как две сороки. Я едва сумел пискнуть, что их зовут Франсуа и Франсуаза (они даже не дали мне использовать эту оригинальную особенность в качестве милого вступления, способного разрядить обстановку). Скороговоркой со всеми поздоровались, практически не извинившись за то, что прервали нашу трапезу. Мать тут же раскритиковала поданные блюда, потому что они приготовлены не из экологически чистых продуктов, но сердиться на них было невозможно, они вдохнули жизнь в наши посиделки, и всем уже казалось, что они здесь давным-давно. Ко мне словно вернулись детские переживания. Родители постоянно подкидывали меня деду с бабкой, но, стоило им приехать, они сразу занимали столько пространства, что я моментально забывал, как долго они отсутствовали и как мне их не хватало. Они пожаловались, что совершенно вымотаны путешествием, хотя по их виду я бы этого не сказал. Мы сидели за столом, когда мой отец — сама простота — счел нужным сообщить:
— Там, где мы были, невозможно было помыться. Нужно было все экономить, даже воду. Представляете, я десять дней не принимал душ!
— Я хоть рукавичкой обтиралась, — добавила мать.
Опасаясь, как бы отец не принялся у всех на виду скрестись, я повел его в ванную. Элеоноре вроде бы не хватало воздуха, и я открыл окно. Внизу у нас располагалось небольшое кафе, в котором играла группа регги. В конце концов я решил, что окно лучше закрыть, дабы помешать проникновению в квартиру звуков, производимых под воздействием неумеренного потребления травы. Вот так я и дергался — сделаю что-нибудь, и тут же приходится с неловкими ужимками это исправлять.
Мать села с нами за стол и вкратце рассказала историю их путешествия. Они побывали в одном из затерянных уголков Колумбии.
— Но разве это не опасно? — всполошилась Элеонора, для которой самой рискованной экспедицией оставался переезд из летнего дома в Бретани на виллу в Севенны.
— Опасно? Ну, не опасней, чем ходить по нашим улицам, где тебя в любую минуту может сбить машина. Я это и сыну без конца твержу. Верно, Фриц? Я тебе все время повторяю, что твой образ жизни намного опаснее нашего, правда?
— Да, мама, правда, — опустив голову, признал я. — Ты мне часто это говоришь.
Моя мать и мать Алисы обменялись еще парой-тройкой банальностей на тему относительности такого понятия, как опасность. Их беседа больше всего напоминала диалог между немым сербохорватом и глухим техасцем. Наверное, именно поэтому они так щедро расточали друг другу улыбки. Каждая из них с интересом открывала для себя неведомый доселе мир. Жерар уставился на мою мать. Странно, но мне показалось, что ее рассказ о бродячей жизни его прямо-таки покорил. Послушав еще немного, он осмелился ее перебить:
— А где же вы там достаете «Фигаро»?
Моя мать захохотала как сумасшедшая. Алисин отец не скрывал удовольствия — наконец хоть кто-то оценил его юмор. Тут и мой отец подоспел из ванной и присоединился к застолью. Разговор вернулся в общее русло. Жерар поведал, что занимается бизнесом, и мои родители его за это не осудили. Мы подали десерт. Кофе они решили пить, перебравшись на наш красивый новый диван. Нас с Алисой больше не существовало. Играйте, дети, и не мешайте взрослым.
В общем, наши родители моментально нашли общий язык. Мы прямо обалдели: никакого культурного шока, которого мы так боялись, сплошное взаимопонимание. Мои мать с отцом и родители Алисы обычно проводили время в обществе людей, похожих на них как две капли воды. Впервые за долгие годы им выпал шанс вырваться за рамки собственных предрассудков, и они радовались этому как глотку свежего воздуха. Мы с Алисой перестали что-либо понимать. Они уже перешли на «ты» — еще чуть-чуть, и начнут приятельски хлопать друг друга по спине. От усталости мы едва держались на ногах, но делать нечего: наши позевывания были бессильны внести разлад в запущенный механизм зарождавшейся дружбы.
Через некоторое время наши предки все-таки вспомнили (спасибо большое!) о нашем присутствии. Между прочим, — мелкая, но существенная деталь — они торчали у нас дома. Алиса, совершенно измотанная, сидела положив голову мне на плечо. Эта ее поза и послужила причиной последовавшей бури. Сейчас все объясню. Мать посмотрела на мою невесту и пришла в умиление:
— Ах, до чего же она хорошенькая…
— Моя дочь! — горделиво подтвердила Элеонора.
— Заметь, мой сын тоже очень даже ничего, — сочла нужным уточнить моя мать.
— Прекрасная пара! — подвела итог Алисина (или это была моя? — все матери говорят примерно одно и то же).
Помню, после этого они начали нас разглядывать увлажнившимися от волнения глазами, словно до них только сейчас вдруг дошло, что жизнь пролетела и они сидят в гостях у собственных взрослых детей. Растерявшись под их пристальными взглядами, мы улыбались, как два подростка. И вот в самый разгар этого торжества семейной приязни мой отец неожиданно спросил:
— Слушайте, а как вы познакомились?
Ни Алиса, ни я не нашли в себе сил сразу ответить на этот вопрос. Помехи, засевшие в мозгу с прошлого раза, не давали нам собраться с мыслями, и мы молчали, продолжая идиотски улыбаться. Так и получилось, что инициативу взял на себя Жерар. Горя желанием показать, что прошлое осталось в прошлом и все забыто и прощено, он позволил себе пошутить:
— В клубе групповухи, вот где они познакомились!
Но, произнося эту фразу, он не учел, что мои родители не имели ни малейшего понятия о подоплеке этой милой шутки. И потому смотрели на него несколько удивленно. Вот тут-то и надо было все им объяснить, но, сам не знаю почему, мы не проронили ни слова, только сидели и смущенно моргали глазами. Впрочем, настоящее смущение поджидало нас впереди. Когда мой отец, уставившись на меня, проговорил:
— Ни капли не удивляюсь! Ты, Фриц, достойный сын своих родителей!
Элеонора чуть в обморок не хлопнулась. Вся вечеринка мгновенно предстала перед ней в новом свете. Она сочла, что сидит на диване слишком близко к моим родителям. Вскочив с места, она решительно произнесла:
— Ну все, нам пора.
— Вот именно, — подтвердил Жерар.
Возникшая неловкость так и не рассеялась. Алисины родители торопливо одевались. Прием завершился сокрушительным фиаско, хуже того — фиаско с дурным запашком. Да что ж такое творилось между нами с Алисой, чтобы наша способность вызывать катастрофы достигла таких высот? Мы стремительно шли ко дну, и я сделал последнюю отчаянную попытку спасти закупленную в «Икее» мебель:
— Да нет же! — крикнул я. — Мы с Алисой познакомились, потому что не любим лососину! Терпеть не можем!
Я не очень хорошо расслышал, но, по-моему, Элеонора пробурчала себе под нос что-то вроде: «Сумасшедший дом!» И ее худощавый белесый силуэт растаял в темноте лестничной площадки. Мрак поглотил ее — свет в подъезде не горел.
Алиса много работала: давала уроки немецкого на дому, а в оставшееся время преподавала в коллеже на окраине, в так называемом проблемном районе (что внушало ее матери неподдельный ужас). Я получил повышение в «Ларуссе» (что внушило неподдельный ужас моей матери). Мы жили вместе. И постепенно начала приобретать все большую привлекательность мысль о том, что недалек тот день, когда нам, вполне довольным этой прекрасной нормальной жизнью, захочется пожениться и произвести на свет мальчика, который будет играть в футбол, или девочку, которая будет играть на фортепиано. Как-то утром, размышляя об этих материях, я сказал себе: «Эге, Фриц! Похоже, ты стал взрослым мужчиной». Затем вспомнил о Селине и сделал маленькое уточнение: «Ты стал взрослым мужчиной с большими заморочками».
Тело Селины я знал наизусть. То, что поначалу представлялось ни к чему не обязывающим сексуальным пикником, неумолимо превращалось в рутину. И у меня все чаще возникало странное чувство, что настоящая моя любовница — Алиса. В общем, пора было кончать с этой связью. Но Селине как-то удавалось уговорить меня потянуть еще и не рвать с ней отношений. Теперь-то я понимал, что они превратились в нечто большее, чем простое слияние тел, и мысль о том, что я могу ее бросить, была ей непереносима. Селина физически не допускала ее. Утверждала, что любит своего мужа, а со мной всего лишь развлекается, но до меня уже дошло, что нельзя верить в легкомыслие женщины, которая отдается тебе так, как отдавалась мне Селина. И я уступал — из трусости, по привычке и в силу своей мужской натуры.
Мы пытались разнообразить наши постельные игры, особенно Селина. В своих стараниях вдохнуть жизнь в агонизирующее влечение она выглядела почти жалкой. Мы были как две свечи, которые догорают, да все не могут догореть, — две свечи, создающие обманчивое впечатление, что они не погаснут никогда, что крошечный огонек, озаряющий воск, будет трепетать вечно. Не знаю, кому принадлежит высказывание: «Только свечи знают тайну агонии», но мы с Селиной именно этим и занимались — все глубже проникали в тайну агонии.
Она не задавала мне вопросов о том, как я живу, а я строго-настрого запретил ей посылать мне эсэмэски по вечерам и в выходные. И все-таки я не знал покоя. Постоянно ощущал ее гнетущее присутствие в своей жизни. Та, которая была неиссякаемым источником легкости, превратилась в тяжкое бремя. Правду говорят, что поначалу все легко; счастье надо мерить на вес — хочешь узнать, в каком состоянии твоя любовь, прикинь, какие гири ее уравновесят. Одним словом, Селина серьезно омрачала мое существование, тем более что она — не буду скрывать — перешла к угрозам. Не прямым, не в лоб, но она явно мне угрожала — коварными намеками и взглядами. Если я откажусь с ней встречаться, она пойдет и расскажет все Алисе. Это был чистой воды шантаж. Самое противное, что я должен был расплачиваться за чужие грехи. За ее Харольда, которого я знать не знал. Его поведение давило на меня, как будто мы были поставленными рядом костяшками домино. И я имел все основания опасаться, что окажусь последним в ряду и именно на меня свалится вся длинная цепочка чужих разочарований.
Все это не могло не сказываться на наших отношениях с Алисой. И хотя ссорились мы теперь намного меньше, стычки между нами продолжались. Виноват в них большей частью бывал я, вернее, мой вспыльчивый характер. Алиса часто спрашивала, почему у меня плохое настроение, и я умирал от желания признаться ей во всем, рассказать о Селине и освободиться от груза, мешавшего мне спокойно смотреть в будущее. Но я отлично понимал: мое признание причинит ей такую боль, что дело кончится разрывом. Этого я допустить не мог. Приходилось наслаждаться счастьем, постоянно прислушиваясь к собственному сердцу, в котором тикал поставленный на обратный отсчет хронометр несчастья.
Я пришел домой уставший как собака. Это был один из тех вечеров, когда тебя охватывает какое-то душевное отупение. Когда смотришь по телевизору всякие ужасы, творящиеся на свете, и ворчишь, что у ведущего идиотская стрижка. В такие вечера ощущаешь себя частью самодовольного западного мира, погрязшего в мелких шкурных интересах. В такие вечера в крови преобладает холодный цинизм. У Алисы опять сидел ученик. Старшеклассник по имени Бенуа — он в этом году заканчивал лицей и хотел подтянуть немецкий, чтобы поступить на подготовительное отделение высшей школы с преподаванием на двух языках. Поразительно, как одни и те же вещи могут попеременно вызывать в нас то восторг, то ненависть. Раньше звуки немецкой речи, встречавшие меня с порога, воспринимались мною как пароксизм семейного счастья — так некоторые мужчины, приходя с работы, впадают в экстаз от несущихся с кухни ароматов телячьего бланкета. Я обожал, сидя в гостиной, прислушиваться к незнакомым словам, убаюканный незамутненным романтизмом. Но сегодня я ничего не желал слушать. Этот день высосал из меня все соки, и я бы предпочел, чтобы Алиса преподавала искусство молчания.
Я ходил по квартире как медведь и громыхал предметами, неосознанно выражая свое недовольство. Алиса жутко разозлилась. У нас с ней вообще настроения менялись без всякого перехода. Вот и сейчас, вместо того, чтобы вежливо поинтересоваться, что со мной случилось, она примчалась, обожгла меня ненавидящим взглядом и завопила:
— Фриц! Ты не можешь вести себя потише? У меня урок, если ты не заметил!
— Да что ты говоришь? А я, между прочим, у себя дома! Я здесь живу!
— Да что с тобой такое? Ты что, выпил? Точно! От тебя несет польской водкой!
— Вот только Польшу не надо сюда приплетать!
— Ах да, я забыла, поляки и без того настрадались!
— Слушай, чего ты разоралась, а?
— Я разоралась, потому что ты шумишь и мешаешь нам с Бенуа работать! А у бедного мальчика скоро экзамены!
— Мне чихать на твоего Бенуа и его экзамены! Типичный будущий безработный!
Тут появился и сам Бенуа. Я немедленно перед ним извинился. Кстати, я ошибся: он походил на типичного инспектора по сортоиспытанию сельскохозяйственных культур или даже, скорее, на консультанта по профориентации во вспомогательной школе. Ну да, после тяжелого дня мне требовалась разрядка. Я действительно пропустил пару рюмок, чтобы расслабиться. И как всегда, добился обратного эффекта. Никогда не пойму смысл выражения: напиться и забыться. Лично у меня от алкоголя пробуждается поразительная ясность сознания. Я пью, чтобы вспоминать. Зато точное количество выпитых рюмок стирается из памяти совершенно.
— Я нисколько не против, чтобы вы ссорились во время моего урока, — выдал Бенуа, — но, может, вы будете говорить по-немецки?
Мы прямо рты разинули. Все в дело, все на пользу дела. Несмотря на свою молодость, рядом с этим передовым монстром рентабельности я почувствовал себя стариком. Алиса немного поколебалась (ее лицо приняло выражение человека, ожидающего на платформе поезда), а затем принялась костерить меня по-немецки. Во всяком случае, это было мало похоже на Гёте. В другое время я наверняка оценил бы всю прелесть германской экспрессии, но тут у меня просто не было никаких сил. Я опустился на диван и стал слушать, как эта женщина оскорбляет меня на языке, которого я не понимаю. Парень стоял рядом и старательно строчил в тетради.
Эта картина навсегда останется одним из самых сюрреалистических видений в моей жизни.
Мне хотелось дать ей отпор, и я задумался, на каком бы языке это сделать. Я имел представление о многих иностранных языках, но именно представление, и не более того. Может быть, использовать смесь датского и сербохорватского? В конце концов я решил отдать предпочтение знакомым мне крохам польского. Правда, единственным, что мне удалось вспомнить, была фраза: «Вы не знаете, где здесь гостиница?» Вряд ли, усомнился я, эта польская острота уравновесит наши шансы. Перед превосходящими силами противника я был вынужден капитулировать. Вечная история. Но этот фокус хотя бы позволил нам немного разрядить обстановку. Наверное, людям вообще имеет смысл ссориться на иностранном языке. Бенуа не сводил с нас внимательного взора: подозреваю, что мы показали ему трогательную сцену из семейной жизни.
Урок закончился. Он сложил свои вещи и двинулся к выходу. Но с порога неторопливо, как при замедленной съемке, еще раз обернулся к нам. Мы поняли, что сейчас он скажет что-то важное. «Вам надо пожениться, — вымолвил он. — Вы в точности как мои родители».
Я лежу на полу, на ковре нашего прекрасного издательства. Ко мне один за другим подходят сотрудники, обеспокоенные моим состоянием. Некоторые из них прыскают в кулак, из чего я заключаю, что положение мое комическое. У меня сильно кружится голова. Любой нормальный служащий на моем месте потребовал бы бюллетень. Но мне никакой бюллетень не нужен, я хочу всем доказать, что я не какой-нибудь слюнтяй и, чтобы уложить меня в постель, требуется что-нибудь покруче, чем мешок с почтой. К счастью, мне удалось выкарабкаться, ужасно было бы умереть под лавиной почтовых открыток.
Фриц (1979–2006). После сумбурного детства, получив хаотичное, но блестящее образование, чудесным образом остепенился и нашел свое место в жизни. Согласно ряду непротиворечивых источников, вынашивал замысел трехтомной биографии Шопенгауэра, но безвременно погиб на рабочем месте, придавленный мешком с почтой.
Ничего этого не произошло бы, если бы в мозгу одного из сотрудников отдела маркетинга не зародилась свежая идея. Обычно все идеи маркетологов «Ларусса» сводились к организации викторин. Мы чрезвычайно любим викторины и обеспечиваем занятость сотрудников почтовой службы. Ответы на наши вопросы следует присылать в письменном виде (про интернет мы и слыхом не слыхивали) на почтовых открытках (о существовании конвертов нам ничего не известно). Отныне я могу служить живым доказательством того, что массе людей нечем заняться и они готовы дни напролет рыться в словарях, переписывать найденную информацию на открытки и сломя голову бежать с ними к ближайшему почтовому ящику. Разумеется, не просто так, а чтобы выиграть уикенд в талассоцентре или место рядом с Бернаром Пиво на финале «Золотых словарей».[18] Не исключено, что когда-нибудь будет разыгрываться уикенд в таласоцентре в компании с Бернаром Пиво (предел мечтаний нашей читательской аудитории).
С внезапно проснувшейся отвагой я поборол головокружение, сфокусировал раздваивающийся взгляд. У меня полно дел! От меня многого ждут в этом издательстве, я молод и динамичен, у меня остаются неиспользованные талоны на обед, и я никогда не ухожу последним с корпоративных вечеринок по поводу дней рождения или проводов на пенсию. Я далеко не всегда пользуюсь законными отгулами и способен жертвовать досугом ради производственных интересов. Странные мысли занимали в те минуты мой ум. Почему-то хотелось срочно составить список своих профессиональных достижений, как будто удар по голове и последовавшее за ним падение низвели меня до уровня новичка. Около меня оказалась молоденькая стажерка неопределенной внешности — то есть надо было подождать еще несколько лет, чтобы понять, в кого она превратится — в холодную неврастеничную красавицу или в жизнерадостную дурнушку, — она еще плавала между этими вариантами и в другой период моей жизни я вполне мог бы утонуть рядом с ней. Она постоянно меня благодарила: «Спасибо, месье». Даже если получала от меня всего лишь документы, которые надо отксерить. Но сегодня все изменилось. Из-за мешка с почтой и моего стремления что-то самому себе доказать. Одним словом, я решил, что отксерю документы сам.
— Вы уверены, месье? Давайте я это сделаю.
— Нет, спасибо, Урсула. Мило с вашей стороны. Но я сам схожу.
По пути к ксероксу я вдруг задумался. А ее точно зовут Урсула? Не Жозефина?
Войдя в комнату, где стоял ксерокс, я вспомнил, как раньше проводил здесь долгие дни — так знакомый запах на миг погружает вас в прошлое. Здесь веяло моей стажировкой и моей невинностью, такой недавней и уже такой далекой. В грустном одиночестве я включил аппарат и принялся штамповать ксерокопии. И тут вошла Селина.
— А, вот ты где. А я тебя везде ищу. Мне рассказали, как ты рухнул… Под мешком с открытками… — фыркнула она.
— Не вижу ничего смешного.
— Да брось! Раз ты не покалечился, это очень даже смешно.
— Ну, не знаю… Я как-то странно себя чувствую.
— Ничего, пройдет… Постой-ка…
— Что такое?
— Ты… ты… ты не…
— Да что случилось-то?
Я совершенно забыл о ее сверхспособностях. Откровенно говоря, я так и не разобрался, правда это или нет, но на моей памяти она несколько раз проявляла поразительную проницательность в отношении тех или иных людей. И вот сейчас ее внезапно побледневшее лицо исказила гримаса боли. Я ошарашенно смотрел на нее, ничего не понимая. Между нами повисла напряженная тишина. Наконец она заговорила:
— Фриц, мне все известно. Все, что ты пытаешься от меня скрыть… Я все вижу… Я вижу, как ты… ксеришь… Ты ксеришь так, как будто… хочешь меня бросить… Потому что ты… Ты собираешься жениться…
Селина продолжала бормотать что-то невразумительное. Но откуда она могла узнать? Мы с Алисой приняли решение сделать еще один шаг к нормальной жизни всего несколько часов назад. Никто ни о чем не догадывался. Я и сам весь день пребывал в каком-то странном промежуточном состоянии между счастьем и страхом. Очевидно, оно и стало причиной моей невнимательности, когда с полки свалился мешок. И вот хватило всего одной ксерокопии, чтобы я был разоблачен.
Я подумал вот о чем. Вопрос викторины касался понятия свободы. Участникам предлагалось найти для него различные определения. Что из этого вытекает? Не успел я принять решение о женитьбе, как получил по кумполу мешком свободы.
Селина зажала меня в угол, и мне не оставалось ничего, кроме как признать ее правоту. Что я и сделал. Да, я собираюсь жениться. Нет, я больше не хочу продолжать наши встречи. Вдруг она подошла к двери и заперла ее на ключ. Эта женщина имела ключи от всех помещений издательства. Никогда не связывайтесь с женщинами, у которых есть ключи. Всех впускать, никого не выпускать. Передо мной стояла не Селина Деламар, а какая-то другая, совершенно непохожая на нее женщина. Может, ее звали Магали Деламар. Или Жюдит Деламар. Очень страшная женщина. И я на самом деле испугался. До того, что с места сдвинуться не мог. Я боялся, что она меня убьет. Может, мне судьбой предначертано умереть сегодня? Я чудом спасся от почтового мешка, но с ненавистью разгневанной женщины мне было не совладать. А она меня возненавидела. Потому что прекрасно понимала, что отныне все изменится. Она отлично знала, что я подвержен приступам трусливой стыдливости и, женившись, уже не смогу с ней видеться. Она принялась хлестать меня, рыча, что этого никогда не будет, что я не посмею вот так взять и бросить ее. Потом бухнулась передо мной на колени. Утратив всякое достоинство, отбросив приличия, жалкая и униженная. Я вспомнил нашу первую встречу и свое первое впечатление от сильной красной женщины, восседавшей у себя в кабинете. Что от нее осталось? Тень, оплакивающая мою тень.
Я поднял ее с пола. Она все рыдала и рыдала. Впервые в жизни я столкнулся с проявлением такой муки. Этому мигу было суждено наложить свой отпечаток на все мои последующие отношения с женщинами, хотя тогда я, конечно, об этом не догадывался. Отныне я не предприму ни одного шага, не подумав о тех, кому он может причинить боль. И самые счастливые мои минуты будут навсегда запятнаны страхом перед чужой хрупкостью. Я все пытался ее вразумить, бормоча какие-то банальности насчет того, что так уж устроена жизнь, когда раздался стук в дверь. Наша любовная драма внесла неразбериху в слаженный танец стажеров вокруг ксерокса и нарушила плавное течение трудового процесса. Селина поднялась с колен и окинула меня взглядом, полным холодной ярости. Потом вышла, так и не причинив мне никаких увечий. Я весь горел. В туалете, умываясь холодной водой, я обнаружил у себя на щеке слезинку. Сначала я подумал, что это капля воды, но нет, это точно была слеза. Я оплакивал свой жестокий и неизбежный разрыв с Селиной Деламар. Вот и все, словно говорила мне слезинка, — я буквально слышал ее шепот, повторявший слова, которые моя совесть и так знала наизусть.
Назавтра Селина взяла больничный. Звонить ей я не стал, предпочитая разом обрубить все концы, хотя понимал, что на работе нам хочешь не хочешь придется пересекаться. Я с тревогой обдумывал неизбежность этих встреч, когда Урсула — или Жозефина? — принесла мне последнее издание «Ларусса». И я позволил себе поверить, что это знак наступления новой жизни.
Рассказывая о встрече наших родителей, я слукавил. Даже удивительно, что такой позитивно настроенный человек, как я, настолько зациклился на ее мрачных сторонах. Пора восстановить справедливость, а главное — поведать, чем все завершилось. Разумеется, мои родители вовсе не были любителями группового секса. Напротив, мне нередко казалось, что они принадлежат к тем наивным и простодушным чудакам, которые способны на подвиг супружеской верности. Не успела Элеонора выйти на лестничную площадку, как мой отец догнал ее, объяснил, что пошутил, и все вместе они весело посмеялись над случившимся. Мало того, этот эпизод только крепче их сплотил и дал повод к новым взрывам хохота.
— Подумать только! А я уж решила, что вы сейчас нам предложите… Не отходя от кассы… У детей на глазах…
— Еще чего не хватало!
И опять ха-ха-ха и хо-хо-хо. И «ой, я больше не могу», и «нет, ну это надо же»! И громкое ржанье у нас над головами.
Одним из главных последствий этой встречи стало то, что моя мать наконец-то обзавелась мобильным телефоном. Она засыпала меня эсэмэсками, и меня не покидало ощущение, что я ем суши в компании с нью-йоркским художником-неврастеником (таково мое сегодняшнее определение сюрреализма). Телефон ей подарили родители Алисы, и неожиданно для самой себя она признала, что в современности может быть своя прелесть. Наблюдать за такой эволюцией мне было нелегко — после того, как они все детство и юность канифолили мне мозги. Что со мной станется, обеспокоенно думал я, если они начнут голосовать за правых? В свою очередь, Алисины родители в полном соответствии с эстетикой перевертышей на несколько дней съездили в Ларзак.[19] Судя по всему, особенно по некоторым телевизионным передачам, они с легкостью вписались в модную нынче тенденцию, которая заключается в стремлении пожить чужой жизнью. Все меняются всем, как на меновом рынке. А какую жизнь я выбрал бы для себя, будь у меня возможность бартера? Пожалуй, я бы не прочь торговать сорочками. Или галстуками. Да, точно, именно галстуками! Целыми днями любоваться на чужие шеи! Проникать в душу человека посредством созерцания его шеи! Должно быть, классная штука — торговать галстуками. И наверняка в этом нет ничего сложного. Это же вам не брюки. Сразу видишь, подходит человеку галстук или нет. И не надо по три часа в день складывать тряпки ровными стопками или развешивать на плечики. Да, теперь мне все стало ясно. Я хотел бы стать продавцом галстуков.
Удивительное взаимопонимание, установившееся между нашими родителями, бесспорно, ускорило созревание идеи женитьбы. Как будто наш союз был необходим, чтобы придать их дружбе официальный статус. На нашу любовь они смотрели как на своего рода оправдание. Но меня это не смущало. Честно признаюсь: я получал удовольствие от семейных посиделок по воскресеньям. Впервые в жизни мое существование входило в нормальную колею, о чем я всегда мечтал. И ареной этой нормальности стала наша гостиная. Мы с Алисой присутствовали на ней в качестве зрителей, чтобы не сказать — в качестве декорации, подогревая азарт основных действующих лиц.
Частым гостем была у нас и Лиза, как всегда брызжущая энергией. Никто никогда не расспрашивал ее о личной жизни. Красавица и умница, она ни с кем не встречалась — во всяком случае, по ее словам. Что до меня, то я всегда думал, что она слишком дорожила своей свободой. К жизни она относилась как к выпавшему на ее долю счастливому шансу, который ни в коем случае нельзя упустить. Когда мы сообщили ей, что собираемся пожениться, она расплакалась и бросилась нас обнимать — сначала сестру, потом меня. Мы образовали трио, способное разыграть любой сложности партитуру в шесть рук. Все эти сцены дышали благостью, как будто мир вокруг нас окрасился в пастельные тона и приобрел вкус леденцов детства. До того, как все рухнет, счастье всегда зашкаливает. Следует опасаться бьющего через край счастья, потому что оно служит провозвестником горя.
Накануне свадьбы Селина потребовала встречи. Я зашел к ней в кабинет спокойно и непринужденно. Раз она сама меня вызвала, решил я, значит, больше не злится. Все последние месяцы мы старательно избегали друг друга, и она меня не преследовала. Поэтому я убедил себя, что она смирилась с моим решением. Если честно, я был уверен, что она вызвала меня, чтобы пожелать счастья. Но, едва открыв дверь, я понял, что зря на это рассчитывал. Что только такой наивный юнец, как я, мог верить в то, во что я позволил себе поверить. Эта наивность закупорила все поры моего тела, пока я поднимался к ней по лестнице. По ее лицу я сразу понял, что передо мной глубоко несчастная, отчаявшаяся женщина. Она смотрела на меня взглядом женщин с полотен Мунка. Даже ее силуэт хранил мучительные воспоминания о минутах, проведенных в корчах боли. Меньше всего на свете я винил в этом себя. Просто есть люди, которые непостижимым образом несут в себе зерна саморазрушения, и нужно лишь время, чтобы они дали ростки.
Мартин Шмидт (1881–1947), летчик немецкой армии. Известен тем, что дезертировал с первого же сражения Первой мировой войны. В своей стране долгое время считался символом трусости, но впоследствии усилиями пацифистов был реабилитирован.
Я хотел уйти. Но не мог пошевелиться, не мог отвести глаз от женщины, на которую прежде смотрел так подолгу. Повисшее молчание душило меня, руки и ноги как будто забыли, для чего предназначены. Сколько я так стоял — не знаю.
— Я рада тебя видеть, — наконец сказала она.
— Я тоже, — солгал я.
— Наверное, тебе интересно, зачем я тебя позвала.
— Да нет… Хотя вообще-то да…
— Узнаю тебя. Тряпка.
— Я не тряпка. Просто не думаю об этом. Ты хотела меня видеть — я пришел. Может быть, зря.
— А может, и не зря. Как знать?
Разговор принимал какой-то странный оборот. Мы обменивались короткими, почти торжественными фразами. Да как мне в голову пришло, что она будет поздравлять меня с предстоящей женитьбой? Нельзя же быть таким кретином! Она все так же ела меня взглядом. Я избегал смотреть ей в глаза, вместо этого озирая безжизненную обстановку ее кабинета, заполненного массой самых нелепых предметов. В конце концов я уставился на тумбочку, и тут же память услужливо подсказала мне, что на этой тумбочке мы с ней занимались любовью. Что касается Селины, то ее таланты, судя по всему, не ограничивались толкованием манипуляций с ксероксом. Она читала в моем мозгу как в открытой книге.
— Помнишь, что мы выделывали на этой тумбочке?
— Помню.
— Вот почему я тебя и позвала.
— Чтобы поговорить о тумбочке?
— Очень смешно.
— Тогда зачем?
— Чтобы поговорить о любви. О физической любви. Ты знаешь, что я уважаю твой выбор. Все последние месяцы я не мешала тебе жить своей жизнью.
— Это правда.
— Завтра ты женишься. Уже завтра ты станешь женатым человеком. Ты всегда об этом мечтал. Добропорядочным семьянином. И с нашей связью будет покончено.
— С ней уже покончено.
— Дай мне договорить. Что ты меня все время перебиваешь? Как раз об этом я и хочу тебя попросить. Поставить точку в наших отношениях. Мне это необходимо, Фриц. Физически необходимо, понимаешь? И ты не посмеешь мне отказать.
— В чем отказать?
— Не прикидывайся дурачком. Я хочу провести с тобой последнюю ночь. Хочу, чтобы свою последнюю холостяцкую ночь ты провел со мной. После этого я исчезну. Клянусь тебе. Что тебе стоит? Придумаешь что-нибудь, сочинишь какую-нибудь байку.
— Мне ничего не надо изобретать. Алиса сегодня ночует у сестры.
— Это означает, что ты согласен?
— А у меня есть выбор?
— Нет. Выбора у тебя нет.
Я часто задавался вопросом по поводу этого самого выбора. Пытался убедить себя, что Селина не оставила мне выхода, угрозами навязав свою волю. Но так ли это на самом деле? Разве я не испытывал желания провести с ней эту последнюю ночь? Похоронить прошлое в объятиях прошлого?
Вернувшись домой, я осмотрел свой костюм, пожалев, что он слишком черный. Изучил в зеркале свое лицо, порадовавшись отсутствию даже мельчайшего прыщика. Мне хотелось вступить во взрослую жизнь с безупречно чистой и гладкой кожей, без всяких пережитков отрочества. Я позвонил Алисе. В трубке слышалось Лизино кудахтанье — они занимались примеркой платья, видеть которое мне не полагалось ни в коем случае. Обычай, позволяющий мужчине в день свадьбы пережить потрясение, увидев свою жену всю в белом. Алиса обеспокоенно спросила, что я намереваюсь делать вечером, и я с поразительной легкостью солгал. Сказал, что побуду дома один, ну, может, выйду пройтись немного, в кино схожу. Я даже отпустил какую-то шуточку. Никакого отвращения к себе я не испытывал — хотел бы испытать, но нет, не испытывал.
Мы встретились в отеле. Селина ждала меня лежа в постели. Это была совсем другая женщина, не та, с которой я разговаривал днем. За какие-нибудь несколько часов к ней вернулся весь тот блеск, что я так любил в ней. Подходя к ней, я подумал, что последний раз — он в точности как первый.
Народу собралось видимо-невидимо. Здесь была представлена вся моя жизнь (официальная). Пришли коллеги по работе. Мой друг Поль привел свою невесту (с тех пор, как они познакомились, мы стали реже видеться). Мне его девушка понравилась, особенно ее рот. Он у нее странной формы, на первый взгляд асимметричной. На самом деле — ничего подобного. Просто он создан для произнесения согласных звуков. Лучше всего ей удается звук «р». Когда она произносит «р», ее лицо озаряется каким-то сиянием. Они оба выглядели вполне счастливыми, и я подумал, что сегодняшнее мероприятие натолкнет их на кое-какие мыслишки. Поль не отходил от меня ни на шаг. Мой свидетель, он не хотел упускать ни крошки из моих переживаний. Наклонившись, он шепнул мне на ухо определение:
Счастье, сущ. ср. р. Состояние полного удовлетворения.
Вот, значит, что такое счастье. Состояние полного удовлетворения. Ровное и круглое, без единой трещинки. Интересно, а можно быть счастливым, не испытывая полного удовлетворения? И вообще, разве бывают в жизни минуты, когда человек испытывает чувство полного… да чего угодно? В день своей свадьбы я постиг ограниченность ретивых составителей словарей, даже такого, как «Ларусс». Ибо есть слова, которым нельзя дать определение.[20] Счастье не втискивается в заданные рамки, счастье бесконечно, как воздух, которым мы дышим. Вот так я размышлял, когда появилась Алиса, вся белая и на мгновение вечная; я почувствовал нашу с ней значительность — значительность любви. Я был героем, и сама мифология приближалась ко мне с широкой улыбкой.
До церемонии у нас еще оставалось немного времени. Ко мне без конца подходили какие-то пожилые тетушки, обнимали и целовали. Я и не знал, что у меня такое количество родственников — мать с отцом тщательно скрывали от меня их существование. Но Алисины родители, затеявшие эту грандиозную свадьбу, убедили их пригласить всех до единого. Так что зрителей, явившихся послушать наши обеты, будет полно: такая тьма народу ради двух «да».
Карлос Болино (1916–1992), перуанский промышленник. Родился в Лиме, родители неизвестны. С раннего возраста предоставленный самому себе, добился поразительного промышленного успеха, изобретя самочистящийся ковер. За несколько лет стал обладателем крупнейшего в стране состояния и намеревался выдвинуть свою кандидатуру на президентских выборах. Осуществлению этих планов помешала его болезненная страсть к игре. Говорили, что он потерял все за один оборот рулетки. Он поставил на черное, а выпало красное. По ряду свидетельств, кончил свои дни бездомным бродягой, но никогда не расставался с ковриком.
Я забыл сказать, что в тот день стояла прекрасная погода, что мы толпились на красивой площади перед мэрией и что время сделало попытку остановиться. В общем, мне хотелось бы все это описать, хотелось бы передать ощущение последних секунд красоты, последних секунд существования мира, представлявшегося мне вечным. Все собралось воедино, все составляющие моей жизни, идеально подогнанные одна к другой, да, это было счастье, да, это было состояние полного удовлетворения, и мое сердце билось, отсчитывая секунды, удар, еще удар, оно отстукивало секунды счастья, и я уже не помнил, какое сегодня число, может, 12 июня, а может, 12 октября, просто в тот миг, выпавший из обыденности, настоящего не стало, и я еще подумал, до чего жарко в пиджаке, правда, очень жарко, потому что солнце слепило, и у меня все плыло перед глазами, я имею в виду, что лица друзей казались искаженными в свете лучей, и капли пота всерьез начинали угрожать моей элегантности, и все, что меня окружало, приобретало деформированный вид обманутой мечты, расцвеченной пестрым крапом… и над всем царила белизна… особенно белизна Алисы… белизна, видная мне издали… ее белизна, выделявшаяся на фоне дружеских силуэтов… там стояла моя избранница, и в моей памяти метеором пронеслись воспоминания о нашей первой встрече, о смеющихся гостях и пленившем меня жесте, и вот теперь она должна была стать моей женой, и не было во французском языке слова прекрасней… словари — не более чем предлог, чтобы спрятать в своих толщах это слово — «жена»… и она будет моей женой, Алиса, такая белая, будет моей женой… я знал, что ко мне обращались с разговорами, я даже разбирал отдельные звуки, но их смысл ускользал от меня, я плавал между воспоминаниями и мечтами о будущем… все мое сознание занимал влюбленный образ белизны, белое — мой цвет, наш цвет, цвет слова «да»… и медленно, очень медленно, до меня дошло, что сюда вторгся еще один цвет… неуместный сегодня цвет, исключая, может быть, цветы, но к нам приближался вовсе не цветок… к нам приближалось что-то красное, и это красное намеревалось опрокинуть белое… я не сразу догадался… мне понадобилось время, чтобы понять, чтобы приглядеться и понять, что я не ошибаюсь, что это действительно Селина Деламар, что Селина Деламар разговаривает с Алисой и губит мою жизнь.
Я бросился к ним. Как в страшном сне, ноги отказывались мне повиноваться, я не мог заставить их двигаться быстрее — силы покинули меня. Селина исчезла так же быстро, как появилась. Я смотрел на Алису и ее белизну — и та и другая замерли, словно неживые. Она повернула ко мне голову и прочитала панику в моих глазах; этот взгляд подтверждал, что все услышанное — правда; да, один только взгляд, и у нее не осталось никаких сомнений: человек, за которого она собралась выйти замуж, провел эту ночь с другой женщиной; всего несколько часов назад он лежал в ее объятиях и повторял «да, да!», как будто — подлец, подлец! — репетировал, как будет говорить свое «да» уже ей. В глазах Алисы я прочитал смерть. Потом она развернулась и побежала. Белизна умчалась прочь. Вокруг меня поднялся ропот, сменившийся тягостной тишиной. Никто ничего не понимал. Невеста удирает, жених пытается ее догнать. В голове у меня царила пустота. Я не думал о том, во что теперь превратится моя жизнь, я просто хотел догнать Алису, все ей объяснить и повернуть время вспять. Она бежала очень быстро, машины едва успевали затормозить перед ней — она вполне могла погибнуть под их колесами, что меня не удивило бы: как известно, беда не приходит одна. Я был уверен, что даже смерть не так ужасна, как то, что сейчас происходило. От бега я уже начал задыхаться. Сказывалась бессонная ночь. Мне было жарко, я обливался потом, а вдали все мелькал силуэт той, которая уже не станет моей женой, потому что теперь-то мне стало ясно, что между нами все кончено, что бегу я за тенью, за незнакомкой. Но я не сбавлял темпа, а Алиса летела вперед, срезала углы, сворачивала в узкие улочки, чтобы затеряться в их лабиринте, и прохожие провожали взглядами бегущую девушку в подвенечном платье. На меня, мокрого от пота и стыда, они тоже таращились — как на жалкого неудачника, каковым я и был. Горе замедляло мой бег, но и Алиса, я видел, постепенно сбивалась с ритма, так что у меня на миг мелькнула мысль: может, мы еще соединимся? Обнимем друг друга? Она надает мне пощечин, это ясно, но позволит оправдаться, и я объясню ей, что эта женщина — попросту ненормальная. Разве можно верить женщине, способной учудить подобное? Ни в коем случае нельзя! Во мне проснулась надежда, но белизна продолжала от меня удаляться. Мы оказались на маленькой улочке, я ее помню до сих пор, эту улочку, и, добежав до ее конца, я обнаружил, что не знаю, куда она с нее свернула — налево или направо. Я больше ничего не видел, только солнце, которое било мне в глаза, как будто собиралось еще долго поджаривать меня на медленном огне, и это было мне карой.
Как рассказать о том, что прошло время, что жизнь топтала меня на протяжении десяти лет? Не представляю, о чем говорить, с чего начать. Привыкший навешивать ярлыки на других, я физически не способен собрать в кучку собственные мысли и чувства. Очевидно одно: я здорово изменился. Меня стало трудно узнать, и не исключено, что именно к этому я и стремился в долгие месяцы своей глухой тоски. Больше всего мне хотелось, чтобы знакомые перестали смотреть на меня с брезгливым состраданием. Я превратился в парию: негодяй и злодей, я сполна заслужил свое изгнание в подземелье мира. Я остро страдал еще и от несправедливости, от диспропорции причин и следствий. Некоторые совершают преступления против человечества и спокойненько живут себе поживают в пампасах. Но я-то, я? Мне, всегда считавшему себя человеком глубоко порядочным и обремененным моралью, постоянно стремившемуся поступать по совести, выпало на долю такое, что другим и не снилось. Самое ужасное, что я причинил боль женщине, которую любил, такую непереносимую боль, что при мысли о ее муке моя собственная рана саднила еще больше. Скажу сразу: за эти десять лет я ни разу не слышал об Алисе. Звонить ей я не смел, раздавленный своим позором. Так, в молчании, и пролетели эти годы. В самом начале я еще колебался, хотя понимал, что нет на свете таких слов, которые способны исправить то, что я натворил. Никакое сочетание литер не могло отменить крах любви. В таком душевном состоянии я пребывал в первые дни, и, наверное, с них и следует начать повесть об этих десяти годах. Начать с начала. Рассказать о десяти годах, которые привели к тому, что сейчас я сижу там, где сижу, в просторном кабинете, и пытаюсь осмыслить свою жизнь. Прямо передо мной стоит телефонный аппарат. Я еще не знаю, что через несколько секунд он зазвонит. Не знаю, что услышу голос Алисы. Ровно через десять секунд она вновь возникнет из десятилетнего небытия.
Под палящим солнцем я вернулся на площадь перед мэрией. Понятия не имею зачем. Можно подумать, меня вело тщеславное желание усугубить кошмар еще большим кошмаром. Все на меня глазели, но никто не издал ни звука. Никогда мне не забыть этих взглядов, этой охватившей всех жуткой неловкости. Не думаю, чтобы существовали слова или жесты, способные меня приободрить. Не знаю, сколько я там простоял, но через некоторое время убрался прочь. Такси довезло меня до ближайшего вокзала, и я сел в первый же отходящий поезд. Надеясь, что он увезет меня куда-нибудь далеко.
Сидевший рядом со мной мужчина обратился ко мне:
— Вы едете на свадьбу?
Его лицо покрывала трехдневная щетина. Впрочем, не уверен, возможно, он не брился уже целую неделю. Он носил маленькие круглые очочки. Я хотел ему ответить, но не смог.
— Я почему спросил… Вы в таком костюме, как будто едете на свадьбу… Кстати, обратите внимание, сам я хоть и не в черном, но еду на похороны.
— …
— Отца хоронить. Три дня назад умер. Я, конечно, точно не знаю, но почему-то уверен, что он бы не одобрил, если бы я приехал в черном. Мы с ним в последнее время редко виделись. Если честно, мы с ним вообще мало виделись. Так-то вот. Он почти не сидел на месте. Когда мне сообщили, что он умер, я первым делом подумал: ну вот, теперь хоть перестанет носиться как угорелый. Хоронить будем в Крозоне. Это на краю Финистера. На побережье, как он и хотел… Поближе к морю. Но, может, я вам надоедаю?
— Нет… Просто я…
— Вам не хочется разговаривать, понимаю. Жизнь паршиво устроена, что ж тут поделаешь? В кои-то веки мне захотелось поговорить, а попался тот, кто говорить не желает. А с вами, я так чувствую, все наоборот. Вы обычно не прочь поболтать, вот только сегодня вам как раз говорить и не хочется.
— Это правда. Соболезную вам… Из-за отца…
— Спасибо. Но знаете, что меня больше всего угнетает? Что на похоронах никого не будет. Я у него один, и даже позвать некого. Странно, но именно это меня и огорчает. Очень огорчает. Не то, что он умер, а то, что на похоронах никого не будет. Представляете? Ужас, верно?
— Да уж. Не знаю даже, что вам сказать.
— Можно мне задать вам один вопрос?
— Задавайте.
— Куда вы едете? Потому что если… Если вы завтра будете не слишком далеко, может, вы согласились бы… Хотя это дико звучит…
— Я с удовольствием приеду, — брякнул я без лишних раздумий. Лицо этого человека показалось мне трогательным, а перспектива заняться хоть чем-то воодушевляла. Когда падаешь в бездонную яму, посещение похорон вполне способно послужить спасательным кругом. Он явно обрадовался и даже пришел в волнение. Может быть, мы подружимся? В царстве горя обстановка благоприятствует установлению прочных связей.
— В самом деле? Не знаю даже, как вас благодарить. Отец будет страшно рад!
— ?..
— Э-э… Ну, я уверен, что это доставило бы ему огромное удовольствие.
Попутчик продолжал рассказывать про своего отца. Минутами мне даже удавалось расслышать, о чем он говорит. Я имею в виду, что, изредка выныривая из своего дурмана, отдельные его фразы я воспринимал не просто как шумовой фон. Но тут до меня вдруг дошел смысл происходящего, и у меня перехватило дыхание. Я получил приглашение на похороны в день своей свадьбы. Что могла означать подобная символика? Что я собираюсь хоронить самого себя? По ощущениям, процесс самораспада вступил во мне в активную фазу. Руки и ноги стали как резиновые — поднеси кто-нибудь ко мне сейчас горящую спичку, я, наверное, не почувствовал бы ожога. Тело свело мощной судорогой, потом заложило уши. Я смотрел, как шевелятся губы попутчика, излагающего в меру своих познаний биографию отца, эти круглые губы, которые снова и снова обращались ко мне, я смотрел на них, но видел Алису, одну Алису, даже в лице этого чужого мужчины я видел Алису, Алису в трехдневной щетине, и думал, что всего три дня назад мы были так счастливы, мы двигались в будущее, а теперь будущее умерло, потому что в настоящем мы совершили самоубийство. Мужчина говорил, а у меня по щекам текли слезы.
— О, знаете, все-таки он не слишком мучился…
— …
Тут до меня дошло, что он решил, будто я плачу из-за его отца, и я засмеялся. Бедняга, он наверное ничего уже не понимал. А что тут было понимать? Что вся наша жизнь — анекдот? Я включился в разговор и опять вслушался в его речь. Пару раз в ней мелькнуло слово «галстук», пробудив во мне живейший интерес.
— Простите, вы, кажется, что-то говорили про галстуки?
— Да, я как раз говорил про галстуки. Мой отец продавал галстуки.
— Он продавал галстуки?
— Да. Он был разъездным торговцем. Мотался по городам с чемоданами галстуков.
— Он правда продавал галстуки?
Он уставился на меня, впервые усомнившись в моей способности поддерживать адекватную беседу. Конечно, откуда ему было знать, что для меня торговля галстуками — не просто одна из профессий. Что в мечтах я видел себя торговцем галстуками. Что это ремесло казалось мне противоядием от «Ларусса». Теперь я жадно внимал ему, впитывая каждую подробность из жизни человека, посвятившего себя торговле галстуками.
— Вообще-то меня зовут Бернар, — сказал он.
— А меня Фриц.
Он воздержался от комментариев и не стал спрашивать, не немец ли я. Поладить с ним, предположил я, будет просто, несмотря на его словоохотливость. И я решил, что поеду с ним. Так я очутился в Финистере. На краю земли. Туда тебе и дорога, подумал я.
Бернар пошел в морг. Я ждал его внизу. Когда он спустился, его было не узнать. Я хотел сказать ему что-нибудь, но сам себя остановил — что тут скажешь. На такси мы добрались до дома, где жил его отец. Это был маленький незаметный домик. Скромный, чтобы не сказать робкий. Мы открыли ставни, но в доме стало ненамного светлее. Внутри царила идеальная чистота. Как будто хозяин интуитивно знал, что скоро умрет, и постарался навести порядок. Например, перемыл всю посуду. Я представил себе, как он споласкивает тарелки, понимая, что делает это в последний раз. Ну не странно ли? Зачем мыть тарелки, если вот-вот умрешь? Может, это и есть верх деликатности — перед смертью прибрать за собой?
Мы сели за стол, покрытый клеенкой — старенькой клеенкой, по поверхности которой прежде с равными интервалами дефилировали целые поколения хлебных крошек, а теперь на ней стояли два стакана, совершавшие регулярные рейсы между страной полноты и страной пустоты (кочевые стаканы). Смеркалось, и я пил плохонькое красное вино вместо положенного мне в тот день шампанского. Через некоторое время я, как человек ответственный, поднялся и взял телефон. На него пришла куча сообщений. Все интересовались, куда я подевался. Я и сам толком не понимал, где нахожусь, но это не имело никакого значения — все хотели знать, как я себя чувствую. Тогда я отправил несколько лаконичных успокоительных эсэмэсок; в подобных случаях достаточно оповестить людей, что ты не покончил с собой, чтобы не волновались зря. Я действительно не покончил с собой — я сидел и напивался в обществе нового друга, отец которого умер где-то в Бретани. В каком-то смысле это тоже напоминало самоубийство. Меня одолевали странные чувства, совсем не обязательно вызванные алкоголем. Честно говоря, я не ощущал себя таким уж несчастным. Просто в какой-то момент мне показалось, что сейчас, вдали от всех, я впервые в жизни оторвался от привычной среды. Я утратил всякую связь с тем, что составляло мое существование, словно повис между небом и землей, и от этого испытал облегчение. В эсэмэсках я написал, что у меня все хорошо, что я уехал и прошу некоторое время меня не разыскивать.
Прочитав что-то в моем лице, Бернар спросил:
— Тебе что, надо уезжать?
— Нет, — ответил я, — мне надо остаться.
Он засмеялся. Мне было приятно, что я сумел его развеселить. Ничего не выпытывая, он понял, что я тоже, как и он, пережил какое-то несчастье. Как знать, может быть, вместе нам удастся найти брешь, сквозь которую к нам проникнет улыбка, а главное — забвение?
В тот вечер я с удовольствием слушал его. Он торговал бритвами. Я ахнул. Но он не видел в этом ничего особенного. Он вообще никогда не обращал внимания на символы. Его отец продавал галстуки, а он брил шеи. Продавал лезвия для той же части тела, которую обслуживал его отец. Будь у него сын, подумал я, ему бы надо заняться торговлей веревками. Их семейный бизнес крутился вокруг шеи. И с каждым поколением кольцо сжималось. Угроза шее росла. Я уже прилично набрался, когда поделился с ним этой теорией. По-моему, он меня не понял. Тем более что у него имелась собственная:
— Для моего отца галстук был лучшим средством, чтобы не слететь с катушек. Повязать на шею галстук все равно что поставить корабль на якорь.
Я задумался над этим образом. Может, именно это подспудно привлекало меня в галстуках? Повязка, рубцующая раны, нанесенные детством без руля и ветрил.
Затем Бернар показал мне отцовскую коллекцию галстуков. Открывая очередной чемодан, он горестно вздыхал: «Жалко, как много осталось непроданных». Воображение нарисовало мне образ умирающего старца, который и в агонии думает об одном: «Ну что за хрень! Помирать на куче нереализованного товара!» Мы с искренней печалью перебрали все галстуки. Галстуки-сироты. Бернар рассказал, с какой любовью относился к ним отец:
— Понимаешь, для него это была не просто работа. Он прямо-таки помешался на галстуках. Думал как галстук, жил как галстук, наверное, и умер как галстук…
— И был по-своему прав. Галстук, знаешь ли, это… затягивает, — ответил я.
И мы оба расхохотались. Давненько не случалось мне так надраться, как в тот вечер. Тело, еще находившееся под действием анестезии, утратило способность реагировать позывом к рвоте или печеночной коликой (горе повышает сопротивляемость).
Проснулись мы довольно рано. Похороны должны были состояться ближе к полудню. Стояла хорошая погода; светило яркое, уверенное в себе и в своей власти над тучами солнце. Почти час мы потратили на выбор галстуков. Не знаю почему, но мне захотелось надеть желтый. Бернар последовал моему примеру. Видок у нас, подозреваю, был еще тот: опухшие с похмелья рожи, и оба — в желтых галстуках. То ли мне послышалось, то ли один из могильщиков сказал другому: «Поляки, что ль?» Впрочем, не уверен. Я вообще не уверен, что все это имело место в действительности. Я плавал в каком-то тумане, двигался в замедленном темпе, словно перемещался по Луне (во всяком случае, мне казалось, что именно так перемещаются по Луне). Церемония надолго не затянулась. Бернар произнес краткую речь, в которой мое ухо уловило мелькнувшее несколько раз слово «галстук». Мы немного постояли над могилой в скорбной почтительности.
Ролан Дютиль (1942–2007). Родился в разгар Второй мировой войны. Отец неизвестен (вероятно, немец). После смерти матери младенцем помещен в сиротский приют. О его жизни сохранилось мало сведений, в частности тот факт, что он сам очень рано стал отцом. После того как его бросила жена, поместил ребенка в интернат. Всю свою жизнь он колесил по Франции, продавая галстуки. Больше о нем сказать почти нечего. Почувствовав себя плохо, вернулся домой, в Крозон, где и скончался, предварительно перемыв всю посуду. Его сын надеется, что ангелы любят носить галстуки.
С тех пор как накануне я прыгнул в поезд, я еще не думал, чем стану заниматься. Участие в похоронах чужого человека позволило мне продержаться какое-то время, но теперь передо мной вдруг разверзлась зияющая пустота. О том, чтобы вернуться в Париж, тем более в издательство «Ларусс», не могло быть и речи. Я не желал встреч со свидетелями своего краха. Жизнь виделась мне самой неопределенной вещью на свете — я не знал, куда поставить ногу, чтобы сделать первый шаг. На кладбище меня со всех сторон окружали неподвижно лежащие тела и застывшие в вечности судьбы. Пожалуй, для поисков смысла жизни это было не идеальное место.
Бернар крепко обнял меня. Я не очень-то любил подобные проявления мужской солидарности, но его порыв тронул меня до глубины души, заставив еще раз осознать, что мы с ним встретились в особую минуту, отмеченную одним и тем же ритмом отчаяния. После похорон он сообщил, что должен срочно возвращаться в Париж. Работодатель отпустил его всего на двое суток. Сорок восемь часов, отведенных на кончину отца, — на мой взгляд, маловато. И тогда я предложил:
— Хочешь, я здесь останусь? Попробую продать все эти галстуки, которые он сам не успел…
— Да ты что? Правда?
— Правда.
Бернар так и не понял моих мотивов. Мне кажется, он думал, что я хочу оказать ему услугу. Откуда ему знать, что торговля галстуками, возможно, была для меня спасением от смерти.
Переночевав, я решил позвонить директору и уладить необходимые формальности. Он старательно скрывал изумление, но это у него плохо получалось:
— Так, значит, вы увольняетесь, потому что… э-э… намерены торговать… э-э… галстуками?
— Совершенно верно.
Он помолчал, а потом сказал:
— Послушайте, Фриц. Мне известно, что вы пережили тяжелую личную драму. И я хочу, чтобы вы знали: мы все вас поддерживаем. Я готов предоставить вам любой отпуск, но предпочел бы, чтобы вы не увольнялись. Мы оставляем за вами право вернуться, когда вам будет угодно.
— …
— Вы меня слышите, Фриц? Для вас здесь всегда найдется место.
Если не считать пары оброненных в поездке слезинок, я еще толком не оплакивал свое бедственное положение. Но этот телефонный звонок меня подкосил. Из моих глаз хлынул слезный поток, не иссякавший два дня. Я плакал, потому что в голосе моего шефа звучала искренняя доброта. Потому что он сказал: «Фриц, для вас здесь всегда найдется место». Как бы это выразиться? До меня дошло, что я никого не убил, что меня простили и даже готовы разделить со мной мою боль. Впоследствии у меня еще будет повод убедиться: меня всё еще любили.
Также мне предстояло узнать, что у Селины Деламар все сложится совсем иначе. Истинной виновницей происшедшего коллеги сочли именно ее, со злорадством разрушившую счастье симпатичной молодой пары. Вскоре ее положение в издательстве сделалось невыносимым. Когда она подала заявление об уходе, никто ее не отговаривал; мало того, некоторые сотрудники, наотрез отказавшись иметь с ней дело, прямо подталкивали ее к этому шагу. Так она исчезла с горизонта. Больше о ней никто ничего не слышал. Кроме меня, но это произошло уже гораздо позже и при самых удивительных обстоятельствах.
Я выпил вишневого ликера. Рановато, конечно, но мне было необходимо прийти в себя. Рассортировав галстуки, я уложил их в багажник древней машины Ролана. Старушка доживала последние дни, и меня даже посетило предчувствие, что в день, когда будет продан последний галстук, она окончательно откажется трогаться с места (интуиция меня не обманула). Отправляться в путь в свадебном костюме я не мог, поэтому переоделся в то, что нашлось в стенном шкафу. Как ни удивительно, у нас с Роланом оказался один размер. Разумеется, наши вкусовые предпочтения совпадали не во всем: по-моему, за последние три десятка лет он ни разу не освежил гардероб. Я примерил коричневый вельветовый пиджак с кожаными заплатами на локтях. Наверное, в этом и заключается секрет исключительной носкости одежды: следует ставить защиту на трущиеся части. К пиджаку я подобрал не слишком выбивающиеся из общего стиля брюки. И почувствовал себя новым Роланом Дютилем.
Всю дорогу я думал о нем, о том, как он обрадовался бы, если бы узнал, что его галстуки не постигнет судьба брошенных детей. Итак, я пустился на поиск шей по незнакомой мне Бретани. Хуже того, я не владел профессиональным жаргоном и понимал, что придется импровизировать. Зато у меня имелся крупный козырь — я знал много сложных слов, а это необходимо, если хочешь что-нибудь кому-нибудь продать. Потенциального клиента надо ошарашить знаниями, выходящими за пределы его компетенции. Я мысленно упражнялся в искусстве продажи, еще не подозревая, что оно не стоит и выеденного яйца. Все, что требовалось для успешной торговли в здешних условиях, это здоровая печень и умение с улыбкой глотать бесчисленные рюмки сливовой водки, которые вам подносят.
Да, я действительно вцепился в эти галстуки как ненормальный, но разве у меня была альтернатива? Каждый вечер, пересчитывая их и раскладывая по кучкам, я видел, что их количество уменьшается. Случалось, я вступал с ними в беседу, хотя точно знаю, что не спятил. Иногда прохожие на улице шушукались за моей спиной, наверняка сплетничали, зато во многих домах меня угощали аперитивом. Постепенно я превращался в деталь пейзажа, пусть и не лишенную странностей. Но, строго говоря, человек, зарабатывающий себе на хлеб в поте лица, никогда не вызывает настоящей подозрительности. Вскоре все привыкли к тому, что я в любую погоду объезжаю на машине каждую улочку и каждый проселок в поисках свободной шеи.
Трудно сказать, как долго все это продолжалось. Знаю лишь, что однажды я остался с одним-единственным галстуком. Последним. Я испытал одновременно и большое облегчение, и ужасное беспокойство. Я положил его перед собой, и мы вместе позавтракали. Этот клочок ткани знаменовал конец целой эпохи — эпохи восстановления. Это был черный галстук в белый горошек. До сих пор никто не захотел его купить, и мне было за него почти обидно. Я мог бы оставить его себе, но это было бы нехорошо: я не имел права ломать его судьбу, а его судьба заключалась в том, чтобы быть проданным. Следовало тщательно продумать маршрут своей последней поездки. На ум пришел один дом, он давно привлекал мое внимание, но я все никак не решался туда заехать. Почему? Трудно сказать. Это было нечто вроде старинного поместья, и у меня при виде его всегда возникало чувство, что там, как бы лучше выразиться, что-то происходит. Что именно, я понятия не имел, но точно помню, что, глядя на него, думал: не стоит докучать его обитателям.
Но нынче все изменилось. Последний галстук заслуживал особого обращения. Этот дом казался идеальным вариантом. С чемоданом в руках я вошел в ворота. Финальная сцена спектакля, мое прощальное турне. Я шел медленно, ощущая мифологический смысл момента, пока не добрался до двери и не постучал. Я слышал, что в доме кто-то есть, хотя находившийся там человек почти не производил шума. Но мои уши, с недавних пор привыкшие к тишине, обрели небывалую прежде остроту слуха. Да, в доме кто-то был, и я постучал еще раз, уже более настойчиво. Мне открыла женщина. Лет двадцати, со стянутыми — на мой взгляд, слишком туго стянутыми — волосами. Она посмотрела на меня своими огромными глазами и, поскольку я временно утратил дар речи, спросила:
— Что вам угодно?
— Я… Мне… У меня тут галстуки.
— Галстуки?
— Да… Я продаю галстуки… Может быть, здесь есть мужчина, которому… Или, может, в подарок? Галстук — это прекрасный подарок. Мужчины очень любят, когда им дарят галстуки. Например, мой дядя. Я знаю, что он обожает получать в подарок галстуки…
— Ну хорошо, входите, — пригласила она, обрывая мою беспомощную тираду о дяде.
Главное — войти. Стоит тебе войти, считай, самое трудное позади. Чуть позже я узнал, что девушку зовут Ирис. Уже больше десяти дней она ни с кем не виделась. Жалкий лепет мужчины, явившегося продать ей галстук, внес в ее жизнь свежую струю гротеска.
Перед гротеском всегда следует распахивать двери в свою жизнь.
Я открыл чемодан, и глазам Ирис предстал сиротливо лежащий на дне галстук. Она подняла взгляд на меня и громко рассмеялась. Нелепость ситуации дошла и до меня. Я тоже рассмеялся, и этим дружным смехом меня словно швырнуло в воспоминания о хохочущем кружке гостей. Я чуть не заплакал, но сдержался, изо всех сил цепляясь губами за смех.
— У вас что, всего один галстук?
— Да. Понимаю, это немного странно, но он у меня последний. Я закрываюсь.
— Если я его у вас куплю, вы свернете дело?
— Именно так.
— Из-за меня вы станете безработным?
— Ну, в каком-то смысле да.
— Вы же знаете, что я его куплю. Я не могу поступить иначе. Торговец с единственным галстуком! Разве я в состоянии пройти мимо такого!
— Вы уже знаете, кому его подарите?
— Конечно. Себе. Я обожаю носить галстуки. Это сближает меня с Дайан Китон.
— Дайан Китон? Ах да! «Энни Холл»!
— Вы смотрели «Энни Холл»?
— Можно быть продавцом галстуков в Бретани и знать фильм «Энни Холл».
Она предложила мне кофе. Я согласился — времени у меня теперь был вагон и маленькая тележка. Мне предстояло чем-то наполнить целую жизнь. Ирис объяснила, что пишет роман, а в этот дом ее пустили, чтобы спокойно поработать. Она сочиняла уже второй роман. Надо же, а я про нее даже не слышал. О себе я сообщил, что работаю в издательстве «Ларусс», но сейчас нахожусь в бессрочном отпуске. Она подхватила мои последние слова, и в ее устах они прозвучали как шаманское заклинание:
— Вы работаете в издательстве «Ларусс», находитесь в бессрочном отпуске и… продаете галстуки. Вернее сказать, продаете галстук… в Бретани… А, поняла! Вас прислал Жан-Марк? Ну конечно! А то я уже испугалась! Он решил проверить, как я тут тружусь! Вот потеха!
— А кто это — Жан-Марк?
— Единственный на свете человек, которому взбредет в голову проделать нечто подобное! Ну, можете доложить ему, что я уже прилично продвинулась!
Бывают ситуации, когда человека невозможно сбить с мысли. То, чем я занимался и что собой представлял, не имело никакой связи с реальностью. Чтобы вернуться в рациональный мир, мне требовался посредник, и Жан-Марк сослужил мне эту службу. Да, сознался я, меня в самом деле направили к ней эмиссаром от издательства. Она сообщила, что уже видит, чем кончится ее история. Я поинтересовался, о чем будет роман, и тут она сказала: «Об одной паре, которая без конца расстается».
Я быстро допил кофе. Она повязала на шею галстук. Я не мог сказать, нравится мне эта женщина или нет, но впервые за много недель меня хотя бы отпустило ощущение, что все мои органы находятся под анестезией. Вид этой женщины открывал возможность будущей жизни. Мне не хотелось чересчур ей надоедать. Еще я подумал, что, может быть, вместе с ней в мою жизнь вернутся слова. Я пожелал ей успеха с романом, она пожелала мне успеха во всем. Никто не знал, чем могут обернуться ее и мои успехи. Я вернулся в дом Ролана. Пора было принимать решение.
Это удалось мне не сразу. Я сообщил Бернару, что продал все галстуки до единого. Он сказал, что я могу жить в доме его отца сколько захочу. Но что мне было здесь делать без галстуков? Бретань казалась мне обреченной быть царством галстуков. В то же время я боялся возвращаться в Париж. Ясное дело, особого выбора у меня не было, я знал, что все равно туда поеду. Но как я поеду? В Париже меня поджидало мое прошлое — самое пугающее из всех вариантов будущего.
Вышло так, что долго раздумывать мне не пришлось. Перед домом остановилась машина. Очень странного вида машина, может быть, самая безобразная из всех машин в истории автомобилестроения. Я смотрел на нее из кухонного окна и думал, кем надо быть, чтобы водить такое, — уж точно, не человеком. Мои размышления прервало появление выбравшегося из кабины водителя — им оказался Поль. Он приехал не один, а с Виржини. Они оба заколотили в дверь. Я притаился, ошарашенный внезапностью вторжения. Потом пошел и открыл им. Поль тут же бросился меня обнимать (не помню, упоминал я про то, что он жутко сентиментален, или нет) и даже проронил пару слезинок, к которым я добавил и свои: слезы — штука заразительная.
— Как же я рад тебя видеть! Как рад!
— И я тоже, — подхватила Виржини. — Мы уже неделю тут катаемся, всех расспрашиваем.
— Ты почему на звонки не отвечал? — негодовал Поль, не сразу осознав, что этот вопрос полностью утратил смысл.
Так получилось, вот и все. Теперь мы снова встретились, и надо было просто этому радоваться. Наверно, в глубине души я мечтал о том, что это случится, что за мной приедет друг и скажет, что нужно делать, и будет мне вместо отца. Я никогда не забуду, что сделал для меня Поль.
Время было обеденное, и они хотели есть. Я решил что-то такое состряпать из имевшихся под рукой запасов. У меня завалялось немного лососины, и я уже собрался приготовить ее под лимонным соусом, как вдруг в последний момент вспомнил:
— Тьфу! Ну я и дурачина! Вы же не едите лососину!
Поль поднял на меня удивленный взгляд:
— Ты что, поверил в эту историю?
— То есть?
— В историю про повальное отравление в гостях… когда все попадали в обморок… из-за лососины…
Разумеется, я в нее поверил. Как же не верить друзьям? Чему тогда вообще верить? У меня и тени сомнения не промелькнуло. Во всяком случае, тогда. Хотя, если поразмыслить…
— Мы познакомились через интернет, — сказала Виржини. — Но нам хотелось чего-то более оригинального.
Тут уж я не выдержал и расхохотался. Вот, значит, как. Каждый приукрашивает свою историю, превращает ее в миф. А что же с моим мифом? За что мне теперь ухватиться? Я видел себя героем, и с чем остался? Может, мне тоже пора навыдумывать ярких подробностей своей биографии, пустить людям пыль в глаза? А что — какая-никакая, а защита. От грубого абсурда жизни, покатившейся по кривой дорожке. Почему бы мне и в самом деле не воздвигнуть вокруг себя баррикаду из иллюзий и не обернуться героем из детских фантазий? Будь у меня хоть малейший шанс заново слепить свое прошлое, с какой стороны я бы за это взялся? Конечно, с мифотворческой.
Я перекрыл воду и газ, запер ставни. Все это я проделал легко и просто, почти равнодушно. Завершился определенный период моей жизни. Я сел в невообразимую машину. И в обществе счастливой пары вернулся в Париж.
О том, что происходило после дня свадьбы (почти свадьбы), я ничего не знал. Только то, что Алиса куда-то уехала, — кстати, не исключено, что в Бретань. Часто, часами напролет колеся по дорогам, я думал, что мы с ней могли бы случайно встретиться. Я надеялся на эту встречу как на свое спасение. Но мы не встретились. Алиса вернулась к тому статусу, в котором пребывала до нашего знакомства, — стала одной из трех миллиардов женщин.
Решением практических вопросов — сдачей нашей квартиры, транспортировкой мебели — занимались родители. Мои наняли грузовик и перевезли все мои вещи к себе, сложив их в моей бывшей детской (у каждого свои символы). Я наотрез отказался от одежды, которую носил, когда жил с Алисой. И вообще всячески избегал любой мелочи, способной напомнить мне о пережитой драме. Например, разлюбил книги, составлявшие нашу общую библиотеку. Самой большой проблемой оставалось внешнее географическое пространство. О том, чтобы ступить на одну из улиц, по которым мы ходили с Алисой, не могло быть и речи. Я попытался припомнить каждую нашу прогулку, каждое свидание и сделал соответствующие пометки на крупномасштабной карте. Таким образом, мой личный город скукожился, в нем появились многочисленные запретные зоны — нечто вроде Берлина, разделенного после его оккупации союзниками. В моем Париже тоже была проведена демаркация границ, а в роли захватчика выступало прошлое.
На некоторое время я поселился у Поля и Виржини.[21] Спал я на диване в гостиной, не так уж далеко от их спальни, и порой до меня доносились вздохи, свидетельствовавшие о полной сексуальной гармонии. Друзья относились ко мне превосходно, но я понимал, что подобное положение вещей не может длиться вечно. Ни одна пара не в состоянии долго давать приют тому, кто из нормального человека превратился в какой-то депрессивный рахат-лукум. Должен отметить, однако, что они ни капли на меня не давили и даже старались меня развлекать, каждый вечер приглашая в театр или в кино.
— В Синематеке идет «Небо над Берлином»! — с преувеличенным энтузиазмом сообщал Поль, довольно топорно пережимая.
— ?!
— Слушай, ну нельзя же так! Что я такого сказал-то?
— ?!!
— Ну хорошо, хорошо. Никто никуда не идет. Виржини, ты успела зайти в магазин?
— Я купила кролика. Фриц, ты любишь кролика?
— ?!!
Бывали вечера, когда я испытывал одно-единственное желание — скорей завалиться спать. Но, поскольку моя спальня располагалась в гостиной, я все же не мог требовать, чтобы они сидели в своей с восьми часов. Пора было браться за дело, двигаться вперед, двигаться любой ценой, сквозь холод и мрак. Довольно строить из себя беспомощного инвалида. Да, галстуки сослужили мне службу, помогли продержаться первое время, но должна же существовать какая-то жизнь и после галстуков.
Двумя днями раньше Поль признался, что звонил моему шефу, и тот подтвердил, что для меня все еще держат место. Более того, он настаивал, чтобы я как можно быстрее приехал к нему для беседы, но Поль ответил — и правильно сделал, — что я сам свяжусь с ним, когда буду в силах. Я подозревал, что сил позвонить в издательство у меня не будет никогда, зато, позвони я, это наверняка придало бы мне сил. Звучит концептуально, не спорю, но в моем тогдашнем состоянии способность к анализу была обратно пропорциональна способности к ничегонеделанью. Я разлагался перед телевизором, совершенно замороченный телемагазином и беспрерывными передачами информационных каналов. Порой в моем затуманенном мозгу одно сливалось с другим, и я всерьез прикидывал, не заказать ли в Багдаде покушение на себя.
Наступал вечер, и я включал «Вопросы для чемпиона». Победителям викторины вручали словарь «Ларусс». Вид любимого предмета волновал меня и заставлял обливаться холодным потом. После одной из таких передач я решился и позвонил шефу. Он так обрадовался моему звонку, что я даже удивился. В конце концов, я был всего лишь рядовым сотрудником. Но он с самого начала проявлял ко мне какую-то особую доброжелательность. Впоследствии я узнал, что несколькими годами раньше у него самого была связь с Селиной. Соответственно, выпавшие на мою долю испытания были ему знакомы не понаслышке. Отсюда и его благосклонное ко мне отношение. Кстати, когда на следующий день после моего звонка мы встретились, он первым делом сообщил мне:
— Прежде всего, хочу поставить вас в известность, что мадам Деламар у нас больше не работает.
— Очень хорошо. Спасибо, что сказали, — смущенно ответил я.
Мы разговаривали целый час, обсудили массу вопросов. Это была очень теплая, по-настоящему человечная беседа. Он старался всячески облегчить мне жизнь и подчеркивал, что готов пойти навстречу моим пожеланиям. Я согласился приступить к работе, но только на условиях домашнего режима. Пока что я не чувствовал в себе сил вернуться на место преступления. Мое предложение привело его в восторг, и он назначил меня старшим внешним корректором «Ларусса». Прощаясь на пороге кафе, мы пожали друг другу руки. Впервые за долгое время у меня появилось ощущение, что жизнь возвращается в нормальную колею.
В тот же вечер я поделился новостью с Полем и Виржини. Мне понадобилось всего несколько дней, чтобы подыскать себе небольшую квартирку по соседству с ними. Я не знал, как их благодарить, — они действительно оказались превосходными друзьями. Я искренне восхищался этой парой — их прямотой, их единодушием, их уважением друг к другу. От них прямо-таки веяло глубочайшей гармонией. Должен добавить кое-что еще: мне кажется, возиться со мной доставляло им искреннее удовольствие. Странная мысль, понимаю, но я и правда так думал. Они явно испытали облегчение, когда я от них убрался, но за этим угадывалось и нечто похожее на сожаление. Как будто я был их сыном, который, повзрослев, покидает родительский кров. Слово «сын» тут очень даже кстати, потому что в тот самый вечер, когда я от них переехал, они решили завести ребенка.
Я с головой окунулся в работу. С утра до ночи сидел у себя в квартирке за письменным столом, со всех сторон обложившись книгами. Иногда по вечерам я писал при свечах, пребывая вне времени, погружаясь в мир, населенный тенями, и порой обещая себе дождаться лучших дней. Я согласился встретиться с парой-тройкой приятелей, в основном старых, и убедился, что способен поддерживать беседу более или менее адекватно и даже задавать вопросы. Единственным табу оставалась Алиса: я и сам не желал о ней говорить и другим не разрешал. Но не потому, что надеялся молчанием исцелить рану, а потому, что понимал — разговоры о ней ничего не изменят.
В «Ларуссе» нарадоваться не могли на мои добросовестность и трудолюбие. Меня хвалили и буквально засыпали работой. Если выдавалась свободная минутка, я составлял краткие биографические справки. Не одна судьба с моей помощью обернулась несколькими строчками посмертной славы. Мне это доставляло огромное удовольствие, только не спрашивайте почему — я сам не знаю. Может, от сознания того, что свою жизнь я прошляпил и лично мне в словаре не светит ни запятой. Зато я как бы по доверенности проживал жизни других людей, исключительно яркие и оригинальные. Я путешествовал между чужими судьбами, странами, испытаниями и известностью.
Последующие месяцы пролетели довольно быстро. Виржини стала мамой, и я страшно гордился, что меня пригласили стать крестным отцом. У меня появилась общественная нагрузка, а вместе с ней и стимул к продвижению по социальной лестнице. Если я изредка и выбирался из дому, то в основном в магазин за очередным подарком Гаспару. Новая роль наделила меня чудовищным чувством ответственности; когда они только известили меня о своем решении, я испытал сильнейшее волнение — значит, кто-то еще может мне доверять. Через несколько месяцев родители малыша объяснили мне, что не нужно покупать такое количество подарков. Наверное, мое внимание казалось им немного назойливым, и тогда я чуть сбавил обороты. Но больше всего Поль и Виржини хотели, чтобы я «кого-нибудь» нашел. Под «кем-нибудь» подразумевалась, конечно, женщина.
С Виржини работала одна девушка, которая, по ее мнению, вполне могла мне понравиться. Она задумала пригласить ее на ужин, заодно собрав еще нескольких друзей, чтобы знакомство не выглядело совсем уж откровенным сводничеством.
— Да откуда ты знаешь, что она мне понравится? — приставал я к ней.
— Чувствую, вот и все. Я же знаю твои вкусы.
— Да что ты говоришь?
— То, что ты слышишь. Она очень добрая и милая.
— А волосы?
— Не волнуйся. Волосы у нее гладкие и прямые.
— А… А она…
— Да. Она говорит по-немецки.
Поль и Виржини насмехались над моими требованиями, даже самыми обоснованными. Я согласился участвовать в этом мероприятии, но исключительно чтобы доставить им удовольствие и продемонстрировать добрую волю, потому что совершенно не верил в свою способность завести роман. В тот год на меня несколько раз накатывал сексуальный голод, и тогда я посещал проституток. Но даже секс был для меня страной, из которой я бежал. Горе словно вытравило из меня мужское начало. Я понемногу возвращался в мир людей, но мужчиной еще не стал. Мысль о том, какую боль я причинил Алисе, блокировала мои влечения и воздвигала между мной и другими женщинами непреодолимую стену. При этом я понимал, что состояние это временное, и чувствовал, как во мне понемногу просыпаются желания. И, когда заговорили об этой самой Соне, которая «могла бы мне понравиться», я сказал себе: почему бы и нет? Действительно, она меня не разочаровала. В ней оказалось много милых мне черт.
Поль прямо-таки ел меня глазами. И я заверял его, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Я смотрел на Соню. Она напоминала произведение современного искусства — нечто столь прекрасное в самой своей идее, что уже не может оказывать никакого эмоционального воздействия. Мне нравилась ее элегантность, нравилось, как она делала вид, что не в курсе приключившейся со мной истории. Мы с ней сидели рядом, и мои друзья в разговоре без конца сворачивали на меня, чтобы я мог с блеском себя проявить. Иногда их маневры напоминали бред сумасшедшего. Соня упомянула фильм Орсона Уэллса, и Поль с жаром, какого я раньше за ним не замечал, тут же подхватил:
— С ума сойти! Орсон Уэллс был женат на Рите Хейворт, а она была рыжая. У нее даже прозвище было — Рыжая. А Фриц работает в «Ларуссе»! А слово «Ларусс» означает «рыжая»! Ну не фантастика?
Вот на таком уровне они и выступали. Грубая работа, что и говорить. Местами до того грубая, что нам с Соней делалось неловко. Но, как ни странно, это и придало вечеринке своеобразное очарование. Во всяком случае, обоюдное смущение нас как-то объединило. Мы беспрестанно обменивались улыбками, и я вдруг поверил, что все еще возможно.
Ушли мы вместе. Наши хозяева внутренне ликовали, довольные, что так удачно провернули дельце. Хороший получился вечер. Он как будто обещал что-то новое. Я не особенно ломал себе голову. Проводил Соню до дома, и мы остановились у подъезда. Типичная для первого свидания ситуация. Мы понравились друг другу, в этом не было никаких сомнений. А что дальше? Подняться к ней? Выпить еще бутылку вина? Меня раздирали противоречивые мысли, и я понимал, что сам не способен сделать выбор. Неопределенность меня бесила, но я совсем забыл, как действует механизм первой встречи, как будто внутри у меня что-то заржавело. Мы простояли довольно долго, и в конце концов я уже не мог к ней не подняться, не рискуя выглядеть последним дураком. Нерешительность с какого-то момента становится синонимом согласия. Так мы оказались у нее в гостиной, где слушали музыку, кажется Шуберта — или это были «Битлз»? Века у меня в ушах наслоились друг на друга. Мы прилично выпили, и, по-моему, она не без удовольствия вырвалась из оков своей привычной робости. Все было очень просто. Мы поцеловались, даже не узнав, сколько каждому из нас лет.
Осложнения начались наутро. Не знаю почему, но я испытал ужасный дискомфорт оттого, что находился рядом с такой чудесной и почти незнакомой женщиной. Определить причину своего смятения я не мог, но с первыми проблесками зари четко осознал, что все это — не для меня. Надо было притворяться, а я не мог, потому что мое сердце все еще сохло под проливным дождем. Я ушел, даже не оставив записки. Полагаю, пробудившись, Соня поняла, что больше мы не увидимся. Я не поленился потом адресовать ей пространное письмо, что было явно неуместно: в конце концов, ничего такого не случилось, два взрослых человека провели вместе ночь, только и всего; мы ведь не давали друг другу никаких обещаний, но почему-то мне обязательно надо было объяснить ей, что со мной происходит. Я не пожалел слов, хотя довольно было бы одного короткого предложения: не могу.
Два дня спустя она прислала мне очень изящный ответ. Несколько красиво составленных фраз, смесь разочарования и надежды на то, что я изменю свое решение, и все это — самым дружеским тоном. У меня гора с плеч свалилась. Но навалилась снова, когда мне позвонил Поль, узнавший, что я сбежал.
— Мы просто в ярости! — негодовал он. — Соня — замечательная девушка!
— Знаю. Именно поэтому у меня ничего с ней не получится.
— И что ты собираешься дальше делать? Перебраться на необитаемый остров? Твое право! Только учти, мы с Виржини — тебе не компания!
— Но послушай…
— Никаких «послушай»! Если ты не желаешь жить, то мы с тобой прощаемся! Все!
Я в себя не мог прийти от его неожиданной резкости. Раньше он никогда не повышал на меня голос. Наверное, хотел, чтобы меня хорошенько шарахнуло. И ему это удалось. Может, не сегодня и не завтра, но я не сомневался, что рано или поздно его слова возымеют на меня действие.
Бесславное завершение истории с Соней привело меня к убеждению, что я снова смогу разделить жизнь с женщиной (у каждого свои парадоксы). Из этой неудачи родилось стремление к чему-то позитивному. Успеху нередко предшествует провал; мало того, именно благодаря этому провалу в дальнейшем и добиваешься успеха. Таким образом, ночь с Соней дала толчок всему последующему развитию моих отношений с женщинами.
Мне понадобилось время, чтобы это понять. В следующий раз, когда я с кем-нибудь познакомлюсь, я буду готов. И все начнется сначала. Кем будет эта женщина? Как я найду ее среди трех миллиардов? Где она, та, что обладает столь любимым мною полурусским-полушвейцарским выражением глаз? Ясное дело, сидя взаперти, я ее точно не встречу. Разве что обратить внимание на соседку? Но, судя по тому, сколько у нее кошек, вряд ли она интересуется мужчинами. Так что же делать? Дать объявление? Повторить опыт Поля и Виржини? Но сколько неудач придется пережить, пока не случится чудо? Я не испытывал ни малейшего желания часами сидеть с незнакомой женщиной в кафе, рассказывая о себе, объясняя, чего я хочу, и приходя в восторг, едва на горизонте замаячит хоть какая-то точка соприкосновения. В эти дни я часто вспоминал о Соне и мечтал снова с ней увидеться. Но было слишком поздно. У нее уже кто-то появился. Другой мужчина, живший под солнцем моего отказа. Обязанный своим счастьем моей неспособности к счастью. Я размышлял над любовными историями, поражаясь тому, как порой из-за какой-нибудь дурацкой мелочи целые десятилетия жизни идут наперекосяк. Где-то я вычитал фразу: «Есть замечательные люди, которых мы встречаем в неподходящий момент, и есть люди, замечательные потому, что мы их встретили в подходящий момент». У меня все не шел из головы этот самый подходящий момент, так что под конец, как мне кажется, я уже вплотную приблизился к подходящему моменту самого подходящего момента. Но главное, во мне снова проснулось желание. Я проводил время, сидя под зонтиками кафе и наблюдая за женщинами. Вон та, например, или вот эта — какая изящная походка, прямо-таки рапсодия коленок, только вот беда: она ведет на поводке собаку, а мне что-то не очень нравятся женщины, которые держат собак. Но я не терял надежды — где-то вдали мне уже слышался перестук тонких каблуков новой незнакомки. Я любил эти минуты, посвященные сотворению мечты, кропотливому изучению частиц женского космоса, каждая из которых представлялась мне обещанием новых возможностей.
Аби Варбург (1866–1923), искусствовед, специалист по истории итальянского Возрождения и змеиному ритуалу индейцев хопи. Отличался большими странностями (утверждают, что разговаривал с бабочками). Помимо прочего, прославился как великий библиотекарь. Страстно увлекался собиранием книг и предложил несколько теорий их расстановки на полках, в том числе теорию «добрососедства». Согласно последней, книга, которую ищешь, далеко не всегда та, которую хочешь прочитать.
Примерно в это время произошли события, изменившие мою жизнь. Все началось с банального дня рождения. А именно дня рождения моего крестника в конце недели, и я воспользовался этим предлогом, чтобы позвонить Полю.
— Хотя бы ради Гаспара пустишь меня в дом? — спросил я.
— Конечно. Приходи в субботу.
— Мне тебя не хватало, — неожиданно признался я.
— Мне тебя тоже не хватало. Но я надеюсь, ты подумал над тем, что я тебе сказал.
— Да, подумал. Я очень много над этим думал.
— Только думал?
— Да, но теперь я думаю переходить к действиям.
Мои слова рассмешили Поля, и от его смеха у меня сразу потеплело на душе. Конечно, он был прав, что взял меня в оборот, просто я не мог двигаться вперед слишком быстро. Перспектива увидеться с ними в субботу подняла мне настроение. Соответственно, совершенно особое значение приобрел выбор подарка.
Я отправился в поход по игрушечным магазинам. Все рассмотрел и даже попробовал собрать парочку конструкторов под внимательными взорами продавщиц, принимавших меня за большого ребенка. Покупательницы, в основном, полагаю, мамаши, тоже поглядывали на меня, и я понял, что отдел игрушек — идеальное место, чтобы заводить знакомства. Разговоры здесь завязывались сами собой: а вашему сколько, а что он умеет, ах, вам эта игра тоже не понравилась, о, знаете, с пазлами — как с одеждой, надо брать на вырост, и так далее и тому подобное. Я провел в этом параллельном пространстве восхитительный день и в конечном итоге обрел свое счастье. Оно явилось мне в виде обыкновенного плюшевого мишки. Я изучил бесчисленное множество развивающих игр и супернавороченных машинок, но ничто так не тронуло мое сердце, как этот маленький красный мишка. Я решил, что это будет очень личный подарок, и, как знать, может быть, в душе Гаспара мой образ навсегда останется связанным с плюшевым медвежонком.
Оплатив покупку, я попросил упаковать ее в подарочную бумагу, и мне кивнули на девушку, которая этим занималась. Я медленно двинулся к ней с мишкой в руках. Меня удивила широкая улыбка, с какой она меня встретила (если только она улыбалась не мишке). Я протянул ей игрушку и произнес фразу, которая подразумевалась сама собой:
— Упакуйте, пожалуйста, в подарочную бумагу.
— Конечно, давайте.
Девушка взяла лист бумаги, и я обратил внимание на ее руки. У нее были невероятно красивые пальцы. Мне тут же захотелось к ним прикоснуться. Это было скорее смутное желание, хотя понравилась она мне вполне конкретно. Она работала проворно, но очень изящно, и волнение во мне росло. Подарочный пакет был уже почти готов. Мне надо было срочно что-то сказать, отпустить какую-нибудь запоминающуюся реплику, требующую ответа, причем развернутого, а не просто «да» или «нет».
— Это для моего крестника, — пролепетал я. — У него в субботу день рождения.
— В субботу? — удивилась она. — Надо же, у меня тоже.
Фантастика. Вот и повод продолжить беседу — лучше не придумаешь. Тем более что, говоря: «У меня тоже», она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза.
— Действительно, какое совпадение… У вас в субботу день рождения?
— Да, в субботу.
— В эту субботу? — на всякий случай переспросил я.
— В эту. Если точнее, то в половине четвертого.
— В субботу, в половине четвертого. Очень хорошо…
Я поблагодарил ее невнятным бормотанием и ушел. По-моему, от нее не укрылось мое смятение. Кроме того, мне показалось, что неловкость, с какой я себя вел, не оставила ее равнодушной. Как бы то ни было, теперь я знал, что мне делать. Вернуться сюда в субботу в половине четвертого и поздравить ее с днем рождения. Теперь следовало — любопытная образовывалась цепочка — найти подарок для девушки из отдела упаковки подарков.
Я не собирался покупать ничего грандиозного, чтобы ее не пугать. Книга — вот идеальный вариант. Простой и спокойный подарок. Подарок, настраивающий на доверительные отношения, достаточно личный, но без назойливости. Я зашел в книжный и принялся рассеянно оглядывать полки. Тут это и случилось. Фотография. Я буквально ткнулся в нее носом. Лицо женщины, явно виденное мною раньше. Почти сразу я вспомнил. Девушка с последним галстуком. Она напечатала свой второй роман в издательстве «Сток», а они, как это у них принято, поместили ее фотографию на манжете. Я долго стоял и просто смотрел на книжку, не в состоянии пошевелиться. Теперь я знал, как ее зовут: Ирис Мерис. Похоже на псевдоним. Я несколько раз повторил про себя это имя. Роман назывался «Наши расставания». Точно, она ведь мне говорила, что описывает историю пары, которая без конца расходится. Я взял книгу, еще не догадываясь, что в следующую секунду она выскользнет у меня из рук. Потому что на первой странице я прочту посвящение:
Я остолбенел. Купил книгу и пошел домой, читать. Я читал ее в гостиной, в спальне, в туалете; сидя, стоя, лежа. Я прочел ее залпом, но не смог бы сказать, понравилось мне или нет. Возможно, мой интерес подогревало возбуждение чисто эгоцентрического толка. Вы по-разному будете читать просто книгу и книгу, посвященную вам. Вольно или невольно, но я искал в повествовании какие-то знаки, шифры, намеки, но обнаружил лишь, что это довольно грустная история. Грустная и банальная. Впрочем, нет, я не совсем прав. Концовка оказалась совершенно неожиданной. Закрыв книгу, я написал автору письмо на адрес издательства.
Дальнейшее произошло очень быстро. Получив мое письмо, Ирис тут же мне позвонила, и мы договорились встретиться. Номер телефона я сообщил в письме, чтобы подчеркнуть, что мне не терпится ее увидеть. С того дня, когда мне попалась на глаза ее фотография, я успел переосмыслить нашу первую встречу, освободив свое впечатление от искажающего фильтра наслоившихся на нее тогдашних событий. В моем понимании эта женщина была связана с чем-то большим, нежели она сама, с чем-то, имевшим непосредственное отношение к последним секундам моего выздоровления. Если меня спасли галстуки, то она была медсестрой, вышедшей со мной попрощаться на пороге больницы, где я так долго провалялся.
Мы назначили свидание в кафе неподалеку от Дома радио, куда ее пригласили для записи передачи. Я пришел с большим запасом — не хотелось опаздывать ни на миг. И очень удивился, обнаружив, что она уже на месте. Меня поразила ее болезненная бледность. Странно было видеть это внезапное вторжение белизны. Уж не означало ли оно, что в мою жизнь снова входит белый цвет? Еще одна деталь взбудоражила меня — она была в галстуке. Меня охватило глубокое волнение. Я шагнул к ней, сознавая, что это большой шаг на пути к моему возвращению в мир людей.
Ирис действительно плохо себя чувствовала. У нее болел зуб, да так сильно, что она почти не могла говорить. Ей даже пришлось отменить запись на радио. Но на свидание она все-таки пришла, из чего я сделал вывод, что мною она дорожит больше, чем толпой радиослушателей. Раз уж она была не в состоянии произнести ни слова, я предложил для простоты общаться при помощи записок. Прежде всего, мы припомнили нашу первую встречу. Я подтвердил, что никакой издатель меня к ней не посылал и что я в самом деле сотрудник «Ларусса», торговавший в Бретани галстуками. Она призналась, что мое вторжение придало ей сил довести до конца работу над рукописью, словно я был музой и мое поэтическое явление открыло перед ней новые перспективы будущего романа. «Если жизнь закручена похлеще романа, во что превращается роман?» — излишне драматично, на мой взгляд, спросила она. Тем не менее мой приход, как я с удивлением узнал, заставил ее существенно изменить первоначальный замысел книги. Действительно, перечитав ее еще раз, я не без странного удовлетворения отметил, что вторая часть написана в гораздо более раскованной манере. Взять, например, сцену, где герои устраивают скандал на похоронах.
Добрых два часа мы писали друг другу записочки. С тех пор прошли годы, но еще и сегодня мы не можем без трепета перечитывать эти иероглифы нашей любви. Ибо нам предстояло влюбиться друг в друга. Однако в тот момент перед нами была более срочная задача — зуб у нее разболелся не на шутку. Я предложил немедленно отправиться к ближайшему дантисту. Ей эта идея пришлась не совсем по вкусу — все-таки первое свидание. Я же, напротив, считал, что более романтичное первое свидание и выдумать нельзя. Пока мы ожидали приема, я развлекал ее всякими историями. Наконец нас вызвали. Я не отходил от нее, держал за руку и старался подбодрить. У нее оказалось острый пульпит. И тут случилась поразительная вещь. Бросив сверху вниз взгляд на ее зубы, я обнаружил щербинку на третьем левом клыке. Такую же, как у меня и у Алисы. Неужели моя теория насчет зубного родства справедлива? Ирис вкололи обезболивающее. Я смотрел на нее с растущим волнением. Покинув кабинет, мы расстались, и то, что мы чувствовали в этот миг, парило где-то очень высоко над обыкновенной нежностью.
Через два дня я позвонил ей — узнать, как дела. Ей стало намного лучше. После обмена первыми короткими репликами между нами повисло бесконечное молчание. Многие, вспоминая свое первое свидание, говорят о том, как им было страшно. Но, если первое свидание прошло на ура, идти на второе еще страшнее. Мы боимся, что новая встреча принесет разочарование. Наконец я набрался храбрости:
— Мне бы очень хотелось с вами увидеться. В общем, как бы это сказать… Завтра я иду к окулисту… Может быть, вы составите мне компанию?
Так начался наш роман. Все наши встречи проходили в медицинских или административных учреждениях. Мне надо было переоформить водительские права — она пошла со мной. Мы вместе обивали пороги, выколачивая для нее грант на написание нового романа, вместе — дважды! — сменили оператора мобильной связи, и так далее и тому подобное. Несколько недель мы жили в волшебном мире справок и формуляров.
— Как там у тебя с Ирис? — беспокоился Поль. — Движется?
— Движется. Надеюсь, самое позднее послезавтра получим дубликат ее свидетельства о рождении.
Не знаю, сумею ли объяснить, почему порой визит в префектуру несет больше очарования, чем поездка в Венецию. Наши отношения с самого начала складывались совершенно невероятным образом, как ни у кого и никогда. А для меня пережить с женщиной нечто уникальное было единственным способом исцелиться от Алисы. Разумеется, это не могло продолжаться вечно, и настал день, когда при всем старании мы уже не могли придумать, куда бы еще сходить и какую бумажку получить. Пришлось делать то, что делают все остальные, — целоваться на парковой скамейке и смотреть в кино плохие фильмы. Но лично я первые мгновения нормальной любви воспринимал как чистое безумие.
Что меня удивило — по-настоящему удивило, — так это как бурно у нас все началось. Возможно, благодаря этой первой реакции дальнейшее уже не вызывало такого изумления. Все выглядело так, словно своим бешеным стартом, когда размываются контуры пространства, мы выплатили судьбе некий аванс. Свое первое лето мы провели в Бретани, в том самом доме, где нас свел последний галстук. Счастье затопило нас от пальцев ног до макушки. Ирис виделась мне мыльным пузырем, который я выдул из собственной боли, и этот пузырь все рос и рос, приобретая невероятные размеры, а я наблюдал, как он поднимается в небо, и нисколько не боялся, что он лопнет. Мы подолгу работали. Ирис трудилась над новым романом. Я с почти религиозным трепетом следил за многочасовым творческим процессом, подчиняясь требованию соблюдать абсолютную тишину. Никогда раньше мне и в голову не могло прийти, что я буду делить кров с писательницей, и порой я поглядывал на нее как на любопытный экземпляр неизвестного мне вида. Писатель, в моем разумении, представлял собой нечто вроде удалившегося от мира затворника, раздираемого самыми противоречивыми побуждениями. Ирис, например, рвалась домой, стоило нам выйти на прогулку, и наоборот, тащила меня гулять, если мы сидели дома. Она была типичный циклотимик, и я, в свою очередь, то обожал, то ненавидел это ее свойство. Можно сказать, что по отношению к ее циклотимии я тоже вел себя как натуральный циклотимик.
Но не только она нуждалась в тишине. Я тоже иногда тянул на себя одеяло умственной сосредоточенности. Конечно, я немного утрирую, выставляя в карикатурном виде легкий комплекс неполноценности, свойственный порой тем, кто выбрал себе в спутники жизни писателя. Как будто писатель, сидя в хрустальной башне, снисходительно взирает со своей верхотуры на копошащихся внизу неписателей. Разумеется, это было очень смутное и ни на чем не основанное чувство. Напротив, Ирис горячо интересовалась моей работой — и биографическими справками, которые я составлял для «Ларусса», и черновиками жизнеописания Шопенгауэра. Кстати, я время от времени задавался вопросом, почему, купаясь в счастье, я уделяю столько внимания человеку, писавшему в основном об очень мрачных вещах. Наверное, чтобы понять это, нужно и в самом деле познать счастье.
По возвращении в Париж у нас состоялся долгий разговор, из которого я приведу здесь всего две фразы. Ирис жаловалась, что роман у нее никак не идет (аналогичные сетования я буду слышать от нее постоянно). Каждое утро она просыпалась с убеждением, что никогда не доведет дело до конца. Просто ей нужно было, чтобы кто-нибудь ее подбадривал, что я и делал с большим или меньшим успехом. Беда в том, что она меня не слушала. Я уже и раньше замечал этот феномен: перед чистой страницей она глохла на оба уха. В общем, вот что мы друг другу сказали:
— Фриц, мне не пишется. Ничего не могу родить.
— Ну, тогда давай родим ребенка.
Глупо, конечно, получилось — какая-то несерьезная игра слов. Но стоило произнести это вслух, как перед нами со всей очевидностью предстала простая истина: мы оба хотим ребенка. Вот из этого творческого кризиса спустя год и появился на свет Роман. Да, у нас родился мальчик, и мы назвали его Романом. «В честь Романа Полански?» — часто будут спрашивать нас. «Нет, в честь романа», — откровенно признаемся мы.
Быть отцом мне понравилось. Впервые в жизни я на самом деле почувствовал, что значит иметь корни — те самые корни, по которым всегда тосковал. Я чисто физически ощущал, как затягивается рана на теле моего бытия. Но еще более поразительной оказалась реакция моих родителей. Они прямо спятили от счастья. Как будто, скупо отмеряя любовь сыну, нарочно копили ее про запас, чтобы потом вывалить всю сразу на внука. Никогда прежде мы так тесно не общались. У меня даже закралось подозрение, что они нацелились отпихнуть меня в сторонку, узурпировать мою роль. Было от чего растеряться. Поначалу я не очень понимал, то ли мне радоваться захватчикам, то ли не обращать на них внимания, хотя зрелище всей этой любви, которой я сам начисто был лишен в детстве, давалось мне нелегко. На самом деле, думаю, их просто настигла старость с присущим ей альтруизмом. Они понимали, что скоро умрут, — конечно, никто не знал, когда именно, и наверняка не так уж скоро, — но главное, что я угадывал в их отношении к внуку, — это сознание приближающейся смерти. Впрочем, я не стал особенно заморачиваться на их счет, вместо этого установив для них жесткие рамки. Я не слушал их советов (да, они еще смели давать мне советы), и мать даже не обижалась. Она ясно понимала, что ступает на зыбкую почву и один неверный шаг приведет к тому, что я засыплю ее упреками, которые до сих пор держал при себе. В принципе, я человек бесконфликтный, так что в этом им повезло. Склоняясь над кроваткой моего сына, мать ахала: «Какой хорошенький! А отрыжечка точь-в-точь как у тебя, Фриц!» Значит, она все-таки помнила меня в детстве.
Благодаря свободному графику работы мы с Ирис могли посвящать нашему сыну довольно много времени. Говоря откровенно, наш союз держался исключительно на Романе. Он был наша семья. Детей часто называют плодами любви, забывая, что плоды обычно подают на десерт, после которого есть уже никому не хочется. Наши отношения понемногу разладились. Нет, обошлось без истерик. Процесс протекал спокойно и почти безболезненно, напоминая длительный курс лечения с применением местной анестезии. Глядя со стороны — поскольку сегодня я смотрю на все это со стороны, — я понимаю, насколько глупо было сваливать ответственность за то, что наш брак рассыпался, на ребенка. Вспоминая себя тогдашнего, свои ожидания и надежды, я прихожу к очевидному выводу, что виновницей нашей агонии была Ирис. Я-то всей душой хотел сохранить брак. «Ты хочешь дружную семью» — вот что я беспрестанно твердил себе в ту пору.
Мне было плохо. Я успел прикипеть к тому, что от меня ускользало, утекало сквозь пальцы, несмотря на все мои самые нежные поцелуи и неутомимые попытки понять причину. В любви всегда есть что-то от детства, от нашего детства. И моя сердечная механика работала иногда до обидного просто, банальный невроз просвечивал со всех сторон. С этой точки зрения, я был выгодным устройством, чтобы сэкономить на сеансах психоанализа. Я всей душой стремился к тому, чего прежде был лишен. Но с Ирис это представлялось проблематичным. Ну да, она была рядом, улыбалась, ела, спала, слушала меня и Романа, но не вся целиком. Некая часть ее была не с нами, постоянно пребывая в высших сферах того независимого мира, что связан с творчеством. Временами она прямо-таки изводила нас приступами дурного настроения, и тогда я ненавидел ее за то, что она все портит. Меня все чаще посещала мысль, что писательство — это своего рода отмазка, чтобы на законных основаниях доводить окружающих до белого каления. Я уважал ее желания, но постепенно начал от нее отдаляться, все больше и больше, так что сегодня я смотрю на Ирис с ностальгической нежностью и печалью по несбывшемуся. В последнее время она словно вернулась ко мне, повторяя: «Ты так нужен мне, Фриц! Мне так нужна твоя надежность!» Но я смотрел на нее как на чужую, да она уже и стала мне чужой; я даже тело ее успел забыть. Оно превратилось в нечто зыбкое, в воспоминание, в полустершуюся фотографию. Тем первым летом в Бретани Ирис шептала мне: «Давай трахаться, еще и еще, как будто нас не существует». Я не очень понимал, что она имеет в виду, но, видимо, все делал правильно, потому что она стонала от удовольствия. Не существовать — это у меня здорово получалось. Иногда, в пылу объятий, мне случалось выдохнуть ее имя, но она тут же меня обрывала:
— Никогда не произноси мое имя, когда мы обнимаемся!
— Так кто же вы, мадемуазель? — отвечал я, потому что в ту пору нашей любви у меня еще сохранялось чувство юмора.
Я не собирался отступать без борьбы. Нет уж, просто так я не сдамся. Больше всего на свете я боялся все потерять. И предпринимал все новые и новые попытки вдохнуть жизнь в пораженный гангреной организм нашего брака. Приправлял макароны паприкой, каждый день покупал розы, преувеличенно громко смеялся — одним словом, вкладывал в дело всю душу. Нужно очень много любви, чтобы уверенно носить костюм современного супергероя — того, кто спасает замирания сердца от пошлости будней. Но что такое будни, как не машина по уничтожению минут? Почему мои шутки перестали смешить Ирис? Почему она все чаще смотрела на меня с пренебрежением, как на мелкого служащего «Ларусса»? Почему, недовольная своей якобы загубленной жизнью, пыталась сделать из меня козла отпущения? Так много «почему», хотя ответ очевиден. Мы не подходили друг другу. Дома у нас у каждого было по комнате, и я теперь целыми днями жил затворником у себя в кабинете. Здесь-то меня и настигло прошлое.
Телефон все звонит и звонит, и вот наконец я снимаю трубку. И слышу голос Алисы. Признаюсь честно, я почти не удивился. Просто всегда знал: мы еще не все сказали друг другу. Я в какой-то прострации слушал звук ее голоса, не в силах выдавить из себя ни слова, пока она не переспросила: «Это ты, Фриц? Это ты?» — «Да, это я», — ответил я. Это был наш первый разговор за десять лет.
Это были она и я.
— Мне нужно с тобой увидеться, — сказала она.
— У тебя все хорошо? Голос какой-то грустный.
— Нет, не все хорошо. Все совсем не хорошо. И я хочу тебя видеть. Только тебя.
— Конечно, Алиса. В любую минуту. Когда ты хочешь?
— Сейчас. Если ты можешь, я хочу встретиться с тобой прямо сейчас.
Я подумал о слове «сейчас».
Только сейчас я понял, что оно означает.
Мы договорились встретиться в кафе на полпути между ее домом и моим. Метро в тот день не работало из-за забастовки, и добраться оказалось нелегко. Народ брал такси штурмом, и я решил идти пешком. Сначала просто двигался быстрым шагом, потом побежал. Знаю, что звучит банально, но и правда пошел дождь. Я вспомнил, как в день нашей свадьбы бежал за Алисой под палящим солнцем. Минуло десять лет, и вот я опять бегу к ней, но уже под дождем. У меня из головы не шел ее голос — совершенно несчастный голос. Должно быть, у нее действительно случилось что-то ужасное, раз она решилась мне позвонить.
Я влетел в кафе и окинул взглядом зал. Алисы еще не было. Посетителей вообще почти не было, наверное, из-за проблем с транспортом люди предпочитали сидеть по домам. В атмосфере как будто образовалась пустота. В день, когда мне предстояло снова увидеть Алису, жизнь вокруг замерла. Я заметил ее сразу, едва она вошла. Даже будь тут полно народу, я все равно видел бы только ее. Она села напротив, извинилась, что не поцеловала меня, и тут же снова вскочила. Слегка коснулась моей щеки своей щекой — поздоровалась. После этого мы некоторое время просто сидели и молча смотрели друг на друга. Во мне медленно восстанавливалось все, что я знал об Алисе. Странное ощущение. Алиса постарела. Да, она постарела. Передо мной сидела другая женщина. Совершенно другая. И все-таки с самых первых секунд я узнал все-все: на ее движениях и жестах не появилось ни одной морщинки. Странное, смешанное чувство. Как будто передо мной сидела хорошо знакомая мне незнакомка. Слова по-прежнему не шли. Ну разве что:
— Выпьешь что-нибудь?
— Да, выпью. Виски.
— Хорошо. Я тоже выпью виски.
Я встал подозвать официанта, даже не подумав о том, что вообще-то официанту полагается самому подойти к нашему столу.
Лицо Алисы кривилось от боли. Тем не менее она несколько раз улыбнулась мне, словно давала понять, что рада меня видеть, что прошлое забыто. Может, я по-своему трактовал ее улыбки, но мне и правда казалось, что прошлое сгинуло без следа. Через минуту я пойму почему. Через минуту мне станет ясно, почему настоящее все смело на своем пути.
— Лиза, — проговорила Алиса.
— Лиза?
— Да, Лиза. Она умерла.
Я не знал, что сказать. Алиса тоже больше не могла говорить — ее душили слезы. Я взял ее за руку. И на миг устыдился своего счастья. Что ж тут поделаешь, все горести мира не могли затмить краткий проблеск блаженства, пронзившего меня, когда я коснулся ее руки. Мне кажется, она тоже была счастлива, потому что принялась гладить мою руку и не спешила ее выпускать, и гладила снова и снова. Мы выпили по второй порции виски, потом еще по одной. Я узнал о мужестве, с каким Лиза неделя за неделей боролась против рака, быстро охватившего весь организм, о ее смелости и жизнелюбии. До последнего часа она продолжала верить в лучшее, пыталась шутить и на полном серьезе рассуждала о будущем.
Алиса все бросила, чтобы ухаживать за сестрой. Много месяцев она жила в несуществующем мире. Забыла о работе, отдалилась от мужа, совершенно растерявшегося в этой ситуации, но она на него не сердилась; отдалилась даже от дочери — случались дни, когда она не могла заставить себя взять Каролину на руки. И только сейчас она почувствовала облегчение, вырвавшись из собственной жизни и встретившись с потусторонним существом, то есть со мной. Она обрывками, с многочисленными паузами, рассказала мне, что произошло. Нам уже было мало одного касания рук, и мы вышли из кафе. Дождь перестал. Мы прижались друг к другу и долго стояли обнявшись, и этот миг длится до сих пор.
На улице стемнело.
— Фриц, — шепнула Алиса. — Я хочу, чтобы завтра ты пришел.
— Хорошо.
— Я хочу, чтобы ты пришел на похороны. Ты знаешь, как она тебя любила. Мы часто говорили о тебе.
— Я приду.
Я смотрел, как она уходит. Ее немного шатало.
Как же мне было ее жалко.
Вечером, все еще под впечатлением от случившегося, я сказал Ирис, что виделся с Алисой. Драматургия требовала от нее сдержанного поведения, но она устроила мне сцену ревности. Сцену, которую она к тому же сыграла до крайности бездарно. Словно не говорила, а бубнила затверженный наизусть текст. Призрака Алисы, угрожавшего нашей семье в первые годы, давно не существовало. И слова, произносимые Ирис, выражали ее тогдашние, давние мысли. Я наблюдал за ее игрой и понимал, насколько мы стали далеки. Возвращение Алисы не значило для нее ровным счетом ничего. Настолько, что она не находила нужным вникать в детали, а про Лизу даже не вспомнила. Ирис стала бесчувственной. У нее не осталось ко мне никаких чувств. Она превратилась в равнодушного монстра, порожденного нашим браком. Она отвернулась от меня, и я посмотрел ей в спину. Несколькими часами раньше я так же смотрел в спину уходящей Алисы. Между двумя этими спинами лежала пропасть. И та спина, что сейчас маячила передо мной, была мне не нужна. Я повернулся спиной к этой спине и стал думать о завтрашнем дне. В глазах, которые мне так и не удастся сомкнуть, стояли слезы.
На кладбище я приехал заранее. Решил, что встану где-нибудь в сторонке. Алиса хотела, чтобы я присутствовал на похоронах, но, разумеется, я не собирался показываться ее родственникам, тем более устраивать из этого представление. Я шагал между могилами, размышляя обо всех лежащих здесь людях, которые строили грандиозные планы, радовались, грустили и наслаждались жизнью; вполне возможно, думал я, эти тела были очень даже сексуальными; и от этой мысли меня охватило желание жить, немедленно, не откладывая, встретить женщину; в мозгу проносились какие-то неясные образы, и здесь, среди мертвых, я с абсолютной ясностью осознал, что больше не желаю быть с Ирис.
Фриц (р. 1979), симпатичный молодой человек. Несмотря на сумбурное детство, получил блестящее образование. Довольно скоро возглавил издательство «Ларусс», параллельно вынашивая замысел четырехтомной биографии Шопенгауэра. Осуществление этого замысла, судя по всему, затормозил его брак с ныне забытым писателем. Вторая часть его жизни протекала гораздо более ярко — достаточно упомянуть проект создания библиотеки, предназначенной исключительно для женщин.
Еще какое-то время я побродил по кладбищу, потом появилась Алиса. Я заметил ее издалека. Она шла рядом с маленькой девочкой, очень хорошенькой, примерно возраста Романа, а сразу за ними вышагивал мужчина, очевидно, муж и отец. Составить представление о семье в день похорон невозможно. Все собравшиеся казались сплоченными горем и придавленными его тяжестью. С того места, где я стоял, особенно бросалась в глаза общая неподвижность. Народу было довольно много, так что в конце концов я позволил себе подойти чуть ближе. Никто наверняка не обратит на меня внимания. Я медленно прошел вперед, думая о Лизе и вспоминая, как она подпрыгивала в коридоре во время нашей первой встречи. Картины в голове мешались, вдруг всплыло изображение беглых нацистов, чьи портреты висели у нее в квартире, — она ведь хотела написать роман на эту тему. С каждым шагом ко мне возвращались новые и новые воспоминания, как будто я мысленно произносил посвященное ей надгробное слово.
Мне на плечо легла чья-то рука. Я обернулся. Это был Алисин отец — я не сразу его узнал. Как же он постарел. От его былой самоуверенности не осталось и следа. Я смотрел на него — помятого, усохшего, без пяти минут старика. И вот, когда я глядел ему в глаза, меня пронзила невыносимая боль. Как бы это объяснить? Конечно, смерть Лизы меня потрясла, а вид полумертвой от горя Алисы напугал, но настоящую боль, их боль, я разделил, лишь вглядевшись в источенное временем лицо отца.
— Это ты, Фриц. Я тебя узнал, — сказал он, не отводя от меня пристального взора.
— Да. Я пришел.
— Скажи, Фриц, за что? За что нам такое?..
Больше он не произнес ни слова, только всхлипывал. Этот сильный и гордый человек плакал, как дитя, уткнувшись мне в плечо. Говорить было нечего, и я крепко, так крепко, как только мог, обнял его. Он пошел к остальным, обступившим гроб. Я не сомневался: скоро он последует за своей дочерью.
Это было ужасно тягостное мероприятие. Алиса на секунду повернула голову и увидела, что я пришел. Мне хотелось поддержать ее, но я понимал, что это не моя роль.
Мой домашний телефон Алиса нашла в справочнике, но потом мы обменялись номерами мобильников. Кому-то это покажется пустяком, но мне было так странно сознавать, что ее номер здесь, у меня, в памяти моего телефона, и стоит мне нажать кнопку, я смогу с ней поговорить. Алиса на расстоянии вытянутой руки. Я колебался, послать ей эсэмэску или не стоит. Но главное, я не мог разобраться в собственных побуждениях. Мне хотелось утешить ее, быть с ней рядом, держать ее за руку, но вовсе не из дружеских чувств. А имел ли я право на иное? Что она обо мне подумает? Потом я бросил ломать себе голову и предложил ей увидеться. Она ответила сразу, сразу сказала «да», но не просто какое-нибудь «да», а «да» по-немецки.
На следующий день мы встретились. Мы почти не разговаривали. Нами двигала чисто физическая потребность. Мы зашли в отель и легли в постель. Я уверен, что пережил лучшие в своей жизни минуты. Алиса плакала, но одновременно наслаждалась. Смерть сестры напитала ее тело плотской энергией. Сначала я думал, что именно смерть толкнула ее ко мне, но нет, ничего подобного, это была жизненная необходимость. То, что произошло потом, не могло не изумлять: нас опрокинуло в счастье. Почти исступленное, почти истерическое счастье. Алиса пила, умирала от горя, но благодаря своему телу понемногу возрождалась. Я же снова находил в ней то, что любил: не просто «милую кошечку», а женщину с характером, вспыльчивую, способную вскочить среди ночи и убежать, хлопнув дверью. В ее смехе угадывалась попытка выжить, в ее неожиданных выходках на грани безумия — стремление вонзить в настоящее нож и пригвоздить его к месту.
Мы стали видеться часто. Размышляя об этом, я понимаю, что все случилось само собой. Одно свидание, за ним другое, и после каждого — нетерпеливое ожидание следующего. Мы обрели друг друга в момент, когда наши жизни совершали один и тот же поворот. Вдвоем мы были защищены. Мы служили друг другу утешением против бытия, и, встречаясь в тесном номере, словно крали эти жалкие квадратные метры у необъятности вселенной. В конце концов я снял этот номер на условиях помесячной аренды. Приходя в наше крохотное убежище, мы попадали в пространство своих двадцати лет. Я чувствовал, что у меня снова бьется сердце, и чувствовал тем острее, что билось оно в унисон с моей первой любовью. По сравнению с прошлыми годами в нашей любви стало гораздо больше страсти. Из нее исчезла всякая скованность. Я не столько вспоминал Алису, сколько заново открывал ее для себя. Порой она меня просто поражала, волнуя до глубины души. По правде сказать — и я действительно так думал, — на нее повлияла смерть Лизы. Нередко человек, потерявший брата или сестру, словно бы чувствует себя обязанным жить за двоих. Это привносило в наши эротические игры странное ощущение. Как будто над нами витал призрак Лизы, своим сиянием побуждая нас стремиться к жизни.
Мы десять лет не разговаривали и спешили наверстать упущенное. Нам столько надо было рассказать друг другу, у нас накопилось столько впечатлений, которыми не терпелось поделиться. Главной темой конечно же были дети, и мы с удивлением обнаружили, что они родились с интервалом в несколько дней.
— Значит, у нас два Скорпиона, — изрекла Алиса.
— Роман и Каролина — парочка Скорпионов…
Это было первое, но далеко не единственное совпадение. Рассказывая друг другу свою жизнь, мы не могли не заметить, как много у нас было общего. Например, со своими будущими супругами мы познакомились в одно и то же время. Нашлись и другие, еще более поразительные совпадения.
— Только не говори мне, что вы ездили в Хорватию!
— Ездили! В Дубровник!
— И мы тоже!
Мы могли бы столкнуться в порту. Тогда мы решили составить сравнительный список своих путешествий. Выяснилось, что годом позже мы одновременно были в Греции. Алиса мне не поверила, и я принес ей фотографии, на которых стояли даты. В Акрополе мы вообще были в один и тот же день! Наши два семейства буквально ходили друг за другом по пятам, с промежутком в пару часов. Мы смотрели друг на друга, потрясенные и испуганные. Создавалось впечатление, что мы и не расставались (у каждого своя параллельная жизнь).
После первых недель, проведенных в полумраке, мы решились выйти на свет. Гуляли, обедали, ходили в кино и музеи, обсуждали прочитанные книги. Ко мне словно вернулась моя собственная десятилетней давности жизнь. Каждый эпизод представлялся мне переводной картинкой с моей юности. Встречаясь, мы оказывались вне времени, и мне начинало казаться, что все еще возможно. Мне начинало казаться, что прежде ничего не было, что последние десять лет мне приснились. Просто страшный сон немножко затянулся. Сегодняшняя Алиса была такой же, какой всегда. Она сохранила ту же нежность и ту же привычку слушать меня с широко распахнутыми глазами, полными внимания. Она была моей конфиденткой, моей любовницей, моей несостоявшейся женой и моим другом. Эротичной и целомудренной. Она будила меня и убаюкивала. Она была точно такой, как в первый день, и я от нее попросту дурел. Я придвигался к ней и шептал ей на ухо: «Давай любить друг друга так, как будто мы существуем!» Она не понимала, о чем я, но это было не важно. Она существовала в красоте того, что Шопенгауэр называл
Однажды, когда мы были вместе, у меня зазвонил телефон.
— Почему ты не отвечаешь? — спросила Алиса.
— Это Поль. Я ему потом перезвоню. Ты помнишь Поля?
— Конечно. Как он поживает?
Я рассказал ей о Поле. О важной роли, которую он сыграл в моей жизни, особенно в тяжелые моменты. С некоторых пор мы стали реже видеться. Однако наша дружба не ослабла. Мы постоянно поддерживали контакт, обязательно перезванивались раз в месяц, как будто подавая друг другу сигнал: я тут, у меня все нормально. Он оставил мне на автоответчике до того странное сообщение, что я не сдержал смеха. Алиса поинтересовалась, что там такое. И я зачитал ей биографическую справку.
Поль и Виржини — очень дружная пара, в точности как их знаменитые предшественники. Познакомились через интернет, но предпочли выдумать романтическую историю про аллергию на лососину. По свидетельству очевидцев, их союз отличался редкой, чтобы не сказать идеальной гармонией. Они никогда не повышали друг на друга голос. Символом этого безоблачного счастья стало рождение Гаспара — жизнерадостного круглощекого малыша, удостоенного чести получить в крестные отцы прекрасного человека. Сочтя, подобно многим другим, что в жизни им не хватает острых ощущений, они решили расстаться. Это крайне удивило всех окружающих, для которых они служили образцом согласия и взаимопонимания. И тут с ними случилась поразительная вещь. Во время бракоразводного процесса они высказывались абсолютно по всем пунктам с таким единодушием, что вдруг осознали нелепость происходящего и решили вернуться к совместной жизни.
Алиса расхохоталась и назвала их чокнутыми. Да, она употребила именно это слово. «Да они просто чокнутые». Я тоже считал их чокнутыми. По вопросу о чокнутости мы пришли к полному согласию. Меня обрадовало веселое сообщение Поля, в последние недели что-то загрустившего. Они снова были вместе, и я не мог не видеть в этом доброго знака. Еще одно совпадение. Вновь обретя Алису, я очень хотел, чтобы мы с ней все начали сначала. Но я не осмеливался заговаривать на эту тему. Она медленно отходила от траура, а я знал, что в такие периоды человек не строит далеко идущих планов — ему бы выжить. Мы еще немножко посмеялись над историей Поля и Виржини, и я, воспользовавшись ее приподнятым настроением, сунул нос ей под мышку. Ей стало щекотно, и она меня отпихнула.
— Ну пожалуйста! Дай мне понюхать твои подмышки!
— Как давно это было!
— Ты же знаешь, как я их обожаю. Они для меня то же, что печенье мадленка для Пруста.
— Фриц, ты маньяк.
— Ничего подобного. Я обоняю твои подмышки, и передо мной встает твой прекрасный образ.
Я вскочил и, прыгая на кровати, заорал:
— Да здравствуют твои подмышки! Да здравствуют твои подмышки!
(Как раз в эту минуту под дверью проходила горничная, и мы слышали, как она со вздохом сказала: «Ну и извращенцы!»)
До чего же мы были счастливы.
Все у нас только начиналось.
Так миновало несколько недель, и нам с Алисой пришлось назвать вещи своими именами: мы были любовниками. Женщина, которая должна была стать моей женой, превратилась в мою любовницу. Мы гуляли по бульвару — для меня, привыкшего к узеньким улочкам, в этом заключалась особая странная прелесть. Почему бы нам не уехать куда-нибудь вдвоем? Выйти наконец из тени на свет? Я всей душой стремился к этому, но вскоре убедился, что Алиса смотрит на эти вещи иначе.
Вынашивая свое желание, я ощущал полную независимость, понимая, что наш роман с Ирис умер задолго до возвращения Алисы. Ирис увяла — ей вообще не следовало носить имя цветка. Я часто украдкой смотрел на нее, и вид этих засохших лепестков внушал мне почти жалость. Вскоре она бросит сочинять романы. И, как каждый писатель на пороге такого решения, задумала в последнем пароксизме написать роман о своей жизни. Я прочел сцену с галстуком. Это так странно — читать о себе в романе. Это был я, но увиденный сквозь искажающую призму памяти, а главное — сквозь искажающую призму проведенных вместе лет. Разве могла она точно передать свои тогдашние впечатления? Да и важно ли это? Не знаю. Знаю лишь, что меня буквально ошеломило, насколько ее версия отличалась от той, что сохранила моя собственная память. Существует три вида разногласий между людьми: по поводу будущего, настоящего и прошлого. Но в одном я уверен: расхождения в толковании последнего неизбежно приводят к спорам о двух первых. Читая этот отрывок, я с полной ясностью осознал, что между мной и Ирис все кончено. Оставалось произнести это вслух. Как часто слова не сразу следуют за решением! Чтобы очевидная истина стала реальностью, нужно время. Лишь возвращение Алисы помогло мне найти в себе силы однажды вечером сказать простую фразу: «Нам пора расстаться».
Ирис ничего не ответила. Молчание — знак согласия. Вообще она казалась такой отрешенной, что, предложи я ей завести второго ребенка, она бы точно так же не возражала. Впрочем, признаюсь, к этому времени я совершенно утратил способность понимать, что творится у нее в душе. Вот почему, проснувшись наутро и обнаружив ее плачущей, я был застигнут врасплох.
— Прошу тебя, Фриц, не бросай меня. Ты мне очень нужен.
— Но между нами больше ничего нет. И ты знаешь это не хуже меня.
— Это все из-за Алисы?
— Нет.
— Можешь с ней видеться. Можешь делать что хочешь. Только останься со мной.
Что случилось с ней за ночь? Она неожиданно открылась мне с совершенно новой стороны, показав, что способна на страстное чувство, и этот резкий поворот меня смутил. На протяжении долгих лет я лез из кожи вон, силясь спасти наш брак, но неизбежно натыкался на холодное бессердечие, и вдруг — такое отчаяние при мысли о том, что мы должны расстаться. Ее голос звучал так искренне, а все наше прошлое предстало передо мной так выпукло и ярко, что я совсем растерялся. Может, и правда глупо расходиться? Может, она постарается сделать над собой усилие и снова станет такой, какой я ее любил? Или хотя бы тенью себя прежней?
— Давай уедем куда-нибудь на выходные, — попросила она. — Пожалуйста.
И я согласился.
Мы поехали в Довиль. Я вел машину аккуратно, не превышая скорости, стремясь держать под контролем хотя бы то, что от меня зависело: в данном случае то, что не относилось к области чувств. Мы сняли номер в первом попавшемся отеле. Ирис наполнила мне ванну (в последний раз подобное имело место с десяток лет назад). Она ждала меня в постели — карикатура на сладострастие, словно пожилая актриса в роли молоденькой девушки. Я не испытывал к ней ни малейшего влечения. Осмотрел номер, показавшийся мне нелепой декорацией к сцене бесплотной любви, давно умершей и истлевшей. Пока я принимал ванну, Ирис опустошила весь мини-бар. Мне захотелось на улицу, на воздух. Несмотря на ненастный день, на пляже было людно. Мы шагали вдвоем: мужчина и женщина, но в наших ушах не звучало «шабада-бада».[22]
В конце концов мы снова сели в машину и двинулись в Этрета. Здесь народу было поменьше. Я смотрел на Ирис и видел чужую женщину. Близость моря волновала меня не в пример больше. В какой-то момент я крепко обнял ее в знак глубокого сострадания. Любовь бесследно испарилась. По-моему, она это почувствовала.
— А если я брошусь со скалы? Если я прямо сейчас брошусь вниз со скалы?
Я представил себе ее разбитое тело у подножия утеса.
— Не болтай ерунды. Пошли отсюда.
Она следовала за мной послушно, как маленькая девочка. Мы вернулись в отель, забрали свои вещи и поехали в Париж, даже не оставшись на ночь. Эта краткая эскапада — жалкое подобие прощального турне — знаменовала конец нашей истории. Ирис признала мою правоту. В то утро она еще цеплялась за надежду чего-то добиться. Хотя прекрасно сознавала, что уже загубила все, что могла загубить. Что она уже давно движется по черной спирали в пучину настоящей депрессии.
Утром следующего дня я позвонил Алисе. Я торопился увидеться с ней за обедом и сказать, что теперь я свободен. И пусть это ничего не изменило бы в наших отношениях, но все же мне хотелось знать, каковы ее намерения. Последует ли она моему примеру? Скажу сразу: никаких многочасовых объяснений между нами не было. Все произошло ужасающе просто. Едва присев на стул напротив меня, она сказала, что не оставит мужа.
Не хочу анализировать ее решение. Так же, как не хочу думать, что на ее выбор хоть сколько-нибудь повлияло наше прошлое. Мне казалось, что все дело в воспитании. Нельзя разводиться, если у тебя ребенок, которому нет еще и десяти лет. Алиса всегда отличалась непреклонностью, и я почувствовал, что она не отступит от своих принципов. Однако я заблуждался, полагая, что это единственная причина. Несколько дней назад у нее состоялся долгий разговор с мужем. Она во всем ему призналась. Он подошел и обнял ее.
— Я знаю, — сказал он. — Я все знаю.
Алиса взглянула ему в глаза и только тут поняла, как он страдал все это время. Вот из-за этого молчания, которое служило лучшим доказательством любви, она и решила остаться с ним. С этим молчанием они и будут жить дальше.
Значит, нашим свиданиям конец. Мы встретились за обедом, но есть не могли — ни она, ни я. Могли только пить, что и делали. Мы здорово надрались. Наше последнее свидание шаталось и спотыкалось. Мы вышли из ресторана, и я предложил съездить на Лизину могилу. Обойти в последний раз все памятные места. А потом мы расстанемся. Когда мы добрались до кладбища, Алиса захотела выпить еще, для храбрости. Неподалеку располагался бар со зловещим названием «Конечная остановка». Должно быть, владелец был склонен к черному юмору. Мы зашли и уселись среди безутешных посетителей. Выглядело это довольно жутко. И почему мы должны прощаться в такой кошмарной обстановке? Не помню, на кого первого из нас двоих напал приступ смеха, но сдержаться мы просто не могли.
Мы выскочили из бара, сгибаясь от хохота. Кладбищенский сторож призвал нас вести себя чуточку серьезней. Мы шли по тропинке, когда меня вдруг осенило:
— Слушай, а почему бы нам не купить себе тут местечко?
— Могилу, что ли?
— Ну да. В жизни нам никак не удается соединиться. Так хотя бы вечность проведем рядом.
— Почему бы и нет?
— Кстати, это было бы очень практично.
— Как это?
— Ну, разве ты не заметила? В отелях за одиночный номер всегда берут доплату. Так что двухместная могила точно обойдется дешевле.
— А ведь и правда. Тем более что вечность — это надолго. Так что сэкономим кучу денег. Молодец Фриц! Твое здоровье!
Мы прихватили с собой бутылочку шампанского, чтобы распить ее с Лизой. Так мы и поступили. Поставили на могилу стакан и, вместо того чтобы поливать цветы, плеснули немножко шампанского на надгробную плиту. Алиса смеялась. Алиса плакала. Я смеялся. Я плакал. Настоящее подходило к концу, и мы, не щадя себя, изображали веселье, которого не было. Я вдруг увидел, какой это все несусветный абсурд. Если есть на свете место, где ясно как дважды два, что жизнь коротка, так это кладбище. Глупо как! Я схватил Алису за руку и крепко сжал:
— Мы должны остаться вместе. Мы — «Битлз».
— Так они-то как раз и расстались.
— Да, но сколько горя это принесло фанатам! Мы должны остаться вместе ради наших фанатов. Мы с тобой — Алиса и Фриц. Это ведь тебе не абы что. У нас одинаковые зубы. И мы умеем смеяться как никто.
— Да, но это невозможно.
— А если я очень-очень попрошу? Если я сейчас бухнусь тебе в ноги и стану умолять, чтобы ты осталась со мной?
— Хватит, Фриц. Ты пьяный. И я пьяная.
Мы и в самом деле набрались под завязку. Но нам не нужна была ясность мысли. Нам нужно было эмигрировать в пространство тумана.
Выпитое давало себя знать. Алиса ползла по тропинкам кладбища на четвереньках, а я, как ни старался, не мог ее догнать. Зато я уткнулся носом в могилу художника Бернара Рекишо. Странно было, что его имя оказалось перед глазами в этот самый миг. Я часто думал о его жизни, самоубийстве и творчестве, и вот сейчас он как будто смотрел на то, что со мной происходит. Словно загубленное будущее провожало меня взглядом. Я слышал, что Алиса зовет меня, и пытался до нее дотянуться. Мне открывался восхитительный вид на ее попу, а я думал, что больше мне никогда уже ее не гладить. Я полз за ней, и в мозгу мелькали многочисленные эротические картины наших свиданий. Так перед умирающим мысленно проносятся эпизоды утекающей жизни. Алиса пронзала мое сознание во всех позах, святая и необузданная, и я понимал, что ее сексуальность меня прикончит.
Куда она направлялась? Мы ползли на четвереньках между могил, как доисторические животные. Вдалеке виднелась толпа людей. Я не заметил, что Алиса остановилась, и врезался в нее. Мы поднялись на ноги, помогая друг другу, чтобы снова не упасть. Мы служили друг другу костылями. Наверное, решили мы, надо до них добраться, до этой сплоченной группы. Убаюканные кладбищенской атмосферой, мы уже не соображали, где находимся. Ярко светило солнце, не давая нам протрезветь. Оно напомнило мне жаркий день нашей свадьбы. Я остановил Алису.
— Что ты? — спросила она.
— Я хочу сказать тебе «да».
Она поцеловала меня. Надо было двигаться, двигаться вперед, к единственной видимой цели — человеческому скоплению. Вскоре мы очутились среди скорбящих. На нас оглядывались. Я видел заплаканные лица женщин, и Алиса тоже их видела, но, подозреваю, смутно, перед глазами все плыло, чем дальше, тем больше, и черное вполне могло оказаться белым, так что Алиса вдруг закричала:
— Здоровья молодым!
— Здоровья молодым! — подхватил я.
К нам подскочил какой-то мужчина и начал решительно теснить нас прочь. Он был ужасно здоровый, просто великан, и схватил нас обоих за руки.
— А в чем дело? — спросили мы.
Он объяснил, что здесь хоронят человека и нам должно быть стыдно. Тогда Алиса крикнула:
— Здоровья мертвецам!
Я хотел присоединиться к ее возгласу, но в тот самый миг, когда я открыл рот, на мою челюсть обрушился мощный удар, и я упал.
Несмотря на отключку, я понял, что меня куда-то несут. В себя я пришел в полицейском фургончике. Алиса сидела напротив. Мы с ней — два преступника, два прогульщика, застигнутые средь бела дня. В комиссариате нас заперли в вытрезвителе. В голове у меня немного прояснилось, и я сказал:
— Нехорошо как получилось.
— Ой нехорошо, — подтвердила она и, не сдержавшись, прыснула.
— Алиса, умоляю, не смеши меня! И так все болит.
Она наклонилась к моему лицу, обозреть причиненный ущерб. Рот был полон крови, и челюсть распухла.
— Тебе зуб сломали, — доложила Алиса.
— Который? — тут же вскинулся я.
— Наш, Фриц. Третий верхний. Ага, точно, он и есть.
Мы застыли пораженные. Все опять сводилось к зубам.
К вечеру нас выпустили. На город, больно стукнувшись, пала темнота. Алиса ушла — куда-то вдаль, в неизвестном направлении, и я потерял из виду ее спину. Я вернулся к себе и принял две таблетки снотворного. О том, чтобы на следующий день засесть за работу, не могло быть и речи. Ближе к полудню я выбрался на улицу. И только тут заплакал. Плакал я недолго, всего несколько минут, но слезы принесли мне облегчение. Зашел в магазин игрушек, потом в книжный, потом в лавочку, торговавшую дисками. Я увидел диск Этторе Сколы «Мы так любили друг друга» и подумал: «Мы столько расставались друг с другом». Я долго стоял, разглядывая его обложку и вчитываясь в название. Вот бы оказаться там, мечтал я, вот бы спрятаться в нем, в итальянском фильме семидесятых.
Писать о Шопенгауэре — не лучший способ поднять и без того паршивое настроение. Всю жизнь я лелеял замысел этой книги, которую, наверное, так никогда и не напишу. Сейчас-то можно честно признаться. Это все равно что собирать чемоданы, да так никуда и не уехать. Я хотел написать пятитомный труд, а может, десятитомный, а может, тридцатидвухтомный, и все о Шопенгауэре, почему бы и нет. Почему бы не мечтать до бесконечности о своей жизни, как и обо всех жизнях, которых я коснулся и о которых упомянул, а своя собственная, что ж, она проходит, я чувствую, как она проходит, коленками чувствую, по тому, как они потихоньку ржавеют, молча, ничего не говоря, и мне порой кажется, что старость — вот она, совсем рядом, как случайно встреченный друг детства. Неужели мы все обречены подводить итоги? И что я должен думать о своей жизни сегодня, когда мне уже сорок, если единственной стоящей вещью, единственным, что я по-настоящему познал, была утрата счастья?
Я по-прежнему работаю в «Ларуссе». После долгих колебаний, повинуясь абсолютной внутренней необходимости пить кофе не в одиночестве, а в компании (хоть с немым уборщиком), я вернулся на штатную должность в издательство. Я один из самых старых сотрудников — двадцать лет стажа, — и коллеги между собой называют меня Памятником. Парадоксально, если учесть, что больше всего на свете я хотел бы забыть все, что со мной здесь произошло. Работа у меня такая, что на знакомства с женщинами особенно рассчитывать не приходится. Иногда появляются молоденькие стажерки, но я чувствую себя таким старым, что даже и не пытаюсь за ними увиваться. Правда, у меня было несколько связей, в том числе одна, продлившаяся два года, — с матерью приятеля моего сына. Заводить детей довольно выгодно с точки зрения устройства личной жизни. Школьные родительские собрания — настоящее гнездовье супружеских измен.
Не могу без волнения смотреть на него теперешнего. Роман — добрый мальчик, обаятельный, умеющий слушать других. Жаль только, у него напрочь отсутствует художественная жилка. Хуже того, он ненавидит читать. С его именем и профессией его матери это выглядит почти как самоотрицание в зародыше. По-моему, он, как и большинство современных подростков, понятия не имеет, чем станет заниматься в будущем. Пока его больше всего интересуют девочки. Иногда он мне про них рассказывает, краснея при этом. Я веду мужские разговоры с моим крошкой.
Меня часто посещают мысли о механизмах желания. Сам я довольно неуклюже вел себя с женщинами и наломал немало дров. Я был страшно зашорен и теперь понимаю, что все мои беды происходили от недостатка родительского тепла. Я жил в страхе перед огромностью мира. Неспособный к путешествиям, я с ужасом смотрел на открытки, присылаемые родителями из их поездок. Если я и отваживался пару-тройку раз стронуться с места, так разве что в Швейцарию, хотя и сам не знаю, что меня туда влекло, — возможно, стремление к покою и защищенности. Только не думайте, пожалуйста, что моя жизнь в сорок лет сера и однообразна. У меня есть друзья, прекрасный сын, работа, стимулирующая умственную деятельность, я только что пережил любовное приключение, правда, оно уже закончилось, но в нем были волнующие моменты и довольно смелые эротические шалости, у меня масса интересов, я искренне восхищаюсь многими людьми, от Франца Шуберта до Джона Колтрейна, от Виллема де Кунинга до Витольда Гомбровича, и многими произведениями — от «Кинг-Конга» Фрэнка Заппы до «Страха жидкой пытки» Сальвадора Дали, я люблю множество разных вещей, например ризотто с грибами, потому что ризотто с грибами очень вкусно пахнет, и суп я люблю, вообще люблю все, что не надо жевать, и я живу достаточно разносторонней жизнью, увлекаюсь спортом, слушаю по радио трансляцию футбольных матчей и бегаю трусцой, а в перерывах сажусь на скамейку, смотрю на проходящих мимо женщин и иногда сочиняю про них разные истории, иногда я плачу, а иногда — смеюсь, иногда мне нравятся плохие фильмы, и я часто думаю про своего деда, которого очень любил, и про Ирис, которая все же сыграла в моей жизни важную роль, и про Эмили, и конечно же про Селину, и про Шарлотту, и про многих других, чьи имена теряются в сумраке, но передо мной всегда стоит Алиса, одна Алиса, неизменная Алиса, и у нас над головами прыгает смех, как будто первая любовь — это не просто пожизненное, а вечное наказание.
Через несколько месяцев после нашего последнего расставания она прислала мне эсэмэску на день рождения, и я тут же ответил предложением встретиться. Но она больше не отзывалась. Как будто давала мне понять: я здесь, я существую, я думаю о тебе, но видеться нам больше не надо. Я ужасно на нее разозлился. Потому что как раз в тот момент, когда меня настигло ее сообщение, я только-только начал приходить в себя. Я сменил номер телефона, и мы опять потеряли друг друга. О ее жизни я ничего не знал. Не знал, что после смерти сестры на ее долю выпали новые страдания, потому что некоторое время спустя ее отец насмерть разбился на машине. Мать после этого второго несчастья впала в глубокую депрессию. Постепенно Элеонора перестала разговаривать. Алиса была сильной, очень сильной, она смогла перенести разрушение семьи, избрав свой вариант поведения: она полностью замкнулась на дочери. Для нее больше не существовало ничего в мире — только необходимость защищать своего ребенка. О том, что она женщина, она попросту забыла. С тех пор как ее мать погрузилась в молчание, она была не способна ни на любовь, ни на нежность. Муж от нее ушел, но ей без него стало даже лучше. Спустя короткое время он женился на довольно известной певице. Ну, говорят, что известной, потому что лично я про нее не слыхал. В «Ларусс» ее пока не включили. Так прошли годы перед тем, как мы встретились еще раз. Да-да, мы с Алисой действительно встретились, и эта встреча была единственным вмешательством случая в нашу историю.
Наши дети были ровесниками и, как многие сверстники, разделяли одни и те же пристрастия. И Каролина, и Роман переживали свой хипповый период, когда курят первые косяки, бойкотируют парикмахеров и будильники. Это была пора психоделической музыки и культа легкости. Они сходили с ума по Че Геваре, по Дженис Джоплин и Джиму Моррисону. Вокалист группы
Я по-прежнему тосковал по Алисе, но моя тоска обрела более спокойные формы, похожие на тихое помешательство. Алиса текла в жилах моего прошлого. И дня не проходило, чтобы память о ней не настигала меня, она возникала ниоткуда и не торопилась меня покидать. Я вспоминал сцену нашей ссоры на немецком, после которой пошел ее встречать с картонной табличкой на шее, но теперь, благодаря фильтру минувших лет, эта ссора виделась мне чудесной, все мне казалось восхитительным, и даже о нашем разрыве я мог думать, не обливаясь холодным потом. Алиса была и всегда останется дамой моего сердца, прекрасной дамой скромного рыцаря с его убогими владениями и нелепым прошлым. Вот и сегодня, в день, когда мне предстояло снова увидеть ее, я ощущал только бесконечную нежность к тем детям, какими мы были.
До чего странно было увидеть ее здесь, на кладбище. После того как почти десять лет назад на кладбище же я ее и потерял. Как будто время для каждого из нас, пока мы не были вместе, перестало существовать. Я шел за толпой молодежи, чуть поотстав, и она вдруг выделилась из этой толпы. У меня сильнее забилось сердце. У нее, надо полагать, тоже, потому что она подошла ко мне с улыбкой, но ее губы нервно подергивались. Мы встали друг напротив друга и замерли как два истукана.
— С ума сойти! Надо же, где встретились.
— Ну да, — ответила она голосом, которого мне так не хватало.
— Ты что тут делаешь?
— Я с дочкой. Они тут отмечают пятьдесят лет со дня смерти Джима Моррисона.
— Знаю. Я сам с сыном пришел. Только там такая тьма народу, что я решил отстать.
— Вот и я то же самое.
Мы помолчали. Потом я спросил:
— Как поживаешь?
— Да ничего. А ты?
— Тоже ничего.
— …
— …
— Я рада тебя видеть.
— Я тоже. Я тоже рад.
Мы даже не поцеловались. Поняв это, легонько чмокнули друг друга и обнялись.
В общем, мы оба привели своих детей на тусовку в честь Джима Моррисона. Догадывался ли он, медленно прощаясь с жизнью в ванной, что превратится в легенду? Что полвека спустя дети детей детей тех, кто его знал, будут по-прежнему преклоняться перед ним? Но главное, знал ли он, что благодаря ему Алиса встретится в толпе его поклонников с Фрицем, героем совсем другого времени? Может, он только ради этого жил и умер?
Джим Моррисон (1943–1971), легендарный вокалист группы
Сколько биографий, думал я, можно было бы написать, собрав жизни безвестных людей, течение которых изменили, сами того не подозревая, звезды. Джим Моррисон, например, соединил нас с Алисой. Все артисты должны умирать в Париже. Издали доносились томительные звуки
Мы медленно шли по кладбищенским аллеям. День был действительно чудесный. Со всех сторон нас окружали мертвецы, но еще ни разу в жизни я не ощущал себя настолько живым. Меня переполняли легкость и счастье, и я не сводил глаз с сына, шагавшего впереди с Каролиной. Забавно, но по каким-то неуловимым признакам я сразу понял, что они друг другу понравились. Мы с Алисой обменялись молчаливым взглядом. Мы подумали об одном и том же. А что, если у них получится то, что не получилось у нас? Что, если наши дети так и будут шагать рядом, шагать долго-долго, и смех будет прыгать у них над головами, и они никогда не расстанутся?
Потом мне захотелось сфотографировать их на мобильник. Алиса осталась стоять возле меня. Каролина с Романом обернулись к нам, изображая недовольство. Но даже в этом недовольстве они были заодно. Я поймал их в кадр и начал потихоньку увеличивать изображение; они проявляли нетерпение, но я их не слушал; мне надо было запечатлеть их лица, и я не торопился, потому что в этой фотографии присутствовало что-то еще, что-то помимо них. Мы с Алисой это понимали. Это было нечто хрупкое, такое же хрупкое, как случайная встреча — встреча, озаренная мягким светом, совсем не характерным для этого времени года, светом совершенно особым. Я смотрел на их лица в кадре, смотрел на лица наших детей. И вдруг сделал открытие, пронзившее меня до самых печенок: у них у обоих между верхними резцами была щель, которая, по поверью, приносит счастье.
Прекрасно понимаю, насколько нелепо зваться Фрицем. Особенно если ты не немец. Мой отец был помешан на романе Фрица Цорна «Марс». И мне повезло носить имя писателя, в 32 года умершего от рака. Кстати, ему принадлежат слова: «Я убежден, что человек, всю жизнь проживший вежливым и послушным, не заслуживает ничего, кроме рака».
Разумеется, тогда я и понятия не имел, какой катастрофой обернется наш роман.
В романе Давида Фонкиноса «Эротический потенциал моей жены» герой задается вопросом, можно ли спать с женщиной, которая считает тебя оригиналом.
Мне всегда казалось, что мое имя не очень-то удобно для ссор.
«Поль и
Пьер
Робер
В этом-то и проблема с Трюффо: он снял мою жизнь раньше, чем я ее прожил.
«Украденные поцелуи» (1968) — один из фильмов автобиографического цикла Франсуа Трюффо с Жан-Пьером Лео и Клод Жад в главных ролях.
Попробуйте, например, представить себе человека в глубокой депрессии, пытающегося поднять настроение, читая «Несчастье родиться» Чорана.
Намек на фильм Стивена Спилберга «Близкие контакты третьей степени» (1977) о встречах с инопланетянами.
Когда-нибудь я издам свой собственный словарь, составленный из слов, не поддающихся определению.
Конечно, в период личной катастрофы нелегко делить кров с парочкой, вызывающей столь нежелательные ассоциации. Но что поделаешь? Мы ведь выбираем друзей не по именам.
Песенка из фильма Клода Лелуша «Мужчина и женщина» (1966).