В шесть утра во дворе заводят грузовики. Рокочут тяжелые двухтактные моторы, визжат приводные ремни вентиляторов. Грузовики не трогаются с места. В первое утро она недоумевала, почему они никуда не едут. Потом кто-то объяснил ей: шум моторов заглушает звуки выстрелов.

Теперь этот рокот будит ее по утрам. Прокрадывается в водоворот ее снов, она резко просыпается и слушает, ждет, пока двигатели заглохнут. Потому что это значит — опасность миновала. Ты проживешь хотя бы еще один день.

Москва, июль 1921-го. В это лето она должна была умереть вместе с остальными.

Никто не говорит, пока работают моторы. Восемь женщин, втиснутых на кишащие вшами нары, лежат тихо, с широко раскрытыми глазами, и сернистая вонь дизеля медленно заползает в их ноздри. Некоторые знают, за что их арестовали. Другие — нет. Одна старуха провела здесь год, но ее даже не допросили.

Приглушенные выстрелы доносятся сквозь хриплый ритм. Иногда непонятно даже, на самом ли деле ты слышишь их. Официально расстрельных команд больше не существует, равно как и традиции раздавать боевые патроны вперемешку с холостыми, чтобы никто не знал истинного убийцу. Теперь просто ставят на колени и пускают пулю в затылок. Грязное дело. Кровь и мозги летят в тебя, неважно, под каким углом держишь револьвер. Говорят, палачи требуют чистую форму каждый день. Но не для того, чтобы оправдаться. Бойня — критерий пролетарской решимости, одобренный и прославленный на самом высоком уровне.

Как-то утром с одной девушкой, ровесницей Зои, случилась истерика — она кричала так, словно ей вырывали глаза. Никто не пробовал успокоить ее — из страха привлечь к себе внимание. Среди заключенных есть стукачи. Дружеское участие опасно. Так что, как всегда, они просто лежали, слушали моторы, старались не думать ни о чем. Две женщины бормотали молитвы, заклинали покрытый волдырями потолок.

Через пару дней девушку увели. Все знают, что с ней случилось. Если охранники говорят оставить пожитки в камере, значит, тебя просто хотят допросить. Если велят забрать с собой — это конец.

Еще с первых дней она заметила: голоса у охранников всегда скучающие, словно в очереди на почте или в банке, словно ты просишь об услугах, которые учреждение не предоставляет, чертовски досаждая одним своим присутствием. Они скучают, что бы ни говорили, даже если оглашают смертный приговор. В основном это литовцы или азиаты, которых сюда привезли специально. Местных жителей, даже русских, как правило, избегают. Эти слишком любят поболтать о работе и о том, что видели.

Девушке велели забрать вещи с собой. Ее за руки выволокли из камеры.

Это было вчера. Сегодня охранники вернулись. Она слышит их свинцовую поступь в коридоре.

Зоя всегда закрывает глаза.

Эта история началась в тот день, когда он нашел картину. Обозревая руины последних трех лет, он понимает: в этот миг она нашла путь обратно в его жизнь. Словно он разбудил призрак.

До тех пор жизнь была безопасной и предсказуемой, удерживать ее в стабильном русле не составляло труда. Агентство приносило прибыль. У него была молодая красивая жена. Были друзья. Но Зоя завела его обратно в тень, шаг за шагом, изводя вопросами, на которые он не мог ответить, но не в силах был игнорировать их.

«Китайская принцесса в Париже» — картина, позднее известная как парижский автопортрет. Работа с туманной историей. Написана маслом на позолоченном дубе в 1929-м — тот год Зоя провела на Монпарнасе, среди художников и искателей удовольствий, именно тогда все это богемное буйство наконец взорвалось, и безумие и смерть обрушились, подобно казням египетским, на верховных жрецов невоздержанности. Картина изображала восточную девушку в сером шелковом платье, сидящую в лакированном кресле. То, что это автопортрет, предположили через много лет, на эту мысль критиков, как говорят, навела сама Зоя. В те дни она не могла себе позволить натурщиц, объяснила Зоя любопытному визитеру. Так что она позировала себе сама, экспериментировала с прическами и макияжем и, вероятно, делала это перед большим зеркалом. Раньше считалось, что автопортрета парижских лет не существует, теперь же решили, что «Китайская принцесса» вполне может им быть.

Эллиот нашел ее под лестницей в доме отца, втиснутую между парой источенных червями шезлонгов. Когда он коснулся дерева, на пальцах остался слой пыли, густой, как краска. Он вытащил ее в узкий коридор, увидел маленькую радугу мерцающего золота и только тогда со смутным трепетом осознал, на что смотрит.

Пыль и заброшенность не поразили его. Удивительнее всего то, что он вообще обнаружил ее в доме. Он всегда считал, что отец уничтожил картину четверть века назад или по крайней мере продал. Как странно было узнать, что он хранил ее, на самом деле, жил с нею все эти годы. Каждую ночь, взбираясь по ступенькам в свою одинокую спальню, он, должно быть, думал о том, как она лежит здесь и смотрит на него своими темными презрительными глазами, напоминая обо всем, что он потерял: жену, сына, рассудок. Предвестница краха.

Это единственная ценная вещь, которую Эллиот забрал из дома в тот день — фактически уклоняясь от налогов, поскольку до утверждения завещания оставались месяцы. (Все предстояло оценить, чтобы подсчитать размер налога на наследство, вплоть до занавесок и кухонной мебели, и только потом он получит право распоряжаться имуществом.) Эллиот обернул картину газетой и положил на заднее сиденье машины. Тогда у него не было ощущения, будто он совершает преступление или делает первый шаг в темноту.

Неделю или около того картина провела в гараже. Потом он перенес ее в кабинет, а затем — в кладовую своей галереи на Вестборн-Гроув. Он не собирался продавать ее. Просто не хотел показывать жене, Наде, и рассказывать всю историю. У него было предчувствие, что она не поймет. Надя не из тех, кого интересует прошлое. «Мертвые не кусаются», — любила повторять она. Эту старинную чешскую поговорку его жена привезла со своей родины.

Он никогда не говорил ей, что она не права.

Первые несколько недель он ничего не делал. Он не знал, что делать. Картина не была занесена в каталоги галереи, так что смысла выставлять ее не было. Он даже не застраховал ее. Официально картины просто не существовало.

Но однажды, без особой на то причины, он решил почистить «Принцессу». Оказалось достаточно лишь пропылесосить — ни вода, ни растворители не понадобились. Раме когда-то крепко досталось: с одной стороны она была расколота. Он отдал ее в починку, правда, не своему обычному мастеру. В день, когда картина вернулась, он впервые повесил ее — над камином в офисе. Это было единственное свободное место, не считая кладовой. А вернуть ее туда он не мог.

Кажется, она осталась им довольна: китайская принцесса вернулась на трон. В ее взгляде было какое-то снисходительное великодушие. Франческа, студентка факультета истории искусств, — она работала у него в то лето, — узнала стиль и спросила о сюжете. Кто эта китайская принцесса? Какова ее история? Эллиот не знал. Он никогда не сталкивался с работами Зои. Живые художники, даже возраста Зои, категорически не входили в сферу его интересов.

— Как по-вашему, может, это автопортрет? — спросила она. — Название такое шутливое. И вообще, разве в Китае были принцессы?

Он посмеялся над ее словами. Какая бессмыслица. Это же не перьевой набросок на бумаге — панель из массива дуба, тщательно подготовленная и покрытая двадцатичетырехкаратным золотом. В любом случае, с какой стати художнику писать самого себя в маскарадном костюме? А затем подкреплять обман лживым названием? Живописцы стараются запечатлеть истину, как и все художники, — ухватить суть. Разве не для этого нужен портрет?

Только потом он узнал, что Франческа вполне могла быть права. Сначала в газетах, а потом и в научных статьях существование уникального автопортрета начали преподносить как установленный факт. Если это правда, то один из первых шагов Зои в технику, которой она впоследствии посвятила себя, возможно самый первый, был своего рода тайной шуткой.

Интересно, смеялась ли мать над этой шуткой, когда покупала картину осенью 1970-го, за десять дней до своей смерти? Знала ли, что это Зою она несет домой?

Внутри пахло мастикой и дорогими духами. Охранники и грузчики топтались у входа. Деловые женщины неслись мимо в идеально отглаженных темных костюмах. У девушки за стойкой администратора были бледные, призрачные глаза, короткие светло-золотистые волосы и телефонная гарнитура. Она разговаривала, когда Эллиот назвал свое имя.

— Мистер Валландер спустится через минуту, — пообещала она, указывая на диван.

Он сидел и ждал. Три грузчика затаскивали бронзовую обнаженную статую в дверь на втором этаже. Возвращение тревожило его. Он вновь ощутил меру своего падения — ощутил физически, как будто горячие иглы впились в кожу. Две женщины беседовали sotto voce[2] через порог главного аукционного зала. Они одновременно обернулись и посмотрели на него, прежде чем исчезнуть внутри.

— Маркус! Приехал, значит.

Лицо Корнелиуса Валландера стало краснее, а челюсть еще сильнее обвисла с тех пор, как они виделись в последний раз. Он схватил ладонь Эллиота обеими руками и сердечно пожал ее. Валландер был крупным мужчиной, лысым и в очках, безнадежно неэлегантным по стандартам «Буковски». Эллиот подозревал, что в молодости он был застенчив, но с годами научился смеяться над собственной неуклюжестью, с улыбкой подчиняясь более ярким или утонченным, по его мнению, людям — таким, как Эллиот. Энтузиазм, с которым Валландер относился к работе, также говорил в его пользу. Эллиот никогда прежде не видел, чтобы кто-то так лучился от гордости за предметы, которыми не обладает. Корнелиус боготворил мощные и прекрасные вещи, словно эти качества благодаря самой их близости каким-то образом проецировались на него.

— Спасибо, что приехал. Выглядишь… — он помедлил и внимательно посмотрел на Эллиота, — …хорошо, Маркус. Очень хорошо.

Похоже, он удивлен.

— Спасибо за предоставленную возможность, Корнелиус. И за то, что подумал обо мне.

Корнелиус взял чемоданы Эллиота и сунул их за стойку администратора.

— Не за что, абсолютно не за что. Это особенная работа. Ничего общего с обычной поденщиной. Я не знал, к кому еще обратиться. К тому же я знал, что ты поклонник Зои.

— Да, но как?

— Как что?

— Как ты узнал?

Корнелиус усмехнулся.

— Международный аукцион, осень 96-го? Ты проиграл борьбу за Корвин-Круковскую. За «Вазу с маками», кажется. Тебе пришлось довольствоваться чем-то поменьше.

— «Особняком Щукина», верно. Вот это память.

Корнелиус покачал головой.

— Просто слишком долго работаю здесь. — Он провел Эллиота в лифт, суетясь и болтая о пустяках, словно ничего не случилось. — Кстати, а что с ним стало, с «Особняком Щукина»? Ты его продал?

Эллиот смотрел, как закрываются двери.

— В конце концов я продал все.

Корнелиус покраснел и нажал на кнопку.

— Конечно, конечно. В смысле, ты быстро продал его?

— Через год или около того. Лондонскому отделению Московского народного банка. Куда мы едем? Тебя что, сослали в подвал?

Корнелиус хихикнул.

— Хотел тебе показать, что мы уже собрали. Слухи разошлись на удивление быстро. Добыча у нас ого-го.

Эллиот предвидел это. Аукцион, назначенный на первую неделю июня, — не просто шанс купить. Это еще и шанс продать, и лучшего может не представиться долгие годы. Любой, у кого есть Корвин-Круковская, испытает соблазн выставить ее на торги.

— Сейчас все покупают акции, — сказал Корнелиус. — Я имею в виду, акции «новой экономики». Именно так коллекционеры будущего заработают свои миллионы. — Он глядел на матовые стальные двери, хмурясь своему расплывчатому отражению. — Фредерик Валь говорит, мы должны готовиться к тому, что даже живопись начнут продавать с интернет-аукционов. Мы вкладываем целое состояние в новые технологии. Скоро вместо каталогов будут трехмерные виртуальные экскурсии.

— Тогда вам не нужны будут такие люди, как я.

Двери скользнули в стороны. За ними было темно, горел только красный дежурный свет. Когда они вышли, порождая эхо шагами и голосами, Корнелиус хлопнул Эллиота по плечу.

— Нам всегда будут нужны такие люди, как ты, Маркус. Эксперты, посвященные. Что за экскурсия без гида.

Эллиот прежде не бывал в этой части здания. Что-то вроде подвального этажа, недавно вырытого или перестроенного, судя по бетонным стенам и цементному полу. Раздавался мерный гул машин: генераторов, паровых котлов и множества электросистем, хранивших «Буковски» и его содержимое от огня, грабителей и климатических напастей.

Корнелиус вел его по широкому проходу, звенел ключами в кармане пиджака, говорил о запросах, поступивших из Японии, США и России. Последняя выставка в Токио каких-то пять лет назад прошла с аншлагом. Ничего удивительного, что японцы заинтересованы. Американские коллекционеры всегда держатся поблизости, особенно когда работы с королевской или имперской подоплекой — словно в монархической крови есть что-то волшебное, то, что их собственный мир безвозвратно утратил. Но кто действительно интересовал Эллиота, так это русские, новички на рынке.

— Они считают, что ее произведения — часть их истории, — сообщил Корнелиус. — И хотят все вернуть. Вообще-то грех их винить, учитывая, что они потеряли.

Этот аргумент Савва Лесков выдвинул в своей статье в «Фигаро»: теперь, когда коммунизм мертв, Россия может кануть в нигилизм суррогатной западной поп-культуры или же вновь найти себя и заново открыть то, что потеряла. Зоя стилистически и исторически прекрасно подходила для этого.

— О ком конкретно ты говоришь? Я что-то читал об Эрмитаже.

— Эрмитаж, Московский музей современного искусства и еще прорва частных коллекционеров.

Корнелиус достал ключи. Они остановились перед парой укрепленных деревянных дверей. По обе стороны из гнезд свисали электрические кабели.

— Помещение еще не совсем готово. Но я экспроприировал его для закрытых просмотров. — Он отпер замки. Чтобы открыть один хитрый на вид, латунный, пришлось повернуть штурвал. — К тому же есть у меня такое ощущение, что работы Зои лучше смотрятся в простой обстановке, как по-твоему?

Двери распахнулись на бесшумных петлях. Внутри было темно и пахло сырым цементом. По центру лежала красная ковровая дорожка.

Корнелиус сделал шаг вперед.

— Ты готов? — спросил он, протянув руку к выключателям.

Эллиот ступил на ковер, дивясь театральности происходящего и гадая, какого черта Корнелиус держит ценные картины в месте, где до сих пор идут строительные работы.

— Так сколько картин у вас уже?..

Вспыхнул свет. И он увидел это, ослепленный, ошеломленный.

— Иисусе.

Золотая улица.

По обе стороны от прохода висело восемнадцать картин, прикрепленных к высоким серым панелям. Разные сюжеты, разные стили он видел и ощущал как единое сияющее целое. Корнелиус развернул их к двери, так, чтобы все можно было увидеть одновременно.

Атака божественного света.

— Незабываемое зрелище, верно? Я всегда мечтал сделать что-то подобное. А другого шанса может и не представиться.

Он распределил их по сюжетам: впереди натюрморты, пейзажи сзади, между ними здания и фигуры людей. Все на золоте — золоте, которое, казалось, обращалось в жидкость, когда Эллиот проходил мимо.

Он видел свою тень, свой призрачный образ. И вспоминал один эпизод из детства, тех дней, когда мать еще была жива. Они путешествовали по Испании, ехали по какому-то пыльному, далекому от моря городу. Мать хотела посмотреть церковь, о которой много слышала. Он помнил, как зашел в холодное затхлое помещение и как оно расцвело перед его глазами: стена золота за алтарем — панно, иконы, кресты, фигуры — все золотое, мерцающее в свете свечей. Он помнил, как дергал мать за руку, хотел понять, что все это значит, а она стояла там неподвижно, зачарованно, безмятежно.

— Я вечность подбирал освещение, — признался Корнелиус. — Даже сейчас я не уверен, что эта задача выполнима. С золотом стоит изменить угол — и все меняется. Невозможно показать все варианты.

Это правда: разглядывая каталоги, никогда не поймаешь это ощущение нематериальности, игру света и тени. Фотография раскрывает только один определенный ракурс, воссоздавая золото в близких тонах желтого и охры. Результат плосок и скучен. Зоино золото окутывает тебя светом, подобно зеркалу, а нарисованный образ парит свободно.

В своем эссе Савва Лесков придумал название для этого эффекта — «иконописное расщепление». Он утверждал, что техника эта зародилась в византийских монастырях, дабы способствовать постижению сферы Божественного, Девы Марии и Младенца Иисуса, подвешенных между тем миром и этим.

Живые цвета. Краски нанесены простыми мазками, промежуточные тона дробятся на крошечные, похожие на реснички, дуги. Суровое, опасное требование к живописи по золоту состоит в том, что как только краска наложена, изменить уже ничего нельзя.

Выставка Корнелиуса нарушала хронологию. С исторической точки зрения это был бред. Корнелиус намекал на план, которого у художницы никогда не существовало, отдельные работы складывались в посмертное заявление, прощальное подведение итогов. Но это привлекало внимание.

— Разумеется, это лишь крупные, — продолжал Корнелиус. — У нас есть и другие, поменьше. Еще наброски и эскизы театральных костюмов. Весьма недурны, на мой вкус. Конечно, некоторые значительные картины мы не смогли разыскать. Парижский автопортрет, например. Похоже, никто не знает, где он находится.

Эллиот наклонился к «Подсолнуху с птицами». Автопортрет был в Лондоне, в хранилище, о чем знал только он и Пол Коста, знакомый, который поместил туда картину по его просьбе.

— Он неразрывно связан с Фудзитой, — продолжал Корнелиус. — Работа довольно крупная, особенно для японца.

Почти все парижские годы Зое едва хватало денег на краски. Но когда она увидела работы Фудзиты на драгоценных металлах, у нее развилась странная одержимость этой техникой. Учеников Фудзита не брал. Но питал слабость к круглолицым девушкам с короткими черными волосами — Эллиот называл их европейками à la Japonaise. Возможно, поэтому мастер со временем смягчился и поделился с ней своими секретами. Картина принадлежала этому периоду, была одним из первых образцов живописи по золоту, позднее прославившей Зою. Кое-кто даже утверждал, что Фудзита сам написал ее, по крайней мере частично.

В любом случае картина могла бы стать гвоздем программы: единственный известный портрет Зои крайне важного парижского периода.

— Мы рассчитываем одолжить портрет Оскара Бьорка у Национального музея, — сообщил Корнелиус. — Но ты же знаешь, какие они.

— Возможно, владельцы проявятся ближе к делу.

— Если бы мы знали, кто они, то связались бы с ними. Они могли бы получить кучу денег. Но я поспрашивал у торговцев, и никто даже не догадывается, где портрет. — Если он и лицемерил, то очень тонко. — Возможно, ты найдешь что-то в летнем доме, договор о продаже или вроде того.

— Летнем доме?

— Разве я не сказал? Там хранятся все ее бумаги. В Сальтсёбадене. Многие на русском языке, полагаю. Так что твои языковые познания пригодятся. Ты туда поедешь, я уже все устроил. Разузнай ее подноготную для каталога. Какие-нибудь детали биографии.

В комнате словно похолодало. Эллиот обхватил себя руками.

— Хорошо. Когда?

— Завтра, — улыбнулся Корнелиус, его лоснящиеся щеки светились золотом. — Жаль, конечно, что сейчас не сезон. Зато тебя никто не побеспокоит.

Сквозь дымку летней пыли. Пыли, танцующей в солнечном свете. Свет падает разрозненными лучами на тенистую улочку. Так она представляет последние прекрасные мгновения.

Мать Владимира подарила ему воздушного змея, больше и красивее которого Зоя не видела никогда. Он был сделан из шелка и раскрашен под орла, белые ленточки свисали с кончиков его крыльев.

В поле за городом она и Вова — так все его называли — бежали по скошенной траве, а змей реял высоко над их головами. Они спотыкались о невидимые борозды, падали, кувыркались друг через друга и приземлялись грудой переплетенных рук-ног и бечевки. Мгновение они не двигались, тяжело дыша, ощущая непривычную тяжесть тел друг друга, прежде чем снова вскочить на ноги и побежать. Лицо Вовы покрывал загар. На переносице у него были веснушки, похожие на россыпь звезд.

— Ветер слишком слабый, — запротестовала она, когда Вова пошел на пятый заход. — Бесполезно.

Он только улыбнулся и крикнул:

— Вперед!

Голос его оставался мальчишеским и высоким, несмотря на то, что Вова был на год старше Зои. Люди говорили, что он унаследовал от матери, знаменитой балерины Матильды Кшесинской, хрупкое сложение и красивые, тонкие черты лица. Но никогда не говорили, что он похож на отца или, если уж на то пошло, кто был его отцом.

Она увидела, как он взобрался на гребень холма. Змей тащился за ним всего в полутора саженях от земли, выписывая восьмерки, когда Вова тянул за веревку. Зоя боялась, что хвост змея запутается в траве.

Из-за спины налетел ветер, пронесся по открытому полю. Приложив руку козырьком, Зоя смотрела, как змей улетает в небо, вырвав катушку из Вовиных рук.

— Держи его! — крикнул Вова. Но она даже не пошевелилась. Нарисованный орел парил над ней, взбираясь в небо, и кончики крыльев его трепетали. Ей показалось, что она сама уменьшается, становится далекой, привязанной к земле точкой, ее лицо было нетерпеливо обращено к небу.

Вова промчался мимо, гонясь за катушкой. Он бодро и радостно улыбался, наслаждаясь этой внезапной опасностью.

— Быстре-ее!

Она вприпрыжку пустилась за ним по склону. Змей начал терять высоту. Он по дуге опускался среди деревьев, окаймлявших дорогу, напугал стайку птиц, которые просвистели над головами детей. Вова подпрыгнул, пытаясь схватить катушку, но не тут-то было. Он поскользнулся и растянулся на траве. Зоя перепрыгнула через распростертое тело и побежала дальше, полная решимости стать на этот раз героиней, неважно, сколько царапин и дырок на чулках это будет ей стоить. Она засмеялась, подумав о добродушном ворчании бабули, представив лицо, которое та делает, когда хочет казаться возмущенной.

Вова изрядно отставал от нее, когда Зоя добежала до обочины дороги. Она слышала, как он зовет ее. Но у нее не было времени оборачиваться. Змей исчез из виду за верхушками деревьев. Она не была уверена, полетел ли он дальше или же застрял в ветвях.

Зоя повернула за угол, глядя в небо. Здесь было уютнее, листва гуще. Солнечный свет рассыпался множеством лучей.

Тишина заставила ее остановиться. Она встревожилась: ее охватило чувство, будто она забрела дальше, чем следовало, словно девочка из сказки.

Легкий ветерок поднимал пыль. В косом свете она видела узоры, завитки и вихри, бесчисленные детали. Видела мир сквозь живую вуаль.

Услышав шум мотора, Зоя обернулась. Он становился то громче, то тише. Она не могла точно сказать, приближается ли он. Она несколько раз видела автомобили, стоящие около усадьбы Кшесинской. Обычно это означало, что в доме гостят важные персоны — князь Дмитрий Павловский, великие князья Сергей и Андрей, генерал Сухомлинов, военный министр, старике печальными глазами, который беспрестанно кивал. Но они редко ездили по округе.

Змей Вовы лежал посреди дороги.

— Вова! Вова! Нашла!

Она подбежала к змею. И встала как вкопанная.

Путь ей преградил незнакомец. Она услышала треск ветвей. Еще двое мужчин медленно выбирались из кустов перед ней. Крупных мужчин. Они двигались осторожно, словно охотники, выслеживающие дичь.

Она не могла перевести дыхание. Голос в ее голове кричал «беги!». У первого мужчины на пальце было массивное золотое кольцо. Казалось, он прочел ее мысли.

— Не двигайся, — произнес он.

Она уже видела их. Они появились в Стрельне пару дней назад. Форму не носили, но все одевались одинаково: в сапоги и длинные плащи с поясами, хотя дождя не было уже несколько недель. Они ничего особо не делали. Просто гуляли по улицам, иногда заходили в магазины, иногда курили сигареты и разглядывали прохожих. Зоя спросила няню Вовы, кто такие эти люди в форме, которая совсем и не форма, но ответа не получила. Как будто они были призраками. Никто не хотел смотреть на них или признавать, что их присутствие является чем-то из ряда вон выходящим.

Наконец придворный гость открыл Вовиной матери секрет: царь собирается в эти края, чтобы посмотреть военные маневры в Красном Селе. Странные люди — это тайная полиция. Их всегда посылали вперед царя, чтобы обеспечить его безопасность. Каждый городок, каждую деревеньку на пути проверяли на предмет засады.

До сих пор Зоя не догадывалась, что кто-то может захотеть убить царя, особенно здесь, всего в полусотне верст от столицы. Вова сказал, что такое прежде случалось, что родной дед царя был убит взрывом бомбы, брошенной в открытую карету, хотя мальчик не знал, кто и за что убил его. Зоя ничего не ответила, но про себя гадала, не выдумывает ли, может ли вообще обычный человек убить помазанника Божьего. Бог посадил царя на трон. Так разве не очевидно, что только Бог может сместить его?

Вова все еще звал ее. Он решил, что теперь они играют в прятки. Один тайный полицейский полез за пазуху, глаза его изучали дорогу за ее спиной. Зоя показала на змея.

— Это наш.

Звуки мотора стали громче. Вдалеке она видела вздымающиеся клубы пыли. Вова подбежал к ней, щеки его горели, рот был разинут.

— Это он, — прошипел Вова, и Зоя поначалу не поняла, о чем он. Она всегда воображала царя на лошади, гарцующим по городским улицам — как в Санкт-Петербурге по случаю трехсотлетия дома Романовых. Она не видела его — почти никто не видел, потому что вдоль всего пути государя выстроилась императорская гвардия в высоких киверах с плюмажами, — но открытки с портретом в Зоиной школе передавались из рук в руки.

Полицейский с золотым кольцом выкрикнул:

— С дороги!

Дети отошли назад — теперь они увидели автомобиль, черный, с открытым верхом, он приближался к ним с пугающей скоростью, поднимая за собой вихри пыли. Полицейский продолжал следить за ними, словно они собирались что-нибудь учинить, но это не помешало Вове поднять руки и заорать «Боже, царя храни!» во всю мощь своих легких.

Он действительно был там, никакой ошибки, сидел на заднем сиденье, неподвижно смотрел вперед. Возможно, он был даже слишком похож на свои портреты и официальные фотографии — оклад бороды, спокойное лицо, мечтательный, отстраненный взгляд, — Зое почему-то казалось неправильным, что она не заметила чего-то большего, пусть за несколько жалких секунд, чего-то, что сделало бы встречу с живым царем иной, лучшей, более настоящей, что ли.

Она заморгала от пыли. Вова стоял на цыпочках, ловя последние отблески императорского автомобиля. Слишком поздно он отыскал носовой платок в кармане, и теперь махал им над головой. Тайной полиции как не бывало.

Зоя нагнулась, чтобы подобрать змея. Он лежал на дороге, сломанный и порванный. Машина царя проехалась прямо по нему. Зоя собрала ошметки и стояла, глядя на них, разглаживая ткань с птичьим рисунком.

— Он погиб.

Вова все еще таращился на дорогу.

— Может, еще починим, — сказала Зоя, стараясь смотреть на вещи оптимистично. — Шелк в порядке. А бамбук можно раздобыть в оранжерее.

Вова подошел и осмотрел повреждения, пробежав пальцами по сломанному каркасу.

— Да, в оранжерее, — произнес он отсутствующим голосом, словно мысли его были заняты более важными вещами.

Лэрквэген оказалась извилистой улочкой в доброй полумиле от берега, со скромными, как и положено сезонным строениям, домиками из вагонки и камня, стоящими поодаль от дороги. Доктор обитал в облезлом сером здании с провисшей черепичной крышей и рамами, выкрашенными в тусклый зеленый цвет. На флагштоке трепетал выцветший шведский флаг. Эллиот остановился рядом со старым черным «мерседесом». Он видел похожие модели в выставочных залах Южного Кенсингтона — плоские, с квадратным радиатором, угловатые, сплошь прямые линии — старые машины, с любовью отреставрированные и бешено дорогие. У этой же краска по низу дверей и вокруг фар шла пузырями.

Он поднялся на крыльцо. Где-то неподалеку раздавалось громкое механическое жужжание. Он несколько раз постучал и, не получив ответа, пошел на шум, вокруг дома. Он вдруг осознал, как неудачно оделся: кожаные ботинки и серое городское пальто. Он не был готов к поездке в деревню.

В конце узкого дворика женщина в платке скармливала ветки дробилке для щепы.

— Прощу прощения! Здравствуйте?

Женщина не смотрела на него, сосредоточенная на зияющей металлической пасти, которая выхватывала ветки из ее рук.

— Мистер Эллиот, верно?

Голос раздался за его спиной. Эллиот обернулся. Мужчина стоял рядом с «вольво» Эллиота и держал охапку свежесрезанной листвы. На нем были засаленная кожаная куртка и шерстяные брюки, заправленные в ботинки.

— Верно. Доктор Линдквист?

Эллиот вернулся на дорогу, стараясь не поскользнуться на утоптанном снегу.

— Я ожидал вас во второй половине дня.

— Решил выехать пораньше, — улыбнулся Эллиот, окинув взглядом пустую дорогу. — Боялся пробок.

Линдквист, похоже, шутку не оценил. Он повернулся к «вольво».

— Машина помята. Попали в аварию?

Эллиот только сейчас заметил, что передний бампер отошел с одной стороны. Он хотел было соврать, но что-то в поведении Линдквиста подсказало ему, что это плохая идея.

— Да, в паре миль отсюда. Это все гололед. Ничего серьезного.

Он протянул руку. Линдквист неуклюже пожал ее. Вблизи стало видно, что кожа у него ободрана и шелушится, на шее полно засохших царапин — кожа мужчины, не верящего в увлажняющий крем и прочую мужскую косметику. Аккуратные седые усы и очки в тяжелой оправе из тех, что на кинокритике или архитекторе казались бы постмодернистскими, но на нем выглядели убогими и старыми. Под определенным углом выпуклые линзы делали глаза карикатурно выпученными.

— Что ж, я освобожусь через минутку. Полагаю, вам не терпится приступить к работе.

Он обошел дом и бросил поклажу возле дробилки. Пока машина чавкала и жевала, он обменялся парой слов с женщиной. Из вежливости та бросила приветственный взгляд на Эллиота, но липу ее как-то не хватало улыбки.

Поднявшись наверх, он обнаружил пропущенный звонок на мобильном. Звонили примерно час назад, видимо, он не услышал. Эти цифры он знал наизусть.

Эллиот сбросил пальто и перезвонил с местного телефона.

— Гарриет Шоу.

Гарриет была из тех адвокатов, что всегда сами снимают трубку. Эллиоту это нравилось. Каждому клиенту казалось, что именно его дело представляет для Гарриет особую важность.

— Гарриет, это Маркус.

— Привет, Маркус. Подожди секунду.

Слушая, как она выпаливает указания секретарю, Эллиот представил, как в Холборнском офисе, зажав телефон между ухом и плечом, Гарриет протягивает через огромный стол какой-нибудь толстый документ, который надо скопировать или передать по факсу. Помимо неизбежных темно-синих костюмов у нее была страсть к блузкам с высокими воротничками, как правило, стянутым брошью у самого горла, что придавало ей почти викторианский вид, — Эллиот гадал, не прячет ли она послеоперационный шрам. Иногда, чтобы придать живости облику, она подводила глаза и красила ногти чересчур ярким красным лаком. Как и Эллиот, Гарриет поздно вступила в брак, избранником ее стал немец с приставкой «фон».

Дверь закрылась.

— Спасибо, что перезвонил. У тебя все в порядке?

— Да, да, все хорошо. Я в Швеции.

— Ну ясное дело. И как оно там, в Швеции?

Он слышал, как она листает бумаги. Несмотря на прекрасную связь, ему казалось, что он разговаривает с кем-то на другом конце света.

— Темно и холодно. И непросто.

— Работа?

— Все сложнее, чем я думал. И… серьезнее. Что случилось? Что-то с..?

— Боюсь, что да, Маркус. Это довольно неожиданно. — Эллиот вцепился в трубку. — Решение суда об опеке. Похоже, твоя жена — то есть Надя, — пытается опротестовать его, не дожидаясь слушания о месте проживания. Утром звонили из социальной службы.

Последние две недели их дочь Тереза провела с приемными родителями. Мистер и миссис Эдвардс из Тёрнэм-Грин. У них был красный кирпичный дом в викторианском стиле, нуждавшийся в ремонте, полные шкафы старых игрушек и стены, увешанные детскими рисунками и бумажными звездами. Тереза должна была находиться под их опекой до слушания о месте проживания, назначенного на март. Эллиот мог опротестовать это, мог получить предварительное решение в свою пользу, но Гарриет отсоветовала. В подобной ситуации выгодно показать себя благоразумным родителем, справедливым, и, более того, родителем, на которого можно полностью положиться в отношении соблюдения интересов ребенка. Кто знает, не перевесит ли это чашу весов в его пользу, когда начнется настоящая драка.

После того как они разошлись, стало ясно, что Надя собирается до последнего биться за дочь. Таким образом она рассчитывала извлечь максимум выгоды из развода. На самом деле она никогда не хотела ребенка, в двадцать четыре года считала себя слишком юной, чтобы стать матерью. Ее лишали свободы, лишали радостей западного мира, едва она дорвалась до них. Он замечал это по тому, как ее раздражало любое неудобство, связанное с беременностью. Он с трудом заставил ее отказаться от алкоголя, и то ничуть не сомневался, что она тайком выпивает в обеденный перерыв, а пустые бутылки выбрасывает в соседский мусорный бак. Это он следил за ее диетой, покупал лекарства и витамины и расставлял их на кухонном столе каждое утро, чтобы не утруждать жену чтением этикеток.

Так что он изрядно удивился, когда она попыталась сбежать с Терезой. Она намылилась в аэропорт Станстед через пару дней после Нового года. В Праге они с Терезой оказались бы вне досягаемости английских законов. Эллиоту было бы непросто даже найти их.

Лишь по чистой случайности он позвонил домой в то утро. Терезе должны были сделать прививку, и он хотел удостовериться, что Надя не забыла об этом, как забывала обо всем остальном. Трубку взяла Инес, уборщица, которая приходила раз в неделю. Она сказала, что видела, как Надя и Тереза вышли из дома, Надя тащила большой чемодан к ожидающему их такси-малолитражке. Та сообщила Инес, что собирается навестить семью. Это показалось Эллиоту странным, учитывая, что Тереза должна была со дня на день пойти в садик, и он попросил Инес проверить комод у кровати, где Надя держала свои семейные фотографии. Разумеется, все они исчезли. Равно как и футляр со скрипкой и инкрустированная шкатулка для драгоценностей, которую бабка подарила ей на шестнадцатилетие.

Тогда-то он и позвонил адвокату.

Поразительно, как быстро она вступила в бой. Гарриет Шоу работала в отделе семейного права «Мишкон де Рейя», аристократической фирмы, услуги которой были бы ему не по карману, если бы они с Гарриет не вернулись на двадцать лет назад, в студенческое общежитие в Эдинбурге и на факультативные занятия по русскому языку (которые она впоследствии бросила). В два часа дня она позвонила в Высокий суд, в половине третьего предстала перед судьей с просьбой запретить вывоз ребенка за границу, каковая была немедленно удовлетворена. Через несколько минут сотрудники суда уже рассылали предупреждения во все международные аэропорты Лондона и порты Английского канала в придачу.

Дальнейшие события по-прежнему оставались неясны. Надя и Тереза садились на самолет, когда их нашла охрана аэропорта. Возможно, Надя выпила. Как и Эллиот, она боялась летать, и сорокаминутная задержка рейса давала ей массу возможностей утопить тревогу в водке с лаймом. Возможно также, что в спешке конкретные обстоятельства операции не были переданы по цепочке. Некоторые полицейские, участвующие в задержании, вероятно, считали, что предотвращают похищение ребенка. Так или иначе, одна из женщин якобы решилась отобрать Терезу силой. Надя несколько раз ударила ее по лицу. Другого полицейского она укусила за руку. Надю задержали и обвинили в нападении. Эллиот приехал через час, и к этому времени Тереза попала под опеку социальной службы.

Он до сих пор не мог спокойно представить себе эту сцену: бешеная пьяная Надя визжит как сумасшедшая. В каком эмоциональном состоянии она должна была находиться, чтобы ввязаться в битву, которую не могла выиграть по определению? Он прямо видел, как остальные пассажиры, решив, что это нападение террористов, повытягивали шеи из-за подголовников кресел, распространяя волны страха и любопытства по салону. Когда он добрался до Терезы, она еще дрожала. В ту ночь в соседнем отеле ей снились кошмары, и она просыпалась в слезах.

Гарриет посоветовала ему взглянуть на вещи оптимистично: это же пьянство и насилие, в ярких красках продемонстрированное целой толпе напуганных свидетелей. Теперь у них появилась реальная возможность выиграть дело и обеспечить Терезе будущее, которое она заслуживает.

Но что-то пошло не так.

— Видимо, полиция Эссекса отказалась от обвинения.

Эллиот вскочил на ноги.

— Что? Почему?

Гарриет вздохнула.

— Ну, наверное, ее адвокат нашел свидетеля, который заявил, что люди из охраны аэропорта набросились на нее, не объяснив, в чем дело. Она восприняла это как угрозу ребенку, вот в чем их довод. Я знаю, что это вздор…

— Ну разумеется, это вздор.

— Маркус, даже если обвинение с нее бы не сняли, это не помешало бы ей обратиться с прошением в суд графства. Просто все было бы несколько сложнее.

Эллиот уговаривал себя сохранять спокойствие. По правде говоря, ему было не по себе от мысли, что на Надю навесили ярлык преступницы, несмотря на то, что ее шансы получить срок были практически равны нулю. Обвинением можно было лишь помахать перед судьей на слушании о месте проживания, заявив, что это еще одна причина, по которой Терезе будет лучше с отцом.

— Ладно. Хорошо. И что мы будем делать?

Гарриет дышала в трубку. Она первоклассный адвокат в первоклассной фирме. Она ни в чем не может ошибаться. Она должна быть непобедима.

— Ну, думаю, мы должны сражаться до последней капли крови. Мы не можем позволить, чтобы всю историю списали со счетов как некую безобидную ошибку. Это слишком важно для нас.

Эллиот не сумел скрыть, что чувствует себя обманутым.

— Я не понимаю, Гарриет. Неделю назад мы были на пути к успеху. Теперь мы должны сражаться до последней капли крови. Что, черт возьми, случилось?

— Маркус, я же не говорила… Понимаешь, дело в том, что Надя нашла себе нового адвоката. Майлза Хэнсона. Слышал о таком?

— Я? А с какой стати мне о нем слышать?

— Он партнер в «Кольер-Бристоу». Сделал имя на деле о похищении ребенка. «Оснан против Хэррис», нет? В общем, он хорош.

— Насколько хорош?

— Скажем так, противник он не слабый. Домашнюю работу выполняет на «отлично».

Эллиот поднес руку ко лбу. Его трясло и лихорадило, он как будто заболевал. Такое с ним часто случалось, с тех пор как они с Надей разошлись. Иногда он не мог есть целые сутки.

— Я не понимаю. Если этот парень Хэнсон так знаменит, как Надя смогла позволить себе нанять его?

— Я надеялась, что ты мне скажешь.

— Без понятия. Не представляю, где она…

Нет, он представлял. На Надю всегда оборачивались. С годами ее красота стала более хрупкой, сложной, но, если уж на то пошло, и более глубокой. В их кругу хватало друзей — его друзей, — которые открыто восхищались ею. К тому же были еще его старые клиенты: мужчины с толстыми кошельками, разбирающиеся в ценностях. В те дни, когда Надя работала в галерее, было ясно, что многие из них считают ее лучшим экспонатом.

И еще был тот парень, с которым она познакомилась на вечеринке, когда Эллиот уехал в Маастрихт. Лоран. Француз, которого она привела домой и трахнула на полу в гостиной, заявив, что встречаться с ним еще раз не собирается. «Ты никогда не понимал меня, ты не способен», — нехарактерная реплика в последовавшей ссоре, во всех прочих отношениях столь знакомой по сотням фильмов и телесериалов, что он до сих пор морщился от ее неприкрытой пошлости. Но он отчетливо помнил эти ее слова — поскольку они были правдой. Он всегда подозревал, что в ее жизни есть стороны, о которых он ничего не знает и никогда не узнает. Двери, которые она держит на замке.

В общем, далеко не один мужчина мог ухватиться за возможность предложить Наде поддержку в трудную минуту в обмен на весьма ощутимую благодарность.

— Ну ладно, это пока не важно, — сказала Гарриет. — Важно не позволить Наде изменить статус-кво. Если Тереза будет жить с матерью на момент слушания, нам будет куда труднее убедить суд отдать ребенка тебе.

Эллиот плюхнулся на кровать.

— Понятно.

— Не переживай, Маркус. У нас по-прежнему хорошие шансы. В прошлый раз суд вынес решение в нашу пользу.

— Это было до того, как появился Супермайлз.

Гарриет как-то слишком громко засмеялась, цепляясь за малейший намек на несерьезность.

— Слушание об опеке состоится на следующей неделе или через неделю. Я постараюсь максимально его отсрочить. Но, думаю, твое возвращение пошло бы на пользу. Суд должен видеть, что ты искренне заботишься о безопасности Терезы.

— Конечно, искренне, Гарриет. А ты как думаешь?

— Знаю, знаю. Но я хочу, чтобы ты смотрел судье в глаза, когда он вынесет решение.

Он рисовал себе эту сцену сотню раз, ужас перед ней не ослабевал и в самые горькие времена: они с Надей стоят в зале суда, всего в паре футов друг от друга, но не разговаривают, даже не узнают друг друга, между ними высокая стена молчания.

— Я буду, — сказал он. — Можешь на меня рассчитывать.

В деревнях, завидев ее, люди срывали шапки и склоняли головы. Белобородые старики преклоняли колени и целовали ей руку. За стенами церквей крестьянки выкрикивали благословения, называли ее «маленькой княжной» и протягивали к ней руки, словно она была святой и могла каким-то образом благословить их в ответ. Внутри были специальные скамьи или хоры, предназначенные для ее семьи, отдельно от простого люда. Где бы они ни появлялись, священники причащали их первыми. Когда они шли к дверям, люди кланялись сперва Христу и Богородице, а затем — им.

Со временем Зоя поняла. Она и такие, как она, ближе к Господу, чем обычные люди. Это им надлежит изменить мир согласно Его замыслу, это они живут в соответствии с правдой Его, словно ангелы в раю. Но это означало и то, что они все время у Него на виду. Все правила, которые ей приходилось соблюдать, то, как следили за каждым ее шагом, как строго отчитывали за каждый промах — вот цена избранности, жизни под неусыпным взором всевидящего ока.

В Смольном институте правила поведения были еще суровее. Говорить по-русски, на языке простонародья, дозволялось лишь полчаса во второй половине дня. Во время еды беседовать не разрешалось вообще. Бегать строго-настрого запрещали, да и в длинных тяжелых платьях с жесткими белыми воротничками и манжетами, которые им приходилось носить, это все равно было невозможно. Даже ежедневные прогулки больше напоминали военные парады: девочки вышагивали парами, в длинных пальто и меховых шапках, независимо от погоды. И всегда по одному и тому же маршруту.

Время от времени школу посещали священники в благоухающих рясах, дабы принять исповедь. Очень важно было говорить им всю правду, вспоминать каждый грех: приступы лени и зависти, мелкое вранье, спасшее от наказания. Говорили, что если утаишь что-то — не сможешь открыть рот во время причастия, а если и сможешь — подавишься освященным хлебом. Тело и кровь Христова отторгнут нечистый сосуд. И если умрешь, то отправишься к Богу грешной, и лишь огонь очистит тебя. Однажды, когда прошла ее очередь исповедоваться, Зоя вдруг поняла, что один грех упомянуть забыла. Священник уже уходил, но она побежала обратно в придел и бросилась к его ногам.

Но странно: наутро ей казалось, что жизнь началась заново, что она безвинна, как ангел Господень. И в тот же день родители пришли навестить ее с цветами.

Он закрывает глаза и видит золото. Оно движется, как покрытая волдырями кожа, пленка, натянутая на живую ткань. Затем, приблизившись, меняется: застывшее, зернистое, с прожилками грязи и гнили. Он видит отражения лиц в изрытом оспинами металле.

Отец возненавидел «Китайскую принцессу» с первого взгляда. Картина приводила его в бешенство. Он велел жене убрать ее из дома, вернуть туда, откуда взяла.

Он слышал, как они ругались на кухне, вопли отражались от стен и половиц. Ему было восемь лет, он сидел на лестнице, боясь спуститься. Он слышал, как она кричит и плачет. Он никогда не думал, что она на это способна, способна на столь ужасное отчаяние.

Что-то грохнуло о дверь. Дерево раскололось. Он прикрыл ладонями уши, мечтая, чтобы все это закончилось.

— Прекратите прекратите прекратите.

Но они не прекращали. Все из-за картины. Из-за портрета на золоте. Из-за чего-то, что этот портрет значил.

— Прекратите это прекратите это прекратите это прекратите это прекратите это.

Он кричал, заливался слезами, но родители не подошли его утешить. Они даже не слышали. Его для них больше не существовало. Он был лишь призраком на лестнице, ребенком-видением, беззвучно визжащим.

Он сбрасывает простыни, ложится на спину и видит уже другую картину, «Вазу с маками»: алые, как кровь, цветки на извилистых стеблях, женщину в шубе, повышающую ставку, словно она вознамерилась завладеть ими во что бы то ни стало, кольца на ее пальцах, сверкающие, когда она взмахивает над свежеуложенной головой свернутым каталогом.

Середина аукциона. Знакомый момент. Спазм в желудке, говорящий о том, что худшее позади. Так или иначе, слово сказано. Ему нечем перебить ее ставку. Звезда французского кино — Изабель Такая-то или Эммануэль Сякая-то — приобрела Корвин-Круковскую для своей парижской квартиры, каковой факт зафиксирован в «Пари-Матч». Живым художникам непросто добиться высоких цен, трудно окружить себя ореолом тайны, но Зоя всегда была скрытной. Да и недолго ей жить осталось.

Корнелиус стоит в глубине зала, переминаясь с ноги на ногу. Сверкающая улыбка вспыхивает на его лице, когда аукционист опускает молоток, подтверждая продажу Корвин-Круковской. Он годами продвигал работы Зои, всегда видел их коммерческий потенциал. Теперь наконец он собрал их в подвале «Буковски», его ожидают признание и щедрая награда, а может быть, даже сумма, необходимая, чтобы открыть свое дело.

На похоронах, однако, он не был. «…полиорганной недостаточности, развившейся вследствие лечения рака». В его расписании не нашлось окна для последнего прощания. Странное поведение для посвященного, если он им, конечно, является. Или Эллиот слишком сентиментален? С точки зрения торговца долгожданная смерть Зои — повод для праздника.

Он жалел, что бумаги не увезли из ее дома. Тогда ему не пришлось бы работать там, одному.

Без покрывал холодно. Он зажмуривается и сосредотачивается на собственном дыхании. Но сон не приходит.

Ошибкой было пропустить прием нитразепама. Недавно Эллиот обнаружил, что лекарство не действует, или по крайней мере действует не так, как указано в инструкции. Вместо мирного пребывания в бессознательном состоянии он без конца просыпался в поту от кошмаров. То же самое и с другими производными бензодиазепина — «тропиумом» и «сомнитом». Сначала забвение, потом растущее беспокойство, видения и страх, пробивающиеся сквозь наркотическую дымку, как сорняки сквозь асфальт. Он надеялся, что перелета и раннего пробуждения хватит, чтобы вырубить его. Он думал, что свежий балтийский воздух прочистит ему мозги. Но в «Ибисе» окна не открывались без специального ключа. И что-то в плане Корнелиуса грызло его изнутри. Он словно был соучастником — только вот не знал чего.

Корнелиус прислал ему задаток — тысячу фунтов, чтобы покрыть расходы. Старый добрый Корнелиус.

Где-то в отеле включен вентилятор. Жужжание мотора сочится по пустотелым стенам из гипсокартона. Эллиот снова переворачивается и смотрит на часы, теперь он думает о комнате, где обычно висела «Китайская принцесса», о маленьком алом рте и застывшем настороженном взгляде.

Он хотел бы никогда не находить эту картину — портрет или автопортрет, без разницы. Он хотел бы, чтобы ее вообще не существовало.

Мальчиком он довольно долго верил в призраков. Для него они были такой же частью реального мира, как планеты и Млечный Путь — не привидения из комиксов или черно-белых фильмов в простынях или старинных костюмах и светящиеся в темноте, но другие. Люди-призраки.

Он едва ли хоть раз видел их. Их нельзя увидеть, потому что они почти никогда не находятся в одной с тобой комнате. Они обитают там, откуда ты только что вышел или куда еще не вошел. Они следят за тобой из тени и шепчут тебе во сне. И лишь иногда — как в долю секунды между сном и явью — ты можешь узреть их, стоящих перед тобой спиной к свету. Ты ощущаешь их присутствие подобно тому, как вспоминаешь, что забыл о каком-то важном деле, — с замиранием сердца.

После смерти матери он затыкал ванну пробкой и уходил в свою спальню. Он переодевался в купальный халат, и когда ванна наполнялась до середины и пар выползал в коридор, он знал, что она там.

Он вставал у двери и приоткрывал ее на дюйм-два, ровно настолько, чтобы почувствовать аромат бледной кожи и духов на ее одеждах, услышать слабый шелест ее платья. И если он закрывал глаза, то слышал, как она тихонько напевает себе под нос, стоя перед зеркалом и собирая в узел длинные светлые волосы.

Ночью, когда он лежал, свернувшись калачиком, под одеялом, она приходила и вставала у его постели. Он никогда не поворачивался, чтобы посмотреть на нее, но знал, что она там. Иногда она держала в руке письмо — письмо, которое оставила на туалетном столике, письмо, которое отец сжег до того, как явилась полиция. Во сне он брал у нее письмо и пытался прочесть его. Но слова всегда были неразборчивы, и чем яростнее он старался разобрать их, тем страшнее было пробуждение. Письмо было написано на языке, для понимания которого у него не хватало ни таланта, ни знаний.

Он никогда не говорил отцу о визитах матери. Он полагал, что тот и так о них знает и что, когда он молча сидит у огня и смотрит на пламя, пока поленья не прогорят, он знает, что она там, на кухне, суетится между плитой и раковиной. Если он ничего не говорит об этом, то это потому, что так лучше. Призраки — особенные люди, о них не болтают. Как бы то ни было, он недолго прожил с отцом. Когда Эллиоту исполнилось девять, его отправили к дяде и тете в Шотландию.

Призраки почему-то не последовали за ним, хотя иногда он жалел об этом.

Портье, жуя, выскочил из подсобки. По вестибюлю плыл кислый запах какой-то дрянной еды. Играла слащавая песенка «Карпентерз» в аранжировке для струнного оркестра.

— Как прошел день, мистер Эллиот?

Его лицо отливало воском.

— Неплохо, спасибо. Не знаете, какие-нибудь рестораны поблизости еще открыты?

Юноша нахмурился и посмотрел на часы. Он был во вчерашней рубашке: на воротничке виднелись грязные полосы.

— В «Гранде» уже не обслуживают. В баре в вашем номере есть что перекусить.

Арахис и апельсиновый сок, запить водкой по восемь фунтов за порцию.

— Спасибо.

Эллиот направился к лестнице.

— Да, мистер Эллиот, вы не заметили юную леди, когда входили?

Эллиот обернулся.

— Юную леди?

Портье махнул рукой на дверь. На его мучнисто-бледных щеках появился слабый румянец.

— Она была здесь с минуту назад. Спрашивала вас.

Явно ошибка какая-то.

— Меня? Не думаю, что… Как ее зовут?

Портье, как бы извиняясь, пожал плечами, но дал понять, что считает вопрос идиотским.

— Она не сказала. Я объяснил ей, что вас нет, и она ушла.

— Записки она не оставила?

Он медленно покачал головой. До Эллиота дошло, что тот уже решил, что женщина — проститутка, но любовное свидание почему-то сорвалось.

Мысли Эллиота переключились на Корнелиуса. Возможно, он кого-то прислал? Не считая доктора Линдквиста, он единственный знает, где Эллиот. Может, это и правда была проститутка?

Автомобиль, белый «поло». Он уже видел его: перед зданием «Буковски» в тот вечер, когда приехал. За рулем сидела женщина. И когда он вышел и ловил такси, она преследовала его. На ней была куртка, капюшон закрывал лицо.

— Как она выглядела?

Администратор, похоже, счел вопрос забавным.

— Ну, симпатичная. Короткие темные волосы. Похожа на… — Он снова улыбнулся. — На Дженнифер Джейсон Ли.

— Дженнифер Джейсон?..

— Ли. «Одинокая белая женщина»? «Долорес Клейборн»?

Эллиот нахмурился. Так вот чем парень занимался целыми днями, когда дела шли вяло, — смотрел триллеры в подсобке.

— Кажется, я знаю, о ком вы.

Портье ухмыльнулся, он явно был фанатом Дженнифер.

— Она играет всяких рехнувшихся теток. С тараканами в голове, понимаете? — Он поймал взгляд Эллиота. Улыбка медленно сползла с его лица. — Короче, так она выглядела, вроде того.

Иногда ее мать подрабатывала секретарем в банке. У дальнего родственника были связи в Наркомате финансов. Ей платили продовольственными карточками, но еды все равно не хватало. Чтобы выжить, они продавали на улице свою одежду и украшения. А иногда присоединялись к трудовым бригадам, перекапывающим Красную площадь за миску жидкого супа и кусок хлеба, такого черствого, что можно было зубы сломать. Выживание стало единственной целью каждого часа бодрствования. Даже надежду медленно выдавливали из их жизни. Мать Зои больше не говорила о царе — даже шепотом: о том, как он вернется в один прекрасный день и наведет порядок. Царя расстреляли, как и всю его семью, о чем радостно возвестили государственные газеты.

Походы в галереи были для Зои как глоток свежего воздуха.

Охоту затеял граф Орлов. Предполагалось, что это секрет, но Зоя не смогла удержаться. Когда Андрей спросил ее, из-за чего она так взволнована, она рассказала ему обо всем: об охотничьем домике на Воробьевых горах, о припасах, хранящихся там наряду с винтовками и патронами, даже о лошади и экипаже, которые удалось раздобыть, договорившись с другом из Моссовета.

Она еще говорила, когда он взял ее за руку.

— Зоя, ты не должна ехать. Держись подальше от этих людей. Я настаиваю.

Они стояли за воротами особняка Морозова. Андрей прослышал, что там выставлены новые картины, но музей оказался закрыт.

— О чем ты говоришь? Это мои друзья. Ну разумеется, я…

Он крепче сжал Зоину руку.

— Потише, ладно?

В дверях сторожки появился часовой, застегивая шинель. Он пристально смотрел им вслед. Андрей так спешил, что Зоя не шла, а почти скользила по льду.

— Отпусти меня.

Она выдернула руку и пошла вперед, отказываясь смотреть на него, желая наказать его за то, что обращался с ней как с ребенком.

Вскоре уже он едва поспевал за ней, тяжело дыша. Недавно Андрей обзавелся маленькими усиками и высокой меховой шапкой, которую сдвигал на затылок, очевидно полагая это ухарским — на деле же его уши торчали даже больше, чем обычно, приобретая на морозе оттенок сырого мяса.

— Я серьезно, Зоя. Ты не должна путаться с такими людьми. Они тебя… они тебя не стоят.

Она смотрела на его вытянутое худое лицо, пытаясь понять, откуда взялась такая враждебность.

— Ты их даже не знаешь.

— Я знаю достаточно. Знаю их породу: легкомысленные, безответственные… паразиты!

Зоя отвернулась и поспешила через улицу, лед на грязных лужах трещал под ее ногами. Граф Орлов, юная графиня Мария и ее кружок — по правде говоря, она восхищалась их легкомыслием, восхищалась их духом, мужеством, необходимым, чтобы быть легкомысленными в такие времена. Они происходили из хороших семей и черта с два стали бы скрывать это. Их целью было веселиться, нестись, насколько это возможно, с шиком сквозь мрачные дни, высоко задрав подбородки. Балов больше не давали, не стало клубов и теннисных турниров, и выходных на даче. Зато любое воссоздание старой жизни, самое пустяковое, становилось вызовом, победой. Зоя познакомилась с ними недавно, но они приняли ее как родную. Они выгодно отличались от беспокойного общества художников и поэтов, которому ее представил Андрей Буров — для этих мужчин искусство было тесно переплетено с политикой, оно требовало разговоров и споров прежде действий.

Вот почему она не навещала Андрея уже больше месяца. Она устала выслушивать его взгляды на искусство, устала от того, что он впутывает каждую работу, каждого художника в свои бесконечные лекции по символизму, футуризму, имажинизму. Теперь она ходила в галереи без него, только так она могла остаться наедине с картинами. Она обнаружила, что в одиночестве может больше, чем просто смотреть. Может шагнуть сквозь раму, встать на место художника. Может взглянуть на мир чужими глазами, столь глубоко ощутить красоту и печаль, что слезы наворачиваются на глаза.

Ее новые друзья художниками не были, но, как и искусство, они помогали ей вновь почувствовать себя живой.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Я знаю куда больше, чем ты думаешь, Зоя. Партия под угрозой, и руководство очень четко… — стараясь поспеть за ней, он потерял равновесие и ухватился за уличный фонарь, — …четко обозначило свою позицию: кто не с нами, тот… — он понизил голос почти до шепота, — …против нас.

Он произнес эти слова — «против нас» — так, будто это самый страшный грех на свете, вроде пожирания собственных детей. Но это так похоже на него. Когда бы он ни заговаривал о революции, его способность к объективной критике — а язык у Андрея был острый — куда-то испарялась. Он превращался в лепечущего фанатика, неспособного на самостоятельное мышление. Зою всегда тянуло подшутить над ним.

— Признайся: ты просто ревнуешь, потому что…

— И почему же?

Она не хотела произносить это вслух — перечислять все то, что есть у друзей графа Орлова и чего нет у Андрея. Она двинулась было дальше, но Андрей снова схватил ее за руку.

— Когда ты начнешь меня слушать?

Зоя остолбенела. Было что-то отвратительное в этом худом умном мужчине, прибегающем к насилию. До сих пор он всегда был для нее надежным тылом, якорем. Он верил, что Россия ведет мир к блистательному новому рассвету, и временами его мечты волновали, даже вдохновляли ее. Но сейчас он пытается напугать ее, потому что ревнует к людям, у которых больше стиля и вкуса, чем у него.

Она оторвала от себя его пальцы.

— Не будь грубияном, Андрюшка. — Она говорила спокойно и с прохладцей, она знала, как его это бесит. — Тебе это ни капельки не идет. Правда.

Микрофильмы в Шведской национальной библиотеке хранились на верхнем этаже. Большинство книг и журналов было занесено в компьютерные каталоги, но целлулоидные газетные архивы приходилось просматривать в хронологическом порядке, страницу за страницей.

Аппаратов для чтения микрофильмов было десять. Серьезные аспиранты близоруко всматривались в серо-голубые экраны. Здание некогда было королевским дворцом, неоклассической данью симметрии и здравому смыслу, но теперь утонченность XVIII века скрывали противопожарные стены, перегородки и ряды книжных полок, вздымающиеся до потолка.

Он начнет с выставок. Выставки — это крючок для журналистских расследований: интервью, биографических очерков, рецензий. Они восходили аж к 1929-му, когда состоялся дебют Зои в парижской галерее Бернхейм-Жён, — даты Эллиот узнал из каталогов и данных о продажах, полученных от Корнелиуса. Статьи об искусстве не есть сплошь панегирики. Журналист, который уничтожил бизнес Эллиота в Англии, перемежал заметки о премии Тёрнера[6] и новости из аукционных залов статьями о воровстве и подделках. Возможно, кто-то из тех, кому было поручено написать о Зое, кто-то с нюхом на жареное, заглянул не только в пресс-релизы или проспекты, подсунутые организаторами.

Он сосредоточился на трех основных газетах, которые наиболее полно освещали художественную жизнь. Изучал номера, совпадавшие по времени с выставками Зои. Пролистывая микрофильмы, Эллиот довольно быстро сообразил, где именно искать статьи, наловчился пропускать рекламу, сообщения о рождениях и смертях, спортивные разделы, не возвращаясь назад. Мелькали заголовки и фотографии, выскакивали большие статьи: взрывы бомб и демонстрации, тела, накрытые одеялами, военные самолеты на палубах авианосцев — люди и места, заплатившие за появление в газетах кровью.

Прошел час, прежде чем он нашел хоть что-то: очерк в «Свенска Дагбладет» за 1992 год, В нем пересказывались уже знакомые факты и сплетни. Но кое-что оказалось для Эллиота новостью: американские, японские и русские университеты приглашали Зою, чтобы она могла передать свои знания о живописи на драгоценных металлах, но она ни разу не дала согласия.

Эллиот записал в блокноте: «Золото — учеников не было».

Он сменил микрофильм и продолжил поиски: выставка в Стокгольме в 1995-м, тогда же большая выставка в Токио, в 1992-м — в Лондоне, в 1990-м — в Хельсинки. Ничего, кроме все той же уверенной присказки: Зоя как хранительница Святой Руси.

В «Гётеборгспостен» была небольшая заметка о выставке в Кремле в 1993 году: биография в три сотни слов, а под ней — зернистая фотография мужчины средних лет, который протягивает Зое сверток на фоне аплодирующих мужчин в костюмах. Подпись внизу гласила:

Продолжают гнуть патриотическую линию. Тем не менее статья проясняла, как письма Зои к Бурову оказались в ее доме. Андрей Буров хранил их всю жизнь. На выставке в Кремле сын Бурова вернул их Зое.

Эллиот просмотрел восьмидесятые годы, потом семидесятые. Через пару часов строчки начали расплываться перед глазами. Он проверил другие возможные зацепки: семидесятилетие Зои, шестидесятилетие, смерть Фудзиты в 1974-м. Чем дальше он углублялся, тем меньше становилось статей, равно как и самих выставок. В семидесятые, в эпоху ослабления напряженности между США и Советским Союзом, политическая подоплека работ Зои практически не упоминалась. Большую часть шестидесятых она словно вообще не писала. В те годы ее работы были слишком декоративны, сознательно слишком обращены в прошлое, чтобы заслуживать серьезной дискуссии. Тогда в цене было искусство, которое препарировало сам акт созерцания.

Случайно он нашел кое-что в «Дагенс Нюхетер» за декабрь 1969-го, в разделе событий дня. Его внимание привлекла фотография: Зоя, маленькая и бледная, в темном костюме, стоит рядом с женщиной, моложе ее лет на десять. На женщине костюм по тогдашней моде, в руках мундштук с сигаретой. Дамы на премьере гоголевского «Ревизора» в Национальном театре. Подпись гласила: «Актриса Хильдур Баклин приветствует подругу, художницу Зою Корвин-Круковскую. Они познакомились на знаменитой постановке 1929 года с участием Йёсты Экмана».

Хильдур Баклин дебютировала в том спектакле, говорилось в статье, а Зоя разработала эскизы костюмов. В последующие годы Баклин позировала Зое.

В кладовой Корнелиуса был портрет молодой женщины в черном платье, прихорашивающейся перед зеркалом с подсветкой, как в театральных гримерках. Картина называлась просто «Актриса».

Эллиот сделал еще одну пометку в блокноте.

Он продолжал поиски до вечера. В его подходе был изъян, ограничивавший все важными событиями: журналисты связаны редакционным заданием, они сдают статью и уходят домой. Даже если они говорили с художницей, то лишь потому, что хотели включить в статью какую-нибудь цитату.

У него сложилось впечатление, что их вопросы не нравились Зое — она находила их банальными. Иногда она просто отделывалась парой слов. Говорила им, что просто рисует все, что ей нравится, потому что не способна на большее, рисует красивые вещи — вот и все.

Это значит, что газеты поверхностны. Ему нужны более серьезные источники. Пять часов провозившись с микрофильмами, он взялся за каталог периодики рядом с читальным залом.

Эллиот погрузился в мир журналов о культуре сперва студентом, потом торговцем, отыскивая крупицы знания в самых пыльных уголках истории искусств. За редким исключением, подобные издания выдерживали дюжину или около того выпусков и исчезали, когда их покровители уставали от неизбежных убытков. Иные после первого же номера тонули в финансовых волнах. Люди жаждали искусства больше, чем когда бы то ни было, жаждали любого нового ракурса и были готовы платить. Только вот читать об искусстве они не собирались. Они хотели, чтобы их искусство, как и их музыка, говорило само за себя.

В Швеции, похоже, творилось то же самое. Выжившие журналы были посвящены в основном архитектуре, дизайну, мебели. Один из откопанных Эллиотом журналов назывался «Новый взгляд». На обложке первого номера, вышедшего в 1972 году, была фотография огромного занавеса, протянутого через горное ущелье в Колорадо — одного из самых претенциозных драпировочных проектов Христо. Однако «Новый взгляд» сбился с пути в 1973-м и исчез из виду всего через год после старта.

В четверть шестого прозвенел звонок, предупреждая о надвигающемся закрытии. Эллиот пробирался между полок с подшивками журналов в северном крыле. Его мутило от запаха старой бумаги и клея. Имя Зои возникало то здесь, то там, когда проходили ее выставки, но анализ был скуден, как всегда. Жизнь Зои оставалась незавершенной работой.

Раздался второй звонок. Он слышал, как посетители один за другим выходят в коридор, шаркая по линолеуму. Человек в форме прошел мимо двери, бряцая ключами.

На полке оставалось два тома. Эллиот сгреб их и пролистал, стремясь разделаться хотя бы с этой частью своего задания. Дешевый англоязычный журнал «Обзор искусства Балтики», датированный 1969 годом, был снабжен индексом. Эллиот вытащил его на свет и провел пальцем по колонкам плохо пропечатанного текста.

Здесь Эллиот и нашел статью: Корвин-Круковская, Зоя: Тайны золота [см. также Фудзита, Цугухару]. Том II. Вып. I (Лето 1969), с. 13–17.

В телефонной книге Стокгольма нашлось всего пять Баклинов. По третьему номеру ответила дочь Хильдур, Пиа Баклин, которая буквально горела желанием помочь. Да, ее мать еще жива, но по состоянию здоровья больше не живет в Стокгольме. Она переехала в дом престарелых в курортном городке Сёдертелье. Два года назад она перенесла инсульт, ее частично парализовало, но она пошла на поправку и в остальном сейчас в добром здравии.

— Не сомневаюсь, она будет только рада поговорить с вами, — сказала Пиа. У Эллиота сложилось впечатление, что сама она не так часто навещает мать. — О ком, вы сказали, вы проводите исследование?

— О Зое Корвин-Круковской. Художнице. Полагаю, ваша мать дружила с ней. По крайней мере, я читал об этом.

На секунду в трубке повисла тишина.

— О русской? Той, что рисовала на золоте?

— Именно.

— Ну. Вряд ли.

— Я прочел об этом в газете. Думаю, они были хорошими подругами.

— Правда? Ну, не знаю. Просто я не помню, чтоб мама когда-нибудь говорила о ней.

Дела в «Величавом ибисе» шли на поправку. Парковка была набита «саабами» и седанами «вольво», у входа стоял большой автобус. Из него гуськом тянулись бизнесмены с чемоданчиками и переброшенными через плечо чехлами с костюмами, некоторые были слегка под хмельком. Они неловко спускались по ступенькам, красномордые и шумливые.

Сначала Эллиот не заметил белый «фольксваген». Его заслонял автобус. «Фольксваген» попытался выехать со стоянки, подал назад и поцеловался с автомобилем, стоявшим за ним.

Эллиот резко затормозил.

Он был уверен, что это она — женщина, которую он видел рядом с «Буковски». На этот раз нет никаких сомнений. Ее силуэт в капюшоне четко выделялся на фоне освещенного вестибюля отеля.

Он съехал на обочину и принялся наблюдать. Дама подала вперед, затем опять назад, мигнув аварийными огнями. Похоже, она его не заметила; должно быть, сидела там весь вечер, ждала, пока он приедет. А теперь наконец сдалась и решила вернуться домой.

Корнелиус сказал, что визит Путина означает некие «соображения безопасности». Может, это они и есть, что-то вроде неуклюжей проверки? Нелепо, но похоже на правду.

Не выключая зажигания, Эллиот вышел из машины.

— Эй! Эй, вы!

Порывистый ветер заглушал его голос.

— ВЫ!

Он побежал через дорогу.

Без предупреждения «фольксваген» вырулил прямо перед ним. Яркие фары ослепили его. Он прикрыл глаза рукой.

Кто-то просигналил.

Машина ринулась вперед. Она хочет сбить его. Ну конечно. Для этого все и затевалось, чтобы избавиться от него.

Перед глазами мелькнул образ Нади. Ее равнодушное, холодное лицо, когда она сказала, что он никогда не понимал ее. Так вот как сильно она его ненавидит.

Он попытался уйти с дороги, но поскользнулся. Увидел испуганное лицо женщины, услышал визг шин по слякоти и гравию. Он треснулся об автобус и понял, что машина пронеслась мимо.

«Фольксваген» по инерции проехал еще несколько ярдов и остановился, облачка выхлопов кружились в свете тормозных огней. Водитель автобуса высунул голову из кабины, желая узнать, что происходит, — вероятно, он рассчитывал увидеть хулигана с баллончиком краски.

— С вами все в порядке?

Эллиот сделал пару глубоких вдохов и кивнул.

— Поосторожнее, приятель. В темном пальто да темной ночью. — Он безнадежно покачал головой и исчез.

Дверь «фольксвагена» приоткрылась. Эллиот подошел к машине.

— Кто вы, черт побери, такая? Чего вы хотите?

На него смотрело юное личико. Он ожидал увидеть кого-то постарше, с лицом опытным и волевым. Но девушка оказалась никак не старше двадцати пяти.

Она вытащила из ушей наушники от CD-плейера.

— Простите. Я вас не заметила.

Короткие взлохмаченные волосы, карие глаза. Проезжавшая мимо машина на мгновение осветила ее лицо. Пухлые темные губы. Единственное, что в ней было взрослого.

— Вы мистер Эллиот? — спросила она.

— Допустим.

— Я вас искала. Меня зовут Керстин Эстлунд. — Помедлив, она протянула руку в грубой шерстяной варежке.

— Я вас уже видел, — сообщил Эллиот. — Чего вы хотите?

Девушка снова взялась за баранку обеими руками. Из машины пахло табаком.

— Я пыталась найти вас в отеле, но ни разу не застала. А записку оставлять не хотела. Я даже звонила домой.

— Домой?

— Зое.

Он вспомнил, как искал телефон, а тот звонил и звонил, и как наконец обнаружил его под чехлом от пыли в гостиной, но слишком поздно.

— У меня подруга в «Буковски». Она сказала мне, что вы там работаете.

— И что?

— Я журналистка. Из «Экспрессен».

Эллиот выпрямился.

— Извините. Я не разговариваю с репортерами.

— Пожалуйста, мистер Эллиот…

— Вы напрасно тратите время.

Он захлопнул дверцу и направился к своей машине. Она опустила окно.

— Я была подругой Зои. Мистер Эллиот? Я хочу вам кое-что рассказать. Вы должны узнать об этом.

Эллиот остановился, прищурился на нее сквозь завесу мокрого снега. Ее глаза напомнили ему глаза Фернанды Баррэй, глаза Зои. Темные, проницательные.

Ему вдруг пришла в голову сумасшедшая мысль, что они оба по уши в этом, связаны знанием.

Посвященные.

— Поставьте машину, — сказал он.

Карл Чильбум не поверил рассказу Линдхагена, как и остальные делегаты. Его ударили по голове, вот и все. Украли ботинки, бросили в канаву, вот ему и привиделось что-то. В его словах не было ни малейшего смысла.

Он пропал на четвертый день их пребывания в столице, в день, когда Лев Троцкий должен был обратиться с посланием к Конгрессу, и появился в столовой «Континенталя» только к обеду, с разбитой губой и в окровавленной рубашке. Цет Хёглунд, глава шведской делегации, хотел вызвать милицию, но Линдхаген упросил его не делать этого. Что лишь укрепило Чильбума в подозрениях относительно правдивости всей истории: в лучшем случае пример разыгравшегося воображения юноши, в худшем — результат некоего реакционного «прозрения».

Линдхаген был самым молодым членом группы и единственным, кто более или менее знал русский. Усаженный в кресло, с бокалом бренди в руке, он рассказал им, что произошло.

Окна его номера смотрели на черный ход кухни, который вел в узкий дворик, ограниченный высокими стенами и железными воротами. В то утро Линдхаген встал на рассвете и брился, когда увидел в окно женщин, которые собирали очистки и прочие отходы, наваливали их на тележку и прикрывали брезентом. Они были уже за воротами, но тут откуда ни возьмись появились двое детей в грязных лохмотьях — мальчик и девочка, они запрыгнули на тележку, жадно хватая отбросы и как можно быстрее запихивая в мешки. Линдхаген отложил бритву и высунулся в окно, взволнованный видом оборванцев, яростно роющихся в мусоре.

Дальше — хуже. Женщины налетели, схватили детей, когда те спрыгнули вниз, и стали царапаться, драться, сбили парня с ног — словно защищая бесценное сокровище, а не отбросы, годные лишь для свиней.

Линдхаген ужаснулся. Он крикнул из окна, но женщины были слишком поглощены своим занятием и не слышали его. Они столпились вокруг мальчика, пинали его, наклонялись и осыпали ударами с холодной, злобной настойчивостью, словно он был каким-то отвратительным насекомым, разносчиком чумы, не имеющим права на жизнь.

Одна из женщин расчистила себе пространство локтями, оглянулась по сторонам и всем своим весом наступила ребенку на горло.

Линдхаген побежал вниз. Мальчика собираются убить, если еще не убили. В коридорах и кухнях люди в белых фартуках, остолбенев, смотрели, как он стрелой мчится мимо. Когда он нашел двор, там уже ничего не было, кроме кучки очистков да грязного пятна на мостовой, которое вполне могло оказаться кровью.

Он огляделся по сторонам и увидел женщин в конце переулка, они толкали тележку с мусором мимо постового. Мальчик исчез. Линдхаген посмотрел вниз и увидел, что в руках у него раскрытая бритва.

Он сделал глубокий вдох. Все не так плохо, как ему показалось. Женщины напугали мальчика, но не убили. Он убежал, избитый, но живой, и сейчас, должно быть, зализывает раны в каком-нибудь соседнем переулке. Он смотрел, как тележка исчезает за углом, сердце его бешено колотилось, он чувствовал себя немного глупо из-за того, что так разволновался. Он уже собрался вернуться в гостиницу, но в последний миг заметил тощую грязную конечность, свисающую из-под брезента.

Он крикнул милиционеру, указывая на женщин и на кровь, пытаясь объяснить, что случилось. Но тот взял его за плечо и развернул к отелю. Его не интересовало убийство, которое произошло у него под носом. Он просто хотел, чтобы иностранец вернулся в свой номер.

Ошеломленный Линдхаген с минуту стоял у двери кухни, не зная, что делать. Все, что он видел в Москве прежде, наполняло его надеждой. Несмотря на годы войны, экономическую разруху, фактическое обесценивание денег (по поводу чего до сих пор ломались копья), его впечатлил порядок и процветание столицы. Куда бы он ни пошел — а точнее, куда бы его ни повели, — их с товарищами встречали комитеты откормленных и опрятно одетых рабочих. Даже в заводских цехах слышал он пение и слова сострадания пролетариату его родины, который до сих пор трудился под ярмом буржуазного капитализма. Люди повсюду вешали портреты Ленина, даже над дверями церквей. Он уже написал домой, жене, радуясь, что может опровергнуть слухи о голоде и резне крестьян как антибольшевистскую пропаганду. Но он только что видел, как парнишку забили до смерти за кражу пары горстей картофельных очистков.

И тут он заметил девочку. Она припала к земле за воротами по ту сторону переулка и смотрела на него. Ее черные волосы были спутанными и грязными. Из-за впалых щек скулы казались неестественно высокими и резкими, как у старухи.

Но на самом деле она смотрела не на него. Ее взгляд был направлен на что-то в нескольких футах от его ног. Он обернулся и понял, что в суматохе женщины забыли кусок хлеба — измазанный в грязи, зато размером в половину его кулака.

На этом месте Цет Хёглунд прервал рассказ. Люди из других делегаций, сидевшие вокруг них, вытягивали шеи, гадая, о чем шепчутся их шведские товарищи. Чильбум и Фредерик Стрём отвели Линдхагена в его номер, остальные пошли за врачом.

Линдхаген сидел на кровати, пока его чистили и промывали рану на голове, и продолжал говорить.

Он попытался поймать девочку. Он и сам толком не понимал зачем. Она была свидетельницей преступления, и она была голодна. Он хотел помочь ей. Но только он сделал к ней шаг, как она вскочила, пронеслась по переулку и нырнула в тень старой торговой галереи, где витрины магазинов прятались за огромными красными флагами. Он решил, что ее испугала бритва у него в руках.

Он метнулся за ней, кричал, просил остановиться. Но она бежала, петляя между заброшенными прилавками, и наконец исчезла в кривой улочке за церковью. Линдхаген не сдавался, желая узнать, чего она, черт побери, так боится, и злясь, что девочка не останавливается.

Он не мог сказать, долго ли бежал. Может быть, всего несколько минут. Даже для раннего утра город казался странно пустынным. Табличка на углу широкой улицы гласила: «Охотный ряд». Когда-то здесь велась оживленная торговля, но сейчас почти все лавки были заколочены. Частную торговлю уже два года как запретили, и недавняя смена курса, провозглашенная Лениным, явно не возымела эффекта. Вокруг центра города словно возвели санитарный кордон. У Линдхагена появилось ощущение, что он забрел куда не положено. Когда проехал автомобиль с чекистами — такими же, как те, что стояли у входа в гостиницу, — он инстинктивно нырнул в тень.

Он решил, что потерял девочку, но, поворачиваясь, чтобы идти обратно, заметил ее в дальнем конце улицы. Похоже, она устала, у нее кружилась голова. Она шла, хватаясь за стены. Линдхаген преследовал ее, на этот раз сохраняя дистанцию, стараясь, чтобы она его не заметила. Он увидел, что под обносками она немногим толще скелета.

Он сам не заметил, как вышел к железной дороге. По ту сторону покосившегося забора бежала колея, заросшая сорняками. Заглянув в щель, Линдхаген увидел ряд осыпающихся кирпичных строений, втиснутых под мостом. Туда-то и направлялась девочка. Он последовал за ней, прошел под арками, зажав нос и рот, чтобы не чувствовать зловония, поднимавшегося, казалось, от земли. Повсюду были мухи. Они облепляли лицо, рот, яростно жужжали в ушах, словно пытаясь забраться в голову. Часть его хотела вернуться. Другая часть — увидеть.

Он споткнулся о груду тряпья, увидел, что груда зашевелилась и отпрыгнул с мыслью: крысы. Наверняка крысы. Но вот показались глаза, человеческие глаза, они уставились на него, слезящиеся щели меж опухших век, желтая кожа, обтягивающая кости, рот распялен в дикой иссохшей ухмылке. Он смотрел и вспоминал сушеные головы, кошмарные экспонаты антропологического музея.

Линдхаген нетвердо шагнул вперед, повернулся на каблуках, и там он увидел их. Детей. Он не мог их сосчитать. Десятки, сотни. Они лежали, кашляя, содрогаясь, лица, черные от грязи, многих не было видно под грудами тряпья. Некоторые были слишком слабы, даже чтобы повернуть головы. Вонь и мухи подсказали ему, что среди них уже есть мертвецы.

И посреди всего этого, наблюдая за ним, стояла девочка, за которой он следил. Она направилась к нему, похоже, не боясь больше. Линдхаген примерз к месту, завороженный, исполненный отвращения. Она была всего в паре футов, когда вдруг схватила подол юбки и задрала на лицо. Он увидел ее бледную обнаженную плоть, костлявые бедра и над красноватой тенью лобка — выпуклость беременной утробы.

Бежать. Единственная мысль колотилась в его мозгу. Но вдруг другие девочки принялись дергать его за одежду, пытаясь стащить ее. Он вырвался, поковылял к выходу, перелез через забор. Что было дальше, он не помнил. Очнулся Линдхаген на противоположной стороне улицы, босой, над ним стояла пара дворников и таращилась. Один из них засмеялся, когда он проверил карманы.

— Повезло тебе, что мы не на юге, — сказал он. — Там бы тебя порезали на куски и съели.

С того вечера он не переставал наблюдать за ней. На заседаниях и обедах он смотрел, как она слушает, говорит, улыбается (когда требовалось улыбаться), щурится от смеха, обольстительным жестом заправляет волосы за ухо, когда кто-то наклоняется, чтобы поговорить с ней. В ее уязвимости проглядывала вчерашняя школьница — староста в день смотра. Но было и что-то другое, какая-то опытность, в том как она держалась в компании мужчин, и дело не только в хорошеньком личике. Он видел это, видел, как мужчины становятся неуклюжими и бесхитростными, когда она рядом, как они мямлят и льстят, стремясь заслужить ее одобрение.

Он представлял, как она пропускает драгоценную ткань меж бледных пальцев, эта скромница, похожая на куртизанок из европейских романов. Любовницей царя была балерина. Возможно, ее постигла бы та же судьба, если бы царя не свергли. Трахающиеся знатные дамы. Он воображал ее в корсетах и ажурных нижних юбках, она лежит на позолоченной кушетке, ноги задраны к небу, а верховный правитель с подкрученными усами вовсю пялит ее.

Но в те моменты, когда никто не смотрел, она прекращала играть, глаза ее стекленели, и она уносилась куда-то далеко. Ему казалось, что он видел, как блестят слезы, не раз замечал, как она тяжело сглатывала, пытаясь вернуться в настоящее из неведомых мрачных дум. Иногда на него накатывала злость, что такие важные события не захватывают ее целиком и полностью, что она позволяет себе быть где угодно, но только не в этом обществе, обществе мужчин, которые перекраивают мир. И в то же время ему хотелось знать, куда она ускользает.

Он выдумывал себе причины для того, чтобы смотреть на нее, для тревоги, которую испытывал, когда не мог ее найти.

Потресов был неправ: ее притягательность не имела ничего общего с классовой принадлежностью. Она затмила пыльные анахронизмы русской аристократии. Ее создали силы более фундаментальные, нежели среда воспитания. Свойства ее характера были врожденными.

На следующий день их повели на экскурсию в студию архитектора, смотреть на двадцатифутовую модель памятника Третьему Интернационалу, гигантскую башню из стали и проволоки, напомнившую Чильбуму спиральную горку в парке аттракционов. Индиец Рой вел себя демонстративно. Он продолжал донимать девушку, не обращая внимания на архитектора, который пытался объяснить свой творческий порыв, касался ее руки, пока тот говорил. Когда все гуськом потянулись к выходу, он приобнял ее за талию, словно она сама не нашла бы дороги.

Карл хотел спасти ее, но какой бы повод он ни избрал для вмешательства, намерения его были бы очевидны. Все смотрели на нее и думали о том же. Он решил улыбнуться ей, когда она в следующий раз посмотрит на него — вежливо улыбнуться, в знак признательности, не более того. Но следующего раза не было. Как будто она уже увидела все, что хотела. Он упускал один шанс за другим, и то, что она не смотрела на него, то, что она отказывалась на него смотреть, тоже начало его злить. Невероятно, но за потупленными глазами и кроткими улыбками она продолжала считать, что слишком хороша для него.

Чильбум верил, что люди становятся лучше, утонченнее. Но большинство его русских товарищей, казалось, наслаждались своей неотесанностью. Он хотел показать ей, что отличается от них, что понимает ее неприязнь. Образованному человеку непросто находиться в сердце пролетарского движения, приближать триумф рабочего класса, не поддаваясь его порокам. Он хотел, чтобы она поняла.

Неожиданно судьба дала ему шанс. Они должны были встретиться с одними русскими чиновниками, чтобы обсудить вопрос финансовой поддержки. Цет Хёглунд заявил, что им нужна личная переводчица, говорящая по-французски, и в тот вечер вся шведская делегация с топотом спустилась на первый этаж гостиницы. Там, в спальне рядом с пекарней, он обнаружил трех девушек. Она была среди них.

Девушки не ждали гостей. Одна прикрывалась блузкой. Другой, блондинке по имени Татьяна, с короткими кудряшками, тесно прилегающими к голове, было все равно. Она стояла в одной сорочке и чулках и любезно улыбалась. Только брюнетка была полностью одета, хотя две верхние пуговицы ее блузки были расстегнуты и на шее виднелся маленький золотой крестик.

— Прошу прощения, товарищи, — сказал Хёглунд, но прежде чем они успели выйти из комнаты, Чильбум сделал шаг вперед.

— Нам нужна переводчица на пару дней. Вы не согласились бы?..

Он гадал, узнала ли брюнетка его, если она вообще была в курсе, что он за ней наблюдает. Он почувствовал, что краснеет.

Она протянула руку.

— Меня зовут Зоя, — сказала она.

Он навсегда запомнил, какой неожиданно холодной оказалась ее ладонь.

Виски и бензодиазепины бурлили у него в животе, он лежал в темноте и снова проигрывал кассету, держа динамик поближе к уху. Батарейки садились, отчего голос Хильдур стал ниже, и говорила она медленнее.

— Да уж, не брак, заключенный на небесах.

Она говорила о Карле и Зое, но то же можно было сказать и о Маркусе с Надей. Две корыстные невесты. Два мужа-рогоносца.

С одной стороны — выгода, с другой — обман.

И будто по сигналу вдруг мелодично зазвенели церковные колокола. Полночь. Его плечи задрожали от горького, мазохистского смеха.

Конечно, оба брака не были законны в глазах Господа. Возможно, в этом все дело. Зоя получила развод по решению суда и повторно вышла замуж — потребовалось лишь заполнить несколько анкет и подкупить чиновников. Маркус и Надя отправились в Вестминстерское бюро регистрации на Мэрилебон-роуд. Надя сама сказала, что не хочет пышной свадьбы. Теперь он понимал, что подобное желание было вызвано исключительно тем, что она рассматривала их союз как временный.

— Художники эгоистичны. Они живут своими работами.

Они еще даже не поженились, а Надя, должно быть, уже подумывала о разводе. Возможно, она с самого начала планировала, или по крайней мере намечала так поступить: быстро выскочить замуж, быстро развестись, а в промежутке получить британский паспорт и финансовую поддержку. Так бы и вышло, если бы она не дала слабину и не позволила себе забеременеть.

Хильдур сказала, Зоя не любила детей. То же относилось и к Наде.

— Дети бы все усложнили. Они могли отобрать у нее часть ее… в-власти.

Власти над мужчинами, власти над вожделеющими ее. С ребенком у груди сложней пленять сердца. Труднее привлекать внимание.

День, когда родилась Тереза, был самым счастливым в его жизни.

Смех и нетрезвое добродушное эхо на улице. Адвокаты возвращаются с ужина в «Гранде», вылезают из микроавтобусов и такси. Он вспоминает презрительное выражение лица журналистки, когда она говорила, что он ничего не понимает в Зое. Керстин Эстлунд. Он не может даже надеяться понять. Он лопух, слепец во всем, что касается женской души.

Она сказала, что Карла он тоже не понимает. По крайней мере это можно исправить. У него есть письма политика.

Он видел фотографию Карла в доме Зои. На нем рубашка без воротничка, он перегнулся через балкон, крепкие руки сложены на груди, в одной — зажата трубка. Стопроцентный герой рабочего класса — во всяком случае, герой Зои. Человек, спасший ей жизнь. Ее муж на протяжении шестнадцати лет. Проберись в его голову — и ты поймешь Зою. Зоя предала его, а предательство исключительным образом раскрывает глаза, заставляет видеть вещи такими, какие они есть, а не такими, какими ты хочешь их видеть. Предательство — это нож живодера, обнажающий уродливую прагматическую истину под сияющей картиной любви.

Зоя предала Хильдур Баклин, когда-то давным-давно, много лет назад. И с тех пор все стало ясно. Хильдур сорвала с нее маску.

Голова его тяжелеет. Лица, мелькающие перед мысленным взором, расплываются. Зоя и Надя, Надя и Тереза. Он слышит смех дочери, плывущий мимо его постели. Она бежит к окну, чтобы посмотреть на падающий снег.

— Милая?

Она любит снег. Любит собирать его и подбрасывать.

Снаружи остановился грузовик, работает мотор. Красноватые отблески тормозных огней играют на запотевшем стекле.

Шум моторов заглушает звуки выстрелов.

Он резко садится, сна как не бывало. Полоса света от уличного фонаря падает на столик у кровати. Никакого грузовика нет. Из диктофона доносится безжизненное шипение пустой кассеты. Он нажимает на «стоп» и снова ложится. Его дочь и мать выглядывают из окошка бумажника, прислоненного к телефону.

Почему он положил эти фотографии вместе? Нет здесь никакой символичности. Тереза — нормальная здоровая девочка. Она вырастет другой, не такой, как его мать. Она проживет счастливую жизнь и ни в чем не будет нуждаться. У нее не будет необъяснимых перемен настроения, ведущих к самоубийству.

Потом он понимает, что хотел этим сказать: Смотри, что я сделал, после того как ты ушла. Смотри, что ты потеряла.

Надя подарила ему ребенка — невольно, неохотно, быть может, но она это сделала. И какое-то время ему казалось, что он все начал сначала. Он грелся в лучах семейной ответственности, встал на ноги, поверил в себя. Как жаль, что это закончилось. Как жаль, что Зоя все испортила.

Он тогда приторговывал ее картинами, показывал их избранным коллекционерам. Словно приобретал на нее какое-то право, когда рассказывал о чужих влияниях в ее работах, об их очаровании. Теперь он видел, что это был лишь акт мазохизма, тщетная попытка овладеть тем, чего он не понимал. Посредник — всего лишь посредник, мост между художницей и ее зрителями — мост, на каждом конце которого собирают дань. Он вовсе не был посвященным.

Он смотрел на Зоино золото и знал, что Надя по-прежнему хочет развестись.

Однажды он нашел Терезу на полу кухни, охрипшую от рыданий. Надя вырубилась за кухонным столом, перед ней стояла бутылка водки. Половина шестого, в шесть придут друзья. Он был в ярости.

Успокоив Терезу, он отволок Надю наверх и бросил на кровать. Бутылку он тоже прихватил и поставил на столик у кровати, рядом с бокалом из уотерфордского хрусталя, подарком на свадьбу. Этот миг бессердечия стал началом конца.

В Лондоне все шло наперекосяк. Его подруги были с Надей куда холоднее, чем того требовала традиционная английская сдержанность. Словно после стольких лет борьбы с его боязнью обязательств их разочаровал выбор Эллиота. Мужчины вели себя не лучше. Они не делали скидок на ее плохой английский, забыв, что в Праге Надя с Маркусом говорили в основном по-немецки. Надя улыбалась и помалкивала, укрепляя окружающих в мысли, что ей в действительности особо нечего сказать.

— Твои друзья меня не любят, — сказала она как-то раз, и они заспорили.

— Разумеется, они тебя любят. Что в тебе может им не понравиться?

— Я не говорила, что я им не нравлюсь. Просто они меня не любят.

Кто-то устраивал рождественскую пьянку, и она не хотела идти.

— Иди один, — предложила она.

В смятении он осознал, что какая-то часть его этого хочет. Он хотел повидаться с друзьями, не беспокоясь, весело Наде или нет.

— Бога ради, как ты себе это представляешь?

— Просто скажи, что я заболела, или вроде того. Придумай что-нибудь, как обычно.

В итоге они оба никуда не пошли.

Она присоединилась к любительской музыкальной группе и начала заводить собственных друзей, которых отнюдь не спешила ему представить. Она часами висела на телефоне, разговаривая с людьми из Праги, которых он не знал.

Надя звонила. Зоя писала письма. Внебрачные связи с прошлым — прошлым, которое их мужья не могли разделить.

Она начала тратить деньги. Сперва он обрадовался. В Англии были вещи, которые она хотела, которые доставляли ей удовольствие, и он давал ей их. Когда она пожелала переехать из квартиры в дом, он пошел у нее на поводу, финансово напрягшись, как никогда раньше. Он упорнее вкалывал, чаще рисковал, пропадал на работе, чтобы она получила дом своей мечты, дом, в котором она не очнется однажды от грубости, шума и откровенного скотского уродства Лондона и не решит, что жестоко ошиблась, уехав из Праги.

Из Чешской Республики приезжали гости, в основном — Надины ровесники. Некоторые задерживались на недели. Дни, когда она готовила ужины, пусть не шедевры кулинарного искусства, остались в прошлом. Он обнаружил, что ест всухомятку даже чаще, чем когда жил один. Что до его бизнеса, некогда столь сильный Надин интерес к нему полностью испарился. Она даже отказывалась помогать ему на антикварных выставках, отчего они стали еще больше времени проводить врозь.

Иногда его это не волновало. Иногда они смеялись, как прежде, и тогда все их разногласия сжимались до размеров печальной, нелепой шутки. Смех позволял взглянуть на мир под любимым им ракурсом, так, как он хотел бы всегда на него смотреть, но, увы, не мог.

На второй год брака он заговорил о детях. Зачем спешить, ответила она.

— Я растолстею, растяжки появятся. У нас еще куча времени впереди.

— В молодости проще вернуть форму после родов. С возрастом это станет сложнее. Я думал, ты правда хочешь детей.

— Ну конечно, хочу, — согласилась она. — Только не сейчас.

Они возвращались к этому разговору дюжину раз. Он с недоверием относился к свободе, за которую она так отчаянно цеплялась. Она казалась ему ничем иным, как свободой уйти.

Потом неожиданно ее мать серьезно заболела, и все изменилось. Он помнит, как ехал из больницы после лихорадочного перелета в Прагу, все в том же костюме, в котором был на работе, когда сообщили, что у нее инфаркт. Три часа ночи. Он помнит пустые улицы, шеренги темных величественных зданий, призрачные полосы света, бегущие по лицу Нади. Все висело на волоске. Ее мать шесть часов пролежала в коме, прежде чем уколы вернули ее к жизни.

В эти мгновения впервые в жизни он, казалось, увидел город ее глазами: покинутый дом, место, которому она принадлежит, но от которого оторвана. Подобно черной дыре он с невероятной силой притягивал ее к себе.

Он помнит, как она накрыла его ладонь своей. В ее глазах была печаль и отчуждение. Она вцепилась в него так крепко, что он чувствовал, как ногти впиваются в кожу.

— С ней все будет в порядке. Не беспокойся, — произнес он.

Она не ответила. Потом, словно гром среди ясного неба, сказала:

— Ты прав. Давай больше не будем ждать. — Как будто они ни о чем другом весь день и не говорили.

Он не спросил, почему она передумала. Он решил, она хочет ребенка ради матери, пока еще есть время, на случай если следующий приступ станет роковым. Он рассматривал это как решение, которое она наконец приняла после долгих лет лицемерия: она останется с ним до конца своей жизни.

Домой они ехали в тишине, держась за руки. Он был слеп и не понимал, что ребенок предназначается не матери, и даже не им обоим. Когда Надя сидела в больничном коридоре в ожидании приговора, пока врачи трудились в палате интенсивной терапии, перед ней мелькнул проблеск будущего, пропасть одиночества. В ужасе она попыталась найти ответ, гарантию того, что она никогда больше не будет одна, что бы ни случилось.

В своих снах он тоже сидел в том коридоре и ждал возвращения врачей. Он ждал, пока остатки его жизни медленно превращались в руины — его бизнес, его семья, его последний шанс в «Буковски». Он ждал и ждал в надежде на понимание, понимание, которое освободит его.

Эллиот читал письма за кухонным столом, над его головой висела новая стоваттная лампочка. Письма грудами лежали повсюду: на стульях, на полу, на столах. Ноутбук был включен в розетку за плитой, и шнур удлинителя змеей вился по блестящим каменным плиткам.

Обилие деталей больше не устрашало его. Вспышки понимания маяками озаряли море слов. Постепенно складывались цельные картины — хронология, последовательность, связи. Он все еще далек был от понимания, но чем больше он читал, тем яснее становилось прежде недостающее или странное. Пробелы в его знаниях превращались, факт за фактом, строчка за строчкой, в простые, поддающиеся формулированию вопросы.

Он работал без передышки, питаясь подслащенным кофе и булочками из столовой отеля. Каждое письмо о чем-то говорило, помогало восстановить картину. Иногда он ставил под сомнение прежние догадки или вовсе отбрасывал их. Он старался побольше заносить в компьютер, но всякий раз, когда он возвращался к экрану, информация на нем была устаревшей, отставшей от хода его мысли. История развивалась по своим собственным законам, как живая. Он начинал понимать не только очевидное, но и недосказанное. Научился находить в письмах вещи, невидимые случайному читателю: умолчания, отговорки, притворство, ложь.

Таких возможностей в обычной жизни у него не было — да и ни у кого, вероятно, нет. Он открывал Зою изнутри, смотрел на мир ее глазами. Ни одна женщина не подпускала его так близко. А возможно, и не смогла бы, даже если бы хотела.

Архив Зои был плодом ее одиночества. Именно изоляция превратила ее в столь усердного собирателя. Эти письма, свидетельства давно остывших страстей, придавали устойчивость ее жизни. Они напоминали ей, кто она такая.

Линдквист слег с простудой. Если повезет, она удержит его в постели пару дней, если не больше. Но это не значит, что все это время он будет пускать Эллиота в дом Зои. У него сложилось впечатление, что доктор способен отказать в любой момент.

Он вернулся в отель, портье, как обычно, один стоял за стойкой. Последние адвокаты выписывались из номеров, конференция закончилась. Эллиот пробился в начало очереди.

— А, доброе утро, мистер Эллиот, — произнес юноша, подняв глаза от монитора. — Полагаю, вы по-прежнему с нами?

Эллиот слышал недовольное ворчание мужчин за спиной. Он перегнулся через стойку.

— Есть где-нибудь поблизости слесарная мастерская?

Портье неуверенно посмотрел на него.

— Слесарная мастерская?

— Именно. Нужно сделать дубликаты ключей.

Назавтра с утра пораньше Эллиот сел за кухонный стол, чтобы написать сводку, которую просил Корнелиус: всего пару страниц о жизни и работе Зои и почему эта выставка идеально подходит для завершения визита российского президента — бывшего главы КГБ. На это аккумулятора ноутбука должно было хватить.

Он долго сидел, глядя, как ветер швыряет ледяную крупу в окно. Слова не шли на ум.

Открытую заправку он нашел на окраине Стокгольма. Азиат с затуманенным взором вытирал лужу на стойке. Эллиот купил печенье и холодный чай и позавтракал за рулем. Из-за фенметразина есть не хотелось, но Эллиот по опыту знал, что лучше перекусить, пока не грохнулся в обморок. Он смотрел на снег, кружащийся в свете фонарей перед заправкой. Тот повалил гуще, белые хлопья, похожие на гагачий пух, залетали в канавы, укутывали все. Порывы ветра теребили рекламу моторного масла и шин. Эллиот включил радио в надежде услышать прогноз погоды, но не нашел ничего, кроме музыки. Термометр сообщил, что температура поднимается. Он завел мотор и вырулил на дорогу: хорошо бы добраться до места, пока погода не испортилась окончательно.

В предместьях Стокгольма грузовики убирали снег, их оранжевые предупредительные огни освещали фасады домов. Половина шестого и первая сводка погоды. Сказали, что буран набрал скорость и повернул с юго-востока, надвигаясь единым фронтом в двести миль. Водителей просили соблюдать осторожность и по возможности воздержаться от поездок.

«Вэстерос-Хэссло» — региональный аэропорт, недавно начавший принимать международные рейсы, располагался в сорока пяти милях вглубь страны по главной магистрали. Эллиот полз за караваном снегоуборщиков и машин для разбрасывания песка, пробивающихся сквозь бурю. Иногда за мелькающими дворниками он видел лишь предупредительные огни да жалкий свет своих собственных фар. Через десять миль показалось место аварии. Кабриолет не удержался на скользкой дороге и въехал в ограждение. Еще одна машина стояла в нескольких ярдах, капот и рама ее нелепо сморщились. Врачи хлопотали над лежащим на земле человеком.

Он добрался до аэропорта с запасом в двадцать пять минут. Сперва он решил, что в здании пожар. Ветер сдул с крыши высокое облако снега. Повсюду лавировали машины и автобусы, забивая площадку перед аэропортом и въезд на стоянку. Пара полицейских во флуоресцентных куртках пытались упорядочить движение.

Он припарковался в сотне метров и поспешил к терминалу, в одной руке чемодан, в другой — ноутбук. По крайней мере два свободных часа, сказала Гарриет. Он может позволить себе двухчасовую задержку. Он поскальзывался на бегу.

Внутри было полно растерянных людей, звонящих по телефону. Повсюду громоздился багаж. Толпа осаждала маленькое кафе, где подавали завтрак. За стойкой регистрации ни души. Записка, накарябанная фломастером, гласила, что его рейс отложен на неопределенное время.

Когда он добрался до центра города, уже снова стемнело. Он оставил «вольво» на подземной парковке и поднялся на эскалаторе в торговый центр. В салоне связи девушка с волосами цвета сливы потратила десять минут, чтобы найти аккумулятор, который подошел бы к его старому телефону, и еще десять, чтобы выяснить цену. Фенметразин уже выветрился, оставив Эллиота дрожащим и голодным. Он проглотил порцию тефтелей за стойкой на верхнем этаже, затем вставил новый аккумулятор и включил телефон. Пришло сообщение от Гарриет Шоу. Оно было написано пару часов назад и гласило, что она собирается на слушание без него и потом расскажет, как все было. Велела ему не волноваться.

Он отправился пешком в Старый город, где жил Корнелиус, — ему хотелось двигаться, хотелось что-то делать. Он дошел до набережной, обогнул «Гранд-отель» и оперный театр, затем перешел по мосту на остров Святого Духа, над которым возвышался Королевский дворец, залитый светом прожекторов. Он шел через маленький парк, изморось и снег смыкались вокруг него, скрывая далекие огни, заглушая рев машин, отчего город казался совсем крошечным; фонари в несколько рядов вытянулись вдоль берега, совсем как в тот день, когда Зоя прибыла на пароходе из Таллинна, юная новобрачная с плюшевым мишкой, набитым иконами, и тайнами, которые нельзя было доверить даже мужу.

Он уже бывал здесь, тогда ему было года три-четыре. Одно из немногих воспоминаний о Швеции, пронесенных через детство: дворец по ту сторону пролива и, более четко, маленький обшитый медью маяк у моста. Все это вернулось к нему: как он с отцом и матерью протискивается в кабину подъемника, как они едут наверх, а отец держит его под мышки, чтобы все было видно. Он помнил шерстяные варежки с красным зигзагообразным узором и сладкий запах конфет, купленных в магазине с желтыми ставнями. Аромат зачарованного времени — времени, которому, как и сказкам, больше нет места в реальном мире.

Он все еще был на острове, когда позвонила Гарриет.

Плохие новости.

— Социальная служба, по-моему, особо и не сопротивлялась, мол, вся история с аэропортом под сомнением и вообще. — Она говорила торопливо, отрывисто. — Если честно, я считаю, они ухватились за возможность сэкономить, избежать риска.

Судья постановил, что Тереза должна вернуться к матери вплоть до окончательного слушания о месте проживания, назначенного на следующий месяц.

Эллиот ощутил, как паника нарастает изнутри.

— Но что помешает Наде снова уехать? С Терезой. Что помешает ей снова попытаться это сделать?

— На этот счет можешь не волноваться. Паспорт твоей дочери суд забрал на хранение. Надя может ехать куда ей вздумается, но Тереза должна оставаться в Британии до слушания. Должна добавить, против этого они тоже выступали. Они предъявили письменные показания пражского врача.

— Показания? О чем?

Гарриет презрительно фыркнула.

— Какая-то слезливая история о том, что мать Нади заболела. Какой-то сердечный криз, что ли. Твоя жена заявила, что поэтому и рванула в Прагу, никому ничего не сказав. Уверяла, что собиралась вернуться.

— Вернуться? Но она забрала Терезу без…

— Она сказала, у нее не было времени. Она думала, что ее мать умирает. Судья ей почти поверил.

Эллиот смотрел на машины, пересекающие большой мост, прежде чем отправиться на юго-восток к морю. Он вспомнил Прагу. Такси громыхало по булыжной мостовой, полосы света бежали по лицу Нади, когда они возвращались из больницы. В ту ночь она передумала насчет ребенка.

— Но с ней ведь все в порядке? — спросил он.

— С кем?

— С матерью Нади. С ней все в порядке?

Гарриет озадаченно помолчала.

— Ну, думаю, да. Не сомневайся, мистер Хэнсон воспользовался бы ее… кончиной.

— Да, конечно.

— В любом случае, у них ничего не вышло. Это главное. Неприятно, конечно, но слушание состоится всего через несколько недель и не думаю, что это так уж повредит нам. Все-таки распоряжение об опеке было отдано. Это довод в нашу пользу. И не единственный.

Он слышал, как Гарриет шелестит бумагами на столе. До него дошло, что Майлз Хэнсон раздражает ее. Из-за него она выглядит посредственностью, что ей чертовски не по душе. Победа стала для нее самоцелью, вопросом профессиональной гордости.

Гарриет снова заговорила, понизив голос:

— Кстати, о доводах. Должна сказать тебе кое-что еще. Помнишь исследователя, которого мы наняли?

Гарриет называла его исследователем. Сам парень, бывший полицейский, предпочитал именоваться «специалистом по сопровождению судебных процессов». Эллиот же считал его частным сыщиком, нанятым, чтобы следить за людьми, ходить за ними повсюду и при необходимости рыться в их грязном белье.

— Да, помню.

— Он раскопал кое-что. Послушай, Маркус, может, лучше подождать с этим до твоего возвращения. Может, не стоит…

— Гарриет, скажи мне. Все нормально.

Она глубоко вздохнула.

— Ну хорошо. Ладно. Похоже, у Нади действительно есть друг.

— Лоран? Француз?

— Нет. Другой. Музыкант, типа того. Некто Джеймс Эдвард Баррет.

Эллиот закрыл глаза. Даже теперь, после всего, что случилось, ему тяжело было это слышать.

— Пока неясно, давно ли это у них, Маркус. Мы выясним. Но самое главное — это его прошлое: подозрения в умышленном причинении ущерба, словесных оскорблениях и хранении запрещенных веществ. Осужден, к сожалению, не был.

Эллиот горько рассмеялся.

— Полагаю, этот парень играет не на виолончели.

— На бас-гитаре, по-моему. В любом случае, его физиономия не понравится суду, я об этом позабочусь. Им не понравится он сам и им не понравится его образ жизни. И если мы сможем установить, что твоя жена встречалась с ним до того, как вы разошлись, это им не понравится тоже. На фоне этих двоих ты будешь казаться святым, Маркус, обещаю. Святым и жертвой.

Из глубокого кожаного кресла Демичев разглагольствовал о вопросах культуры, одной рукой он вяло жестикулировал, другой — полоскал кубики льда в бокале виски. У него было лицо профессора: добрые глаза, седые волосы, зачесанные назад, меланхолично обвисшие щеки, придающие ему сходство то ли с Ричардом Никсоном, то ли с бладхаундом. В разговоре его политические, исторические, культурные познания устрашали. Казалось, он читал все, причем в оригинале. Годами он извлекал выгоду из своей эрудиции, поставив свой особый нравственный релятивизм на службу многочисленным хозяевам. Демичев полагал, что в мире нет ни добра, ни зла. Есть лишь различные наборы ценностей, приоритетов и перспектив. Задача образованных людей — понимать их, а осуждают пусть бульварные писаки да уличные ораторы. Хуже того, осуждение влечет за собой моральные императивы, которые, в свою очередь, провоцируют конфликты, равно как и причиняют массу неудобств.

В отличие от Эллиота, Демичев процветал после скандала с иконами. Об этом кричал покрой его костюма. Рядом с ним Эллиот в мятом пиджаке и забрызганных грязью брюках чувствовал себя бродягой. Он глотнул вина; алкоголь ударил в голову с неожиданной силой. Он подумал о Керстин Эстлунд: где она сейчас? Он представил, как она сидит за рулем своего побитого «фольксвагена» и следит за каким-нибудь зданием — возможно, за этим самым домом, — смотрит на светящиеся окна и дыханием отогревает руки. Интересно, как у нее успехи со статьей?

— Маркус?

Он поднял взгляд. Корнелиус стоял рядом с ним с бутылкой в руке.

— Еще немного?

— Спасибо.

Корнелиус налил ему вина. В противоположном конце комнаты Демичев разливался соловьем:

— Россия стоит на краю обрыва. — Акцент наполовину славянский, наполовину калифорнийский, этакий Сталин на доске для серфинга. — Марксизм был материалистической идеологией — и, следовательно, абсолютно чуждой для России, — но все-таки идеологией. Без нее мы обречены на нигилизм, на разрушение общества духом наживы. Все, что мы зовем цивилизацией, находится под угрозой.

Буркхардт выпрямился на диване, зажав бокал вина коленями. Он нахмурился за прямоугольной оправой очков.

— Но как по-вашему, что-нибудь можно сделать?

— Мы должны вернуться туда, где сошли с пути. Мы должны снова задуматься над вопросами, которые занимали русских художников в XIX столетии, после победы русского народа над Наполеоном — народа, прошу заметить, а не его прозападных господ. А именно — что значит быть русским? Каково место России в мире? Я имею в виду, культурное, духовное место.

Буркхардт кивнул, словно все это действительно имело для него какое-то значение:

— Непростые вопросы.

— Именно. — Демичев улыбнулся, глаза его блестели в свете камина. — Но были великие умы, которые считали, что на них можно ответить. И, кто знает, быть может, их время наконец-то пришло. Быть может, сегодня их послание нужно миру больше, чем когда бы то ни было.

Эллиот наблюдал за ним, стараясь увидеть хоть намек на смущение, но безуспешно. Сегодня Демичев возвещает важность русского культурного наследия. А завтра продаст его из-под прилавка за наличные, не задавая вопросов.

Буркхардт заинтересовался посланием.

— Для этого надо понимать Россию, — заявил Демичев. — Надо знать, как она создавалась. Видите ли, христианство пришло в Россию из Византии, а не из Рима. В России церковь и государство были едины, а не разделены, как на Западе. Религиозные таинства проникали повсюду, они были всеобъемлющи, и наше великое искусство, наша музыка во многом слились с ними.

Корнелиус плюхнулся на диван, словно зритель, опоздавший к началу спектакля.

— Но более важны различия в теологии, — продолжал Демичев. — Западная теология вытекает из осознанного принятия Божественности. Русская же церковь всегда стояла на том, что человеческий разум не способен постичь Бога. Русские должны ощущать Бога, чувствовать его.

Демичевская культурно-историческая перспектива эволюционировала за последние три года. Она приобрела любопытный религиозный аспект, что заставляло гадать, не обратился ли он сам к Богу, — вот только в России считалось, что лишь страдания способны пробудить духовное сознание, а их как раз Демичев избегал любой ценой.

— И тут на сцене появляются иконы, — любезно добавил Корнелиус. — Так ведь, Лев?

— Разумеется. Икона — это не украшение. И не учебное пособие для бедных и неграмотных, подобно западному религиозному искусству. Это врата в Сферу Божественного. — Демичев покачал пальцем. — Русские всегда молились с открытыми глазами.

Эллиот подумал о Зое, девочке в белом платье, что широко раскрытыми глазами вглядывается в глубины сияющего образа: Пресвятая Богородица с младенцем Христом. Синева и золото. Именно иконы она взяла с собой из России, а больше, пожалуй, и ничего. Но судя по ее письмам, богомолкой она не была. Демичев стрелял наугад. Иконописная связь — простое совпадение. Для духовно опустошенных иконы всего лишь товар.

Буркхардт поправил очки.

— Так вот какое послание вы имели в виду, — сказал он. — Оно в высшей степени мистическое.

Демичев кивнул.

— Мистическое, глобальное, братское. — Он заметил, что Буркхардт нахмурился, и наклонился вперед. — Что сплотит людей сильнее, чем созерцание высших сфер? Человек, стоящий перед Вселенной, вскоре забудет свои мелкие амбиции, мирскую суету. Дело не в терминах, сектах, символах веры. Оставим сии предрассудки римским католикам. Миссия России в мире, подобно миссии художника, состоит в том, чтобы открыть наши сердца красоте и тайне существования.

Буркхардт внимал. Он мог использовать эту духовно-историческую точку зрения. «Нью-эйджевый»[13] подтекст неявно делал ее актуальной.

— И Зоя, — сказал он. — Вы полагаете, что в этом суть ее притягательности и ее значимости.

— В точку, — согласился Демичев. — Ее работы вторгаются в подсознательное, в коллективную память русских людей. Ее притягательность не только в художественной ценности. Это притягательность истории.

Эллиота тошнило. С каждым словом Демичев низводил Зою до уровня абстрактной концепции, отчего она казалась бесповоротно мертвой и погребенной.

— Следовательно, можно сказать, что работы Зои — это мост, — осмелился Буркхардт, — между прошлым и будущим. Она объединяет материалистический век.

Демичев тихо причмокнул, словно только что пригубил бордо с удивительно богатым и сложным букетом.

Немец повернулся к Эллиоту в поисках дальнейшего подтверждения сего метафорического откровения. Остальные последовали его примеру, предоставляя ученому сказать свое веское слово. Его выход, для этого его и позвали. Эллиот прочистил горло. Он буквально поджаривался на огне и нещадно потел под рубашкой.

Где ты, Зоя? Где на этой дурацкой планете?

Он взглянул на лица и встревожился: Корнелиус, Демичев, Буркхардт — они больше не смотрели на него, они таращились. Через секунду он понял, что его рука отчаянно дрожит и слышно, как вино плещется в бокале. Он беспомощно наблюдал, как оно переливается через край и течет по костяшкам пальцев.

А потом все снова заговорили, словно не заметили алых капель на полированном паркете, словно все в порядке.

Он вцепился в бокал обеими руками.

Здравый смысл подсказывал, что он участвует во всей этой афере. Ее подруга Сильвия, администратор в «Буковски», передала Керстин все доступные сведения об Эллиоте, и ничто из его прошлого не вызывало доверия. Некогда специализировался на торговле восточно-европейским искусством, пару лет назад был замешан в деле о контрабанде. Русские иконы новгородской школы, экземпляры XVI века, огромной ценности, которые запрещено было вывозить из страны, исчезли из закромов музея. При невыясненных обстоятельствах. Кто-то говорил, что их продали, кто-то — что украли после наводнения. Через год они объявились в английском порту в крупной партии груза, чья заявленная ценность была сильно занижена. Таможенные чиновники усомнились в указанном возрасте икон — и, по-видимому, их облагаемой пошлиной стоимости — и вызвали экспертов из Лондона. Эллиот избежал уголовного обвинения. Он заявил, что его обманули и он понятия не имел о контрабанде. Но скандал погубил его карьеру, а заодно и брак. Он потерял много денег в России. Даже законно принадлежащая ему часть груза была отправлена назад и опечатана на время следствия. Он потратил целое состояние на адвокатов, и судебные битвы еще не закончились. Он нуждался в деньгах, в этом не было никаких сомнений.

Но она смотрела на него и видела честного человека. Конечно, мошенник в первую очередь должен выглядеть честным человеком, но все же у нее были сомнения. Его интерес к работам Зои казался неподдельным. Его решимость разгадать, понять их говорила о том, что его волнуют не только деньги. А теперь еще и этот визит на могилу. Соблюдение ритуала. Где же тут деньги?

Она думала об этом, идя обратно по кладбищу. Основными бенефициарами, выражаясь финансовыми терминами, по плану станут владельцы наиболее значительных картин. Их стоимость неуклонно растет, это можно проверить по записям продаж. После смерти Зои ее картины все чаще меняли владельцев, становясь все дороже и дороже. Пока осторожная, эта тенденция была явным доказательством спекулятивной скупки. Знатоки имели преимущество.

Дмитрий помахал ей через прутья ограды. Керстин подняла руку и направилась прочь с незажженной сигаретой в губах. Это посещение кладбища отличалось от всех предыдущих. Обычно она рассказывала Зое, что происходит, перечисляла, что узнала нового и что собирается делать дальше. В моменты просветления она понимала, что именно Зоя сказала бы в ответ — ее разум был остр как бритва до самой смерти. Но сегодня этого не произошло. Они словно были не одни. Там был Эллиот, его присутствие ощущалось почти физически, как будто он пришел на кладбище вместе с ней. И все, что она получила от Зои, — смутные воспоминания, картина того первого летнего дня в Сальтсёбадене, когда Керстин нашла ее под зонтиком на опушке: Зоя набрасывала берег и море.

Забавно, что он определенно во вкусе Зои. В его лице не только сила, но и смятение, уязвимость неприспособленного к жизни человека. Зою всегда тянуло к мужчинам, находящимся в поиске — поиске не из любопытства, но по необходимости. Она ощущала инстинктивное родство с ними, а они — с ней. В мире существовали пути, видимые лишь тем, кто их ищет. По крайней мере, так это понимала Керстин. Были связи превыше времени и расстояния. И в их признании таился особого рода покой.

У нее осталось лишь воспоминание о Зое на берегу, солнце сверкает на воде, дорожка мерцающего света протянулась до самого горизонта. Так одиноко ей не было с тех пор, как Зоя умерла.

Через сотню писем он добрался до парижских лет: 1923–1931. Он раскладывал их на полу студии, на этот раз не параллельными рядами, но по спирали, начиная от центра комнаты: так пространство использовалось более экономно, а у Эллиота возникало ощущение истории, разворачивающейся из единой точки.

Беглый взгляд на заголовки обнаружил три длительные поездки в столицу Франции, возможно четыре. В промежутках Зоя жила в основном в Стокгольме или Биаррице — подрабатывала портретами. Она улыбалась с небольшой фотографии, сделанной в Сан-Себастьяне в 1927-м, в платье по современной моде и соломенной шляпке позируя напротив шарабана на двадцать мест. В начале 1931-го она отправилась в Тунис, а по возвращении заболела — врачи сказали: церебральная анемия.

Для Карла это были годы лихорадочной активности. Он писал Зое из Италии, Германии и России. Он рисковал жизнью, перекачивая советские деньги коммунистическим ячейкам, с которыми власти стремились расправиться. По меньшей мере половину времени они проводили врозь.

Большинство писем Зои, похоже, были написаны в спешке. Черновики часто были неразборчивы от первого до последнего слова. С Карлом она переписывалась по-немецки. Почти все остальное было на русском. Непохоже на женщину, решительно порвавшую с прошлым. Нет, она — напуганное дитя, цепляющееся за родину через мужчин, когда-то влюбленных в нее. Она металась от одного к другому, переписывалась втайне, забирая письма прямо на почте, как принято было в России, и пряча их в надежном месте, возможно в доме верной подруги.

Она задыхалась на Западе, тонула. Русские письма были для нее глотком свежего воздуха.

После того как она потеряла ребенка летом 1922-го, ее жизнь начала разваливаться на куски. Она планировала бегство, но планам этим не суждено было сбыться. Ее письма полнились ими. К этому времени ей исполнилось девятнадцать. Сначала она написала поэту Сандро Кусикову, находившемуся в ссылке. Он ответил попыткой устроить свидание в Берлине, хотя в итоге так ничего и не получилось. Потом был снова Юрий, несмотря на ее обещания оставить бывшего супруга в покое. Зоя написала ему в санаторий на немецко-польской границе. К 1924-му он почти вылечился, работал переводчиком в Берлине и собирался вернуться в Москву. Его чувства не изменились.

Они собирались встретиться, но и это тоже кончилось ничем. Юрия выслали из Германии. Даже там его догнали связи с советской тайной полицией. Он вернулся в Россию, на государственную службу в Средней Азии. Между 1926-м и 1927-м было множество писем, а затем — тишина. Если Зоя и писала после этого, ее письма не достигали цели.

После Юрия был Андрей Буров. В 1926-м они снова начали бурно переписываться. Его обида на отъезд Зои, застывшая и уродливая, начала крошиться. Он рассказывал ей о своей работе над «Броненосцем „Потемкиным“», о лестных отзывах и полученных наградах. Он излагал свои взгляды на искусство, сквозь бахвальство и разглагольствование бесстыдно просвечивало ухаживание. Осенью того же года, в Черном море, на борту парохода — Эллиот приколол письмо на стену студии — он открыл ей чувства, которые не мог больше таить. Он хотел, чтобы они встретились, в Париже, в Вене, в Санкт-Петербурге, и начали снова, с того, на чем остановились восемь лет назад. Иногда Зоя соглашалась, но когда надо было действовать, отступала. Несмотря на одиночество, она все еще оставалась верна Карлу.

Эллиот мог предсказать реакцию Бурова. Он всегда был гордецом. Разочарование мгновенно превратило его любовь в гнев.

Но у Зои были и другие причины держаться от него подальше. Ее мать и бабушка по-прежнему жили в России, и она нуждалась в связях Карла, чтобы вытащить их оттуда. Но и это не все: несмотря на разделяющую их пропасть, Зоя до сих пор старалась спасти свой брак, стать для Карла идеальной женой.

Ален Азрия, юноша девятнадцати лет, обладатель худого загорелого лица и голубых глаз, позировал с сигаретой у статуи маршала Нея, в то время как его друг Луи отправился на поиски столика в «Сиреневом хуторке». Ален предпочитал более претенциозные места, дальше по бульвару Монпарнас, — «Дом», «Ротонду», «Куполь» и «Селект», — но там всегда полно было американцев (в «Доме» и «Куполе» даже были американские бары), и, соответственно, дороговато. Они не могли себе позволить слишком часто ходить туда, особенно в дневные часы, когда художники и натурщицы либо спали, либо трудились в своих студиях.

Сначала Луи работал в «Хуторке» посудомойщиком. Потом устроился официантом в «Джунгли». Никто не помогал Луи деньгами. Отца его убили на войне. Луи приходилось самому оплачивать уроки живописи, потому занимался он нерегулярно. Но несмотря на это, Ален отчаянно завидовал тому легкому доступу в артистические круги, который предоставляла Луи его работа. Луи жил поистине богемной жизнью, голодал ради искусства, жил в настоящей мансарде и тратил больше денег на краски, чем на еду и дрова. Он искал свой путь в парижском demi-monde, который вдохновил стольких великих художников, и уже узнавал в лицо всех знаменитостей, пусть они его и не знали. В сравнении с ним Ален — проводивший в Париже второе лето после приезда из Туниса — ощущал себя туристом.

«Хуторок» был набит битком, столики выставили на тротуар, за ограду, отмечавшую официальные пределы террасы, под каштаны в конце бульвара Сен-Мишель. Компания англичанок, вцепившихся в каталоги и большие уродливые сумки, выстроилась в очередь на одной стороне и громко спорила о чаевых. Ален заметил, что они разглядывают его, некоторые, несомненно, восхищаются его внешностью в духе Валентино, другие определенно подозревают, что он собирается пролезть вперед них. Алену стало неловко. Он сунул руки в карманы своего льняного костюма, перешел через дорогу к киоску, купил газету и притворился, что читает ее.

Его внимание привлекла афиша. Она была криво налеплена сбоку киоска. Напечатанный жирный шрифтом заголовок гласил:

Фудзита был для Алена идеалом художника. Его восхищал не стиль, не изящные женственные линии, но карьера Фудзиты. Все самые красивые женщины рано или поздно позировали Фудзите. Даже титулованные дамы мечтали, чтобы он написал их обнаженными, и не потому, что хотели быть увековеченными, как любили говорить, но потому, что хотели доказать: они достойны его внимания. Коктейль древнего и современного, Востока и Запада, сама его личность по сути имели чуть ли не магическую притягательность. Художественный мир подсел на Фудзиту, как на наркотик. Его работы проникали в самую кровь зрителей, соблазнительные, но не сентиментальные, простые, но отнюдь не строгие. Их раскупали как горячие пирожки. Фудзита давно покинул свою мансарду. У него был большой четырехэтажный дом на площади Монсури, который регулярно фигурировал в светских журналах. Его жена Юки — парижские художники полюбили давать своим женщинам новые имена, когда им вздумается, — разъезжала по Парижу в желтом «балло» с шофером.

Афиша обещала гала-представление в театре «Бобино» 30 мая, в три часа дня: благотворительное варьете с участием художников Монпарнаса, вырученные деньги пойдут на «la création d’une caisse de secours alimentaires aux artistes».[15] Список участников возглавляли Фудзита и Кики, знаменитая натурщица и певица. Мари Васильева исполнит русские народные танцы под аккомпанемент оркестра «Джунглей» и его «Черных танцоров». Подруга Кики, Тереза Трез (некогда скучная Тереза Мор), возглавит кордебалет самых популярных натурщиц. Ожидаются выходы и других художников и артистов, а организовал представление Анри Брока, журналист, издатель «Пари-Монпарнас». Несомненно, все, кто имеют хоть какое-то отношение к парижскому бомонду, явятся туда.

Ален проверил число наверху газеты: 30 мая. Он взглянул на часы. Уже половина третьего.

Он выбросил газету. Рядом возник Луи, он выглядел довольным собой и явно предвкушал хороший обед. Он был выше Алена, но не столь красив. У Луи были низкие скулы, а подлинным серым зубам бежали желтоватые прожилки, словно трещины в мраморе.

— Внутри есть столик. Его придержат для нас.

Ален показал на плакат.

— Почему ты не сказал мне об этом?

— Я слышал, билеты распроданы несколько недель назад. В любом случае, там будет сплошное фиглярство.

— Может, еще успеем. Возьмем такси.

Ален шагнул на мостовую. Такси, не останавливаясь, промчалось мимо, водитель упрямо смотрел вперед.

— Я же сказал, все билеты проданы, — заорал Луи.

Второе такси остановилось. Ален распахнул дверь.

— Оркестр из «Джунглей», верно? Просто поговори с ними.

Луи оглянулся на «Хуторок» и сглотнул с усилием.

— Но как же?..

Ален забрался в машину.

— Сходим на шоу, а потом поужинаем в «Быке». Хорошо?

Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем она встала, чтобы расстегнуть платье — пять минут, десять? Необычность происходящего усыпляла всякое чувство времени. Это ее мир, здесь он — в ее власти. И если само желание еще принадлежало ему, это было желание, которое она прекрасно знала — знала, возможно, лучше, чем сам Ален, его природу и как его удовлетворить. Она даже целовала его не так, как другие. Она дразнила и подстрекала, исследуя его дюйм за дюймом, описывая круги по его коже губами и кончиками пальцев. От ее нежных укусов по спине у него бежали мурашки.

В Тунисе арабские девушки были вне досягаемости, а еврейки, которых семья неуклюже подсовывала ему, были слишком порядочными, чтобы забавляться с ними, к тому же их держали в ежовых рукавицах. Пару раз он целовался с француженками, но лишь украдкой, когда никто не видел. Точнее говоря, он целовал их, когда они даровали ему сию честь под воздействием алкоголя и лунного света. За прошлый год в Париже он дважды спал с проститутками, которые вообще не целовались, и еще с высокой американкой по имени Джойс из художественной школы. Родители Джойс имели отношение к театру, и хотя она не была красоткой, было ясно, что она рассматривает любовника как важную часть своего европейского образования. Хотя даже когда они были одни в его комнате, она оставалась странно безучастной и тихой, позволяла раздеть себя, но почти не принимала участия ни в раздевании, ни в том, что за ним следовало. Так что в итоге это напоминало секс с женщиной в коме. От одного вида ее ног, безвольно свисающих с края кровати, он ощущал себя хищником, и даже несколько презирал себя. Не помогало и то, что она липла к нему после, когда они заходили куда-нибудь выпить, голова ее клонилась на его плечо под категорически неудобным углом.

Поцелуи Зои были голодными, ищущими. Для него стало откровением, что он может быть предметом столь чувственной страсти. Как она сказала, все ради удовольствия, и поняв, что других мотивов в их поведении нет, он захотел ее еще больше. Каждая следующая расстегнутая пуговка на ее спине дразнила его. Каждый предмет одежды был рамой для ее гладкой бледной плоти.

Она наблюдала, как он раздевается, радовалась, что всецело завладела его вниманием, хихикала, когда спускала чулки, чтобы обнажить красивые, изящные ноги. Она отвернулась, чтобы снять сорочку, снова повернулась к нему, прикрывая груди руками, и посмотрела выжидающе.

Ален сглотнул. Ему нравилось, как она показывает себя. Это так отличалось от борделей, где все удовольствие доставалось клиенту. С ней он словно делил некую тайну, нечто изысканное и редкое.

— Не так, — сказал он. — Опусти руки на бедра. И немного откинь голову.

Она улыбнулась и послушалась, опустив бедро, как Кики опускала для Мэна Рэя, заглядывая в глаза Алена, как та заглядывала в камеру.

Ее груди были полными и широко расставленными, с выпуклыми, темными сосками. Он осторожно коснулся их тыльной стороной пальцев, повернул ее в одну сторону, потом в другую, чтобы посмотреть, как свет играет на ее теле.

— Я хочу нарисовать тебя. Хочу написать тебя.

Он говорил искренне.

— Не пиши меня, — прошептала она, схватила его ладонь и прижала к губам. — Я привела тебя сюда не для того, чтобы ты меня писал.

Когда он вернулся, Монпарнас был другим. Все изменилось. На вокзале Ален отправился на поиски свежего номера «Пари-Монпарнас», только чтобы узнать, что журнал закрыли. Брока, издатель, был влюблен в Кики, и ревность довела его до безумия. Больше не было костюмированных балов и эстрадных выступлений знаменитых художников. Большинство звезд исчезло с небосклона. Великий коллекционер Жак Дусе умер. Жюль Паскин удавился галстуком на дверной ручке. Фудзиту обвинили в уклонении от налогов, и он бежал в Японию. Остальные художники переехали в деревню или на окраины. В барах и кафе оставались одни туристы, да и тех было меньше, чем когда-либо.

Луи никуда не делся, работал на кухне в «Отель-дез-Эколь». Он даже нашел себе агента, но пока не продал ни одной картины. Работа занимает все свободное время, жаловался он. Он не может позволить себе студию, а писать в каморке, которую он снимает, тяжело: соседи вечно шумят. Ален посоветовал ему перебраться в Тунис, ведь там можно жить на сущие гроши. Когда он рассказал, что Зоя обещала приехать туда, у Луи челюсть отвисла от удивления.

Он вернулся в Академию Поля Рансона. Написал Зое, что ждет ее. Письмо ее, пришедшее после долгой паузы, было по-прежнему полно нежности, однако в нем сквозила растерянность и печаль. Она писала, что ее жизнь в Швеции стала непростой. Она не знала, когда сможет выбраться в Париж, сказала, что прошлое сводит ее с ума, если уже не свело. Лучше ему забыть о ней.

Ален умел читать между строк. Зоя тоже покинула Париж. Монпарнас больше не был сообществом. Он превратился в диаспору. Но это не значило, что община прекратила свое существование, она по-прежнему была здесь, со своим особым языком и разговорами, просто стала еще более закрытой и неприступной, чем раньше.

Он написал в ответ, что не может забыть и что если ее жизнь сложна, она просто должна вспомнить, что для нее важно, и сосредоточиться на этом. Он написал, что им судьбой предначертано быть вместе. Если она будет помнить об этом, то сумеет забыть обо всем остальном. Опасно было говорить так — все равно что признаваться в любви, хотя он умудрился избежать самого слова. Но рискнуть стоило. Он бросил письмо в почтовый ящик на бульваре Монпарнас, думая, что, по всей вероятности, никогда больше не получит весточки от Зои.

Однажды утром горничная шла мимо ее номера и увидела, что дверь открыта. Она несколько раз постучала и вошла. В комнате царил бардак. Повсюду пустые бутылки и стаканы, опрокинутый мольберт, пол усыпан обугленными обрывками бумаги. Мадам Зои в номере не было. Одна из купленных ею деревянных панелей лежала на кровати, вся изрезанная и исцарапанная. На туалетном столике горничная нашла пятна и подтеки того, что показалось ей кровью. В ванной лежали скомканные пустые упаковки от люминала.

Она вышла на балкон. Двумя этажами ниже, на главной террасе, официант накрывал завтрак. Было еще рано, ясное солнце вставало над зеленым морем. На пляже ни души, лишь одинокая купальщица заходила в море. Горничная задумалась, куда мадам Зоя могла отправиться с полным желудком барбитуратов.

Официант заметил ее и помахал рукой. Она была одной из самых юных служащих отеля и оттого пользовалась повышенным вниманием практически всех местных мужчин. Она научилась смотреть на них холодно и высокомерно.

По пляжу была разбросана одежда — не сложена, как полагается, аккуратной кучкой. С одним из предметов туалета играл прибой.

Она снова поискала взглядом купальщицу. Та уже миновала отмель и больше не двигалась. Горничная смотрела, как голова женщины скрывается под водой.

Ноги уже онемели; спотыкаясь, она заходит в море. Глубина — по лодыжку, она падает и до крови разбивает колено. Встает, сплевывая соленую воду, борется с рассветным холодом, убеждая себя, что люминал скоро подействует и все будет кончено. Ее ноги отливают под водой зеленым, словно уже отчасти перестали быть живой плотью.

Наверху, в студии, Маркус Эллиот видит все это словно в записи.

Под Севастополем она сделала то же самое. Она отправилась за город, хотела взглянуть на места, что помнила с детства, усадьбы в тени кипарисов и кедров, но так и не нашла их. Она примостилась на осыпи из песка и гальки, положив подбородок на колени, и смотрела на волны. Она воображала волны изнутри, представляла, что лежит на дне и смотрит, как они набегают на берег, смывая всю грязь и низость человеческих поступков, превращая все в песок.

Тогда все и должно было произойти. Это был прекрасный момент, конец, который она избрала бы за поэтичность. После она лишь откладывала неизбежное и правильное. Как червяк на крючке, она содрогалась и извивалась, тем самым загоняя острие все глубже — надо же, она думала, что искусство способно спасти ее, что искусство, подобно хирургу, может прижечь рану и закрыть ее. Позволить ей начать сначала. Но нож хирурга грязен, а искусство бесчестно. Каждый надрез распространяет гангрену. Зараза переходит на тех, кто окружает Зою, даже на тех, кого она любит.

В тот раз у нее не хватило смелости. У нее не было лекарств, чтобы притупить страх. Как похоже на нее, потерпеть неудачу оттого, что заранее не позаботилась обо всем. Она просто бросилась в воду и поплыла к горизонту, борясь с зыбью, которая относила ее к берегу. Когда она наконец выбралась на глубину, то обнаружила, что вокруг плавает мусор. Она схватилась за деревяшку и не нашла в себе сил отпустить ее. Ее прибило к берегу, точно груду тряпья.

На этот раз все проще. Никакой зыби. Только полезное глубинное течение. Надо лишь пройти немного вперед, и течение довершит остальное. В небе выгнулась бурая дуга дыма из трубы крошечного корабля — пятнышка на горизонте. Надо лишь смотреть на дым и идти вперед.

Записки она не оставила. Хочет, чтобы люди говорили, что это несчастный случай. Несчастные случаи всегда трагичны, когда речь идет о молодых художниках. Все эти бредни о несбывшихся надеждах, о пробуждавшейся гениальности. Прочитав некрологи, все будут гордиться ею — чего ей так и не удалось добиться в жизни. Она видит лицо Алена в миг, когда она говорит, что любит его, видит в его глазах подавленное разочарование и отвращение.

В воде под ней движутся темные тени. Она чувствует, как они касаются ее кожи. Пробует достать ногой песок. Не получается. Она задерживает дыхание и погружается с головой, открывает глаза и видит под собой, футах в двадцати, что-то грязное и пестрое. Похоже на остов лодки, на нем лежит старый ржавый якорь. Щупальца водорослей хватают ее за ноги. Она поворачивается и видит, как морское дно исчезает в темной глубине.

Она всплывает на поверхность, хватая воздух ртом. Лучше умереть на отмели, чем послужить пищей той страшной тени. Но она больше не чувствует рук. Все ее тело стало мертвым грузом. Даже кожа на лице как будто тянет ее вниз. Даже если она передумает, возвращаться слишком поздно.

На поверхности спокойно. Далекое, густо-синее небо. Восходящее солнце заливает воду золотом.

Она переворачивается на спину, несколько раз глубоко вдыхает. Золотая вода обволакивает ее, погружает в красоту. Она расслабляет шею. Биение сердца замедляется. Здесь, между светом и тенью, царит странный покой, абсолютное чувство завершенности. Она хочет навсегда остаться здесь, где свет такой теплый и ласковый.

Когда глаза ее уже закрываются, она слышит далекие голоса на берегу. Она жалеет, что не может ответить им.

Моника Фиск. Поначалу это имя ни о чем ему не говорило. Он порылся в своих записях, но почти ничего не нашел. Зоя получала от нее письма в Тунисе. Моника производила впечатление женщины на несколько лет младше художницы и, похоже, под ее влиянием. Но среди анонимных и неполных посланий Эллиот нашел и другие, написанные в том же стиле. Удивительно, но она оказалась наперсницей Зои. Отношения Зои с женщинами были редкими и нестабильными, может, потому, что ее образ жизни отличался от общепринятого, а может, потому, что ее репутация была запятнана скандалами. Низкоцерковная[22] буржуазная Швеция разительно отличалась от Монпарнаса. Но Моника Фиск восхищалась Зоей и ее картинами. Швеция казалась ей душной, конформистской, скучной. Для Моники Зоя была квинтэссенцией всего авантюрного и экзотичного. Шестьдесят лет спустя, когда сама Моника уже, по-видимому, умерла, Зоя собиралась отплатить за ее восхищение, сделав ценный подарок ее детям, Кларе и Мартину. Под этот камень определенно стоило заглянуть.

Эллиот слышал о Боллморе, где его мать жила в детстве, хотя сам никогда там не бывал. В любом случае, наверняка от деревни, которую помнила мать, почти ничего не осталось. С начала 60-х этот район стал средоточением крупномасштабного финансируемого государством строительства. Волны жилых домов — приземистых, средних и высоток — набегали на холмистый, поросший лесом пейзаж, вместе с промышленными предприятиями, нуждающимися в рабочей силе. В вещах отца Эллиот наткнулся на пару маленьких черно-белых фотографий, снятых, по-видимому, именно здесь: мать одиннадцати-двенадцати лет, на ней платье в цветочек, она стоит с велосипедом посреди аллеи и щурится на вечернее солнце, а рядом — какой-то безымянный ребенок. На заднем плане можно разглядеть громоздкий довоенный автомобиль и чей-то палисадник в цвету. Сейчас аллея, должно быть, превратилась в асфальтированную дорогу с двусторонним движением, а садик — в офисный центр или автостоянку.

Он въехал в Боллмору с запада, мимо рядов товарных складов, припавших к земле за беспорядочно разбросанными неопрятными заборами. Была середина утра, но большинство фонарей по-прежнему роняли тусклый свет. Он пробрался по лабиринту объездных и односторонних дорог, явно спроектированных для более плотного движения, и попал в жилой квартал. В стороне от дороги башни новостроек — воздвигнутые в середине 70-х, если судить по белым минималистским фасадам, — в окружении широких газонов застыли под серым небом. Узнать дорогу оказалось непросто. Все, кого он спрашивал, плохо представляли себе, где находится улица, и еще хуже — как туда добраться. Где бы он ни остановился, указания вступали в противоречие. Что-то в самой Боллморе — большие расстояния между домами, антропогенный пейзаж, названия улиц — мешало запомнить ее географию, удержать в голове. Даже местные жители не пытались этого сделать. Эллиот тщетно искал ориентиры, которые могла бы узнать его мать.

Через час кружения по кварталу он вылез из машины у низкого S-образного здания, втиснутого между футбольным полем и насыпью автострады. Перед домом была небольшая игровая площадка, кичившаяся двумя искусственными горками, парой ободранных качелей и пластмассовых желобов и полным отсутствием ребятишек. Эллиот напомнил себе, что сегодня учебный день, а с наступлением оттепели ветер стал особенно сырым и промозглым.

У входа в корпус «С» висела дощечка со звонками, но кнопки, похоже, не работали. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее и вошел в узкий коридор, глаза не сразу привыкли к царящему внутри полумраку. Пахло плесенью и дезинфицирующим средством. Он начал подниматься по лестнице, изучая облезшую краску и щербатые бетонные стены. Где-то наверху работал телевизор, приглушенные голоса и аплодисменты отдавались эхом. Опрокинутый трехколесный велосипед без переднего колеса, рядом — пустая бутылка из-под растительного масла. Эллиот уже начал сомневаться, туда ли он попал, гадая, не ошиблась ли Зоя в адресе. Он не мог представить ее в подобном месте ни на каком жизненном этапе, ее, учившуюся вместе с великими княжнами, дочь владельцев фабрик и железных дорог.

С другой стороны, каждый может опуститься. Он же опустился, опускается, по всем объективным меркам. Возможно, это то, что его ждет. Возможно, истинная причина его пребывания здесь в том, чтобы мельком заглянуть в собственное будущее. Безумная мысль угнездилась в его желудке твердым нерастворимым комком.

На двери, ведущей, судя по всему, в девятую квартиру, номера не было. Он нерешительно постучал и услышал детский плач, затем постучал еще раз, громче. Кто-то мелькнул за дверным глазком.

— Миссис Пальмгрен?

Дети Моники Фиск носили фамилию Пальмгрен, по-видимому, отцовскую.

Скрип резиновых подошв по линолеуму. Дверь открылась. За цепочкой появилось сердитое бледное женское лицо.

— Прошу прощения. Я ищу дочь Моники Фиск, Клару. Я не ошибся адресом?

На плече у женщины лежал ребенок. Босая пухлая ножка в грязном мультяшном носке свисала ей на грудь.

— Она еще не вернулась.

Интересно, это внучка Моники? По возрасту подходит, дет двадцать пять иди около того. Красивое, открытое лицо, но под глазами темные круги, а короткие светлые волосы слиплись сосульками. Сам Эллиот постарался привести себя в божий вид. Он побрился и даже выстирал рубашку и погладил ее на кухонном столе. Впечатление портили только царапины на лице.

— Я здесь из-за подруги ее матери. Зои Корвин-Круковской. Художницы.

Лицо девушки не выразило никаких эмоций.

— Я насчет картин.

Ребенок захныкал. Крошечная ладошка вяло ухватилась за подбородок девушки. Она явно понятия не имела, о чем говорит Эллиот. Внезапно он почувствовал себя идиотом. Мимо. Какое отношение могут иметь картины к подобному месту? Какая между ними может быть связь? Девушка, должно быть, считает его сумасшедшим. Безумцем, забредшим с улицы.

— Вы не могли бы сказать миссис Пальмгрен, что я заходил? Вот.

Он порылся в карманах в поисках блокнота и ручки, думая, что лучше всего оставить номер своего мобильного. Но прежде чем он начал писать, внизу на лестнице послышались тяжелые шаги, а затем женский голос, раздраженно бормочущий что-то себе под нос.

— Это она, — сказала девушка и сняла дверь с цепочки.

Он изучил карту. До Катринехольма оставалось сорок миль, плюс пятнадцать до поворота на Игельсфорс, откуда надо проехать еще двадцать пять по проселочным дорогам до самой деревни. А там придется спросить дорогу, хотя уже девять вечера. Скоро будет слишком поздно, чтобы стучаться в двери. Он поспешил в ночь, ему не терпелось поскорее добраться, к тому же он предпочитал просто вести машину и ни о чем не думать. Он ехал, пока тело не заломило и не защипало в глазах.

Эллиот добрался до старой каменной гостиницы на склоне холма у деревни Регна, окна гостиницы неуместно ярко светились посреди пустынного пейзажа. Он взял номер и лег в постель, моля бога о сне без сновидений.

Дом был высоким, как амбар, по бокам от него росли сосны и березы. Стены обшиты вертикальными панелями и выкрашены в цвет ржавчины, оконные рамы сверкали белым. Дом чем-то напомнил Эллиоту детство, скандинавские сказки о наговорах, волках и детях, заблудившихся в лесу. Ремонт кипел. Крышу наполовину покрывала пленка, мешки цемента и кровельные желоба были сложены под навесом рядом со старым забрызганным грязью «лендровером». Эллиот вылез из машины и стоял, глядя на дом и пытаясь сравнить его с домом на картине. Цвет другой: дом Зои темнее, как запекшаяся кровь. Но силуэт и окружение очень похожи.

Внутри работа тоже была в разгаре. Пол в прихожей разобран, часть стен покрыта голой штукатуркой, провода торчат из будущих розеток. Пахнет опилками и застарелым табаком.

— Давно дом перешел к вам?

Пальмгрен вел его по первому этажу, показывая свои владения. Он снял куртку, под которой обнаружился серый свитер с узором, протершийся на локтях до дыр.

— Года три назад. Еще два, и он будет как новенький. — Они прошли мимо грязной кухни. На столах громоздились консервные банки, открытые и целые. — Вы бы посмотрели, что тут творилось, когда я его купил.

Пальмгрен все делал сам, по чуть-чуть покупал материалы, когда заводились деньги. Он ремонтировал дом с любовью и, похоже, обрадовался возможности показать кому-то плоды своего труда.

— Должно быть, вы были очень счастливы здесь, — произнес Эллиот, когда они поднимались по лестнице. — Если решились на все эти хлопоты.

— По правде говоря, я довольно смутно помню детство. Но здесь всегда были люди, это точно. Гости. Знаете, дедушка водил дружбу со многими художниками. Летом они приезжали работать. Искали убежища, как говорил он.

— Убежища?

— Так он говорил. Он не слишком-то любил город.

— Но Моника, ваша мать, она продала дом, не так ли?

Они стояли на лестничной площадке. Пальмгрен не обернулся.

— Да. Продала. — Он шагнул к двустворчатым дверям и распахнул их. — Вы должны это увидеть. Мое любимое место в этом доме.

Когда-то здесь была гостиная или хозяйская спальня. Комната с высокими потолками и большими окнами по обе стороны занимала половину второго этажа. Мартин Пальмгрен превратил ее в свою мастерскую. Посреди комнаты стояла пара деревянных фигур в натуральную величину, примитивных, человекоподобных; они словно сами себя вытаскивали из земли. Повсюду валялись стружки и щепки. Инструменты — резцы, деревянные молотки, пилы — были навалены на старой двери, установленной на козлы. По углам комнаты расположились книги и старая мебель.

Что-то в окнах казалось знакомым, пропорции креста, делившего их на четыре стеклянные панели.

— Взгляните, какой вид, — сказал Пальмгрен.

Перед ними раскинулось озеро, порядка мили воды в кольце деревьев. Вдалеке голубела лента холмов.

— Летом солнце заходит здесь. Вся комната в отблесках.

Эллиот представил зыбкую игру солнечного света на стенах и потолке. И Зою с кистью в руке, стоящую на том самом месте, где сейчас стоит он. Он по-прежнему не мог заглянуть ей в душу, но уже был близок, как никогда близок.

Он снова посмотрел на скульптуры, вырезанные очень тщательно, трудолюбиво — но некрасивые. Их примитивность была сознательной, вымученной. Чтобы продать такое, нужна удача и грамотно разработанный имидж. Очевидно, что Мартин Пальмгрен не обладает ни тем, ни другим.

— Что думаете? — с надеждой спросил он. — Конечно, они еще не закончены.

Она отправилась домой пешком, через полчаса села на автобус, потом прошла еще немного. Она шагала быстро, глаза ее слезились от ветра. Почему-то от движения к определенной цели становилось легче.

Керстин жила в Сольне, в нескольких милях к северу от центра города, на верхнем этаже многоквартирного дома с видом на железную дорогу. До него оставалось всего несколько сотен ярдов, она уже видела темную скошенную крышу с выводком телеантенн, когда остановилась как вкопанная. Она не может вернуться туда. Мысль была такой ясной, словно кто-то произнес ее вслух. Она не может сидеть там одна. Не сейчас. Ей показалось, что она сейчас упадет в обморок.

Кто-то треснул ее по локтю. Мужчина с пакетом, чертыхаясь, обогнул ее. Она представила лицо Никласа Ренберга, советующего ей отдохнуть. Но в последнее время у Керстин не получалось отдыхать. Она могла заснуть, лишь когда была физически вымотана. И даже тогда сны неизменно будили ее.

Две женщины на автобусной остановке старательно не смотрели в сторону Керстин. За ними висела реклама Национального музея. Сильвия сказала, они достали картины Корвин-Круковской из запасников и вернули на стены. Велись переговоры с «Буковски» о возможности аренды картин.

Керстин развернулась и пошла обратно. Она зашла в ближайшую аптеку на углу и выдала фармацевту в рецептурном отделе свою лучшую улыбку.

Он ухмыльнулся в ответ, щеки его порозовели. Ему было за пятьдесят, он носил парик, который мог бы кого-нибудь обмануть, если бы был седым, а не каштановым. Он спросил, что ей угодно.

— Не могу уснуть, — со вздохом пожаловалась она. — Как обычно.

Аптекарь сочувственно кивнул и достал из ящика маленькую упаковку «амитала».

— Знаете, строго говоря, вам надо бы получить новый… — Не договорив, он просто пожал плечами и протянул ей таблетки.

— Вообще-то, — сказала Керстин, — раз уж я здесь, возьму, пожалуй, две упаковки?

В больнице в Катринехольме он узнал, что ему повезло. То, что он сунул руку в снег, похоже, спасло его от пересадки кожи. Ему наложили повязку и дали какие-то незнакомые обезболивающие. Медсестра сказала, что они способны вырубить даже лошадь.

Возвращаясь в Игельсфорс в «лендровере» Мартина Пальмгрена, он смог спокойно обдумать, что произошло. Снова и снова он прокручивал пленку в голове, стараясь запомнить последние несколько секунд. Он не сомневался, что они уничтожены, как, может быть, и вся катушка. Его идиотская ошибка. Одно хорошо — Мартин, похоже, не расстроился. Скорее даже наоборот, вся эта история его как-то встряхнула, он был точно ребенок, которому сошла с рук крайне занимательная проделка. Всю обратную дорогу он взахлеб рассказывал об отце, о его драгоценных пленках и о своде правил обращения с ними. Эллиоту оставалось только кивать.

Кое-что в фильме было не так: краска на руках Зои. Она использовала деревянную панель, не холст, а это значило, что она писала на золоте. Но на золоте рисуют очень осторожно и точно. Ошибки трудно исправить. Невозможно испачкаться краской по уши. И даже если размешиваешь краску пальцами, их надо вымыть, прежде чем прикоснешься к листу. Конечно, есть еще глина, последний слой перед золочением. Но Моника Пальмгрен видела картину — картину, которая расстроила ее. А значит, на руках Зои была краска.

Что, если ему удалось взглянуть на иной тип картин, позднее утерянный или спрятанный? Что, если это одна из крымских картин, которых, по словам Хильдур Баклин, никто не видел?

Никто не видел — но не факт, что они уничтожены.

Но если так, у кого они? Почему владельцы молчат? Какие причины заставляют их утаивать картины? Понимают ли они, чем обладают?

Вопросы назойливо кружили в его голове, лишая сил и воли, сосредотачиваясь вокруг слов Хильдур Баклин о художниках, слов, которые, как он инстинктивно чувствовал, были истиной, по крайней мере в отношении Зои: работы — их плоть и кровь. Это они сами.

Крымские картины были подлинными автопортретами. Сейчас он понимал яснее, чем когда-либо: если он не найдет их, он никогда не найдет ее.

До берега он добрался уже к вечеру. Снег на обочинах и газонах стал тоньше и покрылся оспинами от дождя. Крыши домов были темными и влажными. Предвестники весны.

На дороге, ведущей к дому Зои, он резко нажал на тормоз. Ворота стояли нараспашку. В грязи отпечатались четыре глубоких и грязных колеи. Снег вокруг фруктового сада был примят. Возле дома следы шин снова становились белыми и исчезали за углом.

Он подъехал ближе, выключил мотор, прислушался. Ничего кроме порывов ветра. Незваные гости, кем бы они ни были, приехали и уехали. Люди вечно забывают закрыть ворота.

А потом голос. Два голоса. Мужчины за работой. И фоном металлическое дребезжание радио. Может, они что-то чинят: водопровод, электричество. Может, телефонная линия повреждена.

Он вылез из «вольво» и двинулся к черному ходу, нашаривая в кармане ключи. И тут он увидел белый грузовик: задние дверцы распахнуты, на землю опущена стальная лесенка. Они припарковались напротив парадного входа.

Воры. Он остановился. Они могли прочитать о Зое в газетах и приехать пошарить в ее доме. Место достаточно уединенное, можно как следует обыскать дом.

Он огляделся в поисках оружия, вспомнил, что на кухне были ножи. Он подбежал к двери и вставил ключ в замок.

Сквозняк едва не вырвал ручку из его пальцев. Эллиот скользнул внутрь, плечом захлопнул дверь и замер, вглядываясь в темноту.

Все изменилось. Стол и стулья исчезли. Все шкафы открыты, все ящики выдвинуты, и содержимое их — тарелки, кастрюли и сковородки, вилки-ложки, даже консервные банки — исчезло. Зато повсюду стояли коробки. Ящики для транспортировки. Рядом с печкой пристроилась стопка сложенных коробок, готовых к использованию, на каждой красным напечатано название транспортной компании.

Они увозили все.

Дверь в прихожую была открыта. Мужчины в спецовках пытались вынести обеденный стол через главный вход. Их послал доктор Линдквист или его сестра — взяла на себя заботы, пока брат лежит в больнице с пневмонией. Она хотела очистить поле боя. Хотела избавиться от бумаг Зои — если уже не избавилась.

Грузчики вышли на улицу. Эллиот рванул через прихожую вверх по лестнице. Может, Линдквист уже поправился. Может, он был в доме, поднялся в студию и нашел все: бумаги, компьютер, постель.

Он зашел в гостиную. Мебель исчезла. Стол Зои исчез. Чехлы разбросаны по полу.

Слишком поздно.

А потом он увидел коробки с архивом. Они были сложены рядом с печкой. Он опустился на колени, открыл верхнюю коробку. Письма были внутри.

Он поднялся в студию. Спираль писем по-прежнему лежала на полу, хоть и в некотором беспорядке. Страницы перевернуты, некоторые разбросаны по комнате. Часть фотографий упала. Но компьютер лежал там, где Эллиот его оставил, на столе.

Уничтожить улики. Он сгреб письма с пола, сорвал со стен оставшиеся фотографии и запихал все в коробки. Тень его кривлялась на позолоченной поверхности панели, стремительная, вороватая, словно первые наброски художницы, схватившейся за карандаш.

Золото — благородный металл. Оно все озаряет, но верно хранит секреты.

Он остановился. Что станет с письмами, после того как их заберут грузчики? Какая судьба их ждет?

Миф о Зое пластичен и прибылен. На карту поставлены репутации. Истина неуклюжа, парадоксальна и может стать помехой. Перед его глазами вспыхнула дробилка в саду доктора Линдквиста, сам доктор и его сестра, невозмутимо бросающие в нее связки писем и фотографий, одну за другой.

Он подошел к окну. Внизу грузчики мучились с обеденным столом, пытаясь понять, как он разбирается. С того места, где они стояли, им не был виден «вольво».

Он знал, что делать.

Понадобилось четыре захода, чтобы перенести все обратно в гостиную. Окно выходило на задний двор. Он схватил самую прочную на вид коробку и выбросил на снег. Она приземлилась с негромким стуком и перевернулась, половина содержимого высыпалась. За ней последовали еще четыре коробки. Самые мелкие он завернул в чехол и выбросил все вместе.

Он поспешил вниз по лестнице с ноутбуком через плечо и тремя последними коробками под мышкой. Рабочие загружали обеденные стулья, из кабины гремело радио.

Он подогнал «вольво» к дому и бросил коробки на заднее сиденье. Письма все еще были рассыпаны по земле. Он наклонился и начал собирать их. Из-за забинтованной руки не получалось как следует ухватить бумаги. Он совал их в карманы и за пазуху. Он должен забрать все.

— Эй!

Он поднял взгляд. У двери в кухню стоял мужчина. Эллиот прижал последние письма к груди и попятился к машине.

— Я был другом, — сказал он. — Ее другом.

Мужчина обернулся на дом. Молодой, высокий. Со светлыми волосами и бородой.

— Вернусь в другой раз.

Мужчина не двигался, похоже, он не знал, что делать.

Эллиот забрался в машину, дал задний ход, колеса буксовали в снежной жиже. Из дома вышел еще один грузчик, он разговаривал по мобильному. Когда «вольво» вывернула на дорогу, он бросился вдогонку.

В офисах «Экспрессен» еще кипит жизнь. Сквозь стену из закаленного стекла Эллиот видит ряды столов, за каждым кто-то сидит, все корпят в преддверии вечернего дедлайна. Туда-сюда снуют люди в рубашках с закатанными рукавами, на секунду задерживаются перед экранами телевизоров, настроенных на «Рейтер» или «Би-би-си», и снова куда-то бегут.

Администратор звонит по внутреннему телефону. Кто-то берет трубку, но не Керстин.

— Ее нет на месте. — Администратору за сорок, она густо накрашена, на голове у нее домашняя «химия». — Хотите оставить ей записку?

— Скажите, где мне ее искать? Это срочно.

Администратор посылает сообщение. Мотоциклист приносит сверток и идет обратно к лифту. На коммутаторе высвечиваются входящие звонки.

— Вы пробовали звонить ей на мобильный?

В ее голосе какая-то искусственная мягкость, как будто она разговаривает с больным человеком.

— Да. Она не берет трубку.

Администратор касается пальцем наушника.

— Секундочку. Он сейчас будет.

— Он?

— Матс. Стажер.

И действительно, появляется Матс, раз уж это так срочно. У него короткие рыжие волосы и темный костюм-двойка, который ему велик.

— Вы ищете Керстин Эстлунд?

Парень разглядывает исцарапанное лицо и забинтованную руку Маркуса.

— Именно. У меня есть информация насчет важной статьи, которую она пишет. — При слове «важной» брови практиканта заметно поднимаются. — Кто-нибудь знает, где она?

Матс прочищает горло.

— Кхгм. Ну не то чтобы…

Администратор отвечает на звонки и пристально наблюдает за ними.

— Не то чтобы? Она работает здесь, не так ли?

Матс горбится.

— Не то чтобы. В смысле, иногда. Приходит поредактировать.

Паника. Спазм в желудке.

— Но я думал, она журналистка. Она пишет статью. Она сказала…

Администратор сочувственно улыбается и наклоняется ближе. Эллиот видит рвение в ее глазах, желание продемонстрировать свою осведомленность. Вероятно, большинство сотрудников понятия не имеют, как ее зовут, но равнодушие это не взаимно. В голове у нее готово досье на всех и каждого.

— Она работала тут, когда была студенткой. Летом. А теперь просто… — Она беспомощно смотрит на Матса. — Видите ли, после того, что случилось, люди хотели помочь ей, но…

— Но что?

Она пожимает плечами, словно все очевидно.

— Ну, в штате ее нет. Она не занимает никакой должности.

Эллиоту становится жарко, у него кружится голова. Он хватается за стойку.

— С вами все в порядке?

— Что с ней случилось?

Матс скрещивает руки на груди, как бы отгораживаясь от возникшей неловкости.

— Это не секрет, — говорит администратор. — Она потеряла ребенка. А хуже этого ничего нет, верно? Ничего на свете.

Звучит, как будто она прочитала об этом в журнале.

— Вы не могли бы дать мне ее координаты? Домашний телефон, адрес?

Администратор качает головой.

— Простите. Мы не имеем права давать подобные сведения о сотрудниках.

— Вы только что сказали, что она не сотрудник. Послушайте: мне правда надо найти ее. Это важно.

Администратор колеблется. Матс теребит щетину на подбородке, он слегка заинтересован, быть может гадает, нет ли тут какой возможности, журналистской удачи, шанса сделать карьеру — или, равновероятно, все испортить.

— У меня есть важная информация, — добавляет Эллиот, глядя ему в глаза. Стажер сглатывает.

— Статья, которую она пишет, — спрашивает он. — О чем, говорите, она?

В ванной обнаружилась немаленькая аптечка: корпия, вата, антисептик. В шкафчике теснились упаковки таблеток и коричневые пластиковые бутылочки. Пока она осторожно снимала старую повязку, он задумался, не входит ли ипохондрия в список ее неврозов. Он поймал себя на том, что разглядывает незаметную, похожую на шрам вмятину на лбу.

— Хочешь знать, откуда у меня это? — Она следила за ним в зеркало.

— Нет-нет, извини, я…

— Хирургические щипцы соскользнули, когда мама рожала меня. Говорят, я ни в какую не хотела покидать ее утробу. Врачам пришлось тащить меня, а я — как это по-английски?

— Упиралась руками и ногами?

Она засмеялась.

— Упиралась руками и ногами. Мама сказала, у меня вся голова была в синяках.

Она вынула подушечку марли из-под основания его большого пальца. Плоть под ней была багровой и блестящей. Эллиота передернуло. Даже здоровая кожа была темно-желтой от йода.

— Не так уж и плохо, — сказала Керстин. — Подживает уже.

Большой, указательный, средний пальцы и ладонь пострадали больше всего, но кожа на них толстая и отек почти спал. Керстин намочила клочок ваты.

— Сейчас будет больно. Потерпи, хорошо?

Она держала его руку над раковиной.

— Расскажи о парижском автопортрете, — предложила она, словно поддерживая светскую беседу. — Что за история с ним связана?

Он помедлил.

— Ты имеешь в виду, почему он так важен?

— Нет. Этого я не имею в виду.

Она намочила вату под холодной водой и продолжила промокать его руку, уже чуть сильнее.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Я же говорила. У меня подруга в «Буковски». Она дала мне номер человека в Лондоне, который утверждает, что портрет принадлежит ему. Мистер Пол Коста. Я позвонила ему, сказала, что ты просил кое-что ему передать, и он совсем не удивился. Даже пошел за карандашом.

— Старый фокус. Должно быть, ты застала его врасплох.

— Да, с утра пораньше. Итак, я была права. Настоящий владелец — ты.

— Да. Она довольно долго принадлежала нашей семье. Около тридцати лет.

— Тогда зачем притворство? Если, конечно, вы ее не сперли.

— Мы ее не…

— Тогда?..

Она полезла в шкафчик, достала тюбик антисептического крема. Странно было видеть Керстин такой — энергичной, рассудительной, деловой. Как и смех, это совсем не вязалось с образом, сложившемся у него голове.

— Отчасти это вопрос этики. Я не мог написать в каталоге «Буковски» о своей собственной картине. Они очень нервничают из-за таких вещей. Конфликт интересов.

— А еще почему?

— Еще?

— Ты сказал, что это отчасти вопрос этики.

Эллиот смотрел, как она осторожно мажет кремом его ладонь. Холодок.

— Я не хотел, чтобы ее посчитали частью моего имущества. Скоро слушание о разводе. Все, о чем суд знает, он может отнять.

— Понимаю. Ты не хотел делиться с женой.

— Я вообще не собирался продавать портрет. Но потом ввязался в битву за дочь. И у меня не осталось выбора. Адвокаты дорого обходятся.

Керстин запястьем вытерла пот со лба.

— Я слышала об этом. Слышала, что ты пытаешься оставить дочь у себя.

Она закрутила тюбик с кремом, положила его в коробку, а коробку — в шкафчик. Усадив Эллиота на край ванны, полезла за свежим бинтом. Он не заслужил такой заботы и внимания, но не чувствовал в Керстин раздражения. Вот бы еще раз послушать, как она смеется.

Она села рядом с ним и достала бинт из бумажного пакетика.

— Тридцать лет назад ты был маленьким мальчиком, — сообщила она.

— Семь. Мне было семь.

— Тогда кто купил картину? Твой отец?

— Нет. Он ненавидел ее. Не хотел даже держать ее в доме.

Керстин туго натянула бинт наискосок его ладони.

— Значит, мать?

Эллиот медленно согнул пальцы и кивнул.

— Да. Она была шведкой. Она умерла.

— Я знаю. Прости.

Она начала наматывать марлю на его руку. Керстин словно клещами вытягивала из него правду, таившуюся глубоко внутри. Он гадал, как много она уже знает. Много лет назад, на одной лондонской пьянке, он под строжайшим секретом рассказал Корнелиусу Валландеру о том, как умерла мать. Это была нетипичная для него ошибка, и он сразу же пожалел о своей откровенности. Корнелиус не тот человек, который устоит перед соблазном распустить слухи.

— Она купила портрет за пару недель до смерти. Иногда мама возвращалась на родину, чтобы повидаться с семьей.

— Картина была очень дорогая? Отец взъярился из-за этого?

— Не знаю, сколько она стоила. Вообще не уверен, что мать ее купила. Записи о сделке нет. Картину ей могли просто подарить.

— Зоя?

Эллиот пожал плечами, словно у него до сих пор не было мнения на этот счет.

— Может быть. Может, они были знакомы.

— Но ты об этом ничего не знаешь.

— Прямых доказательств у меня нет. Никаких бесспорных улик. Но я уверен, между ними была какая-то связь. В смысле, почему именно эта картина? Столь важная, столь… незаменимая.

Керстин взяла его за руку. Во рту она зажала английскую булавку.

— Не дергайся, хорошо?

— Дело в том, что я не верю, что Зоя отдала бы — или продала, если уж на то пошло, — ее кому-то, кто не понимал ее. Кто не понимал, что она значит.

— Кто не был посвящен?

Эллиот помедлил. Керстин вынула булавку изо рта и посмотрела на него.

— В некотором роде — да.

— Может быть, именно это не нравилось твоему отцу. — Она защипнула марлю и медленно просунула острие булавки. — Дорогой подарок, какие-то отношения, в которые его не допускали. Его оставили в стороне.

На секунду он снова оказался на лестнице, слушая вопли. Ужасные звуки. Горячие слезы бегут по его лицу.

Он закрыл глаза.

— Он называл мою мать ледяной девой. Говорил, что она должна держаться от людей подальше, чтобы не растаять. Ему всегда казалось, что он недостаточно хорош для нее. А потом она неожиданно умерла.

Он поднял взгляд, увидел, что Керстин снова за ним наблюдает, изучает его. Она выглядела встревоженной.

Это был первый поезд из Москвы за месяц. Шестнадцать товарных вагонов и закопченный паровоз, ползущие через пустую страну, стуча колесами по разболтанным рельсам. Через неделю они доберутся до равнин Украины, откуда будет три, максимум четыре, дня до Черного моря.

В Севастополе они начнут новую жизнь, сказала ей мать. Там их никто не знает. Они захлопнут дверь в прошлое — в свои ошибки, горести — и никогда больше не откроют ее. Зоя не слишком сопротивлялась, хотя заплакала, когда поезд наконец тронулся. Их жизнь в Москве кончена. Для красных они всегда будут классовыми врагами, для остальных — провокаторами и доносчиками. Ненависть сжимала кольцо вокруг них. Даже Андрей уехал в Петроград, озлобленный и недовольный, женившись на девушке, которую, как он сказал, не любит.

Люди были везде, куда можно втиснуться — не только в вагонах, но и на крышах, и между вагонами. Они наваливали свои пожитки на буфера и держались изо всех сил. На каждой крупной станции состав осаждали люди с тюками. Их были тысячи. В любой миг поезд могли остановить и ограбить, несмотря на конвой, охранявший почтовый вагон. Но пока везло. Они не встретили ни одной вооруженной банды, из-за которых простаивало большинство железных дорог.

Зоя, ее мать и бабушка, одетые как нищенки, съежились в углу, за два вагона до паровоза, их лица почернели от сажи. Вокруг громоздились мешки железных обрезков, проволоки, угля, матрасных пружин — в общем, всего, что люди наворовали в городах и теперь надеялись выменять в деревнях на еду. В эти дни все в России превратились в спекулянтов, все, кроме чиновников и партийных деятелей, которые получали спецпаек. Или меняешь вещи на еду, или медленно умираешь от голода. Рабочие таскали продукцию с фабрик — части моторов, болванки, бутыли, — а когда станки ломались, их разбирали на запчасти. Тем, кто не состоял на государственной службе, не выдавали пайков. «Бывшие» продавали одежду и украшения, топили печи книгами. А когда больше ничего не оставалось, продавали себя или своих детей. Андрей написал ей из Петрограда, что на Невском сейчас рядами стоят хорошенькие девочки-буржуа, цена которым — кусок угля или ломоть хлеба. Зимой положение усугубилось. В Москве не осталось ни единого дерева. Пустые здания исчезали буквально за несколько часов, люди отдирали половицы, балки, черепицу с крыш, водосточные трубы. В погоне за едой и теплом величественные российские города — дворцы, проспекты, церкви — разбирали голыми руками кирпич за кирпичом.

По ночам поезд обычно останавливался, иногда на станции, но, как правило, в чистом поле. Если поблизости росли деревья или кусты, люди разжигали костры у железнодорожной насыпи, но после Орла это прекратилось. За Орлом начиналась бандитская страна, и костры были запрещены. Если выходила луна, поезд снова трогался, без предупреждения, двигаясь медленно, чтобы не врезаться в темноте в баррикады. Как-то ночью, разбив лагерь на склоне холма над путями, они услышали вдалеке стрельбу. Все замолчали, даже галдящая пьяная молодежь. Вторая очередь, третья — и тишина. Наутро за поворотом они увидели горящую деревню.

Рассказывали истории о войне на юге — в Харькове, Воронеже, Царицыне — страшные истории. Казаки сдирали кожу с живых людей или хоронили их головой вниз, так что ноги болтались снаружи, и делали ставки, кто будет дергаться дольше всех. Чекисты опускали руки и ноги жертв в кипяток, пока кожа не раздувалась, как воздушный шар, после чего ее можно было содрать одним куском. Родителей заставляли смотреть на пытки и смерть детей. Пленных бросали в доменные печи или спускали с горы в утыканных гвоздями бочках. В классовой войне пытки были единственным стоящим развлечением. Дебаты и споры уступили место террору. А поскольку важен был пример, а не наказание за проступок, личность жертвы не имела никакого значения.

Больше всего мучители любили кожу. Без кожи человек сам себе видится лишь куском сырого мяса. Живое мясо, кричащие лица. По ночам истории оживали в ее голове.

С каждой верстой они все глубже проникали в земли, охваченные войной. Места, мимо которых они проезжали, переходили из рук в руки несколько раз. У каждой деревни виднелись могилы, вороны рылись клювами в земле, а заполучив пищу, наваливались на нее, расправив крылья. Один раз Зоя увидела крестьянскую семью, лежащую под навесом — два старика, женщина, мальчик с темными спутанными волосами. Совсем как пьяные, уснувшие под забором. Но когда она разглядела оскалы ртов и пустые глазницы, то поняла, что они не спят.

В ту ночь ребенок впервые пошевелился внутри Зои. От удивления она села в постели, прижимая ладонь к животу. Потом он пошевелился еще раз, и еще. Это не случайные толчки — это разговор. Раз, два, три. Ребенок говорил с ней, сообщал, что он жив, растет, хочет родиться.

Она улыбалась в темноте.

Теперь их было двое, мать и дитя. Как икона в церкви. Она понимала, что это значит. Это значит, что пути назад нет. Юрия надо простить, и они будут жить дальше, вместе, плевать, что скажут люди. Ее мать заговаривала о разводе. Развод не проблема в новой России. Но этого не будет, потому что теперь они семья. Одно предательство не оправдание для другого.

Тогда она и дала имя ребенку — Александр. Он будет высоким и светловолосым, как отец, с темными, как у Зои, глазами. Она уже видела маленького мальчика на руках у отца. Видела, как он стоит навытяжку в своей курсантской форме.

То, как он снова замер в ее животе, подсказало Зое, что имя ему понравилось.

Александр Юрьевич.

На даче Матильды Кшесинской он имел бы успех. Душными летними вечерами дамы наблюдали бы за ним, прикрываясь веерами. Сердца их пропускали бы удар при его приближении.

Ее сын, ее гордость, ее утешение.

Она жалела, что не может рассказать обо всем Юрию. Жалела, что не может сказать ему, что все будет хорошо. Она представила, как он сидит в своей камере, измученный и сломленный, и заплакала. Она должна была найти способ сообщить ему о сыне. Это придало бы ему сил. Но это не важно. Она станет такой же, как мать. Она найдет в себе силы сражаться за троих.

Она подползла к окну и впервые после школы преклонила колени. Она смотрела на холмы и тусклые, мерцающие звезды и клялась Богу и Деве Марии, что не нарушит свой священный долг. Она родит ребенка в мире, сияющем любовью.

Она заснула с именем сына на устах. Утром Зоя пошла искать церковь, чтобы еще раз поблагодарить Бога и дать ему обет как подобает. Но все церкви были закрыты или охранялись солдатами. Наконец она очутилась у собора святого Владимира и замерла, глядя на его высокие белые стены и небесно-голубой купол. Она помнила его с детства, мадемуазель Элен водила ее сюда, но сейчас он казался еще прекраснее, прекраснее и неосквернимее, словно врата в небо.

Она знала, что обет следует принести здесь, лучше места не найти. Но все входы были закрыты, и хотя она ходила вокруг церкви и стучала во все двери подряд, никто не слышал ее. А если и слышал, то не впустил.

Мать Зои ошиблась. Зоя так и не забыла. Как только представился случай, она сбежала в Москву в надежде вернуть все на свои места. Но это было невозможно. Севастопольская операция лишила ее способности выносить ребенка. Когда она вновь забеременела два года спустя в Стокгольме, врачи сказали, что роды убьют ее. Но она не хотела отступать. Она готова была довериться Богу, Судьбе, Провидению и даже хотела отдаться на их милость. Но Карл не позволил. Он не мог так отпустить жену, с которой прожил всего год.

Эллиот закрыл папку. Он сидел у окна в квартире Керстин Эстлунд, смотрел, как проезжают мимо поезда, как светятся в тумане их желтые глаза.

Это кара за убийство ребенка Юрия. Зоя верила в это и несла этот груз. Обязанность матери — жертвовать собой ради ребенка. Но в стремлении начать жизнь сначала Зоя позволила принести в жертву собственное дитя. Дьявол выполнил свою часть сделки: он дал ей и ее матери все, на что они надеялись. Он дал им ключ к спасению, к свободе. Они заполучили свои новые жизни в безопасной Швеции. Все, чем Зоя наслаждалась, все, чем она стала, появилось благодаря той поездке в Севастополь. Ее искусство было куплено ценой крови ребенка Юрия.

Подобная женщина не способна стать проводником новой жизни.

Хильдур Баклин сказала, что Зоя не любила детей. В доказательство она поведала историю с рестораном в Остермальме: Зоя бросает салфетку и устраивает скандал из-за того, что дети слишком шумят во время игры. Знала ли Хильдур правду? Понимала ли, что Зоя чувствовала на самом деле? Эллиот кивнул своим мыслям. Конечно, она знала. Это лишь последняя вспышка злости, последняя жалкая попытка отомстить предавшей ее подруге.

Такие люди берут то, что им не принадлежит.

Хильдур была звездой сцены и экрана. Она умела давать интервью, умела выставлять себя в выгодном свете. И она знала о Севастополе.

Были картины, которые Зоя не позволяла миру увидеть, мрачные образы, которые изводили ее во сне и наяву. Они были частью ее прошлого, частью ее самой. Кандинский учил смотреть на мир внутренним взором, пропускать его через себя. Хильдур Баклин сказала, что он найдет художницу в ее работах. Зоя искала способ выразить то, что таилось у нее внутри, то, что могло все объединить, и в какой-то момент, уже после писем Карлу в 1933-м, у нее наконец получилось. Втайне она снова стала целой. Она нашла свой путь в золоте.

Оно все озаряет, но верно хранит секреты. Так она сказала «Обзору искусства Балтики» в 1969 году.

Эллиот вглядывался в туман. Цепочка фонарей вдалеке, видимо, вдоль набережной. Они горели сперва ярко, затем потускнели и вовсе погасли. Где-то взошло солнце, но стало даже темнее.

Картины на золоте прославляли совершенный мир, мир обновленный. В те годы Депрессии, между революцией и войной, они хорошо продавались. Но разгадки их внутреннего хаоса не было, пусть цветы — из шелка, лица — маски, а дворцы мерцают чересчур невинным великолепием. Этот мир — детский сон. Золото — это золото солнечных бликов на воде. Оно верно хранит секреты, но ничего не выражает, кроме собственной роскоши и отголосков православия.

Эллиот опустил взгляд на руку. Ожоги пульсировали, словно под повязкой билось второе сердце. Он сдвинул бинт и увидел обнаженную багровую плоть, блестящую и липкую на ощупь. Золото было кожей богов. Когда древние египтяне покрывали золотом свои саркофаги, они предполагали, что работа их выдержит вечность — и лишь расхитители гробниц виновны, что их ожидания не сбылись.

Неизменная, непроницаемая оболочка.

Даже критик Савва Лесков заметил эту связь. Он упомянул Тутанхамона, когда они встретились в «Буковски». Он говорил о рентгеновских лучах, о том, что золото непроницаемо для них, подобно свинцу.

Эллиот вспомнил его слова: «Если просветить рентгеновскими лучами обычную картину, легко увидишь, что внутри. Неудачные попытки, закрашенные части. Но с ее картинами этот номер не пройдет».

Аналитики слепы, сказал Лесков. В своих суждениях им приходится отталкиваться только от того, что на поверхности. Ошибки художницы, ее pentimenti, не видны никому.

Эллиот вскочил. Папка упала с его коленей. Фотокопии писем рассыпались по полу. Он прижал ладонь ко лбу.

Крымские картины. Он знает, где они. Он знает.

Он увидел мелькающий фильм Кристоффера Пальмгрена, увидел, как Зою застали врасплох. Увидел темные пятна на ее руках.

Он увидел нож с лезвием из волчьего клыка — в учебниках пишут, что такие используются для полировки.

Он увидел выражение лица Моники Пальмгрен, когда та поняла, что изображено на картине. Это была не глина, как он предположил. Не банальная подготовка к золочению.

Он прислонился к окну. Мимо прогромыхал экспресс.

Зоя — Андрею Бурову, февраль 1928-го: «Вся моя жизнь, все мои путешествия ничего не изменили. Когда я стою перед мольбертом, на меня нисходит это мрачное настроение, и все, чего я хочу — это спрятаться».

И она спряталась. Она спрятала правду о себе под ликом дарующего жизнь солнца, замуровала ее в золотом зеркале — истину, присутствующую в каждой картине, но доступную только ей одной. А на зеркале нарисовала невинные образы. Мир, увиденный чистыми глазами, глазами ребенка, который так и не родился.

Внутри, вот где были крымские картины: мучительные, безжалостные. Ее pentimenti. То, в чем она раскаивалась, волчьим клыком царапало и вгрызалось в глину.

Анубис, Хранитель Тайн.

Он снова вспомнил Хильдур Баклин, как она наблюдала за ним уголком глаза, разводя лирику о Николае Гоголе.

В конце жизни он обратился к Богу. Уморил себя голодом. Умерщвление плоти, так сказать.

Ничего другого она не нашлась сказать о великом русском драматурге.

К выбору материала Зоя предъявила особые требования. Нужен был такой чудак, как Фудзита, чтобы направить ее мысль в столь нетрадиционном направлении. Но это поддерживало в ней жизнь. Золото делало акт творения возможным, как и сказала Хильдур. Зоя всем сердцем верила в учение Кандинского. В каждую работу она вкладывала частицу себя, но втайне — ее исповедь и ее епитимья не были предназначены для глаз смертных. За доступным публике искусством сияющего золота таилось ее личное искусство горя и стыда. Они сосуществовали в едином пространстве, словно призраки и живые.

Она никогда не была свободной. Ни единого дня. Севастополь навеки стал ее тюрьмой.

Эллиот отошел от окна. Блокнот потерялся где-то между домом на побережье и квартирой Керстин. В коробках творилось черт-те что, их содержимое перепуталось во время поспешной эвакуации из студии Зои. Он опустошал их одну за другой, надеясь, что то, что он ищет, вовсе и не в блокноте, а на каком-нибудь огрызке бумаги. Он вывалил содержимое чемодана и разворошил ком грязной одежды. Наконец открыл ноутбук и обнаружил, что блокнот зажат между экраном и клавиатурой.

Он пролистал страницы и нашел заметку: «Хильдур Баклин — натурщица». Ниже стояло имя дочери, номер ее телефона и номер телефона дома престарелых.

Что Зоя рисовала? Что именно? Если Хильдур знает так много, она может знать и это. Он сделал достаточно, чтобы заслужить посвящение в тайну. Никто не имеет права и дальше держать его на обочине.

Он взял трубку и набрал номер. Два гудка. Веселый женский голос.

— Будьте добры, позовите миссис Хильдур Баклин.

— Секундочку.

Легкая музыка, струнные и фортепиано. Казалось, она никогда не закончится.

Тот же голос:

— Вы близкий родственник, сэр?

Голос более не веселый, но заботливый.

— Друг. Моя фамилия Эллиот.

— Сейчас я вас соединю.

Гудок. Кто-то, откашливаясь, поднял трубку.

— Миссис Баклин? Это снова Маркус Эллиот. Я навещал вас не так давно…

— Прошу прощения, мистер Эллиот. Вы говорите с Дэниелом Ренбергом. Я консультант.

— Консультант?

— Как я понял, вы были другом Хильдур.

У незнакомца был сильный акцент и, похоже, леденец во рту. Эллиот слышал, как он стучит о зубы.

— Да. Могу я с ней поговорить? Что-то не так?

— Боюсь, у меня печальные новости. Хильдур Баклин скончалась прошлой ночью. От удара. Как вы знаете, это был уже второй приступ. Семья была с ней до самого конца.

Хорошо отрепетированная речь, словно по бумажке прочитал. Секунду Эллиот гадал, насколько это далеко от истины.

— Мы бы хотели выразить вам наши искренние соболезнования. Если хотите, мы пошлем вам информацию о похоронах, как только они будут организованы.

Хильдур Баклин мертва. Натурщица Зои мертва. Единственная, у кого был последний кусочек мозаики. Единственная, кто мог подтвердить его догадки.

У него мелькнула безумная мысль, что Хильдур умерла назло ему. Умерла, чтобы сохранить тайны Зои.

— Вы не могли бы оставить ваши координаты? — спросил мистер Ренберг, сунув леденец за щеку.

Она была на улице, когда зазвонил телефон. Эллиот не походил на себя вчерашнего: он был спокоен и решителен. Это напугало ее еще больше.

— Я хочу, чтобы ты увидела кое-что. Мне нужен свидетель.

Ей показалось, что она слышит голоса на заднем плане.

— Маркус? Где ты?

— В хозяйственном магазине. В паре кварталов от твоего дома.

— Что ты там делаешь?

— Так, покупал кое-что. Я еду в аэропорт.

— В аэропорт? Ты уезжаешь?

Эллиот что-то сказал, но мимо проехал грузовик и заглушил его слова. Керстин прислонилась к стене.

— Маркус? Ты возвращаешься в Лондон? Ты это сказал?

— Пока нет. Дело в картине, Керстин. Она здесь.

Он словно подслушал ее мысли.

— Твоя картина? Автопортрет?

— Она здесь. Я хочу, чтобы ты увидела ее. Хочу, чтобы ты увидела все это.

— Я не понимаю.

— Давай встретимся там.

— Маркус? Что ты?..

— Она уже должна быть на складе. Он сразу за Мэрста. Я объясню тебе, как проехать. Я скажу им, чтобы тебя встретили.

Что за бред. Зачем им ехать на какой-то склад? И почему именно сейчас?

— Что ты собираешься сделать, Маркус? Надеюсь, не продать портрет? Ты говорил мне, что не хочешь его продавать.

Фургон выехал с боковой улочки и втиснулся между машинами. Яростно заревели гудки.

— Маркус?

— Я собираюсь показать тебе нечто необычайное. Нечто, чего не видел никто, кроме Зои.

— Что? Маркус, о чем ты говоришь?

— Пора открыть гробницу.

Проверка документов в отделе охраны задерживает его на пятнадцать минут. Мужчины в мешковатых форменных костюмах, с волосами, собранными в хвост. В накладных стоит имя отправителя — Пола Коста. Он прислал факс, но они все равно несколько раз звонят в Лондон, прежде чем пустить Эллиота на склад.

Контейнеры громоздятся в стальных клетках до самого потолка. На складе собачий холод, со стропил свисают яркие белые лампы. В углу вода сочится серебряной нитью из дыры в крыше, разбиваясь о цементный пол. Стены дрожат от грохота выруливающих на взлетную полосу самолетов.

Его проводят в клетку рядом с автопогрузчиком. Над кабиной еще горят предупредительные огни. Никто и не подумал обыскать его. Ему даже одалживают специальный нож, чтобы взрезать упаковку. Они открывают клетку, изучают свои распечатки и вытаскивают большую плоскую коробку. Потом снова запирают клетку и оставляют его одного, почти не бросая косых взглядов на его забинтованную руку.

Он смотрел на эту картину тысячу раз, после того как нашел ее в доме отца. Но теперь все будет иначе. Теперь он увидит ее другими глазами, глазами посвященного, глазами того, кто знает.

Он устраивает коробку на полу и разрезает толстый скотч. Внутри картина обернута в трехдюймовый слой пузырчатой пленки — кокон из белесого пластика. Он целую вечность вынимает ее единственной здоровой рукой. Он рвет и кромсает, тяжело дыша. Он хочет снова увидеть это лицо, темные глаза, алые губы. Он хочет увидеть картину во что бы то ни стало.

Он срывает последний слой упаковки. И наконец она снова с ним.

Выражение ее лица всегда было загадочным: она не хмурилась и не улыбалась. Он смотрит на нее и начинает видеть то, чего не замечал прежде: под экзотическим нарядом скрывается безжизненная кукла. Золото — вот что живо. Оно пульсирует, мерцает. Кровь струится по тайным венам.

Он шагает ближе. Автопортрет в маске — иллюзорное, поддельное «я». Приглашение заглянуть под личину, но не для всех, а лишь для тех, кто знает. А большую часть ее жизни не знал никто. Это был портрет китайской принцессы в Париже, некой безымянной знакомой Зои, которую она встретила, быть может, на одном из маскарадов, что так любили на Монпарнасе. Зоя поддерживала свой обман сорок лет, пока миссис Ханна Эллиот не появилась в ее доме осенью 1970-го.

Нож неплохо режет, но сможет ли он снять верхний слой? Ему нужен инструмент свежевальщика, изогнутое лезвие, которое не вонзится чересчур глубоко. Снимет позолоту, но оставит то, что под ней: Севастополь Зои, pentimenti Зои. В хозяйственном он купил трехдюймовый шпатель, удобный, со скошенной кромкой, достаточно острый, чтобы пронзить плоть. Продавец посоветовал ему обращаться с ним поаккуратнее. Осторожнее, а то порежете себя на кусочки, сказал он.

Рама из лакированного дерева отделяется от картины с резким щелчком. Он достает шпатель из внутреннего кармана, подносит его к панели. Рукоять инструмента, гладкую и твердую, непросто удержать в забинтованной ладони.

Начну с лица — нет, начну с нетронутого краской золота: левый верхний или левый нижний угол. Он водит туда-сюда стальным лезвием, силуэт его тенью мечется под мерцающей поверхностью золота. Призрак настоящего вторгается в прошлое, вторгается в Париж 1929-го, вторгается в дом Зои октября 1970-го, ища мести, ища покоя.

Керстин не видно. Он кивает сам себе. Она не придет. Да и с какой стати ей приходить? Ей нужно только одно — доказать свою правоту и подтолкнуть журналистскую карьеру. Она мечтает о мире, где все по правилам, где нет таких хитрецов, как он.

Руки его дрожат. Он перехватывает нож левой рукой.

Он вошел в жизнь Зои с наивными надеждами. Теперь он это понимает. Что-то в ее работах позволило ей избавиться от прошлого, забыть, что она потеряла, и начать жизнь сначала. Он надеялся обрести исцеление в кусках пересаженной бессмертной кожи. Но он обманывал себя. За Зоиным золотом таится яд. Письмена на гробнице — проклятия, потоки молчаливой ярости и горя. Заразные. Смертельные. Она запечатала их там, чтобы спасти, уберечь себя.

Хильдур Баклин сказала, что золото — вот то, что любила Зоя. Оно делало все это возможным, понимаете.

Он прижимает нож к лицу, рассеянно проводит холодным лезвием по небритой челюсти.

Одна жизнь спасена, другая отнята. Яд нашел путь наружу. Он забрал его мать, сделал его сиротой, когда ему было семь. Отчаяние, обманом лишенное одной жертвы, заявило права на две другие.

Светские иконы кисти художницы, отвергнутой Богом. Зоя рисовала церкви и монастыри, но только снаружи. Она не пересекала их порогов ни душой, ни телом, хотя и пыталась.

Свою погубленную жизнь.

Слезы щиплют глаза. Он утирает их рукавом. Выпусти яд. Пора. Он упирается плечом в прутья клетки, прижимает лезвие к золоту. Надо резать. Смирить инстинктивное желание чтить и беречь. Он должен резать, скоблить и царапать, пока все не выйдет наружу. Другого способа нет, нет пути назад. Всю свою жизнь он шел сюда.

— Маркус?

Похоже на голос в голове. Женский голос. Через секунду он понимает, что больше не один.

— Керстин. — Он выдавливает улыбку. — Как раз вовремя.

— Что все это значит? Что ты делаешь?

Даже завернутая в длинное пальто она словно мерзнет: плечи сгорблены, руки засунуты глубоко в карманы.

— Севастополь. Он здесь. Под золотом. Все под золотом.

Он отходит, чтобы она могла посмотреть получше, думая, что она все поймет инстинктивно. Она приближается, и золотые блики танцуют на ее лице. Она прекрасна в этом свете, божественна.

— Так вот он, автопортрет. — Она склоняет голову набок, хмурится. — Я думала, он похож на нее. Но на самом деле не похож, верно?

Даже сейчас она играет с ним.

— В этом весь смысл. В этом послание. Надо заглянуть внутрь. Разве ты не понимаешь?

Ее взгляд останавливается на шпателе.

— Маркус? Что ты делаешь? Ты же не… Ты же не собираешься испортить ее?

— От рентгеновских лучей проку не будет. Они не проникают сквозь золото.

Она смотрит на него, все еще силясь понять. Как будто сохранность картины имеет какое-то значение. Как будто он намеревается совершить святотатство. Несколько недель назад он думал бы так же.

— Черт, Маркус, ты, наверное, шутишь. Ты не можешь. — Она встает перед картиной. — Она же ценная. Ценное произведение искусства.

Она не понимает. Он качает головой, разозлившись.

— В задницу искусство.

Он отпихивает ее, но она не сдается, цепляется за его руку, трясет его, словно надеется пробудить ото сна.

— Маркус, подожди. Это бред. Это безумие.

Бессмысленные слова.

— Я хочу посмотреть. Вот и все. Я хочу посмотреть.

— Ты не имеешь права уничтожать эту картину. Тебе нужна эта картина.

Как жаль, что она не понимает. Как жаль, что он не может объяснить. Но теперь он видит, что зашел слишком далеко, чтобы разделить свое знание с кем-то. Некоторые вещи надо испытать, чтобы понять.

— Я должен это сделать, Керстин. Уйди с дороги, пожалуйста.

Она делает шаг в сторону, всего один шаг. Смотрит, как он замахивается ножом, как вгрызается им в край панели. Ему не нравится, что она наблюдает за ним своими темными глазами. Ее отчаяние задевает его.

Очередной самолет ревет моторами.

Работы — их плоть и кровь. Это они сами.

Хильдур Баклин, подруга и враг Зои, унесла ее тайну в могилу.

Нож вздрагивает от соприкосновения с деревом, словно скальпель, наткнувшийся на кость. Надо действовать тоньше, найти просвет между шпатлевкой и позолотой. Он выдергивает нож. Часть его хочет просто уничтожить картину.

Керстин тянется, берет его за руку.

— Что, если там ничего нет, Маркус? Что тогда?

— Там что-то есть. Если бы ты знала то, что знаю я…

— Что ты знаешь? Маркус, ты даже не был знаком с ней.

Керстин снова мешает ему. Он отпихивает ее, но она не отступает. Совсем как Зоя и Ален на берегу в Ла-Марсе. В день, когда она хотела купаться на виду у всех. Сладострастие как опий.

Керстин просит, чтобы он посмотрел на нее.

— Все так, как ты мне говорил. Прошлым вечером, помнишь? Ты сказал, что когда смотришь на картины Зои, то словно глядишься в зеркало. Так все и есть. Именно это и происходит. Подумай.

Он качает головой. Ее слова так нелепы, что хочется смеяться.

— Я же слышала. Все, что ты говоришь о ней, все, что ты… предугадываешь — это ты. Ты сам. История у тебя в голове, уж не знаю, о чем она, но это твоя история, а не ее.

Он задыхается. Хватается за прутья клетки, смотрит под ноги. Цементный пол гладкий и скользкий. Слишком много мыслей в голове. Перегружен. Его вот-вот стошнит. Он закрывает глаза и видит только живое золото.

— Ты ошибаешься. Я знаю, что я знаю.

— Зоя, которую я видела, жила в мире с самой собой. Иначе она не смогла бы мне помочь.

— В мире. Сомневаюсь. Смирилась — может быть.

— Маркус, послушай…

— НЕТ! — Она потрясенно отшатывается. Он тяжело дышит. — Уходи. Я ошибся, вызвав тебя сюда. Извини. Возвращайся к… своим делам.

В его голосе звенит насмешка, оскорбление. В пульсирующей тишине он сознает, что обидел ее.

— Ты не имеешь права. Не имеешь права лезть. Вот что ты делаешь, ясно? Сам знаешь. Ты лезешь в то, что тебя не касается.

— Я хочу, чтобы ты ушла.

— Это тебе ничего не поможет понять. Ничего.

Он выпрямляется.

— Просто. Оставь. Меня. Одного.

Ему знаком этот голос, эта ледяная ярость. Они принадлежат отцу.

Медленно Керстин сует руки обратно в карманы. Он знает, как все это выглядит для нее: хуже, чем воровство Линдквиста, хуже, чем вранье Корнелиуса. Это наследие Зои. Картину нельзя будет восстановить. Почему ее это волнует?

Он хочет как-то исправить положение, но слова не идут на ум. В любом случае, слишком поздно. Он опоздал на тридцать лет. Он не знает, как достучаться до нее. Никогда не знал. Часть его умерла, когда ему было семь лет.

Он слышит, как она поворачивается и идет прочь.

Что, если там ничего нет? Что тогда?

Шаги ее все тише.

Истина под золотом. Вот что важно. Секреты, спрятанные навечно. Разговор Зои с непознаваемым Богом. Ответы.

Он хватает нож обеими руками и бросает один, последний взгляд через плечо.

Керстин все еще стоит, наблюдая за ним. И несмотря ни на что, он этому рад.

— Есть другой способ посмотреть, если тебе действительно это нужно. Думаю, я могу все устроить, если ты так хочешь.

Стокгольмская прокуратора не смогла установить, была ли подпись на завещании Зои подлинной, и какое-то время казалось, что все усилия Керстин пропали втуне. Но потом случился неожиданный прорыв. Проверка компьютера, на котором было составлено завещание, — компьютера, принадлежащего адвокату Петера Линдквиста Томасу Ростману, — обнаружила, что документ был подготовлен позже, чем он якобы был подписан в присутствии свидетелей. На самом деле он был датирован семнадцатью часами позже официального времени смерти Зои.

Многие пострадали в результате разразившегося скандала. Линдквист, Ростман и Корнелиус Валландер были арестованы, обвинены в многочисленных мошенничествах и отпущены, дав подписку о невыезде. Они признались в соучастии, хотя Валландер продолжал настаивать, что всего лишь помогал старому другу. Его уверили, что фальшивое завещание было составлено в соответствии с пожеланиями Зои, пусть она и не смогла подписать его. Он тут же уволился из «Буковски», до того как его коллеги узнали о том, что произошло.

Керстин написала эксклюзивный материал для «Экспрессен». За ним последовал целый ворох статьей, осветивших каждый аспект дела, включая кампанию по привлечению международного интереса. Статьи цитировали Маркуса Эллиота как человека, более других сделавшего для раскрытия аферы. Через две недели после выхода статьи Керстин Эллиот получил чек от «Буковски»: полную оплату за каталог, который он так и не написал, плюс надбавка «за расходы» и записка от исполнительного директора Фредерика Валя. Валь благодарил егоза «особое усердие», с которым он провел свое исследование, и за то, что он помешал «делам принять намного более серьезный оборот». Керстин предложили штатную работу в «Экспрессен», но она отказалась в пользу места младшего репортера в конкурирующей газете.

«Буковски» отменили ретроспективу Зои. У них был для этого прекрасный повод, ведь принадлежность очень многих картин оказалась под сомнением. На самом деле уважаемый аукционный дом поспешил откреститься от всего этого дела как можно скорее. Позднее, тем же летом, была организована выставка поскромнее в галерее в стокгольмском районе Катаринавэген, где Зоя жила и работала большую часть своей жизни. Одной из картин, представленных на этой выставке, стал парижский автопортрет. Также был представлен ряд работ, принадлежащих Льву Демичеву, хотя часть наиболее значительных картин, по слухам, ушла частным коллекционерам в России. Суммы сделок так никогда и не стали достоянием общественности.

Шведские власти вдруг спешно принялись перераспределять наследие Зои в соответствии с ее собственными пожеланиями. Семьи Пальмгрен и Баклин были среди тех, кто получили картины и тут же продали их. Остаток наследства, в том числе дом в Сальтсёбадене, был поделен между шведскими благотворительными обществами, как и хотела Зоя. Наконец, после длительных совещаний, бумаги Зои были подарены архиву Национального музея Швеции.

Эллиот вернулся в Англию в начале апреля, за две недели до слушания, которое должно было решить судьбу Терезы. К этому времени Гарриет Шоу вполне была готова бросить вызов Майлзу Хэнсону в суде. Загадочные русские источники Хэнсона, которые угрожали объявить ее клиента преступником, неожиданно испарились. Хэнсон был вынужден признать, что не в состоянии разыскать их. Гарриет начала подозревать, что это был всего лишь блеф, и даже подумывала подать жалобу в Общество юристов. «Это только доказывает, что у них нет ни малейших шансов», — оптимистично заявляла она.

Но слушание так и не состоялось.

Маркус Эллиот и Надя договорились о встрече в кафетерии в Холланд-Парк. Они оба знали это место, но оно не имело для них никакой сентиментальной ценности. Эллиоту так было легче. Он твердо решил избежать приступов ностальгии, какими бы заманчивыми они ни были. Он хотел говорить только о Терезе и о ее будущем.

Сначала это было трудно. Он встал в очередь за кофе, пока Надя сидела снаружи в одиночестве, то скрещивая, то вытягивая ноги, и время от времени шугала настырных голубей. Она выглядела бледной и хрупкой и надушилась сильнее, чем того требовали обстоятельства, но в ней была настороженность и жесткость, которые не сулили ничего хорошего. Однако она пришла, и это главное. Эллиот подозревал, что для этого ей пришлось пренебречь советами адвоката.

Пять неловких минут они болтали о том о сем. Он рассказал ей кое-что о Швеции и планах написать книгу по искусству России XX века, для которой он уже практически нашел издателя. Она поведала ему, что работает на полставки в музыкальном магазине. Они впервые беседовали как простые знакомые, и в этом было что-то невыносимо искусственное. Когда они заговорили о дочери, пусть пока о вполне невинных вещах, таких как группа в садике и домашние проказы, он ощутил, что Надя напряглась, словно в ожидании атаки.

— Кстати, где она сейчас?

— С Мэгги Уильямс.

Он нахмурился.

— Мэгги?..

— Они живут через дорогу. Мэгги и Том. У них трехлетний сын. Джош, помнишь?

— Ах да. Конечно. Джош. — Он смутно вспомнил барбекю с дымком и сад, полный незнакомых людей. — Я хотел бы увидеться с ней.

Через секунду Надя тихонько кивнула.

— Хорошо. Когда?

— Может, сегодня? Вернемся вместе, будет для нее сюрприз. Я долго не задержусь.

— Прямо сейчас?

— Я просто предложил. — Надя смотрела на него, несомненно гадая, не ловушка ли это, не стоит ли ей для начала позвонить адвокату и удостовериться, что все чисто. — Я хочу, чтобы она увидела нас вместе, вот и все. Ненадолго.

Он задержал взгляд на футбольном матче в Саутфилде, который был в самом разгаре. Уголком глаза он заметил, как она сглотнула.

— Хорошо. — Она натянуто засмеялась. — Тереза все равно постоянно о тебе спрашивает. Я устала объяснять ей, почему тебя нет.

— Что ж. Может, ты дашь мне попробовать? Тогда она будет знать, чего ждать.

Мгновение Надя сидела очень тихо. Они уже вышли за рамки и направлялись на минное поле sub judice.[24]

— Не понимаю. Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что, допустим, Тереза останется с тобой, — произнес Эллиот, глядя в пустую чашку. — Что тогда?

После этого все стало проще. Надя сказала, что не собиралась возвращаться в Прагу. Она поняла, что несмотря на все неудобства, Терезе лучше остаться в Англии, в Лондоне. И уже решила, что девочка будет видеться с отцом как можно чаще. Очень важно, чтобы она росла, не считая, что родители враждуют. Она объяснила, что сражалась так отчаянно лишь потому, что адвокаты сказали, что у нее нет выбора. Они утверждали, что Эллиот хочет разделаться с ней, заявить, что она плохая мать, и навсегда забрать Терезу. Конечно, адвокаты были правы.

Они тут же пришли к соглашению. Эллиот знал, что в суде он едва ли добился бы большего. Осталось лишь обменяться письмами. Эллиот даже заговорил об алкоголизме Нади. Она сказала ему, что уже бросила пить с помощью друга-музыканта по имени Джеймс. Он несколько раз сидел с нею по ночам, когда видел, что она может сорваться. Но теперь с этим покончено. Она сказала, что сейчас в ее доме нет ни капли спиртного.

Им было еще о чем поговорить. Эллиот много думал об их браке, о том, когда все пошло не так, о том, что было неправильно с самого начала. Но, в конце концов, дела значат больше, чем слова. И в их соглашении забыть вражду и вместе воспитывать дочь было молчаливое признание вины обеих сторон. Ошибки нельзя исправить, но это не значит, что их надо заново переживать каждый день.

До поездки в Швецию он собирался когда-нибудь окончательно выяснить, действительно ли Тереза его дочь. Он даже узнал, сколько стоит анализ ДНК — как оказалось, больше, чем он мог себе позволить в тех обстоятельствах. Но в Англии его решимость растаяла. Его брак с Надей распался; но его любовь к Терезе — навсегда. Он ехал по сумеречным улицам, стоял на светофорах, глядя, как мимо проносится плотный вечерний поток машин, и кивал собственным мыслям: никакое знание не сможет изменить того, что он чувствует сердцем. А если Тереза и не его дочь, то это знание ему не нужно.