Я с омерзением смотрела на иссохший труп, похожий на восковую куклу. Покатый лоб, известный на весь мир, казалось, уменьшился в размерах, а некогда пухлые щеки, красовавшиеся на пропагандистских плакатах, сдулись и стали похожими на печеные яблоки. Забальзамированный труп Великого Кормчего был облачен в военную форму. Руки Мао чинно сложил на груди. Тускло-оранжевый свет в полутьме освещал сморщенную кожу. Лицо зловеще поблескивало в полутьме, словно тыква в Хэллоуин.

По залу мавзолея расползался благоговейный трепет. Все разговаривали исключительно шепотом. Волнение толпы казалось просто физически ощутимым. Мое сердце заколотилось быстрее обычного, и волоски на теле встали дыбом. Я почувствовала непреодолимое желание остановиться и получше рассмотреть жуткую картину — останки человека, который обладал абсолютной властью над самой густонаселенной страной в мире. Несколько десятилетий назад одного слова, слетевшего с этих набухших теперь от формальдегида губ, было достаточно, чтобы решить чью-то судьбу, а в этой голове рождались ужасные идеи, из-за которых в мучениях погибли десятки миллионов. Но в то же время под ныне высохшей тугой кожей билось некогда сердце человека, способного, несмотря ни на что, зажечь столь яркий огонь в душах верноподданных, что жители огромной разношерстной страны, невзирая на бедность, все как один объединились и справились с нависшей над их родиной угрозой со стороны сверхдержав.

По словам Ли Чжисуя, лечащего врача Мао, бальзамирование тела Председателя доставило много хлопот. Господин Ли подробно описал эту процедуру в своей книге «Личная жизнь Председателя Мао». Проблема заключалась в том, что ни он сам, ни кто-либо другой в Китае до сих пор не пробовал бальзамировать трупы. За несколько лет до этого Ли лично посетил мавзолеи Сталина и Ленина и про себя отметил, что тела великих вождей сморщились и выглядят не лучшим образом. Ему по секрету сказали, что у Ленина сгнили нос и уши, и пришлось изготовить восковые копии, а у Иосифа Виссарионовича отвалились усы. Команда медиков пыталась выиграть время, накачав тело Мао формальдегидом.

«Мы путем инъекций ввели в общей сложности двадцать два литра раствора, — писал Ли. — Результат шокировал нас самих. Лицо Мао раздулось, словно мяч, а шея практически исчезла, став по ширине такой же, как голова. Кожа лоснилась, а формальдегид сочился из пор, будто пот. Уши тоже разбухли и торчали в стороны под прямым углом к черепу. Получился просто какой-то шарж».

Медики пришли в ужас, ведь кто-то должен был понести наказание за осквернение святыни, и попытались с помощью массажа вызвать отток жидкости из тканей лица в ткани тела, поскольку отек тела можно было скрыть одеждой. Один из врачей нажал чуть сильнее, чем требовалось, и у Мао лопнула щека. В конце концов, им удалось восстановить нормальные размеры лица, но теперь одежда не подходила по размеру, и пришлось распарывать куртку и брюки сзади, чтобы застегнуть их.

Перед тем как провести последние приготовления, Ли отправил двух специалистов в Ханой, чтобы разузнать, какие манипуляции проделывали с трупом Хо Ши Мина, однако вьетнамские власти отказались выдавать свои секреты и даже не допустили китайцев к телу, хотя в кулуарах кто-то из вьетнамских коллег признался, что они тоже не добились особых успехов — у Хо сгнил нос и отвалились усы.

В итоге Ли разработал собственную методику — он удалил все внутренние органы и заполнил образовавшуюся пустоту ватными тампонами, вымоченными в формальдегиде, а тем временем еще одна группа специалистов трудилась денно и нощно, создавая восковую копию на случай, если все пойдет не так и им потребуется фальшивый труп на замену настоящего.

Мне вдруг стало интересно, что передо мной — настоящее тело или его восковая копия? После смерти Мао прошло уже около тридцати лет, так что вполне возможно, что подлинник уже давным-давно сгнил, и его втихаря заменили искусно сделанной восковой статуей.

Но замедлить шаг мне никто не позволил. Служащий в темной военной форме жестом показывал, чтобы очередь не задерживалась, и меня вместе с десятком других туристов быстро выгнали из темного мавзолея прошлого на свет божий, на современную площадь Тяньаньмэнь.

— А ну-ка, за мной, бы-сы-ты-ло! Бы-сы-ты-ло!

Китаец в замызганной спортивной куртке, мешковатых тренировочных штанах и потертых туфлях-лодочках заорал на туриста, который стоял в очереди, извивавшейся, словно змея вокруг квадратного мавзолея. Толпа туристов, приехавших в Пекин на один день, галдела и щелкала фотоаппаратами со скоростью света. Посреди этого гама иностранец явно растерялся: он судорожно сглотнул и нервно прижал сумку к себе. Китаец схватил его за плечо и попытался вытащить из очереди, чем привел беднягу в ужас.

На самом деле беспокоиться не стоило. Я пару минут назад прошла через то же самое испытание. В мавзолей запрещалось проносить сумки, а камера хранения располагалась на другой стороне оживленной улицы. Увидев мою сумку, китаец точно так же схватил меня и заверещал на ломаном английском:

— Бы-сы-ты-ло за мной!

Мы понеслись через всю площадь, увертываясь от парочек в теплых куртках и распугивая семейные группы. Я изо всех сил старалась не отстать, и тут Мистер Лодочки бросился наперерез прямо через проезжую часть. Я встала как вкопанная.

— Бы-сы-ты-ло-о-о! — заорал неугомонный китаец через завесу выхлопных газов, перекрикивая автомобильные гудки.

Всерьез опасаясь за собственную жизнь, я помчалась через дорогу что было сил, и через пару метров мы оказались у «камеры хранения».

Мистер Лодочки сгреб мою сумку.

— Десять юаней! Бы-сы-ты-ло!

Я выудила из кошелька требуемую сумму.

— И еще десять мне! — скомандовал Мистер Лодочки.

Вот такой вот новый Китай: место, где нужно уметь быстро бегать, ведь время — деньги. Если бы Мао вдруг проснулся в своем мавзолее всего-то в паре десятков метров от нас, то не узнал бы страну. В прошлое ушли коммуны. «Общие котлы» расплавлены или отправились в утиль. На место старой системе, гарантировавшей пожизненную трудовую занятость, пришел «социализм с китайской спецификой», в рамках которого предпринимательская жилка только приветствовалась. «Быть богатым хорошо», — провозгласил преемник Мао Цзэдуна, Дэн Сяопин. После долгих лет голода и страха Китай вдруг получил возможность сколотить состояние.

Площадь Тяньаньмэнь стала сердцем культа Мао. Именно здесь он первого октября 1949 года под одобрительные крики уставших от войны китайцев объявил о создании Китайской Народной Республики. Тяньаньмэнь — самая большая площадь в мире. Шутка ли, это огромное пятно из серых плит и прямоугольных монументов, строго ориентированных по сторонам света, расползлось аж на сорок гектаров. Изначально площадь, правда, куда менее впечатляющих размеров, построили еще в пятнадцатом веке как проход к Запретному городу, где обитали императоры правящего дома, но в 50-х годах двадцатого столетия Мао решил увеличить размеры Тяньаньмэнь, чтобы сделать ее отличительным знаком собственного режима. Площадь должна была стать огромной, незыблемой и целиком серой.

Великий Кормчий решил приурочить открытие новой площади к пятнадцатой годовщине создания КНР. Работы начались в ноябре 1958 года, таким образом, до намеченной даты оставалось всего около десяти месяцев. На стройку мобилизовали около двадцати тысяч «добровольцев». Они работали круглосуточно, сменами по шестнадцать часов, чтобы расчистить территорию, затем отстроили здание Всекитайского собрания народных представителей с залом на десять тысяч человек и банкетным залом на пять тысяч гостей.

Теперь все изменилось. В двадцать первом веке монументы, правда, все еще стояли на своих местах, но пекинцы сняли унылую синюю униформу времен Мао и вовсю запускали на площади воздушных змеев, переодевшись в модные джинсы и разноцветные пиджаки. По дорогам вокруг площади, где в 60-е маршировал миллион хунвэйбинов, «красных охранников», чтобы получить от Мао приказ безжалостно перетрясти всю страну, ныне рассекали новые БМВ и «фольксвагены». Ожидалось, что в 2003 году объем продаж автомобилей вырастет на восемьдесят процентов. Сияющие автомагистрали блестели в тумане. За какие-то десять лет в Китае построили столько дорог, что хватило бы обогнуть земной шар по экватору шестнадцать раз. В Шанхае поезда на магнитной подушке неслись в нескольких миллиметрах над рельсами со скоростью четыреста тридцать километров в час. Двести пятьдесят миллионов китайцев без умолку трещали по мобильным телефонам.

А в столице радостно ровняли с землей хутуны, старинные переулки, чтобы расчистить место под новый, чистый, полный зелени город, каким хотели видеть Пекин к Олимпийским играм 2008 года. Речь шла уже не просто о подтяжке лица. Нет, столице сделали инъекцию ботокса, перекроили нос и закачали силикон. Чтобы выглядеть наилучшим образом, она подверглась всем мыслимым косметическим процедурам, какие только предлагались на рынке. Сносились целые микрорайоны, чтобы на их месте разбить парки. Когда я в последний раз была в Пекине два с половиной года назад, там имелось две кольцевых дороги, а теперь их уже шесть. Только за 2002 год здесь посадили два миллиона деревьев. В воздухе постоянно висели цементная пыль и песок. Рабочие сновали туда-сюда с кирками и лопатами. Китай находился в процессе перестройки.

А высоко-высоко над моей головой в этот самый день, пятнадцатого октября 2003 года, у первого китайского космонавта в прямом смысле слова летали звездочки перед глазами. Пока я пялилась на маринованный труп Мао, лейтенант Ян Ливэй любовался космосом и, возможно, перекусывал какой-нибудь специальной едой для космонавтов, устроившись на орбите Земли. Тридцативосьмилетний бывший летчик-истребитель по спутниковой связи пообщался с партийным руководством, а потом поболтал с женой и восьмилетним сынишкой. Через двадцать один час, совершив четырнадцать витков вокруг Земли, новоиспеченный герой приземлился уже в новом качестве — суперзвезды. Выбравшись из корабля, он заявил, что чувствует себя хорошо.

Да, знаю-знаю. Русские и американцы отправили своих космонавтов и астронавтов в открытый космос еще сорок два года назад. И сейчас некоторые циники бурчали, что вся эта затея — выброшенные на ветер деньги, ведь в стране большая часть населения едва сводит концы с концами, а полеты в космос вышли из моды вместе с юбками трапециевидной формы, да и вообще, круто быть только первым. Китайцы плевать хотели на недоброжелателей, поскольку их родина все-таки вступила в космический век. После десятилетий нестабильности, раздоров и голода Китай поправился и теперь, чиркнув по небу черным следом от ракетного горючего, заявил всему миру, что с ним отныне стоит считаться.

Вместе с экономическим и техническим прогрессом произошла и культурная революция, правда, на этот раз в ином обличье. Различные культурные ценности матерей и дочерей вывели привычный спор между поколениями на совершенно новый уровень. По статистике, в 1980 году только пятнадцать процентов пекинцев практиковали добрачный секс, а через двадцать лет эта цифра выросла до восьмидесяти процентов. Разводы стали обычным делом. В стране, где власти испокон веков пытались жестко контролировать иностранное влияние, как грибы после дождя появлялись интернет-кафе. Китайцы получили доступ к интернет-страницам иностранных газет, а еще чаще заглядывали на сайты кабельного телевидения и Си-эн-эн.

Все вышеизложенное и стало причиной моего визита в эту страну. Китай несся в новую эру, словно скоростной поезд, внезапно потерявший управление. При этом, как я слышала, пока горожане мчались по своей автостраде в светлое будущее, в некоторых деревнях продолжали жить по старинке — неспешно ездили в тележках, запряженных ослами, тряслись по разбитым дорогам в автобусах со сломанными сиденьями и подвеской, которая держится на честном слове. Китай населяют полтора миллиарда человек, но для большей части жителей скачок в современность, с поездами на магнитных подушках и сверхзвуковыми ракетами, мало что менял. И я рассудила, что, если хочу увидеть странную двойственность в этой двухъярусной стране, то сейчас самое время туда поехать.

Чтобы увидеть происходящее глазами простых китайцев, я решила путешествовать вместе с ними — добираться до исторических достопримечательностей исключительно на поездах и автобусах дальнего следования, изъездить пекинские переулки на велике и проплыть на корабле вниз по Великому каналу[1].

Это не первое мое путешествие в Китай. Вообще-то я прожила в Гонконге почти четыре года и пару раз пересекала границу. В бывшую британскую колонию я приехала через семь месяцев после того, как исконно китайскую территорию вернули Китаю. Еще свежа была память об азиатском экономическом кризисе, разразившемся в октябре 2007 года, и вспышке птичьего гриппа, из-за которого погибли около полутора миллионов птиц.

Китайцы, жившие в Гонконге, разделились на два лагеря. Одни искренне радовались воссоединению с родиной и избавлению от колониального господства, другие считали, что хрен, в роли которого выступало коммунистическое правительство, не слаще колониальной редьки. После печально известных событий на площади Тяньаньмэнь, когда в июне 1989 года власти жестоко подавили там студенческие волнения, что привело к гибели сотен, а может быть, и тысяч мирных демонстрантов, Гонконг запаниковал. Те, кто обладал достаточным капиталом или востребованной профессией, выстроились в очередь перед воротами консульств готовых их приютить иностранных держав. Большинство стран требовали от претендующих на гражданство лиц прожить на их территории какое-то время, потому средний класс разъехался по всему миру, и большая часть гонконгцев так и не вернулись обратно.

Отношения с материковым Китаем осложнялись еще и тем, что большинство гонконгских семей в свое время иммигрировали из Китая. В 1945 году население послевоенного Гонконга составляло всего лишь шестьсот тысяч, а сегодня там живут более семи миллионов, и деторождение тут особо ни при чем. Гонконгцы всегда считали своих родственников, оставшихся по ту сторону границы, необразованными и, что еще хуже, бедными, и смотрели на них сверху вниз.

Ну а у иностранцев, даже у тех, кто считали себя истинными фанатами Китая, это государство вызывало смешанные чувства — любовь и ненависть. С одной стороны, это потрясающе интересная страна с богатейшей историей, но она в то же время славилась и ужасной жестокостью — культурное наследие безжалостно уничтожалось самими китайцами в попытке избавиться от пережитков феодального прошлого. Здесь очень интересно, но кругом ужасная грязь и тяжело путешествовать, и даже сейчас, в век глобализации, Китай остается своего рода закрытой книгой и местом, где чертовски сложно вести дела.

Зная об этих особенностях Китая, я пришла к выводу, что если хочу объехать Поднебесную на общественном транспорте, то мне стоит попытаться выучить язык. Было бы здорово знать пару фраз типа «Да этот автобус ползет медленнее, чем моя бабушка» или «Простите, а в этом поезде вообще убирались со времен династии Мин?» и т. д.

Я записалась в Школу востоковедения и африканистики при Лондонском университете и перед тем, как отправиться в путь, два семестра по средам таскалась на площадь Рассела, чтобы присоединиться там к небольшой группе заблудших душ, с какого-то перепугу решивших, будто изучать китайский ‒ это увлекательно. Мы сидели и, вытаращив глаза, смотрели на нашу преподавательницу Вэй Сань, пытаясь понять, что за странные звуки вырываются из ее рта. Все остальные дни я пыхтела над тетрадками в клеточку и коряво выводила иероглифы, пытаясь точно перевести скучные предложения, в которые добрые составители учебника ухитрились втиснуть весь набор грамматических трудностей: «Мистер Ли позвонил мне вчера вечером и сказал, что сегодня не придет»; «Знаешь ли ты, что та дама, которая заходила к нему на прошлой неделе, это его старшая сестра?».

Разве такая банальщина способна разжечь огонь в сердцах учащихся и пробудить интерес к предмету? Почему бы не придумать что-нибудь позавлекательней, например: «Рябой Чжан позвонил мне вчера ночью и сказал, что передумал и не придет сегодня вырезать мою семью» или «Знаешь ли ты, что та дама, которая заходила к нему на прошлой неделе, это его старшая сестра, и он, между прочим, отец ее чудаковатого ребенка?».

Однако недели шли, и постепенно иероглифы перестали казаться мне набором палочек и черточек, а обрели смысл. Я научилась спрашивать по-китайски, сколько стоит билет из Пекина до Шанхая, и узнавать время отправления поезда. Освоила, как выражать удивление по поводу цен на сливы и восклицать, что они нынче непомерно дороги, а еще я выучила такие полезные слова, как «пиво», «вино» и «шоколад».

И вот, наконец, я, все еще не уверенная, стоит ли вообще это делать, собрала чемодан, положив туда разговорник и пачку влажных салфеток, и отправилась в загадочную и страшно притягательную Поднебесную.

Я сидела на элегантном белом диване и отчаянно чихала. Первые несколько дней в Китае я провела у своих друзей Гая и Нэнси. Они жили в Пекине уже семь лет и обзавелись собственной турфирмой «Империал турс»: организовывали путешествия для богатых клиентов. Люди, способные пробиться сквозь безумные бюрократические препоны и при этом остаться психически здоровыми, на мой взгляд, уже заслуживают медали за героизм, по крайней мере, мне это точно не по зубам.

Путешествие по Китаю не обещало быть легким, так что мне показалось разумным погружаться в эту авантюру постепенно. И вот сейчас, оказавшись в квартире Гая и Нэнси, отделанной в невозмутимо-белой гамме, я поймала себя на мысли, что можно начать с того, чтобы просто смотреть на хаос внизу из окна двенадцатого этажа, куда можно подняться на нормальном лифте.

Гай и Нэнси хорошо знали страну. Они вполне могли бы подсказать мне, куда поехать и как туда добраться. Много лет мои друзья инспектировали отели по всему Китаю, дабы удостовериться, отвечает ли тамошний сервис запросам их капризных клиентов, так что оба в курсе, где именно простыни меняют чаще, чем раз в месяц. Они не только знают хорошие рестораны во всех крупных городах, но даже могут порекомендовать, какие именно блюда стоит заказывать в каждом из них. Кроме того, друзья поведали мне такие тонкости, о которых я, будучи в Китае новичком, и не подозревала: нельзя, оказывается, покупать в поездах билеты на нижние полки, если я только не хочу делить свое место с толпой китайцев, курящих в режиме нон-стоп и постоянно лопающих растворимую лапшу, поскольку на нижней полке днем сидят всем купе. Нужно заранее обговорить стоимость номера в отеле, поскольку та цифра, которая указана на стойке регистрации, сильно завышена ради забавы персонала. Ну а если я хочу выжить, то не реже, чем раз в десять минут, необходимо расправляться с целой армией микробов-убийц, которые поселились на моих руках. Ребята лично сопроводили меня в аптеку и заставили купить несколько бутылок антибактериального геля для рук на случай, если в пределах досягаемости вдруг не окажется ни мыла, ни воды. Я отметила про себя, что после переезда в Пекин у моих друзей развилась какая-то мания, связанная с мытьем рук. Дурной знак. Остается только надеяться, что вирусы здесь не меняются с той же скоростью, как все остальное вокруг.

Но хуже всего было то, что один из вирусов уже обосновался в моем организме. Я постоянно кашляла и сморкалась. Так что из белоснежных чашек, сделанных из тончайшего фарфора, пришлось пить не знаменитый жасминовый чай, а ядерно-желтое лекарство от простуды. Я умудрилась простудиться сразу же после приезда, но заболеть на первом же этапе игры не входило в мои планы.

Гай обеспокоенно посмотрел на меня. Может, он волновался за мое здоровье, а может, боялся, что я надолго обоснуюсь на его диване, не знаю. А потом он подал мне идею.

— Некоторые наши друзья в таком случае ходят на специальный массаж, — сообщил он. — Называется гуа ша. Там тебе поскребут… разотрут спину… э-э-э… куском коровьего рога.

Честно говоря, само название пугало, но «Фервекс», по-видимому, не мог прогнать орды азиатских микробов из моего чахлого тела, так что меня уже начинало одолевать отчаяние. Через пару дней мне предстояло на поезде отправиться из Пекина в Датун, и совершенно не хотелось познавать радости китайских железных дорог с высокой температурой. Кроме того, вряд ли опасно растирать спину куском коровьего рога, хотя и довольно странно… Короче, я с готовностью согласилась попробовать, после чего Гай и Нэнси отвели меня в ближайшую больницу.

Меня проводили в комнату, украшенную шелками и парчовыми драпировками на стенах. Молодая девушка, ни слова не знавшая по-английски, протянула мне высокий стакан с зеленым чаем и жестом попросила раздеться до пояса. Я сделала, как мне велели, а потом улеглась на массажный стол лицом вниз. Вошел массажист. Совсем молоденький, но мускулистый, и, как я вскоре поняла, в этих сухощавых руках таилась недюжинная сила. Он улыбнулся. Мне показалось, что парень слегка нервничает.

— М-м-м… вы впервые делать гуа ша? — спросил он по-английски с сильным акцентом и нервно рассмеялся. Такая манера вести себя свойственна людям, которые оказались в сложной, а возможно даже и в неловкой ситуации. Что-то подсказывало: зря я пришла, стоило бы одеться и смыться.

— Да! — ответила я слишком уверенным тоном.

— Ах! — Улыбка сменилась выражением, похожим на гримасу ужаса.

Он размял свои крепкие пальцы. Потом еще раз. И еще. Похоже, массажист чувствовал себя не в своей тарелке.

— М-м-м, — промычал он, поморщившись, потом прикусил губу и добавил: — Может быть немного больно.

Где-то в глубине души у меня начинали зарождаться смутные подозрения, но не успели они оформиться в полномасштабную панику, как массажист осторожно взял с подноса рядом со столом какую-то коричневую пластину и начал, как и предупреждал Гай, скрести мне спину.

Но не просто скрести. Он яростно тер ее, терзал, драл. Снова и снова. Прижимал острый край коричневой пластины, которая с успехом могла оказаться как коровьим рогом, так и просто куском пластика, к пояснице, а потом с силой проводил одним рывком по всей длине спины к шее. Боль была мучительной.

С трудом сдерживаясь, чтобы не заорать в голос, я вцепилась зубами в полотенце, которым накрыли массажный стол.

— Можете кричать, если хотите, — сказал массажист деловым тоном и продолжил экзекуцию.

У меня на спине есть пара родинок. Каждый раз, когда пластинка попадала на них, становилось не по себе. Массажист давил с такой силой, что я всерьез опасалась за судьбу родинок, как бы не оторвались, но китаец и не думал останавливаться. Он скреб и скреб, как маляр, который отскребает со стены старую краску, или судомойка, пытающаяся отмыть особо грязную сковороду, или мясник, сдирающий кожу с туши.

Я призадумалась: не начать ли плакать, или, может, издать хоть один крик, но такой, чтобы кровь стыла в жилах? И тут до меня дошла вся абсурдность ситуации. Черт, у меня всего лишь какая-то ерундовая простуда! Еще пара порций «Фервекса», и стала бы как новенькая! А вместо этого я лежу по пояс голая в пекинской пыточной камере, пусть и красиво декорированной, и позволяю какому-то тощему парню терзать мою несчастную спину с помощью подозрительного предмета. Да уж, отличный выбор, ничего не скажешь. Если так в Китае лечат простуду, то какие, интересно, орудия пыток здесь используют в случае пневмонии или плеврита? Дыбу? Или сразу «железную деву»? А может, чего уж мелочиться, прямиком на гильотину, и болезни конец, правда, вместе с пациентом.

Я не стала кричать, а вместо этого залилась истерическим смехом. На мгновение удивленный массажист прекратил пытку, а потом сначала захихикал, а потом откровенно заржал. Да уж, оригинальное чувство юмора.

Через двадцать минут он, наконец, остановился и весело сказал:

— Ну, все. Можете одеваться.

Массажист вышел. Я сползла со стола и, шатаясь от легкой головной боли, подошла к противоположной стене, где висело зеркало в золотистой раме. Я повернулась спиной к зеркалу и выгнула шею, чтобы рассмотреть, какой ущерб причинен несчастной пациентке.

Боже! Я не поверила своим глазам. Вся спина была покрыта темно-красными кровоподтеками и синяками. Все пространство от талии до шеи превратилось в сплошное красно-фиолетовое пятно. Я выглядела как жертва пожара. Или как человек, подвергшийся телесному наказанию. Или как выживший в серьезном ДТП. Ужас! За двадцать минут кожа на спине из идеально гладкой превратилась в кровавую кашу, какую увидишь только по телевизору в сериалах про больницы.

Как ни странно, спина не болела. Она выглядела устрашающим образом и слегка ныла, если дотронуться, но при этом не болела. Я оделась, а потом доковыляла до дома Нэнси и Гая, чтобы продемонстрировать им результат хваленого гуа ша.

— Господи! — присвистнул Гай и тут же вытащил камеру, чтобы сделать пару фоток.

Ночью мне не стало лучше. Симптомы простуды никуда не делись, разве что поднялось настроение. Так обычно чувствует себя человек, который чудом избежал смерти. Однако наутро я проснулась совершенно здоровой. Простуду зарубили на корню. Я перестала сморкаться, чувствовала себя обновленной, полной сил и энергии, а через пару дней исчезли и синяки. Ничего не скажешь, очень впечатляет. Обычно простуда развивается по привычной схеме. Сначала болит голова, потом начинаются кашель и насморк, а дальше уже жар, все тело ломит, после чего целую вечность ходишь с соплями до пупа. Но в этот раз простуде не дали развиться дальше первой стадии. Я сделала гуа ша и, словно по мановению волшебной палочки, простуда испарилась. Удивительно!

Как я выяснила, «ша» обозначает застой крови под кожей, так называемая «дурная кровь», а «гуа» переводится как «скрести», так что принцип массажа — разогнать застоявшуюся кровь и улучшить ее циркуляцию. Страшные красные отметины — это кровоизлияния, выход «ша». Традиционная китайская медицина прибегает к массажу гуа ша при лечении любых заболеваний, начиная от жара и заканчивая инфекционными болезнями и расстройствами пищеварения. По-видимому, если в крови нет токсинов, то и красных пятен не появится. Очевидно, я была серьезно больна.

Зал ожидания № 8 был огромным и походил на пещеру. Чахлые лампы на потолке давали грязновато-серый свет. Каждые несколько минут табло посреди зала вдруг оживало, начинало моргать, бросая на ожидающих пассажиров желтоватые отблески, а потом снова умирало. По всему периметру зала тянулись ряды оранжевых пластиковых кресел, привинченных к полу. На креслах и на полу в полумраке сидели сотни людей. Они болтали, играли в карты и ждали отправления своего поезда.

Время от времени окружавшую меня серость прорезал голос из скрипучего динамика, делавший объявления по-английски и по-китайски. Учитывая, что на весь Западный вокзал я была единственной иностранкой, объявления на моем родном языке казались невероятной любезностью, хотя, скорее всего, являлись отчаянной попыткой вокзального начальства убедить в первую очередь самих себя, что вверенный им объект не что иное, как центр международного сообщения, куда стекаются толпы гостей из-за рубежа. Огромное несуразное здание в ночи подсвечивали оранжевым светом, что напомнило мне недавно увиденный труп Председателя Мао.

Сидя в оранжевом кресле, я снова задумалась, в чем секрет Великого Кормчего, почему он внушал простым людям столь верноподданнические чувства. Китайцы боготворили Мао. Именно он сумел объединить страну в 1949 году после десятилетий беспорядков и гражданской войны и управлял ей вплоть до своей смерти в 1976 году. Мао изгнал иностранные державы, которые с середины девятнадцатого века пытались урвать кусок пирога и создать собственные концессии. Он поклялся уничтожить коррупцию, которая отравила последнюю из правящих династий Цин, и националистический проамериканский режим, пришедший на смену Цин. При Мао китайцы перестали курить опиум, он изгнал «триады» и вернул простым людям чувство собственного достоинства. Китайцы пришли в дикий восторг. Хотя, возможно, их восторги сильно поутихли бы, узнай они пару малоизвестных фактов о Великом Кормчем.

Во-первых, Председатель никогда не чистил зубы. Как рассказывал личный врач Мао, о котором я уже упоминала, этому скучному занятию он предпочитал полоскание рта чаем по утрам, после чего жевал чайные листья.

«Однажды я заглянул ему в рот и увидел, что зубы покрыты зеленым налетом. Многие расшатались. Я легонько дотронулся до десен, и оттуда потек гной», — писал доктор Ли о том времени, когда Мао перешагнул шестидесятилетний рубеж.

Кроме того, Председатель страдал от запоров. Во время Великого похода в 1930-х годах, когда группа коммунистов перешла в северный район провинции Шэньси, Мао мучился так, что заставлял охрану засовывать пальцы в анус и прочищать кишечник вручную.

Мао периодически проводил совещания в спальне или у бассейна, прямо в пижаме, не переодеваясь. Его беспокоила бессонница, и Председатель частенько вызывал к себе подчиненных посреди ночи, а днем ложился спать, приняв снотворное, к которому здорово приохотился.

Напуганные до полусмерти подхалимы, окружавшие Мао, не оспаривали его методов и не сомневались в правильности его планов. В конце 50-х Мао вдруг объявил, что отныне необходимо все силы направить на коллективизацию. Начался так называемый «Большой скачок». Мао заявил, что если всем отказаться от частной собственности и вступить в коммуны, то это пойдет на пользу экономике страны. Коммуны должны были помочь государству не только собрать невиданный урожай, но и вывести Китай в лидеры по производству стали. Мао считал, что за пятнадцать лет его страна догонит и перегонит Великобританию по этому показателю. Всем учреждениям и организациям предписывалось приобрести мартеновские печи и установить их на заднем дворе, чтобы в свободное от основной деятельности время выплавлять сталь. Поскольку железной руды не хватало, то простые китайцы приносили свои кастрюли, сковородки и ножи и бросали их в печи, чтобы выполнить план. Весь уголь уходил на топливо для печей, поэтому в ход шли деревянные кровати, столы и стулья. Крестьяне не могли добиться тех объемов производства, которые требовали партия и правительство, и в ажитации отложили тяпки и полностью сосредоточились на плавке стали. Обрабатывать поля стало некому, рабочая сила требовалась у плавильных котлов.

Урожай 1958 года сгнил на полях, при этом коммунам надо было платить налоги зерном. Местные власти, опасаясь репрессий, намеренно завышали цифры в отчетах, в итоге коммунам приходилось отдавать практически весь урожай. На следующий год во многих районах зерновые не уродились, а в других районах урожай снова не собрали. Начался массовый голод, в результате которого погибло больше тридцати миллионов человек, хотя некоторые историки считают, что эта цифра сильно занижена. Низкокачественный чугун, который выплавили ценой стольких жертв в доморощенных мартеновских печах, оказался бесполезным.

Из-за провала «Большого скачка» Мао вынужден был отказаться от ведущей роли в принятии экономических решений и уйти с поста главы государства, оставшись при этом председателем коммунистической партии. Возникла новая проблема — в высших эшелонах власти начался период фракционализма. Рыба гнила с головы. Мао всегда страдал манией величия, которая со временем усилилась, и когда он осознал, что власть ускользает из рук, то это, вкупе с извечной классовой борьбой, привело в конечном итоге к страшной трагедии, разыгравшейся спустя десятилетие, — к «Культурной революции».

Однажды Председатель увидел пьесу, в которой содержалась скрытая критика его деяний. Он пришел в ярость и объявил войну интеллектуальной элите. Эту идею радостно подхватили его лакеи. Правительство подстрекало студентов выступить против преподавателей, спровоцировав в итоге молодежный бунт «красных охранников», или хунвэйбинов, которые буквально терроризировали страну своей неконтролируемой жестокостью, пока боролись с «четырьмя пережитками» — старыми идеями, старой культурой, традициями и привычками. «Культурная революция» привела к закрытию школ и университетов, студенты которых взялись за своих учителей и жестоко их наказывали, заклеймив позором как «буржуазных реакционеров» и «капиталистических прихвостней». Встали заводы и фабрики, поскольку инженеров и ученых или сослали в деревни на перевоспитание, или бросили в тюрьму. Производственный процесс застопорился, поскольку рабочие постоянно ходили на занятия по политподготовке. Шайки хунвэйбинов оскверняли монастыри. Развлекательные и культурно-просветительские мероприятия находились под запретом. «Культурная революция» продлилась долгих десять лет, с 1966 года и вплоть до смерти Мао Цзэдуна.

Мао проповедовал перед народными массами аскетизм и простоту, а сам при этом ни в чем себе не отказывал и в последние годы жил на широкую ногу. Мао уже было под семьдесят, при этом он вовсю волочился за женщинами, проверяя на практике даосскую теорию: якобы если спать с как можно большим количеством женщин и при этом не достигать оргазма, то можно сохранить силу и мужественность, впитывая влагалищный секрет. На пике «Культурной революции», когда за любое удовольствие могли запросто обвинить в контрреволюционных наклонностях и приверженности к буржуазному образу жизни, сам Мао, по словам доктора Ли, иногда ложился в постель сразу с пятью женщинами.

Простые люди ничего этого не знали. Они по-прежнему обожали своего кумира, а те, кто сомневался в Мао, предпочитали помалкивать, чтобы выжить. Когда в середине 1950-х вышел цитатник Великого Кормчего, более известный как «Маленькая красная книжка», то культ Мао достиг невиданных высот. На всех фабриках, во всех школах и коммунах книжку выучивали наизусть и постоянно цитировали слова Председателя. Появилось множество плакатов: маленькие дети, улыбаясь, воздевали к небу руки, в которых алела знакомая каждому китайцу книжица. Мао стал божеством.

Доктор Ли писал:

«Для большинства китайцев просто увидеть Мао, с бесстрастным лицом стоявшего на трибуне на площади Тяньаньмэнь, было верхом мечтаний, самым радостным моментом в жизни. Те счастливцы, которые удостоились рукопожатия, неделями не мылись, а друзья и знакомые ехали к ним за несколько километров, чтобы прикоснуться к руке, которая дотронулась до вождя, и тем самым разделить это необыкновенное переживание».

Ли описывает необычный случай времен «Культурной революции». Мао утратил веру в студентов, поскольку группировки хунвэйбинов враждовали между собой, и, решив продемонстрировать свою благосклонность рабочим, послал на пекинские фабрики в подарок плоды манго, которые ему преподнес министр иностранных дел Пакистана. Пекинская текстильная фабрика, на которой в тот момент оказался по делам службы доктор Ли, получила от щедрот одно манго.

«Рабочие устроили торжественную церемонию в честь прибытия манго, на которой цитировали слова Мао Цзэдуна, а потом поместили фрукт в воск в надежде сохранить его для потомков. Эти манго стали настоящими святынями, объектами поклонения. Манго поместили на импровизированный алтарь посреди актового зала, а рабочие выстраивались в очередь, чтобы пройти мимо священного плода и поклониться», — писал доктор Ли.

К несчастью, через пару дней фрукт начал гнить, поэтому партком завода принял решение очистить с манго шкурку и сварить гниющую реликвию в большом количестве воды, после чего устроили еще одно торжественное собрание, на котором каждый рабочий выпил по ложке священного отвара.

Я оглядела зал ожидания и прикинула, кто из старшего поколения сидевших рядом со мной пассажиров пережил те ужасные годы. Интересно, работал ли кто-то из них на текстильной фабрике, пил ли ту воду из-под манго? Любят ли они Мао до сих пор, или же ошибки, совершенные вождем в последние годы, настроили кого-то против него?

Девушка, сидевшая через два ряда, повернулась, пристально посмотрела на меня и захихикала. Она родилась уже в более благополучную эпоху. Завитые волосы, на которые она нанесла большое количество геля, спадали на плечи по обе стороны круглого личика, напоминая гофрированный металл. Казалось, мое присутствие ее забавляет. Через пару минут китаянка подсела на свободное кресло рядом. Откуда вы? Хи-хи. Как вас зовут? Хи-хи. Вам нравится Китай? Хи-хи-хи. При каждой фразе круглые щечки вспыхивали румянцем, отчего моя собеседница выделялась на фоне бледных китайцев, сидевших в зале ожидания, словно маяк.

Я отвлеклась от своих мыслей, попыталась изобразить улыбку и вежливо отвечала на ее вопросы. Часы показывали начало двенадцатого. Хотелось спать. К усталости примешивалась нервозность. Я заставила-таки себя покинуть безопасное гнездышко Гая и Нэнси и с головой нырнула в бесконечную неизвестность.

— Не волнуйся. Поезда тут нормальные. Все на них ездят, — успокоил меня Гай, забронировав для меня верхнюю полку.

Я не знала, стоит ли ему верить после массажа, но делать нечего, и вот я тут, сижу и жду посадки на ночной поезд до Датуна. Поезд отходил в половине двенадцатого, а прибывал в шесть тридцать утра.

Посадка на поезд в Китае — это целый процесс, не то, что в других странах, когда можно запросто примчаться на платформу за две минуты до отправления поезда и запрыгнуть в последний вагон. Нужно ведь трудоустроить всех верноподданных коммунистов! Посадка на поезд в Китае во многом напоминает посадку на самолет, с той лишь разницей, что грешную землю вы так и не покинете, если только случайно.

Сначала вам предстоит войти в здание вокзала через главный вход, продемонстрировав билет Работнику вокзала № 1, после чего нужно пройти через турникет, где заправляют Работник № 2, Работник № 3 и Работник № 4. После того как вы плюхнули тяжелый чемодан на ленту для проверки на предмет наличия запрещенных к перевозке предметов, следует пулей мчаться на другую сторону, чтобы успеть поймать свой багаж, пока его не затоптала орда пассажиров. При этом нужно сдержаться и не разозлиться на Работников № 2–4, которые стоят в паре метров от ленты, весело щебечут и не собираются вам помогать, как, впрочем, не собираются выискивать в багаже огнестрельное оружие, бомбы и взрывчатые вещества, да и рентген, по всей видимости, не работает.

Затем, воссоединившись с родным чемоданом, следует обнаружить табло с информацией об отходящих поездах и попытаться идентифицировать свой поезд, сравнивая иероглифическое название пункта назначения, которое вы нашли в путеводителе, с закорючками на табло. Если попытки не увенчались успехом, всегда можно обратиться за помощью к Работнику № 5 или Работнику № 6, которых легко узнать в толпе — они стоят на небольшой подставочке посреди зала и ничего не делают. Номер справа от названия пункта назначения обозначает, в какой зал ожидания вам нужно пойти.

Примерно за полчаса до отправления поезда у турникета в дальнем конце зала появляются еще два работника вокзала. Это сигнал. Толпа пассажиров вскакивает и несется к турникету, прокладывая дорогу локтями, чтобы оказаться первыми в очереди. Самое важное в этот момент не поддаться соблазну и не побежать вместе со всеми, если, конечно, вы не хотите подкорректировать форму своего тела путем уминания и сжатия со всех сторон. Наконец, когда драка у турникета окончена и все желающие прорвались на платформу, можно пройти через турникет.

Девушка с фальшивыми кудряшками снова улыбнулась:

— А куда вы едете?

— В Датун!

Внезапно хихиканье прекратилось, и китаянка ахнула в голос. Ее румяное личико побледнело от ужаса.

— В Датун? В Датун? — завизжала она и замахала рукой в сторону потасовки, завязавшейся у турникета. Работники вокзала пока даже не появились, и очередь не двигалась.

— Куай лэ! — завопила девушка. — Быстрее!

Она орала так, будто моя жизнь висела на волоске. Еще бы! По ее представлениям, мне нужно было бежать в сторону застывшей очереди, чтобы весело толкаться, пихаться и орать. Я с дрожью поднялась с кресла и нехотя направилась в сторону турникета, чтобы присоединиться к сутолоке.

Примерно минут через пятнадцать, получив лишь пару поверхностных синяков, я очутилась на платформе. Поезд казался бесконечно длинным. Его хвост исчезал за горизонтом. Я нашла свой вагон, где меня встретили ряды полок в три яруса. Я без особого труда взгромоздилась на верхнюю полку, обитую мягким покрытием, на которой лежали сложенное одеяло, маленькое полотенце и подушка.

Попутчики мне попались с виду неплохие: женщина средних лет с дочерью, какой-то бизнесмен и пожилая пара. Все улыбались мне и помогли сложить багаж. Затем пассажиры расселись по полкам. В наш отсек вплыла проводница и в обмен на билеты выдала пластиковые жетоны. Свет погас. Разговоры постепенно стихли, и вагон погрузился в глубокий сон, порой прерывавшийся чьим-то громким храпом.

Если Пекину срочно делали инъекции ботокса и торопливо выщипывали брови в преддверии Олимпиады, то Датун напоминал волосатую ногу с шишками на ступнях, никогда не знавших педикюра. Этот индустриальный город, расположенный к западу от Пекина, почти на границе с Внутренней Монголией, существовал благодаря шахтам и электростанциям. Четверть всего угля в Китае добывали в провинции Шаньси, и Датун считался одним из самых загрязненных городов в этой закоптелой стране. В 1998 году Всемирная Организация Здравоохранения в своем отчете сообщила, что из десяти самых грязных городов мира семь находятся в Китае. Страна эта по-прежнему три четверти энергии получает из угля, и почти двадцать пять процентов всех смертей тут происходят из-за заболеваний органов дыхания.

В шесть тридцать утра на вокзале было полно торговых агентов. При виде белого лица они пришли в ажитацию и начали активно предлагать мне такси, отели и экскурсии. Солдаты Народно-Освободительной армии, одетые в длинные темно-зеленые теплые пальто с воротниками из искусственного коричневого меха, мерзли под моросящим дождем, сгрудившись вокруг вещмешков. Я пробилась сквозь толпу к такси и попросила отвезти меня в отель, который забронировала заранее.

Мы ехали через весь город. На окраинах старые хибарки выплевывали в небо клубы едкого черного дыма из допотопных ветхих труб. Даже центр Датуна был окутан густым серым смогом.

Отель показался мне вполне сносным. Власть имущие от щедрот своих присвоили ему четыре звездочки. Комнаты были чистые, туалет исправно работал. Однако даже в таком приличном с виду месте я обнаружила в ванной набор средств, который предполагал, что некоторые занимаются тут бизнесом, не требующим костюмов и галстуков. Рядом с крошечными бутылочками с шампунями и гелями для душа лежали четыре упаковки влажных салфеток, на двух было написано «Мужчинам», на двух — «Женщинам». На тех, что предлагались прекрасному полу, я прочла: «Уничтожает патогенные бактерии, вызывающие вагинит, зуд, неприятный запах в области гениталий. Наш продукт был протестирован. Он уничтожает бактерии гонореи в 99,9 % случаев. Обработать область гениталий. Оставить на две-три минуты. Смыть чистой водой».

Салфетки игриво назывались «Птичка моя[2]», а на упаковке горделиво красовалась надпись «БЕСПЛОТНЫЕ» (вместо «бесплатные»).

Очень странно, скажу я вам. За организованную проституцию в Китае приговаривают к смертной казни, но, без сомнения, в отеле в открытую предлагали подобного рода услуги. Я окинула постель свежим взглядом и понадеялась, что простыни хорошенько прокипятили.

Вопрос о том, когда нарушать закон в Китае в порядке вещей, а когда это очень опасно, остается открытым. Китайцы не слишком-то боятся драконовских мер, которые власти предпринимают против злоумышленников. Никто точно не знает, сколько смертных приговоров приводят в исполнение ежегодно, но, по-видимому, речь идет о нескольких тысячах. Очень часто жирную точку в виде пули, пущенной в затылок, ставят уже через несколько часов после оглашения приговора.

Смертная казнь предусматривается здесь не только за серьезные преступления, но и за взяточничество, мошенничество, уклонение от налогов, распространение порнографии и многое другое. На самом деле подобная жестокость свойственна не только коммунистическому режиму. На протяжении всей истории в Китае вовсю закручивали гайки. К примеру, во времена династии Мин солдатам, дежурившим на крепостных стенах, разрешалось переместиться не более чем на пять шагов в каждом направлении. Если патрульный покидал свой пост, то ему отрубали голову прямо на месте, а за разговоры в строю — отрезали уши. Но, несмотря на суровые наказания, многие законы здесь наглым образом игнорируются. Судя по всему, на проституцию, которая процветала в отелях, власти смотрели сквозь пальцы.

Ну, прямо сейчас «Птичку» мне наносить не требовалось. Ночь в поезде прошла приятно, но не настолько. Я пропустила этот этап личной гигиены и направилась прямиком в пещерные храмы Юнга-на, поскольку туристы приезжали сюда именно ради них, а не из любви к углю.

По дорогам ослики тянули тележки, набитые черными глыбами. Какой-то парень ехал на мопеде, а одной рукой тянул за веревку ослика, который семенил сзади. Ослики показались мне приветливыми покорными созданиями с милыми пушистыми ушами и добрыми глазами. Интересно, каково им таскать тяжелые тележки и бегать галопом за мопедами в этой дыре? Темный и вязкий воздух вызывал приступы дурноты. Но когда я добралась до пещерных храмов, то от увиденного у меня перехватило дух.

Здесь на мягком песчанике вырезано около пятидесяти одной тысячи изображений Будды. Они датируются второй половиной пятого века нашей эры, то есть созданы полторы тысячи лет назад, и являются наиболее значимым памятником искусства династии Северная Вэй, столицей которой был Датун. Казалось невероятным, что в клоаке типа Датуна создали такой шедевр. Возможно, впечатление усиливалось из-за контраста удивительных буддийских статуй с задымленным черным городом, а может, я просто не ожидала увидеть ничего подобного. Да, я знала, что здесь много изображений Будды, но ничего не стала читать заранее и не представляла грандиозного размаха. Короче, какова бы ни была причина, но пещерные храмы привели меня в полнейший восторг.

Я забыла и об угле, и о саже, и о лосьонах для области гениталий, и бродила, словно во сне, из пещеры в пещеру. Самый большой Будда достигал семнадцати метров в высоту и якобы имел портретное сходство с одним из императоров династии Северная Вэй. У крупных статуй, которые сохранились лучше, была золотистая кожа, поблескивавшая даже в такой пасмурный день, словно солнце на минутку заблудилось, спустилось с небес и решило для разнообразия посветить отсюда, из пещер. Облачения покрыли коричнево-красной краской, а волосы и длинные брови выкрасили в темно-синий. Простота одеяний и выражений лиц Будд контрастировала с богатыми украшениями, которые символизировали мирской статус окружавших их бодхисатв (так называется у буддистов наставник, ведущий людей по пути внутреннего совершенствования; это ступень на пути к состоянию высшего просветления и достижения нирваны, то есть к состоянию Будды).

На стенах и потолке переплетались затейливые разноцветные орнаменты — цветы и листья лотоса, драконы и другие животные. Многие резные изображения были крошечными. Миниатюрные статуи располагались каждая в своем углублении, которые словно соты заполняли все пространство стены пещеры. Крошечные Будды сложили крошечные ручки в так называемую мудру абхая[3]. По потолкам скользили небесные создания, а создания земные медитировали тут же, под резными деревьями. Индийские влияния переплетались с китайской традицией: многорукий Шива сидел на драконе, который в китайской культуре символизировал власть императора.

Фрески рассказывали историю происхождения буддизма. Вот юный принц Гаутама отправился в путь и встретил покрытого язвами больного, затем сгорбленного годами дряхлого старика и, наконец, погребальную процессию. Осознав, что никто не может избежать страданий, Гаутама отказался от богатства, посвятил себя медитации и однажды, сидя под огромным баньяном, достиг просветления. Он снова отправился в путь, чтобы передать свое знание группе монахов, которые начали проповедовать его философию — жизнь есть страдание, и можно стать счастливым, лишь отказавшись от всех своих желаний — и обучать других медитации и аскезе.

Есть много версий, как именно буддизм проник в Китай. Некоторые считают, что якобы какой-то древний путешественник привез с собой сведения о новой религии, другие утверждают, что Китай познакомился с буддизмом в первом веке нашей эры во времена династии Хань, когда императору приснилось, что некое золотое божество пролетело мимо его дворца. Советники сказали, что это Будда явился ему во сне, и тогда император отправил посольство в Индию, чтобы привезти священные тексты. Однако бытует мнение, что в описываемый период небольшая буддийская община уже обосновалась в провинции Цзянсу на восточном побережье Китая.

Как бы то ни было, но уже в начале нашей эры китайские монахи ездили в Индию и привезли оттуда священные тексты, которые перевели с санскрита. Однако буддизму потребовалось несколько сот лет, чтобы закрепиться на новом месте. Призыв Будды отказаться от земных привязанностей, в том числе и разорвать семейные узы, шел вразрез с конфуцианскими ценностями. Проблема заключалась еще и в том, что первоначальный перевод сделали во многом, что называется, от балды, и переводчики допустили немало ошибок. Тем не менее, к середине первого тысячелетия буддизм уже укоренился в Китае.

Меня до глубины души поразило, что полторы тысячи лет тому назад монахи на протяжении целых сорока лет долбили песчаник на холодных дождливых склонах, создавая эти прекрасные скульптуры во имя новой религии. Интересно, почему императоры династии Северная Вэй вообще выбрали Датун своей столицей? Скорее всего, в те времена здесь было не менее дождливо и холодно. Я представила, как монахи, зябко ежась в легких одеяниях, напоминали себе, что жизнь есть страдание, и мечтали о нирване. Да это какая же нужна приверженность религии, чтобы претерпевать такие лишения!

Я выглянула из пещер и посмотрела на железную дорогу, по которой товарные поезда с гулом везли бесконечные вагоны с углем через серую мглу. Они напоминали цепочку лишенных всякой надежды тюремных узников, связанных друг с дружкой кандалами. Шахты, поезда и грузовики с углем загрязняли воздух так, что пришлось проводить новую ветку железной дороги в обход, чтобы сохранить статуи в пещерных храмах, но, тем не менее, всепроникающее черное облако угольной пыли густо охватывало и Юньган.

Я вернулась в Датун на переполненном громыхающем автобусе. Группа девушек лет двадцати громко щебетала по мобильникам. Автобус остановился перед шахтой, и в него села еще целая толпа мужчин с женами и маленькими детьми. Скорее всего, едут поразвлечься в Датун воскресным вечером. Дождь настойчиво стучал по крыше автобуса, заслоняя пеленой вид из окна. Мы проехали мимо здания с облупившейся краской, на котором висела покосившаяся вывеска «Отель „Солнечный“». Я вздрогнула. Ну и ну!

Автобус высадил меня на краю города, и мне пришлось довольно долго брести по улицам, на которых в воскресенье бурлила жизнь. Из магазинов орала музыка. Прямо на улице торговали фруктами с тележек — бананы, кумкват, вишня, грейпфруты и яблоки. Тут же жарили на огромных сковородах арахис или продавали печеный батат и засахаренные фрукты на палочке.

Из автобуса вывалилась куча подростков.

— Хэллоооооууууу! — радостно заверещали они при виде меня и раскатисто захохотали. Не очень-то похоже на приветствие, скорее на освистывание или насмешку. Или на отчаянный вой паршивого кобеля, который никак не может найти себе пару.

Какой-то тощий парень лет тридцати громко харкнул и выплюнул комок слизи на тротуар в паре сантиметров от моих ног. Несмотря на то, что он был одет в темно-зеленую шинель не по размеру, этот тип вряд ли мог с кем-то сражаться. Его хрупкая оболочка рассыпалась бы на молекулы при одном только виде боя. Должно быть, он один из тех бедняков, которые покупают армейскую форму на рынке, потому что она дешевая и долго носится. На всякий случай я обошла плевок стороной. Вряд ли безопасно проходить в непосредственной близости от любых жидкостей, источником которых является такое болезненное тело. Женщина средних лет с удовольствием ковырялась в недрах носа. А затем, чтобы достойно завершить эту вакханалию, какой-то старичок, проходя мимо меня, зажал одну ноздрю и громко высморкался, а потом повторил ту же процедуру и с другой ноздрей.

Вернувшись в отель, я рискнула пойти в ресторан на поиски съестного. Когда плохо знаешь китайский, то заказать еду — непосильная задача. Я решила, что ограничусь рисом и овощами, эти слова входят в мой лексический запас.

Официантка сунула мне меню с картинками. Я ткнула пальцем в овощи. Быстро, просто и понятно. Внезапно я поняла, что напрочь забыла, как будет «рис». Разумеется, картинка с рисом в меню отсутствовала, зачем рекламировать то, что есть в любом ресторане страны?

— Одни овощи? — с подозрением спросила официантка, подняв брови, а потом оглянулась на своих товарок, которые тут же захихикали. Официантки в одинаковых зеленых шелковых платьях ципао толкались у дверей кухни, видимо, на случай, если придется спасаться бегством.

— Рис? — спросила я слабым голосом. Но по-английски.

В итоге овощи прибыли в гордом одиночестве. Я держалась стойко и притворилась, что овощи без всякого риса и были пределом моих мечтаний, мысленно пообещав себе больше никогда не ходить в ресторан без разговорника.

Затем я вернулась в номер, уселась на кровать и стала читать. В половине десятого вдруг зазвонил телефон.

— Алло?

Трубка молчала. Через несколько секунд телефон зазвонил в соседнем номере, а потом и дальше по коридору.

Через пятнадцать минут звонок повторился, а потом еще раз, уже в одиннадцатом часу. Внезапно я поняла, что дама, не пожелавшая со мной общаться, скорее всего, предлагает те услуги, для которых предусмотрен лосьон «Птичка», и просто вешает трубку, услышав женский голос.

Я с отвращением посмотрела на трубку, из которой доносились короткие гудки. Мой взгляд упал на список номеров в отеле. Напротив одного из четырехзначных номеров стояли две загадочные буквы «С» и «М». На этом этапе никаких приличных сочетаний в голову не приходило, только «садо-мазо»…

— Где мне сесть на автобус до Утай Шань? — спросила я в семь тридцать на следующее утро у двух одинаковых девушек за стойкой регистрации, тщательно подбирая китайские слова.

Утай — одна из четырех наиболее почитаемых буддистами гор в Китае. Я собиралась провести там весь день, гуляя по храмам и наслаждаясь чистым воздухом.

— Нету, — ответили девушки хором и в унисон моргнули.

Появился менеджер, тучный мужчина в хорошо сшитом костюме.

— Нету, — повторил он по-китайски, а потом добавил на английском: — Автобус уехал в половине седьмого. Боюсь, придется поехать завтра.

Боже! Оказывается, тут есть люди, которые говорят по-английски! Где, черт побери, он был вчера, когда я отчаянно хотела заказать тарелку риса?!

— Или же вы можете взять напрокат машину. Это обойдется в пятьсот юаней.

М-да. Не слишком-то удачно все складывается. При мысли, что мне придется еще двадцать три часа торчать в Датуне с его пылью, моросью и вездесущими ослами, захотелось и самой забуриться в шахту да поглубже. С другой стороны, это был всего лишь второй день путешествия, а поскольку я поклялась перемещаться на общественном транспорте, то сдаться так рано и поехать на такси показалось мне слабостью и безволием.

— А еще можно добраться на автобусе до Шахэ, — скрепя сердце предложил менеджер, — а оттуда уже поехать на машине.

Я села на такси. Минут через десять мы оказались на пустой унылой площади перед автовокзалом.

— А где мне сесть на автобус до Шахэ? — спросила я у таксиста.

— Нету, — ответил он, — но если хотите, я отвезу вас туда за четыреста пятьдесят юаней.

— Нет автобуса, — подтвердил работник автовокзала, потом сходил куда-то позвонить и, вернувшись, сообщил: — Автобус будет в час, а следующий в шесть утра завтра.

Мой таксист уже уехал, но поблизости были припаркованы еще две или три машины. Водители прислонились к капоту одного из автомобилей, курили и лениво ковыряли грязь носками ботинок. Увидев меня, они оживились.

— Пятьсот! — предложил один.

— Четыреста пятьдесят! — крикнул второй.

В конце концов, я сторговалась на трехстах пятидесяти и уселась в зеленую машину. Таксист, казалось, был просто счастлив, насколько же удачно все сложилось.

— Я еду на Утай Шань! Я еду на Утай Шань! У меня клиент до Утай Шань! — кричал он в экстазе по рации, пока мы отъезжали со стоянки, минуя ямы и трещины на асфальте.

— Где лучше, в Китае или в Англии? — спросил меня сей оптимистично настроенный таксист, пока мы тащились по колдобинам и рытвинам мимо полуразрушенных хибар на окраине Датуна.

— И там, и там хорошо, но наши страны очень отличаются, — ответила я под нервное постукивание подвески.

— А кто приятнее, китайцы или англичане?

— Э-э-э… м-м-м… китайцы очень дружелюбные и добрые.

На этом этапе я исчерпала свой запас китайских слов, в запасе осталась только пара предложений про передвижения некоего мифического господина Ли, но я не знала, как их ввернуть, однако водитель не унимался.

— Китайцы и англичане… — многообещающе заявил он, а потом разразился непонятной мне тирадой.

— Я не понимаю, — честно призналась я на китайском.

— Не понимаешь? — Водила печально покачал головой и снова вылил на меня ушат китайских слогов.

— Я не понимаю, — снова сообщила я.

Но мой собеседник лишь пожал плечами и продолжил тараторить.

— Я не понимаю, — уныло повторила я.

Забавно, что он вроде как не воспринимал мои слова. Похоже, до него не доходило: тот факт, что я могу произнести одну-единственную фразу после долгих месяцев тренировки, еще не означает, что я готова вступить в жаркую дискуссию по поводу культурных отличий наших стран, и на самом деле я всего лишь никчемная куча жира, от которой никакой радости, кроме возможности попялиться в зеркало заднего вида на огромный нос. Водитель понял это лишь через пятнадцать минут монолога и нашел себе альтернативное развлечение — включил на всю громкость китайскую попсу по радио и закурил вонючую сигарету.

Мы выехали за пределы Датуна и теперь неслись, если, конечно, можно употребить такое слово, мимо бесконечных кукурузных полей, припорошенных вездесущей черной угольной пылью. Примерно через сорок пять минут вдруг показались лоскуты синего неба. Теперь мы ехали в гору, поднимаясь на холмы, покрытые серо-зеленой растительностью.

Дорога становилась все хуже и хуже. Ухабы были такими огромными, будто покрытие пыталось встать дыбом. Машина постанывала и ныряла в ямы, водитель петлял, стремясь объехать кратеры на асфальте. Я пару раз ударилась головой о потолок.

— Китайские дороги хуже, чем ваши? — спросил водитель.

— Да.

После этого мы погрузились в долгое унылое молчание.

Мы остановились у висячего монастыря Хань-юань. По необъяснимой для меня причине группа монахов в шестом веке решила, что будет весело врезать монастырь в отвесную скалу, а не строить его на скучной ровной поверхности. Правда, позднее я выяснила, что причина все же имелась — наводнения, вызванные разливом реки, текущей внизу, в долине. Хрупкие четырехэтажные строения шириной всего несколько метров опасно притулились прямо на склоне. Резные балкончики и черепичные крыши крепились на опорных колоннах, а внутри сидели рядком Будда, Конфуций и Лао-цзы (основатель даосизма). Мне это показалось необычным, но потом я поняла, чем руководствовались монахи: когда ты вынужден жить в здании, буквально свисающем со скалы, то волей-неволей приходится молиться всем богам.

Примерно часа через четыре мы добрались до Шахэ. Теперь-то я поняла, что в Датуне имелись все основания назвать один из отелей «Солнечным». По сравнению с Шахэ Датун показался мне раем на земле. Жители Шахэ вполне могли бы ездить туда в отпуск на пару неделек. По улицам этого черного-пречерного городка непрерывным потоком ехали грузовики, груженные углем. На обочине группа черных от угольной пыли детей стояла в ожидании возможности перейти через черную-черную дорогу. Господи, я и представить себе не могу, каково это — провести детство в таком городишке. Мне всегда казалось, что мой родной город Дерби — это унылая дыра. Так вот, жители Дерби, утешьтесь: вы обитаете просто в райских кущах.

На перекрестке мы повернули налево и ехали еще минуты две. Водила почесал затылок и пробормотал что-то непонятное. Я в ответ промолчала. Он еще немного поворчал. Хотя я понятия не имела, что он там бормочет, но, согласитесь, любые возгласы недовольства, доносящиеся с водительского кресла, не сулят ничего хорошего. В итоге мы припарковались у края дороги, водитель заглушил мотор и пошел спрашивать, куда нам дальше ехать. Только сейчас я поняла, что он никогда в жизни не был на Утай Шань.

Мы развернулись. Оказывается, нужно было поворачивать направо, а не налево. Дорога стала лучше. Какое-то время машина двигалась по ровной трассе, а затем снова начался подъем в гору. Макушки холмов на этот раз были округлыми, тут и там виднелась жиденькая колючая травка. Воздух стал чище, но водитель, чтобы исправить это недоразумение, тут же принялся курить одну сигарету за другой. Казалось, ему не хватает родной угольной копоти, а, может, от незнакомого ощущения кислорода в легких бедняге стало плохо. Мы поднимались выше и выше. Машина стонала все громче и громче по мере того, как увеличивался наклон дороги. На холмах поблескивали снежные шапки.

Водитель окончательно обалдел. Он дико выпучил глаза и ошалело вращал головой, глядя на пейзаж за окном, которого прежде никогда не видел. Его изумление порадовало меня даже больше, чем красота вокруг. На вид водителю было лет сорок, и он, видимо, сроду не выезжал за пределы родного города. Я очень живо представила, как он сегодня вечером вернется домой и будет взахлеб рассказывать родным о путешествии, а завтра, стоя возле автовокзала и лениво ковыряя грязь носком ботинка, убьет наповал своих коллег, заставит их зеленеть от зависти и ахать от удивления.

Мы добрались до перевала и поехали вниз, туда, где у подножия гор Утай, или Утай Шань («шань» по-китайски означает «гора»), раскинулся живописный городок Тайхуай. Внизу тянулись яркие крыши храмов, выкрашенные в приятный цвет меда. Собственно, это местечко и прославилось благодаря храмовым комплексам. С углов крыш свисали музыкальные подвески, наполнявшие воздух приятным мелодичным перезвоном, а наверху несли вахту блестящие керамические драконы. Балки украшали яркие красные и желтые цветы лотоса, а на карнизах переплетался орнамент из свастики, только направленной против часовой стрелки, нарисованный ярко-синей и зеленой красками. Свастика в буддизме символизирует вечный круговорот вселенной. Небо здесь, вдали от города, казалось пронзительно-голубым.

Таксист потерял дар речи, глядя на эту красотищу, он даже перестал задавать вопросы и дергаться в такт радио, а сигарета свисала с губ, как приклеенная. Он впервые в жизни оказался в таком живописном месте. Я зарегистрировалась в отеле и попрощалась, а водиле предстояло трястись по разбитым дорогам до родного Датуна, который, как это ни грустно, с сегодняшнего дня перестанет ему нравиться.

Сейчас дорога в горы, видимо, намного лучше, чем сорок лет тому назад. Именно особенности местности и спасли храмовый комплекс Утай Шань от разорения во времена «Культурной революции». Даже сейчас власти Китая с недоверием относятся к религии. Любая конфессиональная принадлежность автоматически закрывает дверь для вступления в ряды Коммунистической партии. Католики могут служить мессы, но им не разрешается официально признать папу римского. А уж в начале становления республики коммунисты и вовсе питали отвращение к религии.

Когда Мао в 1949 году пришел к власти, он заклеймил религию как пережиток феодализма и суеверие, но настоящая борьба с религией началась лишь двадцать лет спустя, во время «Культурной революции». Хунвэйбины рыскали по стране, сжигали монастыри, мечети и церкви, а монахов и священников отправляли в трудовые лагеря, где их зверски пытали и казнили. В результате большая часть храмовых комплексов современного Китая — это не древние сооружения, а новодел. Утай Шань в этом плане исключение. Он избежал печальной участи, поскольку «красные охранники» просто не добрались сюда из-за трудного подъема в горы.

Правда, сегодня Утай переживает нашествие другого характера. В Китае в последние несколько лет начался бум так называемого «домашнего» туризма. Экономика страны вступила в новую эру процветания, и у многих китайцев впервые появились свободные деньги. В итоге толпы людей запрыгивают в туристические автобусы и мчатся полюбоваться чудесами Срединного государства, как они называют родину.

Мне пришлось прорываться сквозь орды жадных до впечатлений туристов, сжимающих в руках камеры. Но даже посреди этого гвалта бывали моменты спокойствия, когда, проходя через вычурно украшенные воротца, я вдруг оказывалась одна-одинешенька в маленьком дворике, выложенном брусчаткой. На ветру трепетали разноцветные молитвенные флажки с буддийской символикой, висящие на веревках, натянутых между углами зданий. Мелодичный звук музыкальных подвесок эхом отражался от стен. Время от времени появлялись монахи, которые, шурша одеяниями, разворачивали молитвенные барабаны[4]. Другие монахи в серых, ярко-красных или красновато-желтых одеяниях чинно подметали и без того чистые дворики бамбуковыми метлами. Пока я бродила из одного дворика в другой, из самих зданий доносились мелодичные песнопения, прерывающиеся перезвонами колокольчиков.

Темнело. Я поднялась по ступенькам последнего храма, а потом пошла обратно, мимо сувенирных лотков, с которых торговали изделиями из фарфора и крошечными статуэтками Мао Цзэдуна, которые здесь смотрелись как минимум странно.

Вечером я поужинала в отеле. Никакого меню на английском и в помине не было, и мне снова не удалось объясниться, правда, в этот раз я прихватила разговорники открыла книгу на странице «Пища», а официантка тыкала пальцем в те блюда, которые мне мог предложить их повар: цыпленок под острым соусом, салат из китайской капусты, рис. Да, прогресс по сравнению с днем вчерашним, когда я давилась овощами без всякого риса, налицо. Правда, если я не придумаю какой-то другой способ, то мне придется съесть тонну китайской капусты.

Кроме меня в ресторане засела еще целая куча туристов, оккупировавших в дальнем конце зала три больших круглых стола. Они без конца поднимали крошечные стаканчики за удачный отпуск.

— Ганьбэй! До дна! — провозглашали они снова и снова, а потом вскакивали с места и опрокидывали стаканчики, наполненные чистым спиртом. Лица их раскраснелись, а взгляды заволокла пьяная дымка. Китайцы в общей массе очень плохо переносят алкоголь, поскольку в печени у них не хватает необходимых ферментов для его расщепления, поэтому очень быстро наступает алкогольное отравление, тем не менее, все весело выпивают из напускной храбрости.

Я вернулась в номер. Зазвонил телефон. Я подняла трубку, но мне снова никто не ответил. Из ванны донесся шум. Слив в полу изрыгнул серую воду вперемешку с чужими короткими черными волосами.

Я открыла старую скрипучую дверь маленького отеля и оказалась в холле, служившем одновременно и приемной со стойкой регистрации и рестораном. Вокруг лакированных квадратных столов стояли массивные скамьи из черного дерева. В центре каждого стола красовался деревянный подсвечник, в котором горела одинокая красная свеча. С потолочных балок свисали красные фонари с ярко-желтыми кисточками, а стены украшали свитки с каллиграфией.

— У вас есть свободные комнаты? — спросила я на китайском, тщательно выговаривая слова.

Женщина за стойкой широко улыбнулась:

— О! Вы говорите по-китайски! — И засмеялась так, словно удивилась моей наглости — попробовать изъясняться на ее родном языке. Впервые после Пекина мне встретился кто-то, более или менее сносно владеющий английским.

Женщина показала мне номер. Здесь тоже свисали с потолка красные фонари. В качестве кровати предлагалась старинная кушетка для курения опиума, рахитичного вида, зато с богатой историей. Все было безупречно чистым. Ни пятнышка! А в углу комнаты даже имелся автомат для розлива минеральной воды.

Я довольно долго стояла под обжигающе горячим душем в надежде уничтожить мириады бактерий, которые в этот самый миг проникали в глубь моих легких, намереваясь заразить страшной болезнью, от которой я буду долго чахнуть, исходя на кашель и мокроту. Уровень заболеваемости туберкулезом и прочими опасными инфекционными болезнями в Китае зашкаливает. Чуть ли не половина населения является носителями туберкулезной палочки, а гепатитом тут заражен каждый пятый.

Я три раза намылила голову шампунем, пытаясь истребить голодных вшей, которые, как мне представлялось, с радостью перепрыгнули с грязного автобусного кресла на нового сочного хозяина. Я почистила ногти и до красноты надраила кожу мочалкой. Убедившись, что ни одной живой бациллы не осталось, я спустилась вниз.

Через пять минут я уже сидела за лакированным столиком и с наслаждением потягивала хризантемовый чай из изящной фарфоровой чашечки. Напиток этот мне принесли в огромном стеклянном чайнике. Сначала чай был почти бесцветным, слегка желтоватым. Через некоторое время я налила себе вторую, а потом третью чашку. Крошечные шарики, плававшие на поверхности, постепенно распустились, превратившись в бело-розовые цветы, чай приобрел насыщенный цвет и вкус.

Музыкальный центр проигрывал песни «Бонни М» семидесятых годов. Мне торжественно вручили меню на английском, причем в меню предусмотрительно указали, какие из порций достаточны для ужина в одиночестве. Здесь я впервые после того, как простилась с Гаем, увидела других иностранцев. То облегчение, которое я при этом испытала, меня удивило и одновременно расстроило. Вообще-то во время своего путешествия я собиралась наблюдать за аборигенами, а вовсе не изучать поведение иностранцев за рубежом. Но после того как я побыла пару дней в шкуре единственного белого человека в городе, на которого все показывают пальцами и пялятся, да еще вдобавок смеются и орут, эти незнакомцы вдруг показались мне чуть ли не родными, хотя ничего удивительного здесь нет. На этот раз я с легкостью заказала себе еду — огромную тарелку пельменей, утопавших в соевом соусе и уксусе. Кроме того, я могла поддерживать беседу и сравнивать свои впечатления от путешествия. Да и к тому же я была не одна. Деревянные панели подрагивали от звуков «Бонни М», усиливая ощущение защищенности от чуждого мира, бушевавшего за стенами этого крошечного зала.

Я прекрасно выспалась на опиумной кушетке, а на следующее утро полчаса смаковала блинчики с бананами и кофе в ресторане отеля, под звуки все того же «Бонни М», после чего отправилась изучать улочки Пинъяо. Если бы не линии электропередач, натянутые между столбами, Пинъяо с легкостью можно было бы принять за город, сошедший со страниц учебника по истории. Именно это и привлекало сюда толпы туристов.

Как я уже говорила, Пинъяо один из немногих городов династии Мин, сохранивших свой исторический облик. На протяжении нескольких веков здесь проходил торговый путь из Пекина в Сиань. Именно в Пинъяо появился первый в стране коммерческий банк, «Жишэнчан», который в 1820 году основало семейство Лю. Банк долгое время оставался монополистом в Китае и даже открыл свои отделения в Америке и Европе, правда, после падения династии Цин, когда разразилась революция, торговлю в Пинъяо зарубили на корню. Город обнищал. Денег на переделку не было, поэтому старые дома не сносили, чтобы очистить место новостройкам, и люди жили здесь так же, как и много столетий назад. Потом, в 1997 году, ЮНЕСКО внесла Пинъяо в список объектов исторического наследия, поэтому деньги, которые приносил туристический бизнес, теперь шли на реконструкцию. Правда, и здесь не обошлось без проблем. Обратной стороной медали стало выселение большого числа местных жителей, которых приводила в ярость крошечная компенсация, предложенная правительством.

Я бродила по старинным улочкам, где время и многие тысячи ног отшлифовали до гладкости булыжники на мостовой. Ряды открытых лавочек украшали деревянные решетки темно-красного цвета, расписанные цветами. На одном прилавке высились горы разнообразных орешков — арахис, кешью, фисташки, семечки, а продавщица в розовом ципао насыпала товар в крошечный бумажный кулечек покупательнице, которая подъехала прямо к прилавку на велосипеде. А по соседству крошечный сморщенный старичок, который весил не более пятидесяти кило, торговал ароматическими палочками и бумажными подношениями[5]. Другие лавки предлагали обычные сувениры — резных будд, потрепанные цитатники Мао, которые успели пролистать сотни рук, латунные подсвечники «под старину» и рисунки акварелью на рисовой бумаге.

Группы китайских туристов с гулом проносились мимо в специальных электромобилях, напоминающих инвалидные кресла, в которых в аэропортах возят старых и немощных. Они редко вылезали из своих уютных машинок, а если и вылезали, то в основном ради того, чтобы сфотографироваться с рикшами. Рикши в шелковых халатах проводили весь день, сидя на корточках рядом со своими хитроумными транспортными средствами. Когда на горизонте появлялась группа туристов, то среди них обычно находился желающий оплатить «поездку». Под шутки и одобрительные крики товарищей он забирался в повозку, напялив мягкую фетровую шляпу и очки в проволочной оправе, которые ему одалживал рикша. Сам рикша подхватывал деревянные ручки повозки и изображал, что везет куда-то клиента, смахивая со лба воображаемый пот. Счастливый обладатель шляпы с достоинством махал рукой, а его товарищи щелкали фотоаппаратами со скоростью света. Забавная сцена. Интересно, как бы отнеслись к веселью потомков рикши прошлых веков, им-то действительно приходилось тягать тяжелые повозки, в которых восседали иностранцы или зажиточные соотечественники.

А вдали от центральных улочек тянулись, вплоть до самых крепостных стен, окружающих город, изрезанные колеями узкие грунтовые дороги. Даже здесь, в той части Пинъяо, которая не предназначалась для проезда древних банкиров или современных туристов, дома строились по традиционной модели: темно-серые крыши с полукруглой черепицей с загнутыми краями, каменная кладка на верху высоких кирпичных стен с росписью: ослики, запряженные в тележку. Цвет их шкурок гармонировал со светло-коричневой дорогой и темно-коричневым кирпичом. На обочине были свалены кучи угля, а из старинных узорных труб в чистое синее небо вырывались клубы черного дыма.

А еще все вокруг ездили на великах. У многих велосипедов над задним колесом была закреплена багажная корзинка, частенько набитая свежими овощами, которые ярко-зеленым пятном выделялись на фоне серого и коричневого. Я поднялась на крепостную стену и посмотрела на город сверху. Кругом красовались надписи, призывающие туристов не кидать мусор со стен, в том числе и на корявом английском: «Нет мусоренью!».

— Вы имеете в виду «Шератон»? Пятизвездочный отель? — переспросила Элен.

Я ответила утвердительно. Элен бросила на меня недоверчивый взгляд.

Благодаря Нэнси и ее контактам в туристическом бизнесе я забронировала номер в шикарном отеле класса «люкс», а Элен была гидом, которого Карен и Малколм наняли на день. Вечером они собирались отправиться в Шанхай и нашли гида с машиной, чтобы не нужно было нигде оставлять багаж. Вчера вечером мы, открыв по третьей бутылке пива, заключили сделку: я разрешаю им воспользоваться ванной в моем номере и даже делюсь бесплатными шампунями, а они за это подвезут меня до отеля, а потом подбросят за город, до музея, где выставлено терракотовое войско. Поскольку, когда Элен встретила нас на вокзале, часы показывали половину восьмого, мы изъявили желание сначала заехать в отель, привести себя в порядок и перекусить.

Элен нахмурилась и замолчала, а затем снова спросила:

— Простите, хочу еще раз удостовериться, вы имеете в виду «Шератон»?

Она окинула меня взглядом: мои заляпанные джинсы и красную куртку, постепенно менявшую цвет на манжетах и воротнике на черный, покрытые пылью кроссовки, спутанные волосы и бледное лицо.

— Ну да, — кивнула я и произнесла по слогам: — «Ше-ра-тон».

Снова молчание. Щеки Элен залились румянцем.

— «Ше-ра-тон»?

Сначала это было забавно, а теперь я уже занервничала. Может, я, конечно, выгляжу не лучшим образом и одета не очень элегантно, но неужели все настолько плохо?!

Я настаивала на «Шератоне».

— Простите, — виновато промямлила Элен, — просто мне нужно было удостовериться, что я ничего не напутала, вдруг вы назвали какой-то другой отель. Я не особенно сильна в английском.

Она быстро переговорила о чем-то с водителем, а потом снова повернулась к нам и сообщила:

— «Шератон» находится в тридцати километрах от города, мы туда будем очень долго добираться, может быть, лучше заедем позавтракать в другой отель?

Мы, конечно, расстроились. Тридцать километров — это намного больше, чем мы ожидали, но я забронировала там номер, сейчас только восьмой час, и у нас масса времени, так что мы все же настояли, что поедем в «Шератон».

Элен и водитель, судя по всему, не хотели нас туда везти, но делать нечего. Шофер повернул ключ в замке зажигания, и наш микроавтобус присоединился к потоку машин. Сделав пару поворотов, мы уже минут через пять подъехали к главному входу в «Шератон».

— Какие же это тридцать километров! — хором воскликнули мы. — Тут от силы два!

— Ох, я не знаю, — сбивчиво забормотала Элен, — мне так водитель сказал. — После чего она, краснея и бледнея, завела жалобную песнь: — Я тут ничего не решаю, делаю, что мне скажут, а не то наживу кучу проблем. Простите, простите меня. Я тут ничего не решаю. Я всего лишь мелкая сошка.

Забавный эпизод. Она определенно не хотела везти нас в «Шератон». Скорее всего, в другом отеле Элен платят комиссионные за то, что она привозит клиентов на завтрак, а при таком раскладе не видать ей комиссионных как собственных ушей.

В отличие от Элен, которая взирала на меня с явным недоумением, одетый с иголочки администратор за мраморной стойкой в отеле «Шератон» лишь слегка приподнял идеально причесанные брови, глядя на мой потрепанный вид. Небось хотел отправить меня под душ как можно скорее, но процедура регистрации прошла быстро и безболезненно, и уже через пару минут я нырнула под душ. Потом мы позавтракали от пуза — суши, фрукты, яичница с беконом, пончики и слоеные булочки — и загрузились в микроавтобус, чтобы ехать смотреть терракотовое войско.

Сама идея создания терракотовой армии поражает до глубины души. Только представьте себе, две тысячи лет назад неизвестные мастера воссоздали настоящую армию из пехотинцев, лучников, офицеров, возничих в человеческий рост и коней в натуральную величину, а мы теперь можем запрыгнуть в самолет, полететь в Китай и увидеть это чудо своими глазами. Терракотовые воины должны были сопровождать в загробный мир императора Цинь Шихуанди, того самого тирана, по указке которого возвели Великую китайскую стену.

Император хотел обеспечить себе защиту и после смерти, поэтому мобилизовал семьсот тысяч человек (в основном крестьян, взятых в плен), чтобы в течение тридцати восьми лет создать настоящую армию, которая отправится с ним в гробницу. Семь тысяч воинов похоронили к западу от могилы Цинь Шихуанди, положив их лицом к завоеванным им территориям. Масштаб проекта впечатляет, как и внимание к мелочам. Каждая статуя уникальна, у каждого воина своя поза и свое выражение лица. Чины легко узнаваемы по деталям одежды: пехотинцы в коротких халатах и обуви, типичной для древних китайцев: обмотки и башмаки с прямоугольными носками, на офицерах — особые шапки в виде трапеции, а на возницах — специальные доспехи, защищающие руки до запястий, чтобы избежать ранений в пылу битвы.

Не знаю почему, но оба раза, когда я видела воинов (а я уже приезжала в Сиань раньше), они показались мне скучноватыми. Зрелище должно было ошеломить меня, поразить до глубины души, удивить, и, тем не менее, я с трудом подавляла зевоту.

Однако не все так реагировали на увиденное. Некоторые действительно приходили в восторг. Мне кажется, проблема в самой организации выставки. Воины стояли в яме, куда посетители музея должны были заглядывать через забор из органического стекла, а само здание музея до боли напоминало железнодорожную сортировочную станцию. Здесь не чувствовалось духа истории. Воины, вырванные из контекста эпохи, скучно стояли рядами, казались серыми, пыльными и напоминали сувенирные фигурки, которые можно с легкостью купить на любой китайской улице. Археологи раскопали лишь часть терракотовой армии, многие статуи повреждены, поэтому тут же выставлены груды черепков. М-м-м… а может, я полный профан и ничего не понимаю? Не знаю. Но из всей экскурсии мне понравился только документальный фильм, рассказывающий о создании терракотовой армии. Мы увидели тяжкий труд простых людей, горящие печи для обжига глины, пот, что градом катился с мастеров, раскрашивающих статуи яркими красками. Впоследствии жаждавшие мести крестьяне, ненавидевшие императора и его тоталитарный режим, разграбили гробницу. Вот тут до нас, наконец, дошло все величие терракотового войска. Но к тому моменту, как нам показали фильм, я уже пялилась в яму с воинами около часа и порядком устала.

Как ни странно, терракотовая армия показалась мне куда интереснее, когда я вернулась домой и отыскала в местной библиотеке книгу по этому вопросу. На фотографиях видны были детали, которые невозможно разобрать экскурсантам в Сиане. На увеличенных снимках я наконец рассмотрела искусно сделанные пряжки на ремнях, прически, прорисованные в мельчайших деталях: элегантные завитки, собранные на затылке в пучок, спрятанные под специальную шапочку, завязанную под подбородком, или же широкие косицы сложного плетения.

Мисс Мелкая Сошка делала все, что от нее зависело. Она старательно рассказывала, чем генерал отличается от пехотинца, лишь бы угодить нам, при этом ее саму зрелище не сильно впечатляло: гид просто делала свою работу, на автомате. Правда, чтобы как-то сгладить инцидент с завтраком, она рассказала нам чуть ли не о каждом черепке в музее, но мне показалось, что под маской серьезности, за аккуратным хвостиком и важным видом скрывалась совсем другая Элен, наслаждающаяся местью.

Представляю, как она веселилась в глубине души:

«Ха-ха-ха! К концу экскурсии Цинь Шихуанди будет казаться этим придуркам добрым Санта-Клаусом. Когда я закончу скучнейшее описание деталей обуви последнего из солдат в этой глиняной дыре, они будут молить отправить их до конца жизни в трудовой лагерь, лишь бы только смыться отсюда. Всю неделю их станут мучить кошмары о том, что их хоронят заживо, закапывая по шейку в глину, и еще лет тридцать они будут бледнеть при одном только упоминании терракоты. Ха, уж я-то сумею им отомстить!»

Проводник явно получал истинное наслаждение, демонстрируя свои сверхпрочные жароустойчивые суперноски. Он пришел в наш вагон пару минут назад с зеленой корзиной для покупок, наполненной этими самыми носками, и устроил интерактивную рекламную кампанию прямо в проходе в надежде втюхать доверчивым пассажирам сомнительный товар.

— Итак, мадам, — доверительно сообщил он женщине, сидевшей слева, выудив из корзинки один носок, чтобы потенциальные покупатели могли полюбоваться, — я попрошу вас растянуть носок, дабы я продемонстрировал, что он действительно не горит.

Женщина смущенно огляделась по сторонам, хихикнула и потянула за один конец уродливого нейлонового носка, как было велено, а проводник потянул за другой. Остальные пассажиры оторвались от чая и карт и замерли в изумлении. Настало время для шоу. Мы все выпрямились и вытянули шеи, чтобы лучше видеть.

Проводник смело вытащил зажигалку. Зрители ахнули. Еще бы, такой волнительный момент! Выживет ли носок? Щелк! Проводник с гордым видом провел зажигалкой по всей длине носка. Мы затаили дыхание. И… ничего не случилось! Несмотря на опасность, носок остался целехонек! Фантастика! Скорее всего, это специальный носок для того, чтобы гулять по тлеющим углям или чтобы выбегать из горящего дома. Как мы могли всю свою сознательную жизнь существовать без этого чудесного изобретения?!

Проводник радовался как дитя тому, насколько удачно прошло представление. На вид парню было около двадцати пяти, а его круглое лощеное лицо без всякой растительности напоминало дорогой фарфоровый чайник. Он горделиво выпрямился.

— А теперь, — скорее всего, сказал он, поскольку я не понимала точного значения слов, — я докажу, что этому носку все нипочем.

Проводник попросил одного из пассажиров подержать чудо-носок, пока он будет яростно колотить по нему проволочной щеткой для волос с весьма острыми зубьями. Старик с удовольствием присоединился к представлению. Он натянул носок, что есть силы, а проводник размахнулся мускулистой рукой и начал выбивать душу из несчастного носка, однако тот снова не поддался! В конце концов, еще один зритель вызвался поучаствовать в перетягивании носка, но и из этого испытания носок вышел с честью.

Если честно, мне показалось странным, что проводник торгует чем-то, совершенно не связанным с железной дорогой. Я так и не поняла, входит ли торговля носками в его должностные обязанности, или он просто коротает таким образом время, развивая заодно актерский талант. Вы зря смеетесь. Политика китайских компаний не поддается логике. Сегодня утром, к примеру, я из окна такси наблюдала, как весь персонал одного из ресторанов вышел на утреннюю пробежку. В воскресенье в девять сорок пять утра они бежали дружной толпой, как армейский взвод на учениях. Впереди, громко выкрикивая приказы, неслась девица, встречающая гостей на входе, в красном парчовом платье до пола, а позади организованными рядами пыхтели повара и посудомойки в белых брюках и передниках.

На сегодня я запланировала путешествие в Лоян. Поскольку ехать предстояло всего шесть часов, да еще и днем, то я решила поехать в так называемой «сидячке». Правда, взяла билеты в мягкий вагон. Сиденье оказалось отнюдь не мягким, зато публика тут была более презентабельная, чем та, с которой мне пришлось ехать из Тайюаня в Пинъяо несколько дней назад.

Здесь собрались доброжелательные люди с хорошим чувством юмора. Некоторые из них даже купили себе чудо-носки после окончания представления. Когда я села в вагон, мне приветливо улыбнулись и помогли разложить багаж. Через проход от меня сидели пожилая пара и еще одна дама лет шестидесяти в красной водолазке, джинсах и черной куртке, ее блестящие черные волосы были убраны в безукоризненный пучок. Троица уставилась на меня с изрядной долей интереса.

— Как ты думаешь, откуда она? — спросил мужчина у своей спутницы.

— Из Америки, — уверенно ответила та.

Через пару минут я достала блокнот, чтобы записать пару мыслей.

— Она пишет! — ахнула дама с пучком.

Я успела написать пару предложений, и тут подоспела проводница, услужливо подлившая всем желающим горячей воды, а потом, к моему удивлению, дама с пучком повернулась ко мне и заговорила на хорошем английском:

— Хотите воды?

— Нет, спасибо, у меня уже есть, — я доброжелательно улыбнулась и показала бутылку минеральной воды.

Дама просияла от удовольствия, подсела ко мне и представилась. Ее звали госпожа Цин, она в 1966 году закончила Сианьский институт иностранных языков и преподавала английский в средней школе, но потом пришлось пойти работать на завод, где она и задержалась на двадцать пять лет.

— Я не разговаривала по-английски… больше двадцати лет, — сказала она, делая паузы между словами, пока ее мозг мучительно пытался вспомнить давно забытые слова. Госпожа Цин явно радовалась подвернувшейся возможности попрактиковаться в языке.

Придя к выводу, что странное бледнолицее существо не представляет угрозы, пожилой китаец тоже подсел к нам. Темную кожу господина Лю, как звали старика, изрезали глубокие морщины, через редкие волосы просвечивал череп, он носил большие квадратные очки в пластиковой оправе. Лицо господина Лю почему-то напомнило мне заливные поля, которые мелькали за окном. На плохом английском старик сообщил, что ему семьдесят три года и раньше он был переводчиком с русского, в 1953 году окончил институт иностранных языков в городе Чэнду, потом перебрался на север поближе к границе с СССР, где и проработал переводчиком двадцать пять лет, а выйдя на пенсию, вернулся в родную провинцию Сычуань, где когда-то преподавал в школе.

— В те дни мало кто хотел работать учителем иностранного языка, — сказал господин Лю, и они с госпожой Цин залились веселым смехом.

До того, как Дэн Сяопин начал проводить политику реформ и открытости (это произошло после смерти Мао в 1976 году), слишком явный интерес к иностранным языкам казался властям нездоровым. Во времена «Культурной революции» интеллектуалов заклеймили как представителей низшей категории граждан и наказывали соответствующим образом: студенты шли и расправлялись с собственными учителями. Иностранцев считали капиталистами и буржуями, так что учителям иностранного языка не повезло особенно.

Недоверчивое отношение Мао к иностранцам вполне объяснимо, учитывая, что европейские державы и Штаты всячески пытались откусить свой кусок от Китая в последние десятилетия правления династии Цин.

Отношения императорской власти и «варваров» всегда складывались тяжело. Китайцы исторически считали себя лучше всех, недаром самоназвание Китая — Срединное государство, этакий пуп земли. Еще в 600 году до нашей эры. Конфуций выступал против путешествий в чужие земли, поскольку это противоречило его предписаниям о сыновней почтительности (простой человек слушается императора, сын — отца, а жена слушается всех, пока не обзаведется невесткой, на которой можно отыграться).

Иностранцы искали расположения Китая, поскольку жаждали заполучить чай, шелк и фарфор, а Китай не обращал внимания на мир за собственными пределами, никакая импортная шерсть их не интересовала. Когда в 1793 году лорд Макартни прибыл в Пекин как представитель британского правительства и потребовал разрешения основать там посольство, в ответ маньчжуры послали его куда подальше, заявив, что не нуждаются в иностранных товарах. Думаю, то, что Макартни отказался бить поклоны перед императором, тоже сыграло не последнюю роль в провале миссии. В итоге торговлю ограничили маленькой областью в Гуанчжоу (бывший Кантон), и иностранцам запретили свободно передвигаться по стране. Налицо был торговый дисбаланс: экспорт явно превышал импорт, в результате Западу пришлось расплачиваться за китайские товары чистым серебром.

В начале девятнадцатого века англичане нашли решение — опиум. Несмотря на то, что официально власти его запретили, китайцы частенько покуривали опиум, и британцы обнаружили, что сия пагубная привычка может оказаться для них прибыльной: если завозить в страну индийский опиум и продавать его дешевле, чем местный. Торговцы опиумом быстро богатели. Все больше и больше китайцев подсаживались на наркотик. Постепенно некогда великое Срединное государство стало слабеть и деградировать, и теперь уже китайцы тратили серебро на опиум.

Маньчжуры пытались занять в этом отношении жесткую позицию. Известный китайский комиссар Линь, наместник императора в провинциях Хунань и Хубэй, приказал отрезать курильщикам опиума часть верхней губы, чтобы они просто не могли держать трубку. Он даже написал королеве Виктории, потребовав положить конец торговле опиумом, которая так вредит Китаю. Он дал понять, что в случае отказа наложит вето на экспорт в Британию чая и — Господи, спаси нас! — корня ревеня, настойку которого англичане, страдающие запорами, употребляли, чтобы опорожнить кишечник.

Скорее всего королева письма не получила, в любом случае ответа не последовало. Обстановка накалилась. Западные державы продолжали настаивать на том, чтобы китайское правительство сняло ограничения на торговлю, причем не только опиумную, а на торговлю в целом, китайцы же стойко держали оборону. Наконец, когда англичанам запретили торговать, они заблокировали порт Гуанчжоу, а после того как Линь в знак протеста сжег склады с опиумом, открыли огонь. Так началась Первая опиумная война. Как сказал Уильям Гладстон, выступая перед парламентом в апреле 1840 года: «Я не знаю войны более несправедливой, которая покрыла бы страну столь несмываемым позором».

Но, несмотря на все опасения британцев, Опиумная война шла своим чередом и завершилась безоговорочной победой Великобритании. По Нанкинскому мирному договору, подписанному в 1842 году, китайцы вынуждены были открыть пять портов для иностранной торговли, передать Гонконг Великобритании и выплатить значительную контрибуцию. За Нанкинским договором последовал еще целый ряд соглашений, которые вошли в историю как «неравноправные договоры», поскольку были составлены в пользу Запада, однако зачастую на них никто не обращал внимания, и напряженность нарастала.

Потом, в октябре 1856 года, китайские власти задержали корабль «Эрроу», занимавшийся под британским флагом контрабандной торговлей, и арестовали всю команду, утверждая, что на борту судна якобы видели известного пирата. Корабль был приписан к порту Гонконг, хотя все документы утратили силу с истечением срока. Губернатор Гонконга сэр Джон Боуринг вместе с Гарри Парксом, британским консулом в Гуанчжоу, сочли арест корабля оскорблением Великобритании и начали бомбардировку Гуанчжоу. Французы, которых привела в ярость недавняя казнь их соотечественников-миссионеров, присоединились к военным действиям. Союзные силы захватили Гуанчжоу и двинулись на север, на Пекин. За этими печальными для Китая событиями последовало подписание в 1858 году Тяньцзиньского договора, по которому для иностранной торговли открывали десять портов, а иностранцы, включая миссионеров, теперь могли свободно передвигаться по стране; кроме того, договор узаконил торговлю опиумом, а в Пекине даже обустроили резиденцию для британского министра. Весь следующий год союзники пытались ратифицировать договор, но их усилия наталкивались на глухую стену, пришлось применить силу. Китайцы схватили Гарри Паркса и бросили его в тюрьму, а союзники сожгли Летний дворец императора. Такое вот радушие.

Маньчжуры находились у власти с 1644 года, но сейчас в верхних эшелонах власти буйным цветом расцвела коррупция, и европейцы просочились во все уголки Китая вместе с наркотическим дурманом. Иностранные анклавы появились вдоль самой важной артерии Китая, реки Янцзы, а также вдоль береговой линии и границ. В 1864 году в четырнадцати портах Китая имелись таможни, которыми номинально руководили китайские власти, а фактически — англичане. К 1916 году собственными таможнями обзавелись уже около сорока городов по всему Китаю, начиная с холодного северного Харбина и вплоть до Сымао на границе с Бирмой. В этих городах европейцы жили по собственным законам, подчиняясь правительствам своих стран, а не китайским властям. Европейцы и некоторые китайцы, работающие на них, жирели и богатели, а среди простого населения росло недовольство.

Неудивительно, что, когда к власти пришел Мао, он стал с недоверием относиться к иностранцам, так долго унижавшим его родную страну. Отношениям не суждено было исправиться, тем более, что в гражданской войне Америка приняла сторону Чан Кайши, а после Корейской войны 1950–1953 годов наложила на Китай торговое эмбарго. Дипломатическая изоляция означала, что Китай успешно отгородился от капиталистического мира на несколько десятилетий. Только в 1972 году, незадолго до смерти Великого Кормчего, президент Никсон посетил с официальным визитом Китай (вслед за американской командой по пинг-понгу, которую пригласили годом раньше). Лед в отношениях начал таять. Одним словом, при Мао английский не был в чести.

Теперь все изменилось. Благодаря Олимпиаде-2008 и расширению делового сотрудничества, правительство Китая в двадцать первом веке настолько пропагандирует английский среди населения, что по радио и телевидению даже транслируют ежедневные уроки. Оказывается, господин Лю учился именно так.

— Каждое утро с половины седьмого до семи я слушаю радио, — с гордостью поведал он, широко улыбаясь, из-за чего во все стороны побежали морщинки. Удивительно! Старик учил язык всего-то полгода, но говорит довольно хорошо, пускай и с акцентом, и сегодня ему впервые выпала возможность поговорить с кем-то на английском.

Господин Лю оказался очень любознательным старичком. Что лично я думаю о ситуации на Ближнем Востоке? А как вообще к этой проблеме относятся англичане? Его интерес к международным делам казался искренним и неподдельным, и это живое любопытство резко контрастировало с экскурсией, которую на автомате проводила Элен, больше похожая на робота. Понятное дело, его собственная позиция не отличалась от официальных заявлений китайского правительства, но при этом он хотел услышать альтернативную точку зрения.

Сложно представить, что выпало на долю этого человека, ведь он родился в 1930 году и застал японскую оккупацию, стал свидетелем гражданской войны и победы коммунистов, пережил массовый голод во время «Большого скачка» и зверства во время «Культурной революции». Двадцать пять лет господину Лю пришлось проработать на севере на стройках переводчиком с русского языка, вряд ли тамошняя жизнь отличалась комфортом, но при этом в его глазах светились оптимизм и жажда знаний. Я заметила, что его жизнь, наверное, сильно переменилась.

— О, да! — сказал он и снова засмеялся.

Честно говоря, шестилетние дети, которых я увидела во дворе школы, меня напугали. Все они находились в отличной физической форме и крутились вокруг своей оси на левой ноге, одновременно задирая правую до уровня уха, и издавали при этом оглушительный вопль, и не какое-нибудь там «Кия-я-я-я!» вполсилы, а настоящий кровожадный военный клич убийц-головорезов, которые слаженно отрабатывали удар ногой.

Я не рискнула выходить из машины и в безопасности дожидалась, пока придет госпожа Ван из отдела по работе с иностранными учащимися, стараясь никого ненароком не разозлить. В этой школе, самой крупной в Шаолине, обучались семь тысяч человек. Даже на спортивной площадке, где нормальные дети бездельничают или играют в футбол, эти прыгали, боролись, боксировали, причем с такими воинственными выражениями лиц, что заставили бы любого нервного наблюдателя затрепетать от страха. Все ученики были одеты в красные спортивные куртки, черные штаны и белые кеды, и в классы они маршировали не с ранцами, набитыми учебниками, а с мечами и палками.

Искусство кун-фу зародилось в монастыре Шаолинь, который находился чуть дальше по этой же дороге. В шестом веке нашей эры индийский монах по имени Бодхидхарма (что в переводе значит «Учение о просветлении») приехал в Шаолинь, где монахи по приказу императора переводили священные тексты с санскрита. Сначала настоятель монастыря отказался принять гостя, и тот отправился медитировать в пещеру, расположенную поблизости. Видимо, он так напряженно всматривался в стену пещеры, что прожег ее взглядом. Монахи оценили пылкую веру Бодхидхармы и разрешили ему пожить в Шаолине.

Бодхидхарма обнаружил, что монахи, большую часть дня корпевшие над переводами, слишком слабы, чтобы эффективно медитировать, и тогда он разработал ряд упражнений, которые должны были придать им сил и заставить циркулировать жизненную энергию. Шаолинь славился на всю страну, и сюда приезжали медитировать вышедшие на покой полководцы, которые являлись специалистами в боевых искусствах. В конце концов, с их помощью упражнения Бодхидхармы превратились в целую систему, которую передавали из поколения в поколение, и так вплоть до шестилеток, размахивающих сейчас ногами на спортплощадке.

Я с нетерпением ждала, когда начнутся занятия. Я редко кому признаюсь в этом, но вообще-то очень люблю боевики, в которых демонстрируют восточные единоборства, правда, не за жестокость, а скорее за изящную хореографию. Стыдно сказать, но я хохотала, как ненормальная, когда смотрела «Убить Билла», получая удовольствие от созерцания мордобоя, сломанных конечностей и фонтанов искусственной крови. А знаете, о чем я мечтаю? Прикупить себе спортивный костюмчик канареечного цвета, как у Умы Турман.

Откровенно говоря, Ума мастерски владеет самурайским мечом, мне до нее о-о-о-ой как далеко. Тем не менее, было бы неплохо выходить из затруднительных положений, вылетев из-за стола и пару раз пнув противника по жизненно важным органам. Мне понравилось то, что я увидела на спортивной площадке. Дети выглядели так, словно каждый из них мог уложить на месте группу взрослых мужиков. У меня был всего один день на освоение новых приемчиков, так что, возможно, подобных высот я и не достигну. Вряд ли я смогу взбегать по вертикальным стенам, как герои фильма «Крадущийся тигр, затаившийся дракон», или опрокидывать носком ноги чашку с кофе, как Ума, но я надеялась научиться правильно дать обидчику по носу.

Мои размышления прервала госпожа Ван, которая отвела меня к тренеру.

— Один день? — переспросил Шоуянь. — Ты хочешь изучать кун-фу всего один день?!

Парень нахмурился. Сам он, выпускник местной школы, напряженно тренировался изо дня в день вот уже много лет. Шоуянь пожал плечами.

— Хорошо, я научу тебя базовым приемам.

Мы прошли в зал, где тренировались иностранные учащиеся. Два других иностранца уже приступили к своим ежедневным занятиям. Японец кувыркался через голову по периметру зала, а у окна американец с побритой налысо головой в белой свободной пижаме орал как резанный, пока тренер пытался добиться гибкости от его негнущихся американских конечностей. Я задумалась, насколько больно будет обучаться «базовым приемам».

— Бегай по залу кругами! — скомандовал Шоуянь.

Ну, учитывая все увиденное, бег трусцой не самое плохое, что со мной могли сделать. Я довольно долго бегала по залу, пыхтела, но не жаловалась. Шоуянь тем временем разминался посреди зала: сначала завязывал конечности чуть ли не узлом, потом распрямился и играючи поднял прямую ногу, коснувшись коленом уха. Даже в мешковатых спортивных штанах и темно-синей футболке он казался очень стройным, если не сказать тощим. Сложно было предположить, что у него железные мускулы, но что-то в суровом выражении лица и решительно сжатых губах подсказывало противнику: с этим парнем не стоит связываться.

Американец продолжал подвывать у окна. Теперь он лежал на спине на матах, а безжалостный самодовольный тренер с силой сгибал вытянутые ноги несчастного ученика так, чтобы они коснулись лица, и давил при этом всем своим весом. В глубине души я надеялась, что мне ничего не угрожает, и я продолжу спокойно бегать по периметру зала. Может быть, Шоуянь и вовсе забыл о моем существовании.

Не тут-то было. Минут через пятнадцать он велел мне остановиться и подозвал к себе. Пришла пора пыток растяжками, причем не как в йоге, медленно, нежно и печально, о, нет, кун-фу не предполагает таких сюсюканий. Если моя грудная клетка не касалась коленей, Шоуянь с силой пихал меня в спину, пока не добивался желаемого результата.

— Я не могу, — проблеяла я, пока тренер пытался вывернуть мои конечности.

Шоуянь нахмурился. В его лексиконе такое словосочетание отсутствовало. Он смутился и снова надавил на мои бедные ножки всем своим весом. Казалось, парень не в силах смириться с тем фактом, что я физически не могу так согнуться. Нормальных учеников здесь просто заставляют сесть на шпагат через «не могу». К моему облегчению, Шоуянь взглянул на мои слабые ноги с сомнением, а потом предложил пойти дальше.

Мне предстояло научиться самым простым приемам — прыжкам, пинкам, ударам кулаком и блокам. Не так уж много для одного дня. Однако вскоре оказалось, что у меня серьезные проблемы; взгляд не достаточно горящий, запястья слишком высоко, а руки слишком низко. Кун-фу — это точная наука, и это относится даже к ее азам. Прыжок вперед у меня получался просто отвратительно, потому что я физически не могла вытянуть ноги, как требовалось.

— Еще! — командовал Шоуянь.

Я прыгала снова.

— Нет! Нога слишком низко. Еще! Все сначала!

Я снова вставала лицом к тренеру, утыкала кулаки в бока и делала лицо посвирепее, таращила глаза, прыгала вперед, ударяя кулаком в пустоту так, словно хотела проломить череп воображаемому противнику и отбросить его куда-нибудь на другой континент.

— Нет! Запястье слишком высоко! Еще раз! — рявкал тренер. — Еще раз! — снова орал он. Снова и снова, и снова.

Если быть до конца честной, то мне уже немного поднадоело. Я торчала в зале целых три часа, но не смогла освоить толком даже первую стойку. Более того, когда моему телу не удалось добиться от тренера ни единого слова похвалы, мозг тоже расслабился, превратившись в кисель. Чем чаще я слышала окрики Шоуяня, тем меньше из его объяснений я помнила. Вскоре я вместо того, чтобы исправить ошибку, повторяла упражнение еще хуже, чем в прошлый раз. Я ставила блок вместо того, чтобы наносить удар, прыгала вперед, когда нужно было отскочить, перевирала все движения, путаясь в собственных руках и ногах. Шоуянь заметно приуныл.

— Давайте передохнем десять минут, — предложила я.

Вздумай обычный ученик диктовать учителю, когда ему отдыхать, он был бы жестоко наказан за подобное нарушение субординации. В школе кун-фу все основано на дисциплине, без этого здесь никуда. Ходит множество легенд о том, как совсем маленьких деток заставляют стоять в причудливых позах с тарелками на голове и избивают, если тарелка упадет, хотя должна признаться: лично я ничего такого не видела. Когда я потребовала устроить перерыв, то Шоуянь удивился, но возражать не стал. Даже он понял, что я — безнадежный случай. Я собиралась пробыть в школе всего один день, так что тратить на меня столько усилий казалось тренеру бессмысленным.

Я присела на скамейку у стены и заговорила с американцем. Он тренировался здесь уже два месяца, а японец, по его словам, хотел стать звездой боевиков. Если верить американцу, то я еще легко отделалась, поскольку он провел первые две недели, занимаясь по четыре часа в день, оттачивая базовую стойку. Мы пришли к выводу, что вся проблема в том, что наши бедные западные мозги просто не приспособлены для подобного механического запоминания. Китайцев чуть ли не с рождения заставляют методично повторять материал, пока от зубов не станет отскакивать, и помалкивать. В нашей культуре детей воспитывают другим образом. Китаец, если ему велят выйти за рамки привычной модели, впадет в панику, а у меня, наоборот, мозг расплавился через два часа однообразных повторений.

А в другом конце зала японец явно делал успехи. Он летал туда-сюда, с силой рассекая воздух, и издавал крики, от которых кровь стыла в жилах. За окном группа детей крутилась на одной ножке, нанося убийственные удары воображаемым противникам. Ученики постарше тягали штанги, а несколько мальчиков лет семи учились боксировать, другие садились на поперечный и продольный шпагат, даже не охнув.

Возможно, дети старались, поскольку понимали, на какие жертвы пришлось пойти родным, чтобы отправить их в престижную школу. Обучение тут, как объяснил Шоуянь, стоило от восьми до десяти тысяч юаней в год. Для большинства китайских семей это огромная сумма. Время здесь равномерно разделено между обычными уроками и занятиями по кун-фу. После окончания школы лучшие ученики могут остаться преподавать, другие идут работать охранниками или полицейскими или же просто возвращаются домой помогать родителям по хозяйству. Мало кто станет новым Брюсом Ли или Джеки Чаном. Даже Шоуянь, которого пригласили работать тренером, не ждал многого от жизни.

— Кун-фу это еще не все, — сказал он, сидя на скамейке и угрюмо глядя на деревянный пол спортзала.

Как выяснилось, мой тренер родился в маленьком городке в провинции Аньхуэй в семи часах езды отсюда, теперь он занимал койку в крошечной комнатке прямо за стеной этого спортзала. Платили мало, но он больше ничего не умел.

Плотно пообедав в местной столовой рисом и овощами, я вернулась в спортзал и стала отрабатывать разнообразные удары ногой ‒ из стороны в сторону, изнутри наружу, а также так называемый удар полумесяцем, а потом мы вернулись к базовым выпадам и ударам. Снова и снова. Снова и снова.

Согласно популярному мифу, Шаолинь дал прибежище не только гибким монахам. Здесь же зародилась еще одна печально знаменитая тайная армия, которая предпочитала более кровавые методы, чем удары кулаком, например, вонзить оппоненту кухонный нож в спину. Триста лет тому назад предки сегодняшних монахов стали первыми китайскими «триадами».

Легенда гласит, что в начале восемнадцатого века монгольские племена восстали против правления династии Цин. Шаолиньские монахи были настоящими экспертами в военном деле, они рвались применить свои знания на практике и предложили императору помощь в усмирении бунтовщиков, и через несколько месяцев, в прямом смысле слова надрав восставшим задницы, вернулись ко двору с победой. Император на радостях предложил им титулы и должности, но монахи отказались, предпочтя привычный монастырский уклад светской жизни. Правда, перед тем, как уехать, монахи умудрились насолить одному из советников императора, и тот, разозлившись, что Сын Неба так обласкал невесть кого (и, скорее всего, завидуя кубикам на их прессе), внушил императору, что монахи представляют угрозу официальной власти, а от должностей они отказались только потому, что планируют свергнуть законного правителя. В итоге советник убедил послать в монастырь войска. Поскольку в бою монахи превосходили императорские войска, то было принято самое простое, но действенное решение — сжечь монастырь дотла.

Уцелела лишь горстка монахов. Войска продолжали преследовать их, и через какое-то время монахов осталось всего пятеро. Они решили, что будут меньше бросаться в глаза, если разойдутся, так что каждый из пяти пошел своей дорогой, но все как один горели ненавистью к правящему дому. Эти пятеро монахов, путешествуя по просторам Китая, создали тайные общества, они обучали боевым искусствам и строили планы, как отмстить императору, разрушившему их родной монастырь. Они известны в истории «триад» как Пять Отцов-Основателей, и по сей день тайные общества повторяют их лозунг: «Свергнуть Цин, восстановить Мин».

Шли годы. Династия Цин пала, Шаолинь же отстроили заново, правда в 1920-х снова сожгли, а во времена «Культурной революции» и вовсе объявили вне закона. Монахи приходили и уходили. А «триады» тем временем вовсю развернули преступную деятельность, поскольку их члены горели желанием быстро заработать деньги нечестными способами. Религиозный и политический символизм, который члены «триад» использовали в своих церемониях, стал чисто ритуальным, поскольку теперь их в основном интересовали более прибыльные вещи — шантаж, отмывание денег, контрабанда наркотиков, подделка денег и проституция. К началу двадцатого века, когда династия Цин пала и в стране воцарился хаос, «триады» обладали огромной властью, а боссы «триад», такие как Рябой Хуан и Большеухий Ду, стали в Шанхае полумифическими персонажами.

Илона Ральф Сьюз в своей книге «Плавник акулы» (Ilona Ralf Sues «Shark`s Fin and Millet») так вспоминала встречу с Большеухим Ду в 1930-х годах: «У него действительно были огромные уши и жестоко изогнутые губы, которые не скрывали желтые разрушенные зубы, а хилая фигура выдавала наркомана…

Я никогда не видела таких глаз, настолько темных, что казалось, будто у них нет зрачков. Взгляд у него был ничего не выражающий, словно передо мной труп, а не живой человек. Мистер Ду подал мне дряблую холодную руку, костлявую, с длинными ногтями, коричневыми от опиума».

Этого же человека описывал и Стерлинг Сигрейв (Sterling Seagrave «The Soong Dynasty»): «Отличительными чертами Ду были бритая налысо голова и огромные уши, которые торчали, словно два древесных гриба. Одутловатое лицо напоминало мешок с картошкой — результат драк в детстве. Челюсть так сильно выдавалась вперед, что Ду не мог толком сжать губы. Левый глаз подергивался, придавая лицу похотливое выражение».

Кристофер Ишервуд и У. Оден (W. Н. Auden and Christopher Isherwood «Journey to a War») встречались с Ду во время своего путешествия по Китаю в тридцатые годы, результатом которого стала их совместная книга «Путешествие на войну», увидевшая свет в 1939 году. Вот что они пишут: «Почему-то нам особенно пугающими показались его ноги в шелковых носках и остроносых европейских ботинках, торчавших из-под длинного халата».

Деятельность «триад» пронизывала всю жизнь и политику Китая, находившегося под контролем националистов, в первой половине двадцатого века.

Сам Сунь Ятсен, первый президент Китайской республики, которому Китай обязан свержением маньчжуров, являлся членом «триады». На самом деле, переворот в октябре 1895 года был осуществлен в основном силами «триад».

Чан Кайши, лидер националистов, который пытался управлять раздробленной страной после смерти Сунь Ятсена в 1925 году и вплоть до окончательной победы коммунистов в 1949-м, тоже был вовлечен в преступную деятельность. Денежные средства он получал не только от американского правительства, которое боялось коммунистов как огня, но и от торговли опиумом, шантажа и отмывания денег. Вот только после прихода к власти коммунистов подобный бизнес стал слишком опасен. Коммунисты поставили задачу ликвидировать тайные общества: членство в них в материковом Китае до сих пор карается смертной казнью. Члены «триад» спешно бежали в Гонконг, где уже существовала хорошо организованная сеть, или же последовали за Чан Кайши на Тайвань.

Поскольку большие деньги привлекают «триады», как голодных акул запах крови, то сейчас они возвращаются в Китай. А уж что касается иммигрантов, то здесь «триады» стали постоянными спутниками китайской диаспоры. За пределами Китая живет около шестидесяти миллионов китайцев, и «триады» управляют целыми империями в Лондоне, Сиднее, Нью-Йорке и Окленде.

Если честно, я не очень удивилась, узнав, что члены «триад» бросили занятия кун-фу, решив, что надежнее вонзить острый нож в спину оппоненту, хотя они не всегда прибегают к крайним мерам. Если им просто нужно предупредить кого-то и выразить недовольство, то ему всего лишь отрезают мизинец или же ограничиваются отрыванием рук.

Наверное, кун-фу все-таки не для меня, решила я, забираясь в теплую машину в половине пятого.

В руке я сжимала фотографию, подаренную на память Шоуянем. Снимок был сделан неделю назад: Шоуянь и его приятели кунфуисты поднимались на вершину одной из гор по соседству. На фотографии Шоуянь стоит на одной ноге на фоне ярко-голубого неба, задрав вторую ногу над головой, а пальцы свободной руки сложены в буддийском жесте, символизирующем защиту. Лицо у него спокойное, безмятежное и сконцентрированное. Со стороны кажется, словно поза не требует особых усилий и парень расслаблен, но сколько лет мучительных упражнений стоит за этой видимой простотой?

Мы покинули территорию школы и, миновав городок Дэнфэн, отправились в Чжэнчжоу, откуда мне предстояло ехать на поезде. В школе к тому времени уже закончились занятия. Ученики во множестве высыпали на улицу.

М-да. Наверняка есть какой-нибудь способ попроще стать звездой, подумала я, пока мы тряслись по очередным ухабам. После посещения школ кун-фу телепроекты типа «Минуты славы» кажутся просто сказкой. Зачем, спрашивается, в надежде стать новым Джеки Чаном изнурять себя тренировками, позволяя, чтобы тебя колотили как грушу и выкручивали тебе ноги и руки в немыслимых проекциях, если можно просто подать заявку на участие, потешить свое самолюбие и отдаться на милость скучающим судьям? По крайней мере, эта тропинка к славе короче.

Когда мы добрались до Чжэнчжоу, то первым делом отправились в туристическое бюро, где меня ждал некто господин Ли, любезно купивший для меня билет на поезд до Ханчжоу. Он пообещал подождать меня до половины восьмого, чтобы я успела забрать билет. Очень мило с его стороны. Не могу представить себе, чтобы кто-нибудь в Великобритании стал бы по доброй воле сидеть пару часов после окончания рабочего дня, чтобы помочь какому-то непонятному иностранцу. А китайцы часто именно так и делают. К примеру, водитель утром обыскал весь школьный двор, чтобы найти для меня госпожу Ван, а вечером, когда я зашла в ресторан поужинать перед дорогой, официантка помогла мне с багажом, а потом еще и сторожила его, пока я ходила в туалет. Как только я покинула совсем уж дикие места, люди, которые мне встречались, казалось, искренне хотели, чтобы гости увезли с собой хорошие впечатления от их страны. Они честно хотели помочь.

После ужина я снова уселась на жесткое пластиковое кресло в зале ожидания, пока вокруг давились и пихали друг друга локтями толпы пассажиров. Мне предстояла дорога в Ханчжоу, на восточное побережье Китая. Клайв, мой приятель из Гонконга, собирался приехать туда по делам на пару дней, и мы договорились встретиться завтра вечером и вместе попить пивка. Понимаю, вам, наверное, кажется безрассудством тащиться девятнадцать часов на китайском поезде, чтобы пропустить по кружке пива с другом — на самом деле, это и есть безрассудство — но я ждала этого вечера уже несколько дней.

Ко мне подсела какая-то девушка-студентка, ухватившись за возможность попрактиковаться в английском. Она тоже собиралась проделать девятнадцатичасовой путь в Ханчжоу ради собеседования.

Я спросила, а что потом? Она сразу же поедет обратно? Девушка пожала плечами. Ну, скорее всего, так оно и будет. Да, далековато бедняжке ехать на собеседование, а сама мысль о том, чтобы проделать такой долгий путь и сразу же возвращаться, показалась мне чудовищной, но времени обсуждать перипетии поездок на поезде не было, поскольку подали наш состав и мы протолкнулись через турникеты.

— Ваш вагон вон там, — сказала девушка, указав на плацкартные вагоны, а сама пошла в противоположном направлении.

Господи, подумала я, она едет в «сидячке»! В жестком вагоне! Бедняжка собирается провести девятнадцать часов среди фруктовой кожуры, яичной скорлупы и пластиковых коробок с остатками лапши, ехать сидя всю ночь, а потом еще все утро под звуки харканий и сморканий в удушающем дыму, после чего, не поспав и не приняв душ, явится на собеседование, чтобы через несколько часов повторить весь путь, но уже в обратную сторону.

Я забралась на верхнюю полку, впервые радуясь тому, что у меня есть узкая жесткая постель и подушка, наволочку на которой стирали в последний раз в лучшем случае в прошлом году. На нижней полке два бизнесмена готовились ко сну. Они сняли брюки, явив миру белые трусы по колено. Тот, который занимал полку наискосок от меня, снял заодно и рубашку. Это явно был человек, имевший достаточно денег и хорошо питавшийся, его живот каскадом ниспадал над поясом трусов. Он достал из чемодана аккуратно сложенную футболку. Все, теперь можно ложиться спать.

Забавно, насколько в этих вагонах меняются представления о приличиях. Вряд ли при каких-то других обстоятельствах группа китайских бизнесменов покажет стриптиз, раздевшись передо мной до уродливых трусов, а здесь они оголились без всякой задней мысли, словно находились в собственной спальне и их никто не видел. Женщины, напротив, спали одетые, сняв только куртки и туфли.

Весомый Мужчина уселся на полке, спустив ноги, его живот колыхался на коленях. И тут он вытащил толстенную сигару и закурил.

Это было вопросом жизни и смерти. Если я проведу следующие девятнадцать часов в клубах едкого дыма, то, пожалуй, прибуду в Ханчжоу уже не такая здоровая и улыбающаяся. Окошко в купе было закрыто, и я не могла дотянуться до него со своей полки. Поскольку я не знала, как сказать по-китайски «Не могли бы вы приоткрыть окно», то пришлось прибегнуть к языку жестов. Я долго пялилась на китайца, пока не поймала его взгляд, поморщилась и помахала рукой перед носом, а затем ткнула пальцем в сторону окна.

Мой сосед пропустил ту часть, где я показывала на окно. Вообще-то в китайских поездах запрещено курить, поэтому Весомый Мужчина решил, что я выгоняю его дымить в тамбур. Это его не порадовало. Бизнесмен попытался рассмеяться, чтобы сгладить ситуацию — какая-то иностранная баба диктует ему, что делать, это потеря лица, — но смех вышел неискренним и коротким. Он сердито поднялся с места и прямо в трусах вышел в коридор, жестикулируя и что-то бормоча себе под нос. Я разобрала только до боли знакомое слово «вайгожэнь» («иностранка»), которое Весомый Мужчина периодически повторял. У меня возникло ощущение, что между этими повторами он вставлял еще по десятку ругательств, которым меня вряд ли когда-то научат на уроках китайского. Поскольку помыться после занятий кун-фу не было возможности, он мог, к примеру, говорить: «Чертова вонючая иностранка, приперлась тут в вагон, воняя, как бомж, я тайком закурил, чтобы хоть как-то перебить этот тошнотворный запах, а она… Вонючая иностранка!» И он, в принципе, был прав.

После этого эпизода никто в вагоне не хотел со мной говорить. Если честно, я не расстроилась. Жаль, конечно, что Весомый Мужчина принял все так близко к сердцу, но я была рада избавиться от сигаретного дыма, кроме того, меня грела мысль, что я стала персоной нон грата, а значит, никто не полезет ко мне практиковаться в английском и я смогу всю дорогу спокойно спать или читать. Я лежала с книжкой, пока бизнесмены внизу играли в карты и ужинали лапшой быстрого приготовления. Знакомая сцена!

А потом — бац! — свет погас, и вскоре все захрапели.

Было бы неплохо поваляться утром подольше, поскольку дорога предстояла дальняя, но, увы, в половине седьмого свет замигал и зажегся, а мои соседи с готовностью повскакивали с полок, чтобы поприветствовать новый день. Пассажиры энергично плескались в раковинах, установленных в обоих концах вагона, яростно растирая лица и шеи полотенцами, смоченными в ледяной воде, словно очень-очень сильно запачкались, затем снова ели лапшу, играли в карты, лущили орехи, пили чай из термосов. Я позавтракала парой печенюшек и курагой и еще немного почитала.

В полдень я отправилась в вагон-ресторан пообедать. Официантка была очень любезной, она терпеливо ждала, пока я пыталась придумать, как заказать еду, и сочувственно улыбнулась, когда я плюнула на попытки объясниться и прибегла к старому трюку — стала ходить и тыкать в чужие тарелки. Мне удалось заказать себе рис, овощи и какое-то мясо. На столах лежали бело-голубые пластиковые скатерти и весьма потрепанные пластиковые салфетки, кроме этого тут же стояли алюминиевые держатели для бутылок, на которых горделиво лежали пыльные пивные бутылки. Интересный декораторский прием, ничего не скажешь. За столиками компании осушали бутылку за бутылкой, пытаясь скрасить долгое путешествие.

В чужих тарелках еда выглядела вполне сносно, но при ближайшем рассмотрении рис оказался серым и твердым, овощи безвольно плавали в какой-то черноватой жиже, как морские водоросли в борьбе за жизнь против нефтяных пятен, а вместо мяса мне принесли один жир. Я заставила себя съесть хоть немного, приказав мысленно: нельзя вставать из-за стола, пока не съем четверть риса и половину овощей. Подцепив комок склизкого риса палочками, я запихивала его в рот, жевала и глотала. Официантка бегала по вагону, принимая заказы, задевая при этом тарелки на столах. Я смело набила рот жирными овощами и заставила себя проглотить их. Только я собиралась вернуться к пытке рисом, как вдруг рядом раздался весьма характерный звук. Я повернулась как раз вовремя, чтобы лицезреть, как мужик за столиком напротив со смаком сморкается, и не просто сморкается, а прямо в тарелку с недоеденным рисом и овощами.

Подобное зрелище не способствует хорошему аппетиту, так что после увиденного есть расхотелось совершенно. Я вернулась в свой отсек и утешилась еще парой печенюшек, потом поднялась и отправилась в туалет. Женщина, стоявшая в очереди впереди меня, зашла, оставив в коридоре маленького сына, совсем кроху, он еще и говорить не умел. Ожидая маму, малыш повернул головку и увидел, что над ним возвышается огромное белое существо. Узенькие глазки распахнулись. Личико исказилось от ужаса. В панике ребенок бросился к ближайшему представителю своей расы, ни в чем неповинному курильщику, оккупировавшему тамбур, и обвил его ногу ручонками. Мужчина с удивлением посмотрел вниз, их взгляды встретились, после чего ребенок поднял пухлый кулачок и заорал благим матом.

Мужчина смутился и рассмеялся. Я пожала плечами, мол, я здесь ни при чем и ничего такого не делала, а малыш продолжал верещать так, словно увидел привидение.

Его крики означали:

«Я не знаю, кто ты такая, но ты большая, белая и страшная, и ты мне ни капельки не нравишься».

Я попыталась улыбнуться как можно дружелюбнее, всем своим видом говоря:

«Ну да, я не принимала душ последние сутки, да и волосы у меня торчат во все стороны, как у пугала. Да, я голодна, но ты не волнуйся, я не стану есть маленьких мальчиков. По крайней мере, прямо сейчас».

И тут ребенок зашелся в таком диком плаче, что я, дабы не травмировать его психику, поспешила спрятаться, скрывшись из вида, пока не вернулась мать мальчика.

— Помню, я был здесь месяц назад, — сказал Клайв, когда мы с ним взяли по второй кружке пива, — и северо-восточный берег озера выглядел совсем не так. Все эти цветы, деревья и трава только что высажены. Мне объяснили, что планируется закончить озеленение к первому октября, но тогда здесь был просто пустырь. Я решил, что они не успеют. Надо же, успели!

Клайв много путешествовал по этой части Китая, поскольку работал на компанию, купившую франшизу у «Кока-колы», и Ханчжоу нравился ему больше всего.

Ханчжоу — современный город. Здесь есть современные торговые центры, где торгуют модными брендами и косметикой известных марок. И даже сеть кофеен «Старбакс».

Бурный рост сети «Старбакс» — показатель того, что китайская молодежь перенимает образ жизни западных потребителей. Первая кофейня этой сети открылась в Пекине в 1999 году, а к моменту моего приезда в октябре 2003 года в материковом Китае насчитывалось уже сто девятнадцать «Старбаксов», при этом китайцы жадно заглатывали биг-маки и запивали их колой со скоростью, от которой закружилась бы голова у предыдущего поколения их соотечественников, которые в голодные годы радовались тарелке пустого риса и чашке чая. С 1987 по 1997 год объем продаж кока-колы, который первоначально составлял 5,7 миллиона литров, вырос в десять раз, а еще через десять лет китайцы выпивали уже 3,5 миллиарда литров колы в год, то есть 10 миллиардов банок! Первый «Макдоналдс» открылся здесь в 1990 году, а к 2008 году корпорация планирует открыть свой тысячный ресторан. Самое забавное, создается впечатление, что китайцы относятся к этому не как к нашествию иностранных брендов, а как к свидетельству прогресса собственной страны. В феврале 2002 года в «Нью-Йорк таймс» появилась статья, согласно которой около половины опрошенных двенадцатилетних китайских детей считают, что «Макдоналдс» — это китайский бренд.

Учитывая все вышесказанное, я решила, что будет неправильно не попробовать что-нибудь из ассортимента американского ресторана за время пребывания в Ханчжоу, так что на следующее утро я героически отказалась от завтрака в отеле (подозрительного вида пельмени с непонятной начинкой) и отправилась в местный «Старбакс». Это ужасно, но, сидя в кресле с кружкой кофе в руке и жадно вгрызаясь в странно черствый пончик с абрикосовым джемом под звуки джаза, который ненавязчиво играл где-то на заднем плане, я пребывала на седьмом небе от счастья. Я уехала из дома всего пару недель назад и пока что не столкнулась с особыми трудностями, и вот, пожалуйста, впала в экстаз при одном только виде «Старбакса». Не слишком-то стойкий из меня путешественник. Где заявленный «смелый этнографический эксперимент»?! Ясно одно: придется вычеркнуть из списка потенциальных путешествий поездку на Северный полюс, а также спуск по Амазонке, поскольку ни там, ни там «Старбакс» пока не открылся. Однако в любом случае я испытала за завтраком несказанное удовольствие.

Получив заряд бодрости от кофеина, я два или три часа гуляла вдоль озера. Самым знаменитым в Ханчжоу является Западное озеро (Сиху), неоднократно воспетое поэтами. Озеро образовалось в восьмом столетии из лагуны реки, хотя по легенде появление Сиху связано с падением с небес огромной жемчужины. Живописное озеро на протяжении всей своей долгой истории притягивало к себе людей искусства, поэтов и живописцев, а недавно сюда добрались и пятизвездные отели.

Вокруг озера зеленели недавно посаженная трава и деревья. Дорожки блистали чистотой. Над озером склонялись плакучие ивы, на берегу бурно цвели цветы, рыбацкие лодочки сновали туда-сюда, на деревьях пели птички. Правда, когда я подошла поближе, то оказалось, что никаких птичек нет и в помине. Внимательно приглядевшись в надежде сквозь листву увидеть крылатые создания, открывающие маленькие клювы и поющие оду жизни, я увидела, что вместо птиц на деревьях висят огромные колонки. «Древние» пагоды, построенные три недели назад, красноречиво напомнили, что я все еще в Китае.

В траве тоже стояли колонки, на этот раз в форме декоративных грибков, из которых доносились популярные мелодии, типа «Не плачь по мне, Аргентина», и тут мне показалось, что Ханчжоу пытается передать некое загадочное политическое послание. Я находилась в коммунистической стране, но город этот с жадностью впитывал в себя капитализм в различных формах — туризма, супермаркетов, американского фаст-фуда, и все это под звуки мелодии, в которой Эндрю Ллойд Вебер приветствует крайне реакционную политику аргентинского президента Перона.

Я вернулась обратно в центр. Ханчжоу поразил меня. Он не был похож ни на один из тех китайских городов, что я увидела за две недели: там мне пришлось научиться уворачиваться от плевков и мыть руки с параноидальной частотой. Здесь же царил порядок. В местных магазинах можно было найти то, что я хотела купить. Например, я наткнулась на книжный, торговавший литературой на иностранных языках. К слову сказать, ассортимент не отличался свежестью и включал в себя глянцевые журналы полугодовой давности и несколько полок англоязычной классики, но меня грела мысль, что, если бы я захотела что-то почитать на родном языке, у меня был бы выбор, пусть и ограниченный.

Местные жители модно одевались. Этой осенью китаянки носили джинсы-дудочки, подворачивая штанины, и высокие сапоги на шпильках и с заостренными носами. Женщины всех возрастов красили волосы, а также прибегали к мелированию и колорированию, например, щеголяли оранжевыми полосками на фоне черной шевелюры, некоторые не гнушались даже красным и розовым цветами. Короче, немыслимый окрас был последним писком моды.

Я изучала одежду в витринах одного из торговых центров, наблюдала за разодетыми в пух и прах стильными девушками, которые с самодовольным видом прогуливались по магазинам, и даже посетила туалет в торговом центре. Здесь все было обустроено в европейском стиле, правда, на стульчаке красовались отпечатки грязных подошв, означавшие, что кто-то взгромоздился на него, чтобы по привычке сесть на корточки. Интересно, можно ли такое проделать на шпильках? Возможно, дама, которая оставила эти следы, обладает сказочной гибкостью и отлично развитым вестибулярным аппаратом благодаря тому, что долгие годы занималась кун-фу.

Я решила, что на следующий вечер сяду на паром и доплыву отсюда до Сучжоу по Великому каналу. Канал этот тянется от Ханчжоу и до Пекина, но некоторые его участки уже не судоходны. Нужно было отыскать билетную кассу. Я отправилась на север города, откуда, собственно, и начинался Великий канал, перейдя массу опасных дорог. Обратной стороной благосостояния Ханчжоу было то, что пешеход здесь подвергался даже большей опасности, чем в столице. В Пекине, по крайней мере, поток машин движется на перекрестках так медленно, что риск быть размазанным по асфальту сводится к минимуму. Здесь же проспекты широченные, в шесть, а то и в восемь полос, поскольку личное авто является самым модным аксессуаром, так что машины мчатся, как ветер. Местные жители просто перебегают дорогу под рев моторов и бибиканье водителей, не удосуживаясь посмотреть направо и налево, но это не для моих слабых нервов. Поэтому я ждала на тротуаре, пока не собиралось еще несколько человек, а затем, затесавшись между ними, галопом перебегала проезжую часть. Когда мы добирались до середины дороги, я внедрялась в толпу с другой стороны, чтобы выжить, если вдруг в нас кто-то врежется.

Через полчаса я оказалась рядом с коричневым грязным каналом, который не выглядел таким уж великим, как было заявлено в названии. На берегу дымили трубы заводов, а чуть дальше, насколько хватало глаз, тянулись высотки. У кромки воды стояли два парня в сильно поношенных костюмах. Я спросила, где можно купить билеты на паром.

— На паром? — недоверчиво переспросили они.

— Ну да, на паром до Сучжоу.

— А парома нет.

— Нет?

— Нет. Вам стоит поехать на автобусе.

В мою каюту ввалился мордатый парень, похожий на быка, с глазами навыкате, и радостно плюхнул сумку на нижнюю койку. Я с тревогой вскинула голову. Ай-ай-ай, это не входило в мои планы! Я пришла заранее, нашла свою каюту, заняла верхнюю койку, а потом уселась в кресло в дальнем углу каюты и начала спокойно читать. И не нужны мне никакие попутчики!

Когда ешь яичницу палочками, важно, чтобы яичница была хорошо прожаренной, в таком случае она достаточно плотная и ее легко ухватить. Если же вы выберете глазунью, то готовьтесь к проблемам.

На следующее утро за завтраком мне пришлось решать головоломку. Я подумала, что было бы неплохо поплотнее подкрепиться перед поездкой на автобусе в Нанкин, и заказала себе яичницу. Глазунью. Каждый раз, когда я пыталась подцепить ее палочками, непрожаренный белок выскальзывал и яичница радостно плюхалась обратно на тарелку. Я решила поднести тарелку ко рту и палочками направить всю скользкую субстанцию прямиком себе в глотку, но потом передумала, побоявшись, что подавлюсь огромной яичницей. В итоге я вооружилась фарфоровой ложечкой, которой обычно китайцы едят суп, и, помогая себе пальцами, расправилась с непрожаренной частью яичницы, а остаток съела при помощи палочек. Когда мои мучения, наконец, закончились, появилась официантка с ножом и вилкой.

Позднее, когда я уже сидела в автобусе до Нанкина, мне пришло в голову, что борьба с яичницей символизирует те трудности, с которыми сталкивается иностранец, путешествуя по Китаю. Здесь часто попадаешь в нелепые ситуации. И на решение самых простых задач требуется куда больше времени, чем обычно. Иногда ты кажешься со стороны смешным, но, в конце концов, наступив на горло собственной гордости, потратив немало нервных клеток и, невзирая на трудности, достигаешь цели, и как раз в этот момент на сцене появляется кто-то из местных и, улыбаясь, указывает на более легкий путь, чем тот, что ты преодолел.

Однако, похоже, боги унижения, кто бы они ни были, потешили свое самолюбие, наблюдая за моими мучениями за завтраком, и решили, что этого на сегодня будет достаточно. Так или иначе, поездка в Нанкин принесла мне огромное удовольствие. Огромный удобный автобус, оснащенный кондиционером, с ревом несся по автостраде и сделал всего одну остановку, чтобы пассажиры могли посетить туалет. В этот раз я ехала по новенькому шоссе, одному из многих, которые китайцы понастроили в последнее время, а не смотрела на него из окна, трясясь по ухабам соседней дороги. Разделительная полоса была еще девственно-белоснежной, но при всей своей внешней привлекательности автострада почему-то совершенно не привлекала других автомобилистов, так что мы неслись как ветер и через пару часов без происшествий добрались до Нанкина.

Нанкин в переводе с китайского означает «Южная столица». Этот город действительно был столицей на протяжении нескольких периодов китайской истории. Династии менялись, императоры переносили столицу с места на место. Когда в 1368 году к власти пришла династия Мин, то император распорядился сделать столицей Нанкин, и именно отсюда начинается одно из увлекательнейших путешествий по морю, но обо всем по порядку.

В древние времена жившие на юге страны китайцы активно плавали по морю, однако Конфуций считал, что путешествия в чужие земли — зло, поскольку это идет вразрез с его доктриной о семейном долге. Начиная со второго века нашей эры учение Конфуция приобрело популярность, и потому мореплавание вышло из моды на несколько столетий. Вообще-то Конфуций родился в 551 году до нашей эры, но при жизни не был особо почитаем. Он много ездил по Китаю, пропагандируя свои идеи социального порядка, но сначала к нему не очень-то прислушивались. После смерти философа увидел свет сборник его изречений «Луньюй», и основы конфуцианства стали основой образования. Так или иначе, несмотря на возражения Конфуция, к шестому веку внешняя торговля процветала, к девятому веку в Китае появились рабы из Африки, а придворные дамы носили вуали на персидский манер.

Правда, дальние морские путешествия достигли апогея при Чжу Ди, императоре династии Мин. Несмотря на все увещевания советников-приверженцев идей Конфуция, Чжу Ди распорядился создать флотилию из торговых и военных судов, и эта армада известна в истории как «драгоценный флот».

В первом десятилетии пятнадцатого века по приказу императора построили около двух тысяч кораблей. Флотилией командовал евнух Чжэн Хэ по прозвищу Сань Бао, что в переводе обозначает «три драгоценности». Он отплыл из Нанкина и бороздил моря Юго-Восточной Азии, Индии, Ближнего Востока и Африки и даже стал прототипом легендарного Синдбада-Морехода. В последнее время Чжэн Хэ приписывают и открытие Америки. Отставной британский подводник Гэвин Мензис в своей книге «1421» (Gavin Menzies «1421») утверждает, что Чжэн Хэ высадился на берегах Нового Света на семьдесят один год раньше Колумба.

Евнухов использовали для службы при дворе на протяжении двух тысячелетий, вплоть до падения последней династии Цин в 1911 году, поскольку императоров всегда беспокоил вопрос чистоты крови. Считалось, что императора, или Сына Неба, выбирают боги, и он, выполняя ряд необходимых ритуалов культа предков, обеспечивает гармонию между небом и землей, так что было крайне важным, чтобы в жилах наследника текла та же кровь. Поэтому слуг оскопляли, добиваясь таким вот драконовским способом гарантии того, что жены и наложницы императора от скуки не закрутят роман со слугами.

К концу имперской истории Китая евнухами чаще всего становились добровольно, поскольку евнухи, благодаря близости к правителю, могли очень неплохо устроиться в жизни. Они зачастую предлагали себя в качестве сексуальной игрушки правителям, поскольку в древнем Китае гомосексуализм не являлся чем-то из ряда вон выходящим, и становились богатыми и влиятельными людьми.

Чаще всего евнухов кастрировали еще в детстве, поскольку более всего ценились те евнухи, которым операцию производили до достижения ими десяти лет. Отцы таким образом устраивали карьеру своих сыновей. Семья мальчика получала вознаграждение, но кроме того, родственники надеялись, что их отпрыск добьется влияния при дворе и им тоже что-нибудь перепадет. Странные люди. Быть евнухом не так уж весело. Только законченный оптимист может надеяться, что мальчик, повзрослев, поблагодарит родителей за то, что они позволили дядьке с ножом отчикать ему все самое нужное. Евнухи часто не могли контролировать мочеиспускание, кроме того, их душам предстояло потом голодать в загробном мире, поскольку, по китайским представлениям, кормить души предков способен лишь потомок мужского пола, принося жертву, а тут ни о каких сыновьях не могло быть и речи.

Сам процесс кастрации ужасен. В один судьбоносный день родители отводили несчастного ребенка к так называемому «резчику», клали на кушетку и в последний раз спрашивали, согласен ли он на кастрацию, после чего привязывали, чтобы не рыпался, опаивали настойкой опиума (такое вот садистское обезболивающее) и смазывали бедняге гениталии соусом чили. Затем «резчик» с помощью миниатюрного изогнутого ножа отрезал бедному мальчику яички и половой орган как можно ближе к основанию, чтобы даже обрубка не осталось, а в мочеиспускательный канал вводилась специальная металлическая затычка. Рану перевязывали, и ребенка заставляли два-три часа ходить, потом разрешали, наконец, лечь, но не давали ему в течение трех дней пить и мочиться. Все три дня бедняга, ясное дело, испытывал сильнейшие боли. Через три дня затычку вынимали, и, если повезет, наружу вырывалась струя мочи. Это было хорошим знаком — опасность для здоровья мальчика миновала. Если же мочеиспускательный канал зарастал, то бедолага, в конце концов, умирал медленной мучительной смертью.

Яички и пенис, которые по-китайски называли «три драгоценности», хранили в специальном сосуде всю жизнь, чтобы после смерти евнуха похоронить тело «в целости».

В другой своей книге (Sterling Seagrave «Dragon lady») Стерлинг Сигрейв рассказывает об одном евнухе, жившем во времена династии Мин, который держал наложницу. Он ублажал ее другими способами и отчаянно хотел сына. Бедняга долго искал способ разрешить проблему и в конце концов познакомился с врачом, который рассказал, что у евнуха снова отрастет пенис, если тот съест мозг семи живых человек. Евнух велел доставить к нему семерых преступников, вскрыл их черепа и съел их мозг. Вот, правда, не осталось свидетельств, сработал ли рецепт.

Чжэн Хэ стал евнухом не по собственной воле. Он родился к югу от Куньмина, в провинции Юннань, и исповедовал ислам. Еще мальчиком Чжэн Хэ попал в плен, когда китайская армия оккупировала Юннань в 1382 году. Захватчики кастрировали Чжэн Хэ.

Тогда это была обычная практика, которую применяли к пленным мальчикам. После этого Чжэн Хэ отвезли в услужение к Чжу Ди, четвертому сыну императора.

Чжу Ди был военным, поэтому Чжэн Хэ рос в походах, постепенно став доверенным лицом своего господина и его правой рукой. Обычно евнухи, которых кастрировали в детстве, вырастали женоподобными, с высокими, писклявыми голосами. Чжэн Хэ разрушил стереотипы. По свидетельствам современников, он отличался огромным ростом и крепким телосложением, горящим взглядом, белоснежными зубами и громовым голосом. К тому моменту, как в 1402 году Чжу Ди взошел на трон, его любимый евнух уже стал очень влиятельной фигурой.

В 1405 году первая флотилия под командованием Чжэн Хэ отплыла от берегов Китая. Корабли ломились от груза золота, серебра, тончайшего шелка и фарфора. Несколько лет матросы сражались с пиратами и штормами и все ради того, чтобы выменять китайские товары на специи — кардамон, корицу и куркуму из Индии, а также на красное дерево из Сиама (ныне Таиланд), эбеновое дерево и алоэ из Малакки, каучук с Суматры и многое другое.

Из Бенгала (ныне Бангладеш) «драгоценный флот» привез в подарок императору удивительное существо с длинной шеей, которое, по китайским представлениям, подходило под описание цилиня, одного из четырех божественных животных, появление которого сулит благоденствие. На самом деле это был, разумеется, жираф. Когда божественное создание привезли ко двору в 1414 году, чиновники пришли в восторг, после чего жираф присоединился к «райским лошадям» (зебрам) и «райским оленям» (предположительно сернобыкам), слонам, тиграм, леопардам, попугаям и павлинам, обитавшим в императорском зоопарке во дворце Чжу Ди.

Кроме того, матросы привезли в Китай массу впечатлений — они рассказывали невероятные вещи о жизни в других странах. В Индии они видели, как вдовы сжигают себя заживо на похоронах мужей.

В Сиаме их глазам предстало другое удивительное зрелище — там всем заправляли женщины, а богатые мужчины развлекали себя диковинным образом: когда они шли, то из области гениталий раздавался странный перезвон: как потом оказалось, в Сиаме было модно вшивать металлические шарики прямо в мошонку, именно они и издавали звон при ходьбе. Помимо заморских товаров и удивительных рассказов, корабли привозили с собой официальные делегации из других стран, которые отправлялись в Нанкин поклониться императору. Иностранцев селили в специально отведенном районе, где четыреста слуг готовили еду и выполняли все их прихоти, и там им было разрешено торговать.

Чжэн Хэ отплыл в свое последнее, седьмое по счету путешествие в 1431 году, уже под покровительством внука Чжу Ди, поскольку сам Чжу Ди скончался за семь лет до этого. Флот добрался до индийской гавани Каликут, а оттуда отправился в Африку, но в пути Чжэн Хэ умер в возрасте шестидесяти двух лет. Это путешествие стало последним и для его прославленной флотилии, поскольку в 1435 году внук Чжу Ди Чжу Чжаньцзи умер, а следующий император счел, что казне не по карману подобные экспедиции.

Прошла неделя с того дня, как я последний раз ночевала в китайском поезде, так что, приехав на вокзал, я приуныла при мысли о предстоящем испытании, сидя в синем пластиковом кресле в зале ожидания под тусклой люминесцентной лампой. Люди вокруг казались мне опустившимися бомжами, и хотя сама я выглядела не лучшим образом, находиться среди них почему-то не хотелось.

Когда ворота на посадку призывно распахнулись, я поучаствовала в общем веселье, пробиваясь к турникету, затем нашла свой вагон и место. Какая-то тетка, сидевшая у окна, уставилась на меня, а потом начала стучать по стеклу, как бешеная, чтобы привлечь внимание провожавших ее друзей.

«Посмотрите! — говорила она всем своим видом. — Вы только посмотрите, кто со мной едет! Иностранка!»

Я сердито зыркнула на нее, китаянка вспыхнула и потупила взгляд.

Я забралась на верхнюю полку и улеглась. Черт, не стоило бросать на бедную женщину такой убийственный взгляд. Она просто радовалась при виде подобной диковинки. Нужно научиться контролировать себя и не срываться на окружающих. М-да, путешествие по Китаю явно не пошло на пользу нервной системе. Поездка превратилась в постоянную борьбу за выживание. Любая мелочь, от еды и сна до похода на почту, давалась с трудом, поэтому я почти постоянно испытывала раздражение. Интересно, насколько ворчливой можно в принципе стать? Как низко я паду к концу путешествия? Начну бить ногами всех, кто скажет мне «хэллоу»? Или сразу доставать самурайский меч? А может, буду носить в сумочке кухонный тесак?

В итоге после часа самокопаний меня вдобавок замучила бессонница. Обычно я вырубаюсь почти сразу же, благодаря монотонному покачиванию вагона, маске для сна и берушам, но не сегодня. Поезд останавливался и снова ехал. Мои соседи по вагону храпели на все лады: кто громко, кто тихо, кто с ревом, кто с мычанием, кто с подвыванием. Мужик на соседней полке запросто стал бы чемпионом по художественному храпу, он вполне мог бы озвучивать фильмы, изображая агонию здоровенного быка.

Я лежала в темноте, прислушиваясь к хору храпунов. Тело болело от усталости, но глаза не закрывались. Я ворочалась на узкой жесткой койке, но никак не могла найти удобное положение. Наконец я забылась на пару часов, и тут зажегся свет и в двадцать минут седьмого мы прибыли в Туньси, ближайший к горам Хуаньшань городок.

Какой-то ушлый китаец почти сразу же запихал меня, еще совсем сонную, в микроавтобус, отправлявшийся через пять минут. Мы ехали вверх по склонам гор, вершины которых поглотил туман, при этом из окна не было видно ровным счетом ничего, кроме белой дымки, как будто весь мир вдруг утонул в молоке.

Я забронировала себе комнату в отеле на вершине горы. Оттуда можно было пешком дойти до небольшой площадки, с которой лучше всего любоваться восходом. Зрелище солнца, выплывающего из-за гор и лесов, если верить путеводителю, должно было потрясти меня до глубины души.

Если бы я оставила багаж где-нибудь внизу, скажем, в камере хранения на вокзале, и прихватила с собой только зубную щетку, то вполне могла бы подняться на вершину сама. Но поскольку все двадцать с лишним кило багажа были при мне, то я решила подняться на фуникулере, зарегистрироваться в отеле и оттуда уже прогуляться.

Очередь на фуникулер не показалась мне такой уж страшной: просто я не знала, что вагон фуникулера приезжает раз в пять-десять минут и туда помещается всего пара человек. Очередь только называлась очередью, на самом деле здесь царил хаос. Люди пихались, толкались и кричали. Каждый раз, когда кто-то впереди продвигался хоть на шаг, задние ряды начинали напирать так, словно шла борьба за фотографию последнего восхода перед концом света. Меня сжали и спрессовали так, что трудно стало дышать. Думаю, подобные ощущения испытываешь, когда тебя целиком заглатывает анаконда. И так продолжалось два часа, которые тянулись бесконечно.

По какой-то причине китайцы находили стояние в очереди очень веселым занятием. Да, чувство юмора в разных странах отличается, и неспособность американцев понять иронию просто ерунда по сравнению с умением китайцев радоваться, когда их давят живьем. Если толпа напирала, они начинали кричать, а когда давление чуть-чуть уменьшалось, заходились счастливым смехом.

В конце концов, я со своим ущербным чувством юмора добралась-таки до цели. Вагончик качнулся и поднялся в облака. Кругом все было белым-бело. Я ничего не видела дальше своего носа, иногда в просвете между облаками мелькала пара деревьев.

— Ах, какая красотища! — восклицали мои соседи, все еще находившиеся в приподнятом настроении после толкучки перед фуникулером. Облака снова смыкали свои ряды, и тут даже китайцы замолкали.

На вершине вдобавок шел дождь. Я зарегистрировалась в отеле. В номере было ужасно холодно, отопление отсутствовало. Я надела плащ и кроссовки, но по дороге завернула-таки к стойке регистрации:

— Простите, а во сколько у вас тут восход?

— А завтра солнце не взойдет, — сообщил мне менеджер тоном, не терпящим возражений.

— Как так? — Я, мягко говоря, удивилась. Понятное дело, в поездке меня ожидало множество сюрпризов, но я надеялась, что хоть солнце будет вставать каждый день.

— А вот так. Завтра будет дождь.

Я так расстроилась, что чуть было не схватила чемоданы и не уехала в ту же секунду, но, к счастью, капля благоразумия у меня все же осталась. Рассудив, что уехать всегда успею, я пошла полюбоваться дождливым пейзажем.

Дождь был холодным. Однако хорошо уже и то, что я дышу чистым воздухом высоко в горах, пускай их и не видно за белой пеленой тумана. Время от времени я проходила мимо носильщика, который тащил огромные корзины, подвешенные на перекинутом через плечо бамбуковом шесте. Все носильщики тут были одеты одинаково: тоненькая желтая майка, ярко-синие спортивные штаны и парусиновые тапочки цвета хаки, так популярные среди беднейших слоев населения, поскольку они долго носятся и очень дешевые. Грузы носильщики переносили не детские: целые ящики кока-колы и пива, огромные мешки с картофелем, корзины фруктов, баллоны сжиженного газа. С маленьких сухопарых тел градом лился пот, и бедняги, казалось, выбивались из сил.

Чем ниже я спускалась, тем больше становилось народу. В основном туристы гуляли организованными группами, участники которых отличались друг от друга только цветом бейсболок: кто-то предпочитал красные, кто-то желтые, кто-то темно-синие. При этом они были очень нарядно одеты. Мужчины щеголяли в костюмах при галстуках, единственной данью пешему туризму были кроссовки. Почти все прикупили в сувенирной лавке у подножья горы трости. Возглавляла такую группу обычно женщина, которая важно вышагивала впереди и держала над головой флаг или рупор; время от времени она останавливалась и туристы толпились вокруг нее.

— Слева, — сообщала экскурсовод, уверенно тыкая пальцем в молочную белизну, — вы видите знаменитую скалу в форме прыгающего дракона.

Ага, или притаившегося цыпленка. Или слоняющегося льва. Скала могла быть любой формы, никто ее все равно не видел. Туристы добросовестно пялились на белую дымку, потом фотографировали друг друга на ее фоне. Интересно, что они расскажут друзьям и родным, показывая эти странные снимки? С гордостью расправят плечи и сообщат: «А вот это Фэн на фоне поразительной скалы в форме самки лебедя, высиживающей яйца»? Или посмеются, поняв, что напрасно извели всю пленку, щелкая друг друга в тумане?

Я полезла обратно на вершину. Из-за облаков продолжали доноситься крики экскурсоводов. Я все еще злилась. Уверена, когда Марко Поло совершал свое знаменитое путешествие по Китаю, его не давили в очередях на фуникулер и не сметали с дороги орды туристов в одинаковых бейсболках. А евнуха Чжэн Хэ не отвлекали от размышлений подробными описаниями форм окружающих скал. Так почему же все эти люди мешают именно мне?! И что, черт побери, творится с погодой? Я в одном из самых живописных мест Китая, но ничего не вижу на расстоянии вытянутой руки! Я очень рассердилась. Сейчас мне даже кажется, что слишком.

По дороге меня остановили четверо французских туристов. Мы поговорили пару минут, и они мне сообщили, что вчера погода стояла прекрасная, а затем со смехом добавили, что я всегда могу купить открытки с видами, после чего мы разошлись в разные стороны.

Внезапно мне стало легче. Всего пять минут беседы, и я уже не испытываю столь острого желания столкнуть невинных туристов со скалы в облака, напоминающие залежи хлопка. Господи, как давно я ни с кем не разговаривала. Последний раз это был немецкий преподаватель в пиццерии в Нанкине, но мы буквально обменялись парой фраз. А до этого я болтала десять дней назад с Клайвом в Ханчжоу. Возможно, меня просто одолевает одиночество.

В тот же вечер я завела себе двух новых друзей в ресторане отеля. Внезапно осознав, что страдаю от одиночества, я решила, что мне нужно больше общаться, в крайнем случае, можно пристать к незнакомцам и попытаться подружиться с ними, пускай даже всего на час. Да, им, конечно, потом будет горько расстаться со мной, но горечь расставания со временем утихнет.

Я зашла в ресторан, где меня ждал «шведский стол» — холодная слипшаяся лапша и скользкие от масла овощи. За одним из столиков сидела пара европейцев примерно моего возраста. Ага, вот и первые жертвы, подумала я.

— Вы не возражаете, если я присоединюсь к вам? — спросила я решительным тоном, приближаясь к их столику с тарелкой, на которую плюхнула горку салата и пару недоваренных креветок.

Мои новые друзья оказались французами. Они уже полгода жили в Шанхае, а сюда добрались самолетом, причем аэропорт в Туньси был таким маленьким, что они даже не заходили внутрь, а багаж выкинули на землю прямо из самолета.

Еда оказалась ужасной, зато пиво наливали бесплатно, поэтому мы порядком набрались, обсуждая при этом животрепещущий вопрос — как соорудить большой отель на вершине горы. Кроме как на фуникулере сюда добраться невозможно. Тем не менее, в отель доставляли не только еду и напитки, здесь имелись нормально оборудованная кухня, кровати и телевизоры в каждом номере. Да и само здание — ведь как-то подняли наверх кирпичи, штукатурку и черепицу для крыши. Но как? На фуникулере? Или же их приволокли сюда носильщики?

Я настаивала на том, что отель заключил сделку с компанией, обслуживающей фуникулеры, чтобы еще до начала туристского сезона сделать пару ходок вверх-вниз, но Бернар и его жена, которые знали Китай лучше, чем я, усомнились: — Нет, фуникулер слишком дорогое удовольствие, носильщики значительно дешевле, так что мы бы не удивились…

Вечером я прояснила вопрос, спросив у менеджера отеля.

— Да, нам все поднимают носильщики. Фрукты, овощи, мясо. Одним словом, все.

— А мебель?

Он меня не понял. Я уточнила:

— Кровати, телевизоры, стулья, столы.

— Тоже носильщики. — Менеджер улыбнулся. Его развеселило мое удивление. Вокруг нас начала собираться толпа служащих отеля.

— А сколько в гостинице комнат?

— Двести.

Заметьте, в каждом номере две кровати. Арифметика проста. Носильщикам пришлось переть в гору четыреста кроватей плюс парочку запасных и еще несколько, чтобы работникам отеля было, где вздремнуть.

— А двери? — Я показала на огромную стеклянную дверь на входе. — А пол? — Я ткнула в мраморные плиты. — А стойка регистрации? Неужели тоже носильщики?

— Да-да, все тащили носильщики!

Беднягам за один подъем платили сорок юаней, и каждый из них поднимался наверх раз в сутки, а обратно волок мусор, который оставался после туристов. Мне стало очень грустно.

Пассажиры, которые в тот вечер ждали посадку на шанхайский поезд, заметно отличались от обычных китайцев. Я не увидела ни одного смуглого курильщика, волочившего узел размером с мою бабушку. Никто не плевался и не сморкался. Вместо этого моему взору предстали молодые метросексуалы и хорошо одетые девушки, которые стояли в организованной очереди, катя за собой аккуратные чемоданы на колесиках.

Более того, поезд не был забит под завязку. В нашем вагоне половина мест осталась свободна. В моем купе оказались заняты только две нижние полки — на соседнюю сел корейский студент. Объявления звучали на китайском и на английском. Проводница разносила кофе.

Мы прибыли в Шанхай в пятнадцать минут восьмого. Я до смешного разволновалась. Вообще-то я уже дважды была в этом городе, и оба раза мне понравилось. Шанхаю присущи своя особенная атмосфера и энергетика: эти колониальные здания вдоль набережной, множество ресторанов и баров, огромные универмаги и уличные рынки. Создается впечатление, что на улицах Шанхая оживает история. Более того, я приехала сюда с целым списком телефонов друзей моих друзей, готовых показать мне город.

После долгих недель одиночества началась светская жизнь!

Но меня привлекал не только сам город, а и перспектива пожить в шикарном отеле. Нэнси и Гай благодаря своим связям забронировали мне номер в «Гранд Хайятт». Собственно, сам отель начинается с пятьдесят третьего этажа одного из самых высоких небоскребов в городе. Он расположен в районе Пудун напротив старого колониального Шанхая, а это означает, что из окон отеля открываются потрясающие виды на набережную. Комнаты здесь не просто обставлены мебелью, они декорированы произведениями искусства. После стольких ночей, проведенных в безликих отелях, где в ворсе ковра запутались чужие волосы, а из раковины воняет, я была в экстазе. Я собиралась прожить в Шанхае четыре дня — спать в удобной кровати, есть в ресторане, выбирая ту еду, что мне нравится. Целых четыре дня в отеле, где персонал говорит на безупречном английском и поможет вам решить любые проблемы. Из Шанхая я собиралась полететь в предгорья Тибета, чтобы встретиться там с Гаем и отправиться в четырехдневную поездку по горам, так что меня ждала целая неделя свободы, на протяжении которой не придется бороться с некомпетентностью китайцев. Я чувствовала себя счастливой, словно только что вырвалась из автомобильной пробки и внезапно оказалась на узкой сельской тропинке посреди зеленых лугов.

Я зарегистрировалась в отеле, приняла душ и осмотрела номер. Из окна виднелась река Хуанпу, которая делит современный Шанхай пополам, на Западный и Восточный районы, Пуси и Пудун.

Столетие назад Шанхай был самым богатым и красивым из китайских городов, открытых для иностранной торговли, но при этом также городом безжалостным и жестоким. Почти на сто лет, начиная с 1842 года, когда Нанкинский договор положил конец Первой опиумной войне и открыл Шанхай для международной торговли, и вплоть до 1943 года, когда отменили экстерриториальность и изгнали иностранные концессии, он стал домом для англичан, французов, американцев, русских, японцев и корейцев. Полицейские-сикхи в красных тюрбанах патрулировали улицы Иностранного поселения. Город стал раем для желающих сколотить состояние на торговле. В 1920-х годах тут располагалась половина всех китайских фабрик и крутилась треть иностранного капитала. Здесь нашли прибежище многие иностранцы, лишенные права собственности у себя на родине, поскольку для того, чтобы поселиться в Шанхае, не требовалось ни визы, ни паспорта.

«В случае болезни можно было выбрать среди врачей двадцати восьми национальностей, включая двух румын, одного армянина, одного египтянина, одного мексиканца и десятерых венгров, которые снискали славу компетентных специалистов», — писал Гариет Сержант в своей книге, посвященной Шанхаю (Harriet Sergeant «Shanghai»).

Шанхай, как считали иностранцы, являлся моделью международного сотрудничества, которой в свое время последуют и другие великие города. Этот город не мог принадлежать какой-то одной нации. Здесь у каждой страны имелась своя концессия, которая заключала сделки с концессиями других государств.

Хитрые торговцы построили свои склады прямо на набережной, набив их доверху чаем, шелком, резиной, опиумом и серебром. Британцы владели крупнейшим банком на территории Шанхая и самыми крупными торговыми компаниями. Именно мои соотечественники построили знаменитую набережную Вайтань, которую именовали индийским словом «бунд», что в переводе и значит «набережная». Здания, возведенные вдоль нее, стали воплощением власти. Худощавые бледные юноши приплывали из Великобритании на лайнерах и вверяли свою судьбу китайским богам.

Они делали все, чтобы создать здесь атмосферу старой доброй Англии. Покупали приземистых своенравных монгольских лошадей, которых раз в год пригоняли с пастбищ и продавали на конной выставке. Лошади были дикими и грубыми, и в первый месяц, когда приходилось обуздывать их норов, наездникам приходилось особенно туго. После этого лошадей выставляли на скачках на недавно построенном ипподроме, или же владельцы отправлялись охотиться на лис из папье-маше. Эти джентльмены любили заложить за воротник в Шанхайском клубе, где занимали места согласно положению в обществе.

Там, где не удавалось воспроизвести уклад, оставшийся на родине, поселенцы пытались облегчить себе жизнь. К примеру, они держали слуг, с которыми разговаривали на пиджине, дикой смеси английского и китайского.

В этот период вошли в моду кругосветные путешествия. С 1845 года из Шанхая в Гонконг можно было доплыть на пароходе, а через пару лет пароходная компания, известная на весь мир под названием «Р&О», открыла и новые маршруты, которые приобрели популярность среди тех, кто мог себе позволить подобные поездки. Вот что писала некая миссис Дульцимер своей подруге в 1863 году: «Дорогая моя, если тебе придется попасть в кораблекрушение, то постарайся, чтобы в этот момент ты находилась на корабле, принадлежащем „Р&О“. Видишь ли, другие компании тебя просто банально утопят, а это, согласись, удел пассажиров второго класса. Недавно мне удалось пережить кораблекрушение с „Р&О“, и, скажу тебе, это был просто пикник, а не кораблекрушение».

Богатые и знаменитые наряду с менее богатыми и менее знаменитыми, так же как и безвестные бедняки хотели своими глазами увидеть масштаб империи, и Шанхай был обязательной остановкой для каждого уважающего себя туриста. В 1920-х здесь побывал драматург Ноэль Ковард. Он простудился и, валяясь с температурой в гостинице «Катай», написал свою пьесу «Частная жизнь» за четыре дня. В Китай приезжали Хаксли, Моэм, Рассел и Бернард Шоу.

За пределами Шанхайского клуба бывшие офицеры белой гвардии вовсю сорили деньгами в ночных клубах и ресторанах, шикарных магазинах и ателье. Это были представители верхушки общества и среднего класса, вынужденные уехать из России, когда к власти пришли большевики, и сохранять верность царю стало смертельно опасно. Те, кому не удалось бежать в Европу, пересекли Сибирь и оказались в Китае. Лишенные гражданства, эти русские были, по сути, бездомными. Шанхай охотно принимал беженцев, но к русским относился с легкой долей презрения. С ними здесь не вели никаких дел, так что их существование было поставлено под угрозу, а жили белоэмигранты, надо сказать, на широкую ногу.

Разумеется, у Шанхая была и иная сторона, более грустная и непривлекательная. Здесь процветали гангстеры, опиумные притоны и бордели. По оценкам историков, в 1920-х годах около одного процента всего женского населения города торговало собой. Двенадцатилетние девочки приводили в восторг клиентов своими крошечными ножками.

Обычай бинтовать ноги зародился еще в десятом веке, видимо, в силу того, что при дворе императоров династии Тан популярны были иностранные танцовщицы. Танцовщицы эти покорили публику своими грациозными движениями и умением стоять на носочках. Китайцы стали подражать иностранкам и бинтовать девочкам ноги, правда, танцовщицы-то делали это только для того, чтобы стоять на носках, тогда как для китайцев подобный обычай с течением времени стал нормой жизни. На крошечных изуродованных ступнях, напоминающих копытца, женщины и стоять-то толком не могли, так что были не способны далеко уйти, а это как нельзя лучше соответствовало канонам конфуцианства, проповедовавшего, что дочери и жены должны знать свое место. Кроме того, ножки-лотосы считались сексуально привлекательными. Чтобы удержать равновесие, женщинам приходилось семенить маленькими шажками, что развивало мышцы влагалища, а значит, усиливало наслаждение мужчины.

Девочкам бинтовали ноги примерно с четырех-пяти лет. Большой палец, который называли «золотым лотосом», оставляли свободным, а остальные четыре загибали и перевязывали. С каждым днем повязка становилась все туже, и ступня постепенно деформировалась. Бывали случаи, когда начинался воспалительный процесс и изуродованные пальцы попросту отваливались. Через пару лет процесс считался завершенным, женщина получала крошечную ножку — объект вожделения мужчин.

В шанхайских борделях посетители играли в маджонг и курили опиум, а девушки наблюдали за игрой, а потом мужчины пили из стаканчика, поставленного в миниатюрную туфельку, чтобы заодно вдохнуть чудесный аромат крошечной ножки. Вот как описывает процесс Стерлинг Сигрейв в своей книге: «В отдельном кабинете клиенты ласкали миниатюрные ножки девушек, лизали их и даже обмакивали в чай, прежде чем выпить его. Особенно изысканным удовольствием считалось съесть миндальное зернышко, помещенное между искалеченными пальцами. Когда клиент уже не мог более сдерживаться, то начиналась так называемая игра „в тучку и дождик“»[8].

Зачастую девочек в бордели продавали обнищавшие родители. Их братьям и младшим сестрам тоже не позавидуешь. На шелкопрядильных фабриках маленькие дети вытаскивали коконы из кипятка прямо голыми руками, а младенцы лежали тут же на полу, под ногами у работающих матерей.

В своем «Путешествии на войну» Ишервуд пишет: «На заводе по производству батарей у половины детей на деснах были синие полосы — признак отравления свинцом. Редко кому из малолетних рабочих удавалось прожить больше года или полутора».

На улицах рикши пытались заработать себе на хлеб. Чаще всего это были крестьяне, которым пришлось по каким-то причинам оставить родные деревни. В начале двадцатого века рикш в Шанхае насчитывалось около восьмидесяти тысяч. У них не было своих повозок, приходилось платить за аренду один шанхайский доллар в сутки. Обычно рикши скидывались и брали повозку вдвоем, а работали посменно по двенадцать часов. Заработок за смену составлял, как правило, шестьдесят-семьдесят центов. С вычетом аренды на еду и жилье почти ничего не оставалось. Да и к ростовщикам не больно-то обратишься: они ссужали деньги под сто двадцать процентов. Одна богатая китаянка как-то заявила: «Наши рикши такие крепкие, что мы относимся к ним, как к автомобилям». Вот, правда, автопробега этим «автомобилям» хватало только до сорока лет.

Тела бедняков и трупики брошенных младенцев женского пола в те времена валялись прямо на улице. По подсчетам, в последнее десятилетие до победы коммунистов с улиц Шанхая убирали в год около тридцати тысяч трупов. В реках плавали мусор и экскременты. Вода воняла так, что даже белье после стирки дурно пахло, а от «чистых» рубашек развивались экзема и прочие кожные заболевания. Дошло до того, что богатые шанхайцы отправляли грязное белье в двухнедельное путешествие в Японию.

Парень, который сидел рядом со мной в самолете, зарылся лицом в бумажный пакет. Его безудержно рвало. Я летела через весь Китай, с восточного побережья на дикий запад. Конечный пункт — город Чжундянь на севере провинции Юннань, неподалеку от границы с Тибетским автономным районом, правда, по дороге следовало пересесть на другой самолет в Куньмине. Ну а поскольку самолет из Шанхая прилетал поздно вечером, а стыковочный рейс был только утром, то мне предстояло провести ночь в Куньмине.

Я заселилась в отель, который заранее забронировала, зашла в номер и изучила набор гигиенических изделий, которые предлагались моему вниманию. На бутылочках красовались грозные надписи «Только для мужчин» и «Только для женщин». Надпись на той, что предназначалась сильному полу, гласила: «Продукт разработан для обработки мужских гениталий». Интересно, а что произойдет, если женщина случайно обработает свои гениталии этой штукой? Каков будет результат? Сыпь? Волдыри? Специфический запах?

Я решила не экспериментировать и лучше пойти куда-нибудь поесть. Темнело, и уходить слишком далеко от отеля не хотелось, поэтому я зашла в первый попавшийся ресторан, показавшийся мне более или менее чистым и популярным среди других посетителей. Меню на английском снова не было, но я уже привыкла.

— Пойдемте со мной, — велела я официантке, вставая со стула.

Девушка смешалась, а я начала тур по ресторану, заглядывая в чужие тарелки. Слава богу, посетителей это не обидело. Напротив, китайцам эта игра явно нравилась, и они с удовольствием включались, выкрикивая свои рекомендации зычными голосами, как торговцы, расхваливающие товар. Проблема в том, что я понятия не имела, что они мне говорят. Может быть, тыкая в тарелки, орут что-то типа: «Виверра сегодня просто супер! Объедение! А вот рыбу не бери, ее только что вытащили из Янцзы, у нее две головы и три хвоста!»

Я проявила осторожность.

— Вот это, — сказала я, показав на большую тарелку овощей.

— А не хотите ли еще… — Тут официантка разразилась тирадой на китайском: похоже, когда она разобралась, что к чему, новый способ работы с клиентами ей понравился.

Я пошла ва-банк и решительно кивнула:

— Давайте, — хотя не имела представления, что мне предлагали.

В итоге официантка принесла мне железную доску, на которой аппетитно шкварчали куски говядины вперемешку с перцем и луком, большую тарелку овощей, чашку риса и бутылку пива. И все это за двадцать юаней. Я вернулась в отель сытая и невероятно довольная собой. Похоже, я навострилась выживать в ресторанах.

Гай вернулся в Пекин на следующее утро, а я проверила свой электронный почтовый ящик в бизнес-центре отеля, персонал которого стойко трудился при температуре воздуха в помещении плюс четыре градуса. Мои пальцы вскоре окоченели от холода, а медленный Интернет, казалось, из жалости чуть-чуть убыстрился. Мальчик-малаец, который дежурил в тот день, похоже, промерз до мозга костей. Он сидел неподвижно, с белым от холода и ужаса лицом, как жена Лота, превращенная в соляной столб за то, что посмела обернуться и взглянуть на Содом.

А за стойкой регистрации администраторы стояли, словно статуи, обездвиженные слоями перчаток и шапок, над головами у них висели огромные квадратные кондиционеры. Я поинтересовалась, почему бы им не включить отопление.

— Мы его включаем, когда останавливаются большие группы туристов, — ответили администраторы сдавленными голосами, так, словно от движений губ могла потрескаться ледяная корка на лице.

Я подождала внизу Кесанга, одного из здешних гидов, который собирался устроить мне экскурсию по городу и ближайшим пригородам. Вскоре он появился и повел меня к машине, на лобовом стекле которой намерз слой льда. Забавно, что в регионе с таким климатом у водителя не было никаких подручных средств типа скребка, чтобы соскрести лед. Он просто высунул голову в окошко, извиваясь всем телом, как египетская танцовщица, и так вел машину.

— Не волнуйся, сейчас выедем на солнышко, и все растает! — заверил меня Кесанг с беззаботной улыбкой.

Ему было чуть за двадцать, наполовину тибетец, наполовину непалец, модно одетый и очень симпатичный, должно быть, из обеспеченной семьи. Как и Еси, Кесанг получил образование за границей, в школе-интернате в Индии. Его родители бежали, как и многие другие семьи после того, как Китай захватил (по китайской терминологии «освободил») Тибет в 1950 году. Оккупация Тибета до сих пор остается камнем преткновения. Пресс-служба далай-ламы утверждает, что за период с 1950 года более одного миллиона тибетцев сгинули в трудовых лагерях, что коммунисты насиловали женщин, а детей увозили на «перевоспитание» в Китай. Более ста тысяч тибетцев до сих пор живут в изгнании, включая их духовного лидера, далай-ламу. Тем временем план китайских властей по расселению тибетцев закончился тем, что на исконно тибетской территории ханьцев теперь больше, чем тибетцев; даже в случае референдума перевес голосов будет в пользу китайцев, правда, два этих народа с трудом уживаются рядом.

— Китайцы боятся тибетцев, — сказал мне Кесанг, делая страшные глаза. — Тибетцы носят ножи. О, это дикий народ.

Кесанг — просто очаровашка. Он рассказал мне, что увлекается кино, каждый вечер берет в видеопрокате пару дисков и до утра погружается в выдуманный мир.

Вид из окна автобуса, который на следующее утро вез меня из Чжундяня в Лицзян, был бы куда лучше, если бы девушку, сидевшую впереди, не тошнило так отчаянно. Каждые несколько минут она бледнела, открывала окно и свешивалась вниз. Автобус двигался вперед, и содержимое ее желудка приземлялось веселыми оранжевыми брызгами прямо на стекло моего окна. Но, несмотря на эти оранжевые пятна, пейзаж был просто прелестный: вдали возвышались горы, а на равнинах у их подножья крошечными крапинками паслись яки. Около часа мы ехали вдоль неглубокой речушки, которая весело бурлила, огибая гладкие камешки. Был уже конец ноября, но на деревьях все еще стойко держались листочки, некоторые еще даже зеленые, другие уже ярко-золотые или алые. Затем речка впала в Янцзы, и наш автобус, заляпанный рвотой, поехал вдоль великой реки. Рельеф стал волнистым. Вдоль берега тянулись заливные рисовые поля: кое-где просто коричневая влажная земля, здесь урожай только что убрали; на других участках проклевывались над слоем воды крошечные зеленые росточки.

Дальше какое-то время мы ехали по сосновому лесу и, через пять с половиной часов пути, прибыли в Лицзян.

Вообще-то путешествие должно было занять куда меньше времени, но нас задержали ремонтные работы. Власти решили, что в Утопию надо ехать по гладкой дороге, поэтому велось строительство новой автострады, по которой до Лицзяна можно будет добраться за, каких-то, два часа, но зато сейчас нам пришлось тащиться в обход по пыльным проселочным дорогам.

Лицзян — неизменно привлекающий туристов симпатичный маленький городок, чьи «старинные» кварталы в конце 1990-х подверглись косметическому ремонту, причем это было еще до того, как подобная «пластическая хирургия» — вошла в моду и в других городах. Тогда реконструкцию пришлось проводить из-за землетрясения 1996 года. Теперь, после реконструкции и открытия местного аэропорта, на запутанных улочках изрезанного каналами города полно баров, ресторанов и сувенирных лавочек. Солнечный свет пробивался сквозь листву деревьев и отражался в чистой воде. Через каналы были переброшены простые деревянные мостики, по которым с мощеных улочек можно попасть на террасы с плетеными креслами и столиками, накрытыми полосатыми скатертями. С серых загнутых кверху крыш свисали каскады красных фонариков. Улицы шли под наклоном, поэтому издали казалось, будто холм весь облеплен черепичными крышами, при этом везде царила безупречная, безукоризненная, необычная для Китая чистота.

Лицзян населяет народность наси. Женщины наси в голубых хлопчатобумажных кепках и передниках ходили по улицам среди туристов, неся за спинами огромные плетеные корзины, как и много веков назад. Наси являются потомками древней тибетской народности цян. Как и большинство китайских национальных меньшинств, наси говорят между собой на собственном диалекте. Но значительно более необычно то, что у них есть собственная система пиктографического письма, так называемая наси дунба, в которой легко узнаются изображения людей, животных, птиц и цветов. Некоторые иероглифы дунба построены по принципу ребуса, к примеру, «ехать верхом» — это изображение фигурки на коне, иероглиф «убивать» — это изображение человечка, который занес меч над потенциальной жертвой, съежившейся в ужасе, а «обсуждать» — это два человечка, из ртов которых торчат длинные языки, нацеленные навстречу друг другу. До недавних пор среди наси царил матриархат: хотя формально правители и были мужчинами, однако фактически тут верховодили женщины, которые ни в грош не ставили конфуцианские ценности, задвигавшие представительниц слабого пола на второй план.

Питер Гуларт писал в своей книге «Забытое королевство» (Peter Goullart «Forgotten Kingdom»), что даже магазинами здесь за небольшим исключением руководили женщины. Гуларт был родом из России. После Октябрьской революции он бежал от большевистского режима в Шанхай, а оттуда в 1939 году перебрался в Лицзян, где заведовал складами по поручению китайского правительства. Вот что я вычитала в его книге.

«Женщины наси довольно сварливые и агрессивные, хорошо умеют торговаться. Когда женщине нужно уйти по делам, она просит присмотреть за товаром мужа, который в обычное время нянчит детей».

Гуларт обратил внимание на то, что наси склонны к самоубийствам.

Самым ужасным моментом путешествия в Куньмин был тот, когда водитель вдруг издал полный ужаса вопль, от которого кровь стыла в жилах. Я ехала в ночном автобусе, который гордо именовался спальным, хотя с названием явно погорячились: о сне не могло быть и речи.

Вдоль салона автобуса стояли три ряда двухэтажных кроватей, между которыми оставались два узеньких прохода. Я заняла верхнюю полку рядом с дверью, наискосок от водителя. В поездах верхняя полка — самое то, а вот в автобусе, как я вскоре обнаружила, на них лучше не ездить.

Матрас был ужасно коротким и узким. Я не могла улечься и вытянуть руки, поскольку второй руке банально не хватало места. Меня предупредили, что в таких автобусах процветает воровство, поэтому я попыталась уложить багаж спать вместе с собой, а сама пристроилась в позе зародыша посерединке, но положение оказалось не слишком удобным для сна, вдобавок автобус провалился в какую-то яму, подпрыгнул, и мой рюкзак со свистом полетел на пол. Я решила не делить с ним постель, но даже мне одной места на койке не хватало.

Мало того, что верхнюю полку явно проектировали в расчете на худосочных анорексиков, так вдобавок на ней не было никаких перекладин, за которые можно было бы уцепиться, чтобы ненароком не свалиться вниз. Коротенький металлический бортик тянулся вдоль койки, но он был слишком низким и вряд ли спас бы меня от падения на первой же колдобине, а их по пути попадалось предостаточно. Автобус трясся и подскакивал, и пассажиры вместе с ним. Моя койка ходила ходуном. Когда колеса автобуса выписывали очередные пируэты на ухабах, я подпрыгивала, а потом приземлялась на жесткий матрас, ощущая себя, как человек, которого пытаются реанимировать с помощью дефибриллятора. Мне было жутко неудобно, но все полки заняли, так что перелечь на менее опасное место не было возможности.

Когда автобус отъехал в восемь вечера, уже стемнело, и в отличие от поездов, где можно читать, пока не выключат свет, в салоне автобуса освещение отсутствовало как класс. Единственное, что оставалось — лежать и молиться о сне.

Тут ожил мобильный. Это Клайв звонил мне из отеля, находившегося черт-те где. Возможно, ему просто захотелось пообщаться с кем-нибудь, кто проводит вечер не так интересно, как он.

— А ты где? — спросил он с неуместной веселостью.

— Трясусь в спальном автобусе между Лицзяном и Куньмином, — процедила я сквозь зубы и описала все неудобства.

— Ну и ну! А скоро ты приедешь в Куньмин? — поинтересовался Клайв.

— Да, всего-то через каких-нибудь одиннадцать часов, — весело ответила я.

Повисло молчание.

— Господи, — выдохнул Клайв. — Вот бедняга!

Наискосок от меня на нижней полке храпел сменщик водителя. Он издавал звуки потрясающей громкости. Сопел, разговаривал во сне и хрюкал. Его коллега за рулем харкал так громко, как мне еще не доводилось слышать, метко посылая плевки за окно, причем делал это с завидной частотой, примерно раз в пять минут или что-то около того, причем каждый плевок сопровождался громким эхом. Я лежала и размышляла, уж не болен ли он туберкулезом и не заражусь ли я на таком расстоянии, а потом каким-то загадочным образом умудрилась провалиться в сон.

Я проснулась в два часа ночи, когда мы припарковались на стоянке. Это было пустынное место, освещенное только фарами автобусов, между которыми шныряли призрачные силуэты. Пассажиры, вырванные из объятий сна, мало разговаривали, лишь время от времени закуривали, и оранжевые огоньки сигарет светились в темноте. В углу стоянки обнаружились прилавки, с которых даже ночью торговали какими-то не слишком привлекательными на вид штучками на палочках, фруктами, орешками и водой. Продавцы тоже в основном помалкивали. В этом месте, темном, промозглом и тихом, было что-то зловещее. Этакое чистилище для спальных автобусов, расположенное у черта на куличках, где доживают век старые автобусы, расплачиваясь за свои грехи, к примеру, за нанесение увечий пассажирам. На минуту мне показалось, что тот вопль ужаса водитель издал именно потому, что предчувствовал: нас ждет коллективная кончина.

Я слезла с койки и заставила себя выйти на холод, чтобы сходить в туалет — глупо упускать такую возможность, а потом вернулась, улеглась на узенькую койку и стала ждать. Мы простояли еще около часа, пока водитель трещал с друзьями в буфете. Они там все ржали ну просто как кони и с шумом втягивали в себя лапшу. А на стоянке царила мертвая тишина, которую нарушало только равномерное жужжание моторов и крики какой-то тетки, расхаживавшей с рупором и орущей команды водителям, когда те парковались. Едва автобус останавливался, грозная бабища заходила в салон и орала что-то сонным разомлевшим пассажирам. Я не поняла, что именно она нам сказала, но, наверное, что-то типа: «Приветствую вас, товарищи пассажиры. Сейчас два часа ночи, и вы благополучно прибыли в ад. Вы отсюда никуда не уедете, уж не знаю сколько времени, поскольку водитель № 1 голоден, а водитель № 2, по-видимому, умер. Так что лежите тут в темноте и пересчитывайте свои синяки в тишине, которая будет прерываться только моими выкриками. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы у тех, кто лежит на верхней полке, хорошенько затекло тело. Всем доброй ночи».

Наконец водитель вернулся, потряс своего сменщика за плечо, и они поменялись местами. Я до конца пути так и не спала толком. Дорога была просто ужасная. Возможно, ее снова ремонтировали, и мы объезжали стройку по размытой колее. Как бы то ни было, автобус подпрыгивал на каждой ямке, их, видимо, прорыли специально, чтобы проверить кости пассажиров на прочность.

На мгновение мне показалось, что я попала в Таиланд или во Вьетнам. Погода жаркая и влажная, по обе стороны дороги растут пальмы, все домики на сваях, а мимо едут на велосипедах женщины в конусовидных соломенных шляпах. Но, что примечательно, я все еще находилась в провинции Юннань, только в южной ее части, регионе Сишуанбаньна на границе с Бирмой и Лаосом, населенном народностью дай, относящейся к той же этнической группе, что и тайцы, и сильно отличающейся от остальных жителей Китая. На автобусе сюда пришлось бы добираться часов двадцать, а то и все двадцать пять. Поэтому, учитывая, какой разбитой я себя чувствовала после двенадцатичасового переезда в Куньмин, я предпочла добираться до Цзинхуна на самолете.

Из аэропорта меня вез необычайно дружелюбный таксист. Возможно, все объяснялось тем, что он заломил цену в несколько раз выше обычной. Водитель говорил со мной на чистейшем путунхуа[12] и очень медленно. Нам почти удалось поддержать разговор о погоде на уровне «В Куньмине холодно? — Нет, в Куньмине жарко», и установить, что я прибыла из Англии, после чего таксист поднял большой палец вверх и провозгласил: «Инго хао», — то есть: «Англия — хорошая страна». На том и порешили.

Цзинхун тоже оказался неплохим городком. Здесь, как и сказал таксист, было очень жарко, и я обрадовалась, обнаружив, что в отеле, который я выбрала исключительно из-за дешевизны, имеются плавательный бассейн и бар у воды. Ни там, ни там людей не было. Я переоделась в шорты и отправилась в ближайший тайский ресторан, где заказала цыпленка с овощами в кокосовом молоке, жасминовый рис и острый салат из папайи. За соседним столиком выпивали человек десять китайцев.

Они провозглашали тосты, осушали маленькие стаканчики с прозрачной жидкостью и морщились как от лекарства, а потом повторяли весь процесс.

Лица у двоих постепенно приобрели фиолетовый оттенок, а глаза налились кровью. Один из них вскоре поднялся с места и нетвердой походкой направился к двери, мыча какие-то слова прощания. Официантка сочувственно улыбнулась.

После обеда я прогулялась по городу. Мне хотелось найти гида, который свозил бы меня в джунгли на пару дней. Я слышала, что туристический бизнес здесь процветает, и ожидала, что меня со всех сторон будут атаковать турагенты, наперебой предлагающие услуги своих фирм, стоит мне только появиться в городе, а я, как разборчивая невеста, выберу того, кто мне больше понравится. Однако на самом деле никто не обращал на меня внимания. Похоже, придется изрядно пошататься по городу, самой выслеживая потенциального гида.

Вскоре я заблудилась. Городок совсем маленький, но почему-то улицы упрямо не хотели совпадать с теми, что изображены на моей карте, так что я просто шла, куда глаза глядят. Оказалось, что Цзинхун больше, чем я ожидала, и я явно забрела куда-то не туда. Вскоре я вышла на круглую площадь, с одной стороны которой располагался парк, а с другой — большое здание почты. Похожая площадь была изображена и на карте, вряд ли есть еще одна такая же, с парком и почтой, вот только кто-то взял и поменял все названия улиц. Как только я сделала это маленькое открытие, ориентироваться стало значительно легче. Я, наконец, опознала «туристическую улицу», на которой находились несколько кафешек и пара гостиниц, с виду довольно потрепанных. Выцветшая табличка обещала: «Кровати на третьем этаже, 12 юаней». На другой красовалась надпись: «Бамбуковые хижины в стиле дай», а внизу стрелка, указывающая на темную улицу, где орали бродячие кошки, шныряли жирные крысы и ползали ленивые упитанные тараканы, которые вообще-то в этих краях могли бы и летать.

Я поднялась на второй этаж одного из деревянных домов и зашла в кафе «Меконг». Кафе было совсем простеньким, с бетонным полом, деревянными столиками и бамбуковыми светильниками, но вполне чистое. Девушка народности дай с нежной кожей цвета тростникового сахара и темными глазами, похожими на сливы, принесла мне стакан свежевыжатого ананасового сока, который я с удовольствием выпила под звуки церковных хоралов. Ну, хоть какое-то разнообразие после «Бонни М» и эрху. Я была единственным посетителем и волей-неволей задумалась, где проводят время все те туристы, о нашествии которых так много говорится.

Я спросила девушку, не знает ли она, где можно нанять проводника. Она ответила, что ее знакомая водит туристов, и тут же позвонила. Мы договорились встретиться на следующий вечер в восемь часов, и если дело сладится, то уже утром отправиться в джунгли.

Едва я вернулась в отель, а это было в двенадцать минут десятого, зазвонил телефон, но, когда я подняла трубку, мне никто не ответил. Все вернулось на круги своя. Я с грустью посмотрела на кровать. Радость от перспективы улечься под одеяло, свернуться калачиком и сладко уснуть несколько омрачилась при мысли о том, сколько китайских мужчин платили за то, чтобы их ублажали на этой самой постели. В ванной рядом с гелями, шампунями для волос и шапочками для душа я заметила две квадратные коробочки, на которых было написано: «Антисептические безразмерные трусы с встроенным кондомом». На коробочке довольный мужик демонстрировал чудо-трусы, гордо тыкая членом в камеру. На коробочке стояла цена — тридцать юаней.

Среди моих знакомых есть пара мужчин, гардероб которых без подобного аксессуара не полон, поэтому я сунула коробочки в рюкзак. Я честно собиралась заплатить за них, предвкушая диалог с сотрудниками отеля, когда я буду освобождать номер.

— Вы что-нибудь брали из мини-бара? — спросит меня девушка за стойкой регистрации.

— Нет, — честно отвечу я, — но я прихватила две пары антисептических безразмерных трусов.

Однако, к моему огорчению, когда настала пора уезжать, я напрочь забыла о трусах и, получается, невольно украла их.

Когда я вернулась в Куньмин, Рождество уже вступило в свои права. На календаре было второе декабря, и на улицах повсюду сияли огнями елки. Из аэропорта я прямиком поехала в тот отель, где останавливалась несколько дней назад. Девушка в турбюро забронировала для меня билет в Гуйлинь, и я хотела забрать его. В фойе, на которое еще совсем недавно было приятно взглянуть, теперь стояли пластиковые ангелы высотой в человеческий рост. Ну и безвкусица!

Меня заверили, что поезд до Гуйлиня идет восемнадцать часов. Я уже собиралась заплатить, но решила еще раз проверить даты.

— Во сколько поезд прибывает в Гуйлинь? — спросила я.

Девушка замолчала и зашелестела расписанием. Она была вся какая-то тонкая и плоская, почти двухмерная, как будто ее хорошенько отутюжили.

— Ага, вот. В два часа ночи. В четверг.

Стоп! В четверг? Но сегодня вторник! Это вовсе не восемнадцать часов, а почти тридцать, поскольку поезд отправляется сегодня вечером, в десять минут девятого.

— Вы же мне сказали, что поезд идет восемнадцать часов, — в ужасе сказала я, все еще думая, что сейчас недоразумение как-то разрешится. Может быть, существует два поезда. Один скорый, а второй пассажирский, который останавливается на каждом полустанке. Если что, я готова еще поторчать в Куньмине и уехать на скором поезде.

Следующий час я потеряла зря, поскольку китаянка отказывалась признать, что допустила ошибку, решив, во что бы то ни стало, сохранить лицо. Вместо того чтобы извиниться и открыть мне страшную правду, дескать, никакого второго поезда не существует, она решила убедить меня, что с восьми вечера вторника до двух часов ночи четверга пройдет всего восемнадцать часов.

— Да! Восемнадцать! — воскликнула она и даже попыталась улыбнуться.

Я замолчала. Интересно, эта мадам действительно не умеет считать или пытается обдурить меня?

— Вовсе нет, — медленно протянула я. — Не восемнадцать, а тридцать.

— Нет, восемнадцать.

Я попыталась донести до нее свою точку зрения на китайском. Вообще-то я не собиралась учить сотрудницу отеля математике, просто хотела узнать, есть ли более быстрый способ добраться до Гуйлиня, но упрямая девица не сдавалась. Она куда-то звонила, мне пришлось говорить с кучей народу и задавать всем один и тот же вопрос — есть ли другой поезд? И я неизменно слышала один и тот же ответ — а чем вам не нравится этот, он ведь идет всего восемнадцать часов.

Плоская девушка отвела меня к молодому человеку за стойкой регистрации, который говорил по-английски лучше, чем она, и объяснила суть проблемы. Парень энергично закивал.

— Да, поезд идет восемнадцать часов, — почти искренне ответил он.

Девушка тем временем взяла листик и карандаш. Призвав администратора в свидетели, она написала час отправления поезда — 8, потом под заголовком «2 декабря» проставила «9, 10, 11, 12», отчеркнула, сделала новый заголовок «3 декабря», под ним «1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12», снова отчеркнула и написала «4 декабря», а чуть ниже — «1, 2», и начала, как тупой ребенок, пересчитывать циферки.

— Вот видите. Восемнадцать часов!

Ее губы растянулись в самодовольной улыбке.

— Но вы пропустили целых двенадцать часов! — Я постучала по столбику «3 декабря».

Девушка смешалась. Как я не понимаю такие простые вещи? Она срочно сделала еще пару звонков и снова протянула мне трубку.

— Да, есть другой поезд, — сообщил мне бесплотный голос. — Идет восемнадцать часов.

Ура!

— Отправляется в два часа ночи, а прибывает в два часа ночи на следующий день.

— Но это не восемнадцать часов! — я почти орала. — Это двадцать четыре. В сутках двадцать четыре часа!!!

Повисло молчание, после чего в трубке вздохнули:

— Ну… Я не знаю.

Плоская дамочка с видом мученицы отняла у меня трубку и снова набрала какой-то номер. Ее мужеству оставалось только позавидовать. Девушка упорно не хотела сдаваться. М-да, ей бы в разведку. Такая и под пытками не расколется.

А вот я в разведку явно не годилась. У меня не такие крепкие нервы. Внезапно для самой себя я зажала руками уши и начала скулить, издавая такие же звуки, как щенки в автобусе. Но хуже всего, что я начала сомневаться: а действительно ли в сутках двадцать четыре часа? Почему все соглашаются с этой девушкой? Да, я устала. Может, я ошибаюсь? Хотя есть вероятность, что я просто участница какого-то дикого психологического эксперимента. Может быть, левое крыло китайского правительства притаилось за фальшивой стеной с камерами, чтобы зафиксировать, как уставшая европейка перенесет промывание мозгов и удастся ли убедить ее в том, что в сутках всего двенадцать часов. Возможно, потом методику применят к тем, кто до сих пор осуждает события на площади Тяньаньмэнь. Внезапно пытка прекратилась. Девушка передумала.

— Знаете, — сказала она, вешая трубку, — а ведь вы правы, поезд до Гуйлиня идет тридцать часов.

К этому моменту логика уже оставила меня. Сейчас-то я понимаю, что тогда мне предлагали тридцать часов ничего не делать, просто лежать и читать книжки. Не так уж и плохо. Но в тот момент перспектива ехать тридцать часов «радовала» примерно так же, как необходимость на одной ножке допрыгать до Северного полюса или вплавь обогнуть земной шар. С тем же успехом можно было убеждать Ван Гога, что он симпатично выглядит с отрезанным ухом, или Мао, что нормальный цвет зубов — зеленый. Внезапно я решила, что не поеду в Гуйлинь, а лучше отправлюсь в Гуйян, административный центр провинции Гуйчжоу, это на полпути до Гуйлиня. Я прочла в путеводителе, что оттуда каждое утро отправляется поезд, на котором до Гуйлиня можно добраться за четыре часа, то есть я могу приехать в среду, а не ночью в четверг. В глубине души я понимала: что-то тут не так, слишком уж велики расстояния, и в путеводитель, скорее всего, закралась ошибка. Увы, рациональная часть мозга после спора с плоской девушкой отключилась.

«ПОЛУЭВАНС». Водитель с такой табличкой стоял перед выходом из вокзала.

Я прямо из поезда по телефону связалась с отелем в Яншо, что в шестидесяти пяти километрах от Гуйлиня. Это, конечно, расточительство, но я была не в том состоянии, чтобы торчать на вокзале и ждать автобуса до шести утра.

Через пару минут мы уже выехали из города и помчались мимо известняковых скал, которые веками привлекали сюда поэтов, художников, а в последнее время и туристов. Водитель мне попался энергичный, он явно вознамерился еще поспать сегодня ночью, а потому надавил на газ, и мы понеслись по пустому шоссе. Без пятнадцати три мы были в отеле. Я приняла ванну и в четверть четвертого уже лежала в теплой постельке.

Окна моего номера выходили на пруд со стоячей водой, в которой плавал мусор, но, к счастью, подобный пейзаж был скорее исключением. Яншо, окруженный карстовыми скалами, оказался прелестным местечком. Постепенное разрушение породы придало известняковым холмам, сейчас окутанным дымкой, самые причудливые формы. Некоторые поднимались вертикально, другие напоминали конусы, выстроившиеся по росту. Внизу серебрилась река, на которой рыбаки на джонках рыбачили с помощью ручных бакланов на веревке, как и много столетий назад.

Правда, теперь рыбаков и крестьян стало значительно меньше, поскольку все бросились обслуживать орды туристов. На пешеходной улице в центре города куча кафе — торгующих блинами с бананами, предлагающих доступ в Интернет, показывающих кино на английском; тут же расположены сувенирные лавочки, а также магазины, где можно приобрести одежду и музыкальные диски по смешным ценам. Я испытала облегчение на грани с эйфорией. Я пила кофе, посылала письма по электронной почте и бродила по рынку.

На следующее утро я встретилась с Энни, гидом, которая принимала здесь туристов Гая и Нэнси. Она предложила отвезти меня в ее родную деревеньку в десяти километрах от Яншо, где ее семья владела чайными плантациями и садами кумквата.

— Что вы предпочитаете? Мопед? Велик? Или пойдем пешком?

Я выбрала пешую прогулку. Всего-то десять километров, а после двух дней, проведенных в поезде, будет приятно пройтись среди карстовых скал. По пути мы завернули на рынок, где Энни купила пакет мандаринов, чтобы подкрепиться по дороге. Холмы окутывал туман, и вершины вдали таяли в молочной дымке. Мы шли мимо бесконечных заливных полей, урожай с которых убрали еще в октябре. Крестьяне в Гуанси умудряются снимать целых два урожая риса за год — в июне и в октябре, тогда как в северных районах удается собрать урожай лишь один раз, правда, еще дальше на юг, к примеру, на острове Хайнань, рис созревает аж трижды.

Когда мы поднялись чуть выше, то увидели, что холмы вдали усеяны крошечными ярко-оранжевыми точками — это кумкват, миниатюрные апельсинчики.

— Кумкват и помело — основные сельскохозяйственные культуры в этом регионе, — объяснила мне Энни. — Помнится, в юности я носила кумкват, который мы выращивали, в город на продажу.

— Неблизкий путь, а сколько ты уносила за раз?

— Килограммов пятьдесят или пятьдесят пять.

Энни рассмеялась, увидев мое изумление. Еще бы мне не удивляться: это все равно, что все десять километров тащить меня (ну, скажем, меня без одной ноги), а я, между прочим, на голову ее выше.

— Я несла две корзины на коромысле. — Она помолчала минуту и добавила уже более серьезным тоном: — Мне повезло. Я оттуда вырвалась.

С тех пор многое изменилось. Энни теперь вкладывает деньги в семейный бизнес: у ее брата имеются чайные плантации. Она носит модную одежду и только что закончила строить собственный дом, а два месяца назад купила себе новый мопед. Кстати, в итоге Энни разучилась ходить пешком и уже через пару километров начала жаловаться — ноги болят, спина ноет. У меня сжалось сердце. Нам оставалось пройти еще восемь километров.

Энни рассказала мне о своем сыне. Мальчишке всего четыре, но с понедельника по пятницу он живет в принадлежащем ее брату частном детском саду, это в паре километров за городом. Энни развелась и не слишком-то высокого мнения о мужчинах.

— В Китае легко получить развод? — заинтересовалась я.

— Очень, — Энни пожала плечами. — Если обе стороны согласны, то надо просто пойти к нотариусу и поставить свою подпись. На все уходит часа два.

Теперь у Энни новый бойфренд. Ему двадцать, а ей на пятнадцать лет больше. Родственники молодого человека недовольны тем, что их единственный отпрыск встречается с тридцатипятилетней разведенкой, да еще и имеющей ребенка.

Через два с половиной часа мы, наконец, добрались до места. После того как мы миновали восемь километров, Энни прекратила жаловаться на спину и на мужчин и остаток пути истерически смеялась. Мы спустились по узенькой тропке к ее дому, нужно сказать, очень большому.

— У меня трое братьев! — объяснила Энни. Но, даже учитывая, что там жили родители и братья с семьями, дом по китайским меркам был очень просторным. Мы прошли через двор, где гуляли цыплята, в комнату, примыкающую к кухне.

Энни представила меня своей матери, маленькой улыбчивой женщине. Бетонные стены в комнате украшали только два свитка с каллиграфией, а из мебели здесь стояли лишь комод и небольшой обеденный стол. В углу я заметила тяпки и мотыги. Да, вряд ли дизайнерские бюро в Китае гребут деньги лопатой, если даже зажиточные семьи предпочитают декорировать свое жилье грудами сельхозорудий.

Мама Энни приготовила нам обед. Стол буквально ломился: свиная печенка, жареный цыпленок, овощи с доуфу, жареные мясные шарики, водяной орех. Мы наелись до отвала, а гостеприимная хозяйка все переживала, что я мало кушаю. Она ловко орудовала палочками, выуживая для гостьи из тарелок самые вкусные кусочки, а когда я выражала восхищение, широко улыбалась, отчего морщинки в уголках ее рта становились более заметными. Мы выпили вкусного освежающего чая, а потом, когда не могли уже больше есть, пошли прогуляться по владениям Энни и ее семьи.

Сначала пришлось долго-долго идти вдоль чужих садов, поскольку каждая семья в деревне выращивала кумкват, как объяснила моя спутница, пока мы петляли между деревьев, усыпанных маленькими яркими шариками. Деревья были укрыты пленкой от дождя, чтобы фрукты не сгнили. Создавалось впечатление, что мы бродим по бесконечной палатке, набитой фруктами. Наконец мы добрались до сада родителей Энни, где ее отец поливал деревья и кормил цыплят, которые жили тут же.

Энни наотрез отказалась возвращаться в город пешком. Более того, она поклялась, что больше никогда в жизни не пойдет по этой пыльной дороге, а потому позвонила брату на чайную фабрику и попросила прислать какой-нибудь транспорт. В итоге приехали два мальчика на мопедах. Было уже полшестого, скоро стемнеет. Мне не очень-то хотелось ехать в темноте без шлема, по каменистой дороге, рискуя столкнуться с телегой или незадачливым буйволом, поэтому я осторожно предложила выехать пораньше, а не засиживаться на чайной фабрике, дегустируя чай.

— Ты боишься ехать в темноте? — догадалась Энни.

— Да, — призналась я.

На следующий день ногам Энни предстояло новое испытание — мы поехали на велосипедах. Она заверила меня, что все будет хорошо. Мы встретились в холле гостиницы, причем Энни на этот раз была без мопеда.

— Сломался, — вздохнула она.

— Но ему же всего два месяца!

— Ну… китайское качество… — засмеялась Энни.

Это одна из проблем, с которыми столкнулся Китай. Все делается в такой спешке, что рабочие частенько халтурят, в результате никто не удивляется и не злится, если что-то выходит из строя. К примеру, сегодня утром в отеле сломалась проводка, в итоге в номере не работало отопление, а в буфете тостер, но никто и глазом не моргнул. Китайцы не принимали такие происшествия близко к сердцу, здесь это считается в порядке вещей.

На этот раз у Энни заболели руки.

— Посмотри! — она продемонстрировала мне ладони. — Кровь!

М-да. Тяжко приходится моим гидам. Лицзюань натерла ноги. Шестой к концу путешествия в джунгли еле ходил. У Энни болели все мышцы, а теперь еще и ладони стерты до крови.

К счастью, мы вскоре увидели торговца, продающего сахарный тростник, и это придало нам энергии. Маленьким ножичком с квадратным блестящим лезвием продавец отрезал от большого стебля кусочек поменьше и снял с него шкурку. Мы стояли на фоне карстовых скал и с наслаждением сосали сладкую тростниковую палочку.

День прошел незаметно. Мы заехали в какую-то старинную деревушку пообедать. В маленьком дворике женщина мыла тарелки у колонки, а неподалеку на открытой кухне старушка, видимо, ее мать, мешала что-то в глубокой сковороде.

— Можно нам на обед цыпленка? — спросила Эннн.

Старушка тут же подбежала, вытирая руки о передник и убирая волосы с лица. Она кивнула на загон, где за проволочной изгородью бродили четыре или пять птиц.

— Выбирайте.

Пришлось покупать целого цыпленка, которого муж хозяйки тут же зарезал, ощипал и приготовил, пока мы гуляли по деревне.

На обратном пути мы заехали в детский сад, чтобы Энни забрала сынишку на выходные. В одной из комнат сидели молодые люди лет двадцати трех или двадцати четырех и зачарованно пялились в ящик. Один из них увидел меня и выпучил глаза от удивления. За ним, как по команде, все остальные тоже повернулись и пооткрывали рты.

— Здравствуйте, — поздоровалась я по-китайски, улыбнулась и помахала рукой, но ответа не последовало. Парни молча изучали странное существо, оказавшееся на их территории.

Сын Энни, болтая ногами в детском кресле, пристегнутом к заднему крылу велосипеда, не переставая, задавал вопросы:

— А лягушкам холодно зимой? А как курицы откладывают яйца? А почему на голове растут волосы?

Насколько я поняла, он не стал спрашивать, почему у меня такая белая кожа и такие круглые глаза, но, может, Энни просто из деликатности не стала переводить.

На следующий день я пошла на занятие по каллиграфии. Преподаватель, человек спокойный и доброжелательный, с сединой на висках, проявлял чудеса терпения. Видимо, результат долгих лет тренировок. Он даже не морщился, глядя на каракули студентов.

Сначала он разложил листы бумаги, потом придирчиво выбрал кисти, аккуратно развел тушь из большого пластикового контейнера в маленьком фарфоровом блюдечке. Каждое его движение было верхом изящества. Возможно, занятия каллиграфией, где важна плавность, изменяют и внутреннюю энергетику человека, или наоборот. Если последнее верно, то у меня, боюсь, шансов нет.

Преподаватель достал первый лист, взял кисть строго вертикально, обмакнул кончик в тушь и начертал иероглиф «человек», который похож для несведущего человека на крышу домика:

Жэнь. На самом деле это пиктограмма, изображение двух ног. Очень простой иероглиф, по правде говоря. Всего-то две черты. Два взмаха кистью. Затем преподаватель взял вторую кисть и вручил ее мне. Я очень старалась повторить движения, но в итоге мой «человек» хромал на одну ногу и пытался завалиться набок. Я пробовала снова и снова, но так и не добилась удовлетворительного результата.

Затем мы перешли к иероглифу «рот», который выглядит как квадратик:

Ну, квадратик и квадратик. Любой может его изобразить. Вся проблема в том, что нужно не просто нарисовать прямые линии. Здесь важен нажим кисти. Кисть должна легко скользнуть по бумаге, поэтому конец каждой из четырех сторон квадрата получается словно бы слегка прозрачным.

— Не расстраивайтесь, — утешил меня преподаватель, когда я, высунув язык, выписывала десятый по счету кривой квадратик. — Большинство китайцев не умеют писать иероглифы кистью, да и ручкой-то пишут как курица лапой. Я долго преподавал в средней школе, так что знаю: хороший почерк бывает только у пары учеников из класса.

Да, прошли те времена, когда карьера зависела от умения писать иероглифы кистью. Теперь студенты делают все на компьютере, используя специальные программы, позволяющие набирать иероглифические тексты.

Подошла девушка, дежурившая за стойкой регистрации. Преподаватель спросил, не хочет ли она попробовать. Девушка покраснела.

— Нет, что вы. Я очень плохо пишу.

Я ей, если честно, не поверила. Она же умеет писать по-китайски, так что в любом случае справится с задачей лучше меня.

Девушка взяла в руки кисть. Ее иероглифы получились почти такими же кривыми, как у меня. Вместо легких невесомых линий выходили толстые. Вдобавок она умудрилась перепутать порядок черт в иероглифе «гора», а это, по меркам нашего лондонского преподавателя, — смертный грех.

Мы еще целый час пыхтели над иероглифами. Кстати, очень успокаивает нервы. Сидишь себе, попиваешь чай и пытаешься нарисовать палочку одним элегантным взмахом кисти. Не нужно восхищаться красивыми пейзажами, поддерживать беседу или пытаться купить еду. Я буквально растворилась в этих плавных чертах и позабыла обо всех горестях.

Автобус, на котором я ехала из Яншо в Гуанчжоу, был самым лучшим в моей жизни. Новые сиденья. Есть куда поставить ноги даже самым долговязым пассажирам. Кондиционер. Никто не курил, поскольку кроме меня в автобусе ехало еще всего лишь четверо. Примерно через час ко мне подошла проводница (вот это сервис!) и вручила бумажную упаковку соевого молока и бисквит.

Забавно, что автобус, на котором я преодолевала последний отрезок своего пути, так разительно отличался от того первого прокуренного микроавтобуса, норовившего развалиться по дороге, на котором я ехала из Утай Шань в Тайюань несколько недель назад. Путь до Гуйлиня оказался неблизкий, но из всех путешествий на поезде это было самое приятное. До этого я ни разу не ездила в купе одна, а вокруг меня не суетилась проводница, зорко следившая, чтобы в моем термосе не кончалась горячая вода. Хотя в том же самом поезде в «сидячке» ехали простые китайцы, с трудом сводившие концы с концами. Китайская транспортная система наглядно демонстрирует, сколько же в этой стране контрастов и противоречий. С каждым новеньким БМВ, сошедшим с конвейера, пропасть между богатыми и бедными все растет.

А за окном мелькали все те же пейзажи. Опять грядки с капустой, снова заливные поля, с которых уже убрали урожай. Буйволы щиплют травку, как и сто лет назад, а мы, герметично запакованные в обертку современности, несемся мимо речек и гор, а потом опять мимо грядок с капустой. Через города с однообразными безликими домами. Через поля сахарного тростника, побеги которого тянутся в небо. И снова, снова мимо капустных грядок.

Мы прибыли в Гуанчжоу. Отель выглядел божественно, но внутри царил ужасный холод. Я несколько минут возилась с обогревателем, а через час, проходя мимо стойки регистрации, сообщила:

— У меня в номере, похоже, не работает отопление. Нельзя ли прислать кого-нибудь починить?

Администратор удивился:

— Все у вас исправно. Дело в том, что во всем отеле сейчас не топят. Мы включаем отопление, только когда температура упадет до пяти градусов.

Судоходный канал, одно из древнейших ныне действующих гидротехнических сооружений мира, соединяет крупные порты Китая — Шанхай и Тяньцзинь. (Здесь и далее — примеч. пер)

По всей видимости, название выбрано не случайно, поскольку в китайском языке слово «птица» также обозначает мужской половой орган

Мудра — это символическое, ритуальное расположение кистей рук, ритуальный язык жестов, мудра абхая означает защиту, мир, доброжелательность, рассеяние страха, обычно выглядит следующим образом: кисть правой руки поднята на высоту плеч, рука наклонена, ладонь развернута наружу, пальцами вместе и вверх

Деревянный или железный барабан размером от нескольких сантиметров до нескольких метров, на котором написаны мантры. Считается, что, вращая барабан, человек очищает не только собственную карму, но и карму всех, кто находится поблизости

По китайской традиции принято делать духам бумажные подарки, которые сжигают во время жертвоприношения

В индуистской мифологии полубогини, духи облаков или воды; изображались в виде прекрасных женщин, облаченных в богатые одежды и носящих драгоценности

Народно-Освободительная армия Китая

Эвфемизм для обозначения полового акта

В Китае принято надевать маленьким детям штанишки с прорезью на попе, чтобы ребенку было удобнее ходить в туалет

Имеется в виду внесенное в список Всемирного наследия каменное мегалитическое сооружение на Солсберийской равнине в графстве Уилтшир (Англия)

Британский актер, один из участников группы «Монти Пайтон»; много ездит по миру, и отчеты о путешествиях потом помещает на своем сайте

Государственный язык Китая

Мера веса, приблизительно 500 гр.