К дому, где была назначена встреча, я подъехал уже частной дорогой, которая полого поднималась вверх, а затем перешла в ровную площадку. Выйдя из машины, я с интересом посмотрел назад, на лежащий внизу город и башни Миссии церковного братства, а также на здание суда, наполовину погруженного в густую зелень.

Кроме тихо гудящей внизу автострады, до моих ушей доносились лишь удары по теннисному мячу где-то поблизости. Я только что свернул на эту частную дорогу и с любопытством оглянулся вокруг.

Невдалеке виднелся теннисный корт, огражденный сеткой. Он соседствовал с большим особняком, где меня ждал мистер Бемейер. Через проволочную сетку я внимательно посмотрел на играющих на площадке. Коренастый мужчина, на голове которого красовалась полотняная шляпа, яростно играл с подвижной блондинкой. Серьезная сосредоточенность этой пары, быстро и ловко передвигавшейся по замкнутому пространству корта, вызвала у меня почему-то ассоциацию с резвящимися на прогулке заключенными в тюремном дворе.

Я подошел поближе к разделявшей нас металлической сетке.

Проиграв несколько подач подряд, мужчина с досадой крякнул. Лишь теперь он соизволил, наконец, заметить мое присутствие у корта, и прервал игру. Затем подошел к ограждению и хмуро спросил:

— Мистер Арчер, не так ли?

— Да, частный детектив Арчер.

— Вы опоздали!

— К сожалению, это так. Я не смог быстро найти сюда дорогу.

— Достаточно было спросить любого в городе. Все знают, где проживает Джек Бемейер! Даже приземляющиеся здесь неподалеку самолеты используют мой дом в качестве ориентира.

Об обоснованности его последних слов я мог и сам догадаться. Особняк Бемейеров мог действительно являться удобным ориентиром с воздуха. Это было белое огромное здание из местного камня, которое резко возвышалось над местностью, да и над всем вокруг в Санта-Тереза.

К нам приблизилась и партнерша Бемейера по теннису. Она казалась гораздо моложе его. Я внимательно посмотрел на ее худощавое лицо, красивую фигуру зрелой, но заметно стареющей женщины, что ее несколько смутило.

Джек Бемейер не счел нужным меня представить. Поэтому я сделал это сам.

— Лу Арчер, частный детектив.

— А меня зовут Рут Бемейер. Приятно познакомиться! Наверное, вам хочется чего-нибудь выпить, мистер Арчер?

— Оставь, Рут! — грубо оборвал ее Джек Бемейер. — Не будем разыгрывать светское гостеприимство. Этот человек прибыл к нам по делу, а не для любезной беседы.

— Да, это так, — согласилась Рут Бемейер. — У меня, действительно, случилась неприятность: украли картину, сэр.

— Рут, если ты не против, то я сам расскажу обо всем этом.

Он провел меня в дом. Его жена молча шла на некотором расстоянии за нами. Внутри помещения ощущался приятный холодок, сочетавшийся с какой-то давящей атмосферой отчужденности. Резиденция Бемейеров напоминала скорее общественное учреждение, чем обжитый и уютный жилой дом. Мы прошли через большой холл. В одной из комнат Бемейер указал мне на свежий след на стене, где виднелись два небольших крючка, видимо, ранее поддерживавших исчезнувшую картину.

Я, как всегда, приготовился коротко записать необходимые данные. Достав блокнот и ручку, я спросил:

— Когда украли картину?

— Вчера, — хмуро ответил Бемейер.

— Вернее, вчера я заметила ее отсутствие на стене, — вмешалась Рут Бемейер. — Необходимо, пожалуй, вам объяснить, что я не вхожу ежедневно в эту комнату…

— Картина застрахована?

— Нет, на нее не было отдельного полиса, — ответил теперь уже муж. — Но все в этом доме, наверное, застраховано.

— Сколько примерно могла стоить пропавшая картина?

— Пожалуй, тысячи две…

— Нет, значительно больше! — уверенно поправила она мужа. — В пять-шесть раз дороже названной суммы. Цены на картины Хантри теперь сильно возросли.

— Я не знал, что ты следишь за ценами… — отозвался Бемейер недовольным тоном, подозрительно посмотрев на жену. — Говоришь, картина стоит десять-двенадцать тысяч? Разве ты столько заплатила за нее?

— Я не скажу тебе, за какую цену я приобрела эту картину, так как купила ее за собственные деньги! — несколько сурово ответила она.

— Я думал, что у тебя уже прошло помешательство на Хантри…

Ее лицо окаменело: лишь через минуту она решительно проговорила:

— Я уже более тридцати лет не видела Хантри… Он ничего общего не имеет с покупкой картины!

— Так, по крайней мере, утверждаешь ты… — с ехидцей отозвался Бемейер.

Рут тоже бросила мужу в ответ какое-то острое замечание, словно желая одержать над ним победу более значительную, чем в игре в теннис. Она подчеркнуто добавила:

— Ты завидуешь уже мертвому мужчине…

Ее супруг саркастически рассмеялся:

— Ты говоришь сплошную чушь по двум причинам… Во-первых, ты хорошо понимаешь, что я не завистлив по натуре, а, во-вторых, я не слишком-то верю в его смерть.

Оба они продолжали зло препираться таким образом, словно забыв о моем присутствии. Похоже, что продолжалась их давняя перепалка, где каждый из них не боялся довести спор до прямого столкновения. Было ясно, что грубый и надменный Джек Бемейер сполна проявлял все эти качества по отношению к своей жене. Мне уже стала надоедать пассивная роль невольного слушателя. Я решительно вмешался, сказав:

— Кто же такой Рихард Хантри, о котором вы несколько раз упомянули?

Женщина вздрогнула, потом посмотрела на меня с оттенком изумления:

— Неужели вы никогда не слышали о Хантри?

— О нем никогда не слышало большинство жителей земного шара! — сердито заявил Джек Бемейер.

— Это ложь! — запальчиво ответила Рут. — Он был широко известен уже в год своего исчезновения, хотя тогда ему не исполнилось еще и тридцати лет.

В голосе миссис Бемейер слышалось едва сдерживаемое волнение. Я перевел взгляд на лицо ее мужа. Оно стало багровым, а в глазах сверкала злоба.

Шагнув вперед, я стал между ними, и, обратившись уже только к миссис Бемейер, спросил:

— Объясните, пожалуйста, как именно исчез Рихард Хантри.

— Он исчез в том же году… — ответила она взволнованным голосом. — В Санта-Тереза…

— И когда?

— Уже более двадцати пяти лет назад… Он вроде бы решил все бросить… как утверждал в своем последнем письме. И исчез, чтобы отправиться искать «новые горизонты»… как он выразился…

— Он вручил это письмо вам?

— Нет, не мне… — она горестно покачала головой. — Он оставил последнее письмо своей жене, которая опубликовала потом его содержание в печати, сделав всеобщим достоянием… Я никогда больше не видела Рихарда, которого знала в дни нашей молодости в Аризоне…

— Однако нельзя сказать, что ты не старалась встретить его потом! — едко и зло добавил Джек Бемейер. — Это же ты захотела поселиться здесь, в Санта-Тереза, выстроить этот дом рядом с виллой Рихарда Хантри.

— Не сочиняй небылицы! — сердито вскричала Рут Бемейер. — Ведь это именно тебе взбрело в голову строиться на этом месте. Что касается меня, то я просто согласилась. Ты отлично знаешь это!

— Сейчас я уже ни в чем твердо не уверен, — резко отпарировал он и поспешно вышел из комнаты.

Миссис Бемейер сделала несколько шагов за ним, потом сердито покачала головой и вернулась ко мне, остановившись у окна со все еще взволнованным выражением лица.

— Мой муж ужасно завистлив… — тихо пояснила она.

— Разве меня пригласили сюда лишь для этого?

— Он пригласил вас по моей просьбе. Мне очень жаль потерять исчезнувшую из этой комнаты картину… Это единственная картина Рихарда Хантри, которая у меня была…

Я присел сбоку на огромное кресло, приготовившись вновь делать короткие заметки в блокноте.

— Можете ли вы коротко описать исчезнувшую картину?

— Это был довольно условный портрет молодой женщины. Сочные яркие краски обычно используются в Индии, но Хантри часто предпочитал их в своих работах. У этой молодой женщины на портрете светлые волосы и красно-черная шаль. В те годы, когда он исчез, Рихард Хантри находился под сильным влиянием индийской школы живописи…

— Именно в то время и был написан портрет?

— Честно говоря, я этого не знаю. Человек, продавший мне эту картину, не сказал о времени ее написания.

— Откуда вы знаете, что то был оригинал, а не копия?

— Думаю, это легко подтвердить даже по внешнему виду портрета. Продавец также гарантировал ее подлинность. Он прежде, еще в молодости, в Аризоне, был другом Хантри, а сам лишь недавно живет здесь, в Санта-Тереза.

— Как его имя?

— Поль Гримес.

— Есть ли у вас фотография исчезнувшей картины?

— Лично у меня ее нет, а вот у Гримеса есть фотокопия. Я уверена, что он позволит вам посмотреть на нее. У Поля Гримеса небольшая картинная галерея в нижней части города.

— Видимо, будет лучше, если я сразу же с ним свяжусь и поговорю. Можно мне позвонить ему от вас?

Миссис Бемейер кивнула головой и провела меня в другую комнату, где возле большого черного бюро, рядом с окном, сидел Джек Бемейер с хмурым, сердитым выражением лица. Разрисованная панель бюро неплохо сочеталась с изысканным дубовым покрытием стен. Джек Бемейер даже не повернул голову при нашем появлении в комнате. Он всматривался в висевшую на стене четкую фотографию, сделанную, по всей вероятности, с самолета. Это был крупный фотоснимок самой большой и мрачной дыры в земле, которую мне приходилось когда-либо видеть.

— Это была моя бедная шахта… — проговорил он, как бы ища у меня сочувствия.

— Я всегда невольно испытывала нервозность при виде этой мрачной фотографии… Просто не могла спокойно выносить ее вида, — добавила его жена, нервно поводя плечами. — И давно просила снять ее со стены…

— Но лишь благодаря этой «мрачной шахте» у тебя появился роскошный дом! — сердито возразил Бемейер.

— Вероятно, я ребенок счастья, как ты считаешь… Джек, ты не против, чтобы мистер Арчер позвонил отсюда?

— Конечно против! — резко ответил он. — В доме, который стоит четыреста тысяч долларов, должен же быть уголок, где я бы мог спокойно посидеть!

Рассерженный нашим приходом, Джек Бемейер резко вскочил с кресла и стремительно вышел, предоставив в наше распоряжение телефонный аппарат.

Рут Бемейер укоризненно покачала головой, а потом небрежно оперлась плечом о дверной косяк, невольно демонстрируя в полосе света очертания своей фигуры. У нее уже не было утонченной молодости, но теннис и живость характера, видимо, помогали ей и теперь сохранять стройность и грацию.

— Ваш муж всегда так раздражителен и предпочитает уединение? — спросил я с улыбкой.

— Нет, раньше он таким не был. Его нервы особенно расстроились в последнее время.

— По поводу пропавшей картины тоже?

— Это лишь одна из дополнительных причин.

— Какие же остальные? — спросил я, не сдержавшись.

— В сущности, их можно тоже связать с пропавшим портретом… — задумчиво ответила Рут Бемейер. Она заколебалась перед тем, как дать дальнейшие пояснения. — Видите ли, наша дочь Дорис доставляет нам всем определенные неприятности… Она учится в университете, но в последнее время стала общаться с молодыми людьми, которые едва ли ее достойны.

— Сколько ей лет?

— Двадцать. Она на втором курсе университета.

— Она живет с вами?

— Нет, к сожалению. Ушла месяц назад. Нашла для себя квартиру, рядом с университетом. Я очень хотела, чтобы она осталась жить с нами, но Дорис не послушалась. Сказала, что имеет полное право сама управлять своей жизнью… Как я или Джек… Она всегда отрицательно относилась к тому, что Джек пьет… И к тому, что я пью тоже… если уж вы хотите знать всю правду!

— Употребляет ли Дорис наркотики?

— Пожалуй, нет… — задумчиво ответила она. Женщина немного помолчала и, мысленно представив себе жизнь дочери, которой едва ли понравилась бы такая откровенность, потом тихо добавила: — Мне не очень-то нравятся некоторые лица, с которыми Дорис бывает в последнее время…

— Вы имеете в виду кого-то конкретно или же вообще сам факт?

— Есть один парень… Фред Джонсон, которого Дорис как-то привела к нам в дом… Для молодого парня он уже староват, ему около тридцати, не меньше. Это один из тех «вечных студентов», которые постоянно крутятся вокруг университета, потому что им нравится тамошняя атмосфера. Возможно, они не имеют иного заработка на жизнь.

— Вы подозреваете, что он мог украсть вашу картину?

— Я не стала бы это утверждать столь категорично… Но он интересуется искусством, работает в местном музее, посещает лекции в этой области знаний. Он интересуется Рихардом Хантри и, по-моему, немало знает о его творчестве.

— Подобное можно сказать почти о всех здешних студентах университета, посещающих факультет искусств, — возразил я.

— Допустим, что так… — кивнула она. — Однако Фред Джонсон, будучи у нас в доме, особенно интересовался этой картиной.

— Не сможете ли вы описать мне Фреда?

— Попробую…

— Цвет волос? — подсказал я.

— Они у него рыжие, довольно длинные. Немного редковатые на макушке. Он компенсирует это длинными, похожими на щетку, усами. Плохие зубы… И еще одно: у него длинный нос… Вот и все.

— А цвет глаз? Голубые?

— Скорее зеленоватые. Именно его глаза, их взгляд больше всего меня и беспокоят… Он никогда не смотрит вам прямо в лицо, когда разговаривает.

— Он высокий или низкий?

— Среднего роста… где-то метр семьдесят… Довольно худой. В общем, его можно даже назвать симпатичным, поскольку некоторым девушкам нравятся такие мужчины.

— Например, Дорис?

— Боюсь, что так… Он, видимо, нравится ей больше, чем мне бы этого хотелось…

— Фред хвалил пропавшую картину, когда рассматривал ее у вас в доме?

— Он был просто пленен и очарован этой картиной-портретом, уделил ей больше внимания, чем моей дочери. Да и потом создавалось впечатление, что он скорее приходит сюда, чтобы вновь посмотреть на портрет, чем встретиться с Дорис.

— Он что-либо говорил на эту тему?

Рут Бемейер почему-то снова заколебалась с ответом.

— Он… утверждал, что этот портрет Рихард Хантри рисовал по памяти, а не с натуры… Это делало его еще более ценным и редким.

— Говорил ли он тогда о его цене?

— Он лишь спрашивал, сколько я заплатила за картину… Но я не хотела говорить на эту тему, поскольку это моя маленькая тайна…

— Я постараюсь ее сохранить, — заверил я.

— Я тоже, — задумчиво покачала головой Рут Бемейер, видимо, так и не желая говорить ни с кем о сумме, которую она заплатила за картину.

Она открыла верхний ящик шкафчика и вытащила оттуда телефонный справочник абонентов Санта-Тереза.

— Вы ведь хотели позвонить Полю Гримесу, — напомнила она, протягивая справочник. — Только не пытайтесь выведать у него цену картины. Впрочем, если даже вы ее узнаете, то обещайте, пожалуйста, никому о ней не говорить.

Я выписал адрес Поля Гримеса и номер его телефона. Но не домашний, а телефон его картинной галереи, расположенной в нижней части города. Затем набрал этот номер и подождал ответа. В трубке послышался голос женщины. Он был немного гортанный, какой-то экзотический. Я узнал, что мистер Гримес сейчас беседует с клиентом, но скоро освободится. Назвав свое имя, я попросил предупредить его о том, что заеду немного позднее.

— Прошу не говорить ей обо мне… — тихо попросила Рут Бемейер, наклонившись почти к самому моему уху.

— Кто это? — так же тихо поинтересовался я у нее, наклонив трубку телефона в сторону.

— Ее, кажется, зовут Паола… Обычно он представляет ее как свою секретаршу. Но, по-моему, она имеет более тесные отношения со своим шефом…

— Почему у нее такой сильный акцент?

— Она из Аризоны, частично индианка.

«Снова все та же Аризона!» — мелькнула у меня мысль. Я невольно перевел взгляд на висевшую на стене фотографию шахты, находившуюся в той же местности, в Аризоне.

— Оказывается, все это дело крепко связано с Аризоной… — задумчиво проговорил я. — По-моему, вы недавно упомянули в нашем разговоре, что и Рихард Хантри прибыл в Санта-Тереза тоже из Аризоны, не так ли?

— Да! Все мы оттуда родом и юность провели именно там. Но потом, как видите, приземлились здесь, в Калифорнии…

— А почему вы приехали именно сюда? — полюбопытствовал я.

— Вы, по-видимому, вспомнили недавний упрек мужа в мой адрес… Мол, это был как раз тот город, куда переехал Рихард Хантри, что заставило и меня поселиться здесь…

— Это правда? — спросил я напрямую, не прибегая к дипломатии.

— Крупица правды в этом есть… Рихард был единственным хорошим художником, которого я лично знала. Он научил меня смотреть на все вокруг как-то по-особому. Я была увлечена идеей поселиться в городе, где были созданы его наилучшие произведения… Не знаю, поймете ли вы меня. Все основные картины Рихард Хантри написал сравнительно за короткое время: семь лет. А потом неожиданно исчез…

— Когда это было?

— Если вам нужна точная дата, так это август 1950 года!

— Вы уверены в том, что он исчез по собственной воле? Его ведь могли убить, похитить?

— Это исключено! — горячо и уверенно возразила она. — Я ведь уже говорила, что он оставил письмо своей жене…

— Она все еще живет в этом городе?

— Да. Вы легко можете увидеть ее виллу из любого окна нашего дома. Она расположена внизу, неподалеку отсюда.

— Вы знакомы с ней?

— Когда-то были даже близки… В молодости… Но никогда по-настоящему не дружили. А после нашего переезда сюда я почти никогда и не видела ее… Но почему вы спросили о ней?

— Я хотел бы взглянуть на оставленное ее мужем письмо в день его исчезновения.

— У меня есть его копия. К тому же фотокопию этого письма можно увидеть и даже купить в местном музее.

Извинившись, миссис Бемейер вышла на минуту из комнаты и вскоре принесла копию письма. Оно было помещено в серебряную рамку, как местная реликвия. Рут Бемейер, стоя поблизости от меня, стала читать текст фотокопии письма Хантри. Ее губы при этом дрожали, словно отказываясь слушаться. Потом с явной неохотой она вручила ее мне. Я понял, что эта фотокопия ей очень дорога…

Письмо было отпечатано на пишущей машинке. Кроме подписи здесь была дата: 8 августа 1950 года и указан город Санта-Тереза. Вот его текст:

«Дорогая Франчина!

Это мое прощальное письмо. С болью в сердце сообщаю, что должен тебя покинуть… Мы часто говорили о необходимости открыть новые горизонты, за которыми я смогу найти неизвестный доселе свет на море и во льду… Здесь красивое взморье, но его история уже рассказана для меня полностью… Так же, как когда-то Аризона… Подобно Аризоне, история эта оказалась короткой: она не может осуществить все те предначертания, для которых я создан природой… Теперь я должен искать то же, но уже где-то в другом месте. Искать черты более глубокой и пространнейшей темноты, более проникновенного света… и подобно Раучину, я твердо решил искать все это в одиночку, чтобы исследовать не только внешний мир, но и закоулки собственной души…

Я не беру с собой ничего, кроме таланта и своих воспоминаний о тебе…

Дорогая жена, дорогие друзья! Вспоминайте обо мне иногда так, как вам представляется верным. Я же делаю лишь то, для чего рожден.

Рихард Хантри.

8 августа 1950 года, Санта-Тереза.»

Внимательно прочитав весь текст копии письма несколько раз, я вернул его хозяйке. Она прижала его к груди как самое дорогое, что у нее есть на свете.

— Прекрасно написано, правда? — тихо спросила она взволнованным голосом.

— Не совсем уверен в этом… Впрочем, все зависит от точки зрения. На мой взгляд, этот Хантри был большой фантазер и мот!

Миссис Бемейер пожала плечами. Потом добавила:

— Его жена, кажется, перенесла исчезновение Рихарда довольно легко…

— Вы когда-нибудь говорили с ней об этом?

— Нет, конечно! Не говорила! — резко и коротко бросила она.

Ее тон, выражение лица явно свидетельствовали о том, что с женой Хантри ее едва ли связывали узы дружбы.

После минуты молчания она с горечью добавила:

— Похоже, что слава мужа как-то пьянит и даже радует ее!.. Не говоря уже о тех деньгах, которые Рихард оставил ей, когда исчез…

— Были ли у Рихарда Хантри склонности к самоубийству? — задумчиво спросил я. — Не говорил ли он когда-нибудь о возможности уйти из жизни?

— Как я могу это знать! — горестно воскликнула она, качая головой. Потом, после небольшой паузы добавила с каким-то отчаянием в голосе: — Поймите, ведь я знала его хорошо лишь в то время, когда Рихард был очень молод. Да и я сама в то далекое время была еще моложе его… Честно говоря, я не видела Рихарда уже более тридцати лет… Но очень верю в то, что он все еще жив!

Рут Бемейер крепко прижимала к груди фотокопию письма исчезнувшего художника, давая этим понять, что он все так же прочно живет в ее сердце, как и раньше. На ее верхней губе показались мелкие капельки пота, которые она смахнула нервным жестом своей ладони.

— Мне все же хотелось бы поговорить с миссис Хантри, — сказал я.

— Не думаю, что это так уж необходимо в связи с пропажей картины… — возразила Рут Бемейер.

— Все же я попробую это сделать. Любые детали и незначительные, казалось бы, сведения могут помочь мне в поисках.

На ее лице отразилось неодобрение.

— Но ведь нам лишь необходимо, чтобы вы отыскали пропавшую картину.

— Мне показалось, миссис Бемейер, вы хотите инструктировать меня, каким образом я должен выполнить свою задачу? Я уже пробовал сотрудничать подобным образом с некоторыми другими клиентами, однако результаты оказывались не лучшими.

— Я не понимаю, зачем вам говорить с Франчиной Хантри по поводу пропавшей картины? Я же сказала: она… не из числа наших хороших знакомых, и тем более друзей…

— По-вашему, мне лучше всего контактировать только с вашими друзьями…

— Я хотела сказать совсем не это… Видимо, вы намереваетесь опросить множество людей?

— Я буду говорить с теми, кто будет мне необходим! — твердо заявил я. — Это дело представляется мне много сложнее, чем вы думаете. Оно может занять немало времени и потребует наверняка больших расходов, чем вы представляете.

— Мы все оплатим!

— Я в этом не сомневаюсь. Правда, я не уверен в таком же настойчивом желании вашего мужа найти картину…

— Прошу об этом не беспокоиться. Если даже он откажется вам платить, это сделаю я.

Я кивнул головой, показывая этим, что мне все понятно. Затем миссис Бемейер проводила меня до порога и вышла со мной на площадку, чтобы показать расположение виллы семьи Хантри.

Далеко внизу я увидел здание, построенное в неоиспанском стиле. Здесь было множество пристроек и лоджий. Вилла Хантри располагалась несколько ниже вершины холма, на котором мы стояли, с другой стороны частной дороги, по которой я недавно поднимался к особняку Бемейеров.

Я четко запомнил, что отсюда хорошо просматривались окна виллы Хантри и примыкающая к ней местность.

После недолгих поисков я самостоятельно отыскал дорогу, ведущую к открытому месту над ущельем, где располагалась вилла Хантри. Припарковав машину, я не спеша направился к дому.

На мой звонок дверь открыл плотный мужчина с крючковатым носом и не слишком приятной наружности. Дверь распахнулась почти мгновенно: ясно было, что он видел, как я подъезжал к вилле.

— Чем могу служить? — небрежно спросил он с фамильярностью старого слуги дома.

— Я хотел бы увидеть миссис Хантри, — спокойно ответил я.

— Ее нет дома. Можете оставить записку.

— Нет, — покачал я головой. — Мне необходимо переговорить с ней лично!

— О чем же? — нагловато спросил он.

— Это я скажу ей самой, если вы объясните, где она может сейчас находиться,

— Допустим, в музее… Сегодня ее дежурство.

Кивнув, я ушел к машине, решив сперва навестить Поля Гримеса, а затем уж отправиться в музей. Поехав берегом к нижней части города, я свернул с главной улицы в небольшой переулок и вскоре уперся в здание, где находилась картинная галерея Гримеса. Она была затиснута вегетарианским рестораном, с одной стороны, и магазином — с другой. Не понравился мне и фасад дома, выложенный старым кафелем. Нужное мне помещение располагалось на втором этаже. Об этом говорила позолоченная надпись в витрине.

«Поль Гримес. Картины и предметы интерьера.»

Я припарковался к бровке тротуара неподалеку от здания. Открывая двери галереи, я услышал мелодичный звон колокольчика.

«Небогато!» — мелькнула у меня мысль, когда я вошел внутрь и огляделся.

Скромность обстановки должны были, видимо, скрывать цветные драпировки и разрисованные экраны. На стене висели несколько картин, ценность которых вызывала сомнение.

За стоявшим неподалеку от двери довольно пошарпанным, если судить по его внешнему виду, письменным столом, сидела молодая женщина в цветном костюме. Она углубилась в изучение каких-то бумаг или же просто делала вид, что очень занята делами, чтобы создавать определенный престиж своему заведению. У нее были глубокие, темные глаза, несколько выступающие вперед скулы, упругая грудь. Приятное впечатление довершали густые черные волосы. Это была довольно красивая молодая женщина или девушка.

— Мистер Гримес ожидает моего визита к нему, — сказал я, вежливо поздоровавшись и представившись. — Это я недавно звонил к вам.

Молодая женщина покачала головой:

— Очень жаль, но мистер Гримес вынужден был уйти, — сказала она.

— Когда он вернется?

— Он не сообщил. Кажется, уехал за город по делу клиента.

— Вы его секретарша?

— Можно, в общем, и так меня назвать, — ответила она с улыбкой, которая почему-то напомнила мне блеск полуоткрытого ножа. — Значит, это вы звонили по поводу какой-то картины?

— Да, я.

— Могу показать вам пару полотен, — она широким жестом указала на висевшие на стене картины. — Правда, это в большей части работы абстракционистов. Но у нас имеются и другие произведения искусства…

— У вас есть какие-нибудь картины Рихарда Хантри?

— Не думаю… — задумчиво ответила она.

— Мистер Гримес продал Бемейерам одну из картин Хантри, портрет молодой женщины. Мне сказали, что я смогу увидеть у вас фотокопию этой картины.

Она вновь покачала головой:

— К сожалению, ничего не могу сказать конкретного по этому поводу.

— Дайте мне, пожалуйста, домашний адрес мистера Гримеса.

— Он живет здесь же, над магазином. Но сейчас, как я сказала, его нет дома.

— Когда же он вернется, как вы считаете?

— Затрудняюсь сказать… Иногда он отсутствует целую неделю. Обычно он не говорит, куда и на сколько уходит. Да я и не спрашиваю об этом.

Поблагодарив, я вышел. Постояв невдалеке и подумав с минуту, я зашел в соседнее бистро. За прилавком стоял негр лет сорока. Он сразу же вежливо спросил, чем может служить.

— Вы знаете мистера Гримеса? У него антикварный магазин рядом с вами.

— Это, наверное, тот седой парень с острой бородкой? — сказав это, негр образно очертил в воздухе контур остроконечной бороды соседа, добавив: — Носит белое сомбреро?

— Да, именно так.

— Не сказал бы, что знаю его. Разве лишь то, что он не пьет… Он не дал мне заработать на себе ни цента.

— А эта его девушка из магазина?

— Пару раз она покупала у нас пиво. Ее, кажется, зовут Паола. Не думаете ли вы, что в ней течет индейская кровь?

— Я бы этому не удивился.

— Так и мне кажется… — негр широко улыбнулся. Его, похоже, веселил наш разговор. — Видимо, она резвая девочка! Не знаю, как этот седоватый и немолодой парень держит ее у себя…

— Я тоже не понимаю этого, — заметил я ему в тон и положил на прилавок два доллара, прикрыв их своей визитной карточкой. — Могу я позвонить к вам немного позднее?

— Почему бы нет? Пожалуйста!

Теперь я направился в местный музей и вскоре подъехал к старинному белому зданию, расположенному на главной улице. Молодой человек у входа в музей на мой вопрос о Фреде Джонсоне ответил, что тот ушел час назад.

— Вы хотите поговорить с ним лично? — уточнил он. — Может быть, речь идет о чем-то непосредственно связанном с музеем? Тогда можно обойтись и без Джонсона.

— Я слышал, что Фред Джонсон очень интересуется творчеством Хантри…

Молодой человек улыбнулся:

— Мы все здесь очень интересуемся им! Вероятно, вы приезжий?

— Да, я из Лос-Анджелеса.

— Вы видели нашу экспозицию работ Рихарда Хантри?

— Еще нет, не успел.

— Значит, попали очень удачно! Здесь как раз находится миссис Хантри, которая регулярно посвящает музею один день в неделю.

Я прошел внутрь помещения. В первом зале музея экспонировалась традиционная резьба по дереву. Второй зал был уже совсем иным. Картины в нем напоминали окна, выходящие в иной мир, сквозь них можно было наблюдать жизнь зверей. Но звери на полотнах Рихарда Хантри были особенными… необычными… Они чем-то напоминали человеческие существа… Или же это были люди, превращающиеся в животных… Трудно точно определить…

Женщина, находившаяся в этом зале, ответила кому-то на вопрос об этих необычных картинах.

— Это так называемые «картины-существа»! Они представляют собой определенные размышления их творца на тему об эволюции жизни. Трудно поверить в то, что талантливый художник нарисовал все эти картины в течение всего лишь шести месяцев!

Я повернулся, чтобы рассмотреть не столько сами полотна, сколько женщину, повествующую о них.

Строгий костюм, несколько аффектированная манера говорить… Она будто излучала какую-то суровую силу… Блеск коротко остриженных, седеющих волос, казалось, отражал все ту же внутреннюю напряженность…

— Вы миссис Хантри? — спросил я, подходя к женщине вплотную.

— Да, — подтвердила она, показывая всем своим видом удовлетворение по поводу того, что ее знают как «миссис Хантри» даже совсем незнакомые люди.

Внимательно посмотрев на меня, она сказала:

— Я совсем не обязана здесь находиться… Особенно сегодня, когда вечером даю у себя большой прием. Но я стараюсь не пропускать в обычный день мое дежурство в музее.

Она подвела меня к другой стене, на которой висел цикл темных фигур. Одна из них особенно привлекла мое внимание: молодая женщина сидела на скале, частично укрытая шкурой буйвола. Были прикрыты лишь ее бедра, а красивая грудь и плечи оставались нагими. Над нею, в глубине, висела в пространстве голова быка, прикрепленная к деревянной раме, что создавало определенный контраст.

— Художник назвал эту женщину «Европой», — пояснила миссис Хантри.

Я невольно перевел взгляд с картины на нее. Она как-то удовлетворенно улыбалась. Посмотрев на изображенную на картине молодую женщину, я невольно спросил, не сомневаясь в ответе:

— Здесь… вы изображены?

— В определенном смысле… да… Я частенько ему позировала…

Минуту-другую мы изучающе смотрели друг на друга. Она была моего возраста, возможно чуть моложе. Под ее голубой кофточкой угадывалось и теперь еще моложавое упругое тело.

Я не мог решить до конца: что именно побудило ее еженедельно выполнять функции экскурсовода при картинах своего мужа… То ли внутренняя потребность как дань его памяти, то ли любовь к себе…

— Вы хоть раз видели раньше картины Рихарда Хантри? — спросила она с любопытством… — У меня сложилось впечатление, что вы несколько шокированы увиденным…

— Вы правы, — признался я.

— Его картины всегда оказывают такое впечатление на тех, кто видит эти полотна впервые. А что натолкнуло вас интересоваться произведениями Хантри?

Я в общих чертах пояснил, что являюсь частным детективом, нанятым Бемейерами с целью разыскать пропавшую из их дома картину Хантри. Говоря это, я внимательно смотрел в лицо миссис Хантри, так как мне была интересна ее реакция на мои слова.

Слегка побледнев, она глухо проговорила:

— Бемейеры невежды в искусстве! Картина, которую они приобрели у Гримеса, фальшивка! Гримес предлагал мне ее купить задолго до того, как показал Бемейерам. Я, конечно же, отказалась. Это явное подражание тому стилю, которого Рихард давно уже придерживался.

— Как давно?

— Пожалуй, уже лет тридцать. Подобная манера писать появилась у Рихарда еще в Аризоне. Возможно Поль Гримес сам нарисовал эту картину…

— Вы считаете Гримеса способным на такие дела? — спросил я ее напрямик.

Этот вопрос, похоже, был лишним. Миссис Хантри прикусила губу, прежде чем ответить.

— О репутации Гримеса я не могу говорить ни с вами, ни с кем-либо другим… Он был другом Рихарда еще в Аризоне.

— Но не вашим другом? — упорствовал я, стараясь уточнить интересующий меня вопрос.

— Я предпочла бы не касаться этой скользкой темы, — еще более твердо проговорила миссис Хантри. — Поль Гримес помог моему мужу в то время, когда это имело для него большое значение. Но люди, к сожалению, постепенно меняются… Впрочем, все это относится ко всему… Я стараюсь, как могу, удовлетворять интерес общества к своему мужу и его оригинальным картинам. Хотя должна заметить, самые разные люди хотели бы сделать капитал на его творчестве…

— Один из них мог быть и Фред Джонсон? — задал я не очень приятный для нее вопрос, который застал ее, похоже, врасплох.

Миссис Хантри как-то неловко потрясла головой, заставив свою аккуратную прическу закачаться при этом, как маленький серый колокол.

— Фред увлечен творчеством моего мужа… Но я бы не утверждала, что он хочет на этом заработать… — С минуту помолчав, она добавила: — Может, это Рут Бемейер обвиняет Фреда в краже той картины?

— Его имя действительно упоминалось в связи с этим, — спокойно ответил я.

— Но ведь это абсолютная чепуха! У Фреда Джонсона достаточно, насколько я знаю, хороший вкус, чтобы обнаружить фальшивку…

— Мне хотелось бы с ним поговорить. У вас случайно нет его адреса?

— Могу в этом помочь, — попросив меня подождать минуту, миссис Хантри ушла в кабинет.

Вскоре она вернулась с листком бумаги, пояснив:

— Фред живет с родителями на Олив-стрит, 2024. Но будьте с ним поаккуратнее. Это очень уязвимый, обидчивый парень. В то же время он большой поклонник творчества моего мужа.

Поблагодарив за помощь, я ушел из музея.

Дом Джонсонов стоял в ряду других таких же строений, построенных, наверное, в начале века. Это был район второсортных отелей, скромных старых домов, врачебных кабинетов и невзрачных контор.

Даже среди всех этих малосимпатичных построек жилище Джонсонов казалось более запущенным, чем остальные. Оно господствовало на участке, заросшем пожухлой травой и бурыми сорняками. Явное запустение сопутствовало ему во всем.

Я громко постучал в дверь. Казалось, внутри этого ветхого пристанища все медленно и нехотя пробуждается к реальной жизни от долгой спячки. Лишь через несколько минут послышалось, как изнутри кто-то стал спускаться по лестнице, тяжело по ней ступая. Я терпеливо ждал.

Дверь приоткрыл толстый старый мужчина. Он начал тупо на меня пялиться сквозь прикрывавшую вход сетку. Редкие седые волосы и спутанная птичья бородка еще больше подчеркивали его жизненную неустроенность.

— Кто вы такой и что вам нужно? — спросил он брюзжащим голосом.

— Я хотел бы поговорить с Фредом.

— Не знаю, дома ли он… Возможно, вздремнул… — медленно ответил пожилой Джонсон, находясь сам почти в полудреме. Он наклонился ко мне, обдав меня сильным запахом вина. — Что вы хотите от Фреда?

— Хочу просто с ним поговорить.

Он снова смерил меня взглядом с ног до головы своими заплывшими маленькими красноватыми глазками.

— О чем же вы собираетесь говорить?

— Предпочитаю обсудить этот вопрос с ним лично.

— Лучше передайте через меня! Мой сын всегда занят. Его время дорого. Он является экспертом в городском музее, а это много значит! — серьезно пояснил он, подчеркнув слово «эксперт».

Я решил, что у этого старого, любящего выпить толстяка уже кончились запасы вина. Теперь он хочет что-нибудь у меня выманить.

В эту минуту из-за лестницы вышла пожилая женщина в костюме медсестры. Она шла с каким-то непонятным достоинством, а когда заговорила, ее голос показался мне писклявым, как у девочки.

— Я сама поговорю с этим господином, Герард! Не забивай себе голову делами Фреда.

Дотронувшись пальцами до его заросших щетиной щек, она строго посмотрела ему в глаза — так знающий и уверенный в своем диагнозе доктор поступает обычно с больным. Ее легкий толчок-шлепок сразу же отправил его в помещение дома. Покорно кивнув головой, даже не пытаясь сопротивляться, он направился по лестничным ступенькам наверх.

— Меня зовут Сара Джонсон, — представилась женщина все еще из-за сетки двери. — Я мать Фреда.

Ее гладко зачесанные назад рыжеватые волосы открывали лицо, выражение которого, как и у мужа, начисто терялось под толстым слоем жира. Белый халат, плотно облегавший ее крупную фигуру, был чист и опрятен, но общее впечатление от этой женщины складывалось не слишком опрятное.

— Фред дома? — вежливо спросил я.

— Пожалуй, нет… — она неуверенно покачала головой, посмотрев зачем-то через мое плечо на улицу, где стояла неподалеку моя машина.

— Когда он вернется?

— Трудно сказать. Ведь Фред учится в университете, — пояснила она таким тоном, будто этот факт составлял гордость всей ее жизни. — У него постоянно меняется расписание лекций… К тому же он еще подрабатывает в городском музее. Его частенько вызывают туда на консультации. Может быть, я смогу сделать для вас что-то вместо Фреда?

— Нельзя ли мне войти? — уклончиво спросил я.

— Лучше я сама выйду к вам, — решительно проговорила она. — Наша квартира выглядит внутри ужасно… С того времени, как я пошла работать медсестрой, у меня совсем не оказывается времени, чтобы заботиться о порядке в доме…

Она вынула большой ключ из скважины замка, открыла заградительную сетку и быстро вышла, крепко заперев дверь снаружи. Затем спустилась вместе со мною по ступенькам крыльца. Ее дом казался неприступной крепостью старого замка, хоть был старым и ветхим.

Когда мы спустились с крыльца, пришлось все объяснять заново.

— Чем же я могу вам служить? — спросила она строгим и непреклонным тоном, привыкшим к командованию.

— Я хотел бы поговорить с Фредом, — повторил я все сначала.

— О чем же? — последовал тот же вопрос.

— Об одной картине.

— Разумеется, это специальность Фреда… Он может рассказать о многих полотнах все, что вы только захотите знать.

Круто оставив эту специфическую тему, она неожиданно спросила меня уже другим тоном, тихим и несколько неуверенным:

— У Фреда сейчас появились какие-то неприятности?

— Надеюсь, что нет.

— Я тоже… Наш Фред — порядочный парень, и всегда был таким. Я хорошо знаю это лучше других, не только как мать, хотя и беспокоюсь о сыне, что вполне естественно… — она бросила на меня испытывающий взгляд. — Вы из полиции?

Полицейским я, действительно, когда-то был, но в молодости. Человек, чувствующий за милю представителей власти и закона, видимо, мог бы меня «расшифровать» по каким-то мелким признакам. Но для этой встречи я приготовил себе иную легенду, в соответствии с которой ответил:

— Я импрессионист, и решил написать статью о картинах художника Рихарда Хантри.

Ее лицо мгновенно передернулось, потом окаменело, будто она почувствовала в моих словах какую-то скрытую угрозу.

— Понимаю… — тихо проговорила женщина, стараясь скрыть свое замешательство, в то время как я продолжал пояснять.

— Ваш сын, мне сказали, специалист как раз по творчеству этого талантливого художника, — добавил я спокойным тоном, внимательно глядя ей в глаза.

— В этом я не разбираюсь, — ответила она решительно и строго, овладев собой, — Фред интересуется многими художниками, посвятив этому всю жизнь…

— Он хочет стать собственником картинной галереи? — осторожно спросил я.

— Наверное, так. Но для этого необходимы немалые деньги. Даже дом, в котором мы живем, не наша собственность… — и она перевела печальный взгляд на старое, изрядно одряхлевшее строение, напоминавшее своих обитателей. Казалось, ее взгляд выражает какую-то укоризну, будто именно этот дом является источником бед ее семьи.

— Вы не подскажете, где можно сейчас найти Фреда?

— Не имею понятия, — покачала она головой. — Может быть, в университете, а может, и в самом музее… или еще где-либо в городе. Он очень подвижен, постоянно куда-то мчится, спешит…

Будто в ответ на ее слова показался старый голубой «форд». Приблизившись к нам, он притормозил у бровки тротуара, чтобы припарковаться за моей машиной.

Сидевший за рулем «форда» молодой человек был рыжим, с длинными усами того же оттенка.

Краем глаза я заметил, как миссис Джонсон делает какие-то отрицательные движения головой. Сидящий за рулем, видимо, понял, что означает этот знак, и резким движением руля быстро развернул еще движущийся «форд». Чуть не ударившись при этом мгновенном маневре в бампер моей машины, он стремительно удалился, оставив за собой лишь струйки бензиновых испарений.

— Это был Фред, не так ли, миссис Джонсон?

— Да, это он… — тихо ответила она с некоторым колебанием. — Интересно, куда же он так поспешил?

— Это вы дали ему знак уезжать и не останавливаться здесь, — твердо и строго заявил я.

— Я… знак?.. Вам, видимо, показалось…

Кивнув миссис Джонсон и оставив ее у бровки тротуара, я сам быстро сел за руль своей машины и устремился за голубым «фордом». Въехав на автостраду, я резко свернул вправо, к университету. Пришлось, однако, около минуты прождать у светофора с красным огоньком, наблюдая, как «форд» Фреда Джонсона быстро удалялся в густой дымке смога, повисшей над всем ближайшим районом Санта-Тереза.

Спешить уже не имело смысла. Я направился к подружке Фреда, Дорис Бемейер, с которой решил познакомиться и поговорить.

В довольно новом доме, в который я вошел, уже чувствовался аромат запахов, создающий особую неприятную атмосферу, характерную для старых помещений. Это был, видимо, результат частой смены многочисленных жильцов, не располагающих средствами. Здесь преобладали запахи дешевой косметики, пота, застоявшейся пищи, дыма табака и даже наркотиков.

Когда я проходил по коридору четвертого этажа, до моего слуха доносились разнородные звуки музыки, заглушавшие человеческие голоса. Это наложение разных тонов и тембров, казалось, отражало разномастную картину привычек и характеров жильцов дома. Пришлось постучать несколько раз в дверь комнаты 304, чтобы меня услышали.

Девушка, отворившая дверь, была несколько уменьшенной копией миссис Бемейер. Только более молодой и красивой, но менее уверенной в себе, даже нерешительной по характеру, как мне показалось.

— Мисс Бемейер? — спросил я вежливым тоном.

— Да, — кивнула она и почему-то сразу уткнулась взглядом в какую-то точку на стене над моим плечом. Я невольно напрягся, подсознательно ожидая какого-либо подвоха, но его не последовало. Усмехнувшись, я вновь повернулся к молодой девушке. Она тихо проговорила:

— Мне жаль, но я сейчас занята: размышляю…

— О чем же, если не секрет?

— Просто так, вообще… Я не знаю… — и она нервно коснулась пальцами виска, потом потеребила прядь своих светлых, мягких как шелк волос. — Пока еще ничего не пришло мне в голову… не материализовалось… Вы мне помешали…

Эта молодая красивая девушка производила странное впечатление. Ее светлые волосы казались почти прозрачными, воздушными. Слегка покачиваясь, как ветка на легком ветерке, она вдруг потеряла равновесие и тяжело осела у стенки.

Я осторожно взял ее за руки и медленно поставил вертикально на ноги. Ее ладони были нежны, но холодны. Я подумал, что, возможно, она что-то пьет или вдыхает наркотики. Обняв за талию, я слегка подтолкнул ее вглубь скромно обставленной комнаты, где виднелись вторые двери, выходящие на балкон. Убранство сводилось к нескольким твердым стульям, маленькой железной кровати, небольшому столику и паре ковриков. Единственным украшением этой комнаты был большой мотылек из бумаги, натянутый на проволочный каркас. По размеру он был очень велик и висел на шнуре, закрепленном на крючке посередине потолка, что давало ему возможность свободно вращаться вокруг своей оси.

Дорис уселась на один из лежащих на полу ковриков и задумчиво посмотрела на мотылька. Потом застенчиво прикрыла ноги куском хлопкового покрывала, который был здесь чуть ли не единственной частью ее гардероба. Она пыталась принять позу лотоса, все еще не спуская глаз с мотылька.

— Это ты сама сделала такого красивого мотылька? — спросил я Дорис, чтобы начать с ней разговор.

Она отрицательно покачала головой:

— Нет… Я не умею делать такие вещи. Это украшение осталось еще от моего выпускного школьного бала… Маме захотелось повесить его здесь, но я его совсем не люблю…

Мне почему-то казалось, что ее тихий голос не совпадает с движением ее рук и губ. Создавалось впечатление, будто эти слова за нее произносит кто-то другой.

— Я неважно себя чувствую… — тихо добавила она.

Я стал на колено и наклонился поближе к ней.

— Что ты принимала недавно?

— Несколько таблеток от нервов… Они иногда помогают… думать…

— Какие это таблетки?

— Красные такие… Только лишь две… Но моя слабость, наверное, оттого, что у меня со вчерашнего дня не было во рту ни крошки… Фред пообещал принести из дому что-нибудь поесть. Скорее всего, ему это не удалось, видимо, не разрешила его мать. Она не любит меня… Хочет лишь одного: чтобы Фред оставался всегда лишь ее собственностью…

Помолчав с минуту, девушка добавила все тем же тихим, пассивным тоном:

— Ну и пусть он идет ко всем чертям и знается только со своими пауками…

— Но ведь и у тебя есть своя мать! — возразил я.

Она поудобнее вытянула ноги, тщательно прикрыв их полами своей длинной кофты и накидкой, а потом задумчиво ответила:

— Да, есть… Так что же из этого?

— Если тебе нужна помощь или еда, почему ты не обратишься к родной матери?

Молодая девушка решительно замотала головой, сильно и резко, словно эти слова были ей очень неприятны. При этом ее волосы рассыпались во все стороны, закрыв лицо и глаза. Она отбросила их назад все тем же резким гневным движением, как бы избавляясь от давящей ее мысли.

— Я не хочу просить у нее никакой помощи! — решительно воскликнула Дорис, несколько повысив голос. — Она хочет отнять у меня свободу! Закрыть навсегда в каком-то помещении и забросить ключ от выхода.

Девушка взволнованно приподнялась на коленях. Теперь ее голубые глаза находились на уровне моих. Она внимательно посмотрела на меня и с подозрением спросила:

— Может, вы подосланы ко мне именно ею?

— Но позвольте, Дорис!..

— Точно! Она ведь грозилась меня наказать… Говорила, что напустит на меня агентов или полицию… Жалела о том, что не предприняла этого раньше. Но ведь и я могла рассказать им немало неприятного… того-сего… — Дорис укоризненно покачала своей светловолосой головкой, выпятила вперед подбородок, как бы решившись на наступление.

— Что же именно? — спросил я.

— Например, хотя бы то, что оба они всю свою жизнь непрерывно ссорились и пускались в различные авантюры… Построили себе этот мрачный, огромный, отвратительный домище, где поедом едят друг друга… И так в этом преуспели, что растеряли где-то всю доброту…

— О чем же они спорят так часто?

— О многом! О какой-то Милдред, например… В действительности же все дело в том, что они давно уже не любят друг друга. Оба жалеют только себя и свою жизнь. Даже ко мне имели какие-то претензии. Я помню только, как они кричали друг на друга над моей головой, когда я была совсем ребенком. А я стояла между ними и дрожала… Мать взяла меня на руки, отнесла в ванную и заперла там на ключ. Отец выломал тогда дверь плечом, но после этого долго носил правую руку на привязи… С тех самых пор я часто думаю о привязи, путах, которыми меня связали…

— Но ведь таблетки совсем не помогут тебе в этом, Дорис, — проговорил я сочувственно, немного расстроенный ее сбивчивым, но печальным рассказом о невеселом детстве в мрачном и громоздком доме Бемейеров.

Выпятив нижнюю губу, как непослушный ребенок, который в любую минуту может разразиться плачем, Дорис резко ответила:

— Не нуждаюсь в советах! Вы действительно шпионите за мной, да? Вас прислала моя мать, не так ли?

— Не совсем так, Дорис, — покачал я головой. — Но я действительно разговаривал с ней недавно.

— Допустим, она проинформировала вас обо всех моих «ужасных поступках»… О том, какая я противная, непослушная и взбалмошная девчонка… О том, какой у меня гадкий характер…

— Ты ошибаешься, Дорис! — серьезно возразил я. — Твоя мать действительно беспокоится о тебе.

— Ее беспокоит моя дружба с Фредом? — Дорис печально опустила голову и не подняла ее даже тогда, когда снова заговорила: — Меня это тоже беспокоит, но совсем по другому поводу. Она думает, что мы любовники… или что-то в этом роде… Однако я, кажется, не способна к сожительству с людьми… Чем больше с ними сближаюсь, тем явственнее ощущаю холодок…

— Почему же? — полюбопытствовал я.

— Я просто боюсь людей…

— И в отношении с Фредом то же самое?

— Нет, его я не боюсь, — покачала она головой. — Просто временами он доводит меня до бешенства, тогда я хочу… — она не докончила фразу, замолкнув на полуслове.

— Какое же возникает у тебя желание?

Девушка заколебалась с минуту, потом почти твердо ответила:

— Я намеревалась сказать «…убить его», но на самом деле я совсем так не думаю. В конце концов, что бы это дало? Фред и так уже по существу мертв, так же как и я…

Я рассердился и хотел ей резко возразить, напомнив о ее молодости и красоте, но тут же подумал о том, что Дорис является для меня в определенном смысле свидетельницей. Не имело смысла с нею спорить, доказывать свою правоту…

— Что же случилась с Фредом? — спросил я. — Почему ты так о нем говоришь?

— Много причин к этому… — задумчиво ответила она. — Он ведь из бедной семьи. Ему было трудно пробиться, занять хотя бы то место, где он сейчас находится. А по существу это ничто! Его мать что-то вроде санитарки, но помешалась на муже, который остался после войны калекой. Фред должен бы стать художником или кем-то в этом роде, но, боюсь, этого никогда не будет.

— У Фреда какие-то неприятности?

Лицо у Дорис стало вдруг непроницаемо холодным, когда она резко ответила:

— Я этого не говорила!

— Но мне показалось, что именно это ты подразумевала, когда говорила о том, что будущее у Фреда безнадежно.

— Что же, может быть… У каждого из нас есть свои неприятности.

— А в чем заключаются неприятности Фреда? — не отставал я.

Дорис лишь потрясла головой:

— Этого я вам не скажу! А то вы все донесете матери.

— Нет же, Дорис! — возразил я.

— Я вам не верю! — воскликнула она, теперь уже твердо и непреклонно.

— Ты любишь Фреда, не так ли?

— Я имею право любить кого угодно на свете! Ну, а Фред — хороший парень, добрый, отзывчивый человек.

— Это несомненно! Мне тоже так показалось, — признался я. — И все же, Дорис, не этот ли «добрый и отзывчивый человек» украл картину из дома твоих родителей? — спросил я напрямую девушку, внимательно глядя ей в лицо.

— Не нужно так грубо шутить!

— Извини, у меня так бывает… Видимо, из-за того, что все вокруг такие «хорошие и добрые люди»… Ты так и не ответила на мой вопрос о картине, Дорис! Это Фред ее украл?

Дорис резко замотала головой:

— Ее вовсе не украли!

— Ты хочешь сказать, что картина как-то сама сошла со стены и отправилась прогуляться? — неудачно пошутил я.

— Нет, конечно, я не это хочу сказать! — серьезно возразила девушка. У нее на глазах выступили слезы, которые начали скатываться по щекам. — Это я ее взяла!

— Ты взяла? Но зачем же?

— Меня попросил об этом Фред!

— Он как-то обосновал свою просьбу?

— Да… У него были на это свои причины.

— Какие же?

— Я дала ему слово никому о них не говорить…

— Картина и сейчас у него?

— Наверное… Он ведь еще не возвратил ее мне.

— Но обещал возвратить?

— Конечно! И он обязательно сделает это! Он сказал, что хочет лишь тщательно изучить портрет…

— Что же там изучать, исследовать?

— Проверить, оригинал ли это, прежде всего.

— Следовательно, он подозревал, что это могла быть фальшивка?

— Хотел наверняка убедиться…

— И с этой целью пришлось пойти на кражу картины?

— Он совсем не крал ее! Я же сказала вам это! Просто я позволила ему взять картину, вот и все. А вы вдруг так внезапно вмешиваетесь в это…

По существу, я поверил в правдивость слов Дорис относительно исчезнувшей картины. Поэтому и не стал больше надоедать девушке своими расспросами. Оставив ее в покое, я медленно спустился по крыльцу к своей машине.

Я решил дождаться Фреда именно здесь! Пришлось просидеть в машине целый час, внимательно следя за входящими и выходящими в дом людьми.

Наконец наступила минута, когда с другой стороны улицы подъехал голубой «форд». Фред Джонсон прошел быстрыми шагами в подъезд дома и поспешил к лифту.

Через минуту я тоже вышел из машины, быстро вошел в холл и почти бегом устремился наверх по ступенькам. Мы встретились с ним в начале коридора. На нем был зеленоватый костюм, украшенный желтым галстуком. Я заступил ему дорогу к двери комнаты Дорис. Внезапно увидев меня, Фред сделал попытку отступить назад, к лифту, но дверцы кабины уже закрылись: лифт устремился вниз…

Раздосадованный Фред Джонсон резко повернулся ко мне. Он напоминал загнанного зверька.

— Что вам надо? — хрипло спросил он.

— Картину, которую вы взяли из дома Бемейеров, только и всего, — спокойно ответил я.

— Какую картину?

— Отлично знаешь, какую! Картину Хантри.

— Я не брал ее…

— Может быть, и так. Но она все же попала в твои руки.

Фред Джонсон посмотрел поверх моих плеч в дальнюю часть коридора, ведущего к комнате Дорис.

— Значит, это Дорис вам сказала…

— Давай действовать по-мужски и не станем вмешивать девушку в это дело, — предложил я. — У нее и так хватает своих хлопот с родителями. Да и с самой собой тоже…

Он кивнул головой, одобрив мои слова, но его глаза говорили о другом, они свидетельствовали о том, что он лихорадочно ищет выход из того сложного положения, в которое попал.

Сейчас Фред показался мне одним из тех парней, которые, прожив затянувшуюся юность, становятся пожилыми людьми, не успев вкусить мужской зрелости.

— Кто вы такой, в конце концов?

— Я частный детектив, — с готовностью представился я, желая сразу же отрезвить парня, не дать ему времени на сопротивление или опрометчивые поступки. — Бемейеры наняли меня для того, чтобы я отыскал украденную картину из их дома, — подчеркнул я. — Так где же картина, Фред?

— Не знаю… — ответил он обреченным голосом и покачал печально головой. На его лбу выступили капельки пота. Он еще больше побледнел и весь поник.

— Что же случилось с картиной? — настаивая я.

— Признаюсь, я взял ее к себе домой… У меня не было намерения ее украсть. Я хотел только ее исследовать, внимательно оценить краски…

— Что же все-таки случилось с картиной?

— Я вчера отнес картину к себе. А где она сейчас действительно не знаю. Говорю вам правду: кто-то украл картину из моей комнаты…

— В доме на Олив-стрит? — уточнил я.

— Да, сэр. Кто-то, видимо, проник в дом ночью и украл картину, когда я спал. Она находилась там, когда я ложился спать, но, проснувшись, я уже не смог ее нигде найти…

— Ты, должно быть, большой соня, если абсолютно ничего не слышал!

— Наверное, так… — мрачно кивнул он.

— Или же большой ленивец.

Щуплая фигура Фреда затряслась в пароксизме стыда или гнева. Я подумал о том, что он попытается на меня напасть, чтобы удрать, и соответственно к этому приготовился. Но Фред стремительно кинулся по ступенькам лестницы вниз. Догнать его мне так и не удалось. В тот момент, когда я успел выскочить из подъезда на улицу, Фред уже быстро отъезжал от тротуара на своем голубом «форде». Впрочем, я и не слишком-то старался сейчас его задержать.

На улице я огляделся, купил в одной лавчонке диетический гамбургер, попросил положить его в бумажный пакет и вновь вернулся в дом, поднявшись лифтом наверх.

Дорис быстро открыла на мой стук, но казалась явно разочарованной, увидев меня снова. Она наверняка ожидала увидеть Фреда… Войдя в комнату, я вручил ей пакет, коротко бросив:

— Поешь немного, Дорис.

— Да я не очень-то и голодна… — тихо ответила девушка. — К тому же, скоро должен появиться Фред, и он что-нибудь принесет…

— Лучше возьми это. Фред может сегодня вообще не показаться у тебя.

— Нет, он обещал заскочить! — уверенно возразила девушка.

— У него могут появиться неприятности из-за картины, — сказал я осторожно.

Дорис резко сжала пакет с едой в своей руке, услышав мои слова.

— Да, мои родители могут затаскать Фреда за это… Вы тоже так считаете?

— Я бы не ставил вопрос так резко, — все так же осторожно ответил я девушке.

Она кивнула головой:

— Он лишь пытался проверить картину, надеялся по краскам «датировать» портрет. Если бы ее краски оказались свежими, легко можно было заключить, что это подделка под Хантри.

— Он пришел к заключению, что эту картину рисовал не Рихард Хантри? — уточнил я.

— Да, именно так. Когда Фред увидел впервые картину у нас дома, Фред уже тогда допускал мысль, что это фальшивка, но не был окончательно в этом уверен. Кроме того, он не доверяет человеку, у которого мои родители купили картину.

— Почему?

— Фред как-то говорил, что в кругу художников у него плохая репутация.

У меня мелькнула мысль о том, какую репутацию приобретет теперь сам Фред, когда станет широко известно о краже картины. Но беспокоить этим молодую девушку было, по-моему, незачем.

Лицо Дорис оставалось по-прежнему непроницаемым, словно прикрытое облаками небо.

Я оставил ее наедине с пакетом еды, а сам вернулся в нижнюю часть города, направившись в картинную галерею. Дверь магазина Поля Гримеса оказалась крепко запертой. Я постучал в нее несколько раз, но ответа так и не получил. Оставалось зайти в бистро и спросить чернокожего продавца, видел ли он Гримеса или его секретаршу после моего ухода.

— Паола находилась в магазине и была там еще час назад. Она складывала в машину какие-то картины. Я даже вышел и помог ей немного.

— Это были особые картины?

— Какие-то рисунки в рамках. По-моему, просто бессмысленная мазня кистью, а не хорошие картины, на которые хочется полюбоваться. Понятно, почему они так и не смогли их продать.

— Вы так думаете?

— Это было ясно. Да и Паола так сказала. Они ликвидируют свой магазин.

— А присутствовал при этом сам Поль Гримес? Тот тип с короткой бородкой, как вы его описывали?

— Нет, он больше не показывался. Я так и не видел его с момента нашей встречи с вами.

— Паола не говорила, куда они собираются ехать?

— Я не спрашивал об этом. Она поехала машиной в сторону Монтевиста.

— А какой у них фургон?

— Старый «фольксваген». А что, с ними что-то приключилось? — полюбопытствовал негр.

— Нет, я просто хотел поговорить с Гримесом по поводу одной картины, но так и не смог его застать.

— Чтобы приобрести картину?

— Возможно…

Он недоверчиво посмотрел на меня:

— Неужели вы любите такие… рисунки?

— Иногда…

— Жаль. Если бы они знали, что появился клиент, то, думаю, не торопились бы так ликвидировать свою картинную фирму, а заключили бы с вами еще одну сделку.

— Возможно. Не продадите ли мне две четвертинки виски «Из Тенесси»?

— А не лучше ли вам взять сразу полкварты? Получится тогда дешевле.

— Нет, — покачал я головой, — мне нужны две порции, а не одна большая.

Кивнув головой, он сразу же протянул мне две бутылочки. Я поблагодарил и распрощался.

Проезжая в центр города, я на минуту задержался, чтобы спросить в музее о Фреде Джонсоне. Однако помещение музея уже было на замке. После этого я направился к дому Джонсонов. Темнота уже окутала все вокруг. Во многих домах уже горел свет. Расположенное чуть в стороне здание больницы издали казалось большой блестящей глыбой света среди густой зелени, ее окутавшей.

Я припарковался рядом с домом семьи Джонсонов. Подошел к входу и поднялся по потертым ступенькам крыльца ко входной двери.

Похоже, что отец Фреда находился неподалеку, прислушиваясь к чему-то снаружи, так как он сразу же отозвался, как только я начал стучать в дверь.

— Кто там? — хрипло спросил он.

— Лу Арчер. Помните, я был уже здесь днем и расспрашивал о Фреде.

— Верно, помню… — ответил он с оттенком гордости за свою память, фиксировавшую такие незначительные события.

— Могу ли я зайти к вам, мистер Джонсон, и немного поговорить? — вежливо спросил я.

— Жаль, но ничего из этого не получится… Жена накрепко заперла дверь снаружи.

— А где же находится ключ от этой двери?

— Она взяла его с собой в больницу. Побаивается, что я выйду на улицу и попаду под транспорт. Хотя, по правде говоря, я сейчас совершенно трезвый… такой трезвый, что мне даже плохо… Она наверняка знает это как медсестра, но ей нет до этого дела… Держит, как заключенного…

В его голосе звучала жалость к самому себе, к своему беспомощному положению в доме.

— И все же не могли бы вы как-нибудь впустить меня к себе? Ну через окно, что ли…

— Она потом замучила бы меня за это… — с сомнением в голосе ответил он.

— Так ведь она ничего не узнает! — настаивал я. — А у меня есть с собой немного виски. Хотели бы вы немного хлебнуть?

— Выпил бы с удовольствием… — подтвердил он с явным оживлением. — Но как же вы сможете попасть ко мне вовнутрь? Это просто невозможно, к сожалению…

— У меня есть с собой несколько разных ключей. Я их попробую сейчас… — тихо пояснил я.

Во входной двери этого старого дома был такой же простой старый замок, как и он сам. Мне удалось открыть его уже со второй попытки. Затем я так же осторожно запер за собой дверь и прошел по плотно заставленному холлу. Старик Джонсон нетерпеливо подталкивал меня своим толстым животом и руками. В свете висящей под самым потолком слабой лампочки было заметно радостное оживление на его лице. Его радовала возможность выпить и то обстоятельство, что мы с ним сумели «обойти бдительность» его строгой жены.

— Вы сказали, что у вас есть для меня глоток виски… — нетерпеливо напомнил он.

— Потерпите еще пару минут, — успокоил его я, осматриваясь вокруг с явным интересом.

— Я же почти совсем больной… — настаивал он, переминаясь с ноги на ногу. — Разве вы не видите, как мне плохо…

Я кивнул головой и открыл одну из моих бутылочек с виски, передавая ее в дрожащие от нетерпения руки.

Старый Джонсон сразу же приник к горлышку. Через каких-нибудь пять-семь минут бутылочка была уже пуста. Он удовлетворенно крякнул, жадно облизал языком свои губы, а потом и горлышко бутылочки.

Признаться, я чувствовал себя здесь как-то неловко, ощущал себя вором, проникшим в чужой дом с нехорошими целями.

На старого Джонсона выпитое виски почти не подействовало. Оно лишь несколько поправило дикцию его хриплого голоса и помогло лучше формулировать свои мысли и фразы.

— Когда-то я частенько пил виски «Из Теннеси»… и катался оттуда на рысаках… Это ведь виски «Из Теннеси», разве в е так?

— Да, вы правы, мистер Джонсон.

— Говорите мне просто «Джери», ведь вы мне друг! Я отлично могу распознать хорошего человека.

Джери Джонсон поставил пустую бутылочку на нижнюю ступеньку лестницы, дружелюбно положил руку мне на плечо и с чувством сказал:

— Яне забуду вашей услуги! Как вас зовут, дружище?

— Арчер.

— Чем вы занимаетесь, мистер Арчер?

— Я частный детектив, — откровенно ответил я, показав ему фотокопию моей лицензии, выданной властями штата. — Меня наняли найти пропавшую картину. Это портрет молодой женщины, написанный известным художником, который жил ранее здесь, в Санта-Тереза. Это Рихард Хантри. Вы, наверное, слышали это имя.

Он нахмурил брови, пытаясь собраться с мыслями. Виски теперь в большей мере давало о себе знать.

— Я не уверен, что слышал это имя… Вы должны поговорить с моим сыном. Он смыслит в этом отлично.

— С ним я уже недавно говорил. Оказывается, Фред взял эту картину для исследования и принес сюда, домой…

— Сюда?

— Да, так он сам сказал мне при встрече сегодня днем.

— Не могу поверить в это! Фред не взял бы чужую картину! Он очень порядочный человек, и всегда был таким. Ничего и никогда в жизни не крал… Да и в музее ему всегда доверяют.

Прервав его горячую речь о сыне, я пояснил:

— Фред тоже утверждает, что не крал эту картину, а просто взял ее на время домой, чтобы провести некоторые исследования.

— Какие же это могут быть исследования?

— Я не вполне уверен в том, какие именно исследования, но если верить словам Фреда, он хотел установить по краскам дату ее написания. Ведь автор давно исчез из города. Лично у него уже не спросишь. Следовательно, нужны некоторые исследования.

— И кто это был?

— Рихард Хантри.

— Пожалуй, я о нем что-то слышал… В нашем музее есть, кажется, его картины…

Говоря это, старый Джонсон усиленно тер свою седую голову, словно стараясь этим освежить свои воспоминания. Через пару минут он добавил:

— Но он, помнится, умер…

— Да, умер или погиб, — подтвердил я. — Но так или иначе, его теперь нет здесь в городе уже больше двадцати пяти лет. Поэтому, если бы краски на картине оказались свежими, а не старыми, это означало бы тот факт, что ее рисовал не Хантри, — терпеливо пояснил я ему.

— Извините, я это все плохо понимаю… — признался Джонсон.

— Главное то, что Фред принес эту пропавшую картину сюда, а ночью она была кем-то украдена, когда он крепко спал. Так он утверждает. Известно ли вам что-нибудь по этому поводу?

— Конечно же, нет! — воскликнул Джонсон. Все его лицо покрылось сетью морщин, когда он выражал свой протест. Да и выглядеть он стал вдруг еще старше. — Вы думаете, что это я взял картину…

— Я совсем так не думаю! — заверил я расстроенного Джонсона.

— Надеюсь, что так. Фред побил бы меня, если бы я лишь коснулся «его святынь»… Мне нельзя даже входить в его комнату…

— Упоминал ли Фред о том, что из его комнаты прошлой ночью исчезла картина?

— Ничего такого я от него не слышал.

— А вы видели Фреда утром?

— Конечно!

— Он ничего не говорил о пропаже картины?

— Нет!

— Я хотел бы осмотреть комнату Фреда. Это возможно?

— Не знаю даже… — замялся Джонсон. — Жена… не любит впускать кого-либо в дом… Если бы могла, то избавилась бы и от меня заодно…

— Но ведь вы сказали, что сейчас она дежурит в больнице, — напомнил я ему.

— Верно, утром она ушла на работу, — подтвердил он.

— Откуда же она узнает, что я был здесь?

— Она всегда все знает… Наверное, как-то незаметно выпытывает все у меня… Это сильно вредит мне… действует на нервы… — он вздрогнул. Потом умоляюще посмотрел на меня и спросил: — А нет ли у вас еще одного глотка виски?

Я кивнул и показал ему вторую бутылочку «Из Тенесси». Джонсон сразу же потянулся к ней, но я отодвинул ее в сторону, не скрывая виски от его взора.

— Джери, давайте сходим наверх, и тогда… — многозначительно проговорил я. — Я оставлю вам эту бутылочку.

— Не знаю даже… — колебался Джонсон, видимо боясь жены. Ее тень, наверное, постоянно пребывала в этом мрачном доме.

Но искушение выпить еще порцию отличного виски из моей бутылочки победило его страх.

Он решительно включил свет и повел меня по ступенькам лестницы. Второй этаж был еще в худшем состоянии, чем первый. Повсюду виднелась старая осыпающаяся штукатурка. Все здесь сильно поблекло от времени и запустения. На голом полу то там, то здесь зияли трещины и щели. В двери, ведущей в одну из комнат, не хватало одной доски: эту дыру просто закрыли куском картона.

Мне приходилось видеть немало плохих и ветхих домов в трущобах, но и там как-то поддерживался относительный порядок. Здесь же все находилось в таком ужасном состоянии, будто в доме прошли сражения с батальоном пехоты…

С улицы дом казался просто старым и ветхим. Попав внутрь, я невольно подумал о притоне преступников, а не о жилом семейном очаге.

«Может быть, Фред все же украл картину, надеясь как-то улучшить с ее помощью страшные условия своей жизни…» — мелькнула у меня мысль под влиянием увиденного запустения.

И все же я чувствовал к молодому человеку какую-то невольную симпатию, даже расположение. Теперь я понимал, как тяжело ему было возвращаться домой после посещения роскошной виллы Бемейеров или уютной обстановки городского музея.

Нетерпеливо открыв ту самую дверь с дырой, Джери Джонсон коротко пояснил:

— Вот это комната Фреда.

Я вошел. Здесь виднелась железная кровать, прикрытая старым одеялом, был еще письменный стол, софа с поврежденным от времени покрытием и большая полка, полностью забитая книгами. В углу, рядом с зашторенным окном, находился кухонный стол, на котором лежали разнообразные инструменты: всевозможные молоточки, ножницы и пилы, приспособление для литья, а также бутылочки с клеем и красками.

Висящая над кроватью лампа покачивалась из стороны в сторону, отбрасывая свет поочередно на стены. У меня создалось впечатление, что и весь дом стал качаться как маятник… Протянув руку вверх и остановив неприятное покачивание лампочки, я стал внимательно осматриваться вокруг.

На стенах комнаты Фреда висели картины классической живописи: Моне, Маглиони и ряда других художников. В основном это были репродукции из иллюстрированных журналов.

Подойдя к шкафу, я открыл дверцы. На вешалке я увидел пиджак, несколько рубашек на полке, а внизу — пару блестящих черных сапог. Учитывая, что Фреду было уже за тридцать, его гардероб был очень скуден.

Затем я пересмотрел стоявшие на полке книги. Это были дешевые издания работ, посвященных исследованию искусства, культуре и технологии. Кроме того, несколько томов по психоанализу и психиатрии. Лишь две из книг Фреда показались мне знакомыми по содержанию: «Психопатология социальной жизни» и «Правда Гандхи». Подбор литературы мне показался довольно необычным. Он мало что добавил к портрету преступника, если, конечно, Фред Джонсон им был. В этом, правда, я стал сомневаться все больше и больше…

Закончив беглый осмотр комнаты Фреда и ничего не обнаружив интересного, я спросил у его отца:

— Джери, скажите, мог бы кто-нибудь войти в дом ночью незаметно, прокрасться в комнату Фреда и взять там картину?

Он пожал своими толстыми плечами:

— Думаю, что все возможно… Лично я ничего не слышал этой ночью, но обычно я сплю очень крепко.

— А может это вы сами взяли эту картину из комнаты Фреда? — спросил я на всякий случай.

— Да что вы! — возразил он, сильно качая головой от возмущения. — Я ведь не такой идиот, чтобы обокрасть Фреда, собственного сына. Он единственный из всех нас имеет хоть какое-то будущее…

— Вы живете в этом доме только втроем: Фред, вы и миссис Джонсон? — уточнил я.

— Да. Когда-то здесь жили еще квартиранты, но это было давным-давно.

— Так что же могло случиться с картиной, которую накануне принес в свою комнату ваш сын? — задумчиво спросил я, адресуя вопрос скорее самому себе, чем старому Джонсону.

Старик опустил голову, подумал, а потом тихо ответил:

— Я вообще не видел эту картину. Вы сами видите, как протекает здесь моя жизнь… Шесть-семь лет после войны я провел в госпитале для ветеранов. Там я находился преимущественно в полубессознательном состоянии. Да и сейчас мои дела немногим лучше… Время идет, а я даже не знаю точно, какой сегодня день недели… и не хочу этого и знать. Я больной человек, вот и все! Не могли бы и вы оставить меня в покое со всем этим?

Я действительно оставил его в покое, но мимоходом заглянул и в другие комнаты на третьем этаже этого мрачного дома. Лишь одна из них была живой: спальня с широкой кроватью, на которой, как я понял, спал Джери Джонсон с женой Сарой Джонсон.

Конечно же, я не обнаружил нигде пропавшей картины… Ни в шкафах, ни под матрасами… Ничего интересного или подозрительного не увидел я и в ящиках столов. Везде царили лишь бедность и убожество.

Правда, на минуту мое внимание привлекли узкие двери в конце коридора третьего этажа. Они были заперты на висячий замок. Я несколько задержался, увидев их, но Джери Джонсон тут же объяснил:

— Это ход на крышу, — у меня нет ключа от этого замка… Сара всегда побаивается, чтобы я не залез на крышу и не упал оттуда… Поэтому и запирает этот ход… Там ничего нет, как и у меня здесь… — он тупо постучал согнутым пальцем по своему виску, печально добавив: — Пусто кругом…

Согласившись с этим его заключением, я достал из кармана обещанную бутылочку виски и с улыбкой вручил ее старому Джонсону. На его лице сразу же появилась широкая улыбка.

Крепко зажав в руке заветную бутылочку, он быстро захлопнул за моей спиной входную дверь, напоминая послушного заключенного, который остается в своей мрачной камере.

Я тихо вставил снаружи свой ключ, которым недавно открывал дверь, и с легким щелчком его повернул. Все стало, как раньше…

Я тоже остался ни с чем. Вернее, с множеством вопросов, на которые до сих пор не было ответов…

От старого дома Джонсонов я пешком прошел к больнице, которая располагалась почти рядом. Я питал слабую надежду на то, что миссис Джонсон добавит какую-то информацию по этому делу, хотя бы к портрету Фреда…

Уже совсем стемнело. Среди густых деревьев кое-где слабо поблескивали фонарные столбы, экипированные тусклыми лампочками. Боясь оступиться, я внимательно смотрел себе под ноги, поэтому неожиданно заметил небольшие подозрительные капельки, оставленные на тротуаре. Они были темными и какими-то необычными. Ступая дальше, я невольно про себя заметил, что расстояние между этими каплями постепенно уменьшается.

Прикоснувшись двумя пальцами к одной из этих масляных лужиц, я поднес свои запачканные пальцы ближе к свету. Они стали красными…

«Что же это такое?» — задал я себе недоуменный вопрос.

В эту минуту из прилегающей к тротуару лужайки до моего настороженного слуха донесся тихий человеческий стон. Я поспешил туда.

Оказалось, это стонал мужчина, лежащий лицом к земле. Я наклонился и посмотрел на него. На его затылке виднелось темное пятно крови, и изо рта продолжали исходить тихие стоны. Я приподнял его голову, чтобы он не задохнулся и всмотрелся в его лицо. Он сильно застонал, и опять в изнеможении рухнул лицом на землю. Я все же немного повернул его голову, чтобы дать ему возможность легче дышать.

— Хантри?.. — пробормотал он. — Оставь меня в покое… — почти четко проговорил он, а затем вновь начал стонать и даже хрипеть.

Пока я понял одно: этот человек тяжело ранен; ему необходима срочная врачебная помощь. Оставив его лежать на том же газоне, я поспешил к воротам больницы. Запыхавшись, я вошел в здание. Там ожидали приема семь или восемь человек, в том числе несколько детей. Их принимала замученная хлопотами молодая медсестра. Поспешив к ней, я отрывисто сказал:

— Сестра, неподалеку отсюда, на этой же улице, лежит в крови и стонет мужчина! Ему необходима срочная помощь!

— Так доставьте его сюда! — услышал я в ответ спокойный голос сестры.

— Сам я сделать этого не смогу. Он тяжело ранен. Необходимы санитары с носилками и карета.

— Далеко ли он отсюда?

— Прямо за углом!

— Здесь у нас нет пункта скорой помощи. Если хотите, позвоните в скорую: на углу стоит автомат. У вас, надеюсь, есть десять центов?

Она сообщила мне нужный номер, которым я поспешил воспользоваться. Через несколько минут перед входом остановилась машина скорой помощи. Я быстро уселся рядом с водителем, чтобы показать место, где лежал человек, истекающий кровью.

Когда мы подъехали, мужчина стонал тише и не так часто, как до этого. При свете фар машины можно было определить, что ему лет шестьдесят. Четко виднелась остроконечная седая бородка, густые поседевшие, а сейчас сильно окровавленные волосы. Он был похож на умирающего льва, а его прерывистый хрип напоминал ослабевающее рычание поверженного хищника.

— Вы знаете этого человека? — спросил санитар, заметив, как я вздрогнул при виде лица лежащего.

Я как раз раздумывал над тем, что внешний вид этого незнакомца довольно схож с описанием Поля Гримеса, данным мне негром из бистро.

— Нет, не знаю, — ответил я. — Никогда не встречал его до этого!

Санитар осторожно уложил Гримеса на носилки и повез его к воротам госпиталя. Я поехал за ним на своей машине, остановившись рядом со скорой. Когда слабо стонущего мужчину понесли на носилках к зданию, он вновь попытался приподняться на руках. Повернув в мою сторону свое изуродованное сильным ударом и искаженное болью лицо, он почти четко произнес:

— Я тебя знаю, сукин ты сын!.. — Голова снова поникла, он упал на носилки, стоны стали реже и тише. Санитары поспешили в здание госпиталя. Я же оставался вблизи, ожидая прибытия полиции.

Они вскоре прикатили на машине без номера: два сержанта из следственного отдела. На них были летние легкие мундиры, а выражения лиц, как обычно, холодные и жесткие, как… зимний ветер. Один из них зашел в здание больницы, а другой, сержант Лавлет, занялся мною.

— Вы знаете потерпевшего? — спросил он холодно.

— Никогда не видел его прежде. Случайно обнаружил его на улице, неподалеку на газоне.

— Зачем вы вызвали к нему скорую?

— Он истекал кровью, ему необходима была срочная медицинская помощь, поэтому обратиться к врачам казалось мне логичным, — спокойно ответил я.

— А почему не позвонили нам?

— Я был уверен, что кто-либо из больницы сразу же вас оповестит.

Сержант Лавлет покраснел, видимо, рассердившись. Мои спокойные ответы показались ему слишком уж смелыми и логичными.

— Вы говорите как… пройдоха… — сердито заметил он. — Кто, черт побери, вы такой?

Я вынужден был проглотить эту грубость, сообщив рассерженному сержанту, что являюсь частным детективом, который работает на семью Бемейеров.

Сержанту, видимо, хорошо была известна эта фамилия: он сразу же изменил тон.

— Я могу взглянуть на ваши документы? — уже вежливо проговорил он.

Вынув из кармана бумажник, я показал ему фотокопию лицензии. Он посмотрел, удовлетворенно кивнул, а потом спросил, не хочу ли я задержаться еще на пару минут. Увидев, что я кивнул головой, он поспешил в больницу.

В ожидании, я сел в машину и медленно доехал до ближайшего перекрестка. Там я легко отыскал все пятна крови на тротуаре и место, где они появились. Неподалеку у тротуара стоял черный кабриолет… Ключ все еще торчал в замке зажигания. Между сидениями я заметил белый конверт, а позади лежала стопка картин. Сверху на них виднелось белое сомбреро.

Я зажег освещение и осмотрел конверт. Это было приглашение на прием на имя Поля Гримеса, аккуратно написанное на почтовой бумаге рукой миссис Хантри и подписанное ею же: «Миссис Франчина Хантри».

Официальный прием у миссис Хантри должен был состояться, как значилось в приглашении, сегодня вечером, в восемь часов.

Я взглянул на часы: было как раз около восьми.

Пришлось о многом подумать… Потом я бегло осмотрел стопку картин, лежащих на заднем сиденье кабриолета. Две из них были вставлены в позолоченные рамки, но ни одна, казалось, не напоминала руку Рихарда Хантри. Да и особого впечатления эти картины не производили. Я взял один из морских пейзажей и отнес его в багажник свой машины, предполагая позднее разузнать историю картины. Затем вновь сел за руль и двинулся в сторону больницы. По дороге, почти у самой больницы, мне встретился Лавлет, а с ним еще один сержант из следственной службы, а также и сам шеф криминального отдела, капитан Маккендрин. На нем был голубоватый, несколько помятый костюм, вполне сочетавшийся с его пожилым лицом и усталым выражением лица, позы и фигуры.

Мы поздоровались. Капитан сообщил, что обнаруженный мною на улице мужчина только что скончался на больничной койке, не приходя в сознание.

Я поделился с ним своими соображениями относительно личности умершего. Капитан с минуту обдумывал мои слова, а потом сделал какие-то заметки в своем блокноте. Особенно его заинтересовало мое сообщение о том, что мужчина назвал имя Хантри.

— Я хорошо помню Хантри, — задумчиво отозвался он. — Я был еще новичком в полиции, когда он инсценировал свое исчезновение…

— Вы считаете, что Хантри хотел исчезнуть? — спросил я с нескрываемым интересом.

— Это совершенно ясно! — уверенно ответил капитан. — Тому есть множество доказательств.

Маккендрин не стал уточнять, какие это были доказательства. В свою очередь, я не сообщил ему, куда собираюсь отправиться, промолчав и о найденном в машине Гримеса приглашении к миссис Хантри.

Вилла миссис Хантри располагалась между ущельем и берегом моря. Это было светлое, аккуратное здание из серого камня и бетона, украшенное полукруглыми сводами, лепными узорами и маленькими башенками. Сбоку к нему было пристроено помещение оранжереи, а в конце аллеи располагался просторный паркинг, где уже стояло более двадцати машин.

Облаченный в белый смокинг служащий подошел к окошку моей машины и предложил свои услуги для парковки машины. Я прошел в просторный высокий зал, где какая-то коротко остриженная женщина наигрывала на большом рояле мелодию «Некто ищет меня». В огромном зале даже этот большой рояль казался каким-то игрушечным, не натуральным. Здесь же присутствовало не менее двадцати-двадцати пяти одетых в вечерние туалеты женщин и мужчин. Они располагались группками и вели с бокалами в руках оживленные беседы, смеясь иногда какой-то шутке.

Вся эта светская сцена почему-то показалась мне искусственной, вынырнувшей наружу из прошлого… Лишь висящие на стенах картины, выполненные маслом, свидетельствовали о сегодняшнем времени.

В мою сторону направилась с противоположного конца зала встречающая новых гостей хозяйка виллы, миссис Хантри. Сперва она не узнала меня, затем, всмотревшись внимательнее, подняла вверх ладони жестом человека, у которого произошла приятная неожиданность.

— Как хорошо, что вы пришли! Я ведь упомянула при нашем недавнем разговоре в музее и о предстоящем приеме, надеясь, что вы не забудете об этом и явитесь к нам на вечер. Мистер Марш, если мне не изменяет память?

При этом она меня изучающе оглядела. Я не был до конца уверен в том, что означало ее приветствие на самом деле: проявление симпатии или сдерживаемое внутри выражение скрытой неприязни.

— Мое имя Арчер, — вежливо поправил я ее, — Лу Арчер.

— Извините… У меня всегда была плохая память на имена. Если позволите, я попрошу Бетти Посидан заняться вами.

Бетти Посидан оказалась хорошенькой тридцатилетней брюнеткой. У нее была отличная фигура, красивое лицо, но двигалась она как-то не вполне естественно, будто чувствовала себя в окружающих ее сейчас условиях неуверенно. Отправляясь со мною в другую часть зала, Бетти сообщила мне, что она журналистка, и должна написать для газеты статью об этом светском приеме у миссис Хантри. Это было, как она пояснила, срочное задание местной газеты.

— У вас, похоже, был сегодня тяжелый день, — проговорила она веселым тоном. — Вы, вероятно, порядком устали?

— Поскольку я частный детектив и работаю над одним делом, то как всегда бывает в таких случаях, провел «на ногах» весь день.

— Я, признаться, про себя думала, не полицейский ли вы? Значит, расследуете здесь какое-то интересное дело? — С нескрываемым любопытством спросила она.

— Нечто в этом роде… — уклончиво ответил я, отдавая себе отчет в том, что с газетчиками не всегда следует быть до конца откровенным.

— Ваша работа всегда интересна! — воскликнула Бетти и слегка сжала мою руку. — Не связано ли это с картиной, украденной у Бемейеров:

— Вы хорошо информированы, — ответил я с улыбкой.

— Профессия обязывает быть в курсе всех событий. Я ведь не собираюсь до конца дней давать одну лишь светскую хронику. Это скучно. Честно говоря, о краже картины я узнала лишь сегодня утром в редакции. Картина эта представляет собой, кажется, условный портрет молодой женщины, не так ли?

— Так мне рассказали. Сам я не видел картину и представляю ее лишь по словесному описанию. Кстати, а что еще говорят интересного по этому поводу в вашей редакции?

— Говорят, эта картина, скорее всего, фальшивка, а не оригинал… Это так?

— У Бемейеров иная точка зрения на пропавшее полотно. А подделкой ее считает только миссис Хантри.

— Если Франчина Хантри говорит, что это копия, а не оригинал, значит она полностью уверена в этом. Я думаю, она может перечислить все картины, нарисованные ее мужем. К тому же, их не так уж и много, какая-то неполная сотня. Его творческий период продолжался здесь всего лишь 7 лет. Потом он неожиданно исчез из города. Поехал куда-то искать вдохновения… или что-то в этом роде…

— Что вы имеете в виду, говоря «что-то в этом роде»? — заинтересованно спросил я.

— Некоторые жители Санта-Тереза уверены в том, что его просто лишили жизни… Но, насколько мне известно, все это лишь домыслы, не более…

— Кем же, если верить этим жителям, мог быть убит Хантри?

Бетти посмотрела на меня внимательным, изучающим взглядом и лишь через минуту ответила:

— Франчиной Хантри… — так думают эти люди. Но вы, надеюсь, не станете где-то ссылаться на мои слова?

— Если бы вы подозревали с моей стороны такую нескромность, то, уверен, просто не высказали при мне подобную версию. Однако почему бы миссис Хантри могла лишить жизни своего мужа?

— Он ведь исчез так внезапно… А люди всегда в подобных случаях подозревают прежде всего жену, не так ли?

— И иногда оказываются правы! — парировал я. — А вы интересуетесь версией исчезновения Рихарда Хантри по профессиональным причинам?

— Если честно ответить, то мне очень хотелось бы написать об этом хороший очерк! — призналась Бетти Посидан.

— Тогда многое мне понятно. Мы с вами, думаю, сработаемся.

Она вновь посмотрела на меня внимательным взглядом. Но теперь уже с некоторым оттенком подозрения. Будто подумала о том, что мое предложение сработаться имеет в большей степени эротическую окраску.

— Да-а?! — протянула она.

— Я высказал это вполне откровенно, вложив в эти слова совсем не то, что вы подумали. У меня другие цели и намерения в случае нашего с вами сотрудничества. Хотите, я дам вам сейчас ценную информацию о Хантри, а вы расскажете мне все то, что вам удалось узнать раньше об этом?

— Вы сказали «ценную информацию», это действительно так? — цепко уточнила Бетти Посидан с нескрываемым интересом.

— Да, очень ценную, — подтвердил я.

Она нетерпеливо схватила меня за руку. Я рассказал Бетти о мужчине, только что умершем от раны в голову в госпитале час назад. Ее глаза сперва сузились от удивления, а потом засияли еще ярче, чем прежде. Бетти как-то вытянула вперед свои полуоткрытые губы, словно женщина, ожидающая поцелуя. Но явно думала совсем о другом…

— Это действительно очень интересно и ценно для меня! — воскликнула она. — Извините, но я должна сразу же исчезнуть с этого вечера.

Я посоветовал Бетти Посидан поговорить с капитаном полиции Маккендрином. Она поблагодарила меня и сказала, что так и поступит, а сама поспешно вышла через боковую дверь из зала. Я вдруг почувствовал после ее ухода, как она мне нужна на этом светском приеме.

Пройдя в другую комнату, я съел сэндвич с ветчиной, запивая его пивом. Затем вновь вернулся в салон, где продолжали литься звуки музыки. Сидевшая у рояля женщина подражала не лучшим образом профессионалам эстрады. Под ее пальцами звучала какая-то джазовая импровизация, которая явно требовала лучшего исполнения.

Несколько в стороне миссис Хантри вела о чем-то беседу с Артуром Плаутером, известным в городе искусствоведом. Заметив, что я остался в одиночестве, она кивнула головой своему собеседнику и спешно подошла ко мне.

— Что же случилось с Бетти Посидан? Надеюсь, вы ее не спрятали? — шутливо спросила она, хотя ее глаза оставались серьезными.

— Ей, мне кажется, необходимо было уйти, — уклончиво ответил я.

В глазах миссис Хантри появилась настороженность.

— Она даже не предупредила, что хочет покинуть вечер… Я надеялась, она посвятит достаточно места и хороших слов в газете моему приему… Ведь мы собираем средства на развитие нашего музея, нуждаясь в широкой информации…

— Я думаю, мисс Посидан так и поступит, — проговорил я безразличным тоном.

— Она не сказала вам случайно, куда направляется?

— Сказала… Бетти Посидан поехала в больницу, где неподалеку совершено преступление. Убит Поль Гримес!

Миссис Хантри сильно вздрогнула и широко открыла глаза, словно я нанес ей неожиданный удар. Затем зажмурилась и отклонилась назад, качая головой, словно представляя себе абсурдность моего сообщения. Лишь через пару минут, напрягши всю свою волю, она смогла принять более или менее спокойный вид. Затем она пригласила меня пройти в столовую, но, заметив там Рино, своего слугу или дворецкого, провела меня дальше, в маленький салон.

Плотно закрыв за нами двери, миссис Хантри задумчиво остановилась у погасшего камина и окинула внимательным взглядом меня с ног до головы. В ее глазах отражалось едва удерживаемое беспокойство и явная настороженность.

— Это точно!? Откуда вы знаете о смерти Поля Гримеса? — нетерпеливо спросила она.

— Совершенно случайно обнаружил его почти умирающим на газоне, — спокойно пояснил я.

— Где же?

Неподалеку от больницы. Возможно, он пытался самостоятельно добраться туда за помощью, но вскоре умер, не успев этого сделать. У него оказались очень серьезные ранения головы и лица.

— Может, это просто несчастный случай?

— Нет. Думаю, что его убили. Так считают и в полиции.

— Вам известно, кто ведет следствие по этому делу?

— Да. Капитан Маккендрин.

— Хорошо, — тихо проговорила она и едва заметно удовлетворенно качнула головой. — Он хорошо знал моего мужа и хорошо к нам относился.

— Зачем кому-то связывать смерть Гримеса с вашим мужем? — спросил я с интересом. — Не понимаю этого.

— Просто не удастся этого избежать, как я думаю… Поль Гримес был дружен с моим мужем. Теперь его смерть вытянет на свет божий все старые истории…

— Какие же истории? — невинно поинтересовался я, стараясь говорить безразличным тоном.

— У меня сейчас нет времени на общие разговоры и воспоминания… Может быть, в другой раз… — ее ладонь сильно сжала мой локоть, как бы прося о чем-то. — Хочу попросить вас, мистер Арчер, о двух вещах… Не говорите капитану Маккендрину о том, что я наговорила вам в музее о бедном Поле Гримесе. Он был хорошим и добрым приятелем моего мужа… Да и моим тоже. Я высказалась о нем не слишком лестно, потому что до этого была чем-то расстроена и чувствовала себя неважно… Я не должна была плохо говорить о Гримесе… Теперь я об этом жалею…

Миссис Хантри отпустила мой локоть и оперлась на спинку стула. Ее голос изменил окраску, но глаза оставались беспокойными, напряженными. И я почти ощущал на себе это напряжение. Я не верил искренности ее слов, всем внешним проявлениям ее чувств. Я задумался над тем, что именно могло произойти между ними в прошлом… А в том, что что-то было, я не сомневался сейчас ни на минуту.

Франчина Хантри почти упала на стул, словно прошлое неожиданно и больно ударило по ее нервам, едва не свалив с ног всей своей тяжестью.

— Не могли бы вы принести мне что-нибудь выпить? — слабым голосом попросила она.

— Воды?

— Да… можно и просто воду…

Мне не очень верилось в то, что она так внезапно прониклась симпатией к Полю Гримесу. «В этом наверняка что-то есть», — подумалось мне.

Я быстро принес миссис Хантри содовую. Ее руки заметно дрожали, когда она брала стакан. Удерживая его двумя ладонями, Франчина Хантри тяжело вздохнула, сделала два небольших глотка, а потом залпом выпила остальное. Поблагодарив меня, она слабо покачала головой.

— Сама не знаю, за что вас благодарю… Ведь вы расстроили весь мой прием…

— Извините, мне искренне жаль, что так произошло. Но ведь не я виноват во всем, а убийца Поля Гримеса. Мне пришлось лишь сообщить вам дурные вести…

Она подняла на меня глаза.

— Вы очень интеллигентный человек…

— Не хотите ли вы все же со мной поговорить?

— Мне кажется, я только этим и занимаюсь… — возразила женщина со слабой улыбкой.

— Я имею в виду искренний разговор, — твердо проговорил я, глядя ей в глаза.

Миссис Хантри потрясла головой, сказав скороговоркой:

— Но ведь у меня же в доме полно гостей!

— Они легко обойдутся без вас, пока у них хватает тем для разговоров и выпивки.

— Я действительно не могу сейчас! — она тяжело поднялась со стула.

— На вашем сегодняшнем приеме должен был присутствовать Поль Гримес? — настойчиво спросил я.

— Каким же образом?

— У него было при себе приглашение на этот вечер. Разве вы его не посылали?

Она резко повернулась ко мне, опираясь о двери, потом ответила:

— Не исключено… Я разослала очень много приглашений. Некоторые из них были посланы другими членами моего комитета.

— Вы же должны знать, был ли Гримес в списке гостей!

— Мне кажется, что нет…

— Вы не уверены в этом?

— Нет…

— Был ли он когда-нибудь у вас в доме? — не отставал я.

— Насколько я помню, нет… Однако я не понимаю ваших настойчивых вопросов… Вы что-то придумываете себе…

— Нет, я лишь пробую сориентироваться во всем этом, узнать что-либо о ваших отношениях с Полем Гримесом, — уже более откровенно признался я, ожидая ее реакцию.

— Я не поддерживала с ним никаких отношений, — теперь уже твердо ответила миссис Хантри.

— Хороших или плохих? Сегодня днем в разговоре со мной в музее вы обвинили Гримеса в подделке картины, проданной Бемейерам. А вечером неожиданно приглашаете его на свой торжественный вечер. Это как-то странно сочетается.

— Приглашения рассылались не сегодня, а в конце прошлой недели, — возразила она.

— Следовательно, вы признаете, что послали приглашение Полю Гримесу? — напирал я на нее.

— Может быть… Вероятно, я так и сделала… Но то, что я говорила о нем сегодня днем, не предназначено для широкой огласки. Могу признаться в том, что этот человек действительно действует мне на нервы…

— Вернее, действовал! — поправил я. — Теперь уже он не будет этого делать.

— Да, конечно… Мне все же жаль, что его убили… — она печально опустила свою умную, седеющую голову. — Что ж, я послала ему приглашение на этот прием, это так. Надеялась, что это улучшит наши отношения. До этого они были не слишком дружескими… Я надеялась на то, что Поль Гримес достойно отреагирует на мой добросердечный жест.

Миссис Хантри искоса посмотрела на меня из-под спадающих на лицо прядей волос, но и теперь ее глаза оставались холодными и бдительно острыми.

Теперь я сомневался в ней еще больше. Не верил ее словам, позе, выражению лица. Это, наверное, было заметно.

— Ненавижу терять друзей… — добавила она голосом, звучавшим подчеркнуто твердо. — Собственно, друзей моего мужа, правильнее сказать. Их остается все меньше… Тех, с которыми мы дружили еще в Аризоне. Поль Гримес был одним из них. Он находился с нами, когда Рихарду выпал первый успех. Знаете, это ведь Поль Гримес ему помог… А самому Полю никогда не улыбалась удача.

— Были ли между ними потом натянутые отношения?

— Между мужем и Полем? — уточнила она. — Да что вы! Поль Гримес был одним из учителей Рихарда. Он всегда был горд его успехами.

— А что о нем думал ваш муж?

— Он всегда был очень благодарен Полю Гримесу, это ведь естественно! Конечно, пока Рихард еще находился среди нас… — добавила она, бросив на меня долгий и внимательный взгляд. — Только я не пойму вас, к чему вы клоните…

— Да я и сам не знаю этого, миссис Хантри, — признался я.

— Для чего же вы тогда задаете странные вопросы? Думаю, вы напрасно тратите на это силы и время. И свое и мое.

— Я не уверен в этом. Прошу вас серьезно ответить мне еще на один вопрос: ваш муж жив?!

Миссис Хантри вздрогнула все телом, словно через нее пропустили ток, и энергично покачала головой:

— Я не могу так прямо ответить на этот вопрос! Просто сама не знаю. Действительно, сама не знаю этого!

— Когда вы видели мужа в последний раз?

— Он неожиданно ушел куда-то… это было еще летом 1950 года… С тех самых пор я не видела его больше…

— Были ли какие-либо факты, указывающие на то, что с ним что-то случилось?

— Как раз наоборот! Он написал мне чудесное письмо перед своим исчезновением. Может быть, вы хотите взглянуть на письмо Рихарда?

— Я уже видел его копию. Вы предполагаете, что он и теперь еще жив?

— Надеюсь на это. Более того, молюсь об этом! И очень верю в это! Продолжаю верить в то, что он жив.

— Значит, вы надеетесь получить весточку от него?

— Не знаю даже… — она вновь чуть склонила голову, напрягая мышцы шеи. — Об этом мне больно думать…

— Мне жаль…

— Зачем же вы продолжаете об этом говорить?

— Пытаюсь узнать, есть хоть какой-то шанс полагать, что убийцей Поля Гримеса был… — я сделал паузу, — ваш муж!!!

— Какая дикая мысль! — вскричала миссис Хантри. — Совсем абсурдная…

— А вот Полю Гримесу это не казалось абсурдным! — резко бросил я. — Незадолго перед своей смертью он назвал имя вашего мужа. Назвал Хантри убийцей!

Франчина не упала в обморок, но, казалось, была близка к этому. Она сильно побледнела и склонилась к двери, о которую опиралась. Возможно, она упала бы, если бы я не поддержал ее, схватив за плечи, а потом и за талию. Ее тело было такое же безжизненное и холодное, как мрамор.

— Прошу вас… повторите… — тихим голосом проговорила она. — Что сказал… перед смертью Поль Гримес?

— Он, похоже, принял меня за вашего мужа. Когда я приподнял его голову, Гримес четко проговорил: «Хантри… оставь меня в покое…» Потом добавил через некоторое время: «Знаю тебя, сукин сын!» Естественно, я пришел к выводу, что тем человеком, который перед этим смертельно ранил Поля Гримеса, был или же мог быть ваш муж.

Миссис Хантри безвольно опустила руки. Ее лицо стало еще более бледным, даже измученным, хотя и до этого она не была в полной форме.

— Это… это просто… невозможно… — еле слышно проговорила она. — У Рихарда никогда не было склонности к агрессивным поступкам. К тому же Поль Гримес был его близким другом.

— Скажите, а я внешне чем-то похож на вашего мужа?

— Нет… — покачала она головой. — Рихард был значительно моложе… — тут она осеклась, оборвала фразу, добавив после небольшой паузы: — Конечно, сейчас он был бы много старше, чем раньше… Ведь так?

— Все мы стареем со временем, — философски заметил я с улыбкой. — Вот и Рихард Хантри был бы сейчас на 25 лет старше, чем в момент своего исчезновения.

— Да, конечно… — она снова печально склонила голову, будто ощущая груз этих двадцати пяти лет… — Нет, Рихард совсем не был на вас похож! Разве только его голос мог чем-то напомнить ваш?

— Умирающий Поль Гримес принял меня за Хантри еще до того, как я произнес хотя бы одно слово.

Почувствовав себя здесь как-то неуютно, я невольно отошел к окну. Вдали виднелась пристань, напоминающая благодаря множеству мачт зимний лес, который побелел от мороза и полон суровой красоты. Огоньки мелькали среди этих мачт, как светлячки в лесу.

Через несколько минут я покинул светский прием, ничего не почерпнув и не узнав.

Покинув виллу, я задумчиво постоял у входа минут семь-десять, а потом все же вернулся в большой зал, преследуя одну цель. Я вновь заметил искусствоведа Артура Плаутера, который сейчас стоял у одной из стен, рассматривая висевшую там картину.

Я подошел к нему, постоял рядом, а потом заговорил. Углубленный в свои мысли, Плаутер не сразу отозвался на мой вопрос, поначалу даже не повернул голову в мою сторону. Я снова окликнул его, извинившись за беспокойство. Лишь теперь он неохотно оторвался от созерцания полотна, изображавшего торс мужчины.

— Мистер Плаутер?

— Да, чем могу служить? — спросил он все еще с нотками недовольства в голосе.

— Я частный детектив Лу Арчер, — вежливо представился я.

— Вот как? — безразлично отозвался он. Ничто на его худощавом лице и в узких бесцветных глазах не свидетельствовало о каком-то ко мне интересе.

— Извините, вы знали Поля Гримеса? — спросил я.

— Не могу сказать, что знал его… Правда, мне приходилось заключать с ним несколько сделок. Кажется, не больше двух-трех. Вот и все мое знакомство с ним. — У Артура Плаутера при этих словах даже скривились губы, как будто воспоминания показались ему горьковатыми на вкус.

— Теперь вы уже не сможете заключить с Гримесом ни одной сделки, — четко проговорил я, надеясь на то, что мое сообщение явится своеобразной встряской для этого флегматичного и нелюбезного человека. — Сегодня вечером Поль Гримес был убит.

— Я оказался в списке подозреваемых? — спросил он все тем же равнодушным тоном скучающего человека.

— Скорее нет, чем да, — покачал я головой. — Но в его машине найдено несколько картин… Не хотите ли взглянуть на одну из них?

— С какой целью?

— Может быть, вам удастся установить ее авторство… — пояснил я терпеливо.

— Ну что ж, хорошо, — согласился он, поморщившись. — Хотя я предпочел бы продолжать смотреть вот на это! — он жестом указал на висевшую на стене картину кисти Хантри.

— А кто здесь изображен? — поинтересовался я заодно.

— Как, неужели вы не знаете?! Это ведь Рихард Хантри. Единственный, как утверждают, его автопортрет.

Теперь я с интересом и более внимательно посмотрел на голову изображенного здесь мужчины. Она несколько напоминала львиную. «Значит, это сам Рихард Хантри!» — мелькнуло у меня в голове. У него были густые, немного волнистые буровато-коричневые волосы и густая борода, почти закрывающая тонкие, как у женщины, губы. Глубоко посаженные изумрудного цвета глаза.

Складывалось впечатление, будто от него исходит какая-то сила…

— Вы знали Рихарда Хантри? — спросил я Плаутера.

— Как нельзя лучше! — уверенно ответил он. — Я был, в определенном смысле, одним из открывателей его таланта.

— Не считаете ли вы, что Хантри все еще жив?

— Не знаю… Питаю искреннюю надежду на это. Но если предположить, что он все еще живет и работает, то абсолютно никому не показывает своих картин. Это уж точно!

— Какие же могли быть причины для его исчезновения?

— Не знаю… — покачал он головой. — Думаю, что он является человеком, проходящим разные фазы, как… месяц, что ли… Быть может, он уже достиг окончания одной из фаз…

Плаутер окинул взглядом заполненный людьми зал. Посмотрел с презрением на толпящихся группками праздных гостей, потом спросил с несколько большим интересом:

— А та картина, которую вы собираетесь показать мне, вы подозреваете, что это его работа?

— Не знаю, — откровенно признался я. — Возможно, вы сумеете подсказать имя ее автора.

Я провел Плаутера к своей машине, и там, при свете фар, показал ему одну из картин Гримеса: небольшой по размеру морской пейзаж.

Артур Плаутер взял из моих рук картину. Его движения были ловкими и профессиональными, словно он демонстрировал на практике, как надо обращаться с художественными произведениями. Посмотрев на полотно не больше минуты, он покачал головой:

— К сожалению, эта картина не представляет никакого интереса. С большой уверенностью могу утверждать, что ее рисовал не Хантри.

— А вы не смогли бы хотя бы предположительно назвать имя этого художника?

Артур Плаутер задумался на пару минут, внимательно и детально рассматривая пейзаж, потом ответил:

— Это мог быть Якоб Вайтмор… Возможно, ранний Вайтмор, бездарно реалистичный. К сожалению, бедный Якоб Вайтмор попытался объять в своем творчестве историю современного искусства: он достиг сюрреализма и тут же, перед смертью, начал открывать для себя символизм…

— Давно он умер?

— Вчера, — спокойно ответил Плаутер, с усмешкой посмотрев на меня.

Он был, похоже, доволен нокаутирующим характером своей неожиданной информации. Действительно, я с минуту стоял, переваривая то, что услышал. Плаутер же пояснил:

— Лишь недавно я узнал подробности о его смерти. Купаясь неподалеку от Сикомор-Поинт, Якоб Вайтмор сделал неудачный заплыв далековато в море: там у него случился вроде бы сердечный приступ.

Задумавшись еще на минуту, Артур Плаутер снова посмотрел на картину и добавил:

— Интересно, что собирался со всем эти делать Поль Гримес… Цены на полотна хорошего художника могут, конечно, подняться. Но Якоб Вайтмор никогда не считался таковым.

— Может быть, его картины хоть чем-то напоминают творчество Хантри? — спросил я.

— Совсем нет! — уверенно ответил искусствовед. Потом, посмотрев на меня, он с любопытством спросил: — А почему вы так спросили?

— Мне сказали, что Поль Гримес являлся человеком, способным продать не очень сведущему покупателю какую-нибудь фальшивую картину «под Хантри».

— Понимаю. Но ему было бы очень трудно продать такую картину, как эта, пытаясь выдать ее за детище Хантри. Даже для последних лет творчества Якоба Вайтмора этот пейзаж не относится к лучшим. К тому же художник довел работу едва ли до половины… Он был обречен морем: рисовал его так часто и однообразно… — задумчиво добавил Плаутер, не скрывая своего жесткого юмора.

Я внимательнее посмотрел на грубоватые сине-зеленые всплески красок на пейзаже, как бы снующие по бесконечному морскому простору картины. Даже если это была и наихудшая картина Вайтмора, мысль о том, что ее создатель умер в том же самом море, которое так часто изображал, придавала полотну какую-то определенную глубину и выразительность… И наверняка вызывала сочувствие, а не юмор.

— Следовательно, Якоб Вайтмор жил недалеко от Сикомор-Поинт? — спросил я, чтобы уточнить эти сведения.

— Да, у самого пляжа, вблизи Университетского городка.

— У него была семья?

— Последние годы он проживал с подругой, — ответил Плаутер. — Именно эта дама звонила мне сегодня, просила приехать и осмотреть картины, оставшиеся после Вайтмора. Насколько я понял, она желает их продать, возможно, даже за бесценок. Честно говоря, я не приобрел бы их и за самую низкую плату.

Артур Плаутер возвратил мне картину, а потом пояснил, как добраться к дому Вайтмора. Я искренне поблагодарил его.

Через полчаса я уже ехал в северном направлении и вскоре добрался до Поинта.

Подруга Якоба Вайтмора оказалась мрачно настроенной блондинкой, еще не пережившей довольно затянувшуюся стадию девичества. Она жила в одном из нескольких небольших домиков, разбросанных на песчаном откосе, который уходил одним концом в море. Услышав мой стук, она слегка приоткрыла дверь, глядя на меня через щель с таким недоверием, будто я пришел известить ее о новой катастрофе.

— Я интересуюсь картинами, — пояснил я вежливым тоном.

— Их уже немного осталось… Я продаю их понемногу. Якоб утонул вчера в море… Вы, вероятно, слышали об этом… Утонул, а меня оставил в полной нищете…

Ее тихий голос был насыщен горечью и печалью. Мрачные мысли, казалось, заполнили ее всю — от мозга до кончиков белокурых волос. Она бросила печальный взгляд поверх моего плеча в сторону предательского моря, по которому мирно скользили сейчас небольшие волны.

Мы все еще разговаривали через щель в дверях.

— Могу я войти в дом и осмотреть картины? — спросил я приветливым тоном.

— Да, пожалуйста, — она наконец открыла дверь пошире, но, как только я зашел, сразу же ее закрыла, как бы изолируясь от внешнего мира, унесшего ее друга

В комнате чувствовался запах близкого моря и затхлости. Малое количество ветхой мебели свидетельствовало о небольших достатках живущих здесь. У меня сразу же создалось впечатление, что этот старый домишко с трудом пережил битву с жестоким временем, которое было к нему так же беспощадно, как и к мрачному дому Джонсонов на Олив-стрит. Они были чем-то очень похожи друг на друга… Стариной, ветхостью, запустением и безысходностью… Но и еще чем-то…

Девица ушла на пару минут в соседнюю комнату, затем вернулась, неся стопку не оправленных в рамы картин. Она осторожно положила их на искривленный тростниковый столик, пояснив все тем же тихим унылым голосом:

— Хочу за каждую по десятке. Или же 45 долларов за все пять. Якоб брал за них обычно дороже. Он продавал их по субботам у столиков, где торгуют картинами, в Санта-Тереза. Не так давно он удачно продал одну картину какому-то антиквару. Я же продаю дешево, потому что не могу долго ждать…

— Тем антикваром был Поль Гримес, не так ли? — с интересом спросил я, стараясь говорить как бы мимоходом.

— Кажется… — ответила она, но теперь посмотрела на меня более внимательно и даже с какой-то подозрительностью. — Выходит, вы тоже торгуете картинами?

— Нет, конечно!

— Но ведь вы знаете Поля Гримеса, если сразу же упомянули о нем.

— Немного знаю.

— Это честный человек?

— Я не так уж близко знаком с ним, чтобы утверждать это. Но почему вы спросили об этом?

— Просто мне не показалось, что он честный… Разыгрывал целую комедию, стараясь показать, как ему нравятся картины Якоба. Он собирался разрекламировать их пошире, гарантируя принести нам таким путем чуть ли не целое состояние. Я подумала, что мечты Якоба могут оказаться близки к осуществлению… Цены на картины подскочат… Но потом Гримес купил лишь две плохонькие картины, и на этом все, к сожалению, закончилось… Одна из них даже не принадлежала кисти Якоба, ее рисовал кто-то другой…

— Кто же именно?

— Не знаю. Якоб мало говорил со мной о делах. Думаю, он взял ее у какого-то своего приятеля на комиссию…

— Могли бы вы хоть как-нибудь описать эту картину?

— Да… На ней была изображена какая-то женщина. Может быть, это был чей-то портрет, а, возможно, лишь рисунок, созданный воображением, я не знаю. Та женщина была красивая, с волосами такого же цвета, как и мои… — она дотронулась рукой до своей обесцвеченной прически. Это движение пробудило в ней почему-то страх или подозрение.

— Но почему это все так интересуются этой картиной? Она, выходит, действительно была ценной?

— Не знаю, — ответил я почти откровенно и пожал плечами.

— Думаю, что, видимо, ценная… — задумчиво проговорила она скорее себе, чем мне. — Якоб не хотел сказать мне, сколько получил за ту картину с женщиной… Но мы с ним жили на эти деньги последние два месяца. А вот вчера они кончились, эти деньги… Как, впрочем, и сам Якоб… — добавила она каким-то лишенным выражения голосом. Потом отвернулась, с минуту помолчала и поднялась с места.

Она разложила на столе все картины, которые остались после Якоба Вайтмора, пригласив меня жестом их осмотреть. Я подошел и бегло посмотрел картины. Большинство из них казались даже мне, профану, незавершенными, вроде той, что я взял из машины Гримеса. На них господствовали морские пейзажи. Их автор постоянно находился у моря, жил у моря, купался в нем, и утонул, может быть, не случайно…

— Не думаете вы, что Якоб просто утопился, покончил жизнь по собственной воле? — осторожно спросил я.

— Нет, конечно! Совсем нет! — запротестовала она, но тут же постаралась оставить печальную для нее тему. — Я отдам вам эти картины всего за 40 долларов. Одни полотна стоят таких денег… Вы же понимаете это, думаю… Если вы художник…

— Я не художник.

— Может, я ошибаюсь, но иногда задумываюсь над тем, а был ли Якоб сам художником? Ведь он рисовал картины более тридцати лет, а все, им нажитое, находится здесь, перед вами… — она сделала печальный жест рукой, охватывая все вокруг: и лежащие на столе невыразительные морские пейзажи, и жалкую обстановку в доме, и сам этот ветхий дом… — В результате его смерти осталось только это… и я без ничего…

Она горько усмехнулась. Ее улыбка больше напоминала гримасу безнадежности. Ее светлые глаза, которыми она посмотрела через окно на хмурую сейчас поверхность моря, напоминали взгляд голодной чайки, оставшейся без добычи… Потом она перевела взгляд, полный печали и уныния, на меня как на потенциального покупателя, стараясь овладеть собою. Она заметила, что мой интерес к тому, что она рассказывает, намного больше, чем к разложенным на столе картинам.

— Я вовсе не такая бессердечная и злая, как вы, очевидно, решили, — задумчиво проговорила она. — Хотите знать, почему я все продаю? Мне необходим гроб для похорон Якоба… Я не хочу, чтоб его хоронили как безродного бродягу за счет округа, в сосновом ящике… Не могу позволить и того, чтобы его тело все еще лежало в морге окружного госпиталя, как никому не нужное, брошенное всеми…

Эти последние слова угасающей блондинки произвели на меня определенное впечатление, поэтому я сразу же решил сделать добрый жест:

— Хорошо, я куплю у вас эти пять картин, — твердо проговорил я, вручая ей две банкноты по 20 долларов каждая, хотя про себя подумал: «А согласятся ли Бемейеры отнести мою покупку как расходы по делу? В числе других расходов этого дня, конечно…»

Девица взяла деньги, но на ее лице промелькнула гадливость. Она наклонилась ко мне в выжидательной позе. Я сделал вид, что не понял ее движения, попрощался и возвратился в Санта-Тереза. Там я нанес визит в покойницкую, находящуюся в подвалах больничного корпуса. Заместитель заведующего, мой хороший знакомый Генри Пурвис, приветствовал меня с любезной улыбкой. Он сообщил кое-какие предварительные данные по поводу смерти Якоба Вайтмора.

— Он утонул при падении в море, такова предварительная версия. Но будет еще вскрытие тела.

Затем Пурвис вытянул из гнезда длинный ящик в одной из ниш покойницкой, чтобы я смог лицезреть бренные останки Якоба Вайтмора, его кудрявую голову и сведенное судорогой лицо утопленника.

Пять минут я стоял и смотрел на нелепо умершего незадачливого художника, отдавшего искусству тридцать лет, но так и не признанного никем, оставшегося бедняком-горемыкой до последних дней своей жизни…

Выходя из холодного помещения подвала, я ощущал мелкую дрожь во всем теле. Но вызвана она была скорее нервными импульсами, чем холодом.

Генри Пурвис вышел из морга больницы вслед за мной, мы вместе прошли в такой же мрачный коридорчик. За нашими спинами почти беззвучно автоматически закрылись тяжелые металлические двери подвала.

— Есть ли у властей хоть какое-то сомнение в том, что с Вайтмором произошел несчастный случай? — спросил я своего приятеля, задумчиво посмотрев в сторону подвала.

— Пожалуй, нет… — покачал головой Пурвис. — Ведь Якоб Вайтмор был уже достаточно стар для того, чтобы заплывать далеко в море, когда оно штормит. Врач признал его смерть случайностью. Даже сомневаются, нужно ли производить вскрытие тела…

— Думаю, это необходимо сделать, Генри! — твердо проговорил я, почему-то уверовав в важность такого решения.

— Но зачем же, Лу?

— Видишь ли, Генри, — задумчиво проговорил я, — пока еще нет каких-то реальных доводов. Но Якоба Вайтмора и Поля Гримеса связывали какие-то скрытые дела. А ведь Поля Гримеса недавно намеренно убили, и не случайно! Я уже проделал кое-какое расследование… И теперь имею определенную версию смерти Гримеса… Он был смертельно ранен с помощью какого-то тяжелого предмета. Возможно, это нечто вроде приспособления для снятия шин с колес автомашины…

— Значит, там все же нашли орудие убийства? — с интересом спросил Пурвис.

— Нет, насколько мне известно. Об этом тебе лучше узнать у полиции. Орудие преступления — это их область.

Генри Пурвис внимательно посмотрел на меня:

— Ты знал Поля Гримеса?

— Вообще-то нет. Знал лишь то, что он торгует картинами, содержит галерею.

— А не был ли Гримес когда-то наркоманом? — неожиданно спросил Пурвис.

— Я не знал его настолько, чтобы сделать о нем какие-то достоверные заключения. Какой наркотик ты имеешь в виду?

— Скорее всего, героин. У него обнаружены следы уколов на руках. Я спросил об этом у той женщины, его секретарши, что ли. Но она словно воды в рот набрала и молчит по этому поводу. Хотя до этого такую истерику закатила, что я невольно подумал, а не является ли наркоманкой и она сама? Таких даже здесь, в нашей больнице, битком…

— О какой женщине ты говоришь? — уточнил я на всякий случай.

— Темноволосая молодая женщина. Она работала у Гримеса. Когда я предъявлял ей тело Поля Гримеса для опознания, она чуть ли не стала бросаться на стены от горя… или ужаса. Пришлось отправить ее в церковную часовню, чтобы там она немного успокоилась.

Я спросил у Пурвиса, где находится эта церковная часовня, и сразу же поспешил туда. Черноволосая Паола все еще находилась там. Она печально сидела на полу, с поникшей головой, обвив колени руками. Ее темные густые волосы рассыпались по плечам, почти полностью закрывая лицо, а все ее тело била нервная дрожь.

Когда я медленно приблизился к опечаленной молодой женщине, которая была сотрудницей или подружкой Поля Гримеса, она боязливо встрепенулась, закрыла лицо руками, будто боясь нападения, и тихо проговорила:

— Оставьте меня в покое…

— Ничего плохого я не собираюсь вам делать, Паола, — дружелюбно и сочувственно сказал я.

— Вы разве ксендз?

— Нет, конечно.

Я уселся рядом с Паолой на коврик на полу.

— Что случилось с Полем? — тихо спросил я.

Паола подняла на меня испуганный взгляд, опираясь подбородком о колени, все еще дрожа всем телом.

— Вы не представились мне… Вы из полиции?

В ответ я ей сказал полуправду. Атмосфера полутемной церковной часовни действовала как-то угнетающе.

— Я слышал, что Поль скупал картины… — коснулся я осторожно интересующей меня темы.

— Теперь уже перестал это делать… Теперь уже он мертв…

—. Вы намерены продолжать содержать магазин Поля?

Она резко приподняла плечи и энергично замотала головой, словно продолжая ощущать какую-то грозящую ей опасность.

— Нет! Конечно же, нет! — почти вскричала она. — Как вы думаете, разве я желаю быть тоже убитой, как и мой отец?

— Поль действительно был вашим отцом? — спросил я удивленно.

— Да… был…

— Так кто же его убил?

— Кто его убил? — переспросила Паола и содрогнулась всем телом. — Больше ничего я вам не скажу! Ведь вы тоже не говорите ничего о себе… — добавила взволнованная девушка. Потом она ближе наклонилась, всматриваясь в полутьме в мое лицо. — Не вы ли приходили сегодня утром к нам в магазин?

— Да, я.

— Вспоминаю, что наш разговор был связан с картиной Бемейеров, не так ли? А чем же вы сами занимаетесь? Вы тоже антиквар?

— Я частный детектив.

Выражение глаз и лица Паолы как-то заметно изменилось, хотя она ничего не сказала. Тогда я коротко рассказал ей о том, что меня наняли Бемейеры для поисков пропавшей у них дома картины. Пояснил, что поэтому-то я и провожу расследование.

— Я ничего об этом не знаю… — сказала она,

— Верно, — дружелюбно согласился я, хотя внутренне не был убежден в правдивости ее слов. — Все дело в том, что кража той картины может быть какого связана с убийством вашего отца.

— Откуда вы это знаете? — встрепенулась она.

— Я, конечно, не знаю этого точно. Но многие детали указывают именно на это. Скажите, Паола, откуда появилась эта картина у вас в магазине?

Паола скривила лицо, зажмурила глаза, но промолчала.

— Скажите мне это, Паола! — настаивал я.

— Я не могу сказать, откуда отец взял эту картину… Он мало говорил со мной о делах… Почти никогда не говорил…

— Не можешь сказать… или не хочешь?

— И то, и другое…

— Это был оригинал?

— Не знаю…

Пару минут Паола вообще молчала. Даже ее дыхание, казалось, приостановилось, хоть я сидел рядом. Потом она снова заговорила:

— Вот ты сказал, что хочешь мне помочь… А сам непрерывно задаешь вопросы. Как же все это может мне помочь, если я из-за своих ответов попаду в тюрьму?

— Видишь ли, может быть, для твоего отца было бы лучше, если бы он попал в тюрьму, а не в руки убийцы.

— Возможно, и так… Но я вовсе не хочу закончить тем же… Ни в тюрьме, ни в могиле.

Беспокойный, напряженный взгляд Паолы, казалось, выражал обуревавшие ее мысли. Через минуту она спросила:

— Значит, ты думаешь, что тот, кто украл картину, и есть убийца моего отца?

— Очень возможно. Более того, я почти чувствую, что так оно и было.

— Рихард Хантри еще жив? — неожиданно спросила она тихим голосом.

— Не исключено. Ну, а что тебя подталкивает к подобной мысли?

— Именно та картина… Я, конечно, не разбираюсь в этом так же как отец… Но сложилось впечатление, что та картина была оригиналом и принадлежала кисти Хантри…

— Что об этом говорил отец?

— Он утверждал, что это должен быть Хантри. Говорил, что никто другой не нарисовал бы так. Утверждал, что это самое большое открытие, которое он сделал в своей жизни.

— Так он тебе сказал?

— Да! Зачем ему бы мне врать? Никаких причин для этого не было.

Теперь Паола смотрела мне прямо в глаза, словно моя реакция на ее слова могла защитить честь отца. Я ясно видел, что девушка чем-то сильно напугана. Поднявшись с пола, я удобно сел на один из ближайших полумягких стульев, прислушиваясь к своим мыслям в эти напряженные минуты тишины, царившей в часовне.

Паола тоже поднялась с пола и медленно направилась к двери, но не ушла. Она замерла, продолжая настороженно на меня смотреть.

— Я не враг тебе, Паола! — серьезно отозвался я.

— Тогда не терзай меня своими бесконечными вопросами. У меня и так была очень тяжелая ночь… — она отвернула лицо, будто стесняясь того, что собиралась сказать: — Я очень любила своего отца… И когда вдруг увидела его мертвым, то пережила страшное потрясение…

— Мне очень жаль, Паола, — искренне проговорил я, сочувствуя девушке. — Надеюсь, утром тебе станет немного легче.

— Я тоже надеюсь на это… — тихо отозвалась она, продолжая стоять у двери.

— Кажется, твой отец имел фотокопию пропавшей картины?

— Вроде бы, да. Она, по-моему, у медэксперта.

— Откуда ты знаешь? — встрепенулся я.

— Он сам мне показывал. Говорил, что нашел это фото в кармане пиджака отца, и спросил, знаю ли я молодую женщину, которая изображена на снимке. Я ответила, что не знаю.

— Ты узнала картину на фотографии?

— Да.

— Значит, это был портрет молодой женщины, проданный твоим отцом Бемейерам?

— Да, тот самый, — уверенно подтвердила Паола.

— Не знаешь, сколько отцу заплатили за картину?

— Он не говорил этого. Думаю, ему очень нужны были те деньги, чтобы оплатить какой-то долг. Он, похоже, не хотел, чтобы я знала об этом… Зато могу рассказать тебе то, что тогда от него услышала! Он будто бы хорошо знал ту красивую женщину и именно поэтому пришел к выводу, что картина не фальшивка, а оригинал.

— Он сказал тебе, как зовут ту женщину на портрете?

— Она была натурщицей в Туисон еще во время молодости отца. Зовут ее Милдред. В то время она была очень красивой девушкой. Отец утверждал, что портрет на картине нарисован по памяти, а не с натуры. Ведь Милдред сейчас уже много лет, она теперь старушка, если вообще еще жива.

— Не помнишь ее фамилию?

— Нет… Отец, кажется, говорил о том, что она периодически брала фамилии мужчины, с которым жила…

У санитара, дежурившего у входа в здание больницы, я уточнил, где могу застать миссис Джонсон. Он направил меня к старшей медсестре. Она оказалась женщиной среднего возраста, с бледным костистым лицом и явно неуживчивым нравом. На мой вопрос о миссис Джонсон она лишь пожала плечами:

— В нашей больнице работает несколько женщин с такой фамилией… — в ее голосе прозвучало недовольство.

— Ее зовут, кажется, Сара Джонсон, — добавил я на всякий случай.

— Почему же вы сразу так не сказали! — воскликнула старшая медсестра. — К сожалению, Сара Джонсон уже не работает в нашей больнице. Теперь она дежурит в санатории для выздоравливающих, который располагается невдалеке от автострады.

— Как он называется, не подскажете?

— «Ролама», — ответила она все тем же раздраженным тоном.

— Благодарю вас. А почему Джонсон уволилась от вас, — поинтересовался я на всякий случай.

— Я не говорила, что ее уволили… Она ушла от нас по собственному желанию… Но я не уполномочена говорить об этом…

Правда, мне показалось, что ей очень хочется что-то добавить, зачем-то меня задержать. Поэтому я не спешил уйти, стоял как бы в раздумье.

— Вы не из полиции случайно? — спросила она через полминуты.

— Нет, я частный детектив, сотрудничаю с шерифом по одному делу, — ответил я, одновременно вынимая бумажник и показывая фотографию своей официальной лицензии.

Она с любопытством взглянула на нее, потом почему-то усмехнулась и неожиданно спросила:

— Значит, у нее снова неприятности?

— Надеюсь, что нет, — ответил я уклончиво, но видно было, что женщина не поверила моим словам.

— Видимо, речь идет о продаже наркотиков? — настойчиво поинтересовалась она.

— Могу лишь сообщить, что провожу расследование по ее делу… Когда же миссис Джонсон ушла с прежней работы?

— Это случилось на прошлой неделе. Дирекция позволила ей уйти без лишнего шума, дав сносную характеристику и рекомендацию. Ее не могли задержать по-настоящему, хоть все было и так достаточно ясно… Ведь в кармане у нее обнаружили несколько ампул. Я тогда присутствовала при обыске… — старшая медсестра зло усмехнулась. — Жаль, что вы не смогли слышать, как она дерзко и даже грубо разговаривала с нашим шефом…

— И что же она ему сказала?

— Ох, я даже не могу этого повторить… — ее бледное лицо покрылось пятнами румянца, словно я сделал какое-то непристойное предложение. Она отвернулась и медленно отошла в сторону.

Было уже за полночь.

Двухэтажный комплекс выложенных обтесанным камнем аккуратных домов, в котором размещался санаторий «Ролама», находился почти у самой автострады, будто это очень нужная для всех бензоколонка, а не санаторное отделение для больных.

Когда я вошел внутрь главного здания и тихо закрыл за собой дверь, то почти сразу услышал легкие, быстрые шаги приближающейся ко мне медсестры. Это оказалась молодая, красивая негритянка.

— Сейчас слишком позднее время для посетителей и свиданий с больными, — строго заметила она.

— Я хотел увидеться не с вашими больными, а с работающей здесь миссис Джонсон.

Негритянка заколебалась, потом сказала:

— Хорошо, я попробую ее отыскать. Она становится популярной женщиной… — улыбнулась молодая негритянка. — Вы сегодня уже второй, кто захотел с ней встретиться.

— А кто же был первым? — с интересом спросил я.

Вновь поколебавшись, она все же ответила, предварительно уточнив:

— А вы не ее муж?

— Нет, только знакомый.

— Перед этим ее навестил сын. Молодой парень с рыжими усами. Он устроил здесь неплохой скандальчик еще до того, как мне удалось его выпроводить.

Молодая негритянка бросила на меня внимательный, изучающий, хотя и не лишенный вежливости взгляд, спросив с улыбкой:

— Надеюсь, вы не собираетесь устроить у нас еще одни дебош?

— Я далек от этого. Наоборот, хочу затушить, уладить один небольшой конфликт.

— О'кей! Тогда я схожу и отыщу вам миссис Джонсон. Только, пожалуйста, посидите в ожидании тихонечко. Здесь уже давно все спят.

— Да, конечно. Скажите, а какова была причина скандала с ее сыном? — задержал я на минуту молодую негритянку.

— Все те же деньги… Ведь в спорах и ссорах почти всегда речь идет о деньгах, — философски заметила она.

— Не всегда, — возразил я с улыбкой. — Иногда, и довольно часто, причиной ссоры является и любовь.

— Видимо, она тоже сыграла в нашем скандале определенную роль. Понимаете, в машине сына сидела какая-то девушка, молодая блондинка… — пояснила мне негритянка.

— Не всем же так везет! — шутливо добавил я.

Моя собеседница приняла более строгий вид, словно приготовившись дать отпор возможным заигрываниям с моей стороны.

— Хорошо, схожу и позову миссис Джонсон, — сказала она уже на ходу.

Через несколько минут ожидания я увидел, как появилась миссис Джонсон. Она шла с явной неохотой. Ее расстроенное лицо и припухшие глаза свидетельствовали о недавнем происшествии с сыном.

— Что вам нужно? — нервно спросила она. Ее тон говорил о растерянности, даже печали.

— Я хотел бы поговорить с вами в течение нескольких минут, — вежливо ответил я.

— У меня и так неприятности на работе… Разве вы хотите, чтобы меня из-за вас уволили?

— Нет, конечно, — возразил я. — Но так сложились дела, что я работаю здесь, в вашем городе, частным детективом. Ну и расследую здесь кое-что…

Нервный, беспокойный взгляд миссис Джонсон, метнулся в глубину узкого коридорчика, откуда она только что вышла, потом она задумчиво посмотрела по сторонам, и вся напряглась, будто собиралась ускользнуть от меня на улицу.

Я решительно встал между ней и выходом из здания, а потом спросил настойчиво и непоколебимо:

— Есть ли здесь какая-нибудь комната, где бы мы могли спокойно поговорить несколько минут?

— Пожалуй, есть… Но если я потеряю работу, это уж будет на вашей совести!

Миссис Джонсон провела меня в небольшую приемную, заставленную случайно подобранной мебелью. Здесь она включила небольшую лампу, слабо осветившую помещение.

— Что же теперь понадобилось вам от меня? — нервно и нетерпеливо спросила она.

— Во-первых, встретиться с вашим сыном Фредом.

— Я тоже этого хочу… — она тяжело вздохнула, передернув своими толстыми плечами. — Я начинаю волноваться за него… Уже больше недели я не имею вестей от Фреда…

— Если не считать того, что он был здесь сегодня вечером, — возразил я спокойно и твердо. — Что же он хотел от вас?

Миссис Джонсон нахмурилась, с минуту помолчала, чтобы придумать новую ложь, которая больше приближалась к истине.

— Ему нужны были деньги… Впрочем, в этом нет ничего нового. Каждый сын может просить деньги у своей матери, когда они ему нужны. Я помогаю ему не в первый раз, он хороший сын. К тому же он всегда потом отдает долг, как только зарабатывает.

Я жестом остановил поток ее слов, оправдывающих поступки сына.

— Успокойтесь, миссис Джонсон! Я все же должен подчеркнуть, что ваш Фред оказался в очень сложной ситуации. Кража картины, конечно, достаточный повод, чтобы за него опасаться. Но сейчас, к тому же, он увез девушку, чтобы скрыть свое предыдущее преступление. А это еще сложнее и гораздо хуже!

— Он ее не увозил! — нервно воскликнула миссис Джонсон. — Это ложь, гнусная ложь! Она поехала с ним добровольно, это уж точно! По правде говоря, это она первая стала с некоторого времени бегать за Фредом… Если эта проклятая негритянка сказала вам что-то другое, она врет! — резко добавила миссис Джонсон и даже потрясла сжатой в кулак рукой по направлению к дверям, за которыми недавно исчезла темнокожая медсестра.

— А что же с картиной, миссис Джонсон?

— С какой картиной?

— С той, которую Фред украл из дома Бемейеров! — твердо и спокойно ответил я, ожидая нового потока лжи с ее стороны.

— Фред вовсе ее не крал, а просто одолжил на некоторое время, чтобы подвергнуть каким-то исследованиям. Он принес ее в музей, но оттуда она была кем-то украдена!

— А вот Фред сам мне сказал, что картина исчезла не из музея, а из вашего дома! — резко возразил я.

Миссис Джонсон энергично потрясла головой:

— Нет, вы просто его плохо поняли! Эту картину кто-то унес из музейного подвала, поэтому они, музейная администрация, а не Фред, должны нести за нее ответственность, — решительно заявила она.

— Следовательно, вы решили с Фредом обыграть эту версию?

— Это не версия! Это правда! Мы, естественно, будем настаивать на ней: Фред чист, как хрусталь, во всей этой истории. Если вы сами этого не видите, то, очевидно, у вас испорченное воображение. Сказалось, наверное, то, что вы слишком часто встречаетесь с нечестными людьми…

— Да, действительно, это так, — спокойно подтвердил я, но потом добавил: — Вы тоже из их числа!

— Я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать ваши оскорбления! — сердито бросила она, напустив на себя обиженный вид.

Она явно старалась разжечь в себе гнев на меня, чтобы поскорее закончить неприятный для нее разговор, но у нее ничего не получалось. Слишком многое навалилось на ее плечи в течение сегодняшнего дня… Она очень страшилась новых неприятностей: это видно было по всему ее поведению, несмотря на попытку взять себя в руки. Опустив мрачный взгляд на свои нервно переплетенные пальцы рук, она через минуту уткнулась в них лицом, но не плакала, даже не всхлипывала. Просто сидела молча вся поникшая, как горестная скульптура печальной матери, ищущей выхода из тупика.

Так прошли две-три минуты. Потом я нарушил ее молчание новым вопросом:

— Куда же поехал Фред, миссис Джонсон?

— Не знаю…

— Разве вы не поинтересовались, не спросили его об этом? Вы бы не дали ему денег, предварительно не узнав, куда они направляются.

— А кто говорит, что я дала ему денег? — легко уклонилась она от прямого ответа.

— Я!

Она вновь зло стиснула свои руки в кулаки и сердито ударила ими по ручке кресла:

— Я убью эту чертову девку!

— Не советую. Если сделаете такую попытку, то сразу же попадете в тюрьму, за решетку.

Лицо миссис Джонсон искривилось в нехорошей ухмылке, когда она стала оправдываться:

— Я же только пошутила… — сказала она, гладя на меня зло, с нескрываемой ненавистью.

— Но выбрали для своей шутки совсем не время. Добавлю еще одно: сегодня вечером убит человек по имени Поль Гримес! — подчеркнуто твердо проговорил я, изучая ее реакцию на это известие.

— Убит?! — выдохнула она, вся передернувшись.

— Да, кем-то смертельно избит!

Миссис Джонсон вновь задрожала все телом и стала медленно оседать на пол. Упав, она не двигалась и не подавала признаков жизни, пока спешно вызванная мной на помощь чернокожая медсестра не облила ее лицо холодной водой. Миссис Джонсон вздрогнула, открыла глаза, потом медленно приподнялась с пола на колени, и, тяжело хватая воздух широко открытым ртом, нервно коснулась дрожащей рукой своих волос.

— Зачем ты облила меня водой! — сердито повернулась она к молодой негритянке. — Ты ведь испортила всю мою прическу…

— Но ведь вы неожиданно потеряли сознание, миссис Джонсон, — напомнил я ей о случившемся.

Она потрясла головой, словно желая поскорее взять себя в руки. Затем попыталась подняться с колен на ноги. Коллега-негритянка поддержала ее, помогая обрести равновесие.

— Вам все же лучше сесть, — посоветовала чернокожая девушка. — Ведь слабость, потеря сознания…

Миссис Джонсон отрицательно покачала головой, давая понять, что хочет стоять, а не сидеть, хотя во всех ее движениях скользила неуверенность.

— Странно… что это со мной вдруг случилось? — тихо проговорила она. — Может, меня кто-то неожиданно оглушил? — и она зло посмотрела на меня.

— Вас оглушило услышанное от меня известие, — четко подсказал я, смотря ей прямо в лицо. — Я только что сообщил вам, что вчера вечером смертельно избили Поля Гримеса, которого я обнаружил на газоне, неподалеку от больницы.

Миссис Джонсон старалась всеми силами придать своему лицу выражение полного безразличия. Вскоре ей это почти удалось. Через пару минут оно отражало непонимание того, о чем идет речь.

— Кто это? — спросила она почти равнодушным тоном.

— Антиквар из Аризоны. Это он продал Бемейерам ту картину. Вы знаете Поля Гримеса?

— Не повторите ли вы яснее имя этого человека!

— Поль Гримес!

— Никогда о таком не слышала…

— Да?! Так почему же вы вдруг упали в обморок, едва я успел сказать о том, что он убит? — насмешливо спросил я.

— Вовсе не потому! — твердо возразила она. — Просто со мной случается иногда такое… Подобные обмороки совсем не опасны… Они видимо от переутомления…

— Может быть, будет лучше отвезти вас домой в моей машине? — вежливо предложил я.

— Нет, конечно! — запротестовала она. — Потеряла бы место, а этого я не могу себе позволить. Ведь это наш единственный источник существования.

Тяжело опустив голову, миссис Джонсон двинулась неуверенными, шатающимися шагами из комнаты по направлению к палатам, где находились пациенты санатория.

— Так куда же Фред намеревается завезти мисс Бемейер? — четко и ясно проговорил я еще до того, как она успела дойти до двери комнаты.

Миссис Джонсон не удостоила меня ответом. Она никак не прореагировала на неприятный для нее вопрос. Просто продолжала свой путь все той же шатающейся походкой.

Несмотря на позднее время я решил продолжать «свои беседы» с интересующими меня людьми. Теперь я вновь отправился на виллу Хантри и вскоре был уже там.

Миссис Хантри тихо вошла в комнату, где я ее поджидал. Она была опрятно причесана. На ней было открытое красивое, спадающее до пола вечернее платье. Казалось, она еще не переодевалась после своего званого приема. А может быть, он и закончился лишь недавно… Этого я не знал.

— Вы?! Ведь уже так поздно! — воскликнула она, не скрывая своего недовольства из-за моего появления в такое время. — О чем, собственно, идет речь?

Я вынул из кармана черно-белое фото, изображавшее пропавшую картину.

— Не хотели бы вы посмотреть на эту фотографию? — вежливо спросил я. — Это фотокопия украденной у Бемейеров картины.

— Но ведь я не могу ничего добавить вам к тому, что уже сказала раньше! Повторяю, я уверена в том, что эта картина, о которой идет речь, фальшивка. Это не работа моего мужа. Я ведь хорошо знаю все его картины, а этот женский портрет не из их числа, — уверенно заявила она.

— Вы узнаете натурщицу, позировавшую этому художнику? — неожиданно спросил я, глядя на нее.

Миссис Хантри внимательно посмотрела на меня. Этого было достаточно, чтобы я отлично понял, что она узнала женщину.

— Немного похожа на женщину, которую я знала очень давно, еще молодой девушкой… — медленно ответила миссис Хантри после некоторых колебаний.

— Когда вы ее узнали?

— Да я, собственно, и не знала ее в полном смысле этого слова. Когда-то встретила ее на каком-то приеме в Санта-Фе… еще до войны…

— Как ее зовут?

— Пожалуй, я не смогу ответить… Ее внешние данные частично изменились здесь на фото… К тому же она сама частенько меняла свое имя, когда жила с разными мужчинами, беря их фамилии… — задумчиво и явно нехотя говорила она. Потом вдруг она быстро подняла голову, внимательно посмотрела на меня, словно лишь теперь ей в голову пришла какая-то неприятная мысль. Она сердито добавила: — Нет, нет, мой муж вовсе не был в числе тех мужчин!

— Но он должен был достаточно хорошо знать ее, так как нарисовал этот портрет! — четко подчеркнул я.

— Он не рисовал! Я уже не раз утверждала это! Говорила вам об этом также не раз!

— Тогда кто же нарисовал этот женский портрет из прошлого?!

— Не имею понятия…

— Почему вы так уверены в том, что эту картину не мог написать ваш муж? — вновь спросил я, не отрывая взгляда от ее лица.

— Я бы об этом знала наверняка! Ведь я только что вам сказала и еще раз повторяю, что мне известны все работы мужа!

— Но ведь тогда это означает, что и после его исчезновения вы продолжали контактировать с ним?

— Нет, конечно же, нет! — твердо возразила она.

— Тогда откуда же вы можете знать о том, что он не рисовал эту картину в последующие двадцать пять лет после исчезновения?

— Но ведь женщина на этом портрете слишком молода… — ответила она после минуты колебаний. — Она выглядит здесь старше, чем в момент нашей беглой встречи в Санта-Фе, где-то в 1940 году… это так… Но сейчас ей, должно быть, много лет, она наверняка уже старуха… если вообще еще жива…

— Однако ваш муж мог нарисовать ее по памяти, а не с натуры! И нарисовать эту женщину он мог относительно недавно, а не в далекие времена вашей молодости. Если он все еще жив, конечно…

— Понимаю, куда вы клоните… — проговорила миссис Хантри каким-то тихим, бесцветным голосом. — И все же я не думаю, чтобы Рихард являлся автором этой картины…

— А вот Поль Гримес думал иначе! — твердо подчеркнул я. — Он считал, что этот портрет написал именно Рихард Хантри. Ведь так?

— Да… Но лишь потому, что за эту картину ему хорошо заплатили…

— Так ли это на самом деле? Я думаю, что Поль Гримес и умер из-за этого… Он лично знал натурщицу, которая позировала ему не раз. И это от нее он узнал, что картину нарисовал именно ваш муж. По каким-то причинам это знание было очень опасным для кого-то. Это оказалось опасным и для самого Поля Гримеса, а не только для его убийцы.

— Значит, вы обвиняете моего мужа? — тихо спросила она.

— Нет… — покачал я головой. — У меня нет никаких оснований для этого. Я ведь даже не знаю точно, жив ли он или нет… А вы, миссис Хантри?

Она поникла всем телом. Потом тяжело вздохнула. Ее груди при этом четко вырисовались на фоне тонкого вечернего платья, как два кулачка. Лишь через пару минут она ответила:

— Я не получала от мужа никаких известий со дня его исчезновения… Но говорю вам, мистер Арчер, что и живу лишь воспоминаниями о нем! Мысленно я всегда с ним… все это время… все эти долгие дни… годы… Однако, несмотря на то, что я не знаю, жив ли Рихард или нет, я все равно буду крепко бороться за его доброе имя! И я не буду одинока в нашем городе. Многие выступят против вас. А сейчас прошу вас оставить меня одну…

Я кивнул, попрощался, довольно резко открыл и захлопнул за собой дверь, покидая дом сильно расстроенной миссис Хантри.

Я тоже не был полностью удовлетворен разговором с ней…

Меня разбудил резкий телефонный звонок. Я сразу же взял трубку, воскликнув спросонья: — Да… слушаю!

— Это Бетти Посидан, — представился женский голос.

— У вас такой приятный и безмятежный голос… — признался я, окончательно пробуждаясь.

— Мой редактор поручает мне написать большую статью о деле Рихарда Хантри! — в ее голосе слышалось ликование. — Он предоставляет мне столько газетного места и времени, сколько потребует мой материал. Эти условия чрезвычайно заманчивы для меня. Загвоздка лишь в том, что такую статью о Хантри могут не напечатать…

— Почему?

— Об этом как-то узнала Франчина Хантри. Она звонит с самого утра мистеру Брейлефорду, хозяину нашей газеты. И теперь в его кабинете должно состояться серьезное редакционное совещание… Там все решится. Какие у тебя предложения по этому поводу? — решительно и прямо спросила симпатичная девушка-репортер.

— Попробуй начать с местного музея, — предложил я. — Возьми с собой фотокопию пропавшей у Бемейеров картины. Может быть отыщешь кого-нибудь, кто опознает натурщицу, изображенную на картине. А если повезет, то потом уж сама натурщица нам расскажет, кто именно ее рисовал и когда это было.

— Примерно так я и собираюсь поступить. Спасибо!

— Я тоже собираюсь туда.

Мы попрощались, условившись встретиться в музее.

Я позавтракал яичницей с салом, отведал жареной картошки и уничтожил несколько гренок с кофе. Лишь подкрепившись, я поехал в центр города и вскоре припарковал машину позади здания музея.

С Бетти Посидан я встретился у главного входа в музей.

— Мы словно синхронизированы кем-то, Бетти Посидан! — шутливо приветствовал я девушку-репортера.

В дверях зала, где экспонировались изделия резьбы по дереву, мы увидели молодого человека со светлыми волосами и широкими плечами. Он держал в руке цветную фотографию той самой красивой натурщицы, которая была изображена по памяти на картине портрете.

— Бетти, — воскликнул он, как только мы вошли, — вот одна из картин Лангсмена, которые лежат на складе в подвале здания.

— Отлично, Ральф! — похвалила его Бетти Посидан. — Приятно с вами сотрудничать.

Молодой человек даже покраснел, когда стал объяснять, как обнаружил полотно:

— Это было совсем не трудно, — поспешно возразил он, уменьшая свои заслуги, чтобы не показаться бахвалом перед красивой девушкой. — Картина Лангсмена стояла у стены, внизу мастерской. Она сразу же бросалась в глаза.

— Ральф отыскал еще один портрет той же красивой блондинки, — сказала Бетти, — только нарисован он уже кем-то другим…

— Нечто подобное я и предполагал, когда советовал покопаться в музее, — проговорил я задумчиво. — Можно посмотреть саму картину? — обратился я к этому парню.

— Конечно, — ответил Ральф. — Самое ценное в моей находке, пожалуй, то, что Лангсмен сможет, кажется, назвать вам и имя той натурщицы, которая изображена на его картине.

— А он разве сейчас здесь, в городе? — нетерпеливо спросил я.

— К сожалению, он проживает в Поусон. Но у нас в актах должен быть его адрес. Ведь мы покупали у него для музея немало картин в течение ряда лет.

— Покажите нам, пожалуйста, его картину, которая, как вы сказали, находится в подвале музея, — попросил я.

Ральф охотно кивнул головой. Мы спустились по лестнице вниз, а потом пошли по длинному, без окон, коридору. Молодой человек пропустил нас в помещение мастерской музея в подвале. Она тоже не имела окон, но зато была ярко освещена большим количеством ламп дневного света.

На одном из столов и находилась интересовавшая меня картина: портрет молодой и красивой женщины-блондинки. На этом портрете натурщица казалась уже значительно старше, чем на картине Бемейеров. В уголках ее рта замерло выражение какой-то боли. У нее был здесь уже крупный, несколько обвисший бюст, а от всего тела не исходила такая бьющая наружу уверенность в себе, как в более ранние года, на портрете картины Бемейеров.

— Когда нарисован этот портрет? — с любопытством спросила Бетти Посидан.

— Больше двадцати лет назад, — ответил Ральф. — Меня тоже это заинтересовало, поэтому я проверил дату по каталогу. Между прочим, Лангсмен назвал эту картину весьма интересно: «Пенелопа»!

— Пожалуй, она и вправду здесь достаточно стара… — задумчиво проговорила Бетти Посидан. — На этой картине она совсем не выглядит так же молодо, как на первой…

— А почему эта картина Лангсмена находится здесь на столе, а не экспонируется вместе с другими? — спросил я у Ральфа. — Ведь не здесь же ее постоянное местонахождение!

— Нет, конечно, — уверенно подтвердил молодой человек. — Видимо, кто-то из работников музей перенес ее сюда…

— Именно сегодня, и так рано? — постарался я получить более точный ответ.

— Сомневаюсь, сегодня ли… — покачал головой Ральф. — До меня здесь еще не было сегодня никого. Я сам отпер здесь двери рано утром.

— А кто спускался сюда вниз вчера? — допытывался я.

— Немало людей… Не менее полдюжины. Ведь именно сейчас мы готовимся к выставке.

— А картина тоже должна демонстрироваться на выставке? — продолжал расспрашивать я, чувствуя важность всех этих деталей.

— Нет, на выставке будет экспозиция пейзажей Южной Калифорнии, — пояснил Ральф.

— Скажите, а Фред Джонсон тоже спускался вчера сюда в подвал?

— Да. Он долго просматривал картины…

— Он не упоминал, что конкретно его интересовало?

— Точно не говорил… Вскользь лишь сказал, что ищет что-то…

— Точнее говоря, он искал именно это! — неожиданно подтвердила мои мысли Бетти Посидан, указывая рукой на картину Лангсмена, стоящую на столе.

Ее щеки разрумянились от возбуждения, а глаза блестели.

— Фред, наверное, уже находится сейчас на дороге в Поусон! — вновь воскликнула Бетти, стиснув свои маленькие кулачки, как раздосадованный неудачей в игре ребенок. — Если бы мне удалось уговорить мистера Брейлефорда покрыть расходы на дорогу…

— Прежде всего, необходимо позвонить художнику этой картины Лангсмену, — спокойно остановил я естественный порыв девушки.

Ральф оставил нас у стола мастерской, а сам поспешил порыться в актах музейных покупок, чтобы найти там адрес Лангсмена. Через несколько минут он вернулся с удовлетворенным видом, подав мне выписанные на листке данные о художнике.

Я сразу же позвонил Лангсмену в Поусон. Через минуту-другую в трубке раздался хриплый мужской голос:

— Да, Симон Лангсмен слушает!

— Меня зовут Арчер, Лу Арчер, — представился я ему. — Звоню вам из музея Санта-Тереза. Я частный детектив, веду следствие по делу о пропаже картины. Кажется, вы тоже рисовали подобную натурщицу. Речь идет о портрете женщины-блондинки под названием «Пенелопа»… Это уже собственность музея. Помните такую картину?

В трубке воцарилось молчание. Оно длилось около минуты. Наконец я снова услышал тот же хриплый голос Лангсмена:

— О, это было так давно! Сейчас я рисую гораздо лучше, чем тогда, в те времена… Даже не верится, что кто-то посчитал ту картину достаточно ценной… чтобы ее украсть…

— Нет, ее не украли, — пояснил я. — Но автор пропавшей картины нарисовал ту же самую женщину, которая, видимо, позировала вам для «Пенелопы».

— Милдред Меад? Так она еще жива?

— Я надеялся на то, что вы расскажете мне об этом… — отозвался я, уже несколько разочарованный услышанным.

— Мне жаль, но я не видел ее уже много лет. Сейчас она уже старушка… Возможно, даже умерла…

— Надеюсь, что жива. Она была красивой женщиной?

— О, я всегда считал Милдред самой красивой на всем Юго-Западе! — гордо проговорил Лангсмен, словно его возбудила сама мысль о красоте его давней натурщицы. — А кто рисовал ту картину, которую украли?

— Ее приписывают кисти Рихарда Хантри, — ответил я, прислушиваясь к его реакции.

— Правда?! — возбужденно воскликнул Лангсмен.

— Официально это не подтверждено, пока есть только предположение, — ответил я.

— Не удивительно! Я никогда не слышал о том, чтобы Милдред позировала Хантри… — и он снова замолчал на минуту. — Вы можете описать мне эту картину? — попросил Лангсмен после новой паузы.

— Попробую… — ответил я, несколько задумавшись. — Это довольно обыкновенное полотно, написанное отличными тонами… Некоторые утверждают, что в ней заметны индийские мотивы…

— Так можно сказать о большинстве картин Хантри — раннего, когда он жил еще в Аризоне, хоть не все из них были стоящими. А это неплохая? — спросил он с явными нотками интереса в голосе.

— Право, не знаю… Она ведь исчезла. Но картина вызвала немало суматохи и замешательства.

— Она тоже принадлежит местному музею?

— Нет, ее купил человек по фамилии Бемейер.

— Этот сегодняшний магнат?

— Я веду расследование о краже картины по его поручению.

— Тогда идите вы к дьяволу! — сердито воскликнул Лангсмен и резко прервал разговор.

Я укоризненно покачал головой, но через минуту-другую снова набрал номер телефона Лангсмена.

— Слушаю! Кто говорит? — раздался в ответ все тот же хриплый голос.

— Это вас беспокоит все тот же Арчер. Не бросайте, пожалуйста, трубку. Ведь речь идет не только о краже картины. Прошлой ночью в Санта-Тереза убит антиквар Поль Гримес, продавший эту картину Бемейерам. Вероятно, существует какая-то связь между этой сделкой и его убийством… Вы меня слушаете?

Симон Лангсмен снова помолчал с минуту, прежде чем продолжить разговор.

— Кто украл картину, известно? — спросил он наконец.

— Студент факультета истории искусств Фред Джонсон. Я предполагаю, что сейчас он едет машиной в Поусон, чтобы появиться у вас дома…

— Почему у меня? — недоуменно спросил Лангсмен.

— Он, кажется, хочет отыскать натурщицу Милдред, чтобы узнать, кому она позировала на той картине… Или же вообще попытаться уточнить, кто автор полотна. По-моему, он помешался на том, чтобы установить авторство пропавшего полотна… Говоря по правде, он несколько чокнутый молодой человек… С ним едет одна девушка-блондинка…

Я намеренно умолчал о том, что это дочь Бемейеров, чтобы снова не разозлить Лангсмена, не выносящего по какой-то причине эту фамилию.

— У вас есть еще что-нибудь ко мне?

— Кажется, это все. Спасибо вам!

— Что ж, хорошо. Мне ведь уже семьдесят пять лет… Я рисую уже двести четырнадцатую картину… И если оторвусь от нее надолго и стану заниматься чужими делами, так уже никогда ее не закончу… Поэтому хочу снова прервать наш разговор, мистер… э… э… как вас зовут?

— Арчер, — повторил я свое имя, — Лу Арчер. Лу Арчер. — проговорил я уже по буквам. — Вы всегда можете отыскать номер моего телефона, позвонив в справочную Лос-Анджелеса.

Симон Лангсмен лишь хмыкнул в ответ на мои последние слова и положил трубку.

Резкий утренний ветерок уже затихал. Воздух бы чист и прозрачен. Почти над самым домом Бемейеров парил ястреб, будто специальное природное украшение, свисающее вроде искусственной люстры с высот бесконечного прозрачно-голубого потолка.

Едва я затормозил, как ко мне навстречу поспешно вышли двое: мистер и миссис Бемейеры. У нее под глазами виднелись темные круги, которые так и не удалось затушевать косметикой.

— Вы знаете хоть что-нибудь о Дорис? — беспокойно воскликнула Рут Бемейер.

— Скорее всего, она выехала из города вчера вечером вместе с Фредом Джонсоном, — ответил я. — Пока это единственное, что мне удалось выяснить.

— Так почему же вы не задержали ее? — резко спросил мистер Бемейер.

— Она не предупредила меня о своем намерении уехать, — отпарировал я спокойным тоном этому надменно-резкому, неприятному человеку. — Впрочем, даже если бы я предварительно знал об этом, то уж никак не смог бы воспрепятствовать совершеннолетней девушке поступать так, как она хочет.

— Но почему же не помочь нам в этом? — нервно воскликнула миссис Бемейер и приблизилась ко мне, просительно глядя в глаза и подняв свою красивую голову. Почему-то это напоминало мне томагавк индейца, готовящегося дать отпор врагу.

— Повторяю, ваша дочь Дорис уже в том возрасте, когда имеет право делать то, что захочет. Может быть, ей не хватает опыта и ума, чтобы разобраться в сложных жизненных ситуациях, но уж лет ей вполне достаточно для самостоятельных шагов.

— Куда же они поехали? — не отставала от меня Рут Бемейер.

— Похоже на то, что в Аризону… Я напал на след, ведущий в Поусон, и думаю, что именно туда они прежде всего направились. Не знаю пока, с ними ли сейчас пропавшая картина… Фред утверждает, что ее у него кто-то украл ночью.

— Чушь! — резко отозвался Бемейер. — Я не намереваюсь с ним спорить, выяснять, доказывать…

— В этом, пожалуй, вы правы, — согласился я все так же спокойно и хладнокровно. — Если вы хотите, чтобы я отправился в Поусон за вашей дочерью, тогда необходимо будет учесть, разумеется, и эти дополнительные расходы.

— Да, да, мы хотим, чтобы вы и дальше занимались нашим делом! — решительно заявила миссис Бемейер. — Мистер Арчер, если вам необходим еще аванс, то я дам вам сразу же из собственных средств.

— Сейчас это вовсе не обязательно, — мрачно возразил Бемейер. — Я сам займусь всем этим!

— Хорошо, спасибо тебе, Джек!

— Я возьму у вас пока 500 долларов, — сказал я Бемейеру.

Джек Бемейер молча кивнул, хотя по выражению его сердитого лица видно было, что он внутренне возмущен большими суммами моих расходов по делу. Резко повернувшись, он прошел в дом, чтобы выписать чек.

— Почему у вашего мужа такое… «ужимистое», что ли, отношение к деньгам? — спросил я с улыбкой.

— Потому что он их очень трудно зарабатывал раньше. Но прежде, когда он был молодым человеком и работал на медных разработках в шахте, он был совсем другим! А вот в последние годы превратился в вечно хмурого, раздражительного человека, восстановив против себя здесь многих…

— Например, даже собственную дочь, — заметил я тихим голосом. — Да и жену тоже… А как насчет его отношений с неким Симоном Лангсменом? — неожиданно спросил я.

— С этим художником? Что вы имеете в виду, говоря о нем?

— Просто разговаривал с ним сегодня утром по телефону и попутно упомянул имя вашего мужа, рассказывая ему о пропавшей картине. Лишь услышав фамилию «Бемейер», Лангсмен моментально среагировал… неодобрительно… Честно говоря, он послал меня после этого ко всем чертям.

— Мне жаль…

— Симона Лангсмена, видимо, хорошо знает ваш муж… — полуутвердительно, полувопросительно заметил я, посмотрев на нее.

Миссис Бемейер немного поколебалась, потом тихо проговорила:

— Можно, пожалуй, сказать и так… Но у меня нет никакого желания говорить на эту тему…

— И все же я попрошу вас рассказать и об этом! — настаивал я. — Для пользы нашего расследования, а не для моего любопытства, — пояснил я дополнительно.

— Для меня это… слишком неприятно и больно…

— Почему?

— Это связано с давними событиями… — тихим голосом, с нотками печали, проговорила Рут Бемейер. Она даже встряхнула головой, словно прошлое все еще тяготело над ней.

Она колебалась еще несколько минут, потом решительно кивнула и быстро заговорила, не отрывая взгляда от двери, за которой скрылся ее муж, который был должен скоро появиться с выписанным для меня чеком.

— Видите ли, он и Симон были… соперниками… Та женщина была старше Джека… Она скорее принадлежала к поколению Лангсмена, чем Джека. Но Джек предпочел ее, чем… меня… Он просто откупил ее от Лангсмена… Откупил своими деньгами…

— Речь идет о Милдред Меад? — внезапно спросил я.

— Значит, вы уже слышали эту неприятную историю? — резко спросила она, не скрывая своего гнева. Потом она справилась с собой и добавила: — Ее знали по всей Аризоне…

— Да, я слышал кое-что о Милдред Меад, — подтвердил я, но совсем не то, что вы только что рассказали. Это она позировала для купленной вами у Гримеса картины?

Миссис Бемейер недоуменно посмотрела на меня. Похоже, она даже не совсем поняла, о чем идет речь.

— Позировала для картины? — переспросила она, не спуская с меня недоуменного взгляда.

— Да, именно для вашей картины Хантри, которую вы поручили мне отыскать. Там ведь изображена молодая красивая блондинка… Это и есть Милдред Меад. Разве вы этого не знали?

— Но это невозможно! — воскликнула она, вся передернувшись.

— Но это именно так! — подтвердил я. — Неужели на том портрете вы не узнали Милдред Меад?

Рут Бемейер нервно закусила губы, потом прикрыла глаза рукой и некоторое время стояла молча, явно потрясенная и расстроенная. Потом еще тише проговорила:

— Разве я могла даже предполагать такое… Если это действительно так, то я, наверное, слишком сильно старалась вычеркнуть в последующие годы тот неприятный эпизод из своей памяти… забыть по возможности все… неприятное… Когда Джек, увлеченный той распутной женщиной, купил для нее большой дом в Аризоне, я пережила ужасный шок… Дом был гораздо лучше нашего, где я в то время жила… — она лишь теперь отняла ладонь от своего лица, зажмурившись от яркого дневного солнца. — Должно быть, я была вне себя, когда купила эту картину… Да еще повесила ее на виду в комнате… Джек, наверное, точно знал, кто на ней изображен. Однако никогда ничего не сказал мне об этом… Хотя, видимо, понимал… отдавал себе отчет, что у меня с тех пор на душе…

— Вы сами когда-нибудь видели Милдред Меад? — спросил я.

— Нет, никогда! Я просто не хотела этого! — горько и резко воскликнула Рут Бемейер каким-то приглушенным голосом. — Когда эта грязная женщина так бесцеремонно вторглась в мою жизнь, я настолько сильно переживала, что избегала всеми силами встречаться где-либо с ней, видеть се… Даже, откровенно говоря, боялась этой встречи, поэтому избегала ее…

— Боялись? — уточнил я.

— Скорее, себя… — серьезно и искренне ответила Рут Бемейер. — Видимо, внутренне боялась, что могла бы при встрече сделать что-нибудь грубое… Ей было тогда по меньшей мере лет на двадцать больше, чем мне. А Джек, который по отношению ко всем, даже ко мне, был всегда таким скупым, неожиданно сделал этой продажной женщине такой дорогой подарок… купил дом…

— Она и теперь там живет?

— Не знаю… Может быть…

— А где находится этот дом?

— В так называемом каньоне Хантри, в Аризоне. На границе с Нью-Мексико, рядом с шахтой медных разработок. Между прочим, дом, подаренный Джеком этой женщине, принадлежал Хантри…

— Этому пропавшему художнику?

— Его отцу Феликсу Хантри, — ответила она. — Он был инженером на руднике. Это он, Феликс Хантри, ввел в строй ту огромную шахту и управлял ею до самой смерти. Именно поэтому все это так задело меня! Ведь дом был куплен у своих предшественников, а затем подарен той женщине…

— Мне не совсем понятно все это…

— Да, это не так просто… Джек принял шахту в управление от старого Феликса Хантри. В конце концов ведь они были родственниками. Мать Джека являлась кузиной Хантри. Это еще одна причина, по которой Джек должен был купить этот дом для меня… — добавила она. В ее голосе почти кипела подавленная горечь прошлых неприятных лет.

— Но вы ведь не из-за этого купили картину Хантри?

— Может быть и так… Я никогда не смотрела на это с такой точки зрения. Купила картину, наверное, потому, что меня интересовал сам автор… Только не спрашивайте, в каком именно смысле интересовал… Этот вопрос неясен даже мне самой…

— Но вы все еще хотите разыскать картину? — уточнил я.

— Даже и не знаю теперь… — откровенно призналась она. — Прежде всего, я хочу найти свою дочь. Вернуть ее домой! Мы не должны больше терять попусту время, беседуя о посторонних вещах… Необходимо срочно действовать! Очень прошу вас, мистер Арчер!

Я вновь поехал в центральную часть города и обменял в банке чек на наличные. Припарковав свою машину за зданием банка, я прошел квартал пешком и добрался до сквера, за которым находилась редакция городской газеты.

Войдя в здание, я зашел в отдел информации, никого не встретив по дороге. Утром этот отдел казался почти вымершим, а сейчас, в предвечерние часы, в нем била ключом журналистская жизнь. Сотрудники сновали туда-сюда, а возле машинок сидело не менее двенадцати человек. Здесь же находилась и Бетти Посидан. Заметив, как я вошел, она сразу же вскочила из-за стола и подошла ко мне с приветливой улыбкой на красивых девичьих губах.

— Мне нужно поговорить с тобой, Бетти, — сказал я, поздоровавшись.

— Мне тоже, — ответила она все с той же улыбкой.

— У меня серьезный разговор, — предупредил я девушку.

— У меня тоже…

— Ты выглядишь какой-то именинницей, — заметил я.

— Почти так оно и есть.

— Я же все еще в постоянных хлопотах. Сейчас должен срочно выехать из города… — я коротко пояснил ей, куда спешу и почему еду. — Не сделаешь ли кое-что для меня, пока я буду отсутствовать?

— Я как раз хотела тебе помочь, — серьезно проговорила Бетти уже без всякой улыбки. — Однако рассчитывала на то, что ты все еще будешь в городе… — и в ее тоне прозвучал укор.

— Мне необходимо поскорее выехать. Я буду некоторое время отсутствовать. Понимаешь, Фред Джонсон и Дорис Бемейер, думаю, теперь на подходе к Поусону, поэтому я не могу терять время.

— Будь поосторожнее. Фред — один из тех парней, которые временами делаются опасными, учти это.

— Он уже не молоденький юноша и должен многое понимать как нормальный человек, — возразил я.

— Я немного его знаю… Это тот светловолосый мужчина, который частенько работает в музее. Но как говорят, очень невезучий. Кто-то рассказывал, что дома, в семье, у него просто кошмарная жизнь. Его отец болен, к тому же он пьяница, а мать живет в состоянии какого-то постоянного возбуждения. Фреду очень хочется выпутаться из этого сложного семейного клубка. Как-то при разговоре с ним у меня сложилось впечатление, что он старается сохранять внешнее спокойствие, но очень близок к отчаянию. При таком его состоянии будь повнимательнее при общении с ним.

— Постараюсь с ним справиться, если возникнет такая необходимость, — заверил я Бетти.

— Понимаю… Все же будь осторожен с ним. А что же я могу сделать для тебя в эти дни?

— Ты хорошо знаешь миссис Хантри? — спросил я.

— Знаю ее давно. Меня представили ей, когда я была еще ребенком.

— Но сейчас вы… не дружите?

— Пожалуй, нет… Правда, я частенько оказывала ей разные услуги. Однако после вчерашнего приема чувствую себя перед ней несколько неловко.

— Постарайся поддерживать с ней связь, хорошо? Я хотел бы точно знать, что она будет делать сегодня и завтра…

— Можно у тебя спросить, зачем это нужно? — спросила Бетти не без колебаний. Похоже, что моя просьба не очень-то ей понравилась, и даже обеспокоила.

— Спросить-то ты можешь… А вот ответить я, пожалуй, не смогу… Сам точно не знаю, почему прошу об этом… Интуиция…

— Ты в чем-то подозреваешь ее? — настойчиво допытывалась Бетти.

— Видишь ли, я ко всем отношусь подозрительно, когда веду какое-либо дело… — ответил я как-то неопределенно, туманно.

Потом тепло попрощался с этой славной девушкой-репортером.

После посещения редакции я быстро поехал в аэропорт. Оставив машину на стоянке, я предварительно хорошо запер дверцы и багажник. Затем приобрел билет и вскоре уже сидел в мягком кресле самолета летевшего в Лос-Анджелес. Там у меня была пересадка: пришлось около сорока минут ожидать вылета в Поусон. В течение этого времени ожидания я зашел в экспресс-бар, наскоро перекусил сэндвичем, запивая его приятным холодным пивом. Затем позвонил в специализированную фирму, где обычно фиксировались все мои телефонные вызовы, пока я отсутствую, мне сообщили о звонке из Поусона от Симона Лангсмена. Поскольку у меня еще оставалось немного времени до посадки в самолет, я поспешил позвонить старому художнику.

Его голос показался мне еще более постаревшим и одряхлевшим. Но он все так же был полон недовольства из-за того, что его отрывают от работы. Я назвал себя, сообщил, где сейчас нахожусь и куда направляюсь, тепло поблагодарив его за то, что он позвонил мне, отвлекшись от рисования своей картины.

— Не за что! — сухо откликнулся он. — Я не собираюсь извиняться за свою раздражительность и неучтивость. Все это оправдано. Отец той девушки оказался большой свиньей, а у меня нет привычки прощать такие низости… К тому же вижу, каков отец, такова и дочь…

— Я работаю не на Джека Бемейера, — пояснил я старику, — а на его жену. Мне он тоже не нравится. Грубый, надменный, толстокожий тип…

Старый Лангсмен, казалось, был несколько озадачен моими словами, но затем сказал:

— А я понял из нашего разговора, что вы действуете по поручению именно этой свиньи Бемейера…

— Меня просила разыскать украденную картину его жена, Рут Бемейер. Даже намеревалась оплатить мою работу из собственных средств. Он лишь потом нехотя согласился финансировать расследование. А теперь его жена очень беспокоится за свою дочь Долорес.

— Она имеет для этого все основания, — все так же сухо проговорил Лангсмен. — Девушка, по-моему, наркоманка.

— Значит, вы видели ее недавно?

— Да, они были у меня. Она и Фред Джонсон, как он представился.

— Можно мне заскочить к вам под вечер и немного поговорить? — вежливо и осторожно спросил я.

— Да, конечно. Так будет даже лучше, потому что я предпочитаю говорить о таких вещах не по телефону.

Я искренне поблагодарил Симона Лангсмена, попрощался и повесил трубку.

Дом Симона Лангсмена располагался на краю пустыни, у подножья горы, возвышавшейся большим куполом над относительно ровной низиной. Эту гору я заметил еще с самолета, когда мы подлетали к Поусону. Она, видимо, являлась отличным ориентиром для пилотов.

Дом Лангсмена оказался широким двухэтажным строением, окруженным деревянным забором, который напоминал старинный частокол.

День уже приближался к вечеру, но воздух все еще оставался горячим и пыльным.

Выйдя неторопливо из дома, Симон Лангсмен открыл на мой звонок небольшую калитку в заборе. Его изборожденное морщинами лицо обрамлялось седой гривой густых еще волос, ниспадавших до самых плеч.

— Мистер Арчер? — спросил он меня, прежде чем впустить за ограду и в дом.

— Да! Спасибо за разрешение вас посетить, — вежливо откликнулся я, хорошо зная теперь раздражительный нрав старого художника.

Симон Лангсмен передвигался и вел себя не по-старчески, а легко и свободно. Но что-то все же было в нем такое, что заставило меня и, видимо, других, относиться к нему с большим уважением. Ладонь, которую он подал мне для рукопожатия, была заметно сведена артритом и сильно перепачкана красками.

— В каком состоянии находился Фред Джонсон, когда появился у вас? — спросил я, расположившись в просторной комнате дома Лангсмена.

— Он казался сильно измученным и довольно усталым, — ответил хозяин. — Был сильно возбужден. Это внутреннее возбуждение, видимо, и поддерживало его в пути, придавало ему силы в его сложном состоянии.

— Чем было вызвано его возбуждение? Вам удалось понять в разговоре с ним?

— Он очень хотел поскорее встретиться с Милдред, чтобы с ней поговорить. Весь до предела захвачен идеей установить авторство какой-то картины… Он утверждает, что работает в местном музее, это правда или нет?

— Да, он сотрудничает в музее в качестве консультанта или кем-то в этом роде. Скажите, с ним была молодая белокурая девушка, не так ли?

— Да, она была с ним вместе. Очень тихая и спокойная. Насколько я помню, она не обмолвилась ни единым словом.

Симон Лангсмен осмотрел меня всего внимательным, изучающим взглядом. Я сделал вид, что не замечаю этого.

— Давайте войдем ко мне в дом, — предложил наконец он.

Мы прошли через внутренний дворик и вошли внутрь дома, оказавшись в его мастерской. Единственное окно в этой большой комнате выходило в сторону пустыни, простиравшейся до самого горизонта.

Посередине помещения был укреплен на рамах начатый портрет женщины. На нем уже довольно четко выделяющиеся черты лица напоминали Милдред Меад. Последнее время мне пришлось многократно видеть ее изображение.

На этот раз я невольно задержался перед картиной Лангсмена. Старый художник стал рядом со мной и усмехнулся:

— Да, это Милдред! — ответил он на мой вопросительный взгляд. — Милдред Меад. Я начал этот портрет почти сразу же после нашего с вами телефонного разговора… Соблазнила меня навеянная вами мысль изобразить на полотне Милдред еще раз… Ведь я уже в том возрасте, когда необходимо сразу же воплощать в жизнь все искушения и желания…

— Она, вероятно, позировала вам прежде неоднократно, не так ли? До этого портрета на начатой вами картине?

Он внимательно посмотрел на меня, потом задумчиво ответил:

— Сейчас ее здесь, конечно же, не было… если вы хотите именно это знать. Я не видел ее уже двадцать лет. Впрочем, я уже говорил это вам по телефону, — добавил он уже гораздо суше.

— Вероятно, вы часто писали ее, ведь так?

— Да, она являлась моей излюбленной натурщицей… Жила у меня долгое время… Затем уехала в другой конец штата. После этого я уже ее больше не видел.

Когда он заговорил о Милдред как о своей самой лучшей натурщице, в его голосе художника зазвучали нотки радости, даже гордости, но почему-то они сразу же сменились сожалением и тоской. После минутной паузы он тихо добавил:

— Другой мужчина предложил ей более выгодную материальную связь… Но я не винил ее тогда и не виню сейчас! Она ведь взрослела, заметно старела с годами… А я, должен в этом признаться, не относился к ней внимательно все эти годы…

— Она все еще в Аризоне? — решился я наконец прервать его тягостные воспоминания о прошлом своим чисто земным вопросом.

— Пожалуй, что так… Год назад она прислала мне поздравительную записку к Рождеству. С тех пор я уже ничего о ней не слышал и не знаю.

Он уткнулся задумчивым взглядом в тянувшуюся за окном пустыню, напоминавшую море в относительно спокойную погоду. Помолчав с минуту, он добавил:

— Откровенно говоря, я бы охотно связался с ней вновь… Хоть мы оба уже достаточно стары, как трухлявые пни… Но все же…

— Где же она живет в настоящее время? — спросил я, возвращая его к действительности.

— Все там же, в каньоне Хантри, в горах Хиринахуда, неподалеку от границы с Нью-Мексико.

Для ясности он нарисовал кусочком угля очертания территории Аризоны и объяснил, как туда проехать, следуя в сторону юго-востока штата.

— Лет двадцать тому назад Бемейер купил для Милдред большой дом Хантри… Он стоит у самой горы. В том старом доме Милдред и живет…

— Вы имеете в виду Джека Бемейера? — осторожно уточнил я.

— Да… И Феликса Хантри, который, собственно, и построил этот дом, а потом привел в действие шахту медных разработок поблизости. Милдред прямо-таки влюбилась в тот дом Феликса Хантри, да и в его шахту тоже… Намного больше, чем в самого Феликса… Тогда она сказала мне, что жить в том доме было давней мечтой всей ее жизни. Вскоре она стала любовницей Феликса Хантри, и даже родила ему внебрачного сына. Но пока Феликс был жив, он не позволял Милдред там находиться. Он сам жил в нем с женой и сыном, родным сыном…

— Значит, с малышом Рихардом Хантри? — спросил я с нарастающим интересом.

Симон Лангсмен утвердительно кивнул головой, потом продолжил:

— Рихард вырос и стал хорошим художником. Я должен это признать, хотя и ненавидел его отца… Впрочем, все это не имеет какого-то значения. Художник, отрекающийся от своей профессии на середине своей карьеры, — как это вдруг сделал Рихард Хантри, — уже мертв во всех отношениях! Рихард Хантри был настоящим талантом, но полностью его не использовал. Ему не хватило выдержки. А в нашей профессии она крайне необходима.

— Вы думаете, Рихард Хантри все еще жив?

— Как раз это же спросил у меня Фред Джонсон! Отвечу вам: не думаю! Рихард по-моему умер, как и его брат… Но это не так уж важно, раз он сам бросил свою основную работу, свое предназначение в жизни. Поэтому я считаю, что он в любом случае мертв! Да и я наверняка умру, как только брошу работать, перестану рисовать, — добавил он твердо и решительно.

— А что же стало с внебрачным сыном Феликса Хантри? — спросил я с нескрываемым интересом.

— С Вильямом? Он рано умер. По существу, Вильям был единственным из той семьи, которого я очень любил и достаточно хорошо знал. Он жил у меня вместе с матерью, Милдред, в течение нескольких лет с перерывами. Учился в местной академии изящных искусств… под моей фамилией. Но уйдя в армию, взял уже имя матери, и числился как Вильям Меад. Под этой фамилией он и умер…

— Погиб во время войны? — уточнил я новым вопросом.

— Вильям умер в армейской форме, хотя находился тогда в отпуске… — тихо проговорил Симон Лангсмен с нескрываемой печалью в голосе. — Его тогда избили до смерти, а тело занесли в пустыню… В том самом районе, где сейчас проживает его мать, Милдред Меад…

— Выяснилось тогда, кто его избил, фактически убил?

— Нет, это по сей день так и не установлено… Но если вы хотите знать подробности, то могу посоветовать связаться с шерифом Бротертоном из Копер-Сити. Это он вел тогда расследование. Я же не знаю всех деталей. Мне тогда было не до этого, так как я сильно переживал смерть Вильяма…

Помолчав пару минут, Симон Лангсмен угрюмо посмотрел через окно на мрачные пески пустыни, и лишь потом продолжил свой тяжелый для него рассказ:

— Когда Милдред опознала останки Вильяма, она была сильно потрясена, около недели молчала, ни с кем не обмолвившись ни единым словом. Тогда и теперь я живо представляю, как она все это пережила, что должна была чувствовать… что испытать… Вильям не был моим родным сыном, я не видел его долгое время, пока он служил в армии. Но я чувствовал себя в те дни так горько и тяжело, словно потерял своего собственного, единственного ребенка… А его родная мать, Милдред, тем более…

Старый Лангсмен тяжело вздохнул, его рассказ не раз прерывался, когда он углубился в воспоминания тех лет. Он сидел печальный и отрешенный… Потом поднял свою седую голову, горько усмехнулся и продолжал:

— Я хотел сделать из Вильяма художника, как я сам. По правде говоря, ранние работы Вильяма были даже лучше, чем у Рихарда, его сводного брата. И не только я, но и сам Рихард признавал это, даже иногда подражал стилю Вильяма. Однако все так получилось, что именно Вильяма положили в могилу, где его избитое тело съели черви… — резко и все еще горько проговорил старый художник. Он повернулся и гневно посмотрел на меня: ведь это именно я привел к нему в дом старую горечь и печаль, напомнив о холодных тисках смерти…

Прошло несколько минут, прежде чем Лангсмен вновь заговорил, но уже без прежней горечи:

— Скоро костлявая опять появится здесь! Теперь она уже придет за мной. Да и пора, наверное! — он улыбнулся светлой улыбкой величавого старца. — Однако перед этим я хочу закончить портрет моей Милдред! Вы скажете ей об этом, хорошо?

— Да, конечно! — искренне заверил я. — Но почему бы вам самому не сделать этого? Ведь так было бы гораздо лучше, — снова личное общение!

— Что ж, может быть я так и сделаю…

Он вновь посмотрел на начатый портрет, потом взглянул через окно наружу, мне показалось, что Симон Лангсмен хочет поскорее выпроводить меня еще до захода солнца, чтобы поработать над картиной вечером.

Перед уходом я показал Симону Лангсмену фотокопию пропавшего у Бемейеров портрета, который исчез благодаря неосторожности или намеренным действиям Фреда Джонсона.

— Посмотрите, пожалуйста, на эту фотографию, копию пропавшей картины. Это действительно Милдред? — уточнил я на всякий случай.

— Да, это она, конечно же! — уверенно подтвердил Симон Лангсмен.

— А не смогли бы вы определить по этой фотокопии, кто мог нарисовать портрет?

— Точно сказать, пожалуй, не смогу, — ответил он, внимательно всматриваясь в снимок. — Во всяком случае, утверждать что-то уверенное по одному маленькому, да еще черно-белому снимку просто невозможно.

— Но не напоминает ли этот снимок вам картины Хантри? — не отставал я.

— Пожалуй, напоминает… И в то же время похож на мои ранние работы…

Симон Лангсмен поднял голову и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде смешивалось теперь уважение с какой-то искрой смешливости.

— До этого времени я не знал того, что я оказал влияние на манеру писать не только Вильяма, но и Рихарда Хантри… Не подлежит сомнению, что тот, кто нарисовал этот портрет, хорошо был знаком с моими ранними портретами Милдред, — и он задумчиво посмотрел в сторону своей начатой, стоявшей на штангетах картины, будто бы этот уже выразительный набросок головы и лица натурщицы мог подтвердить правоту его слов.

— Но на этой фотокопии портрет Милдред не вашей работы? — все еще допытывался я, подступая теперь к интересующему меня вопросу с разных позиций.

— Нет, конечно! — уверенно ответил Лангсмен. — Выходит, я могу рисовать лучше…

— …чем Рихард Хантри?

— Пожалуй… Впрочем, это же естественно! Ведь я не исчез на три десятка лет, как он, а продолжал все эти годы трудиться… Только вот не смог прославиться, как этот исчезнувший вдруг художник Рихард Хантри. Я пережил его, Бог этому свидетель, и картины мои тоже переживут его творчество. Портрет Милдред, который я сейчас рисую, будет жить дольше, чем то, что сделал Хантри…

Симон Лангсмен держался и говорил сейчас уверенно, живо, как-то по-молодому свежо и приятно. Даже его изможденное морщинами лицо оживилось и порозовело. Да и взгляд засверкал твердо и уверенно.

У меня невольно сложилось впечатление, что даже теперь соперничество пожилого Симона Лангсмена с другими мужчинами за внимание и обладание красивой натурщицей Милдред Меад все еще продолжается по сей день!

Я направился на юго-восток штата, к каньону Хантри, по маршруту, указанному старым художником. Это был путь по краю пустыни. Движение здесь было совсем слабым, поэтому я ехал достаточно быстро, с учетом, конечно же, состояния местных дорог.

В девять часов вечера, подъехав к Копер-Сити, я миновал уже шахту медных разработок. При слабом вечернем освещении все выглядело здесь каким-то древним городом, который когда-то забросили великаны или их дети.

Вскоре я отыскал полицейский участок, представился дежурному капитану, продемонстрировав ему фотокопию своей лицензии частного детектива. На мой вопрос о шерифе капитан сообщил, что Бротертон находится сейчас в одном из соседних супермаркетов, где обычно собираются по вечерам большинство местных мужчин, чтобы потолковать за рюмкой о последних новостях и местных событиях.

Я сразу же направился по указанному адресу. Отыскав этот магазин-таверну, вошел внутрь и огляделся.

Задняя стена большого помещения показалась мне почти черной от копоти и табачного дыма. Я увидел большую группу мужчин, которые пили пиво прямо из бутылок, а некоторые играли в биллиард на видавшем виды биллиардном столе, обтянутом сморщенным, требующим в ряде мест штопки, синим сукном. Никто из них не потрудился снять свою широкополую шляпу.

Ко мне сразу же подошел лысоватый мужчина, отметивший, как я неуверенно обводил взглядом помещение.

Мы вежливо поздоровались, затем я спросил:

— Скажите, пожалуйста, далеко ли отсюда до каньона Хантри? Как туда проехать?

— Надо свернуть в другую сторону, налево от шоссе, примерно в миле на север. Потом еще четыре мили по той же дороге, до развилки-пересечения. Затем повернуть налево — и через две мили доберетесь к каньону. Вы, наверное, из тех, кто купил этот большой дом, не так ли? — с любопытством спросил он.

— Я не знаю, о ком вы говорите, — ответил я, покачав головой.

— Извините, но я забыл, как называют этих людей. Они ремонтируют старый дом, хотят переделать его в какую-то религиозную миссию…

Повернувшись в сторону зала и повысив голос, он крикнул:

— Шериф, как называют тех странных парней, которые купили дом Хантри?

Один из мужчин, игравших в биллиард, прервал игру, прислонил кий к стене и не спеша подошел к нам. Ему было за пятьдесят, его седоватые усы были подкрашены как у военных.

— Это члены общества «Взаимной любви», — ответил он на ходу.

Увидев меня, шериф подошел ко мне и с любопытством спросил:

— Вы их ищете?

— Нет, вовсе не их, — ответил я. — Разыскиваю некую Милдред Меад, проживающую в этих местах. Я являюсь частным детективом.

Ознакомившись с фотокопией моей лицензии, шериф покачал головой:

— Вы все перепутали, дорогой! Милдред все здесь продала. Прошло уже месяца три, как она уехала в Калифорнию. Ей было трудно выносить уединение и одиночество. Так, во всяком случае, она сказала мне перед отъездом отсюда. Я пытался отговорить ее, доказывал, что у нее здесь есть много знакомых, подруг, друзей, а на новом месте ей будет очень трудно и тоскливо. Но она не согласилась с моими доводами, решив, как сказала, провести остаток лет в Калифорнии.

— А где конкретно? — спросил я с нотками досады в голосе.

У меня мелькнула мысль, что я проделал весь этот путь напрасно, так как не отыскал Милдред Меад, которая могла мне сообщить что-нибудь интересное о картине, для которой она, возможно, позировала. Покачав головой, шериф ответил мне:

— Она не сказала, куда точно едет.

— А как зовут людей, к которым она поехала? — спросил я.

— Не знаю я и этого, — снова покачал головой шериф.

— Они ей родственники?

— Не имею понятия… Ведь Милдред никогда не распространялась о своей прежней жизни и о семье. Мне уже пришлось объяснять сегодня почти то же самое одной парочке молодых людей, побывавших здесь несколько раньше вас…

— Это молодой человек с рыжеватыми усами и девушка-блондинка, не так ли? Они ехали в подержанном голубом «форде»?

— Вот-вот! — подтвердил шериф. — Значит, вы путешествуете вместе с ними?

— Нет, но заодно хочу встретиться и с ними, — уклончиво ответил я, не желая компрометировать эту известную мне парочку.

— Думаю, вы отыщете их у каньона Хантри. Они выехали отсюда после заката солнца. Я предупреждал их, что там будет сложно: их будут пытаться обратить в свою веру. Я точно не представляю, во что они там верят, но один из их новичков рассказал мне, что они там просто купаются в деньгах. Это общество заплатило Милдред за ее старый дом и землю более ста тысяч долларов. Представляете?! Учтите это и крепко держитесь за свой кошелек при общении с такими странными людьми, — добавил он с улыбкой, но серьезным тоном.

— Спасибо, шериф, буду внимателен, — заверил я.

— Кстати, меня зовут Бротертон, — представился он наконец.

— А меня Лу Арчер, — ответил я. Мы дружелюбно пожали друг другу руки.

Поблагодарив шерифа за сведения, я пошел к выходу. Он пошел вслед за мной. На дворе мы остановились и посмотрели друг на друга.

— Я, конечно же, не хочу вмешиваться в ваши дела… Ваши и Милдред… — задумчиво, с некоторым колебанием проговорил шериф. — Но я ее близкий друг, откровенно говоря. Не могли бы вы сказать, зачем вы ее ищете?

— Я не столько хочу встретиться с ней, — уклончиво ответил я, — сколько с теми двумя молодыми людьми, которые недавно спрашивали вас о ней… Родители той девушки, которая путешествует с парнем, просили меня поскорее вернуть ее домой…

— У меня, признаться, уже мелькала мысль о том, не убежала ли та молоденькая блондинка из дому… — признался шериф.

— Я бы так резко не ставил вопрос, — покачал я головой. — Но питаю надежду, что мне удастся уговорить и отвезти девушку домой, к родителям. Ей уже 20 лет, она относительно самостоятельна… Но по возрасту, конечно, а не по поступкам и рассудку…

На этом мы и попрощались. Шериф возвратился в помещение, а я сел в машину и отправился дальше, чтобы найти в темноте каньон Хантри.

Через некоторое время я все же добрался до нужного мне места, хотя пришлось попотеть, чтобы достичь цели. С высоты каньона были видны далекие огоньки Копер-Сити, множество домов с освещенными окнами…

Я огляделся вокруг. Самым высоким зданием был старый, но довольно прочный, по-своему красивый величественный дом, увенчанный широким резным крыльцом. Дорогу, ведущую к его входу, перегораживали металлические ворота и высокий забор. Когда я подъехал ближе и вышел из машины, чтобы попытаться самостоятельно открыть эти массивные ворота, до моего слуха донеслись звуки довольно громкой песни, какой мне еще никогда не приходилось слышать.

Осмотревшись, я заметил в полутьме стоявший неподалеку старенький голубой «форд» Фреда Джонсона. Когда я с интересом приблизился к машине, из нее вылез сам Фред и медленно пошел по направлению к горящим фарам моей машины. Его рыжеватые усы были почему-то мокрыми, а борода, похоже, в крови. Не узнав меня в полутьме, он долго всматривался в меня, не проронив ни слова.

— Что случилось? — спросил я резко и нетерпеливо.

Фред пошевелил заметно опухшими губами, прежде чем внятно ответить на мой вопрос:

— У них там моя девушка… — тихо проговорил он. — Они пытаются обратить ее в свою веру…

В эту минуту громкий псалом оборвался на полуслове, словно тонущий корабль с поющими на нем людьми вдруг неожиданно пошел под воду. Наступила резкая тишина.

С крыльца начал сходить мужчина, внимательно посматривающий в сторону моей машины. В эту минуту до нашего слуха донесся наполненный страхом голос вскрикнувшей девушки.

Фред резко дернул головой.

— Она… там!.. — воскликнул он.

Я двинулся к багажнику машины, чтобы вынуть оттуда чемодан, в котором находился и мой пистолет. Тут же вспомнил о том, что оставил его в моей машине на стоянке аэропорта в Санта-Тереза. С чувством досады я повернулся на шум вблизи и лишь теперь заметил, что мы с Фредом окружены шестью-семью бородачами в рабочих комбинезонах. Несколько женщин стояли в стороне, внимательно и холодно посматривая на нас. На них были темные, длинные юбки, черные кофты, а лица худые и аскетично безразличные.

— Вы нарушаете нашу вечернюю службу! — сердито обратился ко мне один из бородачей, видимо, старший. Ему было лет сорок, он говорил как-то монотонно.

— Мне жаль, если наше появление здесь, у ворот, чем-то вам помешало. Но я ищу здесь мисс Бемейер, молодую девушку-блондинку. Я частный детектив и работаю по поручению ее родителей. Шериф знает, куда и зачем я отправился.

— Мы не признаем здесь его власти! — резко бросил бородач. — Тут теперь святая земля, освященная нашим духовным пастырем. Единственным авторитетом для нас является голос гор, неба и нашей совести!

— Тогда обратитесь к своей совести и быстренько позовите сюда своего пастыря, — проговорил я строго, но с некоторыми нотками насмешки в голосе.

— Вам следует говорить о нем с большим уважением… Сейчас он занят, выполняет важный обряд.

В эту минуту до нас вновь донесся крик девушки. Фред сразу же направился к воротам, я последовал за ним, решительно и непреклонно.

Бородачи теснее сгрудились, преграждая нам путь.

Я немного отступил, набрал в легкие побольше воздуха и громко закричал, адресуя свои слова темному дому:

— Эй, шеф, выходи сюда, сто чертей тебе в глотку! Я разыскиваю мисс Бемейер, и не отступлю так просто! Я нанят ее отцом! Этот дом и все здесь вокруг когда-то принадлежало ему!

— Сейчас все это наше! — возразил мне старший бородач, и тут же поправился: — Оно принадлежит нам. Обществу. А вы нарушаете право частной собственности.

Остальные мужчины хором одобрения подтвердили слова говорившего, выражая свою солидарность.

— Мы заплатили за дом и эту землю большие деньги, — продолжал говорить старший из них. — Теперь это особое место, которое охраняет наш покой и нас самих в это неспокойное, смутное время. И мы не желаем, чтобы к нам сюда проникало зло со стороны!

— Хотите спокойствия, тогда приведите сюда мисс Бемейер! — твердо и резко возразил я ему в ответ.

— Эта бедная девушка принимала наркотики, — заявил незаметно подошедший со стороны дома пастырь Общества. — Поэтому теперь ей необходима моя помощь. Сейчас она стонет третий раз в волнах страха…

— Я не уйду отсюда без этой девушки! — твердо проговорил я, приближаясь к воротам.

— То же самое заявил и я им недавно! — вскричал Фред, вмешиваясь лишь теперь в разговор. — Они просто избили меня… — в его голосе послышались нотки разочарования и жалости к себе.

— Это он давал девушке наркотики, — сердито откликнулся пастырь. — Она сама рассказала нам недавно об этом. Я чувствую себя просто обязанным искоренить в ней это страшное зло!

Я начинал уже злиться. Мне захотелось хорошенько отделать этого пастыря, хоть я и отдавал себе отчет в том, что выполнить это сейчас очень трудно. Вернее, не было ни реальной возможности, ни смысла вступать в драку вдвоем с трусливым Фредом против множества крепких мужчин-бородачей.

Резко повернувшись, я направился к своей машине.

Нервный, психически надломленный Фред Джонсон, по-моему, не был сейчас в состоянии вести свой «форд». Он безмолвно мне подчинился и сел в мою машину, обескураженный и тихий, как нашкодивший ребенок. Опустившись на сиденье, он склонил голову на свою запачканную кровью рубашку. Я был уверен в том, что теперь он не сделает даже попытки ускользнуть от меня, чтобы куда-нибудь скрыться.

Мы с ним сразу же отправились в обратный путь…

Шериф Бротертон поджидал моего возвращения, ерзая в своей машине вблизи дорожной полиции. Как только я въехал в Копер-Сити, то сразу же заметил его машину и поспешил припарковаться рядом.

Мы оба вышли наружу, Фред Джонсон оставался в моей машине, безмолвно дожидаясь, пока я все расскажу представителю местной власти.

Шериф с любопытством наклонился над окошком моей машины и внимательно всмотрелся в покрытое засохшими следами крови лицо Фреда Джонсона.

— На вас напали; — спросил он официальным тоном полицейского.

— Я ударил одного из них… — признался Фред тихим голосом. — Он ответил тем же… — теперь в его голосе чувствовалась даже гордость от недавнего приключения. — В общем-то не стоит, по-моему, особенно говорить об этом происшествии…

Шериф Бротертон был явно разочарован таким оборотом дела. Ему, похоже, хотелось сразу же крепко прижать эту религиозную Общину, чтобы показать, кто здесь хозяин во всем районе.

— Вы отказываетесь написать на них жалобу? — спросил он с нотками удивления и досады в голосе.

— Да! — подтвердил Фред.

— Подумайте хорошенько над этим, — посоветовал ему шериф. — Ваш нос все еще кровоточит… Зайдите в дом, в нашу резиденцию. Мой помощник сделает вам первую перевязку.

Фред Джонсон покорно вошел в дом, а мы с шерифом поехали выручать девушку на служебной машине. Ехали мы быстро и уверенно и через некоторое время он уже затормозил вблизи ворот бывшего дома Хантри. Здесь все так же сиротливо стоял голубой «форд» Фреда Джонсона.

Большой дом в глубине участка тонул сейчас в глубокой тени. Лишь издали слышался храп нескольких мужчин и прерывистый плач девушки. Ею оказалась, как я и предполагал, Дорис Бемейер. Как только я ее позвал, Дорис сразу же вышла из двери дома. Она была одета в белую длинную фланелевую ночную рубашку. Ее лицо было очень бледным и измученным, а глаза широко раскрыты, как это бывает при виде чего-то страшного, а щеки все еще мокрые от недавно пролитых слез.

— Оденься быстренько, дорогая девушка, — сказал шериф ласковым и сочувствующим голосом. — Мы забираем тебя отсюда! — непреклонно добавил он.

Дорис радостно улыбнулась, кивнула головой и поспешила внутрь дома. Она быстро переоделась в свою обычную одежду и легко пошла вслед за шерифом к его машине.

Мы теперь уже не испытывали никакого сопротивления со стороны этого странного религиозного Общества. Похоже, они не хотели вступать в спор с представителем местной власти — шерифом Копер-Сити. Пастор общины молча стоял на крыльце темного дома.

Я задержался на некоторое время и медленно подошел к нему Его глаза и седые волосы, казалось, имели способность фосфоресцировать.

— Мы охотно бы разрешили бедной заблудшей девушке остаться в нашем святом пристанище… — хмуро проговорил он.

— За соответствующую плату, не так ли? — насмешливо спросил я.

— Мы все здесь вносим в общую кассу кто сколько может… Каждый платит, сколько в состоянии. Мой вклад, в основном, мифический. А некоторые зарабатывают себе на содержание обычным путем, как рабочие…

— Откуда же у вас взялись деньги на приобретение такого огромного дома и большого участка земли? — поинтересовался я с ехидной улыбкой. — Кажется, все это обошлось вам более ста тысяч долларов, не так ли?

Приветливая улыбка пастора мгновенно погасла при моих словах и он тихо спросил с явной тревогой в голосе.

— Вы что, ведете следствие по нашему делу?

— С той минуты, как мисс Бемейер благополучно вышла из вашего дома и вы не оказали никакого сопротивления, вы перестали меня интересовать, — откровенно признался я.

— Мы ведь ничего плохого ей не сделали, — поспешно возразил пастор.

— Поэтому я и не обвиняю вас… пока!

— А как шериф?.. Мы ведь только предоставили убежище дочери Бемейера…

— Надеюсь, он не будет чинить вам препятствий, — ответил я. — Если хотите, я могу заступиться за вас перед ним.

— Я был бы очень благодарен вам, — сказал пастор, отступив назад со вздохом облегчения, чтобы возвратиться в дом.

— Но за это вы должны кое-что для меня сделать, — твердо и непреклонно заявил я ему. — Надеюсь, вы согласитесь?

— Что же именно? — спросил он, видимо, опасаясь какого-то подвоха с моей стороны. «Не отступного ли куша?» — наверное, подумал он.

— Нет, не денег, конечно, не волнуйтесь об этом, — проговорил я, насмешливо улыбаясь. — Прошу лишь помочь мне установить связь с Милдред Меад, продавшей вам этот дом и землю.

— Но ведь я не знаю, как это сделать! У меня нет ее адреса, — покачал головой пастор Общества.

— Почему же нет? Ведь вы платите ей проценты за дом, не так ли?

— Не прямо, а через банк, — пояснил он. — Я ни разу не видел прежнюю владелицу с того времени, как она уехала в Калифорнию. А это было уже несколько месяцев назад.

— А какой банк обслуживал вашу сделку при купле-продаже?

— Юго-Западная компания, ее филиал в Копер-Сити, — ответил он, стараясь поскорее закончить со мной этот разговор.

Я удовлетворенно кивнул пастору и направился к ожидавшей меня машине шерифа.

Когда мы возвратились в Копер-Сити, отделение банка было еще открыто. Я подошел к сидевшей у отдельного окошка симпатичной служащей.

— Я разыскиваю знакомую даму по имени Милдред Меад, — пояснил я, представившись девушке. — Насколько я знаю, она ваша клиентка.

— Да, была нашей клиенткой, но сейчас она переехала в Калифорнию, — любезно ответила служащая.

— А куда именно она переехала? — спросил я. — Может быть, в Санта-Тереза? Она когда-то говорила о своем намерении или желании заглянуть туда… — солгал я на ходу.

— Кажется, она так и сделала…

— Вы не смогли бы сообщить мне ее новый адрес? Я как раз еду в Санта-Тереза, мистер Бемейер предоставил мне один из самолетов фирмы…

Девушка поднялась и вежливо сказала:

— Сейчас посмотрю по документам, могу ли я помочь вам в этом, — и отправилась в другую комнату, любезно мне улыбнувшись.

Возвратившись через несколько минут, она покачала головой с выражением разочарования на лице:

— Единственное место, известное нам, это Сиеста-Виггаге. Но это адрес двухмесячной давности, к сожалению.

— Значит, вы именно туда посылаете ей деньги за проданный ею дом и участок? — уточнил я.

— Нет. Я только что это проверила. Миссис Меад наняла для себя абонементный ящик N 121…

— В Санта-Тереза?

— Да, на главном почтамте в Санта-Тереза.

Я поблагодарил девушку за помощь в моих розысках адреса Милдред Меад. Затем поехал в аэропорт и возвратил там нанятую напрокат машину. Здесь меня уже поджидали Фред и Дорис. Прошло немного времени — и мы уже сидели в реактивном самолете, который стремительно взмыл над землей. Слева за окошком расстилались сухие саванны Мексики. Справа поднимался доминирующий над всей прилегающей к Поусону местности огромный пик. По мере нашего полета он отодвигался назад, напоминая ускользнувшую за горизонт громадную египетскую пирамиду или что-то ей подобное.

Я не заметил, как крепко уснул, вымотавшись за эти беспокойные часы. Когда я проснулся, мы уже делали круг над морем, направляясь в сторону аэродрома в Санта-Тереза. Через несколько минут самолет мягко приземлился и подрулил к зданию аэровокзала.

У выхода нас поджидал Джек Бемейер. Я предупредил их о нашем прибытии еще до вылета из Поусона. Из-за его спины, как только мы появились на выходе, быстро выскочила Рут Бемейер. Она бросилась к Дорис и обвила ее шею руками, не скрывая своих слез.

— О, мама! — воскликнула девушка, смущенная открыто выраженной нежностью матери.

— Я так рада, что с тобой все в порядке! — воскликнула Рут с радостью и облегчением в голосе.

Дорис посмотрела на меня из-за плеча матери: этот взгляд выражал растерянность и смущение. Я почему-то подумал о том, что так смотрит заключенный, выглядывающий наружу через тюремную решетку…

Джек Бемейер грозно подошел к Фреду Джонсону и начал его отчитывать раздраженным голосом. Через минуту он перешел на крик. Он обвинял Фреда во всех смертных грехах: в похищении, изнасиловании, надругательстве и тому подобное. Клялся, что постарается засадить его за решетку, обеспечив ему пожизненное заключение.

Фред Джонсон нервно дрожал всем телом. Его глаза заметно увлажнились, а лицо сильно побледнело. Он едва не плакал, лишь взволнованно грыз кончики своих рыжеватых усов.

Люди, выходившие из здания аэровокзала, с любопытством поглядывали в нашу сторону, невольно вслушиваясь в громкие угрозы и проклятия Бемейера.

Я забеспокоился, боялся, чтобы все это не вылилось во что-нибудь еще более серьезное. Возбужденный своими собственными криками, Джек Бемейер мог легко перейти к актам насилия. А это, в свою очередь, могло вызвать ответную реакцию запуганного его обвинениями Фреда.

Трудно было предсказать дальнейший ход событий. Поэтому я решил вмешаться в их достигшую накала ссору.

Бесцеремонно отодвинув в сторону разбушевавшегося Джека Бемейера, я взял Фреда Джонсона за плечо и быстро повел к зданию аэровокзала.

Но немного запоздал.

К нам уже спешила патрульная полицейская машина. Подкатив к нам, она остановилась рядом. Из нее вышли двое полицейских и сразу же арестовали Фреда Джонсона. Через пару минут машина скрылась с глаз.

Так закончился первый акт не совсем приятной сцены у аэропорта.

Я пересек центр города и подъехал к комиссариату полиции.

Это было крупное каменное здание, стоящее в центре большой заасфальтированной площадки.

В вестибюле мне пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить одетого в униформу вооруженного охранника пропустить меня по срочному делу в небольшой темный кабинетик капитана Маккендрина. Обставлен этот кабинет был очень скудно: большой шкаф у стены для официальных бумаг, двухтумбовый письменный стол и напротив него три жестких стула, один из которых занимал сам капитан. Единственное окно, пропускавшее в комнату уличный воздух и скудный свет, украшала решетка.

Сидя за столом, Маккендрин внимательно читал лежащее перед ним донесение. Он даже не поднял голову, чтобы отреагировать на шум открывавшейся двери.

Я невольно подумал о том, что капитан не так уже занят… Возможно, он считал недостойным для себя обращать свое внимание на каждый стук двери. Услышав шум моих шагов, он наконец поднял голову и посмотрел на меня с недовольным видом.

— А, это вы, мистер Арчер? А я уже подумывал о том, что вы покинули наш маленький городок…

— Да, я действительно уезжал на некоторое время из Санта-Тереза.

— Куда же?

— В Аризону. Ездил туда за дочерью Бемейеров, — намеренно назвал я эту влиятельную фамилию. — Обратно мы возвращались на одном из реактивных самолетов фирмы, по распоряжению Джека Бемейера.

Такая подробная информация произвела на капитана именно то впечатление, которое я ожидал. Он несколько смутился и заерзал на своем жестком стуле. Собираясь скоро уходить на пенсию, он сейчас особенно считался с богатыми и влиятельными жителями города. После моих слов он задумчиво потер свою полную щеку, а потом невольно потрогал рукой стул, как бы желая убедиться в том, что он еще крепко здесь сидит и распоряжается своими подчиненными.

— Вы, как я понял, работаете на мистера Бемейера, не так ли?

— Да, — подтвердил я.

— Значит, его интересует убийство Гримеса?

— Именно так! Ведь это Поль Гримес продал им картину, портрет женщины. Существует сомнение в ее подлинности. Может, это неизвестная работа Рихарда Хантри…

— Если Гримес был как-то связан с этой картиной, я уверен в том, что это фальшивка. Речь идет о той картине, которую похитили из их дома?

— Ее, собственно, не похитили, — пояснил я. — По крайней мере, в самом начале этой истории. Картину из дома Бемейеров взял на короткое время Фред Джонсон, чтобы исследовать в местном музее. А вот уже оттуда ее украли… — намеренно именно в таком виде я изложил версию кражи этой картины.

— Это версия Джонсона? — напрямую уточнил капитан.

— Да, его, и я верю ему! — твердо ответил я, несмотря на то, что и теперь, в моем изложении, все это казалось маловероятным даже мне самому.

— А вот я не верю! — твердо проговорил капитан. — Да и сами Бемейеры тоже в это не верят. Он только что говорил со мной по телефону… — Капитан Маккендрин холодно усмехнулся, не скрывая своего удовольствия.

Вероятно, он считал, что в разговоре со мной он получил «лишнее очко» в свою пользу, которое поможет в его карьере.

— Если вы и дальше собираетесь работать на мистера Бемейера, то лучше договаривайтесь с ним о всех деталях дела… — посоветовал он.

— Есть и другие источники информации. Я неоднократно разговаривал с Фредом Джонсоном: он не представляется мне человеком, способным на кражу и преступления.

— Почти каждый из нас в той или иной степени преступник внутри… Необходим только случай, создавший Джонсону соответствующую возможность… А она у него была! Потом он действовал, по всей вероятности, уже в сговоре с Гримесом. Это был неплохой вариант: продать картину, а потом украсть ее, когда дело начнет всплывать наружу.

— Я уже думал о таком варианте, но теперь сомневаюсь в том, что дело обстояло именно таким образом. Фред Джонсон не такой человек, который смог бы запланировать и осуществить нечто подобное. А Поль Гримес уже мертв, чтобы выяснить у него, как обстояло дело. Такова ситуация.

Капитан Маккендрин наклонился вперед, оперся локтями о стол, после непродолжительного раздумья проговорил:

— В этом деле могут быть замешаны и другие люди… А что, если мы столкнулись с преступной группой, состоящей из ловких людей, опирающихся на наркоманов и алкоголиков… Ведь мы сейчас живем в сумасшедшем мире. Раньше все было совсем не так сложно. Когда Рихард Хантри приехал сюда и приобрел виллу, я проходил в те годы службу в армии. Я один из тех немногих, кто знал его достаточно хорошо, поскольку работаю в полиции с 1945 года…

Казалось, капитан Маккендрин переплетает детали своей жизни со всем происходящим в городе раньше и теперь.

— Прошло немало лет, пока я стал сержантом полиции… — продолжал он вспоминать. — Я как раз патрулировал тот отрезок пляжа, где располагалась вилла Хантри. Так мы с ним и познакомились. Он в то время беспокоился о своей безопасности. Постоянно твердил, что вокруг его дома околачиваются какие-то подозрительные типы. Вы же понимаете, что летнее солнце притягивало на пляж многих людей…

— Значит, Рихард Хантри был очень нервным? — спросил я, слушая уже с большим интересом воспоминания капитана.

— Пожалуй, и так можно сказать… Во всяком случае, он был очень замкнутым, нелюдимым человеком. Я никогда не слышал, чтобы он приглашал в свой дом каких-то друзей… если они у него вообще были. Или устраивал приемы, как это делают обычно известные люди. Он постоянно сидел замкнуто в доме с женой, которой помогал повар и слуга Рино. Сам Хантри непрерывно работал. Я не раз слышал разговоры о том, что он постоянно трудится, непрерывно сидит у мольберта. Иногда он просиживал там целую ночь. Когда я проезжал мимо его виллы во время раннего утреннего дежурства, то частенько видел в их доме светящееся окно…

Капитан Маккендрин поднял взор, как бы пристально всматриваясь в прошлое.

— Как вы считаете, капитан, Рихард Хантри исчез по собственному желанию? — спросил я. — Не могло ли это быть похищением, убийством или даже самоубийством? А может, результатом шантажа?

Маккендрин громко втянул носом воздух, а потом задумчиво выдохнул его с тихим свистом через губы.

— Мне не раз задавали подобные вопросы, — ответил он. — Но я всегда отвечал и сейчас тоже отвечу одинаково: не нашлось ни единой улики, свидетельствующей о том, что Рихард Хантри мог быть убит, похищен или стал жертвой шантажа. Факты свидетельствовали о том, что он сознательно ушел из дома, чтобы начать где-то новую для себя жизнь!

— Допустим, все действительно произошло именно так, — кивнул я головой. — А его прощальное письмо… Было ли оно тщательно исследовано экспертами?

— Да! Исследовался почерк, бумага, отпечатки пальцев! Да и потом, за двадцать пять прошедших лет не появилось никаких новых сведений, улик, данных. Я ведь с самого начала интересовался этим делом… Можете быть полностью уверены в том, что Рихард Хантри решил так поступить. Видимо, его измотало жизнью в Санта-Тереза. Вот он и ушел куда-то в неведомое… Исчез из города, отказался от семьи, всего окружения…

— Я не исключаю и того, что Рихард Хантри вновь втайне вернулся в город! — неожиданно заявил я. — Похоже, что и Фред Джонсон так же считает, поэтому стремится исследовать краски на украденной картине. Если это так, то она нарисована недавно, а не когда-то в прошлом.

Капитан Маккендрин, насмешливо выслушав меня, нетерпеливо взмахнул рукой и твердо сказал:

— Меня не интересует мнение какого-то Фреда Джонсона! Я не верю его рассказу о том, что картина была кем-то украдена из музея. Наверное, он сам тщательно укрыл ее в каком-то тайнике. В любом случае, он юридически ответственен за потерю картины.

— Его прямую виновность может доказать только суд! — резко возразил я капитану.

— Умерьте свою резвость, Арчер! — сердито оборвал меня Маккендрин. — К тому же, вы ведь не юрист.

— Вы правы, — спокойно подтвердил я.

— Перестаньте играть в адвоката Фреда Джонсона! Он находится сейчас именно там, где ему место! Вы действуете на чужой территории… Я уже договорился о заключении эксперта.

Я холодно поблагодарил капитана за потраченное на меня время. И сделал это без всякой иронии. Хотел он этого или нет, но сообщил мне много интересного, касающегося этого дела. Выходя из здания комиссариата, я столкнулся нос к носу с Генри Пурвисом.

— Привет, Генри! Что нового ты обнаружил? — мы обменялись крепким рукопожатием.

— Лу, ты помнишь того умершего, чей труп я показывал тебе вчера в морге?

— О, я не скоро его забуду! Это художник Якоб Вайтмор… Ты имеешь в виду его?

— Да, его, — кивнул головой Пурвис. — Так вот: он не сам утонул, купаясь в океане… Сегодня после обеда произвели вскрытие. Оказывается, он утонул не в морской, а в пресной воде. Это показали желудок и легкие.

— Значит, его убили? — с интересом уточнил я.

— Да, кто-то прежде утопил его в ванне, а потом труп был брошен в море на пляже.

Сообщение Генри Пурвиса меня очень заинтересовало, поскольку еще до этого я подозревал убийство… Но как-то интуитивно… А теперь уже были точные факты.

Многое подтверждало мою версию о происходивших здесь, в Санта-Тереза, событиях…

Притормозив вблизи здания редакции, я прошел в отдел новостей. Там никого не оказалось.

— Не могу ли я чем-нибудь вам помочь? — спросила меня проходившая мимо по коридору пожилая женщина.

Это была низенькая, носившая очки с сильными линзами, седая дама. Они резко увеличивали размер ее глаз, создавая какое-то странное впечатление.

— Очень хотел бы, чтобы вы мне помогли… — вежливо сказал я, поздоровавшись. — Я разыскиваю Бетти Посидан.

— Значит, вы мистер Арчер? — неожиданно спросила она. Удивленно уставившись на нее, я подтвердил ее догадку.

Пожилая дама сообщила, что зовут ее Фит Брайтон. Она заведует всей редакционной перепиской и корреспонденцией.

— Бетти просила передать вам следующее… Она вернется сюда примерно в половине восьмого вечера, не раньше.

Сейчас было около семи: я решил подождать девушку, никуда не уходить. Просто посидел немного, вслушиваясь в предвечерние отголоски города. Потом вновь появилась эта приветливая женщина.

— Может быть, Бетти задержится, — сказал я в раздумье. — Вы знаете ее домашний адрес?

— Откровенно говоря, не знаю, но я сейчас схожу и наведу справки.

Посмотрев списки работающих в редакции сотрудников, она продиктовала мне адрес Бетти Посидан и ее телефон: «Сюрская набережная, 8: 967-9152», потом пододвинула ко мне ближе телефонный аппарат.

Пока я набирал номер, она продолжала находиться тут же, ожидая результатов моего звонка. Похоже, она почему-то беспокоилась о Бетти.

Телефон продолжал звонить, но никто не отзывался. Немного подождав, я положил трубку и спросил:

— Могла ли Бетти еще куда-то направиться по заданию редакции?

— Нет, это исключено! Сейчас я вспомнила о том, что Бетти перед уходом неоднократно звонила по разным заведениям, типа санаториев, пытаясь отыскать какую-то свою родственницу… Так, во всяком случае, она говорила в трубку…

— Вы не запомнили фамилию? — уже нетерпеливо спросил я, начиная беспокоиться, хотя казалось, еще не было причин для тревоги.

— Точно не припомню… Кажется, это имя звучало как Миард или Милдред… что-то в этом роде… В конце концов, она все же отыскала эту родственницу. Потом поспешно выбежала из помещения редакции, не скрывая своего оживления. Представляете? Амбициозная молодая репортерша на пути к сенсации! — Она со вздохом посмотрела на меня, добавив с грустью: — Когда-то и я была такой же…

— Бетти так и не сказал, куда спешит? — спросил я, встревожившись.

— Нет, ничего не сказала.

— А из телефонных разговоров нельзя было понять, куда она намеревалась отправиться, — не отставал я от пожилой сотрудницы редакции.

— Нет, ничего конкретного. Вы давно знаете нашу Бетти? — с любопытством спросила она.

— Мы познакомились позавчера на приеме у миссис Хантри. Бетти находилась там в качестве корреспондента от вашей редакции, чтобы подготовить информацию о приеме.

— Да, ей нужно было написать статью в газету. Однако она не написала ни строчки… Вместо этого она напала на след какого-то убийства и вот уже в течение двух дней только об этом и помышляет… Вы не представляете, какая она странная! Неожиданно увлеклась старым делом Хантри… — старая женщина вновь вздохнула. — Хоть обо всем этом уже давно перестали не только писать, но и говорить. Правда, мне это памятно и знакомо… Сама когда-то переживала перипетии этого дела. С тех пор прошло много времени, не меньше двадцати лет… Я тогда хотела выследить Хантри, отыскать его и привести домой целым и невредимым, а самой стать примой журналистики, чтобы обо мне все говорили! — она насмешливо покачала головой над своими давними мечтами.

— Вы думаете, что Рихард Хантри жив? — спросил я с пробудившимся интересом.

— Да, так я когда-то считала. Будучи молодой, я представляла себе, что Хантри поступил именно так, чтобы спрятаться от всех и всего. Мне казалось, он просто плюнул на этот паршивенький городок и укатил куда-то, чтобы пожить лучше и веселее! Ему ведь было тогда лет тридцать, не больше. Впереди у него, как я считала, была куча времени: он мог начать новую жизнь, увлечься лучшими перспективами. Сейчас я уже так не думаю… Ведь не исключено, что его просто убили…

— У кого же мог быть повод для этого?

— Не знаю… Может быть, у жены… Она способна на подобное! — уверенно заявила пожилая дама.

— Вы хорошо ее знаете?

— Достаточно хорошо. Вернее, знала ее раньше. Она постоянно беспокоилась о своем реноме, старалась, чтобы о ней не забывали. Однако с тех пор, как я уже не пишу репортажи, она перестала мной интересоваться…

— А мужа ее вы тоже хорошо знали?

— Хантри был нелюдим. Можно пересчитать по пальцам тех, с кем он общался.

— Можете ли вы назвать кого-нибудь из их числа?

— Вспоминаю сейчас только одного: Якоба Вайтмора. Он приносил им когда-то газеты. Думаю, что именно близкое знакомство с Рихардом Хантри подтолкнуло его самого заняться рисованием.

— Известно, не оно ли и стало причиной его смерти… — задумчиво проговорил я.

— Я не совсем понимаю ваши слова…

— Видите ли, я чувствую, что Рихард Хантри находится в городе, а не где-то там в неизвестности… Это не только мое предчувствие: есть и определенные данные, почти факты. Например, картина, украденная у Бемейеров, нарисована скорее всего самим Хантри. Перед тем, как попасть к Бемейерам, она прошла через руки двух человек: Якоба Вайтмора и Поля Гримеса. Оба они теперь мертвы… убиты. Разве вы не знаете об этом?

Она склонила свою седую голову, словно несколько придавленная неожиданностью моих слов, способных ошеломить любого человека.

— Вы думаете, что Бетти тоже грозит опасность? — встревоженно спросила она.

— Не исключено! — коротко и твердо ответил я.

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь? Может быть, вы хотите, чтобы и я, как Бетти, позвонила во все эти заведения для больных?

— Это было бы отлично. Только будьте предельно осторожны. Не называть никаких фамилий. Проста говорите, что у вас есть старая тетя, требующая квалифицированного ухода за собой. Попросите тех, кто вам ответит, описать все те удобства, которые они могут обеспечить. В разговоре внимательно прислушивайтесь, не проявят ли они смущение или беспокойство…

— О'кей! Постараюсь все сделать так, как надо. Если вам понадобиться срочно меня найти, я буду эти несколько часов оставаться здесь, в редакции.

— Хорошо, договорились! — я искренно поблагодарил эту пожилую любезную сотрудницу и поспешно вышел из здания.

Выбираясь на темный пригорок и подъезжая к дому Бемейеров, я чувствовал себя взволнованным за Бетти Посидан.

«Где она может быть так долго? Неужели с ней что-то случилось?» — тревожно спрашивал я себя и не находил ответа.

Большой дом Бемейеров сиял обилием света. В то же время в нем чувствовалась какая-то гнетущая атмосфера, подчеркиваемая абсолютной тишиной.

На мой звонок дверь открыл сам Джек Бемейер. Он производил сейчас впечатление человека, который с большим трудом, да и то с помощью приема нескольких порций коктейля, сохраняет относительное равновесие.

— Это вновь вы?! Что еще вам надо, черт побери? — встретил он меня раздраженным окриком, в котором слышалась заметная хрипота после недавнего и продолжительного разговора на повышенных тонах с Фредом Джонсоном.

— Я должен серьезно поговорить с вами! — твердо ответил я, смотря ему прямо в глаза. — Да, мистер Бемейер, очень серьезно поговорить!

— Знаю хорошо, что это может означать! — резко реагировал он. — Вы явились снова требовать деньги на расходы…

Уже до встречи с этим неприятным человеком я был достаточно издерган и взвинчен. Я ведь тоже не был ангелом по характеру… К тому же последние часы моего расследования были насыщены сложными событиями, я был взвинчен, беспокоясь за Бетти. Грубый прием Бемейера переполнил чашу моего терпения. Мне захотелось уйти, высказав этому гордому наглецу и грубияну все, что я о нем думаю, подкрепив свои слова хорошей оплеухой…

Только надежда на то, что у наглеца Бемейера и его семьи могла быть дополнительная, необходимая мне сейчас информация, заставила меня сдержаться.

— Будьте посдержаннее и не нервничайте без толку! — бросил я ему в ответ. — Аванса, который вы мне выдали на расходы по делу, думаю, пока хватит. Должно хватить. Если же этого окажется мало, я вышлю вам счет, а не явлюсь к вам в качестве просителя. В конце концов, ведь это я отыскал и привез домой вашу дочь!

— Но не картину, как мы с вами договаривались, не так ли? Хорошо, так что же теперь вам надо от меня?

— По ходу нашего дела, — намеренно подчеркнул я, — необходимо срочно найти двух женщин. Думаю, они могли бы быть где-то неподалеку… Одна из них — Бетти Посидан.

Джек кивнул, давая тем самым согласие на наш поздний разговор. Мы пошли с ним внутрь дома, в его кабинет, где уселись в удобные мягкие кресла.

— Бетти Посидан — это репортерша светской хроники, не так ли? — спросил он все еще с сердитыми нотками в голосе. — Не хотите ли сказать, что она тоже запутана в этом деле? Неужели, как я вас понял, ей тоже грозит опасность или она уже погибла?

— Думаю, вряд ли это может случиться в ближайшие часы… Но ей действительно грозит опасность. И именно вы можете помочь мне ее найти!

— Не понимаю, каким образом я могу это сделать… — недоуменно покачал он головой. — Я видел ее неделю назад или около того. Мы ведь редко бываем на светских приемах здесь, в Санта-Тереза…

— Она, мистер Бемейер, не пострадала на приеме. Недавно она отправилась в один из пансионатов, но была там, видимо, кем-то задержана, подсказывает моя рабочая гипотеза…

— Что же я могу для вас сделать в таком случае? Я никогда в жизни не бывал в подобных заведениях… — небрежно добавил Бемейер. Посмотрев на меня непонимающим взглядом, он потянулся к коктейлю, который все это время не выпускал из рук, и сделал большой глоток.

— Сейчас я поясню ситуацию. Мисс Посидан разыскала в этих пансионатах… знаете кого? — я сделал многозначительную паузу, а затем неожиданно закончил фразу: — Милдред Меад!

Бокал с коктейлем в руке Джека Бемейера заметно задрожал: часть напитка выплеснулась ему на брюки. Но он постарался взять себя в руки.

— О такой женщине… я никогда не слышал… — глухо проговорил он, хоть в его тоне звучали нотки неуверенности и взволнованность.

— Не слыхали?! — насмешливо воскликнул я. — А ведь это она изображена еще молодой на той картине, которую я разыскиваю по вашему поручению. Вы ведь должны были ее узнать… Эта картина висела у вас дома.

— Узнать?.. Каким образом? — спросил он каким-то бесцветным голосом. — Я же вам сказал, что никогда не видел этой женщины… Как ее зовут… повторите?

— Милдред Меад! — четко и раздельно повторил я ее имя. — Когда-то вы купили для нее большой дом у каньона Хантри. Пожалуй, это был довольно дорогой подарок для женщины, которую, как вы утверждаете, никогда в жизни не видели. Кстати, ваша дочь Дорис находилась вчера вечером именно в том старом доме. Теперь он приобретен какой-то религиозной сектой. Милдред Меад продала дом и участок земли несколько месяцев назад, а потом перебралась жить сюда. Не стоит утверждать, что вы ничего об этом не знали…

Лицо Джека Бемейера приобрело багровый оттенок. Он учащенно задышал, явно занервничав.

— Значит, вы заодно расследовали и эту старую историю?

— Нет, ее я специально не расследовал!

— Не верю! — сердито вскричал Бемейер. — Откуда же вы узнали о Милдред Меад?

— Ее имя было упомянуто вместе с вашим в Аризоне, где я только что побывал, отыскивая вашу дочь.

— Меня там все еще ненавидят… — глухо заметил он и тяжело вздохнул. — Ведь когда-то мне пришлось закрыть местный завод, в результате чего половина его персонала осталась без работы… Представляю, как они все это пережили… Сам я родом из Копер-Сити. Перед войной моя семья не имела ни цента, даже сносной одежды… Я упорно и тяжело работал, чтобы заплатить за свою учебу в колледже, а потом смог завершить образование лишь благодаря выступлениям в футбольной команде… Но вы все это, кажется, уже знаете?

Я посмотрел на него уверенно и кивнул, будто все рассказанное им мне уже известно. Теперь я действительно многое узнавал, что было необходимо для дела.

— Вы уже говорили с Милдред Меад? — спросил я как бы между прочим.

— Нет, я не видел ее совсем, — ответил он уже явно откровенным тоном. — Она уже старая женщина… но когда-то… О, стоило ее видеть! Очень славная была девушка! — воскликнул Джек Бемейер с задумчивым выражением лица, снова отпивая из бокала для подкрепления. — Когда-то мне удалось, наконец, овладеть ею, потом все на какое-то время приобрело для меня иной смысл… Проклятые футбольные матчи, в которых едва ли не ломали ноги… А в промежутках всей этой жути, как сказка, она!!! Но все это давно в прошлом: сейчас Милдред уже совсем старая женщина…

— Она находится в этом городе? — вновь небрежно спросил я.

— Но ведь вы это знаете лучше меня, как я понял! Иначе не расспрашивали бы меня о ней… Во всяком случае, она была здесь…

Джек Бемейер протянул руку и по-дружески положил ее мне на плечо, проговорив тихим просящим голосом:

— Только не говорите обо всем этом Рут, прошу вас! Она ужасно завистлива… Вы же знаете женщин!

В эту минуту я заметил движение света за не совсем прикрытой дверью кабинета, где мы сидели. Сразу же вслед за этим на пороге появилась Рут Бемейер.

— Это ложь, будто я безумно завистлива! — гневно вскричала она, входя в кабинет. — Возможно, и были такие моменты, когда я могла проявлять зависть, но это совсем не дает тебе права так говорить обо мне!

Джек Бемейер резко повернулся к жене. Стоя вблизи, она казалась сильно взволнованной и сердитой. К тому же она была выше мужа из-за туфель на очень высоких каблуках.

Появление жены было полной неожиданностью для Джека Бемейера. Теперь его лицо приобрело выражение застывшей маски. Через минуту на нем появилась гримаса какой-то пренебрежительности, чуть ли не ненависти: мне он показался сейчас особенно неприятным, почти отталкивающим. Таким я его еще не видел.

— Нет, Рут, тебя постоянно прямо-таки съедает зависть! — заявил он. — Так было всегда… Ты не захотела создать мне нормальную половую жизнь, но в то же время не выносила, когда это давала мне другая женщина. Твои постоянные истерики должны были способствовать тому, что я порвал с нею… Когда тебе это не удалось, ты просто выжила ее из города…

— Мне тогда было стыдно за тебя перед всеми людьми… — сердито парировала Рут Бемейер. — Ты ведь гонялся за этой ведьмой, как безумный…

— Не смей так говорить о ней! — гневно вскричал Джек Бемейер, сверкая глазами.

Их очередная ссора носила какой-то театральный оттенок. Говоря друг другу колкости, бросая злые упреки, каждый из них постоянно посматривал на меня, будто я являлся для них судьей, компетентно оценивающим гневные доводы, или арбитром. Надеясь несколько охладить разгневанных супругов, я бесцеремонно обратился к ним с вопросом:

— Скажите, пожалуйста, миссис Бемейер, почему вы приобрели эту картину и повесили к тому же ее у всех на виду?

— Я уже вам говорила, что совершенно не знала, кого эта картина изображает. Для меня это был красивый, явно идеализированный женский портрет, созданный хорошим художником. Лишь теперь я неожиданно это узнала… Сейчас эта натурщица наверняка выглядит сморщенной старой бабой. Каким образом она, эта дряхлая старуха, могла бы ассоциироваться в моем представлении с красавицей на портрете…

— Однако ты все же сделала это! — вмешался Джек Бемейер. — Могу лишь подтвердить, что она тогда была гораздо красивее тебя, даже в лучшие твои годы! Видимо, именно это тебе было труднее всего переносить…

— Нет, это тебя я не могла переносить! — гневно возразила Рут Бемейер.

— Наконец-то хоть сейчас ты это открыто признаешь! А ведь раньше непрерывно делала вид, что все наши конфликты происходят лишь по моей вине. В твоем представлении я был Кинг-Конгом из Копер-Сити, а ты наивной девчушкой… На самом деле ты лишена нежности и девственности…

— Разве могло произойти иначе, если я столько с тобой? Я тоже стала толстокожей… Иначе я бы не выдержала многолетнюю жизнь с тобой…

Все это начало мне порядком надоедать. Я резко поднялся, стал между ними, повернувшись лицом к разозлившемуся Джеку Бемейеру, и четко спросил:

— Итак, где сейчас находится Милдред Меад? Мне необходимо срочно с ней поговорить.

— Не знаю… Честно говорю вам, не знаю…

— Лжет, как всегда! — резко заявила Рут Бемейер. — Это он перетащил ее сюда, в Санта-Тереза, и нанял ей квартиру неподалеку от пляжа. У меня есть там пара приятельниц, поэтому мне многое известно… что и как… Я видела даже, как он протаптывал тропинку к ее двери, проведывая ее чуть ли не ежедневно, — пояснила она мне, а потом вновь повернулась к мужу: — Какой же ты все же подлец! Потихоньку удираешь из собственного дома, чтобы спать с полусумасшедшей старой бабой!..

— Я вовсе не спал с ней!.. — громко и возмущенно возразил Джек Бемейер.

— А что же еще вы делали там вместе? — насмешливо спросила жена.

— Просто разговаривали… Выпили немного, вспоминали далекое прошлое… Только и всего!

— Это просто невинная старая дружба, да? — насмешливо проговорила Рут Бемейер, презрительно качая своей тщательно ухоженной головой.

— Да, конечно же, теперь именно так…

— Ваша дружба была такой невинной… — с иронией сказала она мужу.

С минуту он старался собой овладеть, меняясь в лице, потом откровенно выпалил, как выстрелил:

— Да, я очень любил ее!

Рут Бемейер посмотрела на него как-то оторопело, даже явно беспомощно. Наверное, он еще никогда не признавался до этой минуты в своей прежней большой любви к Милдред Меад. Никогда не говорил об этом так откровенно и прямо. Она бессильно упала в ближайшее кресло, склонив мокрое от обильных слез лицо к своим коленям.

— Где же сейчас находится Милдред Меад? — вновь спросил я Бемейера, вплотную подступая к нему.

— Я не видел ее с неделю… Она куда-то уехала, даже не оставив адреса. Раньше упомянула, что собирается переехать к каким-то родственникам…

— В этом же городе?

— Не знаю…

— Вы не пытались ее разыскать?

— Зачем? — пожал он плечами. — За каким чертом мне это надо? Между нами ничего нет уже давным-давно. После продажи дома у каньона у нее столько денег, что хватит с излишком до конца ее дней. Я ничем ей не обязан.

— Мне крайне необходимо связаться с нею, вы должны помочь мне в этом! — упорно настаивал я. — У вас есть кто-нибудь знакомый в филиале Юго-Западного банка в Копер-Сити?

— Я знаю там одного менеджера. Его зовут Дельберт Кнап.

— Можете ли вы уточнить у них, где Милдред Меад получала деньги по чекам за дом?

— Можно попробовать… — неопределенно, без всякого энтузиазма ответил Бемейер, хмуро глядя на меня.

— Вы должны сделать больше, чем просто попытаться, мистер Бемейер! Мне очень жаль, но я вынужден сейчас нажимать на вас, потому что это дело жизни или смерти!

— Чьей смерти? Милдред?!

— Возможно, и ее! Но пока меня в первую очередь беспокоит судьба Бетти Посидан. Я ведь недавно с трудом разыскал, а потом доставил домой вашу дочь. Помог вам в этом! А теперь уже вас прошу помочь мне! Если вы не поможете мне в этом, а с мисс Посидан в это время случится что-то непоправимое, я просто уничтожу вас, Бемейер!

— Это звучит как угроза… — мрачно заметил он.

— В вашей жизни оказалось столько дряни, что вас совсем не сложно прижать и даже раздавить! — вконец разозлился теперь уже я сам, не в силах больше сдерживаться.

В ответ на это Джек Бемейер разгневался и закричал:

— Я напишу на вас жалобу в Сакраменто! Вы вступили сейчас на путь шантажа и угроз. Вы крепко пожалеете об этом!

Я сам уже опомнился и пожалел о том, что сорвался на угрозы в адрес Бемейера. Однако я сильно нервничал из-за Бетти Посидан, считая, что нельзя терять время на пустые разговоры. Все это мешало мне извиниться перед этим подлым человеком. Тем более, что он сам никогда не сдерживал своей грубости и высокомерия. Резко повернувшись, я вышел из кабинета Бемейера. Когда я зло вышагивал по их квартире к выходу, меня нагнала взволнованная Рут Бемейер.

— Вам не следовало этого говорить… — сказала она. — Он очень злопамятен…

— Я теперь и сам сознаю, что не следовало бы угрожать вашему мужу… — откровенно признался я. — Я ругаю себя за несдержанность, но что поделаешь… Могу ли я снова воспользоваться вашим телефоном?

— Но только не вызывайте полицию… — попросила она, истолковав по-своему мои намерения. — Мне совсем не хочется, чтобы здесь появились полицейские…

— Нет, конечно! Мне необходимо переговорить с одним человеком…

Рут Бемейер удовлетворенно кивнула и провела меня в кирпичную пристройку-кухню, указав на телефонный аппарат, сама поспешно вышла. Окно отсюда выходило на широкий залив. Ниже, у подножья горы, виднелась освещенная огнями вилла миссис Хантри.

Набирая номер редакции, я мельком вновь посмотрел в окно, изучая освещенную внизу виллу. Даже в ее оранжерее горели лампы… Я удивленно уставился туда, ожидая пока меня соединят с редакцией.

— Алло, слушаю?!

— Это Арчер. Извините, хочу узнать, повезло ли вам со звонками, о которых мы договаривались?

— Все еще нет… Дело в том, что голоса почти всех людей звучат подозрительно, как мне кажется… Так что поздравить меня с успехом пока нельзя…

— Много еще осталось санаториев в вашем списке?

— Где-то половина. Чувствую, что ничего стоящего у меня из этого не выйдет… Вы позволите мне на этом закончить?

Я не сразу ей ответил. Когда же наконец отозвался, то услышал в ответ глубокий вздох. Ясно было, что из этой попытки ничего не вышло…

Закончив телефонный разговор, я погасил в кухне свет, и снова внимательно посмотрел по направлению виллы миссис Хантри. Теперь я видел какое-то непонятное передвижение по освещенной оранжерее… Правда, отсюда трудно было разобрать, что там происходит, кто двигается и что делает…

Я быстро вышел из кухни и направился к машине за биноклем, но на пути вновь столкнулся с Рут Бемейер.

— Вы не видели здесь Дорис? — нервно спросила она. — Я снова начинаю о ней беспокоиться…

Я посмотрел на нее: у меня сложилось впечатление, что она не просто беспокоится, а по-настоящему волнуется.

— Разве она куда-то вышла из дома? — уточнил я.

— Пожалуй… Если, конечно, где-то просто не уединилась. А может и вновь убежала все с тем же Фредом Джонсоном… кто знает?

— Последнее невозможно: Фред Джонсон находится в заключении, — возразил я.

— Он находился там недавно, это так… — покачала она головой, — но по моей просьбе мой адвокат поднажал на все рычаги и настаивал на том, чтобы Фреда отпустили домой. Наверное, я совершила ошибку… Только вы не говорите Джеку об этом. Он наверняка помешал бы моим усилиям, как всегда…

Сейчас передо мной стояла взволнованная женщина, издерганная бесконечными переживаниями, проблемами. Похоже, Рут Бемейер начинает уже терять надежду обрести хоть какое-то сносное жизненное равновесие…

— Я скажу вашему мужу только то, что обязан сказать в свете расследования по делу, но ни слова больше! — заверил я ее. — Где же сейчас находится Фред Джонсон, вы не знаете? Мне нужно было бы с ним поговорить.

— Мы с адвокатом подвезли его к дому его родителей… Наверное, я сглупила, содействовав его освобождению, как вы считаете?

— Думаю, мы сейчас вообще делаем глупость, стоя здесь, на свету, перед домом. На вилле Хантри что-то происходит…

— Я тоже невольно обратила на это внимание… Еще в дневное время, как я заметила, там начали зачем-то вырывать в оранжерее растения… А поздним вечером стали копать землю… низ…

— Какой низ?

— Посмотрите сами! Они и сейчас там копают…

Я поспешил спуститься вниз по пологому откосу, но возле бровки участка Бемейеров наткнулся на уже знакомое заграждение из проволочной сетки. Остановившись здесь, я внимательно всмотрелся в здание виллы. Хорошо, что свет в доме Бемейеров за моей спиной погас. Прислонившись к проволочному заборчику-ограждению, я приподнял на уровень глаз бинокль, который взял раньше из машины, и стал наводить на резкость.

Теперь передо мной открылась довольно ясная картина всего того, что происходило на вилле Хантри! Мое внимание было приковано к оранжерее, где усиленно работали темноволосый мужчина и седоватая женщина. Они быстро забрасывали землей какую-то яму, нагребая землю лопатами из большой кучи, находившейся рядом.

Странные мысли пронеслись в моей возбужденной голове…

«А что, если это они закапывают труп Бетти Посидан?» — у меня прошел мороз по коже от этого.

Я постарался отогнать наваждение и снова навел поточнее бинокль на оранжерею. Теперь я достаточно четко разглядел, что это были слуга Рино и миссис Хантри. Они оба напряженно работали лопатами…

«Так было почти весь день…» — вспомнил я слова Рут Бемейер, сказанные только что наверху, и весь покрылся потом от внезапного волнения. Неужели раньше они выкопали там яму-могилу, а теперь тщательно ее закапывают?..

Все это казалось каким-то кошмарным сном наяву…

Абсурд какой-то! Это просто неправдоподобно! — одернул я себя. — А если это действительно так? Если там действительно копалась могила, то ведь теперь могло быть и так, что под большим слоем земли уже лежит тело Бетти Посидан…

Передернувшись всем телом от таких мыслей, я поспешно поднялся по откосу и вернулся к машине за пистолетом. Держа его в руке, я, как всегда, проверил действие затвора, но через полминуты за своей спиной услышал шаги Рут Бемейер.

— Что вы хотите делать с оружием? — встревоженно спросила она.

— Это просто предосторожность. Хочу ближе посмотреть, что же там происходит, — спокойно ответил я.

— Умоляю вас, не берите с собой оружия! — воскликнула она.

Я лишь кивнул в ответ, не желая терять времени на спор, так как сейчас было не до этого. Опустив в карман пиджака свой надежный пистолет, я снова начал спускаться по откосу к ограде. Затем я осторожно перелез через нее и начал двигаться вниз, чтобы попасть на виллу Хантри.

Периодически замедляя шаг, я неожиданно заметил блеснувшую, как позолоченное яйцо, среди кустов головку блондинки. Это была Дорис Бемейер!

Присев на корточки среди зарослей, она с явным любопытством наблюдала за всем происходившим в оранжерее.

— Дорис! — окликнул я девушку тихим голосом. — Не пугайся, это я, Лу Арчер!

Она сперва вздрогнула всем телом от неожиданности, напряглась от испуга, потом успокоилась, узнав меня, и даже улыбнулась в окружавшей нас полутьме.

— Ты не видела, что они там закапывают? — спросил я все еще напряженным тоном.

— Нет, не видела, — покачала она головой. Ее голос дрожал от волнения. — Когда я тихонечко пробралась сюда, заинтересованная их действиями, здесь они уже начали засыпать яму. Что там может быть, как вы думаете? Неужели они закапывают… чей-то труп?

Голос Дорис был до предела наполнен ужасом.

— Пока не знаю, — тихо ответил я, нервничая. — Сейчас мы ничего не поймем, раз в оранжерее уже заканчивается эта таинственная работа. Пойдем отсюда, поднимемся назад.

Взволнованная девушка кивнула. Мы с большим трудом, но успешно преодолели подъем и подошли к дому родителей Дорис.

На верхней площадке, заметно нервничая, все еще стояла Рут Бемейер, нетерпеливо поджидая моего возвращения. Увидев вместе со мной дочь, она облегченно вздохнула, крепко обняв Дорис. Мы все вместе прошли в дом.

— На вилле Хантри явно происходит что-то подозрительное, — тревожно проговорил я. — Но мы ведь не имеем права просто ворваться туда и проверить, что именно они делают в оранжерее. Это было бы противозаконно. Что, по-вашему, можно и нужно предпринять? — обратился я к миссис Бемейер.

— Сейчас я позвоню капитану Маккендрину! — решительно заявила Рут Бемейер и сразу же ушла, оставив меня одного все там же, в каменной пристройке-кухне, где находился второй телефон.

Отсюда, через окно, я вновь посмотрел на освещенную оранжерею виллы миссис Хантри. Но на таком большом расстоянии я видел не так уж много: лишь перечеркнутый оконными переплетами рам яркий сноп света, в котором время от времени появлялись человеческие фигуры.

В кухню вскоре снова вошла миссис Бемейер, попросив меня взять телефонную трубку для продолжения разговора с капитаном.

Я коротко рассказал ему о том, что удалось увидеть в оранжерее виллы Хантри, высказав вдобавок кое-какие соображения по этому поводу.

— Гм-м-м… Вы говорите, миссис Хантри и Рино копаются в оранжерее… — хмуро подытожил он. — Ну и что из этого следует? Копать на своей территории никому не запрещено, в этом нет ничего подозрительного, — скептически заявил капитан. — Официально у меня нет никаких прав идти туда и вмешиваться в их частные дела… Они бы наверняка разозлились и пожаловались властям на мои незаконные вмешательства в их частные владения…

— Но ведь там, возможно, совершено преступление, и они поспешно закапывают человеческий труп! — резко настаивал я.

— Вы можете утверждать, что видели именно это? — с нажимом спросил меня капитан Маккендрин. Было слышно, как он хмыкнул в трубку.

— Нет, конечно, этого я не видел собственными глазами, но…

— Так что же мне, по-вашему, делать? — уже насмешливо перебил меня капитан.

— Это уж вы сами подумайте над этим! — сердито отпарировал я. — Обычно никто не станет копать большую яму в своей собственной оранжерее. Да еще таких размеров, чтобы возиться с этим целый день и поздний вечер. А потом еще засыпать ее на протяжении нескольких часов. И все это шутки ради!

— Люди делают массу странных вещей, — философски заметил капитан. — Может быть, они что-то там ищут?

— Например?

— Можно высказать сотню предположений! Я, к примеру, знал людей, которые раскапывали весь свой двор в поисках какого-то куска старой пустой трубы…

— Эти ваши люди похожи на миссис Хантри? — насмешливо отпарировал теперь уже я.

Капитан Маккендрин задумался на минуту, потом сказал:

— Думаю, нам лучше закончить этот бесполезный разговор. Возможно, вы сами захотите что-то предпринять, но учтите, я не хочу ни о чем знать заранее!

— Капитан, есть еще кое-что, о чем вы не хотите знать, но я все же считаю необходимым вам сказать об этом.

Он вновь тяжело вздохнул:

— Только говорите побыстрее: у меня еще немало работы, а время позднее…

— Вы знаете молодую журналистку по имени Бетти Посидан? — спросил я.

— О, еще бы! — воскликнул он. — Она недавно заморочила мне голову пустяками…

— Похоже, что она пропала.

— Как это?

— Возможно, это именно она находится под слоем земли в оранжерее… Вот уже несколько часов, как я не могу ее найти.

— Как давно?

— Уже несколько часов.

Маккендрин раздраженно заворчал. Гнев смешивался у него с насмешкой:

— О чем идет речь, Арчер? Вы что, свихнулись на этой девушке?

— Я действительно беспокоюсь за нее, — откровенно подтвердил я, стараясь говорить убедительно и логично.

— О'кей, поэтому полиции необходимо понаблюдать за ней сегодняшней ночью… — с насмешкой отозвался капитан и сразу же прервал разговор.

Сидя в темной кухне с замолкнувшей трубкой в руке, я все еще видел через окно освещенную оранжерею виллы Хантри. Мне показалось, что теперь они уже закончили засыпать яму и собирают охапки вырванных ранее растений, разбрасывают их по свежезасыпанной земле. Потом мужской силуэт, видимо, Рино, забросил себе на спину какой-то большой мешок и вышел из оранжереи, направившись к автомашине. Там он открыл багажник и швырнул туда свою странную ношу.

В бинокль я все это видел достаточно ясно.

Миссис Хантри погасила свет в оранжерее, а затем прошла в дом вместе с вернувшимся Рино.

Теперь уже настала моя очередь энергично действовать!

Быстро выйдя из кухни, я сел в свою машину, поспешно спустился по пологому откосу, а затем осторожно припарковался за углом улицы, ведущей к вилле миссис Хантри, став терпеливо ожидать дальнейшего продолжения событий.

Через четверть часа я заметил свет фар, приближавшийся со стороны виллы. Вскоре мимо меня проехал Рино, низко склонившись над рулем. Он свернул к автостраде.

Выждав пару минут, я проехал вслед за ним, держась на таком расстоянии, чтобы не упустить его машину.

Рино направился в северном направлении. Он довольно быстро ехал по шоссе, поэтому мне пришлось прибавить скорость. Через некоторое время Рино неожиданно свернул с шоссе вправо, проехал еще немного, потом завернул на виадук.

Я осторожно свернул на боковую дорогу, выждал немного и поехал за ним к взморью. Я понял, что его интересовал деревянный мол, выступавший в море на несколько сот метров.

Я издали внимательно следил за крупной фигурой Рино, приближавшейся к концу мола. Он шел, согнувшись под тяжестью какой-то ноши. Выйдя из машины, я стал бесшумно за ним скользить. Когда Рино медленно дошел до края мола, я успел тихо приблизиться к нему. Он довольно громко сопел под тяжестью большого мешка на спине, поэтому не слышал моих крадущихся шагов. Он не ожидал никого в этом тихом и безлюдном месте.

— Ну-ка, Рино, брось на мол свою ношу! — резко скомандовал я, приближаясь к нему. — Подними руки вверх, парень!

Он замер на месте от неожиданности, потом попытался перебросить свой мешок через довольно высокий барьер, ограждавший мол со всех сторон. Попытка его не увенчалась успехом: мешок ударился о поручень и с глухим стуком упал на деревянный помост мола.

Теперь Рино резко развернулся и кинулся на меня со сжатыми кулаками. Я ловко уклонился в сторону и тут же сильно ударил его пару раз в корпус, а затем нанес резкий удар в челюсть. Рино упал на мол и лежал там, потеряв, как я убедился, сознание. Я быстро обыскал его, но никакого оружия не нашел.

Подойдя к мешку, я развязал верхний шнур и попробовал вытряхнуть из него содержимое, чтобы понять, что так усиленно тащил и старался сбросить в море помощник миссис Хантри.

Это были покрытые слоем земли и грязи человеческие кости и ржавые части автомобильного мотора…

Через несколько минут Рино пришел в себя. Охая, он повернулся на бок, потом неуверенно поднялся на ноги. Постояв и все еще качаясь, он снова двинулся на меня.

Рино был мощного сложения, и оказался довольно сильным, но весьма неуклюжим, не привыкшим вступать в серьезные схватки человеком.

Я уже приготовился к новому нападению, вынул из кармана револьвер и пригрозил его пристрелить, если он не успокоится. Вместо того, чтобы подчиниться, Рино неуверенно повернулся и побежал к выходящей в море пристани. Он попытался взобраться на барьер, но ничего из этого не вышло, его ноги соскальзывали с влажных ступенек.

Мне показалось, что Рино пытается прыгнуть в волны. Я забеспокоился. Быстро спрятав оружие в карман, я подскочил к парню, обхватил руками его туловище и с трудом стянул его вниз с парапета. Потом повел к моей машине, втолкнул внутрь и захлопнул за ним дверцу. Мне еще предстояло заняться мешком с костями…

Капитан Маккендрин удивленно поднял брови, когда я доставил в его кабинет обескураженного и поникшего слугу миссис Хантри — крупного и рослого Рино.

Я коротко рассказал капитану последние события. С минуту подумав, тот одобрил мои действия.

Через минуту мы были в кабинете капитана уже вчетвером, считая и стенографиста; приготовившегося вести запись допроса.

Мрачный и угрюмый, Рино оставался молчаливым. Однако он сразу же встрепенулся и занервничал, как только сюда из моей машины внесли мешок с человеческими костями и ржавым железом.

Капитан Маккендрин с интересом наклонился над мешком, немного в нем покопался, затем вынул оттуда поврежденный человеческий череп и задумчиво поставил на стол. Пустые глазницы черепа уставились на Рино, как грозный призрак, требующий отмщения.

— Ты, Рино, был когда-то порядочным человеком… — медленно проговорил капитан, смотря на поникшего слугу миссис Хантри. — Помню, как ты весело играл на пляже в волейбол… Тебе тогда были по душе простые человеческие развлечения… Общался с хорошими людьми… Знаю, любил ты в то время и простой честный труд: мыл машины, стриг газоны, следил за порядком в саду. Я всегда считал, что мистер Хантри лучший для тебя хозяин из всех здесь возможных. Особенно для такого работящего и честного парня, как ты… Помнишь, ты сам сказал мне об этом однажды, правда, давненько это было, но ты, я думаю, помнишь?

Из глаз взволнованного Рино потекли целым потоком слезы. Они бежали струйками по его щекам, проделывая светлые дорожки на его загрязненном пылью и остатками земли лице.

— Да… это страшно… — тихо и напряженно проговорил он, больше, пожалуй, для себя, чем для нас, его слушателей.

— Что именно страшно, Рино? — строго спросил капитан. — Страшно то, что ты убил его? Да?!

Рино нервно обтер лицо грязной ладонью, но слезы продолжали течь по его щекам.

— Я… даже не понимаю… о чем вы говорите… Я ничего общего с этим не имею…

— Ничего общего с убийством? — не отставал от него капитан.

— Ну да, конечно же! Это все она! У меня совесть чиста. Это она давно когда-то приказала мне закопать его, и я вынужден был послушаться… С тех пор прошло двадцать пять лет, теперь она приказала мне… выкопать его… Ничего плохого я больше не сделал… Ни тогда, ни теперь… Поверьте мне!

— Ну и кто же тебе все это приказывал? — все тем же строгим и непреклонным тоном спросил у Рино капитан Маккендрин.

— Она… миссис Хантри… — тихо проговорил Рино, опустив глаза вниз.

— Миссис Хантри приказала тебе закопать труп мужа?

Капитан Маккендрин грозно стоял над съежившимся Рино. Тот начал мотать головой, как бы стараясь сбросить с себя нечто, что много лет давило на него… какой-то тяжелый груз прошлого…

— Это… был… труп… вовсе не ее мужа… — все так же тихо, запинаясь, возразил Рино, скривив лицо.

— А чей же это труп? — настаивал капитан неумолимо и строго.

— Какого-то другого человека… — ответил более ясно Рино, все еще дрожа всем телом. — Он как-то позвонил во входную дверь виллы… двадцать пять лет назад… Настаивал на том, чтобы увидеться с мистером Хантри… Я вышел тогда на его звонок и объяснял, что мистер Хантри никогда никого чужого не принимает, кроме тех редких случаев, когда с ним заранее договариваются о визите. Но посетитель стал настаивать, даже назвал себя… тогда…

Я пошел и доложил: мистер Хантри ответил, что его он примет. Сразу же, как только услышал фамилию гостя…

— Как же его звали? — спросил капитан.

— Мне очень жаль, но я теперь не помню… Прошло столько времени…

— А как он выглядел?

— Очень заурядно… Я запомнил лишь то, что он говорил как-то медленно, как бы с трудом. Казалось, он после паралича. Да и вид у него был странный, как у старого бродяги, хотя сам был не таким уж старым…

— Сколько ему было примерно лет?

— Пожалуй, за тридцать.

— А как выглядел? Как был одет?

— Неважно… Скорее, плохо… На нем был какой-то коричневый костюм, который не слишком ему шел. Помню, я даже подумал, что он получил свою одежду из «Армии спасения»…

— Ты провел его тогда к мистеру Хантри?

— Нет, не я… Это сделала она. Там они потом довольно долго разговаривали… в мастерской хозяина… все трое…

— А о чем же шел у них разговор? — спросил я, вклинившись в допрос капитана.

— Я ничего не слышал. У них массивная дверь в мастерскую… Такая дубовая, толстая, прочная… Затем, после окончания долгого разговора, миссис Хантри провела этого человека к воротам виллы…

Капитан Маккендрин недовольно хмыкнул на эти последние слова Рино.

— Да ведь ты сам только что похоронил его по приказу миссис Хантри! Или уже передумал и отказываешься от своих прежних слов? — резко спросил капитан.

— Нет, конечно! Это случилось позже, когда этот человек снова явился к нам, но уже с женщиной и маленьким мальчиком…

— Что там еще за женщина и маленький мальчик? — сердито спросил капитан, считая, наверное, что Рино начинает путаться в своих воспоминаниях, относящихся к далекому прошлому.

— Он пришел именно с ними, — уверенно подтвердил Рино. — Женщине было около тридцати лет, довольно стройная… Ничего больше я в ней приметного тогда не заметил. Какая-то бесцветная, сероватая… брюнетка… и все. А мальчику было лет семь-восемь. Очень спокойный, все время молчал, не кричал и не баловался, как это обычно делают дети в незнакомой обстановке. Он, кажется, вообще не проронил ни слова за все то время… Да и удивляться этому не приходится… Он ведь присутствовал при случившемся!

— А что же там случилось?

— Точно не знаю… — задумчиво ответил Рино. — Я ведь не находился тогда с ними… При этом… всем… А когда… все произошло… то в оранжерее, в старом мешке, уже лежал его труп… Труп этого человека… Миссис Хантри сказала мне тогда, что там у них случилось несчастье: будто тот человек внезапно потерял сознание, резко упал и ударился о что-то головой… сразу же умер… Она сказала, что я должен похоронить его незаметно в оранжерее, потому что она не хочет иметь неприятности с полицией, широкой огласки по поводу этого несчастного случая… К тому же она добавила, что хорошо заплатит мне за это… — Рино еще ниже опустил голову, совсем поникнув.

— Значит, все эти двадцать лет ты не вылезал из ее постели… — с неудовольствием в тоне констатировал капитан Маккендрин. — А в это время тот бедолага лежал в земле, как куча навоза для ее орхидей… Так, что ли? — резко и грубо спросил он.

Рино промолчал. Он продолжал молча сидеть, понурившись всем телом, низко опустив голову, тупо смотря на пол у своих ног. Лишь через некоторое время он ответил:

— Может быть, все и так… Только я не убивал его, а лишь закопал… по ее приказу…

— Но все эти годы ты скрывал виновного, кто бы им ни был! — резко бросил ему капитан Маккендрин. — Итак, кто же убил того человека в коричневом костюме?

— Не знаю… Я ведь не присутствовал при этом…

— И даже лежа рядом с нею в постели на протяжении стольких лет ты не надумал спросить у нее об этом/

— Ну что вы!? Как я мог! Разве это мое дело?

— Но вот теперь это уже и твое дело! — резко проговорил капитан, намеренно подчеркивая слова. Теперь вы все в этом замешаны: ты, мистер Хантри, миссис Хантри, брюнетка с мальчиком!!! Вы все!!!

Капитан Маккендрин, рассерженный свалившимся на него сложным делом, подошел к столу, взял с него череп и поднес его к самому лицу Рино, резко спросив:

— Ты полностью уверен в том, что это не мистер Хантри?!

— Ну что вы! Как вы можете подумать, что я в этом не уверен?

— Откуда ты это твердо знаешь? Ведь ты просто закопал труп в закрытом мешке, как я тебя только что понял. Разве не так?

— Но ведь она сразу сказала, что это труп другого мужчины в коричневом костюме…

— Значит, ты основываешься только на ее словах?

— На словах миссис Хантри? — нервно переспросил Рино, подняв наконец взгляд на капитана.

— Да!

Капитан Маккендрин мрачно посмотрел на череп, потом перевел взгляд на меня:

— Арчер, вы хотите его о чем-либо спросить?

— Благодарю, капитан, очень даже хочу спросить! — воскликнул я с оживлением и повернулся к Рино:

— Рино, если мы согласимся с твоей точкой зрения, что это не череп Рихарда Хантри, тогда скажи-ка нам, что могло потом случиться с Хантри?

— Я всегда считал, что он просто исчез!

— Зачем?

— Не знаю…

— Может быть, ты где-либо видел его потом?

— Нет, — покачал головой Рино. — Но ведь он же оставил письмо перед своим исчезновением. Вы его читали, наверное, в музее.

— Когда он его написал?

— Не знаю…

— После того убийства?

— Не знаю… С того самого дня я его больше не видел и не разговаривал с ним…

— А миссис Хантри никогда не упоминала о том, куда он мог деться?

— Да ведь она сама этого точно не знает!

— Он взял что-нибудь с собой?

— Насколько я знаю, ничего. Но это она занималась всеми его вещами после его исчезновения… Я же ничего точно и не могу знать.

— Казалась ли миссис Хантри с тех пор несчастной? Горевала ли она искренне по мужу?

— Не знаю… Она ведь никогда не говорила со мной об этом…

— Даже в постели?

— Никогда ничего не говорила, сэр.

— А что после того дня произошло с брюнеткой и мальчиком? Ты потом когда-нибудь их видел?

— Нет, — покачал он головой. — Но я ведь их и не искал. Да и никто потом о них не рассказывал.

— А что тебе приказали на вилле?

— Заниматься домом, хозяйством и всем остальным. Я старался, как мог…

— Но ведь во всем доме, кроме тебя, остался только один человек — миссис Хантри, так ведь?

— Да, только она.

Я повернулся к капитану Маккендрину и спросил его:

— Вы думаете, что миссис Хантри захочет отвечать искренне на все ваши вопросы?

— Я еще не готов к ее допросу… — откровенно признался он. — К тому же мне надо будет согласовать все это с руководством…

У меня мелькнула мысль о том, что я предпочел бы согласовать некоторые свои действия с его подчиненными, а не с руководством. Но, естественно, без вмешательства самого капитана я не мог этого сделать.

Я подождал, пока Рино уведут в камеру. Мы остались с капитаном наедине в его кабинете. Здесь, правда, все еще пылился на столе череп таинственного покойника и мешок с костями.

Я все же поделился с капитаном Маккендрином своими предположениями о том, что могло случиться с Бетти Посидан.

Капитан внимательно слушал меня, хотя сам что-то чертил на поверхности стола, видимо, чтобы превозмочь усталость. Его лицо заметно одряхлело и покраснело: видно было, что он неважно себя чувствовал. Возможно, у него повышенное давление.

— Сегодня ночью я уже ничего не смогу предпринять в отношении этой Посидан. Впрочем, я не сделал бы ничего, даже если бы и мог… Женщины часто исчезают внезапно… по различным причинам и делам… Возможно, она встретила старую подругу… или же вздремнула… на квартире какого-нибудь приятеля… Мало ли что!

Я сдержался, хотя у меня прямо-таки вырывалась резкость в его адрес. Мне хотелось ударить капитана за его цинизм и безразличие к пропаже человека. Лишь через пару минут, немного помолчав, я проговорил уже относительно спокойным голосом:

— Могу ли я подкинуть вам, капитан, парочку версий? Заодно и несколько рекомендаций?

Он хмуро посмотрел на меня, потом перевел взгляд на стенные часы. Было уже за полночь.

— После того, что вы только что сделали для нас, я не могу вам просто отказать… — устало отозвался Маккендрин.

— Желательно установить точную дату смерти этого человека. Скорее всего, она совпадает с датой исчезновения Рихарда Хантри. Желательно установить, кто еще исчез в это же время в Южной Калифорнии, обратив особое внимание на больницы и дома для психически нездоровых людей. Из показаний Рино следует, что этот человек мог быть психически больным.

Я протянул руку и коснулся черепа на столе капитана.

— Мы тогда сделали все возможное в рамках нормальной следственной процедуры… — задумчиво отозвался капитан.

— Все это так. Но перед нами особая, необычная ситуация! Сейчас нам необходимо расследовать предположение, что убийство Гримеса и Вайтмора тесно связаны между собой! Они связаны чем-то в единый клубок и с преступлением в доме Хантри.

— Связаны, считаете? — с интересом спросил капитан. — Но как? Каким образом? — в его голосе сквозило сомнение.

— Очевидно, через таинственное исчезновение Рихарда Хантри, — задумчиво ответил я. — Оно представляется лишь исходным пунктом какого-то цикла…

Я коротко изложил капитану некоторые подробности и детали недавних событий, начиная от давнего Вильяма Меада у каньона Хантри и кончая недавними смертями торговцев картинами: Поля Гримеса и Якоба Вайтмора. При этом особо подчеркнул несколько интересных деталей.

— И все же, Арчер, откуда у вас такая уверенность в том, что между всеми этими разрозненными событиями, даже разделенными десятилетиями и большими расстояниями, имеется тесная связь? — спросил капитан.

— Хотя бы уже по той причине, что между всеми этими людьми имелись определенные контакты, — твердо ответил я. — Поль Гримес был учителем и близким другом Рихарда Хантри. Тот же Гримес приобрел картину-портрет молодой Милдред Меад, купив ее у Якоба Вайтмора. Вильям Меад являлся кровным братом Рихарда Хантри и одновременно сыном Милдред Меад, являющейся одной из двух главных героинь нашего романа. Если бы удалось хорошенько разобраться в жизни этих двух женщин и заставить их говорить, многое бы прояснилось в этом запутанном деле! Второй героиней является, очевидно, миссис Хантри…

— Нет, миссис Хантри отпадает… По крайней мере, пока… Я не могу вызвать ее на допрос, основываясь лишь на показаниях Рино…

Капитан взглянул на меня, будто намерился добавить еще что-то, но промолчал.

— Хорошо, а Милдред Меад? — напомнил я.

Капитан Маккендрин даже покраснел от раздражения… или смущения, было трудно определить.

— Кто же, черт побери, эта ваша героиня, эта таинственная дама с портрета? Ведь о ней я впервые услышал лишь сегодня от вас! А до этого — ни от кого, ничего!

Я показал капитану фотокопию пропавшей картины-портрета и коротко рассказал связанную с этим историю, добавив твердо и уверенно:

— Она знает суть всего нашего дела лучше кого угодно! Кроме самой миссис Хантри, разве что…

— Но где же мы можем найти эту таинственную Милдред Меад? Разве она сейчас находится в нашем городе;

— Еще недавно жила здесь. Скорее всего, и сейчас проживает где-то невдалеке… Может быть, в одном из пансионатов для престарелых дам. Это как раз ее разыскивала Бетти Посидан… — напомнил я капитану.

Он задумался на минуту, тяжело покачиваясь на своем жестком стуле. Видно было, как он сильно переутомился и издергался за этот хлопотливый день и вечер. А теперь ведь уже за полночь. Часто мигая веками, он туповато смотрел на меня, и его лицо, напоминавшее месяц, отражало сейчас все фазы: от минутного гнева и сильного раздражения к унынию и бессилию, от осуждения до одобрения. — О'кей! — медленно проговорил он. — Один ноль в вашу пользу, Арчер! Мы обойдем все подобные заведения… Посмотрим, удастся ли нам найти этих двух женщин: старую Милдред и вашу молодую девушку Бетти Посидан.

Я облегченно вздохнул и искренне поблагодарил капитана Маккендрина за содействие. У меня вроде бы гора свалилась с плеч. Правда, я продолжал сильно беспокоиться о Бетти. Хотелось самому энергично взяться за ее поиски… Спасти от смерти или из заточения…

— Капитан, могу ли я принять участие в этих поисках вместе с вашими людьми? — спросил я.

Он отрицательно покачал головой, миролюбиво пояснив:

— Нет. Я сам лично буду руководить сотрудниками. Это наша работа.

Я притормозил у дома миссис Хантри. Вышел из машины и направился к парадному входу в виллу. По пути внимательно осмотрелся вокруг.

На вершине возвышался освещенный светом большой дом семьи Бемейеров. Здесь же, внизу, вилла Хантри была затемнена и казалась спящей.

Я позвонил у главного входа. Через пару минут за дверью раздался женский голос:

— Кто там?

— Лу Арчер!

— Прошу вас, уходите! — умоляюще попросила меня хозяйка.

— Может быть, мне лучше позвать капитана Маккендрина, раз вы со мной разговаривать не хотите?

Наступила минутная тишина-раздумье. Потом раздался звук ключа в замке: двери открылись. Издали в тишине слышался шелест прибоя. Все вокруг спало глубоким сном. Но не здесь, на вилле…

Внутри дома было темно. Ни в холле, ни в глубине дома света не было. На фоне какой-то давящей изнутри темноты поблескивали серебром волосы миссис Хантри.

— Входите же, раз уж считаете это необходимым… — тихо проговорила она каким-то бесцветным тоном.

Я прошел вслед за нею в салон. Лишь здесь она включила бра и вопросительно на меня посмотрела

— Двадцать пять лет назад здесь в доме был убит человек! — четко проговорил я, намеренно стараясь сразу же ошеломить эту смелую и энергичную женщину.

Медленно усевшись, я пристально посмотрел ей в глаза и так же четко продолжал:

— Откровенно признаюсь, что пока не знаю имя того человека, но вам это отлично известно, не так ли?

Я вновь сделал паузу, не спуская глаз с побледневшего лица миссис Хантри, потом продолжил, чеканя слова:

— Ваш Рино закопал тогда труп в оранжерее вашей виллы… Это было двадцать пять лет тому назад. А вот сегодня тот же Рино, но уже с вашей помощью, выкопал кости и череп этого человека, и его останки сложил в старый обшарпанный мешок. К вашему несчастью, я выследил Рино и задержал его с помощью оружия, вместе с мешком. Я успел это сделать еще до того, как он бросил его кости с мола в море!

Новая пауза, полная напряжения.

— Так чей же это труп, миссис Хантри? — резко спросил я.

Она тяжело вздохнула и наконец заговорила:

— Я не знаю этого человека… — в ее голосе слышалось напряжение и дрожь, а лицо еще больше побледнело. — Он явился к нам неожиданно, настаивая на том, чтобы увидеться с моим мужем… Рихард не должен был его принимать, и в нормальных условиях наверняка не сделал бы этого… Но тот человек упрямо и твердо настаивал на встрече, назвал себя. Его имя, видимо, что-то сказало мужу… Рихард попросил меня провести этого человека в его мастерскую…

Она вновь тяжело вздохнула, помолчав минуту, пытаясь подавить сильное волнение, потом добавила: — Когда я увидела этого мужчину во второй раз у нас в доме, он был… уже мертв…

— Ваш муж убил его?

— Я не знаю точно… Скорее всего, это был просто несчастный случай…

— Это так утверждал ваш муж?

— Не знаю… Мы с ним не успели потом обо всем этом поговорить… В тот же день он написал свое последнее письмо и исчез навсегда…

— А я, видите ли, слышал иной вариант того, что происходило у вас! — строго возразил я. — Рино утверждал, что вы вместе с мужем говорили с человеком в коричневом костюме, и были в мастерской в течение некоторого времени. Так о чем же вы говорили с этим человеком?

— Прошло ведь столько времени… Я даже не припомню, чтобы я участвовала в этом разговоре…

— Но вот Рино отлично помнит об этом!

— Рино лжет! — резко и твердо заявила миссис Хантри.

Заметно было, что она начинает постепенно терять присущую ей уверенность и мужество. Ею начал овладевать гнев на своего Рино.

— Утром вас может посетить капитан Маккендрин… — заметил я как бы между прочим.

— Я думала, что вы хотите мне помочь в трудную минуту… — тихо проговорила она.

— Хорошо, но лишь в том случае, если вы сами дадите мне шанс к этому! Вы не рассказали мне всего происшедшего… Еще один вопрос: знаете ли вы, где сейчас находится Бетти Посидан?

— К сожалению, не знаю. Что с ней случилось?

— Она отправилась разыскивать Милдред Меад и сама исчезла… Сможете ли вы подсказать, где мне найти Милдред?

— Нет, я не знаю этого, — уже тверже ответила миссис Хантри. — Она как-то мне позвонила, пару месяцев назад, когда приехала в наш город. Но я не захотела встречаться с ней… Мне совсем не хотелось пробуждать давние воспоминания…

— В таком случае вам не следовало бы выкапывать из оранжереи старые кости! — резко проговорил я, подлаживаясь под ее тон.

Миссис Хантри вздрогнула всем телом и послала меня ко всем чертям. Все это прозвучало как-то фальшиво, словно она адресовала брань себе самой. Серая тень досады, даже ненависти покрыла ее бледное лицо. Она нервно передернула плечами, а затем закрыла лицо ладонями.

— Так почему вы решили вдруг выкопать эти старые кости через двадцать пять лет забвения? — спросил я, настаивая своим твердым тоном на ее ответе.

Миссис Хантри еще некоторое время помолчала, видимо обдумывая что-то в эти короткие минуты. Лишь потом она тихо ответила:

— Просто по-глупому запаниковала…

— Может быть, кто-то стал вам грозить, что обо всем донесет?

Она ничего не ответила. Я принял ее молчание как подтверждение своего внезапного предположения. Впрочем, она сама призналась в этом через несколько минут молчания…

— Какая-то женщина, действительно, позвонила мне по телефону прошлой ночью… Она угрожала, что все расскажет обо мне… Думаю, это была та самая женщина, которая приходила к нам тогда вместе с мальчиком, в день смерти того человека…

— Чего же она от вас хотела?

— Денег… — нервно ответила миссис Хантри.

Теперь ее губы скривились в презрительной усмешке, а в глазах засверкала враждебность, когда она добавила:

— Эта женщина точно не говорила о размерах суммы… Она лишь сказала, чтобы я быстренько собрала побольше денег, обещая утром мне позвонить.

— Вы решили так и поступить?

— Да, я думала вначале… Но ведь теперь все круто изменилось. Было бы бесполезно так поступать, не правда ли?

Нервно погрузив пальцы в свои волосы, она подняла голову и так удерживала двумя руками, будто боялась, что она упадет с плеч…

— Хорошо, я попытаюсь вам помочь, насколько смогу, — задумчиво проговорил я. — Но вам наверняка не удастся избежать не слишком приятной встречи с капитаном Маккендрином. Более того, думаю, что вам необходимо сейчас же попытаться уладить с ним это дело.

— Нет, не сейчас! — твердо возразила миссис Хантри. — Мне необходимо какое-то время на размышление. Надо все обдумать…

С полчаса назад оставив миссис Хантри в одиночестве на своей вилле, чтобы она могла подумать, я медленно ехал в южном направлении. По пути заглянул в свой отель, надеясь получить хоть какую-нибудь информацию от Бетти Посидан… или о ней самой… Однако ничего не было, что еще больше меня встревожило. Мне лишь сообщили, что звонила некая Паола Гримес и просила передать, что ждет меня в отеле «Монте-Кристо». Я тотчас направился туда, и уже через несколько минут входил в отель.

— Хэлло, Паола, что скажешь хорошего? — приветливо проговорил я, как только мы встретились с девушкой.

— Все это время я вспоминала и повторяла про себя то, что говорил отец… Он верил, что Рихард Хантри жив и находится где-то в Санта-Тереза, но живет под другим именем, скрытно. Он был также убежден в том, что сам Хантри рисовал портрет Милдред Меад, стараясь доказать подлинность картины. В течение последних дней своей жизни он искал эти доказательства… Даже сумел разыскать саму Милдред Меад, которая, как оказалось, живет сейчас в этом же городе. Она была излюбленной натурщицей Рихарда Хантри, но не позировала для того портрета, так как стала уже старушкой.

— Ты тоже видела ее? — спросил я, не скрывая своего нетерпения.

Паола кивнула головой:

— Да, видела. Отец привел меня к ней за несколько дней до своей смерти. Она, оказывается, дружила когда-то в Аризоне с моей матерью, а я, будучи ребенком, ее знала. Отец повел меня с собой, надеясь на то, что мое присутствие в доме Милдред Меад развяжет ей язык. Но Милдред в тот день мало что рассказала отцу, оставаясь скрытной…

— Где именно ты видела тогда Милдред Меад? — поспешно спросил я.

— В маленьком домике в одном из районов города. Его название, кажется, «Магнолия-порт»… Посередине этого района растет большая магнолия.

— Значит, это здесь, в Санта-Тереза?

— Да, в самом центре… Милдред говорила, что наняла этот домик, так как уже почти не может ходить. Но похоже было, что она чего-то боялась… Мой отец расспрашивал ее о Рихарде Хантри, интересуясь, жив он или нет… Является ли он автором того портрета… Но Милдред не хотела о нем разговаривать. Сказала, что не видела Хантри более тридцати лет и надеется, что он уже мертв. При этом она сама казалась очень взволнованной и нервной…

— В этом нет ничего удивительного… — задумчиво откликнулся я. — Не исключено, что именно Рихард Хантри убил ее родного сына Вильяма.

— Наверное, он убил и моего отца… Возможно, отец все же его разыскал, прослеживая историю того портрета, и стал жертвой Хантри, который боялся разоблачения… Мне тоже нужно будет убраться из этого города, хотя полицейские приказали мне оставаться пока в Санта-Тереза. Я им нужна как свидетельница, что ли… Но они ведь не обеспечивают мне охрану…

— Охрану от чего? — уточнил я.

— От Хантри, конечно! — уверенно ответила Паола. — Я убеждена в том, что это он убил отца, я это чувствую всей своей кожей! Конечно, я не знаю, как он внешне выглядит… Он может оказаться любым из мужчин на улице… Я не знаю, куда мне пойти… Могла бы, конечно, вернуться к себе, в магазин-галерею: там у меня есть маленькая комнатка, но я боюсь туда возвращаться… Тем более одна, когда уже рядом со мной нет отца…

Паолу бил нервный озноб. Она тихо добавила, передернувшись от этой мысли:

— Он ведь может вернуться!..

Ее нервные, взволнованные, сбивчивые фразы почему-то меня тоже как-то возбудили. К сердцу подступил неприятный холодок…

«Не помешалась ли Паола с горя, боясь преследований? — мелькнула у меня неприятная мысль. Я считал, что она близка к этому… Я определенно почувствовал какую-то ответственность за девушку. Не подставил ли я ее под чей-то удар, ведя свое расследование?»

«Если я попробую хоть чем-то помочь этому одинокому, измученному горем и страхом существу, возможно, кто-то другой захочет оказать помощь попавшей, видимо, в беду Бетти Посидан… Она ведь тоже в опасности… Что-то наверняка произошло на том опасном пути, на который вступила эта энергичная и напористая журналистка…»

— Паола, я забираю тебя отсюда! — решительно заявил я взволнованной и до предела издерганной девушке.

Оплатив счет в отеле, я вынес ее чемодан в холл и понес его к своей машине.

— Куда же мы едем? — с тревогой спросила она: в ее голосе продолжал звучать все тот же страх за свою жизнь.

— Я найму тебе номер в том же отеле, где сам проживаю. Там, по-моему, намного спокойнее, чем здесь, если проголодаешься, то сможешь сходить за угол, где круглосуточно работает ресторан.

— Признаться, я и сейчас очень голодна… Ничего не ела уже давно…

Я решил добавить к счету Бемейеров дополнительные расходы на Паолу. Ведь она проходила официальной свидетельницей в этом сложном и до предела запутанном деле. К тому же она стала источником полезных сведений о своем отце, Хантри и Милдред Меад.

Густая крона большого дерева магнолии отвечала названию района. Это раскидистое, высокое дерево было видно издалека.

Вокруг царили тишина и темнота. Лишь в одном из небольших домишек горел несколько притушенный закрытыми жалюзями свет… Он-то мне как раз и был нужен!

Я медленно подошел ко входу в этот аккуратный, небольшой домик, бегло осмотрелся вокруг и постучал молоточком о головку маленького льва, прикрепленного к двери. Через несколько минут я услышал внутри какое-то движение, а затем едва сдерживаемое дыхание молчавшего человека.

Прошла еще одна минута обоюдного ожидания.

— Кто там? — отозвался наконец-то немолодой женский голос.

— Мое имя Арчер, Лу Арчер. Я частный детектив, работаю на… Джека Бемейера.

— Тогда отправляйтесь ко всем чертям! — воскликнул из-за двери решительный голос. — Но перед тем, как это сделать, посоветуйте Бемейеру побыстрее убраться в преисподнюю!!!

— Я охотно передам ваше искреннее пожелание, — ответил я. — Признаться, я тоже недолюбливаю этого человека.

Говорившая со мною из-за двери женщина что-то тихо воскликнула, издав нечто похожее на смешок, а потом медленно отворила входную дверь.

На фоне двери передо мной возник силуэт хрупкой, небольшой женской фигуры.

— Меня направила сюда Паола Гримес, — откровенно пояснил я.

Она кивнула и шире распахнула дверь. Ее голова была небольшой и аккуратной, чем-то напоминая головку птички. Бросался в глаза высокий лоб, правильно очерченные брови, чуть впалые щеки, тонкий и прямой нос, особенно очень живые и быстрые глаза, в которых все еще плясали искорки радости жизни.

Заметив мой внимательно изучающий взгляд, она весело улыбнулась. Во рту у нее теперь не хватало переднего зуба. Возможно, поэтому ее улыбка выглядела симпатичной даже в старческом возрасте.

— Что это вы так смотрите? Может быть, я вам нравлюсь? Но не стоит утверждать небылицу, будто годы и старость не повлияли на мою красоту…

Я лишь вежливо улыбнулся в ответ.

Мы прошли внутрь. Она заняла кресло вблизи торшера, а я уселся напротив, чтобы вкратце ей рассказать о Поле Гримесе, его поисках доказательств по поводу подлинности картины и о его внезапной смерти.

Милдред Меад казалась потрясенной моим лаконичным рассказом.

— Не хотите ли взглянуть на фотокопию той украденной кем-то картины? — вежливо спросил я.

— Картины моего портрета? — переспросила она.

— Да. Той самой картины-портрета, которой так интересовался Поль Гримес в последние дни своей жизни, — подтвердил я, вручая ей фотографию.

Милдред Меад некоторое время внимательно рассматривала снимок под светом торшера. Потом издала какой-то звук, означавший, видимо, что она узнала этот портрет.

— Вы когда-нибудь видели эту картину раньше или хотя бы ее фотокопию? — спросил я с нескрываемым интересом.

— Я вижу ее уже в третий раз за короткое время! — резко ответила она. — И дважды уже в течение вечера. Но все еще не уверена в том, кто нарисовал этот портрет. Конечно, очень похоже на творение Рихарда Хантри, но я не припомню, чтобы позировала ему в этом…

— Некоторые утверждают, что этот портрет рисовался не с натуры, а по памяти, — пояснил я, внимательно смотря на Милдред Меад, — …и совсем недавно!

— То же самое рассказала мне сегодня вечером эта девушка…

— Какая девушка? — встрепенулся я.

— Журналистка из местной газеты.

— Ее звали Бетти Посидан?

— Вроде бы так… Бетти Посидан… Вы знаете ее?

— Я пытался встретиться с ней сегодня вечером, но она неожиданно куда-то исчезла… Она не сказал вам, куда собирается направиться? — спросил я с некоторой надеждой в голосе.

— Сказала лишь, что пойдет на пляж… Синамор-Бич, что ли… Не помню точно.

— Может быть, Синамор-Бюйсбит?

— Пожалуй, что так, вы, наверное, правы… Так или иначе, но человек, продавший ранее Полю Гримесу эту картину, утонул позавчера в океанских волнах… Как там его звали? Не помню…

— Его звали Якоб Вайтмор. Но он не утонул, а его убили, бросили в море уже мертвым. А сперва его утопили в пресной воде… Наверное, в чьей-то ванне, чтобы потом имитировать его смерть в волнах океана от сердечного приступа.

Своим мрачным рассказом об этих двух преступлениях я сильно взволновал старенькую Милдред Меад, хотя и не намеревался этого делать. Ее маленькое личико покрылось бледностью… из него как бы стала уходить жизнь…

И все же черты лица Милдред Меад даже теперь, в старости, были все еще красивы, а вот в глазах уже терялась прежняя живость и, видимо, исчезла уверенность в красоте, свойственная пленительной молодости и даже симпатичной зрелости. Теперь, когда она заметно занервничала, ее глаза показались мне какими-то неживыми… впалыми и почти пустыми, как у статуи.

Через одну-две минуты Милдред Меад начала приходить в себя, ее бледно-фиолетовые губы зашевелились и тихо проговорили:

— Значит, и этот художник Вайтмор тоже был… убит? — ее голос был еле слышен.

— Да, так считает опытный патологоанатом, производивший вскрытие по заданию полиции, — подтвердил я.

— Господи! — воскликнула Милдред Меад. — Господи! — она учащенно задышала, как спортсмен-бегун после продолжительного кросса.

Я постарался перевести разговор в иное русло, которое сейчас особенно меня беспокоило.

— Интересно, а каким образом отыскала вас эта журналистка Бетти Посидан? — спросил я.

— Она позвонила… — тихо и отрывисто ответила старая Милдред Меад, но потом добавила: — Впрочем, я не имею понятия, как это ей удалось…

— Вы начали говорить, что она звонила куда-то или кому-то… — подсказал я.

— Разве я так сказала?.. Следовательно, вы знаете больше, чем я… Вероятно, я думала о чем-то другом… Я вас больше не задерживаю…

Сейчас Милдред Меад выглядела более постаревшей, чем час назад, когда она с веселой улыбкой впустила меня в дом. Похоже, что мой рассказ о недавних смертях и чьих-то преступных действиях выбил ее из колеи. Она нервно поглаживала морщинистой рукой блестящую поверхность столика, стоящего вблизи кресла.

— Я никуда не спешу, — возразил я.

— Но вот мне хотелось бы, чтобы вы поскорее ушли… — откровенно призналась она. — Я очень устала, даже измучилась… В конце концов, я рассказала вам все, что знала! — уже тверже добавила она.

— Сомневаюсь в этом, позвольте вам заметить! — ответил я решительно. — Когда я посетил недавно Аризону, то узнал там много любопытных вещей… и интересных фактов…

Сделав небольшую паузу, я отметил про себя, что старая Милдред Меад никак не прореагировала на мои слова об Аризоне. После этого я продолжил:

— В начале сороковых годов был убит ваш сын Вильям… Избит до смерти, а его тело брошено в пески пустыни… Но преступник так и не был обнаружен!

Лицо Милдред Меад теперь побледнело еще сильнее и как-то вытянулось… или перекривилось… Но она продолжала молчать.

— Разве вам не хотелось бы узнать, кто убил вашего сына? — подчеркнуто четко проговорил я эти строгие слова.

— Теперь это уже все равно… — ответила она еле слышным голосом. — Какая разница, узнаю я это или нет? Он ведь уже мертв… Умер более тридцати лет тому назад… Теперь все это в прошлом…

— Но ведь тот человек, который убил вашего сына, по-моему, все еще жив! — резко бросил я, надеясь заставить ее откровенно поговорить о прошлом.

— Откуда… вы это знаете? — тихо спросила она с заметной дрожью в голосе.

— Я чувствую это! — твердо и уверенно ответил я. — К тому же, есть также и множество улик и фактов! Например, недавно погибли, вернее были убиты Поль Гримес и Якоб Вайтмор, как я вам только что рассказал. К тому же есть еще один убитый много лет тому назад мужчина. Его кости были внезапно выкопаны сегодня ночью из земли в оранжерее виллы Рихарда Хантри.

Милдред Меад намеревалась что-то сказать. Она пошевелила своими побледневшими губами, но четко выговорить слова ей удалось только со второй попытки.

— Что же это за мужчина? — чуть слышно прошептала она.

— Он еще пока не идентифицирован. Но это лишь вопрос времени. Двадцать пять лет назад этот мужчина неожиданно появился у двери виллы Хантри вместе с какой-то женщиной и маленьким мальчиком. Это был его второй приход, в первый раз он появился там один. Так вот, между ним и Хантри произошла ссора, и даже, возможно, драка. Это пока предположение, но оно более реально, чем та версия, которая дошла до меня. Согласно той версии, пришедший был вообще болен. Он якобы упал, ударился головой о лестницу и тут же умер. А миссис Хантри сразу же закопала его труп у себя в оранжерее, чтобы избежать огласки и расследования.

— Вы все это… узнали от Франчины Хантри? — тихо спросила Милдред Меад.

— От нее и от… других тоже!

Старая Милдред Меад широко открыла глаза. Ее лицо еще больше скривилось, будто сразу осунулось, похудело, сморщилось. Но больше она ничего не сказала.

— Можно допустить и такое, что Джек Бемейер купил для вас большой дом у каньона… За счет семьи Хантри… Возможно и так, что они его вам презентовали при посредничестве Бемейера?

— Зачем бы все это делать?

— Чтобы обеспечить ваше молчание по делу об убийстве вашего сына! Ведь могло быть и так?!

Старая Милдред Меад медленно покачала головой.

— Смерть Вильяма была всем известным фактом… Кому нужно было мое молчание? — тихо возразила она.

— Его убийце, конечно же! — резко ответил я. — Допустим на минуту, что это был Рихард Хантри… Почти сразу же после смерти Вильяма в Аризоне он поспешно оттуда уехал в Калифорнию, за пределы досягаемости властей штата, и больше никогда туда не возвращался. Следствие против Рихарда Хантри было вскоре прекращено. Если у вас и были какие-то подозрения, то вы почему-то сохранили их при себе и никому не сказали ни единого слова! Ведь так?

Милдред Меад снова покачала головой:

— Вы совсем меня не знаете! — теперь уже резко отозвалась она. — Когда мне показали тело сына для опознания, я чуть не умерла сама… Не забывайте того, что Вильям тоже принадлежал к той же семье! Во-первых, отец Вильяма — Феликс Хантри. А во-вторых, между Вильямом и Рихардом никогда не было конфликтов…

— Тогда почему же Рихард Хантри так поспешно уехал из Аризоны? Сразу же после смерти Вильяма?

— Не знаю… Может быть, боялся того, что его тоже убьют…

— Так он утверждал?

— Я никогда не говорила с ним на эту тему! — сердито возразила она. — Более того, просто ни разу не видела его с тех пор.

— После смерти Вильяма? — упорно уточнил я.

— Да, конечно! Я не видела Рихарда Хантри более тридцати двух лет. И в течение четверти века не слышала о нем ничего… Не знаю даже, что с ним произошло… Говорят, он просто исчез из города.

Мне так и не удалось получить больше никаких сведений от старой Милдред Меад. Видя бесполезность дальнейших расспросов, мы распрощались.

Но настороженность у меня осталась…

В доме Якоба Вайтмора горел свет. Это немного меня обрадовало, и я даже стал питать надежду, что застану там наконец Бетти Посидан такой же веселой, непосредственной, живой.

Но мои надежды не оправдались. Внутри находилась только все та же Джеси Габл, подруга умершего Якоба Вайтмора. Как только она открыла мне дверь и впустила внутрь, я сразу же отметил в молодой женщине заметную метаморфозу. Теперь ее движения были более уверенными и обдуманными, а в глазах светилась надежда на лучшее будущее.

— С вас полагается 100 долларов! — сразу же заявила Джеси Габл, как только мы уселись на старые стулья в их бедной гостиной. — Мне удалось узнать, как зовут ту женщину, которая продала Якобу картину, которой вы так интересовались.

— И кто же это был? — спросил я с явным интересом.

— Минуту терпения! Не спешите! Откуда я могу знать, что у вас есть с собой эти 100 долларов…

Я вынул из кармана портмоне, медленно отсчитал нужную сумму и положил деньги на стол перед ней.

Джеси Габл сразу же протянула руку и накрыла их своей ладонью. Потом торжественно сообщила:

— Ее зовут Джонсон!

— Мать Фреда? — уточнил я.

— Я не знаю, чья она мать.

— А как ее имя, этой Джонсон?

— Тоже не знаю. Стенли Мейер сообщил мне только ее фамилию.

— А кто такой Стенли Мейер?

— Это санитар в больнице, и, кроме того, художник-аматор. Продает свои картины во время базаров на пляже. Его прилавок расположен рядом с местом этой женщины Джонсон. Он как-то видел, как мой Якоб покупал у нее картину… эту картину, которой вы так интересуетесь.

— Откуда санитар знает фамилию женщины, продававшей картины?

— Он хорошо ее знал по больнице. Эта Джонсон работала там же санитаркой.

Теперь я был вполне удовлетворен этими сведениями. Поблагодарив Джеси Габл, я уехал с побережья.

Я мчался по опустевшей автостраде как сумасшедший. Теперь я точно представлял, где может находиться Бетти Посидан и понимал, что она в большой опасности…

Я застал капитана Маккендрина в его кабинете. Он будто бы и не уходил из него с тех пор, как мы расстались в полночь.

— Вы, похоже, не выспались, — сказал он вместо приветствия, посмотрев внимательно на меня.

— Я вообще еще не ложился, — признался я. — Все эти часы пришлось ездить туда-сюда, чтобы разыскать исчезнувшую журналистку Бетти Посидан.

— Не понимаю, почему вы так близко принимаете к сердцу ее отсутствие? Разве возможно проследить за передвижениями каждого журналиста? Они ведь беспрерывно носятся куда-нибудь в течение всех двадцати четырех часов в сутки…

— Это действительно так, — согласился я. — Но сейчас мы имеем дело с другой, необычной ситуацией. Думаю, что следовало бы обыскать дом Джонсонов! — решительно и уверенно заключил я.

— Опять вы за свое! У вас имеются какие-либо четкие основания, чтобы утверждать, что журналистка Бетти Посидан находится именно в этом доме?

— К сожалению, у меня нет конкретных фактов… это так. Однако такая вероятность очень реальна, ручаюсь вам! Скажу даже больше того: именно там, в доме Джонсонов, находится пропавшая картина Бемейеров! Она уже прошла недавно через руки ее сына, Фреда Джонсона. — Пришлось детально напомнить капитану Маккендрину все уже известные факты. — Фред Джонсон действительно одолжил эту картину в доме Бемейеров с разрешения их дочери, но затем картина была украдена из музея или даже из дома Джонсонов…

Ко всем этим фактам я добавил только что полученную информацию от Джеси Габл о том, что погибший недавно Якоб Вайтмор купил эту картину именно у миссис Джонсон, а потом уже сам продал ее Полю Гримесу, а тот — Рут Бемейер.

— Все, что вы рассказываете, может быть очень интересно… — отозвался с каким-то безразличием капитан Маккендрин, — но у меня нет сейчас времени искать журналистку Бетти Посидан. Я не могу пойти на противозаконные действия, чтобы искать украденную или потерянную картину, которая к тому же не представляет, видимо, особой ценности…

— А исчезнувшая девушка? — настаивал я. — Именно пропавшая картина — это ключ ко всей нашей загадке!

Капитан безразлично пожал плечами, но я как бы мимоходом добавил:

— Вчера, очень поздно, я все же нанес визит миссис Хантри…

Лицо капитана нахмурилось, посуровело. В уголках губ и глаз увеличилось число морщинок. Он, видимо, сильно рассердился, но старался себя сдерживать.

— И что же вы там узнали, Арчер? — резко спросил он после напряженной паузы.

Я коротко пересказал капитану Маккендрину наш разговор с миссис Хантри, ее взволнованность и возбужденность, когда она отрицала свое непосредственное участие в тех событиях на вилле. Я отметил роль мужчины в коричневом костюме, чьи останки были недавно выкопаны в оранжерее Хантри, подчеркнув насколько важно выяснить его личность, чтобы раскрыть мотивы двух последних убийств.

Капитан Маккендрин заметно разволновался, его лицо покраснело.

— Значит, миссис Хантри не рассказала, откуда появился тот мужчина в коричневом костюме? — спросил он с интересом.

— Нет, она уверяет, что ничего о нем не знала и не знает до сих пор. Вероятно, он тогда выписался из больницы для инвалидов… — задумчиво добавил я.

Капитан Маккендрин раздраженно ударил по столу ладонью.

— Почему, черт возьми, вы не сказали мне об этом раньше, Арчер? Ведь если человек хоть раз побывал в больнице для инвалидов, по его скелету и черепу можно легко установить его личность!

Капитан Маккендрин заметно повеселел. Что касается меня, то я попрощался и ушел.

Возвращаясь в свой отель, я по дороге заново обдумывал по памяти свой разговор в Аризоне с шерифом Бротертоном. Вспомнил о том, как шериф рассказывал о солдате, которого звали Вильсон или Джексон… Он был другом Вильяма Меада по службе в армии… Другом убитого в какой-то неизвестной драке сына Милдред Меад… Шериф рассказывал, что после войны он получил от этого друга Вильяма открытку из калифорнийской больницы для инвалидов…

«Не здесь ли разгадка личности мужчины в коричневом костюме, погибшего много лет назад в мастерской Рихарда Хантри на вилле?» — раздумывал я, взвешивая все эти данные и так и эдак. Я был почти уверен теперь в правильном ответе на этот, казалось бы, очень сложный вопрос.

Из своего отеля я заказал разговор с Аризоной, попросив соединить меня с шерифом Бротертоном в Копер-Сити. После недолгого ожидания я услышал его громкий голос. Мы дружески поздоровались.

— Я рад, что вы разыскали меня, Арчер! — воскликнул он.

— Шериф, мне необходимо выяснить у вас один очень важный вопрос. Прошу прощения, если снова спрошу о том, что уже служило предметом нашего разговора… Скажите, привлекался ли каким-нибудь образом Бемейер по делу о смерти Вильяма Меада?

— Вы уже спрашивали меня об этом. И тогда, и теперь отвечу вам то же самое: я просто этого не знаю!

— Но такая возможность существует?

— У Бемейера не было никакой причины для этого. Он был слишком тесно связан с матерью Вильяма, чтобы покушаться на него самого.

— Выражала ли Милдред Меад желание, чтобы следствие о смерти ее сына продолжалось?

— Этого я не знаю. Она разговаривала тогда по этому поводу на слишком высоком уровне. К тому же определенное время находилась в шоке…

— Шериф, еще одно ваше сообщение, сделанное в прошлый раз, приобретает особую важность… Вы тогда вскользь упомянули, что один из друзей Вильяма по армии приезжал в Аризону и беседовал с вами о его смерти, не так ли?

— Вроде бы так…

— Вы не помните его фамилию?

— Кажется, Джексон… — ответил шериф после минутного раздумья, — да, точно, Джери Джексон!

— А, может быть, несколько иначе: Джери Джонсон?

— Может быть, и так… — сказал шериф, вновь задумавшись.

— Падали подозрения на Хантри при расследовании убийства Вильяма?

— Его очень быстро увезли за пределы штата. Насколько я знаю, в Аризону он потом никогда не возвращался.

— Значит, между братьями был все же какой-то конфликт?

— Не уверен, можно ли это назвать конфликтом… Между Рихардом и Вильямом было скорее здоровое соперничество, даже определенная конкуренция. Так бы я это назвал! Оба они страстно хотели стать хорошими художниками… Оба хотели жениться на одной и той же девушке… В результате всего этого можно сказать, что Рихард Хантри выиграл оба раунда у Вильяма Меада. Плюс к этому заполучил еще ценное имение…

— Вы не догадываетесь о том, что все-таки могло произойти с Рихардом Хантри?

— Нет, не могу даже представить. Это уже не моя область! Извините, у меня вскоре назначена одна встреча, поэтому я должен закончить на этом наш разговор. Уже опаздываю… — и шериф Бротертон поспешно опустил трубку на рычаг, тепло попрощавшись со мной перед этим.

Я направился на Олив-стрит.

Среди зданий, свидетельствующих о довольстве и порядке, дом Джонсонов казался каким-то инородным телом. Он предстал передо мною темным, мрачным, неуютным, напоминая вытянутое и морщинистое старушечье лицо, затесавшееся в общество молодых, красивых и жизнерадостных женщин.

Выйдя из машины, я медленно направился к этому неприглядному строению, когда вдруг до моего слуха донеслось какое-то подозрительное движение в темноте со стороны угла дома. Я мгновенно остановился и тесно прижался спиной к ближайшей стене, ожидая любых неприятностей. В моей руке уже находился пистолет, готовый отразить любое нападение.

Чутко прислушиваясь, я услышал шаги, приближавшиеся в мою сторону.

Я зорко вглядывался в окружающую полутьму.

— Мистер Арчер… это вы? — услышал я тихий голос Фреда Джонсона.

— Да! — с облегчением отозвался я, опуская свое оружие в карман.

Фред перепрыгнул через какую-то канавку и подошел ко мне. Он был взволнован, его лицо бледно, как мел. Молодой человек тяжело дышал…

Я нетерпеливо схватил его за плечи и притянул к себе. Все тело Фреда била мелкая дрожь. Его рыжеватые усы спадали пучками на вздрагивающие губы, как бы символизируя его чахлую, никудышную жизнь и давно израненное вдоль и поперек мужское достоинство.

— Что случилось, Фред? — спросил я, стараясь говорить спокойно и дружелюбно, не выказывая волнения и нарастающих все больше и больше тревогу и опасений, которые меня охватили.

— Не знаю даже… точно… Родители… — бормотал он невнятные слова, выговаривая их прерывисто и с трудом.

У меня не было времени и желания заниматься успокоением Фреда. Я резко спросил:

— Твои родители удерживают в доме какую-то молодую женщину, да?!

Он лишь мрачно кивнул в ответ.

— Почему ты не сказал мне об этом сразу же?

— Я ведь… и сам не видел, что там… происходит… — с дрожью ответил он. — Мне казалось, что… Но я совсем не был… уверен… я не знал: это мисс Посидан… или кто-то другой… Пока не обнаружил… за нашим домом… ее машину…

— За кого ты принял ее до этого?

— За очередную женщину, которую… не раз… приводили… с улицы… А может, и из больницы… Так было раньше… Да он сам, отец, заманивал раньше в дом девиц, а потом… заставлял их раздеваться… С тех пор мать и начала запирать крепко дверь на замок, не выпуская его… на улицу…

— Он что, полусумасшедший?

— Не знаю… — еле слышно ответил Фред. Его глаза наполнились слезами.

— У тебя есть с собой ключ от входной двери? — строго и непреклонно спросил я, стараясь придать своим тоном ему хоть какое-то мужество.

— Да! Есть. Но будет лучше, если я войду вместе с вами… Ведь я хорошо знаю расположение комнат, а там, внутри, может быть сейчас совсем темно.

Я кивнул. Мы с Фредом тихо подошли к входной двери. Он всунул ключ дрожащей рукой в замок и тихо открыл дверь. Тут же, неподалеку, находилась миссис Джонсон, настороженно всматривавшаяся в наши лица. Увидев нас, она выдавила из себя смущенную улыбку и тихо пояснила:

— Мне никак не удавалось справиться сегодня с этим безумцем…

— Вы пойдете со мной наверх, чтобы спокойно с ним поговорить? — спросил я, надеясь на ее опыт и помощь.

— Я уже не раз пыталась это сделать… Еще ночью… Но он сказал, что застрелит себя и ее, если мы не оставим его в покое…

Тогда я отвел в сторону взволнованную и измотанную миссис Джонсон, а сам стал медленно и осторожно подниматься наверх по ступенькам лестницы.

Фред шел за мной на небольшом расстоянии, а миссис Джонсон осталась внизу.

Как только я поднялся на один этаж, то стазу же был вынужден остановиться в темном холле. Необходимо было сориентироваться и хорошенько осмотреться, насколько возможно в этом темном помещении.

Наши осторожные, тихие шаги по лестнице были все же услышаны. Из-за двери, ведущей на чердак и крышу, раздался взволнованный мужской голос:

— Кто там?

Голос Джонсона был хриплым, напряженным и явно испуганным.

— Джери, это я, Арчер, ваш друг!

— У меня нет друзей… — тихо возразил он из-за закрытой двери.

Я тихо поднялся еще на несколько ступенек и проговорил дружелюбным голосом:

— Разве вы уже позабыли, Джери? Ведь это я приносил вам позавчера две бутылочки техасского виски, помните?

— О, оно было отличное! Да и сейчас тоже пришлось бы кстати… — отозвался он после недолгого раздумья. — Но я не спал всю ночь и очень устал…

Поддавшись какому-то внутреннему побуждению, я медленно достал из кармана пистолет и снял его с предохранителя.

— Что вы делаете там за дверью? — насторожившись, спросил Джери Джонсон. Он, очевидно, услышал металлический щелчок предохранителя на моем оружии.

Я приготовился действовать по обстоятельствам, ответив ему миролюбивым тоном:

— Я снова приготовил вам, Джери, техасского виски! — С этими словами я подошел вплотную к двери и осторожно нажал на нее свободной левой рукой, держа в правой наготове пистолет.

Дверь открылась.

Джери Джонсон сидел у подножья лестницы, ведущей в получердачное помещение. Неподалеку от него лежал маленький пистолет…

Здесь оказалась импровизированная, но неплохо оборудованная мастерская под крышей. Я в этом убедился уже через пару минут, как только поднялся сюда.

Распахнулась дверь, и Джери Джонсон увидел пистолет вместо бутылочки с виски. Он сразу же потянулся за своим оружием, но его реакция была гораздо медленнее, чем моя.

Я быстро шагнул вперед и наступил на его ухватившую уже пистолет руку.

Джери Джонсон вскрикнул от боли. Я мгновенно оттолкнул его в сторону и сразу же завладел его оружием, строго приказав оставаться на месте. Он чертыхнулся, но мрачно подчинился.

Воспользовавшись этими минутами, я быстро поднялся по ступенькам наверх в мастерскую под крышей.

Здесь-то я и увидел Бетти Посидан!

Девушка сидела на старом кухонном стуле, бледная, измученная, совершенно раздетая. Она была крепко привязана к стулу бельевой веревкой…

Ее измученные глаза были закрыты, а неподвижное лицо напоминало белую маску.

Я не на шутку испугался: «Жива ли она?»

Прошло несколько секунд, пока я всматривался в неподвижно сидящую девушку, боясь самого худшего. Потом я опомнился, подскочил к ней и стал быстро разрезать стягивающую ее тело веревку. Девушка стала медленно наклоняться и падать со стула. Я едва успел ее подхватить.

Лишь теперь Бетти задышала и открыла глаза, а потом сразу же вся зажмурилась и задрожала. Я крепко сжал ее в своих объятиях.

— Глупенькая, ты же натворила столько ошибок! — нежно проговорил я. — Ты никак не должна была сюда приходить. Тем более одна, не сказав мне ни слова.

— Этот сумасшедший человек пригрозил мне пистолетом… Затем крепко привязал меня к стулу… — тихо, с дрожью ужаса проговорила Бетти. — А потом нарисовал мой портрет…

Действительно, незавершенная картина стояла здесь же на небольшом мольберте, вблизи заляпанного красками станка.

Я внимательно вгляделся в эту неоконченную картину, вздрогнув от неожиданности. По манере и характеру красок эта картина явно напоминала ту, которую я должен был разыскать! Она была похожа на портрет молодой Милдред Меад, фотокопию которого я неоднократно видел и сам демонстрировал другим в течение нескольких последних дней!.. В музее, в доме миссис Бемейер, в квартире Милдред Меад, чуть ли не всюду…

Это было поразительно!

Я все еще продолжал всматриваться в то, что нарисовал Джери Джонсон, и никак не мог в это поверить! Какое-то наваждение… Фантастический сон наяву…

И все же, несмотря на неожиданность этого открытия и кажущуюся нереальность увиденного, факт оставался фактом!

Теперь я уже отдавал себе отчет в том, что вопящий внизу пьяница и полусумасшедший, которого я только что задержал у лестницы на чердак, несомненно и есть художник, исчезнувший двадцать пять лет назад, таинственный Рихард Хантри!!!

Я быстренько обыскал все помещение и нашел другие картины. Это преимущественно были портреты обнаженных женщин. Потом мне посчастливилось обнаружить и пропавшую у Бемейеров картину, портрет молодой Милдред Меад! Она была аккуратно завернута в кусок мешковины и засунута глубоко под матрас… С каким трудом и напряжением искал я эту картину по поручению Бемейеров!

Дрожащая Бетти Посидан медленно оделась, прибегнув к моей помощи. Потом мы вместе спустились вниз.

Там, в сероватой мрачной комнате уже не происходило ничего особенного.

После моего звонка и короткого доклада капитану Маккендрину Джери Джонсона или Рихарда Хантри увезли в комиссариат.

Допрос шел трудно и медленно, почти не продвигаясь вперед, застыв на мертвой точке.

Семья Джонсон отказывалась отвечать на вопросы капитана Маккендрина. Мать и сын вообще уклонялись от прямых ответов. Особенно, если вопросы касались убийства Поля Гримеса и Якоба Вайтмора.

— У меня есть на этот счет определенная версия, — вмешался я, чтобы несколько оживить дознание. — Поль Гримес и Якоб Вайтмор были убиты лишь потому, что вплотную подошли к тайне исчезнувшего из дома Бемейеров портрета. Я обнаружил его под матрасом кровати в мастерской дома Джонсонов. К этому могу добавить еще один интересный факт: эта пропавшая картина нарисована там же, в доме Джонсонов!

Я продемонстрировал картину Бемейеров, найденную мною в мастерской под крышей.

Джери Джонсон — будем пока продолжать называть его по-прежнему, — сидел на стуле, низко опустив голову. Его жена, Сара Джонсон, бросала на него время от времени укоризненные взгляды. В них читалось не только беспокойство, но и мстительное удовлетворение.

Капитан Маккендрин вновь обвел их внимательным взглядом, а затем повернулся ко мне.

— Я до сих пор не понимаю, почему вы, Арчер, считаете такой важной историю с этой картиной? — спросил он у меня. В его голосе проскользнули нотки досады и раздражения.

— Похоже на то, капитан, что эта картина принадлежит кисти Рихарда Хантри, — ответил я уверенным тоном. — Точно так же, видимо, думали художники Поль Гримес и Якоб Вайтмор. Из-за этого оба они и погибли. Теперь обнаружилось, что нарисовал эту картину-портрет Милдред Меад — не кто иной, как сидящий перед вами Джери Джонсон! Нарисовал в своей маленькой мастерской, расположенной под крышей! И к тому же не так уже давно.

Лишь теперь до сознания капитана Маккендрина начал доходить смысл моих слов. Так бывает с человеком, которому врач сообщил о неприятном диагнозе…

Капитан Маккендрин медленно и задумчиво повернулся всем своим корпусом к Джери Джонсону и начал внимательно и напряженно в него всматриваться… Его глаза расширились от удивления, потом он весь напрягся и сильно наклонился вперед. Наконец он нарушил молчание, обратившись к Джери Джонсону:

— Вы — Рихард Хантри, не так ли?! Теперь я вас узнаю!!!

— Нет… — тихо отозвался Джонсон, — … это не так: меня зовут Герард Джонсон… — Больше он ничего не захотел говорить и никак не реагировал на уверения капитана в том, что перед нами действительно сидит давно исчезнувший из города знаменитый художник Рихард Хантри.

Перед зданием комиссариата полиции остановилась машина патологоанатома. Из нее стремительно вышел Генри Пурвис, он почти столкнулся со мной, когда я выходил из кабинета капитана Маккендрина. Быстро поздоровавшись, Пурвис выпалил свою новость:

— Понимаешь, дружище, только что удалось точно установить, чьи это кости и череп, которые хотели утопить Рино и миссис Хантри!

Его тон был одновременно и возбужденным и торжествующим.

— Где же это было установлено? — спросил я.

— В пансионате для инвалидов под названием «Небесные холмы». Этот человек лечился в течение многих лет после войны. Его звали Герард Джонсон! Он был тяжело ранен в сражении на Тихом океане. Выписали его из госпиталя около двадцати пяти лет тому назад… У Герарда Джонсона был в армии друг по имени Вильям Меад, который был убит потом в какой-то глупой драке в Аризоне в 1943 году. Об этом деле достаточно хорошо должен знать шериф Бротертон из Копер-Сити. Это он нашел тогда в пустыне труп смертельно избитого Вильяма Меада, а затем переправил его в Калифорнию, где его тело должны были похоронить. Командование армии взяло на себя все расходы по перевозке и погребению Меада на городском кладбище.

— В каком городе? — уточнил я.

— Да у нас, в Санта-Тереза! Именно здесь жил в те годы с женой Вильям Меад до того, как его призвали в армию. Жил по адресу: Лос Багиос-стрит, 2136.

— Вот так новость! — воскликнул я, прямо-таки ошеломленный потоком всех этих важных сообщений Пурвиса.

— Лу, подожди меня здесь пять минут. Я быстренько доложу все это капитану Маккендрину, а потом мы предпримем с тобой кое-какие шаги…

Мне действительно не пришлось долго ждать. Через несколько минут рядом со мной появился Генри Пурвис, предложив на ходу:

— Поехали!

Мы быстро спустились вниз и сели в его машину.

— Если нам повезет, мы с тобой разыщем дом, где проживала семья Вильяма Меада.

Мы быстро поехали, и вскоре уже достигли нужного нам места. Улица Лос Багиос-стрит шла параллельно хорошо знакомой мне Олив-стрит, где находился дом Джонсонов.

Мы с Пурвисом долго разыскивали нужный нам номер 2136. Потом узнали о том, что этот дом уже давно разделен и переделан. Когда мы вышли из машины, Генри Пурвис бесцеремонно постучал кулаком в покосившиеся и заржавленные двери дома. На шум вышел старый мужчина.

— Что вам надо? — сердито спросил он.

— Скажите, был ли когда-то Вильям Меад вашим соседом?

— Да, некоторое время он действительно жил здесь, но давно умер. Еще во время или вскоре после войны, не помню точно… Его убили где-то в драке в Аризоне…

— А вы случайно не знаете, что случилось с его женой? — спросил я.

— Она не ушла далеко отсюда… Подцепила себе вскоре другого муженька и переехала на соседнюю улицу, на Олив-стрит. Но и на этот раз ей не повезло…

— Что вы хотите этим сказать? — я слушал с нескрываемым интересом словоохотливого человека.

— Второй ее муж оказался пьяницей. Она тяжело работала все эти годы, чтобы ему жилось хорошо: было на что жить, а ему — ежедневно пить…

— Где она сейчас работает, не знаете?

— В больнице, по-моему. Она ведь санитарка.

— А не зовут ли того, второго ее мужа Джонсон? — спросил Пурвис.

— Да, действительно, так! — подтвердил старик. — Раз вам это известно, так зачем же вы об этом спрашивали у меня, занимали мое время?.. — рассердился старик и, резко повернувшись, ушел внутрь, громко хлопнув дверью.

Мы ехали с Генри Пурвисом дальше, вдоль частокола кустов и больших деревьев, густо растущих на Олив-стрит.

Затормозили вблизи мрачного дома Джонсонов и, припарковав поблизости машину, мы вышли из нее. Пошли по направлению большой тени, отбрасываемой старым домом в лучах полуденного солнца.

У меня почему-то сложилось впечатление, что все эти дни на меня давит прошлое, затрудняя нормальное дыхание… Услышав стук, миссис Джонсон открыла дверь довольно быстро: казалось, она ждала этого визита.

— Что вы еще хотите? — спросила она, проявляя уже не гнев, а всего лишь безразличие.

— Мы хотели поговорить с вами о некоторых событиях, происшедших в прошлом… Среди этих событий была и смерть Вильяма Меада…

— Я никогда не слышала это имя… — спокойно ответила она.

При этом миссис Джонсон не вздрогнула, даже не изменилась в лице, вопреки нашим ожиданиям. Просто оставалась такой же инертной и безразличной ко всему окружающему.

— Я позволю себе освежить вашу память, миссис Джонсон, — холодно прореагировал на ее отрицательный ответ Генри Пурвис. — Из полученной мной информации следует, что некий Вильям Меад был в давние годы вашим мужем. Позднее, когда его убили в драке в Аризоне в 1943 году, его тело перевезли сюда, по месту его прежнего жительства до призыва в армию. Эта информация ошибочна?

Взгляд темных глаз миссис Джонсон оставался таким же малоподвижным и безмятежно спокойным. Однако после внутренних раздумий она тихо ответила:

— Я уже как-то совсем забыла об этом… Всегда умела вычеркнуть из памяти неприятное… то, что хотела забыть навечно… К тому же моя неудавшаяся жизнь затмила то мрачное прошлое… Не знаю, понимаете ли вы, что я хочу сказать…

— Вы подозреваетесь в совершении преступления! — резко вмешался я. — Каждое неосторожное движение может ускорить ваш арест.

— В чем же меня подозревают? — спросила она, оставаясь такой же спокойной. — Я не убивала Вильяма Меада, это ведь произошло далеко отсюда, в Аризоне. Я находилась тогда здесь, в Санта-Тереза, ежедневно работая санитаркой. Когда мне сообщили о смерти Вильяма, я пережила самый страшный шок в своей жизни… Да и теперь все еще чувствую его последствия… И всегда буду ощущать это… Когда закапывали тело в землю на кладбище, мне самой хотелось лечь рядом с ним в гроб…

После этой горькой тирады я почувствовал сострадание к пожилой, перенесшей много горя и бедствий женщине. Но постарался пока подавить эти чувства, вспомнив ее жестокость, хитрость и вероломство по отношению к окружающим ее людям.

— Но ведь убили не только одного Вильяма Меада, — возразил я. — Лишились жизни также Поль Гримес и Якоб Вайтмор, — те люди, которые имели общие дела с вами и вашим мужем. Поля Гримеса убили здесь неподалеку, на этой самой улице, а Якоба Вайтмора вы утопили, возможно, в собственной ванне.

Миссис Джонсон посмотрела на меня: в ее взгляде явно читалось удивление.

— Я ничего об этом не знаю… — покачала она головой, все такая же спокойная.

— Лучше оставим пока это, Арчер, — тихо, но настойчиво сказал мне Пурвис. — Допрос свидетелей и подозреваемых — не моя область, думаю, ею вскоре займется окружной прокурор.

— Как это займется? — неожиданно вскричала миссис Джонсон, будто на нее нашел какой-то внезапный приступ возбуждения. — Вы не имеете права преследовать меня лишь за то, что я бедная женщина, не имеющая друзей и влияния. Живу с полусумасшедшим мужем, который даже не знает, кто он такой, из-за своей болезни…

— А кто же он такой? — спросил я.

Миссис Джонсон боязливо посмотрела на меня и, закусив губу, ничего не ответила.

— Почему же ваш муж носит фамилию Джонсон? — настойчиво продолжил я. — Вы были когда-нибудь женой Герарда Джонсона? Или Рихарда Хантри, убившего на вилле настоящего Джонсона и принявшего его личину?

— Ничего больше я вам не скажу! — резко и твердо проговорила миссис Джонсон.

Генри Пурвис находился уже на крыльце, видимо, не желая иметь ничего общего с моим ортодоксальным методом ведения допроса, основанном на крепком и неотступном нажиме на подозреваемых.

Видя бесполезность дальнейшего разговора с окаменевшей миссис Джонсон, я также последовал за ним.

Здесь же, на Олив-стрит, мы с Пурвисом распрощались и разошлись в разные стороны.

Сидя в своей машине, пока не зашло солнце, я попытался упорядочить все известные детали этого трудного, тесно связанного с прошлым, запутанного дела. Оно уже далеко вышло за пределы поисков картины, ставших первыми шагами моего расследования.

«…Истоки всей проблемы следует искать именно в прошлом… Видимо, следует начать с ссоры между братьями… Между Рихардом Хантри и его кровным братом Вильямом Меадом… Рихард, похоже, присвоил и картины Вильяма и его девушку… Его снедала зависть и гордость… В их последней ссоре, достигшей апогея, они жестоко подрались… Осилив или жестоко избив Вильяма, Рихард бросил его тело в песках Аризоны… Потом поспешно, чтобы избежать обвинений в убийстве брата, он быстро уехал за пределы досягаемости штата, поселившись в Санта-Тереза, захватив с собой девушку, из-за которой они давно соперничали. Хотя убийство всегда являлось преступлением, требующим долгого и тщательного расследования, Рихарда Хантри почему-то не трогали и ни разу не вызвали в Аризону для допроса… Вскоре он преуспел среди художников Калифорнии. Казалось, смерть Вильяма стала питательной средой для его таланта художника… В течение последующих семи лет Рихард Хантри превращается в известного и талантливого художника. Затем он неожиданно меняет свою жизнь и исчезает. В это время покидает больницу для инвалидов друг войны Герард Джонсон, хорошо знавший Вильяма Меада и, бесспорно, Рихарда Хантри».

Здесь я глубоко задумался. «Что-то не клеится!!.. Герард Джонсон приходил к Рихарду Хантри два раза… Сперва один, а потом взял с собой вдову Вильяма и ее сына… Там, в мастерской Хантри, они о чем-то долго говорили, видимо, поспорили, поссорились… В результате чего этот второй визит Герарда Джонсона стал для него последним… Рихард Хантри его убил, а потом с помощью жены и слуги Рино закопал труп в оранжерее на своей вилле… Затем, словно решив покаяться в только что совершенном им зле, Рихард Хантри неожиданно бросает все. Оставив уже прочно завоеванное положение в обществе и в среде художников, он исчезает и принимает фамилию только что убитого им Герарда Джонсона, заняв место в давно осиротевшей семье Вильяма Меада. Вместе с женой и сыном Вильяма он поселяется в старом доме на Олив-стрит и, прожив там, как узник, долгие двадцать пять лет, превращается в горького, вечно пьяного отшельника…»

Опершись локтями на рулевое колесо, я продолжал строить логическую цепь происшедшей трагедии.

«…В течение первых лет своей новой жизни под личиной Герарда Джонсона, еще до того, как возраст и алкоголь обеспечили Рихарду Хантри-Герарду Джонсону соответствующую репутацию соседей, он был вынужден тянуть лямку узника. Он находил отдых лишь уединяясь на чердаке, в своей маленькой мастерской. Здесь он становился на какие-то часы самим собой, занимаясь любимым делом… С какого-то времени Фред, наверное, начал что-то подозревать или даже замечать то, что отец, уединившись, занимается рисованием. Он начал полусознательно, полуинтуитивно идентифицировать своего отца с неожиданно исчезнувшим из города художником Рихардом Хантри. Кульминацией этих напряженных исканий стала мнимая кража из дома Бемейеров картины-портрета, чтобы выяснить, когда было создано это полотно. Когда Фред принес картину домой, отец ночью ее выкрал из комнаты сына и спрятал в своей мастерской. Именно здесь, на чердаке, и был ранее нарисован по памяти портрет молодой Милдред Меад нынешним отцом Фреда… Потом она была продана на базаре Якобу Вайтмору, затем Полю Гримесу, и, наконец, Рут Бемейер… Наконец, она исчезла в том же доме, где была создана… Круг замкнулся…»

Эта картина лежала сейчас в багажнике моей машины. А Герард Джонсон, он же Рихард Хантри, находился в камере по подозрению в двух убийствах. Я все еще сидел за рулем неподвижной машины, погрузившись в глубокое раздумье…

Казалось, я должен быть доволен удачным завершением этого запутанного дела. Но я не испытывал удовлетворения и радости, не чувствовал никакого успокоения… Это сложное дело не казалось мне еще исчерпанным до самого конца. Оно продолжало, как и прежде, давить на меня, занимая весь мой ум, все мои мысли…

Видимо, поэтому я и продолжал сидеть в своей машине, напряженно размышляя о всех перипетиях этой неизвестной мне до конца истории человеческих судеб…

Что-то подспудно продолжало меня мучить…

Сидя в машине на Олив-стрит, я старался себе внушить, что я уже не столько раздумываю над всем этим делом, сколько слежу за домом Джонсонов, поджидая выхода его хозяйки. Я понимал, что сейчас они оба будут молчать, замкнутся на прежней версии, если их не прижать новыми фактами или, по меньшей мере, стройной логикой рассуждений, подкрепленных доказательствами.

Но миссис Джонсон все еще находилась внутри дома, ничего не предпринимая. Я даже решил, что она не двинется оттуда ни на шаг, если я не исчезну из поля ее зрения. Дважды я видел ее напряженное лицо в окне гостиной. В первый раз она, казалось, испугалась, увидев мою машину вблизи ее дома. Потом погрозила мне кулаком, а я в ответ поощрительно ей улыбнулся, намеренно высунув голову из окошка автомобиля. После этого она резко опустила обтрепанную занавеску на окне гостиной и отошла в глубь комнаты.

Я пытался представить себе жизнь этого странного семейства, которое провело в своем мрачном доме более двадцати пяти лет…

«Рихард Хантри, скрываясь под личиной Герарда Джонсона, был узником и в физическом и в психологическом смысле… Женщина, с которой он проживал под одной крышей, видела, как он убил настоящего Герарда Джонсона, поскольку сама присутствовала при этом. Она, наверное, догадывалась о том, что он убил ее прежнего мужа, Вильяма Меада… Им обоим, надо полагать, было ужасно! Желая, видимо, скрыть свои прежние преступления, они должны были совершить новые, боясь разоблачения со стороны Поля Гримеса и Якоба Вайтмора.

…Женщина, с которой Рихард Хантри жил все эти долгие и мрачные годы, в один из дней, ради увеличения их скудного содержания, продала на базаре портрет Милдред Меад, нарисованной недавно ее мужем по памяти. Его неожиданно приобрел для перепродажи Якоб Вайтмор, тоже бедствующий. Потом он отдал за хорошие деньги эту картину антиквару Полю Гримесу. Тот, заинтересовавшись знакомой манерой художника произведения, начал вести свои изыскания, продав одновременно полотно Рут Бемейер. Это вынудило Рихарда Хантри принять свои меры перед угрозой разоблачения.

Неожиданно в исследование авторства картины включается Фред Джонсон, надеясь решить одновременно два вопроса: чисто профессиональный и личный. Профессиональный состоял в том, чтобы попытаться доказать, может ли эта картина быть оригиналом кисти давно исчезнувшего художника».

…Думаю, Фред мог ассоциировать портрет Милдред Меад с некогда виденной им картиной на Олив-стрит. Будучи неудачником, он не успел провести дома задуманное им исследование и не сумел установить также связь между своим отцом и художником Хантри. Ведь в ту же ночь старик выкрал картину из комнаты спящего Фреда и спрятал у себя в мастерской, на чердаке своего же дома. В то же время Бемейеры поручили мне разыскать пропажу. Все тесно переплелось и запуталось вокруг картины…

Я вновь глубоко задумался.

«…Значит, полусумасшедший пьяница Джери Джонсон действительно является исчезнувшим некогда художником Рихардом Хантри… Теперь он морально и физически опустился в результате длительного проживания в старом мрачном доме на Олив-стрит, вместе со строгой и суровой пожилой вдовой Вильяма Меада и его неудачником-сыном Фредом…»

Я задумчиво покачал головой: что-то опять мне не понравилось в такой логике рассуждений…

«Стоп! А что, если я пошел не по той тропинке?! Ведь вполне возможен и другой вариант развития событий… Нужно снова вернуться к исходному моменту… Что, если с самого начала все происходило иначе? Что, если убитым оказался не Вильям Меад, а Рихард Хантри?! В таком случае все дальнейшие события выглядят более логичными и последовательными!»

Я даже улыбнулся при мысли о том, что нашел наконец лучшее решение проблемы.

«Исходные события начались еще тогда, когда Вильям Меад получил короткий отпуск из армии и приехал домой в Аризону, к матери. Его личный дом находился в другом месте, в Санта-Тереза. Там у него была молодая жена-брюнетка и маленький сын. Они терпеливо ждали его возвращения после службы в армии. А вот родная и любимая им мать Милдред Меад продолжала жить в Аризоне с художником по имени Симон Лангсмен. Этот умный, добрый и отзывчивый человек, бывший к тому же художником, заменил ему в детстве и юности отца, научив хорошо рисовать. Поэтому Вильяма и тянуло посетить их в Аризоне. Когда молодой Меад приехал туда на короткую побывку, он неожиданно узнал, что его кровный брат Рихард Хантри за время его отсутствия и службы в армии присвоил часть его картин, выдавая за свои. Он, возможно, посчитал, что подобная подмена вряд ли обнаружится: ведь Вильям находится далеко, к тому же была война… Не всем удавалось вернуться живыми. Изображать из себя художника Рихард начал еще раньше. Он еще в юности потихоньку воровал наброски и картины молодого Вильяма. К тому же он начал активно ухаживать за его девушкой, на которой потом удачно женился. Это была красивая тогда еще Франчина. На этой почве, по всей вероятности, и наступил кризис в отношениях между братьями, что в один из дней привело к серьезной драке между двумя молодыми людьми-соперниками. Дрались они ожесточенно. Вильям был удачливее, так как прошел хорошую школу в армии. Он одолел Рихарда, избив его до смерти, а тело переодел в свой военный мундир, обезобразив до неузнаваемости лицо. Как внебрачный сын, Вильям, наверное, мечтал втайне занять место законного Рихарда Хантри. Теперь у него появился реальный шанс осуществить задуманное и одновременно освободиться от тягостной и опасной армейской службы и своей прежней, не очень-то удачной женитьбы в Санта-Тереза…»

«Возможен такой вариант развития событий? — спросил я себя и уверенно ответил: — Вполне возможен и даже более вероятен, чем то, что я предполагал в начале этой мрачной истории…»

«Но осуществить задуманное Вильям Меад не смог бы самостоятельно, без активной помощи близких ему людей, в первую очередь, без надежной помощи трех, по крайней мере, лиц… Прежде всего, ему очень помогла Франчина Хантри, которая, по-видимому, продолжала его любить, хоть тот уже был женат, и к тому же только что убил ее мужа. Она избрала теперь Вильяма, как более перспективного из двух соперничавших из-за нее молодых людей. Не исключено и то, что она сама поощряла Меада на убийство, раскаявшись в поспешности своего решения. Так или иначе, но Франчина поехала вместе с Вильямом-Рихардом в Санта-Тереза и прожила вместе с ним на вилле семь счастливых лет…

Почему Вильям пошел на такой риск, возвратившись в Санта-Тереза, где проживали его жена и ребенок? Трудно сказать… Может быть, ему хотелось все же находиться поближе к своему маленькому сыну, проследить хотя бы издали его жизнь и судьбу? Кто знает?.. Но, пожалуй, он ни разу их не встречал и не видел в течение первых семи лет счастливой жизни на вилле вместе с любимой Франчиной. А могло быть и так, что ему было интересно поддерживать миф о Хантри и продолжать свое любимое творчество?.. Получить реальные ответы на возникшие вопросы невозможно, если основные действующие лица этой сложной истории не проявят искренности. Так продолжалось лишь первые семь лет жизни Вильяма и Франчины в Санта-Тереза… А потом вдруг…»

Но вновь вернемся к началу событий.

«…В те первые сложные дни в Аризоне, когда жестокая схватка кровных братьев закончилась смертью одного из них, Вильяму необходимо было быстро и благополучно выбраться оттуда, уехать за пределы штата, сделав это так ловко и тихо, чтобы не возбудить никаких подозрений, не вызвать пристального внимания к своему быстрому отъезду. В этом ему серьезно помог другой близкий человек — родная мать, Милдред Меад. Она ловко выполнила самую трудную часть задуманного… Ведь ей сразу же показали для опознания труп Рихарда Хантри, переодетого в мундир Вильяма. Хотя лицо его было разбито до неузнаваемости, она поспешила опознать в нем своего сына, и этим спасла его жизнь и будущее. Этим смелым поступком Милдред Меад доказала свою безмерную смелость и твердость, неуклонную решимость помочь родному сыну занять достойное место в обществе вместо погибшего в драке Рихарда Хантри. Она очень любила своего внебрачного сына Вильяма, поэтому, по всей вероятности, не усматривала в своем лжесвидетельстве серьезной вины. Любила Вильяма исступленной, а может быть, и трагической любовью, которую особенно умеют проявлять женщины, имевшие дело с рядом мужчин…

…И все же Вильям Меад, выступая уже под личиной Рихарда Хантри, вряд ли смог быстро выбраться из сложной ситуации и уехать из Аризоны, избежав серьезного и продолжительного разбирательства, если бы не было еще чьей-то серьезной помощи. Кто-то довольно влиятельный должен был притормозить следствие, а вскоре даже его закрыть как бесперспективное, нераскрытое дело об убийстве „Вильяма Меада“, ведущееся шерифом Бротертоном, чтобы, в конце концов, и вовсе прекратить все дальнейшие попытки разобраться в этом деле».

Я снова глубоко задумался…

«Кто же мог быть этим влиятельным лицом, способствующим тому, чтобы замять уголовное дело об убийстве юноши?» — спрашивал я себя.

Я этого не знал, хотя и чувствовал, даже был уверен в том, что такой человек действительно существовал. Именно он умело выполнил свою часть задуманного Вильямом Меадом дерзкого плана — занять в жизни почетное место законного Рихарда Хантри!

Джек Бемейер медленно поднялся с кресла и тяжело встал на ноги, будто удерживая на своих толстых плечах огромную тяжесть, которая непрерывно давила на него и пригибала к земле. Он был явно взволнован, да и выпил уже несколько бокалов.

Он остановился у порога в открытых дверях гостиной и мешковато повернулся к жене.

— Есть одна важная вещь, о которой ты все же должна теперь знать… — проговорил он медленно, но четко и твердо, как решившийся глубоко нырнуть. — Дело в том, Рут, что Вильям Меад — мой внебрачный сын!.. Мой и Милдред Меад. Когда он родился, мне не было и полных двадцати лет…

Лицо Рут Бемейер залила краска, а в глазах появилось отчаяние.

— Почему же… почему ты раньше… не рассказал мне об этом? — отчаянно вскричала она, но потом сразу же поникла и как-то вся сжалась. — Сейчас уже поздно… об этом… — Она посмотрела на мужа таким взглядом, будто видит его в последний раз в своей жизни.

Оба они надолго замолчали, не глядя друг на друга…

Перед поездкой в комиссариат полиции я заехал за Джеком Бемейером. В его доме мы больше молчали в течение нескольких минут, пока он собирался, погруженные в свои мысли. Потом молча прошли через какую-то комнату и направились к выходу.

Джек Бемейер двигался как-то неуверенно, даже чуть замедленно, несколько шатаясь. Выйдя через главный ход, я помог ему сесть в машину, а затем медленно направил ее по пологому спуску. Лишь теперь он заговорил о прошлом, как бы делясь своими тяжкими думами, отрывисто и не очень связно.

— По-существу, это был просто случай… — тихо и медленно говорил он, с трудом подбирая слова. — Так бывает порой в жизни… Я познакомился с Милдред Меад очень давно, еще когда учился в гимназии… Это случилось после одного из футбольных матчей… Старый Феликс Хантри давал прием в своем большом горном особняке… Я тоже оказался среди приглашенных, так как моя мать приходилась ему кузиной… Но присутствовал я там как бедный родственник…

Бемейер замолчал, как бы собираясь с мыслями, он пару минут безмолвно сидел рядом со мной, низко опустив голову. Лишь после некоторой паузы он вновь заговорил и стал произносить слова четче, громче, быстрее, словно окончательно решившись.

— В тот день я, можно сказать, «добыл три очка из четырех возможных»… если можно так грубовато оценить мою победу над красивой и юной тогда Милдред… — он поднял голову и даже как-то победоносно смотрел вперед. — Милдред тогда было семнадцать лет… а в восемнадцать уже родился Вильям… Я был, как говорится, гол как сокол, и ничего не мог сделать для нашего ребенка… У меня совсем не было денег… Я пытался как-то выкрутиться с помощью друзей… Милдред сама понимала это и, наверное, поэтому сказала старому Феликсу Хантри, что это его сын! Он поверил, потому что очень ее любил. Вот он и позволил дать мальчику свою фамилию и стал дарить деньги на его содержание… Так продолжалось некоторое время, пока Милдред не порвала со старым Феликсом Хантри и не переехала к Симону Лангсмену… Но и тогда она делала что могла для меня… Даже помогла обеспечить мне спортивную стипендию… а еще раньше уговорила Феликса Хантри нанять меня работать на его шахту медных разработок… Она потом почти все время помогала мне «взбираться по ступенькам общественной лестницы»… За все это я ей искренне благодарен… — несколько тише проговорил он, но в голосе гордого Бемейера не чувствовалось ни тепла, ни признательности…

Может быть, сейчас он остро почувствовал, что его жизнь покатилась не по той дороге, по которой он намеревался идти… Он продолжал угрюмо смотреть через ветровое стекло машины на улицы города, как бы заново знакомясь с местами, по которым мы ехали. Казалось, он видел их впервые…

Наконец мы прибыли к зданию суда. Затем прошли узкими, неопрятными и полутемными коридорами, которые походили на какие-то горные катакомбы. Ведь судебные здания во многих городах не отличаются внутренним уютом и красотой.

После долгих и скучных формальностей, напоминавших какой-то древний обряд, сотрудник окружной прокуратуры провел нас в комнату, где уже находился узник «Джери Джонсон», недавно задержанный мною у чердака мрачного дома Джонсонов.

«Так кто же он точно: Вильям Меад или Рихард Хантри?!» — задал я себе снова этот сложный вопрос. Хотя внутренне я почти не сомневался в том, что это Вильям Меад.

Стоя между двумя вооруженными охранниками, этот человек совсем не выглядел убийцей. Он казался каким-то нервным, бледным, слабым и несколько испуганным…

Так может выглядеть невольный преступник, который недавно совершил вынужденный акт насилия… Хотя и не намеревался, совсем не хотел этого делать…

— Вильям?! — окликнул я его полувопросительно, полуутвердительно.

В ответ он кивнул головой.

Его глаза наполнились слезами. Они текли по влажным щекам, напоминая мелкие капли крови из надсеченной стилетом раны.

Джек Бемейер шагнул вперед и нежно коснулся пальцами влажного от слез лица своего блудного сына.