1.0 — создание файла, сканирование, вычитка — Pawel.
К северу от Софии, в горах Стара-Планина лежит крошечная деревушка Кытина. Спрятанная в складках высоких гор, она словно накрылась их пушистым зеленым покрывалом, и любопытному путнику нелегко бывает разыскать ее.
А живут там шопы — народ выносливый, сметливый да смешливый. Шопы любят смеяться над собой и над всем вокруг. Как без хлеба и без соли не обходится ни одна трапеза, так и шопская речь не может обойтись без юмора.
Среди такого народа я родился и рос до четырнадцати лет. От стариков слышал я незабываемые, волшебные сказки. На посиделках, свадьбах, во время гуляний звучали удивительные, полные романтики песни о народном герое Крали-Марко, зовущие на подвиги гайдуцкие песни, веселые и задорные частушки…
За четырнадцать лет жизни в родном селе у меня накопилось столько впечатлений, что если бы я захотел о них рассказать, на свет родилась бы целая книга.
Зимой я ходил в школу, а летом пас буйволицу по имени Бреза. Каждое утро мама клала мне в мешочек кусок хлеба и немного брынзы, завернутой в капустный лист. Я не забывал сунуть и какую-нибудь книжку. Выгнав буйволицу за околицу села, я усаживался где-нибудь под кустом и углублялся в чтение, а Бреза паслась неподалеку. И, как водится, на самом интересном месте чтение приходилось прерывать, потому что эта проклятая буйволица исчезала. Обычно я находил ее на чужом лугу или в поле. Конечно, ничего хорошего меня после этого не ожидало…
Наше село Кытина не было отмечено ни на одной карте. Но зато в каждом учебнике по географии упоминалось о «земляных пирамидах у села Кытина». Речь шла об удивительных земляных образованиях причудливой формы, появившихся под воздействием атмосферных влияний. Мы, ребятишки, любили карабкаться по пирамидам, а в выходные и праздничные дни сюда приезжал столичный люд, жаждущий увидеть это чудо природы.
И лес за селом, и обширные луга, пестревшие всевозможными цветами, родники с ключевой водой — все это принадлежало мне, было моим царством.
Может быть именно окружавшая меня природа породила во мне неудержимое желание воспеть ее величие и красоту средствами богатого болгарского языка, а речь остроумного, талантливого шопского народа, изобилующая шутками-прибаутками, породила в моем сознании неискоренимое чувство юмора…
Может быть босоногие, все в лохмотьях мальчишки, с которыми мы вместе пасли кто овец, кто коров, — эта вечно полуголодная, но никогда не унывающая ребятня, с которой я впервые переступил порог деревенской школы, стали причиной моей преданной, глубокой любви ко всем детям, побудили меня написать о них…
Может быть…
Закончив восьмилетку в Кытине, я поступил в среднее техническое училище в Софии, затем работал землемером, проектировщиком, начальником строек, учился на инженера…
Еще в школе я начал писать стихи. Будучи уже студентом, активно участвовал во всех мероприятиях прогрессивной молодежи, направленных против монархо-фашистской диктатуры. За это меня не раз арестовывала полиция.
Литературой я занялся всерьез после победы народной революции Девятого сентября 1944 года. Начал с лирики для взрослых, затем увлекся сатирическим жанром и, наконец, пришел в детскую литературу, чтобы навсегда отдать ей свое сердце. Мною написано более десяти сборников стихов и стихотворных сказок для детей, много картинных книжек. Почти все произведения — юмористические. Многие из моих стихотворений положены на музыку и стали любимыми детскими песнями. Книжки мои читает и детвора других стран, так как они переведены на разные языки — русский, немецкий, венгерский, сербохорватский и арабский.
Много наград я получил за свои книги и за тексты песен, но самой большой наградой для меня всегда были, есть и будут восторженные взгляды детской читательской аудитории. Я постоянно встречаюсь со своими маленькими друзьями из разных городов и сел, прислушиваюсь к их отзывам и впечатлениям, интересуюсь, как они живут, о чем мечтают.
И порой, сравнивая жизнь нынешних детей с нашим детством, могу ли я оставаться равнодушным при виде избалованных, капризных, ленивых, разряженных, не в меру откормленных мальчишек и девчонок, которые только и ждут, что папа с мамой все поднесут им на блюдечке с голубой каемочкой?!
Скажите, разве можно не возмущаться этим?
Наверно потому я пишу и буду продолжать писать юмористические и сатирические стихи и сказки для детей, чтобы скорее исчезли из нашей жизни ложь и чванство, лень и самодовольство, тупость и невежество.
Жил да был на свете один мудрец. Решил он свой край обойти из конца в конец, заходить в деревни и села разные и учить неученый народ уму-разуму.
По дорогам он шел не спеша, погоняя осла, под вечер придет, а наутро уйдет из села. И снова дорога, тропинка, подъем, поворот — другое село, и опять толпится на площади любопытный народ.
И снова вещает мудрец — час, а может быть, два, и срываются с уст, как золотые монеты, слова.
— Смотри-ка, — один из толпы говорит, — как умно он все рассудил!
— На многие вещи, — другой добавляет, — просто глаза нам открыл.
— Любому из нас, — молвит третий, — даст он толковый совет.
— Его наставленья — как ясный солнечный свет.
А мудрец вспоминал и рассказывал случаи да прибаутки без счета — и народ неученый слушал его с превеликой охотой. Все были довольны: и тот, кто достойные речи послушать пришел, и мудрец-проповедник, и даже осел.
Так ходил наш мудрец по земле и людей избавлял от забот, и встречал его с радостью простодушный народ.
Но послушайте, что за история приключилась однажды с тем мудрецом, как туго пришлось ему, но он в грязь не ударил лицом.
Пришел он в село — был путь очень долог и труден, а жили в селе упрямые и ленивые люди. Работать они не хотели, не засевали поля, и только бурьян да репейник родила у них земля.
Мудрец на площади ждет, когда соберется народ, но на площадь, представьте, никто не идет. Хоть слышали все об удивительном мудреце, но каждый остался сидеть у себя на крыльце или поблизости, в придорожной корчме.
— Что же, выходит, — подумал мудрец, — у этих людей и нужды во мне нет? Но хитрости мне такие известны, что все прибегут и через пять минут не будет свободного места тут.
И что же он сделал? Да вы не поверите! Прежде всего поставил перед собою осла своего и, пристально глядя на уши осла, начал с ним обсуждать дела. Руками размахивал, кричал, головою качал. А в стороне неподалеку крестьянин стоял. Удивился, поближе к мудрецу подошел: оратор кричит что есть мочи, и глаз с него не спускает осел.
Ну и ну! Такого крестьянин не видывал сроду! Побежал он по улицам:
— Эй, бросайте свои огороды! Бросайте дела и на площадь бегите, жен ведите своих и детей прихватите! Что там творится! Врать я не буду, но, ей-богу, там происходит великое чудо: мудрец держит речь перед глупой скотиной — полюбуйтесь-ка подобной картиной. Бегите скорее на площадь — увидите сами!
И захотел народ чудо увидеть своими глазами. Вмиг опустели дворы и корчма опустела, все побежали на площадь, каждый бросал свое дело: женщины, дети, мужчины и даже невесты — и скоро на площади не осталось свободного места.
Мудрец посмотрел на толпу, улыбнулся:
— Готовы? Ну что же, теперь я, пожалуй, скажу свое слово!
Жил один маленький мальчик на свете, и был он такой же, как все в мире дети. Но мама и папа играть ему запрещали с друзьями: все время он должен был важными заниматься делами.
Три раза в день он проделывал путь довольно далекий: к разным учителям ходил на уроки.
Он в школе пока не учился, но язык изучал иностранный.
А еще учили его играть на фортепьяно.
А также его обучали игре на виолончели.
И мальчик — представьте! — даже не знал, что такое качели.
Однажды он шел на урок мимо детской площадки, услышал там смех и заглянул за ограду украдкой. И увидел качели — они прямо к солнцу летели, и ребята качались на них, и смеялись, и пели.
— Ах, как чудесно! — маленький мальчик сказал. — Неужели я никогда-никогда не сяду на эти качели?
И с этого дня вечером, утром и днем мальчик мечтал об одном, всегда об одном: как на качелях чудесных он будет качаться, громко кричать, и ногами болтать, и смеяться!
А солнышко в небе подслушало эти мечты и два лучика опустило к нему с высоты. Мальчик связал их узлом — и получились качели! И сразу все дети вокруг покачаться на них захотели. Качелей таких еще не бывало на свете!
Сел мальчик на них — и их начал раскачивать ветер. И мальчик взлетал над землей: туда и обратно, и было ему — уж поверьте мне — очень приятно.
Еще бы! Все видят, как он прямо в небо несется на чудесных качелях, которые сделало солнце!
В глубоком овраге жила Тишина. С людьми была почти незнакома она. Каждый день она слушала, как заливаются птицы, как поют соловьи и щебечут синицы.
— Пускай, — говорила она, — птицы поют и порхают. Это ни капельки мне не мешает.
Но однажды увидела Тишина: вдоль оврага идет не спеша человек, а с ним рядом — собака. Идет человек и держит винтовку в руках… И вдруг Тишина услышала гулкое:
— Ба-а-ах!
Тишине показалось, что пуля ей сердце пронзила, и в ту же минуту ее оставили силы. Но через мгновенье она победила испуг, схватила этот противный оглушительный звук и бросила его человеку обратно — чтобы тот понял и сам, как это неприятно!
А человек посмотрел на сумрачный склон и начал кричать собаке:
— Барон! Барон!
Тишине не понравился этот бессмысленный крик.
— Барон! Барон! — до охотника донеслось через миг.
— Барон, ко мне! — закричал он. — Барон, ко мне!
— Барон, ко мне! — послышалось в тишине.
— Чудеса! — удивился охотник. — Ну и потеха!
С этой поры появилось на свете эхо.
На медленной, узкой речушке стояли три мельницы. Речка течет не спеша — а колеса, знай себе, вертятся. Но в маленькой речке летом воды не хватало, и прорыли три мельника три неглубоких канала, а верней, три канавы — и речку по канавам пустили, и поровну драгоценную воду делили.
Шли крестьяне с зерном — сегодня на эту, а завтра на соседнюю мельницу.
Жизнь идет не спеша, а зерно, знай себе, мелется!
Но был среди мельников завистливый и угрюмый, и вот однажды он хитрое дело задумал. Решил, что воды достается ему слишком мало, так стоит, пожалуй, перекрыть оба соседских канала: тогда вся река в канаву его устремится и втрое быстрей колесо его мельницы будет крутиться. К соседям его забудут крестьяне дорогу, а он станет важной персоной — деньжат заработает много.
Еле дождавшись, когда выйдет на небо месяц рогатый, мельник к соседским канавам прокрался с лопатой и, накидав в них целую гору земли и камней, всю воду из речки пустил по канаве своей.
Осмотрелся, довольный: вокруг тишина, ни души, и направился к дому подсчитывать будущие барыши.
Но как только мельник вернулся домой, нежданно-негаданно хлынул дождь проливной. В мгновение ока переполнила канаву вода — сколько мельник живет, он такого и не видал никогда!
С ревом несся поток, руша все у себя на пути — разве можно на силу такую управу найти? Остается тут только на чудо надеяться…
Но воды становилось все больше — и рухнула мельница.
Сам же мельник той ночью едва уцелел.
Говорить вам не стану, как о затее своей он жалел, как горько тужил и как долго печалился.
На этом история наша кончается.
Когда-то, в селе среди гор и долин, жил тихо и мирно крестьянин один. Жил в низком домишке с детьми и женой, довольный своею нехитрой судьбой.
Любил поиграть со своими детьми, вести разговоры с чужими людьми. Весной он трудился в саду дотемна, но часто его упрекала жена:
— Да разве не видишь ты, как мы живем? Вот-вот превратится в развалины дом. Давно уже нужен надежный нам кров! А ну-ка, мой милый, зови мастеров. Скопили мы денег, пускай и с трудом — зато всем на зависть построим мы дом!
А был тот крестьянин совсем не упрям.
Он спорить не стал, а пошел к мастерам.
— Добро! — отвечали ему мастера. — Возьмемся за дело мы прямо с утра! Но место нашел ты, где дому стоять? И где под фундамент нам яму копать?
— Давно присмотрел я для дома местечко — решил его строить на поле у речки.
— Ну что ж, поработаем, братцы, на славу! — И стали копать под фундамент канаву.
Работали дружно они до обеда, но тут наш хозяин увидел соседа. Тот шел по дороге с тяжелым мешком.
— Что строишь, дружище?
— Семье своей дом.
— Да что же за место ты выбрал, сосед? Тут поле, там речка… Послушай совет! Ведь мы не чужие. Скажу тебе сразу: я дом бы поставил у старого вяза.
— Спасибо, что прямо сказал ты и честно! И вправду, неважное выбрал я место. Тут поле, там речка… Что скажет хозяйка? Эй, стойте, ребята, лопаты бросайте! Да как же я сам не подумал о том? Конечно, под вязом поставлю я дом! Копать было нужно там прямо с утра!
На новое место пошли мастера: где рыть и где строить — хозяйское дело. И снова работа у них закипела. Опять застучали кирки и лопаты.
Но тут мужичок показался усатый.
— День добрый! — сказал. Посмотрел с интересом. — Нет, место для дома не здесь, а за лесом. Тебе не прожить в этом месте и дня. Здесь ветры гуляют, ты вспомнишь меня!
— Да, ветры тут знатные… Прав ты, пожалуй. Еще повезло нам, что вырыли мало. Спасибо, дружище. Будь жив и здоров!
Хозяин повел через лес мастеров.
Пришли. И действительно — тишь, благодать. И снова он яму велел им копать. Но тут подошел к ним случайный прохожий:
— Здесь строить? На что это, братцы, похоже! Тут солнца не видно и воздух сырой. Уж лучше в долине ты дом свой построй!
Налево — направо, повыше — пониже, на склоне — в лощине, подальше — поближе. Но так и не смог наш хозяин решить, где дом ему строить, где будет он жить. А все потому — вам скажу по секрету — что очень хорошие были советы!
И ночь наступила, уснуло село, а утром на зорьке, едва рассвело, к хозяину в дом постучались опять работники-плотники:
— Где нам копать?
Хозяин сказал:
— Я не спал до утра, и вот что я за ночь решил, мастера. Чтоб мне не жалеть и не плакать потом, решил на телеге построить я дом. Поставлю я дом на колеса — и это поможет учесть мне любые советы.
— Что ж, можно построить и так, коль охота!
И снова взялись мастера за работу. Стучали, строгали, рубили, пилили — и быстро хозяину дом сколотили. Понравился дом и хозяйке, и детям. Крестьянин в нем зажил на зависть соседям.
Когда же ему говорил кто-нибудь:
— Тут место плохое! — Он трогался в путь. И дом на колесах он ставил, где нужно.
Так жили они беззаботно и дружно. Но как-то однажды, на самом рассвете поднялся немыслимый, бешеный ветер. Валил он дубы, рвал с корнями березы, метался и бился о дом на колесах!
И дом покатился по скользкой дороге, по полю, вдоль речки, по склонам пологим. Летел он под ветром со скоростью страшной по мокрым холмам, по оврагам и пашням, ломая кусты и деревья, как свечки.
И прямо с обрыва дом бухнулся в речку!
На темных волнах покачался мгновенье и потихоньку поплыл по теченью. Плыл ночи и дни он, с ветрами не споря, и вот наконец-то доплыл он до моря.
Хозяин с семьею там весело жили: купались, смеялись и рыбу ловили, смотрели весь день в небеса голубые и, самое главное, некому было ни утром, ни ночью, ни даже в обед хозяину дать очень ценный совет.
Жил-был петух. Его любопытство не знало предела. Свой нос, а вернее свой клюв, он всюду совал то и дело. Как-то залез в чулан, и хоть там не видно ни зги, отыскал среди хлама старые сапоги. Обул их, довольный, прошелся вперед и назад и закричал:
— Ку-ка-реку! Теперь я солдат!
Вышел во двор и военной походкой пошел по дорожке — от страха на дерево прыгнула старая кошка. Свернул на другую тропинку отважный вояка — и в ужасе бросилась прочь и исчезла в овраге собака. Гуси и утки стремглав побежали к плотине. Стало от этой картины страшно и крупной скотине.
Ну а петух ударял сапогом по земле для потехи — и яблоки падали с яблонь, сыпались с веток орехи. Падала с крыш черепица, валились заборы. И бросились люди спасаться — кто в поле, кто в горы. Дрожало от страха вокруг население:
— Да это опасней, чем землетрясение! Кто защитит нас и кто нам поможет? Спасайся, кто может! Спасайся, кто может!
И темною ночью, пока еще не рассвело, покинули люди и птицы, и звери село. Ушли кто куда, и исчезли во мгле. Остался петух — единственный житель в селе. И даже приблизиться люди боялись к селу.
И вот обратились с великою просьбой к орлу:
— Ты смелая птица, орел! Покружись над селом — петух испугается, не посмеет сразиться с орлом!
— Что вы! — ответил орел. — Чепуха! Ведь он в сапогах! Я не смогу одолеть петуха. А коль надоем я ему разговорами, рассердится он и проткнет меня шпорами!
Что делать, оставили люди в покое трусливую птицу, отправились в горы, а там отыскали лисицу:
— Ах, лисонька, мы к тебе с просьбой, ты нам помоги! В нашем селе петух раздобыл сапоги, в них марширует, кричит, нам жить не дает. Сверни ему шею — мы вновь заживем без забот. А ты еще несколько квочек получишь впридачу!
— Заманчиво! — сладко вздохнула лиса, — но ведь вот незадача: для меня это слишком уж трудное дело, и вообще мне ловить петухов давно надоело!
Люди пошли восвояси. У поворота встретилась им муравьиха, что возвращалась с работы.
— Я помогу вам, — сказала она, — мне говорили о вашей печали…
Но люди в ответ лишь головой покачали.
— Хоть далеко мне идти, ведь живу я в лесу — все же отправлюсь в село, от петуха вас спасу.
Люди пожали плечами:
— Да ты, муравьиха, шутница! Как тебе справиться с тем, что не по силам лисице? Все обещанья твои — это выдумки и чепуха!..
Что же, пошла муравьиха в село и нашла петуха. Тихонько сказала:
— Тебя проучу я, дружок! — и бросила острые камешки в каждый сапог.
Топнул одною ногою петух, топнул другой.
— Ой, — закричал, — мои бедные, бедные ноги!
Сбросил скорей сапоги и помчался по пыльной дороге.
С этого дня на дороге, что возле реки, так и валяются рваные те сапоги, и каждый, кто по дороге идет, их обязательно пнет или палкою ткнет, вспомнив эту историю страшную, и зашагает походкою важною.
Будильник проснулся и начал трещать:
— Т-р-р, — Петьо, вставай, опоздаешь опять!
Но Петьо накрыл его вмиг одеялом и снова уснул как ни в чем не бывало.
— Скрип-скрип, пусть поспит еще мальчик немного! — кровать заскрипела ворчливо и строго.
— Ты б лучше молчала, — сказали ей двери. — Эй, Петьо, вставай — и как можно скорее!
— Пусть спит он! — кровать повторила упрямо.
Но тут появилась откуда-то мама. Взглянула, вздохнула печально и тяжко и стала искать в гардеробе рубашку.
— Вот соня! — послышался вздох гардероба. — За этим мальчишкой смотреть надо в оба. Он все еще спит, он не сделал зарядку! Лентяям приходится в жизни не сладко.
— Оставьте! — откликнулась снова кровать. — Отстаньте от мальчика, дайте поспать.
Но мама сказала решительно:
— Хватит!
И сонного Петьо стащила с кровати.
— Ох, горе ты горюшко! Хватит валяться!
И Петьо, зевая, пошел умываться.
— Явился? — сердито вода зашумела. — Мне ждать тебя, Петьо, уже надоело!
И мальчик на кухню поплелся печально.
— Явился? — забулькал разгневанный чайник. — Такого лентяя нет больше на свете! Давно уже в школе хорошие дети.
Сел Петьо за стол, откусил бутерброд, но слышит, на ветке синица поет:
— Опять опоздал я! — вскочил он со стула и бросился к двери. А мама вздохнула.
— Скорей! — ему лестница крикнула вслед.
— Что, снова проспал? — удивился сосед.
— Проспал? — под ногами запел тротуар. — Теперь же летишь, будто в школе пожар!
Что толку, что Петьо бежал всю дорогу. Успел он к звонку — только… после урока!
Лежал в углу, как старый верный пес, один совсем обычный пылесос. Лежал печальный и смотрел в окно, живот его был пуст давным-давно: уже, наверное, неделю Радка не наводила к комнате порядка.
— Нет, больше я не вытерплю ни дня! Она кормить не думает меня, — промолвил пылесос. — Что ж, нет так нет! Я раздобуду сам себе обед.
И ночью, отодвинув табуретку, решительно включился он в розетку.
Ах, был готов он проглотить весь дом! Глотал он все, что было под столом, под стульями, в углу и под кроватью: чулок и радкин поясок от платья, кусочек хлеба, семечки от дыни, и носовой платок, и шарфик синий.
— Теперь я сыт! — промолвил пылесос, но все же под диван засунул нос. — А это что? А-а, на десерт — тетрадка! О ней уже давно забыла Радка.
Проснулась утром девочка — и что же? Своих вещей она найти не может. Где поясок от платья? Где чулок? Куда девался носовой платок? Все в доме перерыла. Вот загадка!
И ничего понять не может Радка.
Но в это время мама ей сказала:
— Ты в комнате давно не убирала.
И отодвинув ту же табуретку, включила Радка пылесос в розетку. Но пылесос ворчит, скулит, бормочет и почему-то пыль сосать не хочет. Ах, до чего он вредный и упрямый!
Упрямый? — Тут его открыла мама.
Не может быть! Так вот она пропажа! Чулок, платок и синий шарфик даже. И поясок!
Обрадовалась Радка:
— Ну наконец нашлась моя тетрадка!
А мама головою покачала:
— Ты в комнате так редко убирала! Читай, играй и делай что угодно, но пылесос не должен быть голодным!
Женился крестьянин весенней порой, доволен он был молодою женой:
— И нравом добра, и собой хороша, да вот женский ум — он не стоит гроша. Не зря говорили еще в старину, что только глупец станет слушать жену. И пусть это даже к скандалам ведет, что скажет жена — делай наоборот!
Проснулись они, когда рассвело. Жена говорит:
— Муж, солнце взошло!
А он отвечает:
— Да что ты, жена! На улице — ночь, а на небе — луна.
Жена поднялась и взялась за дела: двор подмела, накормила осла. В небе ни облачка — славный денек.
— В поле пора уж давно, муженек!
Муж даже глазом в ответ не моргнул, а повернулся к стене и уснул.
Ночь наступила и вновь рассвело, вновь ожило, пробудилось село. Встала жена и на кухню пошла — печка погасла, остыла зола.
— Муж, мне тебя надоело будить! Надо бы в лес за дровами сходить.
Муж потянулся и сел на кровать — что же, действительно, нужно вставать. Встал, позевал, заглянул в огород, неторопливо добрел до ворот, вышел на улицу, лег под кустом и до заката проспал мертвым сном.
Так и пошло. Зажил муж без забот, делая все наоборот. Вот пролетела неделя одна.
— Нет уж, довольно! — сказала жена. — Зря он решил все мне делать назло…
И на рассвете, лишь солнце взошло, она говорит:
— Муженек, будет сегодня горячий денек. В поле сосед наш уехал пахать. Ты же поспи и не вздумай вставать!
— Слушай, жена, вечно мелешь ты вздор! — муж проворчал и поплелся во двор. — Вздумала мужу советы давать!
Лошадь запряг и уехал пахать.
С поля усталый домой он пришел. Ужин жена собирает на стол:
— Вкусный тебе испекла я пирог, кашу сварила. Поешь, муженек!
«Ноги от голода пусть протяну, только не стану я слушать жену. Я не глупец, чтоб жене уступать!..»
Злой и голодный, улегся он спать.
Быстро смекнула жена что к чему. Пусть будет так, коль охота ему. Пусть даже люди смеются кругом.
— Муж, — вдруг сказала она перед сном, — ты не води завтра в стадо коров, не заготавливай на зиму дров.
Утром он в стадо коров отводил, в роще дрова до заката рубил, строил, пилил, делал тысячу дел, но возвращался домой — и не ел. Ждал, что наступит однажды денек — скажет жена:
— Ты не ешь, муженек!
Только жена была тоже хитра, и надоела ей эта игра. Как только муж переступит порог, мужа встречает:
— Поешь, муженек! Я приготовила вкусный обед.
… Вот уж он чувствует: сил больше нет.
«Что, мне голодная смерть суждена?»
— Ладно, — промолвил он, — слушай, жена. Это напрасно придумал народ — глупо все делать наоборот.
— Понял? — сказала жена. — Молодец!
И улыбнулась. Тут сказке конец.
Полз Муравей, от тяжести сгибаясь. Тащил он в муравейник, всем на зависть, огромное, чудесное — одно душистое пшеничное зерно.
Он обходил травинки, хворостинки, он нес зерно то в лапках, то на спинке, то — выбиваясь из последних сил — толкал его, пихал его, катил.
На тропке повстречал его Сверчок:
— Куда зерно ты тащишь, дурачок? Присядь на травке возле тех рябин, передохни и съешь зерно один.
Ему в ответ, не замедляя шага, промолвил Муравей:
— Эх ты, бедняга! Понять ты этого не сможешь все равно: лишь в муравейнике мне сладко есть зерно.
Жила-была сказка. На полке ей жить надоело.
— Как грустно! — вздыхала она. — Как скучно без дела. А многие сказки живут по-другому на свете. Я слышала — читают их с радостью дети! А в библиотеке моей детей не бывает — приходят ученые скучные люди, толстенные книги читают, где собраны самые важные, нужные знанья. Конечно, никто тут на сказки не обращает вниманья. Как я устала от умных, но скучных соседей, от словарей и от разных энциклопедий. Эй, левый сосед, толстый том, перестаньте толкаться! Что же мне делать? Не может ведь так продолжаться…
— Хватит стонать! — ей сказал толстый том. — Много слышал я всякого, но уверяю тебя — все книги живут одинаково.
— Это неправда! — воскликнула сказка. — Давайте рассудим: всех вас уносят отсюда, вы служите людям. Вас открывают и гладят, листают, читают, мало того — вас уважают и почитают. Ну а со мною знакомы лишь стены унылые эти… Если бы только могли прочитать меня дети!
— Что ж, я тебе помогу, потерпи лишь немножко, — тихо сказал толстый том, раскрывая обложку. — Спрячься сюда, и не надо смотреть недоверчиво. Увидишь, куда мы с тобою отправимся вечером.
Спряталась сказка меж толстых страниц пожелтевшего тома — что же поделать, коль выйти отсюда нельзя по-другому!
Как говорил толстый том — так все и случилось. Чей-то послышался голос, и дверь отворилась. Возле стола появился солидный, серьезный мужчина, взял толстый том и домой не спеша пошел чинно.
Дома он книгу открыл — и удивился:
— Вы посмотрите, кто между страниц притаился!
Сразу вбежали к отцу в кабинет два веселых мальчишки:
— Папа, да это же сказка! Принес ты для нас эту книжку? Пообещай, что нам сказку читать будешь вечером!
— Ладно, — ответил отец, — делать нечего!
Славно, что был толстый том очень умным и смелым — кто бы придумал иначе такое хорошее дело?
Ах, до чего интересно теперь этой сказке живется на свете. Сказку читают, листают и любят…
Кто?
Ну конечно же — дети!
Когда-то давно жил на свете кузнечик, лето любил он, был смел и беспечен, с жуками дружил и на солнце смотрел, песенки пел, но скакать не умел. Медленно ползал, скрывался под травкой — в общем, обычною был он козявкой.
Как-то однажды он встал спозаранку и прогуляться пополз на полянку. Был расчудесный солнечный день. Сел он на лист — рядом с ним его тень. Пополз он по стеблю — тень тоже ползет, спустился на землю — тень не отстает. Туда и обратно, и эдак, и так — спешит, ну а тень от него ни на шаг!
Конечно, друзья, догадались вы сразу — о тени кузнечик не слышал ни разу.
— Наверное, это опасный мой враг! — подумал кузнечик. — Тут что-то не так. Я знаю, недаром он рядом сидит. Теперь мне понятно: за мной он следит. Избавиться я от врага не могу, и все-таки я от него убегу!
— Сейчас, — он сказал, — ты отстанешь, дружок, но должен я сделать огромный прыжок.
Хоть был наш кузнечик и ловок, и смел, но прыгать пока еще он не умел. И все же подпрыгнул он раз и другой, от пня оттолкнулся зеленой ногой. Поменьше прыжок, и побольше прыжок — сначала на кочку, потом на лужок, на ветку, на холмик, на кочку опять — и так научился кузнечик скакать.
Он прыгал весь день, но не мог тем не менее спастись от врага — от таинственной тени. Она не давала бедняжке покоя, он так и не понял, что это такое.
Но прыгать он стал — через пни и овражек, и этим прославился среди букашек.
За ним его враг, как и прежде следит — зато наш кузнечик теперь знаменит!
Однажды солнце встало утром рано, взглянуло на моря, леса, поляны, и вдруг увидело, на берег бросив взгляд, что рак зачем-то пятится назад.
Конечно, солнце очень удивилось:
— А я назад ни разу не катилось! Но вдруг и мне покажется приятным катиться в направлении обратном? А может быть, заложен в этом смысл глубокий — сиять весь день и закатиться на востоке?
И вот, не медля больше ни минуты, светило путь свой изменило круто. Оно назад, к востоку покатилось — и сразу жизнь на свете изменилась.
Хоть это кажется весьма невероятным, но время на земле пошло обратно, и ничего не мог понять народ. Все люди стали жить наоборот: помолодели сразу старики, и превратились в малышей ученики. Набухли почки вопреки всем срокам, а реки потекли к своим истокам. И снег, и ливни в тучи возвратились, все поезда обратно покатились. И каждый воротился в день вчерашний — вдруг стало жить на свете страшно!
— Так мы достигнем первобытной эры, — вздыхали люди. — Возвращаемся в пещеры.
И все же тяжелей всего на свете пришлось не взрослым в эти дни, а детям. Представьте, не прошло еще и часа, как оказались все ребята в младших классах:
пятиклассники — в четвертом классе,
четвероклассники — в третьем классе,
третьеклассники — во втором классе,
второклассники — в первом классе…
И громко первоклассники вопят:
— Мы не желаем возвращаться в детский сад!
А все, чему их научили — вот беда! — из головы исчезло без следа.
Но тут увидело великое светило, какие беды в мире натворило, так безрассудно повернув назад. И пожалело солнышко ребят: им радости от этой шутки мало.
На миг остановилось и сказало:
— Жизнь станет грустной для ребят и тяжкой: ведь пятиклассник станет первоклашкой. Ах, нет, не вынесет моя душа, коль школьник превратится в малыша. Мне надоели эти игры и загадки. Пусть жизнь идет по заведенному порядку! Нарушило его я, к сожаленью…
И покатилось солнце в прежнем направленьи, и виновато улыбнулось людям:
— Об этой шутке вспоминать не будем!
И поплыло оно над реками, полями, над лесом, над зелеными холмами, над синим морем, не взглянув, однако, на берег и на глупенького рака.
Когда-то сороконожка была обычной букашкой, на четырех ногах ходила, любовалась гвоздикой и кашкой.
— Чудесно иметь, — говорила она, — четыре ноги! Хочешь — ходи не спеша, а хочешь — беги. Могу побежать за овраг, могу на поляну. На четырех своих легких ногах я не скоро устану.
Но однажды она своей дочке-букашке сказала:
— Дорогая, сходи-ка на речку, воды у нас мало.
— Я устала, — ответила та, — отдохну я немножко. Ужасно болят все четыре мои драгоценные ножки. Ты же знаешь сама, что четыре ноги — это мало. Вот если бы было их шесть у меня — я бы тебе помогала.
А наутро — о чудо! — у дочки-букашки вдруг стало шесть ножек. Рада мама: теперь-то ей дочка поможет! Но малышка весь день на поляне скакала, резвилась, а потом уползла за овраг и домой лишь под вечер явилась.
Ей мама сказала:
— Нам хвороста нужно для печки. Пойди, принеси — очень много валяется сучьев у речки. Ведь ты обещала мне, дочка, вчера, что поможешь…
— Ну что ты! — захныкала та. — Устали все шесть моих ножек. Оказалось, что шесть замечательных ног — это мало. Вот если бы восемь их было — тогда б я тебе помогала.
Наутро еще две ноги появились у дочки — и стало их восемь.
— Ура! — закричала малышка. — Теперь добегу я до сосен.
Весь день она бегала где-то без всякого дела и еле живая явилась домой, когда уж стемнело.
Дочке мама сказала:
— На стол собери поскорее!
— Я очень устала, — захныкала та, — не хочу, не могу, не умею. Восемь ног — это тоже, выходит, не много, а мало. Вот если бы десять их было — тогда б я тебе помогала.
Как вы поняли, ног становилось все больше — и двадцать, и тридцать — у хитрой букашки, которая так не хотела трудиться. Вот уже тридцать шесть, а потом тридцать восемь и скоро стало ножек у нашей букашки — поверьте мне! — сорок. И конечно, всем ясно и объяснять нам не нужно, сколько раз беззаботная эта козявка была непослушна.
— Ох, напрасно, дочурка, была ты такою упрямой. Вот теперь у тебя сорок ножек, — сказала ей мама. — Если будешь ты бегать по нашей поляне босою, то все сорок тебе перед сном мыть придется росою. А наступят морозы, придется тебе надевать очень долго сапожки…
— Мама, мне ни к чему сорок ног! Мне вполне и четыре хватило бы ножки! Нужно мне лишь четыре ноги, чтобы бегать и прыгать по кочкам. Как мне быть?
— Ты за лень и за хитрость наказана, дочка. Не горюй! Так же весело бегать ты будешь зеленой дорожкой. Называть же тебя теперь будут сороконожкой!
Пришел из школы мальчишка, аккуратно раскрыл свои книжки, осторожно перелистал и готовить уроки стал. Но как только он начал читать — что-то упало к нему на кровать.
— Ну и ну! — удивился мальчишка. — Да ведь это страница из книжки! Раз она сюда прилетела, значит, что-то сказать захотела.
И сказала страница печально:
— Прилетела я не случайно. Сегодня во время занятий меня вырвали из хрестоматии, смяли в комок, свернули, в чей-то портфель запихнули, а потом, подумав немножко, меня выкинули в окошко. Хоть серьезная я страница, но полетела как птица… Я вернуться хочу в объятия моей дорогой хрестоматии. С ней увидеться я спешу. Помоги мне, я так прошу!
И ответил мальчик странице:
— Жить одной тебе не годится. Твою книжку сегодня же днем обязательно мы найдем!
Он ее аккуратно разгладил:
— Кто хозяин твой? Петя? Владя?
Но ни слова страница в ответ: не желает выдать секрет.
И тогда мальчик в школу пошел и страницу к двери приколол, чтобы всем ее было видно, чтоб хозяину стало стыдно, чтоб вернул он страницу на место, в книжку, чтобы стал аккуратным неряха-мальчишка.
Ветер по белому свету скитался, деревья качал и с обрыва кидался, с прохожим случайным игру затевал: внезапно наскакивал, шапку срывал. Порою всерьез, а порой понарошке до неба он пыль поднимал на дорожке, и очень любил он в игре хитроумной бесшумно возникнуть, исчезнуть бесшумно. Хоть всюду гулял он — по полю, по крышам, никто его голоса в мире не слышал. Шутил он с людьми и играл с облаками — и длились такие забавы веками.
Но как-то однажды, на зорьке весенней, наш Ветер проснулся в плохом настроении:
— Нет, мне надоело, я так не согласен: всегда я безмолвен, всегда я безгласен. Да чем же я хуже других, в самом деле? Хочу я, как дети, играть на свирели!
Он в лес полетел под огромную ель и там под корягой увидел свирель. Он начал играть на свирели чудесной, и сразу же замер весь мир поднебесный, застыли леса и холмы у излуки — так были прекрасны волшебные звуки. И издали слыша мелодии эти, все знали, что скоро появится Ветер.
Однажды, качая кусты и деревья, наш Ветер примчался в глухую деревню. Во двор заглянул он: да что ж это значит? Сидит карапуз возле дома и плачет. Встревожился Ветер, затих на минутку. В чем дело?
— Вчера я сломал свою дудку! Несут мне и сливы, и груши из сада, но мне ничего, кроме дудки, не надо!
— Не плачь, мой дружок, вытри слезы скорее. Играй на моей, на волшебной свирели!
И сразу мальчишка в свирель засвистел, а Ветер послушал и прочь полетел. Он вдаль полетел за тридевять земель, и снова искал повсюду свирель. В глубоких ущельях, меж сумрачных скал, и в поле, и в роще свирель он искал. Увы, не нашел он свирели нигде — ни в речке прозрачной, ни в птичьем гнезде.
— Ну что же, — сказал, — горевать не годится. Раз нету свирели, придется учиться играть на столбах, на кувшинах, колодцах — на всем, что мне встретится и попадется! Без музыки жить мне на свете нельзя!
И мы удивляться не будем, друзья, услышав, как ветер холодною ночью поет в дымоходе — поет и хохочет.
Жил-был на белом свете мальчик по имени Петьо. На все у него был один ответ: «не буду», «не стану», «нет».
Скажет мама:
— Завтрак готов, сынок!
А тот со всех убегает ног.
— Очень сегодня удался омлет. Попробуй!
А он отвечает:
— Нет!
— Ты в жизни вкуснее не пробовал блюда!
А Петьо в ответ:
— Не хочу! Не буду!
Такая же точно картина в обед:
— Съешь хоть кусочек!
— Не стану! Нет!
— Сыночек, сделай хотя бы глоточек!
Но хмурится, дуется, хнычет сыночек. И вечером видим мы то же самое: бабушка с дедушкой, папа с мамою — все ходят за Петьо, кто с вилкой, кто с ложкой:
— Какой ты худой! Поешь хоть немножко.
Но я вам забыл рассказать о Петьо: такого, как он, нет на целом свете. Худой и маленький, как комар, и легче, чем детский воздушный шар. Вставал на весы, а стрелка ни с места — и всем вокруг это было известно. Хотел это чудо увидеть каждый!..
Но послушайте, что случилось однажды.
Погулять на улицу вышел Петьо, и как раз в это время поднялся ветер. Он увидел мальчика на тропинке, подхватил и понес его, как пушинку.
Петьо видел сверху дороги и крыши, он кричал, но никто его не услышал. Ветер мчался и песни свои распевал, и напрасно мальчик на помощь звал.
— Ой, как страшно, — он начал плакать. Ну а слезы стали на землю капать.
— Что такое? — народ говорил удивленно. — Тучи нет — а дождь, и к тому же — соленый?
Долго-долго Петьо летел вместе с ветром. И вечер на землю пришел незаметно. Вот и звезды уже загораться стали. Тут мальчик увидел птичью стаю. Стал он просить:
— Помогите мне, птицы! Мне страшно лететь, я могу разбиться! Хочу домой, уже скоро ночь.
И спросили птицы:
— Как тебе помочь?
Но он оглядел летящую стаю и тихо ответил:
— А я и не знаю…
И промолвила самая главная птица:
— Я этого мальчика знаю, сестрицы. Это маленький, слабый и глупый Петьо. Ничего он не ел, и унес его ветер. В остальном же он мальчик вполне хороший. Принесите ему поскорее крошек!
Птицы крошки для Петьо несли отовсюду. До чего ж это вкусное было блюдо! Ах, как есть захотелось ему почему-то! Тяжелей становился он с каждой минутой. И доев удивительный ужин свой, он спустился с небес и вернулся домой.
Удивляется мама: какое чудо! Дома больше не слышно: «Не стану», «не буду». И когда она ставит на стол обед, Петьо ест.
И забыл он словечко «нет».
Сидел мальчик дома один, рассматривал книжки. Не было ни сестренки у него, ни братишки. Мама и папа были, как всегда, на работе, а бабушка в гости уехала к тете.
Скучно. На улице дождик с утра.
— Ну что же, — сказал себе мальчик, — обедать пора.
Открыл холодильник: вот мясо, вот лечо, а вот солянка. А это? Ах, это консервная банка. Мама купила ее для меня — вот спасибо! Я очень люблю консервы из рыбы.
Мальчик банку открыл, и случилось чудо — выскочила маленькая рыбка оттуда, стала прыгать и бить по столу хвостом, а потом… Знали бы вы, что случилось потом! Она глаза широко открыла и человеческим голосом заговорила:
— Мальчик, я волшебная рыбка. Что в банку попала я — это ошибка. Ты не смотри, что я так мала — сотворила на свете я много зла. Сейчас я глаза открою пошире и стану опаснейшей рыбой в мире!
Не успел мальчик слова произнести, как рыбка открыла глаза и стала расти. Хоть минуту назад она крошкой была, но вот уже стала больше стола, вот она уже больше, чем шкаф у окна, вот уже комната ей тесна! Что делать?! Мальчику несдобровать! В страхе он спрятался под кровать. Но страшная рыба печально вздохнула:
— Меня ты не бойся. Хоть я акула и хоть уж-ж-жас-но я голодна, однако спасителя есть не должна. Я тут немножко еще полежу и историю свою расскажу.
И она начала с недоброй улыбкой:
— Я родилась волшебною рыбкой. Глаза закрываю — маленькой становлюсь, от всех убегаю, любого боюсь. Глаза открываю — становлюсь громадной, голодной, жадной и беспощадной. Три года назад я себе на горе уснула на дне холодного моря и угодила в сеть спозаранку, а после — в эту консервную банку. Но теперь я задумала страшную месть… Впрочем, хватит болтать. Дай мне поесть!
— Но я… я не знаю… Кормить тебя нечем… В кастрюле есть мяса немного. И лечо.
Вздохнула акула:
— Мне этого мало!
И съела ковер, а потом одеяло, и скатерть, и книги, и синие шторы, игрушки, подушки — все съела обжора.
— Я в банке три года не ела ни крошки, — сказала акула и съела все ложки. — Как вкусно! Но зря ты от страха дрожишь. Все съем, но тебя я не трону, малыш.
«Не тронет меня! Но не в этом же дело. Наверно, полдома она уже съела. Что делать? — он думал и думал упорно. — Придумал! В шкафу порошок есть снотворный. Сейчас я устрою, чтоб рыба уснула… Тогда уж я справлюсь с тобою, акула».
И мальчик насыпал везде порошок: на чашки, рубашки, на спальный мешок. И тут же она проглотила все чашки, и спальный мешок, и, конечно, рубашки. И вот, наконец-то, акула зевнула. И вот, наконец-то, акула уснула!
А спать ей, вы знаете, было нельзя. Как только акула закрыла глаза — так сразу же новое чудо случилось, и в малую рыбку она превратилась.
Взял мальчик бумажку и баночку с клеем и рыбке глаза поскорее заклеил, чтоб рыбка глаза открывать не могла и больше на свете не делала зла.
Что дальше?
На место поставил он клей и бросил волшебную рыбку в ручей.
В один прекрасный осенний день надоела человеку его собственная лень. Вытолкнул он ее за порог, запихнул в огромный мешок и стал колотить ее палкой:
— Получай! — приговаривал он. — Тебя мне не жалко. Ходишь за мною повсюду, как тень. Из-за тебя мои дети не ели который уж день. Был я богатым, теперь — бедняк. Ты самый опасный мой враг. И чего ты ко мне прицепилась? Получай по заслугам!..
Заплакала Лень и взмолилась:
— Пощади ты меня, человек, больше я не могу. Отпусти — я далеко-далеко убегу. Другого найду человека, и он меня будет любить…
Но мужик продолжал негодницу бить. И Лень заплакала снова:
— Человек, человек, даю тебе слово: я сделаю так, что ты будешь богатым… Но перестань меня бить, прошу я, как брата.
— Ха-ха-ха! — захохотал человек. — Я бы видеть хотел того, кто от лени разбогател.
— Человек, — хныкала Лень, — коль меня пожалеешь, ты обязательно разбогатеешь. Пусть сама сделать этого я не могу, но зато приведу я тебе слугу — это моя сестрица родная. И будешь ты жить, заботы не зная. Послушай меня, и навсегда ты забудешь, что такое нужда.
И подумал тогда человек:
— А может и вправду я с нуждой распрощаюсь навек?..
И развязал мешок.
Бросилась Лень наутек — от одного двора к другому двору. И скоро привела к человеку сестру. Сказала:
— Служить тебе будет моя дорогая сестра. Она тебе сделает много добра, и скоро ты станешь, как прежде, богат.
— Ладно, — сказал человек, — я сестре твоей рад. Ты прости, что с тобою я был слишком крут. Но скажи, как сестрицу зовут?
— Да какое же это имеет значение? — ответила Лень, еле скрыв огорчение. — Поверь мне, что многие, многие люди сестрицу мою и лелеют, и любят.
— Лень, ты хочешь меня обвести вокруг пальца речами своими! Я желаю узнать ее имя! Неужели ты думаешь, что меня проведешь?
— Ладно, — ответила Лень, — имя сестры моей — Ложь.
— Ха-ха-ха! Значит вместе с тобой и сестрою твоею стану жить я на свете и разбогатею?
— Зря смеешься! Другие, как ты, тоже смеялись вначале, но потом с нашей помощью стали они богачами.
— Подождите, схожу я за другом, он даст мне совет, и тогда я скажу вам, согласен я или нет.
Ушел человеку и вернулся назад через десять минут, и друга с собою привел по имени Труд.
— Послушай, — сказал он Труду, — эти двое хотят подружиться со мной. Говорят, что я стану богат. А привел я тебя, чтоб помог ты, дружок, запихнуть мне их вместе вот в этот мешок!
Ах, как сестры вопили, вырывались, кусались, но ничего не поделаешь — обе в мешке оказались. Труд покрепче мешок завязал и закинул в глубокую реку, чтоб никогда Лень и Ложь не мешали жить человеку.
Но зато с той поры человек и Труд на земле неразлучно живут. Ни одно хорошее дело не делается без труда.
А что человек не стал богачом — не беда! Зато он живет счастливо, достойно и честно.
А стал бы счастливым он, разбогатев, — неизвестно.
На зорьке солнце встало, засияло. Улыбнулось и лучам своим сказало:
— К земле летите, пусть настанет там рассвет, и передайте от меня привет цветам и травам, и деревьям тоже — всем, кто без солнца в мире жить не может.
Лучи ему ответили:
— Летим! Горячий твой привет передадим деревьям, травам, листьям и цветам и только что пробившимся росткам. Мы тронем кроны, мы согреем землю и прорастет зерно, что в почве дремлет.
И в дальний путь отправились лучи — приветливы, светлы и горячи. А солнце долго им смотрело вслед и всем вокруг дарило щедрый свет.
Не знаю, сколько их на землю полетело, но понеслись они, как огненные стрелы. И сразу же на свете рассвело, и сразу стало на земле тепло. Одни лучи согрели в море воду, и сразу же улучшилась погода. Другие заглянули в сад зеленый помочь раскрыться почкам и бутонам. И что есть силы целый день светили третьи, чтоб посильнее загорели дети.
Лучи трудились до зари, забыв усталость, и вечером, когда уже смеркалось, а месяц выплыл в небеса со звездной ратью — они вернулись к солнышку в объятья. И каждый луч рассказывал подробно, как много дел он сделал добрых.
Сказал один:
— Согрел в саду я зернышко.
— Ну что ж, чудесно! — улыбнулось солнышко.
— А я спустился в речку с небосвода, — сказал другой, — и сделал теплой воду. И в ней купалось много взрослых и ребят, а я смотрел на них и был ужасно рад.
Промолвил третий луч:
— А я помог расти пшенице, и она созреет в срок.
Олин лишь лучик в стороне молчал уныло.
— А ты что делал? — солнышко спросило.
— Я виноват… простите… — луч сказал, — я целый день… с ребятами играл.
Тут все лучи заговорили с возмущеньем:
— И речи быть не может о прощенье! Бездельник он! А мы должны трудиться? Да как же так! Куда это годится! Любой из нас, конечно, был бы рад день провести, как наш ленивый брат. За это наказать его придется!..
— Послушайте, друзья, — вмешалось солнце, — хочу я дать вам всем один совет: нельзя решать, кто виноват, кто нет, кто лодырь, кто герой, кто трус, кто смелый, пока не знаем мы, как было дело. Нет, ничего решать без этого нельзя! Пускай нам луч расскажет все, друзья.
— Да что тут скажешь… — луч забормотал, — летел я очень долго и устал. Остановился отдохнуть я наугад, а это оказался детский сад. Шел дождик там… наверно, долго слишком. И было очень скучно ребятишкам. Увидел я, сидит печальный мальчик — и в солнечный я превратился зайчик. Ребята стали бегать и смеяться, шуметь и прыгать и за мной гоняться. Ах, если б видели вы, как резвились дети! День пролетел — а я и не заметил.
И солнце, слушая рассказ, повеселело:
— Ну что же, лучик, сделал доброе ты дело.
— Да, молодец он, — согласились братья, — играть с детьми — вполне достойное занятье. И коли ты развеселил ребят, то значит, ты ни в чем не виноват! А завтра, братец, ты и нас с собой возьми, играть нам тоже хочется с детьми.
— Луч молодец! — решила дружно вся семья.
На том кончается история моя.
Новый топор отправился на работу. Он сказал:
— Я работаю не для почета. Просто ненавижу бурьян и колючки, и я, как известно, не белоручка. Сегодня же вырублю кусты у дороги, в которых уже поселились сороки.
Работал до вечера он, пока солнце светить не устало. И, правда, колючих кустов как не бывало.
На этом топор не остановился, каждый день с утра и до ночи трудился, поскольку старательным был работником: крышу на доме чинил вместе с плотником, в лесу пропадал с дровосеками целыми днями — помогал запасаться на зиму дровами. И даже зимой он работал.
Но время пришло — и опять наступила весна. Радостно вздохнула земля, снова зазеленели поля. И опять работы полно — топор был доволен. Но однажды он шел через поле — смотрит: снова вырос колючий кустарник возле дороги, и опять по нему гуляют сороки!
— Ну и ну! — удивился топор. — Снова вырос кустарник колючий. Да какой высокий и могучий! Зря работал я прошлой весной от зари до заката…
Опечалился он и отправился дальше. Но встретил лопату. Рассказал ей топор о своем огорченье. А лопата в ответ:
— Не могу я помочь, к сожаленью. Ты пошел бы, дружище, к кирке за советом, ведь и она воевала с бурьяном весною и летом.
И пошел наш топор за советом к кирке, а стоял ее дом за оврагом невдалеке. С удивлением смотрит топор: «Да, действительно, странно, почему возле дома кирки ни колючек, ни злого бурьяна?»
И спросил он кирку:
— Объясни, сделай милость. Не пойму, как же так получилось: я не раз вырубал и бурьян, и колючки, вот честное слово! Но весной вырастают они снова и снова. Что толку, скажи, что работаю я неустанно? А у тебя, я смотрю, ни колючек, ни густого бурьяна! Как ты с ними воюешь и с бурьяном упорным?
Отвечала кирка:
— Вырубаю их с корнем!
Уж и не знаю, что это было за имя, но владелец его славился руками своими. Лучше, чем он, никто не плел в этом крае корзины. Был доволен он жизнью, сидел целый день в магазине. Из ракиты он коробы плел и корзинки легко и умело, и хлопала дверь в магазин то и дело. А когда начинался сбор винограда, очень много корзин было сборщикам надо — приходилось тут мастеру поторопиться. А покупатели не могли нахвалиться:
— Эта корзина лет семь или восемь прослужит.
— Посмотри-ка, мой короб нисколько не хуже!
— Да что говорить, замечательный мастер.
— Дай ему, боже, здоровья и счастья!
Но однажды, когда мастер сидел за работой один, таинственный посетитель вошел в магазин. Мастер глазам своим не поверил: посетитель вошел через закрытые двери!
— Ты кто? — мастер спросил как можно невозмутимей.
— Я, — посетитель ответил, — твое имя. Ты прославил меня трудом. Хожу я из дома в дом. Кого ни встречу, все меня уважают. Встречают с улыбкой, с почетом меня провожают. У всех на устах, повсюду известно. Живу я счастливо — скажу тебе честно.
— Я рад за тебя, — ему мастер сказал, — даю тебе честное слово.
И имя ушло подобру-поздорову. А мастеру пришлась эта новость по нраву. «Это, — сказал он себе, — называется слава. Я думал для имени мне работать век суждено, но теперь за меня будет работать оно. Надо побольше ракиты в этот раз привезти!»
Привез целый воз, стал корзины плести. Но не с усердьем, как раньше, а так… как попало.
— К чему надрываться теперь? Только этого мне не хватало?! Пусть поработает имя мое — что в этом плохого? Короб сплету я за час… Полчаса — и корзина готова!
Стали кривыми корзины его, прутья ломались, как спички, но люди шли только к нему в магазин по привычке. Плел он корзины, корзинки, лукошки без счета и рад был, что деньги большие так легко заработал.
Но однажды наш мастер весь день просидел средь корзин: ни один покупатель к нему не пришел в магазин!.. День прошел, два прошло, и четыре, и пять — но никто не хотел корзины его покупать. И как-то под вечер снова к мастеру имя пришло и с тревогой спросило его:
— Человек, что случилось, ответь, ради бога? Все хулят меня, все ругают, в двери стучусь, но никто меня в дом не пускает. Я не согласен мириться с такою судьбой, и поэтому я ухожу… Я прощаюсь с тобой!
Имя исчезло, и мастер остался один. Что ж теперь делать? С грустью он оглядел магазин.
— Понял я, — он сказал, — это была западня. Проклятая жадность и лень погубили меня. Я остался без имени — нету печальней удела. Но я знаю, что нужно делать! Работой своей и руками своими я прославлю опять мое имя!
Он стал со стараньем работать с утра до заката, и были корзины красивы его и прочны, как когда-то.
Но прошли не недели, а долгие, долгие годы, пока его имя прославилось вновь средь народа.
Купили Анче пояс новый — красивый, узенький, лиловый. Обрадовалась Анче:
— Я надену свой новый пояс необыкновенный — пусть смотрит на меня вся наша улица и тонкой талией моей пускай любуется.
И Анче поясок так затянула туго, что мама просто онемела от испуга: как все подруги, дочь была еще вчера, ну а сегодня стала тоньше комара!
Обновку Анче тете показать решила:
— Ну я пошла! — и в гости заспешила.
Сказала тетя:
— Я ждала тебя, дружок. Какой чудесный ты надела поясок! Встречала в городе кого-нибудь едва ли я с такой же тонкой и красивой талией. Как хорошо, что ты ко мне пришла — я столько сладостей сегодня напекла. Сейчас мы будем пить с тобою чай, и все попробовать ты мне пообещай!
Сначала Анче съела пахлаву, потом пирожное, печенье и халву, потом конфеты и со сливами пирог…
Но тут лиловый поясок промолвил: «Ох!»
Я не был там, но слышал от людей, что эту сцену видел воробей. Сказал он Анче, заглянув в окно:
— Чирик! Должна ты выбрать что-нибудь одно: или пирожные, печенье и пирог, или красивый новый поясок!
В одном саду росла когда-то слива. Ах, как была она кудрява и красива! Увидев, как весна в саду хлопочет, она с улыбкой говорила почкам:
— Вы спите — а весна уже смеется. Раскройтесь — будем радоваться солнцу: оно светить не устает на небе синем. Пускай узнают все, как мы красивы!
И почки слушались и сразу раскрывались и с птицами и пчелами шептались. А птицы пели, как им слива нравится — что нет в саду другой такой красавицы.
Дни проходили, и цветы на землю падали, не огорчая дерево, а радуя. Ведь слива знала, что наступит осень, и ветви будут тяжелеть и плодоносить, и радовалась этому безмерно…
Но рядом с садом тем стояла верба. Конечно, и она была красива, цвела весною, но плодов не приносила. Жила она, страдая и терзаясь: ее съедала к гордой сливе зависть. Она твердила:
— У моей соседки пусть ураган все обломает ветки! Хоть я со сливой вовсе и не в ссоре, но пусть скорее у нее засохнет корень. Хоть на соседку я нисколько не в обиде, пусть съест все ее листья жук-вредитель.
А слива не имела представленья о злости вербы, о ее волненьях. Она цвела и становилась все красивей, плоды и радость людям приносила.
А злости вербы не было предела, и постепенно зависть вербу съела. Ни сна она не знала, ни покоя… И стала верба черной и сухою. И все о ней давным-давно забыли: стрекозы, птицы…
И ее срубили.
Безотказно подушка человеку служила, возвращала ему и здоровье и силы. Хоть была, скажем прямо, она не нова, каждый вечер ложилась на нее голова.
— Голове-то, конечно, со мною удобней, родилась я послушной, и мягкой, и доброй, — говорила подушка, тоски не скрывая, — ну а я-то лежу здесь весь век, как больная. До чего же обидно и неправильно это! Как другие, могла бы бродить я по свету. Нет, поверьте, всю жизнь здесь лежать я не буду. Этой ночью, пожалуй, убегу я отсюда.
И лишь звезды украсили темный купол небесный, убежала подушка и во мраке исчезла: через двери во двор, в переулок пустынный, дальше — спящею рощей и притихшей долиной прямо в лес, где во тьме все таинственно тонет, где ее человек ни за что не догонит.
— Здесь, — сказала подушка, — обрету я свободу! Чистый воздух люблю, обожаю природу. В зеленеющих рощах голосистые птицы станут песни мне петь, буду жить, как царица!
Так брела она лесом, погрузившись в мечты, и совсем незаметно угодила в кусты. Все бы, может быть, кончилось благополучно, но шиповник пронзил ее острой колючкой.
— Ох, — сказала подушка и скорей наутек, но остался на ветке шиповника клок.
Застонала бедняжка:
— Ах, боже мой, ух!
Полетели из бедной и перья, и пух.
— Ах, как жаль, не пришлось на свободе пожить! Ведь меня в лесу некому даже зашить.
Тут и сказке конец, но не ставлю я точки. Говорят, этот пух лег на травы, листочки. Воробьи прилетали за ним две недели, чтоб устроить в гнезде пуховые постели. А материю белую осторожно и тихо унесла к себе в норку рано утром зайчиха. Из нее получились три чудесных пеленки, чтоб укутывать в дождик и в холод зайчонка.
В лесу жил заяц. Стал играть он на кларнете. Лес замер в страхе: что стряслось на белом свете? Вой, вопли — как сирена на пожаре!
— Нет, — заяц объявил, — играть я буду на гитаре!
Что за гитара! Заяц был в восторге, и сразу начал с жаром струны дергать. Нет, гитаристом стать, пожалуй, трудно.
— Я буду, — молвил музыкант, — играть на бубне.
Стал заяц в бубен бить что было силы. От страха все зверье в лесу заголосило.
— Молчите! — заяц закричал. — Ну кто там стонет? Не бойтесь, буду я играть на саксофоне.
И снова вопли, скрежет. Что случилось?
— Саксофониста из меня не получилось, — вздохнул косой. — И все же я не огорчен. Моя давнишняя мечта — аккордеон!
Так все и шло б до настоящего момента, но не осталось больше в мире инструментов.
Из жаркой печки искра вылетела смело, внимательно квартиру оглядела:
— Как скучно тут, нет ни сестры, ни брата!..
И вдруг увидела, лежит на кресле вата.
— Послушай, — искра говорит, — я так несчастна! Утешь меня, иначе я погасну. Открой свои объятья мне с любовью, и навсегда друзьями станем мы с тобою.
— Друзьями станем? — рассердилась вата. — Давно известен мне характер твой проклятый. От этой дружбы я сгорю, не так ли? Уйди, а то я позову на помощь каплю!
Что делать, стало искре очень грустно. Но что это лежит на стуле, блузка? Чудесно! Искра к ней:
— Ах, дорогая, позволь, с тобою я немного поиграю. Повеселимся, поиграем в прятки. Ищи меня, сейчас в твои я спрячусь складки!
— Нет, вы послушайте-ка, что она болтает! Мне только с искрой дружбы не хватает! — сказала блузка. — Ишь, играть со мною хочет! Сейчас мой друг каблук тебя растопчет!
— Ну почему со мной дружить вы не хотите? — вздохнула искра. — Растолкуйте, объясните. Вам будет лучше, если я исчезну? Неужто я совсем уж бесполезна?
— Не жалуйся, — сказали вещи хором. — Полезна ты, об этом мы не спорим. Мы против этого не скажем ни словечка. Полезна — но когда сидишь ты в печке.
Вот какую историю я вам расскажу. Стало однажды грустно ежу оттого, что наряд у него слишком колючий.
— Почему же, — сказал он себе, — я такой невезучий? Из-за иголок своих я ни с кем не могу подружиться, все от меня убегают — и звери, и птицы: ведь каждый боится об иглы мои уколоться. Всю жизнь одному бродить мне по лесу придется, хоть столько достойнейших птиц и зверюшек вокруг. Ах, если бы кто-нибудь знал, как нужен мне друг!
— И все-таки, — ежик решил, — я так жить не могу. Пойду — в парикмахерской иглы свои остригу.
Сказано-сделано. Ежик собрался в дорогу. Но на тропинке лесной повстречал он сороку: прыгает, вертится, крыльями машет, стрекочет:
— Эй, расскажи-ка, куда ты собрался, дружочек?
И еж рассказал любопытной сороке, какой он несчастный, какой одинокий, и о том, что решил он подстричь поскорее иголки. Полетела болтунья-сорока, садилась на сосны, на елки, в долину, вдоль тропок-дорожек — всем в лесу рассказала, что стричься отправился ежик.
А ежик по лесу идет, ветер ветки колышет. Вот вдали показалась лесной парикмахерской крыша. Но смотрите, а кто там собрался у входа под елкой?
Еж с удивлением ястреба видит, лисицу и волка.
— Здравствуйте, — он им говорит, — рад, что встретил вас. Как вы живете? Стричься пришли? Парикмахера ждете?
— Нет, — молвил волк, — нам сказала сорока, будто без друга живется тебе одиноко.
— Зря ты печалишься, ежик, — сказала лисица. — Если б ты знал, как хотим мы с тобой подружиться! Ждет тебя мастер, иди, не раздумывай долго. Станем друзьями с тобою, как только ты снимешь иголки.
Еж их послушал, подумал, вздохнул и сказал:
— К счастью, не так уж я глуп, хоть и мал. Стричься раздумал я, братцы. Идите домой. Пусть я колюч. Не беда. Но зато я живой!
Играла в мяч у дома Эля и потеряла бусы — ожерелье — новое, красивое, с камешками синими. Бросила на землю мячик, сидит на лавочке и плачет. Зачем теперь ей этот глупый мяч?..
Котенок прибежал, услышав плач. Уселся прямо на заборе:
— Что тут у вас стряслось? Несчастье? Горе?
Котенку грустно отвечает Эля:
— Я потеряла ожерелье. Его искала час и два, но во дворе высокая трава…
— Не надо плакать! Это горе — не беда. Найду я ожерелье без труда!
— Ну если так, найди его скорее! И камешек тебе я дам из ожерелья.
Искал котенок ожерелье долго-долго в траве зеленой и в бурьяне желтом, и у кустов, и около дорожек, но не нашел и начал плакать тоже.
Узнав об этом, прибежал цыпленок:
— Что тут случилось? Расскажи, котенок!
— Моя подружка, маленькая Эля, играла в мяч и потеряла ожерелье. Его искал я, но найти не смог. Вот если б ты, цыпленок, нам помог!
— Не надо плакать, это горе — не беда. Найду я ожерелье без труда!
— Тогда беги, найди его скорее, и Эля камешки нам даст из ожерелья.
Искал цыпленок ожерелье долго-долго в траве зеленой и в бурьяне желтом, и у кустов, и около дорожек, но не нашел, сел и заплакал тоже.
Откуда ни возьмись среди ветвей веселый появился воробей.
— Чирик-чирик! День добрый! Вот и я! О чем вы слезы льете тут, друзья?
— Подружка наша, маленькая Эля, играла в мяч и потеряла ожерелье. Его искали мы в траве, в листве, в пыли, но отыскать пропажу не смогли.
— Чирик-чирик! Какая ерунда! Найду я ожерелье без труда!
— Тогда ищи, найди его скорее, и Эля камешки нам даст из ожерелья.
И воробей искал пропажу долго-долго в траве зеленой и в бурьяне желтом, и у кустов, и около дорожек, но не нашел, на ветку сел и плачет тоже.
От слез горючих, как известно, мало толку. Но кто там кружится над клумбой? Пчелка! Вычерчивает в воздухе круги.
— Эй, пчелка, стой! Эй, пчелка, помоги! Подружка наша, маленькая Эля, сегодня потеряла ожерелье, а мы его нигде найти не можем.
— Я позову своих сестер, мы вам поможем!
И улетела пчелка с песенкой веселой. И вот уже кружатся всюду пчелы. Все обыскали, облетели, осмотрели — да вот же: под листочком ожерелье!
— Нашли! — смеется Эля. — Как я рада! Вам всем я дам по камешку в награду!
— Зачем подарки нам? — сказал котенок.
— Не нужно! — поддержал его цыпленок.
— Да, да, не нужно, — загудели пчелы, и закружился в танце рой веселый. А воробей сказал:
— Мы все хотели, чтоб снова ты надела ожерелье. Опять смеешься ты и нам ты рада — и лучшего подарка нам не надо!
Не знаю, сколько лет назад жил человек. Он был богат. И вот, доживши до седин, решил открыть он магазин. Он даром слов не говорил и вскоре магазин открыл не хуже чем любой столичный, привез товар себе отличный.
Но тут сказал ему сосед:
— Без вывески торговли нет! И коли вывески не будет, холить к тебе не станут люди.
— Ну что же, друг, не плох совет, — сказал хозяин и чуть свет к себе художника позвал, чтоб тот ему нарисовал такую вывеску для лавки, чтобы всегда была в ней давка, чтоб знатный и простой народ всегда толпился у ворот:
— Хочу я удивить соседей! Ты нарисуй-ка мне медведя.
— Ну что ж, медведя — это можно. Медведя рисовать несложно. Но только, ты поверь, ей-богу, пойдет на это краски много. И знай, чтоб не было обиды: медведи двух бывают видов. Один — привязанный медведь, другой — отвязанный медведь. И должен сразу ты сказать, какого мне нарисовать?
— Да, это дело не простое… Скажи ка, сколько каждый стоит?
— Тот, что отвязан, стоит грош — дешевле ты и не найдешь. Привязанный же стоит три, как ни считай, как ни мудри. Так что подумай и заказывай…
— Мне больше нравится отвязанный.
Не тратил мастер лишних слов. И вот заказ уже готов. Совсем другой у лавки вид, коль вывеска на ней висит! Клиенты, слуги и соседи — все удивляются медведю. Хозяин — гордый и счастливый!.. Но хлынул ночью сильный ливень. Бежит к хозяину сосед:
— На вывеске медведя нет! Я не могу уразуметь, куда девался твой медведь?
И вот, от гнева сам не свой, по мокрой, скользкой мостовой бежит к художнику заказчик:
— Ах ты, бродяга и обманщик! Ты мне немедленно ответь, куда девался мой медведь?
— Постой, хозяин, поостынь, мозгами лучше пораскинь: какой медведь мне был заказан? Ты сам сказал: чтоб был отвязан. И ясно — только дождь пошел, он с лавки слез и в лес ушел. За жадность, братец, ты наказан…
— Рисуй скорей, чтоб был привязан! И к вечеру — ты дай мне слово — должна быть вывеска готова!
Художник и на этот раз исправно выполнил заказ. На вывеске, угрюм и важен, сидит медведь — на цепь посажен. И в дождь, и в снег, и в зной, и в стужу хозяину он верно служит.
И ныне вывеска висит. Народ на вывеску глядит. На ней — привязанный медведь.
Вы приезжайте посмотреть!
Как-то в школе дали Пеньо хрестоматию для чтенья — с рисунками чудесными и очень интересную.
— Ты уж будь, — ему сказали, — аккуратней с книжкой этой!
— Оберни, — ему сказали, — хрестоматию газетой.
К сожаленью, наш мальчишка был неряха и грязнуля, и его валялись книжки в ванне, на полу, на стуле — все разорваны и в пятнах. Что с ним делать — непонятно!
Расскажу я вам, как Пеньо двойку получил за чтенье.
Как-то в ясный день зимой шел из школы он домой. Знали б вы, как он устал! В школе он читал, считал, бегал, радовался, дрался, потому — проголодался: долго тянется денек! И купил он пирожок.
Только откусил кусок — видит, друг бежит куда то.
— Ты куда?
— Я на каток. Там сегодня все ребята.
— На каток? — И тут же Пеньо побежал за ним вприпрыжку. Не раздумывая, Пеньо пирожок засунул в книжку — прямо в хрестоматию. И побежал с приятелем.
Плыл в небе месяц золотой, когда вернулся он домой, бросил ранец свой под стул и немедленно уснул. Да, пришел и сразу лег, позабыв про пирожок.
Ровно в полночь из-под пола дружно выскочили мышки, всей компанией веселой начали копаться в книжках. Смотрят — на шестой странице пирожок лежит с корицей!
Мышки бегают и скачут: вот удача так удача! Будет нынче славный ужин! И, забравшись в ранец, дружно съели пирожок с корицей и из книжки три страницы. На страницах были этих сказки о хороших детях — тех, которые в порядке держат книги и тетрадки.
Дни проходят. Время мчится.
Сел уроки делать Пеньо. Сказку на шестой странице на дом задали по чтенью. Книгу Пеньо открывает — ничего не понимает: вот страница пятая, и за ней — девятая. А шестая где страница? Как читать тут? Как учиться?
Пеньо в грусти и тоске. Пеньо вызвали к доске. Он молчит и ждет подсказки, он не знает этой сказки!
Ну а дальше что случилось?
В журнале двойка появилась.
Хочу спросить я у ребят: а кто же в этом виноват?
Однажды повздорили хвост и голова собаки, и дело у них чуть не дошло до драки. Спорили и на рассвете они, и на закате: кто должен быть спереди и кто должен быть сзади.
— Если б ты только представить могла, — хвост сказал голове, — сколько мне делали зла! В жизни моей светлого не было дня. Ты обернись, посмотри на меня, какой я ободранный и облезлый… Как это случилось — объяснять бесполезно. Скажу лишь одно: если собака от людей убегает — палка непременно по мне попадает. Присядет собака отдохнуть на минуту — колючка вонзится в меня почему-то. Я не видел добра, не знал я покоя… Если б местами мы могли поменяться с тобою!
— Ладно, — сказала в ответ голова, — я согласна. Но учти, быть впереди — ответственно и опасно. Нужно уметь принимать решения и всегда соблюдать правила движения, на все реагировать без промедления — поскольку ты телу даешь направление.
— Не бойся, — откликнулся хвост, — доверься мне смело, — буду внимателен, не забуду про тело. И не с такими справлялся делами!
Что ж, голова согласилась, и они поменялись местами.
Все было в порядке. Недолго, однако.
Воры однажды погнались за собакой. Собака металась по улице, будто слепая: бах — да это же стенка! Бах — да это ж другая! И лишь за деревней, где-то на свалке, собака спаслась от бешеной палки.
А был и другой удивительный случай: собака попала в кустарник колючий. Бежала она ясным днем по широкому логу и, представьте, в знакомом лесу потеряла дорогу. Вернулась собака домой непроглядною ночью, вся в репьях и колючках, вместо шерсти — унылые клочья.
И еще говорили в селе без умолку о том, как погналась однажды собака за волком. Волк к лесу бежит, чтоб найти там спасение, а собака в обратном бежит направлении!
Удивлялся народ:
— Мы такого не видели в жизни, ей богу! Хвост собаке показывает дорогу!
— Тут что-то не так! — раздались голоса. — Скажите, где уши ее? Где глаза?
— Да сразу же видно, — откликнулся кто-то, — собака бежит наобум. Причем тут глаза? Ответьте мне, где ее ум?
И тут, наконец, зарычала собака и рявкнула:
— Это не дело! Насмешки выслушивать мне надоело! Слава богу еще, что осталась жива. А ну, по своим отправляйтесь местам, глупые хвост и голова!
Сколько букв в алфавите, все знают прекрасно. И конечно, ребята, о буквах вы слышали гласных, согласных. Но вряд ли вы знаете об их характерах разных.
Представьте, некоторые из них — неуживчивы и сварливы, а другие — добры, веселы, справедливы. Одни обожают скандалы и ссоры, другие ведут лишь приятные разговоры.
Буква «С» например, от кого-то узнала, что «З» про нее говорит что попало. Будто невежа она и грубиянка и похожа на сломанную баранку.
— Я — на баранку? — «С» возмутилась. — А ты, дорогая подружка, удивительно напоминаешь большую лягушку!
— «З», извинись! — сказала соседке добрая «И», — Несправедливы обвиненья твои.
— Извиниться? Только этого мне не хватает! Я должна извиняться перед тем, кто меня оскорбляет?
— Не могу ни минуты оставаться я тут. Буква «С», я подам на тебя за оскорбление в суд.
— Нет, — ответила «С», — это ты оскорбила меня, значит, я в суд подам на тебя, и посмотрим, что скажет судья.
— Не сомневаюсь, что я в нашей ссоре права…
Буквы отправились в суд. А судьей там была буква «А».
— Расскажите-ка мне, что случилось, — сказала она. — Я во всем разобраться подробно должна.
— «З» посмела баранкой меня обозвать, и за это должны вы ее наказать!
— Это «С» оскорбила меня, хоть была мне когда-то подружкой, и при всех назвала меня… стыдно сказать вам… лягушкой!
Буква «А» все обдумала, взвесила и объявила:
— Обе вы виноваты, и вас помирить я не в силах. Но поскольку закон соблюдать я обязана, обе будете вы справедливо наказаны. Итак, слушайте мой приговор: во избежание новых скандалов и ссор, чтоб царил в алфавите покой и порядок, никогда и нигде стоять вы не будете рядом!
И с тех пор — это вам подтвердит любой из ребят — «З» и «С» в нашей речи рядом почти никогда не стоят.
Мама Петьо принесла подарок — новый голубой воздушный шарик. Вы бы знали, как был мальчик рад! Взял он шарик и помчался в сад. Он бежит, а шарик в небо рвется — видно улететь он хочет к солнцу.
Ветер в тихий сад ворвался вдруг, вырвал шарик он у мальчика из рук. Посмотрите, шарик ввысь летит! И на солнце весело блестит. Вот летит уже он несколько минут, смотрит — два огромных облака плывут. И представьте, видит шарик голубой: ссорятся они и рвутся в бой. Судя по всему, через мгновенье разгорится в небе страшное сраженье с молниями, вспышками и треском, с грохотом небесного оркестра.
Только вдруг на небе что-то изменилось: облако одно остановилось. Видит, шарик по небу летит и на солнце весело блестит. Удивилось: «Что это такое круглое летит и голубое?» А потом подумало с испугом: «Может, с ним нам воевать, а не друг с другом?»
И дрожит другое облако от страха: «Зря, наверно, я ввязалось в драку. Вон какие у врага снаряды! С ним, пожалуй, ссориться не надо…»
Ну а шарик наш все выше поднимался, наконец, он с облаками поравнялся. Облака сказали:
— Ой-ой-ой!
Но… внезапно лопнул шарик голубой. Ах как жалко! Испустил он дух с громким звуком:
— Бух!
Испугались облака. Что было сил побежали — сразу дождь заморосил. Но спокойный дождик — тот, что людям друг, а не буря, что ломает все вокруг.
Жадно пили влагу нивы и поля, и про шарик долго помнила земля.
Жил маленький рак по имени Рачо у моря. Жил и не знал ни печали, ни горя. Добрый он был — добрей многих рыб и зверей, но не было у него ни приятелей, ни друзей.
— Эй, рак, — дразнили его все вокруг, — не пяться назад!
А разве в походке своей он виноват? Он себе пятится и ни словечка в ответ. И все-таки грустно, если товарища нет.
Однажды отправился Рачо гулять и для красы повыше задрал свои удалые усы. Ползет по скале и ворчит: «Для прогулки не слишком удобный выбрал я путь…» Устал наш герой и в расщелине сел отдохнуть. Посидел, помечтал, подремал — отдохнул.
В это время в расщелину солнечный луч заглянул:
— Здравствуй! Сидеть надоело за тучей мне целыми днями!
Цепко схватил его Рачо и перерезал клешнями. К усам привязал он сияющий луч золотой и заспешил по той же дороге обратно, домой. Нырнул в глубину он морскую, где было веками темно — и словно прожектор, луч осветил каменистое дно. Плавал наш маленький рак, слушал шепоты темных глубин, и никогда уже больше он не был один. Плыли на свет непонятный рыб косяки: окуни, кильки, кефаль и бычки. Только нырнет он в волну — собираются рыбы вокруг, будто бычкам и селедкам он лучший, единственный друг.
— Плывите сюда! — населенью морскому кричали дельфины. — Маленький рак освещает солнечным светом глубины! Подобного чуда не знают другие моря…
Чудесная новость дошла до морского царя. Стукнул он жезлом по дну и сказал своим слугам:
— Идите! И знаменитого рака ко мне приведите!
Слуги, увидев сиянье, немедленно Рачо нашли, схватили и к морскому царю привели. Сразу же стала вода, словно в сказке, светла. Подводный дворец засиял, заблестели его купола. Царь встал во весь рост и промолвил, суров и могуч:
— Ты, рак, уходи, но оставь мне свой солнечный луч. Должно быть светло, когда я восседаю на троне. Бычки, привяжите-ка луч к моей драгоценной короне!
Рыбы тотчас исполнили царскую волю — лишь бы царь не сердился, лишь бы царь был доволен.
Спорить с царем маленький рак не имел никакого желанья, но жаль ему стало, что больше в глубинах морских никто не увидит сиянья. И Рачо сказал:
— Не для этого в горы за лучом я ходил! Оставь его, царь, среди моря, чтобы всем он светил.
— Ишь ты! — разгневался царь. — Он вступает со мной в разговоры. Бросьте в темницу его да проверьте замки и запоры!
Скоро история эта стала повсюду известна: в море, на суше и даже под сводом небесным. Солнце услышало тоже о возмутительном случае этом и над подводным дворцом засияло неистовым светом:
— Мириться с разбоем и грубостью я не могу, не хочу. Этого деспота я навсегда проучу! Выходки злого царя мне терпеть надоело…
Стало светить оно так, что вода над дворцом закипела.
— Беда! Это луч виноват, — царь воскликнул, увидев кипящую воду. — Рачо, бери поскорее свой луч!.. Отпустите его на свободу!
К берегу Рачо поплыл, и сиянье луча ему путь освещало.
А потом он отправился снова туда, где громадные высятся скалы. И когда появилось веселое солнце на своде небесном, отрезанный луч водворил он на прежнее место.
— Теперь все в порядке! — Рачо воскликнул счастливо. — Пусть солнышко светит всем поровну и справедливо.
Мама сказала:
— Послушайте, вы не могли бы ответить, когда я услышу от Петьо — «спасибо»? Мой сын никому не сказал еще этого слова — а может быть, даже не знает он слова такого? Как слову «спасибо» его научить? А может, его нужно просто лечить?
— Да что ты! — откликнулся дедушка. — Проще простого его научить говорить это слово. Я вам обещаю, что будет упрямый наш Петьо его говорить с удовольствием взрослым и детям.
И дедушка с улицы внука позвал и внуку сказал:
— Я ходил на базар. Все можно купить там, любые товары: ковры, одеяла, ножи, самовары; любые продукты: и сласти, и фрукты, картошку, и мясо, и рыбу. Но стоит дороже всего там слово «спасибо».
— Ах, дед, мне не нужно коврижки медовой. Мы завтра же купим с тобой это слово.
— Да что ты? Такому, дружок, не бывать! Мы сами слова эти станем с тобой продавать.
— Согласен, но только скажи мне сперва, где мы-то возьмем дорогие слова?
— Да я все придумал, придумал хитро: поставь в огороде большое ведро, и целые дни, до вечерней зари, ты слово «спасибо» в него говори. Когда его нужно сказать — не молчи, а сразу в ведро его громко кричи. В субботу я снова пойду на базар, туда отнесу наш бесценный товар. Слова дорогие продам без труда, и славно с тобой заживем мы тогда. Давай, принимайся за дело скорее!
Понравилась мальчику эта затея. И в полдень, и вечером, и на рассвете твердил он «спасибо» и взрослым, и детям. И в солнце, и в дождик — в любую погоду «спасибо», «спасибо» неслось с огорода.
Но вот и суббота. На рынок чуть свет с ведром драгоценным отправился дед. С каким нетерпеньем ждал дедушку Петьо! И вечером возле ворот его встретил.
— Что ж, — дед улыбнулся, — «спасибо» купили и деньги немалые мне заплатили. Купил я на них и картошки, и рыбы — вот видишь, как дорого стоит «спасибо». По правде сказать, заслужил ты подарок — тебе на базаре купил я фонарик.
Ах, как же был Петьо фонарику рад! Сказал он «спасибо» раз десять подряд. Сказал он «спасибо» и маме, и деду, и — вы не поверите — даже соседу!
А вечером дедушка внука позвал, а вечером дедушка внуку сказал:
— Сейчас сообщили приятели мне: другие слова теперь стали в цене. Сказали: коль деньги иметь вы хотите, тогда собирайте в ведро «извините».
В небольшом селенье, которого даже на карте нет, жил да был один дед. Каждое утро он уходил из села, какая бы погода на дворе ни была. А возвращался под вечер, в сумерки синие, с огромной корзиной… Но что же носил он в корзине?
Очень хотелось ребятам про это узнать и разведать. Как-то под вечер они на окраине встретили деда:
— Дедушка, мы не можем никак угадать уже несколько дней, что ты носишь в корзине своей?
— Хорошо, — улыбнулся старик, — я вам правду скажу. В этой корзине я солнце ношу.
— Не верим! — сказали ребята. — Зачем тебе солнце? К тому же мы знаем, что в руки оно не дается.
— А я свое солнце посылаю по почте любимому внуку в город далекий, где трудную он изучает науку.
Больше ребята его ни о чем не спросили, но так и не поняли, что же он носит в корзине. Многое знали из книжек они и слышали в школе, но кто ж отправляет солнце посылкой и бандеролью?
Но однажды под вечер старик на дороге опять появился с тяжелой корзиной. И возле ребят остановился.
— Идите сюда поскорей, — говорит и смеется, — хотите, я каждому дам по горсточке солнца? Солнышко это сегодня собрал я в долине…
Корзину открыл и… орехи достал из корзины.
— Под каждой скорлупкой, ребята, сердце солнышка бьется. Ни один бы орех не родился, если бы в небе не было солнца!
В одном огороде овощи жили. Жили, дружили, ни о чем не тужили. Но однажды на грядках возле забора между ними вспыхнула страшная ссора.
Перец сказал:
— Помидор, твои листья прямо над веткой моею нависли. Но каждому здесь обозначено место. А ну-ка подвинься, уж больно мне тесно!
— Ах, Перец, прожить ты не можешь без ссор, — сердито ответил ему Помидор.
— У тебя, Помидор, отвратительный нрав, — сказал Огурец. — Перец, в общем-то, прав!
— Молчи, Огурец, твои плети-побеги на грядки чужие совершают набеги.
— Командовать всеми уж слишком привык ты! Следи, Помидор, за соседкою Тыквой. Нет угла, где б ее не раскинулись плети, и нам уже жить невозможно на свете.
Откликнулась Тыква:
— Эй, Огурец! Да может быть, ты замолчишь наконец? К чему этот глупый, бессмысленный спор — ведь к вечеру ты попадешь в таратор![1]
— А ты… Хоть удобно устроилась тут, но тыквенник скоро из тебя испекут!
Взмолилась Фасоль:
— Замолчите, друзья! В подобных условиях жить просто нельзя. Я, слушая вас, засыхаю с тоски — как вырастить мне молодые стручки?
— В нашей ссоре один Помидор виноват! — Горький Перец сказал. — Попадет он в салат.
— Ты бы, Перец, молчал, тебе хвастаться нечем: слышал я, из тебя завтра сделают лечо.
— А тебе, Огурец, задираться негоже — ведь сдерут с тебя скоро зеленую кожу!..
Ну и ну! В этот день в огороде на грядках разгорелась не ссора — настоящая схватка! Начались обвиненья, упреки, угрозы.
Но промолвила тихо красавица Роза:
— Ах, зачем же вы ссоритесь? Зачем вы бранитесь? Это славно, что людям вы все пригодитесь. Хорошо, что вас любят везде и повсюду, что из вас можно сделать чудесные блюда. Никого из вас люди не забывают: каждый день поливают, от ветров укрывают, потому что вы людям необходимы. Очень ценят они в овощах витамины. В вас спасенье для них в период гриппозный. Так, пожалуйста, будьте немного серьезней!
Расскажу я вам сказку, друзья, как два маленьких воробья в лес полетели, за речку, за мельницу — защиты искать у Старой Медведицы.
Стало в городе трудно жить воробьишкам, не дают им покоя озорные мальчишки. Не кормят, стреляют в них из рогаток. Скажите, а в чем воробьи виноваты? Теперь и опасно стало, и голодно жить воробьям в их маленьком городе.
Два воробья очень долго летели — не день и не ночь, а две долгих недели, и, наконец, увидали Медведицу: сидит на поляне, на солнышке греется.
— Бабушка, здравствуй, — они ей сказали, — как же тебя мы долго искали! И не смотри ты на нас так сердито, мы прилетели к тебе за защитой. Может быть, знаешь ты хоть понаслышке, что в городе есть озорные мальчишки. Стреляют они в воробьев из рогатки, и мы улетаем от них без оглядки. Летом, зимою и днями весенними нет нам от них никакого спасения.
Грозно и зло заревела Медведица — завертелись от рева крылья у мельницы, задрожали долины, деревья и горы, услышал тот рев и маленький город.
Мальчишки от ужаса задрожали и прятаться по домам побежали: сидят кто в шкафу, кто за печкой, кто в кадке, и даже боятся смотреть на рогатки.
— Умойся, Желудь, грязным плохо быть, не так ли?
— А чем умыться мне?
— Росой. Прозрачной каплей.
И Желудь спрыгнул с ветки и на луг пошел, и каплю на резном листе нашел. Блестело солнце в капельке веселой!
Обрадовался, засмеялся Желудь:
— Сейчас умоюсь и красивым стану, братцы! Но я не знаю, как росою умываться? И надо ль шапку мне снимать при умывании? Ах, почему я это не узнал заранее!
Ну что тут скажешь. Да, вопрос тяжелый…
Отправился к знакомой Шишке Желудь:
— Скажи, когда лицо росою умывают, снимают шапку или не снимают?
— Похоже, Желудь надо мною издевается! — сказала Шишка. — Кто же в шапке умывается?
Снял шапку Желудь и пошел на луг.
Но капли высохли. И ни одной вокруг.
Младшему братишке Лило Цветана ручку подарила, чтоб мальчик новой авторучкой писал и грамотней, и лучше.
Но стало интересно Лило, где помещаются чернила. Он колпачки все отвинтил, потом их снова завинтил.
— Теперь, — сказал он, — все в порядке! — И положив на стол тетрадки, стал аккуратно, со стараньем писать домашнее заданье.
Вы думаете, это просто — расставить правильно вопросы, и двоеточия, и точки, и чтоб прямые были строчки?
Но будет вам узнать приятно, что Лило пишет аккуратно, что среди взрослых и детей он самый главный грамотей!
Ох, рано Лило стал гордиться: упала клякса на страницу… Потом еще четыре кляксы чернее самой черной ваксы. Какая грязная страница!
— Цветана, ручка не годится!
Но девочка сказала брату:
— Да разве ручка виновата? Ведь ты — теперь уж не хитри — смотрел, что у нее внутри и где она чернила прячет? Теперь же авторучка плачет: все буквы у тебя кривые, не там ты ставишь запятые, тут не поставил ты вопрос… Как удержаться ей от слез?
Жил-был мячик. Очень озорной. Мял цветы на клумбах он весной. Как страдали и печалились, бедняжки, — розы и тюльпаны, и ромашки.
— Нашим огорченьям нет конца! — говорили молодые деревца. — Ветки нам все время он ломает, уговоров никаких не понимает.
Жаловалась молодая травка:
— Достает меня он и под лавкой! И теперь я знаю: плачь — не плачь, все равно тебя истопчет мяч.
Что тут говорить! Беда, беда! Скачет мяч весь день туда-сюда, прыгает весь день то вверх, то вниз, то через забор, то снова ввысь. Стонет двор, вздыхает грустно сад. Бух! — И листья с дерева летят. Бух! — Как черный коршун с высоты, мяч летит, и сломаны цветы.
Так бы все и шло, когда б не случай: мяч в кустарник полетел колючий.
— Стой! — ему сказали два дрозда. — Там колючки, не ходи туда!
— Не нуждаюсь я ни в чьих советах! Разве мало поломал я веток? Как взлечу, как прыгну с высоты — обломаю все колючие кусты! Вот смотрите!
Взял и прыгнул — бух!
И, конечно, испустил он дух. На шипе, как тряпка, он повис и не прыгал больше — вверх и вниз.
Делал художник рисунки для книжки. Нарисовал на листе он веселую мышку. Рядом — большую красивую кошку. Закончив работу, прилег отдохнуть он немножко.
Проснувшись, на лист посмотрел и не понял спросонок: куда же девался веселый мышонок? Вот сад на картинке, скамейка, дорожка. Но где же мышонок? Ну да, его слопала кошка!
И снова художник рисует мышонка на той же картинке: сидит он на солнышке, шерстка сверкает на спинке. А чтоб его кошка не съела, меж ними рисует забор. В заборе калитка, а на калитке — запор.
Ночь наступила, художник отправился спать. Кошка глядит на мышонка — ах, как же мышонка достать? Но что это? Ластик лежит с тетрадкою рядом. Кошка к нему:
— Сотри, если можешь, вот эту ограду!
Стер ластик ограду — привычное дело. И кошка мышонка немедленно съела.
Утром художник воскликнул:
— Ну это уж слишком! Каждую ночь кошка съедает по мышке! Из-за ее аппетита не движется дальше работа. Так не годится! Должен придумать я что-то.
И снова мышонка нарисовал, но однако рядом с мышонком на белом листе появилась собака.
Вечер настал. Не бывало у кошки такого еще аппетита! К мышке приблизилась, но заворчала собака сердито. Вернулась назад. Посидела немножко и к мышке опять — но опять зарычала собака на кошку. И так десять раз все начиналось сначала. Охраняла собака мышонка и на кошку рычала.
Небеса посветлели. Луч солнечный тучку проткнул — любопытен и тонок. И встретил рассвет живой и довольный мышонок.
Художник пришел, чтобы дальше работать над книжкой — ну что ж, все на месте: собака, и кошка, и мышка. Собака сидит и следит, чтобы кошка мышонка не съела украдкой.
Художник наш тоже доволен.
Все в полном порядке!
Лег Петьо спать, глаза закрыл. И все слова, что днем он говорил, вдруг перед ним, как на экране, появились — внезапно ожили, зашевелились.
Рассеянно, как будто невзначай, сначала появилось слово «дай» — словечко, что меж слов других так знаменито. А вслед за ним шагала многочисленная свита: одетые в тяжелую парчу слова «мое», «отдайте» и «хочу». А с ними рядом в бархатной ливрее слова «не знаю», «не отдам» и «не умею». И небольшой отдельной группой в свите шли «мне нужны», «желаю» и «купите».
Слова все эти говорил наш Петьо раз в десять чаще, чем другие дети:
— Хочу игрушку! Дайте то и дайте это! Дай, мама, мне халвы! Купи конфету!
…Как только гасла неба синева, здесь собирались эти фразы и слова. По кругу шествовали, пели, танцевали и все слова другие прогоняли. И восходило слово «дай» на трон, и крики радости неслись со всех сторон.
Но вот однажды, среди праздника такого, возникло новое, неведомое слово и объявило голосом глухим:
— Я вас приветствую! Меня зовут «режим». Послушайте, так дальше жить нельзя! Пришли со мной сюда мои друзья: слова «возьмите», «знаю», «помогу», «пожалуйста», «умею» и «могу». Все, что творится здесь, нас так тревожит! И дальше продолжаться так не может. Словечко «дай» поцарствовало всласть, дана ему большая слишком власть. Оно все время нарушает все законы, и мы решили свергнуть его с трона!
Конечно, слово «дай» сопротивлялось, кричало, возмущалось, упиралось, звало на помощь! Но его друзья и слуги исчезли, скрылись, спрятались в испуге.
Лишившись трона, слово «дай» мгновенно утихло, словом став обыкновенным.
И стали жить слова одним семейством дружным. И почему-то Петьо стал послушным.
Вам объяснять, я думаю, не нужно, что мальчик должен быть всегда послушным. Все это знают, но — какая жалость! — у Петьо это ну никак не получалось.
Случалось и такое иногда — дед позовет его:
— Иди сюда!
А Петьо деда будто и не слышит — играет в мячик или лазает по крыше.
Но дед никак не может к этому привыкнуть. Бывает, что рассердится и крикнет:
— Эй, лодырь, принеси из дома лейку и клумбу с георгинами полей-ка!
Но с лейкою спешить не будет Петьо, подумает немного и ответит:
— Сейчас полью, ты не сердись напрасно, но только расскажи сначала сказку.
— Ну если так, то возражений нет, — с улыбкой отвечает внуку дед.
И он рассказывает сказку не спеша, а Петьо слушает, волнуясь, чуть дыша, как заяц от лисицы убегает… Вдруг дедушка рассказ свой прерывает:
— Забыл, что дальше… Что же с памятью моей? Я буду вспоминать, а ты цветы полей.
И Петьо вскакивает мигом со скамейки и мчится в дом, потом из дома — с лейкой, и ни минуты даром не теряет — он все цветы на клумбе поливает. Когда полил анютины он глазки, как раз и вспомнил дед конец у сказки.
Проходит день, дед снова просит внука:
— Сходи в сарай и принеси-ка лука!
— Пожалуйста! Я принесу хоть связку, но только расскажи сначала сказку.
— Ну ладно, расскажу тебе я, Петьо, как жил один чудак на белом свете, как над злодеями он одержал победу…
А Петьо слушает и глаз не сводит с деда: какие сказки интересные бывают!
Но дедушка рассказ свой прерывает:
— А что же дальше? Я забыл… А ну-ка, пока я думаю, ты принеси мне лука.
И Петьо, ни минуты не теряя, бежит за дом и лук приносит из сарая, а заодно чеснок — большую связку. А дед за это время вспомнил сказку.
И с той поры, что дедушка ни просит, внук сразу делает, находит и приносит, копает, убирает, прибивает…
И сказок дедушка уже не забывает.
В каком-то подвале мышка нашла чудесную книжку (там были такие картинки!), взвалила ее на спинку и сказала:
— Как раз для моих мышат. Пусть смотрят картинки, если хотят. То-то обрадуется детвора! К тому же читать им учиться пора. Ведь самые умные мышки непременно читают книжки.
И она с огромным трудом притащила книгу в свой дом.
Закричали мышата:
— Мама пришла! Книжку с картинками принесла. Не хотим гулять, не хотим играть — будем новую книжку читать!
Открыли книгу на первой странице, а там нарисованы колосья пшеницы.
Грыз-грыз, грыз-грыз… — прочли они первый лист.
А на следущей странице нарисована булка с корицей.
Грыз-грыз, грыз-грыз… — прочитали они и второй лист.
А на третьей странице — пудинг творожный. Уж тут утерпеть никак невозможно! Грыз-грыз, грыз-грыз…
И взялись они за четвертый лист. Но оттуда огромный котище на мышат таращит глазища!
— Ой! — запищали мышата. — Беда!
И разбежались скорей — кто куда.
Случается такое очень редко, но как-то в дневнике поспорили отметки.
Сказала двойка, еле сдерживая слезы:
— Все злятся на меня и смотрят косо. Скажите, разве это справедливо? Как будто я неаккуратна и болтлива, как будто я в ошибках виновата, а не лентяи, непослушные ребята! Вот вырасти бы мне на единицу и тройкой стать — могла бы я собой гордиться!
Но тройка ей ответила печально:
— Твоими я удивлена речами. Что из того, что чуть побольше я, сестрица? Никто на свете мною не гордится. Недружелюбны все со мною и суровы, и в жизни доброго не слышала я слова. Вот вырасти бы мне на единицу и стать четверкой — я б могла собой гордиться.
Четверка голос подала несмело:
— Ох, я бы тоже вырасти хотела! Хоть все вокруг ко мне относятся неплохо, порою трудно удержаться мне от вздоха при мысли, что всего лишь единица нужна, чтоб мне в пятерку превратиться. Все рады мне, но только с оговоркой, что обязательно я стать должна пятеркой.
Откликнулась пятерка:
— Ах, друзья, хотя отметки лучшей нет, чем я, но коль стою одна я на странице, с кем мне дружить, с кем радостью делиться? Одна я вовсе не имею силы, и жизнь моя печальна и уныла. Мне кажется, что я живу в пустыне… Я вам решила помогать отныне, чтобы пятерками вы тоже стали. И не беда, что будет трудно вам вначале. Зато добьетесь вы и славы, и почета. Итак, друзья, беремся за работу!
Я вам расскажу, как знакомый наш Пеньо делал однажды уроки по чтенью. Прочел он рассказ о лужайке лесной, заросшей высокой душистой травой; о том, как склонились над нею березы, как пчелы танцуют над ней и стрекозы, и травы под ветром колышутся волнами…
— Нет, — Пеньо подумал, — картина не полная. Тут есть что дополнить, вот честное слово!..
И нарисовал прямо в книжке корову.
Когда все затихло и ночь опустилась, ах, если б вы знали, что в книжке случилось!
Поскольку корова ужасно была голодна — что было на этой лужайке, все съела она: густую траву, и листву, и ромашки, сжевала и здравец, и белую кашку — но даже и этого было ей мало! Корова и строчки в рассказе сжевала.
А утром наш Пеньо является в класс. Он должен читать о лужайке рассказ. У Пеньо сегодня уроки готовы! И он открывает страницу с коровой.
И читает:
Слушал весь класс с большим удивленьем рассказ, что читал на уроке наш Пеньо. Но друзьям не обмолвился мальчик ни словом, что съела слова в его книжке корова.
Добавлю, коль вас это интересует: наш Пеньо на книжках уже не рисует!
Однажды хитрая Лиса поймала жирного гуся.
— Как раз такой мне гусь и нужен, чтобы устроить славный ужин и чтоб наесться до отвала… Зажарю я его, пожалуй.
От нетерпенья чуть жива, Лиса несет домой дрова и сразу разжигает печь, чтобы гуся скорей испечь. Ах, как торопится плутовка засунуть ужин свой в духовку! Ну ладно, будет суетиться, и у печи она садится.
Я рассказать вам не берусь, как пах чудесно этот гусь! Какое слышалось шипенье! С каким великим нетерпеньем сидела у печи Лиса, наверно, целых полчаса!
Ну хватит! Гусь готов! И вдруг раздался в дверь тут чей-то стук. Да кто же это? Вот досада! Но дверь открыть, конечно, надо. И что ж? Соседка — рыжий хвостик, пришла без приглашенья в гости.
— Лисичка, — говорит соседка, — как жаль, что видимся мы редко. Я вечер провести решила с тобой, Лиса, с кумою милой.
— Да-да, кума, я очень рада. Почаще видеться нам надо. Когда б была я посвободней, я и сама зашла б сегодня.
Соседка в комнату проходит.
Лиса с духовки глаз не сводит.
— Хочу тебе, Лиса, поведать… — И начинается беседа. О том, о сем, про то, про это — и все, конечно, по секрету.
Лиса молчит, а мысли все — лишь о зажаренном гусе.
«Ну до чего она некстати! Невежа, хвост кладет на скатерть. Все говорит и говорит, а гусь, наверное, сгорит! Ну как спастись от новостей и от непрошенных гостей?»
Трещит соседка, как сорока, что от охоты нету прока и что не ела много дней, что жить становится трудней…
Молчит Лиса, а мысли все — конечно, только о гусе.
«Небось, уйдет она не скоро, а угостить ее, обжору, так не достанется самой. Скорей бы шла она домой! Пусть даже подгорит мой гусь, но с нею я не поделюсь. Ведь гусь один, голодных — тьма. Я лучше съем его сама».
Часы идут. Вот ночь настала. И, наконец, соседка встала:
— Ну что ж, пожалуй, мне пора. Не оставаться ж до утра! Спасибо, было очень мило.
Лиса соседку проводила, чуть постояла на крылечке, потом прыжком — к погасшей печке! Зрачки от жадности дрожат!
А в печке… угольки лежат.
— Ах, боже мой, какая жалость! Не так уж мало мне б досталось, когда б соседке я дала погрызть хотя бы полкрыла…
Погас огонь. Остыла печь. Лисе пришлось голодной лечь. Но верьте мне, теперь Лисице гусь каждой ночью будет сниться!
Пошел погулять я на луг серебристый, сорвал одуванчик большой и пушистый и поднял его над собой, будто зонтик, тучу заметив на горизонте.
Но тут налетел ветер яростный южный, и я полетел, как на шаре воздушном, над домом и лесом, над горною кручей, навстречу далеким клубящимся тучам. И облако вскоре догнало меня. Как было похоже оно на коня! Я прыгнул на белую спину его, и мы понеслись, не боясь ничего.
А там, над горой, где ночуют туманы, уже собрались облака-великаны и сумрачных туч кочевая орда. А мой белый конь мчался прямо туда! Тут гром загремел — и зловещ, и тревожен, но сразу я выхватил шпагу из ножен. И молниями небеса осветились, но в тот же момент наши шпаги скрестились!
Но вы-то, друзья, понимаете сами: нельзя одному воевать с небесами. Пройдет всего-навсего десять минут — и в плен меня грозные тучи возьмут!..
Но в это мгновение вдруг из-за тучи — поверите ль? — выглянул солнечный лучик, увидел мой луг серебристый вдали и сразу с улыбкой коснулся земли.
По этому лучику, как по веревке, на луг серебристый спустился я ловко. И вот перед вами я — цел, невредим, и снова по травам иду золотым, и тучи вдали не пугают меня…
Но жалко мне белого чудо-коня.
Таратор — холодный суп из кислого молока, огурцов и орехов.