— Ну а он чё?

— Шарпан-то? Шарпан меня спрашивает: «А чего ты умеешь?» Стрелять, говорю, умею. А он: «Это мы сейчас проверим». И здоровому такому, который меня привел, говорит…

— Митяю.

— Ну да, Митяю говорит: «Дай ей ствол», — и кивает так по-особенному. А сам снова ко мне: где бывала, какие края знаешь? Я отвечаю: там-то и там-то, делаю вид, что не гляжу, как Митяй у меня за спиной свой револьвер разряжает. Револьвер такой здоровенный, патроны под заказ, видно, ему делают, а на поясе кармашки для патронов. Так я, пока он меня к Шарпану вел, парочку стянула. Вот он, значит, сует свой ствол разряженный, а Шарпан и командует: «Стреляй мне в лоб, прямо в середину. Если попадешь, не сдрейфишь, то беру тебя стрелком. Мне охранники всегда требуются». И скалится этак ласково. Я туда-сюда глазами, будто забоялась, а он и рад, Шарпан-то. Следит за моим взглядом, на руки не смотрит. — Йоля[1] вспомнила, как нарочно прикусила губу и шмыгала носом, будто вот-вот слезу пустит. Сейчас ей было весело рассказывать, а тогда сердце ёкало, конечно.

— Радостный человек Шарпан, любит пошутить, — вставил Киря.

— Так и я тоже радостная. Пока он веселился, я патрон-то и зарядила. Взвожу курок, он все радуется, и Митяй за спиной у меня тоже радуется. Дала им маленько порадоваться, потом револьвер поднимаю. Вроде боязно мне — то нацелю Шарпану в лобешник, то ствол отведу вбок… Потом — раз! — вскидываю над собой и ба-бах в потолок. А уж второй выстрел — точно в лоб, но патрона нет, щелкнул курок, и только. Вот тут-то самая смехота и началась. — Вспомнив смехоту, Йоля улыбнулась.

— Представляю, да… — глубокомысленно вздохнул Киря.

— Ага. Я стою, на меня с потолка труха сыпется, Шарпан сидит весь бледный, аж посинел маленько. Народ в двери ломится — как же так, у хозяина стрельба, не случилось ли чего? Митяй, тот грох на колени! «Разрядил, — бормочет, — чтоб меня некроз взял, разрядил!»

Киря тоже улыбнулся, растянув морщинистое запыленное лицо:

— Да, дела… Но работу тебе Шарпан все-таки дал.

— А как же. Чего бы я иначе с тобой тряслась на мотоциклетке на этой? Объяснила, откуда патрон у меня, Митяй уже с коленок встал, кармашки на ремне проверил, весь красный сделался. Но смолчал, хотя сильно на меня сердитый был. Я ему потом объяснила: не сердись, дядька Митяй, очень мне служба нужна, до зарезу надо пристроиться, скоро ж сезон дождей, никуда отсюда не денусь, мне бы переждать…

— Ну и ладно, — заключил Киря. — Вот и ты при деле, и мне веселее. Не то пришлось бы одному катить на прииск.

Киря был мужик спокойный, возраста немолодого и попутчик вполне подходящий. Одно в нем Йоле не очень нравилось — любил, чтобы ему что-то рассказывали, пока он мотоциклетку ведет. Даже не важно что, лишь бы орал кто-то над ухом сквозь рев мотора и лязг подвески. Эту историю, как ее Шарпан на службу принимал, Йоля уже в третий раз повторяла.

— Здесь поворот, — объявил Киря, — от караванной дороги уходим.

Мотоциклетка, рыча, запрыгала, выбираясь из накатанной колеи.

— А далеко еще?

— Да считай две трети пути отмахали. И самое опасное место уже проехали. Бандиты какие, они на караванную дорогу выходят. А здесь края безлюдные, безводные, и никаких тебе бандитов. Разве что орда мутантская нагрянет, так что ты по сторонам все же поглядывай.

— А зачем сюда мутантам? Что им тот прииск?

— Прииск им ни к чему, а ты поглядывай. Мало ли, какая беда. Ведь не прибыла цистерна вовремя, что-то там стряслось.

Прииск, при котором богатый торговец Шарпан устроил производство, лежал посреди безводной пустоши, где ни людей, ни зверья не водилось. Раз в две декады оттуда прибывала цистерна, но вот срок миновал, да еще декада сверх того, а доставщики не приехали. Шарпан отправил Кирю на мотоциклетке, чтобы выяснить причину. Это и стало первым заданием Йоли. Поручение спокойное, безопасное, с надежным проверенным попутчиком. Для начала в самый раз. И гонца сопровождать не помешает, и заодно Киря после расскажет, какова девчонка в работе. Шарпан хоть и любил изредка пошутить, но вопросы решал основательно, ничего не делал зря и привык одно с другим увязывать.

Старая дорога, которой пользовались торговцы, осталась позади, теперь мотоциклетка катила по равнине. Куда ни глянь — все плоское и желтое, пропеченное солнцем. Пока держались дороги, за мотоциклеткой вспухал пышный желтовато-серый хвост, теперь пыли стало поменьше. Йоля тряслась на сиденье, поглядывала по сторонам и изредка косилась на водителя. Крепко сбитый, плотный, загорелый Киря сгорбился, сжимая руль, и медленно цедил слова. Он все так делал — медленно, основательно, наверняка.

— Расскажи еще чего, — попросил он, — а то скучно едем. Вот, к примеру, как ты в первый раз человека пристрелила? Не холостым, а всерьез?

— Про это не люблю.

— А и зря. Ничего хорошего в таком нет, но если нужно, то приходится, и я своего первого как сейчас помню… Морду-то укутай, через дым поедем.

Мотоциклетка обогнула бугор, и впереди встали, как серые колонны, плотные струи пара. Равнина была покрыта озерцами грязи, источающими зловонные испарения. Киря натянул очки с чензировыми прокладками, плотно прилегающие к лицу, и прикрыл нос шарфом. Йоля прежде дивилась, зачем ему очки, сдвинутые на лоб, он же их ни разу не надел. И шарф, как у небохода. Теперь понятно, к чему эта справа. Девушка закутала лицо платком, но очков не имела, так что пришлось закрыть глаза — пар из горячих источников оказался едким и противным.

— Что ж ты не сказал, дядька?.. — прохрипела она в платок.

— Сейчас проедем, это недолго, — бросил Киря. — Пешему не пройти, а так можно. Вдыхай полегче, всего и делов… Эй, а чего это там? Ох ты ж…

Йоля глянула одним глазом — и тут же едкий пар выжал слезу. Она успела различить длинную цистерну, замершую перед холмом. Киря свернул ближе, объехал вокруг и затормозил. Поблизости гейзеров не было, и едкий пар лишь изредка налетал клубами. В этом сером тумане нечетко вырисовывалась цистерна на колесах, прицепленная к небольшому открытому мотофургону. Мотофургон въехал радиатором в склон холма, столкновение было не очень резким, и кабина не пострадала. Киря вытащил дробовик, покосился на Йолю — проверить подозрительное место было ее обязанностью, водитель должен оставаться на месте. Она спрыгнула на землю и медленно пошла вдоль цистерны, держа наготове «беретту». От разогретого на солнце бока цистерны в черных потеках исходило тепло. И ни звука, лишь ветер тихо шипит, перекатывая лохматые гроздья тумана.

Йоля добралась до мотофургона, сунулась в кабину — никого. Рулевое колесо залито багрово-черным, похоже кровью. Но ни тела, ни снаряжения, ни клочка одежды. Она обернулась и махнула рукой. Мотоциклетка, фырча, подкатила ближе, Киря, привстав, заглянул в кабину поверх Йолиного плеча:

— Вот он, который не приехал в срок. А где ж Каравай?

— Кто?

— Водила мотофургона, Каравай… — Киря огляделся. — Слышь, девка, а что там на бугре, вон там?

Йоля утерла слезящиеся глаза и посмотрела, куда он указывал. Потом побежала к соседнему пригорку и вернулась с грязным растоптанным башмаком.

— Вроде у Каравая такие копыта были… — протянул Киря, тревожно озираясь. — Вот что, садись да покатим отсюда. Нас на прииск отправили, вот туда и доберемся. После будет видно.

Йоля отлично понимала напарника. Вдвоем здесь слишком опасно, и непонятно, что произошло. Куда подевался водила, почему его башмак в трех десятках шагов валяется? Его это кровь на руле или чья? С прииска можно на мотоциклетке пару охранников привезти, вчетвером надежней.

На прииске добывали слоистый камень, который после варки и обработки превращался в некое подобие чензира. Может, это чензир и был, только плохой, низкого качества. «Чензир для бедных», — так сказал Киря, пока ехали по тракту. Небоходы его не покупают, потому что тяжелый и слишком легко плавится, вон из цистерны по пути расплескивался. Но Шарпан все же умел эту липкую дрянь продать, а инкерманские гетманы хотя и блюли свою монополию, но пока что к Шарпану ничего не имели, конкурент он для них не слишком опасный. К тому же гетманов недавно крепко побили под Херсон-Градом, им сейчас не до Шарпана…

Йоля взгромоздилась на сиденье, и Киря повел мотоциклетку вокруг холма, потом долина гейзеров осталась позади, а на горизонте синеватой глыбой встал горный кряж, где и располагался прииск. Там, по словам Кири, трудились с десяток рабочих да втрое больше рабов копали породу. При них восемь человек охраны.

Мотоциклетка въехала на фабричный двор и замерла. Побелевшие от солнца стены, примыкающие к скальным отрогам, дощатые пристройки, груды обломков, какие-то ржавые железяки, повсюду лужи застывшей черной массы… и тишина. Такая же странная тишина, как в долине с ядовитыми испарениями, где осталась цистерна. Там и здесь — предметы, принадлежащие человеку, совсем недавно бывшие в употреблении и заброшенные.

Киря заглушил мотор и огляделся.

— Куда это они все подевались? Здесь всегда грохот стоит: породу дробят, чензир в котлах бурлит, все шипит, пар и дым клубами…

Йоля потыкала ботинком застывшую черную лужу — твердо. Разлитый чензир схватился намертво, как камень. И только она собралась спросить Кирю, сколько времени нужно этой дряни, чтобы так высохнуть, как створка ворот, скрипнув, приоткрылась. Йоля пригнулась и вскинула ствол. Из тени выглянула небритая рожа.

— Киря, ты? Один?

С девкой вот. Что у вас тут, Леван? — Обернувшись к Йоле, Киря шепнул: — Спрячь пистоль, это Леван, старший охраны здесь. Слышь, Леван, так что ж?..

Договорить он не успел — створки ворот качнулись, пропуская толпу. Больше десятка мужчин бросились к мотоциклетке. Они мчались, отталкивая друг друга, спотыкались, хватались за чужую одежду, чтобы не свалиться… хрипя, отпихивали вцепившиеся руки… Мигом окружили мотоциклетку, Йолю толкнули, так что она повалилась в засохший чензир, потеряла Кирю из виду и вконец растерялась. Что ей делать? Это же не бандиты, свои вроде? И не стреляют, не орут, ничего такого.

— Эй, ты чего? — выкрикнул в сутолоке Киря, Йоля услышала звуки ударов, хриплые возгласы, стон напарника.

Выстрелить она успела дважды, потом ее ударили по голове, в глазах потемнело. Она вцепилась в рукоять «беретты», которую рвали из рук, не удержала, получила еще несколько крепких пинков… Затарахтел мотор мотоциклетки, звук удалялся, вслед неслись проклятия.

Йоля села, вытирая кровь, сочащуюся из разбитой губы. Вокруг все плыло, фабричный двор перед ней раскачивался, в пыли и грязи ворочался избитый Киря, чуть поодаль лежал застреленный охранник. Остальные толпились вокруг Йоли, но не все. Левана не было, и еще одного или двух тоже. Она успела подумать, что хотя бы одного грохнула, и тут ее ухватили за руки, подняли, куда-то поволокли. Йоля не пыталась спрашивать, куда и зачем ее тянут — понятно было, что не ответят. Лица у рабочих и парней из фабричной охраны были словно окаменевшие, будто не люди вовсе, а истуканы. Глаза белые, неживые.

Йолю выволокли за угол, потянули вверх по пологому склону. Впереди, на перекате, она увидела столб с перекладиной. Туда и тащат. Волосы, смоченные потом и кровью, липли ко лбу, мешали смотреть, Йоля встряхивала головой, по пути ее пинали и подгоняли тычками, и липкие пряди снова закрывали глаза. Под столбом охранники остановились, и Йоля увидела, что с перекладины свешиваются окровавленные обрывки веревок, да и столб весь обильно заляпан багровыми брызгами. Ее левую руку вздернули к перекладине, стали обматывать веревкой. Йоля воспользовалась тем, что мучители отвлеклись, и резким рывком освободила правую, выдернула из спрятанных под ремнем ножен короткий клинок и пырнула мужика, который тянул вверх ее левую руку, потом врезала ботинком между ног тому, что вязал. Вырвавшись, она заметалась среди потных тел, растопыренных грязных ладоней и окаменевших невыразительных лиц. Никто не орал: «Стой!» или «Хватай ее!». Свалка проходила в молчании, охранники лишь сопели и отхаркивались. Даже тот, которого Йоля пырнула ножом, не стонал.

Перед ней вырос крупный парень, раскинул руки, пытаясь облапить, Йоля бросилась на землю, нырнула между широко расставленных ног и, скользя по каменистому склону, полоснула ножом по внутренней стороне ляжки охранника. Тут только раненый взвыл от боли. Йоля покатилась с гребня, увенчанного столбом, преследователи налетели на оседающего парня, который ныл и зажимал рану на ноге, взметнулась пыль, все смешалось…

Когда Йоля вскочила, преследователи были в десятке шагов позади. Она помчалась изо всех сил, перепрыгивая через камни и разлапистые колючие кусты. Фабричные неслись следом. Йоля обогнула здание цеха, слева от нее был фабричный двор, краем глаза она успела заметить, как Киря трясет головой и пытается встать. И тут из ворот хлынул поток людей в грязной, заляпанной подсохшим чензиром одежде. Эти не молчали — ревели во весь голос, размахивали кирками, топали, гремели железом. Йоля, уже оставив двор позади, сообразила, что у многих в этой толпе на ногах кандалы. Особо размышлять было некогда — преследовавшие ее охранники столкнулись с толпой рабов, хлопнул выстрел, другой, взлетел рев боли и ярости…

Пока шла потасовка, Йоля бежала прочь от фабрики. Неслась не разбирая дороги, влетела в узкое ущелье, позади уже топали и гремели цепями. Кто-то визгливо орал: «Сюда! Сюда, я видел!..» Йоля обернулась, под ногу подвернулся булыжник, и она, потеряв равновесие, рухнула в расселину. Выбираться было поздно, крики и топот раздавались чуть ли не над головой. Тогда она забралась как можно глубже, скорчилась, втиснулась в самую узкую щель между камнями и замерла. Кандалы брякали совсем рядом, взбунтовавшиеся рабы с прииска перекликались хриплыми голосами… Потом все стихло.

Йоля долго боялась не то что пошевелиться — даже дышать глубоко. Сидела на дне расселины, откуда и неба не видно, и слушала. Наконец она решилась и стала протискиваться наружу. Небо между изломанными краями лаза было уже не прозрачно-голубым, а густо-синим, солнце скрылось за скальными отрогами. Близилась ночь. Йоля еще немного посидела, прислушиваясь — не чихнет ли кто, не почешется ли? Но нет, никто, похоже, не дожидается над лазом. Она глубоко вдохнула и выкатилась из расселины. Крутанулась на месте, размахивая ножом… Предосторожности оказались лишними — никто не стерег ее убежище. В ущелье было тихо, верхушки каменистых гребней справа и слева все еще золотились в свете заходящего солнца, под ними лежала тень. А там, где сходились две невысокие каменные гряды, торчала верхушка холма, того самого, к которому ее приволокли фабричные охранники. Столб с перекладиной четко вырисовывался на фоне синих небес, на нем — бессильно обвисший человек. Йоля тяжело вздохнула и побрела вверх по пологому склону ущелья, туда, где сходились каменные горбы, а за перекатом высился холм с распятым.

Прежде чем пересечь распадок, она долго прислушивалась и принюхивалась — не стерегут ли? Без «беретты» Йоля чувствовала себя беспомощной и слабой, решительности заметно убавилось. Наконец она собралась с духом и, обогнув холм, поднялась по дальнему от фабрики склону. На вершину чуть ли не вползла — шла, согнувшись, укрываясь за столбом. Если со стороны построек кто смотрит, авось не приметит ее, мелкую. Добралась к вершине и присела позади столба. Распятый не шевелился и не издавал ни звука, как будто не слышал ее шагов. Йоля подождала немного и позвала:

— Дядька Киря… Дядька, ты живой?

Молчание. Йоля осторожно прокралась вокруг столба с неподвижным человеком. Киря обвис на окровавленных веревках, ноги разъехались в стороны, голова была опущена, глаза закрыты.

— Дядька! — чуть громче позвала Йоля. Потом еще повысила голос: — Дядька Киря! Ну дядька же! Отзовись, пень старый!

Ей только теперь стало по-настоящему страшно. Даже когда убегала от погони, даже когда корчилась в расселине — и тогда не трусила, как в этот миг. Тогда она считала, что осталась одна, и знала, что делать. А теперь… Только-только появилась надежда, что дядька живой, что он здесь, рядом, — и вот его снова нет, и снова она одна-одинешенька, и не на кого надеяться… Со страхом пришла злость, Йоля стала хлестать распятого по щекам, так что его голова замоталась из стороны в сторону.

Киря хрипло вздохнул, открыл глаза и уставился на нее:

— Ты? Сбежала, девка… — Его взгляд приобрел осмысленность. — Молодчина… Йоля, дочка, у тебя пистолет есть? Или нож хотя бы?

— Есть, а как же, — буркнула Йоля, злясь на себя за то, что струсила, и за то, что слишком сильно лупила раненого.

Она привстала на цыпочки и разрезала веревки, которыми были прикручены к доске запястья Кири. Он охнул и сполз по столбу.

— Вставай, дядька, укрыться нужно… и пить охота. Есть тут вода где?

Уже порядочно стемнело, и Йоля больше не опасалась, что ее разглядят снизу. Но и торчать на холме не было никакого резона.

Киря неторопливо закатал рукав, открывая руку, оплетенную набухшими венами.

— Вот здесь ножом режь, — попросил он. — Этак вот полосни. И помру спокойно.

— Да ты рехнулся, старый! Вставай, дядька, бежим отсюда, пока никто не приметил, что тебя на месте нет!

— Дочка у меня замуж вышла о прошлом сезоне, дитё ждет. Ты найди их, слышишь, — бормотал Киря, — передай, что помнил их, помирал и про них думал…

— Не глупи, Киря! — Йоля едва не плакала от досады. Рехнулся ее напарник. — Вставай, да идем, пока темно, не видят нас!

— Не уйду я с тобой, девка, здесь помру. Ноги мне переломали, видишь…

Йоля опустила глаза — ноги Кири казались целыми, разве что брюки изодраны.

— Они, когда с охраной и работниками схватились, рабы-то, так и поубивали всех к некрозу, — медленно и тихо говорил Киря, — страх-то в рабе всегда живет, даже когда раб с цепи вырвется. Пока охрана за место на мотоциклетке билась между собой да пока тебя гоняли, эти, с прииска, цепи-то разломали. А со страху не могли остановиться, хотя им живыми бы лучше охранников сохранить. Но страх — он к жестокости толкает, известное дело. Охранники уже и шевелиться перестали, а их ломами и кирками по двору так и размазывали. Даже замутило меня, хотя, кажется, ко всякому привычен. Тут и про меня припомнили.

— Били сильно? — шмыгнув носом, спросила Йоля.

— Не били вовсе, а ноги переломали. Бурят, старшой у них, сказал: «Мы против тебя зла не имеем, а девка сбёгла, так мы это учиним, чтоб ты за ней не сбёг». Зло тут ни при чем, страха они передо мной не имели, потому и не били.

Йоля только вздохнула.

— Так что давай нож, — заключил дядька. — Вижу, тебе невмоготу меня резать, так я сам. Потом нож забирай и беги, скройся, а сюда больше не приходи.

— Нет, дядька. Не брошу я тебя, на себе уволоку или еще как, а не брошу! Вместе мы сюда прикатили, вместе и…

— Давай нож. — Киря уговаривал едва ли не ласково. — Давай нож, Йоля, не дури. И тебе, и мне лучше. Может, спрячешься где, переждешь. Шарпан теперь уже не разведчика, а отряд пришлет, уйдешь с ними.

— Вместе дождемся.

— Да ты пойми, времени не осталось, ночь уже, а она в темноте приходит и забирает живого. Если тебя здесь застанет — тебя заберет. Если я раньше сдохну — по округе искать будет живых. Тебе лучше подальше отсюда оказаться, пока она…

— Да кто она-то?

— А некроз ее знает, кто… Тварь. Приходит и берет одного живого. — Киря хотя и рассудил, что ему лучше вены порезать, а на самом деле хватался за возможность еще хоть немного поговорить, оттянуть последний миг, потому и толковал обстоятельно, медленно. — Первым, видно, Каравая подстерегла, утащила, потому кровь была в мотофургоне, а костей или шмоток не осталось… Потом повадилась сюда.

Пока Киря бормотал, Йоля вглядывалась в фабричное строение — там было темно. Рабы боялись, хоть и приготовили страху жертву на холме. Огня не зажигали, не показывались, и ни звука со стороны фабрики не доносилось.

— Когда меня сюда волокли и к столбу прикручивали, я кое-чего понял из их трепа. Страх это, тварь какая-то, пули ее не берут, шагов ее никто не слышит, следов после нее не остается. Чистый страх! Вот Леван и велел столб поставить здесь и на него живого человека каждую ночь вешать. Утром человека нет, веревки оборваны. Рабов Леван брал, многих так извел, вот они и озверели. Пока этому страху одного человека отдавали еженощно, остальных тварь не трогала… Эй, ты чего? Ай, ой! Больно, стой! Больно мне, ноги… Осторожно!

Йоля ухватила бормотавшего Кирю за воротник и поволокла с холма. Сначала дело шло бойко, волочить дядьку под уклон было не так уж тяжело, особенно после того как он заткнулся и лишь охал, когда покалеченные ноги ударялись о камень. Потом Йолины руки налились тяжестью, пальцы онемели и пот покатился по лицу. Девушке давно хотелось пить и казалось, что воды в ней не осталось вовсе, а тут — прямо потоки.

У подножия пригорка, где сходились образующие ущелье скальные гряды, все было сплошь засыпано обломками камня, и пришлось тянуть осторожно. Уже совсем стемнело, под скалами было черным-черно, Йоля не видела дороги, даже собственных рук, вцепившихся в Кирину куртку, не различала. Она держала путь к расселине, где укрывалась от погони. Тут над холмом темнота пошевелилась — вверху что-то двигалось. Но темнота, которая перемещалась над столбом с перекладиной, не имела ни очертаний, ни границ, ночное небо в том месте клубилось, уплотнялось и шуршало.

Киря, уже совсем раздумавший помирать, зашипел:

— Куда тянешь? Под скалу, под скалу давай, там темнее!

— Молчи, дядька, — прохрипела Йоля, смахнула рукавом пот и потянула из последних сил.

На миг она усомнилась, что сумеет отыскать расселину в такой темнотище, но тут камешки под ногой с шорохом сорвались в провал.

Над холмом разнесся скрипучий протяжный выдох — не крик, не голос, всего лишь дыхание твари, но это было еще страшней, чем любой рев и рычание. В скрипе черного неба не было злобы, одна тоска и равнодушие. Сгусток ночи устремился вниз по склону — точно к Йоле и Кире. Больше раздумывать было некогда, Йоля спихнула раненого в дыру, он взвыл, свалившись на покалеченные ноги, Йоля сунулась следом, но места было маловато для двоих. Киря, хоть и не крупный мужчина, все же куда массивнее тощей девчонки, к тому же его оглушила боль из-за падения.

Ночь неслась на Йолю, со свистом рассекая воздух, страх приближался, и она изо всех сил стала запихивать орущего от боли и ужаса Кирю, который так и не сообразил, что он должен теперь делать. Йоля развернулась в тесноте, стала задом толкать спутника глубже в дыру, тот прекратил орать и стал помогать, старательно протискиваясь между камнями вниз под уклон. Что-то заскрежетало по гравию над головами, в расселину пахнуло теплым затхлым духом. Киря, пыхтя, возился под Йолей, она упиралась ногами в стены и толкала спиной. Потом вдруг почувствовала Кирину руку на своей груди, взвизгнула и двинула дядьку локтем, тот охнул, но руку утянул.

— Ты чего, дядька?

— Тесно здесь… — виновато пробурчал он. — Не хотел я, само вышло, хватаюсь за что попало.

— Это не что попало… — сердито прошипела Йоля и осеклась.

Страх глядел на нее в просвет между камнями — глядел красноватым, слегка светящимся глазом. Вертикальный черный зрачок медленно двигался.

Беглецы замерли, не решаясь вдохнуть. Глаз исчез, и наполненная страхом тьма стала медленно просовываться в щель. Что-то твердое скрежетало по камням, приближаясь к Йоле. Она ударила каблуком, попала по твердому и округлому, но страх будто и не заметил — так и лез все глубже, подбираясь к Йоле. Она старалась отползти, но безуспешно — Киря застрял, как пробка в бутылке, дальше ему было не продвинуться. Из твердого рыла, которое тянулось к Йолиным ногам, вырывались потоки гнилостной вони, в расселине враз стало жарко и душно. В груди Йоли все свернулось в холодный ком, страх парализовал и лишил воли. Не помня себя от ужаса, она завизжала:

— Дядька, дай закурить!

Киря нечленораздельно провыл, он уже был во власти страха и вряд ли понимал, что пищит девчонка, а если даже понял — не мог и рукой пошевелить. Йоля нащупала под собой полу его крутки, вытянула кисет и смятые бумажки. За время совместного путешествия она неплохо изучила карманы Кири, не для того чтобы стащить его убогие пожитки, а просто по привычке — чужие карманы влекли ее, эта тяга оказалась сильнее разума.

Трясущимися пальцами девушка свернула самокрутку, чиркнула колесиком зажигалки, быстро затянулась и выпустила струю дыма навстречу вонючему рылу, которое уже почти касалось ее башмаков. Рыло замерло. Йоля торопливо сделала новую затяжку, теснота между каменными стенами наполнилась дымом, Киря внизу заперхал. Темнота качнулась, пещерка словно вздрогнула, стены затряслись, отовсюду посыпались мелкие камешки. Страх рывком метнулся наружу, напоследок обдав Йолины башмаки струей вонючей слизи. Страх чихал! Над расселиной прокатился хриплый скрежещущий возглас, в щель снова пахнуло ветерком, но не зловонным смрадом, а сухим и чистым воздухом Пустоши. Скрежет громадных когтей, удаляющиеся громкие хлопки…

Йоля сползла с Кири, подобралась поближе к выходу на поверхность и затянулась в третий раз, теперь уже без спешки. Она почувствовала, как дрожат пальцы — едва смогла поднести самокрутку к губам. Выдохнула дым и щелчком выбросила окурок наружу. Красный огонек прочертил дугу в темноте.

Вообще-то Йоля не курила. Пробовала, бывало, но всякий раз было гадко. И почему ей в голову пришла эта спасительная мысль насчет курева? Со страху, конечно, и не такое придумаешь… Тут она вспомнила, как Киря ее за грудь хватал. Впору разозлиться, но в сравнении с пережитым страхом все чувства теперь казались мелкими, не стоящими внимания.

— Ты, дядька, ровно дитя малое. Тут такое чудище к нам лезет, а ты мамину титьку вроде ищешь.

Киря только вздохнул. Он за нынешний вечер успел столько раз распрощаться с жизнью, что теперь уже и сам не верил, что смерть обошла стороной. Послушал, как Йоля, шурша гравием, выбирается наружу, и подполз ближе. Наконец заговорил и он:

— Ты, девка, как опасность, так первой лезь. Тесно там, мне не пробраться дальше. Ну и вообще… пусть лучше меня эта тварь схватит.

— Никого она не схватит, дядька, — буркнула Йоля.

Если Киря и ответил, она не расслышала — со стороны фабрики донесся протяжный душераздирающий скрежет. Потом грохот, оглушительный треск, сквозь который были едва слышны выстрелы. Ружья и пистолеты сперва хлопали часто, потом все реже и реже, грохот и треск тоже пошли на убыль. Зато ночь огласилась воплями ужаса и боли… Наконец все стихло. Беглецы прислушивались, стараясь догадаться, что творится на фабрике.

Грохнул одиночный выстрел — последний. Потом были слышны лишь скрежет и треск, тварь пробиралась среди фабричного оборудования, отыскивая людей. Нашла — кто-то отчаянно закричал и потом уже выл не смолкая. Захлопали крылья, в темном небе пронесся сгусток мрака, внутри которого кричал человек. Теплое и мокрое упало Йоле на лоб, скатилось по щеке, коснулось уголка рта, растеклось. Йоля ощутила привкус крови на губах. Села, обхватила колени руками и заплакала.

Когда начало светать, Йоля пошла к фабрике. Она совсем не боялась — тварь приходит ночью, вернее прилетает, потому и следов не остается. Фабричных Йоля тоже не опасалась: вряд ли кто-то пережил прошлую ночь. Страх уничтожил всех.

Посреди двора лежал человек с развороченной головой. Стараясь не смотреть на труп, Йоля подкралась к воротам, заглянула. Она искала воду, потому что умирала от жажды и едва могла соображать. В широком проходе между оборудованием пришлось то и дело переступать через обломки и разбросанный инструмент. Серый сумеречный свет лился сквозь громадную прореху в кровле, и все казалось серым в этом свете — сломанное оборудование, опрокинутые тележки, распростертые в неестественных позах тела… даже обильно разлитая кровь, и та казалась серой.

Йоля отыскала баклагу с водой и долго пила, после этого мысли немного прояснились. Теперь ей нужно было позаботиться об оружии. Нашлось немного — дробовик, горсть зарядов к нему да двуствольный «шершень» с парой патронов. Йоля старательно обыскала тела, рядом с которыми подобрала стволы, но больше ни единого патрона не смогла найти. То ли взбунтовавшиеся рабы успели расстрелять все, что было, то ли просто не знали, где охрана держала запас. Преодолевая тошноту, Йоля снова и снова обшаривала драную одежду мертвецов — тщетно. По чужим карманам лазить — дело знакомое, но она привыкла иметь дело с живыми людьми, а тут жутко изуродованные мертвецы. Тела были изломаны, раздавлены, одного тварь разодрала едва ли не пополам. Наконец Йоля не выдержала и выблевала все, что выпила. Потом отдышалась, собралась с силами и дошла до дальнего конца прохода, где над печью был устроен здоровенный котел для кипячения чензира. Здесь уже тел не было — люди прятались там, где тесно, куда ночному страху трудней добраться, но и так не спаслись. А тут — широкий проход, по которому подкатывали цистерну, чтобы заполнить ее из котла. Йоля подобрала кусок каната, привязала к тележке — в ней возили куски породы, — забросила в кузов скудную добычу, впряглась и покатила к выходу.

Когда девушка вернулась в ущелье, Киря курил.

— Дядька, тебе на ноги нужно палки привязать, чтобы срастались ровно. Давай займись сам, — деловито велела она. — Потом мы тебя в эту таратайку погрузим. В цех тебя свезу.

— На кой некроз это, дочка? — уныло спросил Киря. — В дыре нужно по ночам прятаться, пока отряд не приедет. А как появятся, так тикать с ними не медля. Ты бы лучше пожрать привезла, а?

Йоля молча глядела на него.

— Чего смотришь? — Киря смутился, опустил глаза и стал копаться в дощечках и мотках веревок, которые девушка собрала, чтобы сделать шины. — Или я не так сказал? Ты не серчай, что я тебе вроде как велю, хотя ты меня спасла и сама под смертью для этого ходишь… Не серчай, дочка, что я так говорю.

— Глупости ты говоришь, — буркнула она. — Эту тварь убить надо. А здесь прятаться нельзя, потому что из степи всякое зверье налезет, на запах мертвяков-то. От них в дыре не спрячемся.

— Как убить? — Киря опешил. — Рехнулась с перепугу, Йолька? Да она ж неубиваемая! Ты слыхала, как вчера по ней палили да из скольких стволов? А того прежде, думаешь, Леван с охранниками, они что? Просто так сдались? Я Левана знаю, он парень боевой, если его так разобрало, значит, была причина!

— Сам ты рехнулся, — мрачно отрезала Йоля. — Я эту тварь убью, и ты мне помогать станешь. А не хочешь, так я сама, но уж тогда тебя больше знать не хочу. Оставайся здесь гнить.

— Так она же, тварь эта…

— Тварь всегда убить можно. Сперва ты должен страх победить, а после и с тварью управимся. Бинтуй свои поршни да полезай в тележку. Ну?

Йоля, пыхтя, вкатила тележку с Кирей в фабричный двор, и дядька указал на мертвеца:

— Вон тот, с разбитой тыквой, видишь? Бурят, у рабов старший был. Переверни его.

Йоля, морщась и стараясь не глядеть на развороченный затылок, пошевелила труп. Оказалось, что Бурят застрелился — сунул ствол карабина под челюсть и спустил курок, потому и рана такая. В его карманах были связка ключей и горсть патронов. Ключи Йоля повертела в руках и вопросительно глянула на Кирю.

— Это от цепей рабских, — пояснил он. — Бурят со своих кандалы снял, а ключи зачем-то себе оставил. Дай-ка карабин.

С оружием Киря почувствовал себя увереннее. Осмотрел трофей, зарядил и уже более бодрым голосом спросил:

— А теперь чего?

— А теперь ты мне поможешь печку в цеху раскочегарить. Там дрова сложены, совсем рядом, так что мне только пары развести, дальше уже проще пойдет.

Страх объявился, как и прошлой ночью, когда окончательно стемнело. Он пришел с шорохом и ветром, проникшим сквозь громадную дыру в кровле. Звезды, холодно светившиеся в небе, померкли, их заслонила черная тень твари. Йоля не слышала шороха крыльев и не ощутила поднятого ими ветра. Она стояла, широко расставив ноги и сжимая дробовик, перед раскаленной печью. По лицу и фигуре гуляли красные отблески пламени, над головой булькала и шипела в котле расплавленная смесь.

Когда сквозь разломанную крышу в цех заглянули два красноватых светящихся глаза, Йоля вскинула ствол и выстрелила. Тварь издала скрежещущий возглас и стала протискиваться в дыру. Йоля не трогалась с места и, старательно сдерживая дрожь пальцев, перезаряжала дробовик. Второй выстрел настиг тварь в падении. Она тяжело плюхнулась на пол, во все стороны полетели обломки задетых ею верстаков и ящиков. Йоля снова зарядила дробовик. Тварь двинулась к ней — черная, сливающаяся с тенью. Будто ночь проникла в цех и теперь направлялась к печи, чтобы задушить красные огни, дрожащие в топке.

Ночной хищник оставался бесформенным силуэтом, Йоля не могла разглядеть ни когтистых лап, ни сложенных крыльев, только покачивающийся сгусток мрака ростом втрое больше, чем она. Девушка выстрелила, целясь в громадные красные глаза. Тварь словно не заметила, все так же неторопливо надвигалась, под ее невидимыми в темноте лапищами хрустели обломки.

Вот красные бельма нависли над Йолей, в лицо пахнуло зловонием. Теперь из мрака проступила громадная пасть, усаженная длинными, острыми, как иглы, зубами, все красное, колеблющееся — на морде чудища играли отблески огня, бушующего в топке. Подступающая к девушке тварь словно вылуплялась из темноты, она обретала очертания, вступая в полосу тусклого света, расходящуюся от печи. Страх не спешил — перед ним была добыча, которой не уйти.

Йоля швырнула в пасть разряженный дробовик и, закричав: «Давай, дядька!» — откинулась назад, падая спиной в темноту. Свалилась в тележку, от этого толчка тележка пришла в движение и покатилась. Тварь сунулась следом, зубы с щелчком сошлись там, где только что находилась жертва, и тут котел с булькающей расплавленной массой накренился над ней. Скорчившийся позади печи Киря навалился на рычаг и привел поворотный механизм в движение. Тварь успела сделать еще один короткий шаг — и ей на голову, на шею, на спину, прикрытую сложенными крыльями, обрушился поток горячей вязкой жижи. Тварь, хрипя, метнулась, ударилась боком в печь, сооружение стало со скрежетом рушиться на нее. Киря пополз вдоль стены, изо всех сил перебирая руками. Голова с разинутой клыкастой пастью повернулась к нему, и тут ее припечатал свалившийся котел.

Йолина тележка ударилась в груду бочонков и встала, девушка поднялась и выстрелила из обоих стволов «шершня» в бесформенную дымящуюся массу, копошащуюся под обломками печи. Тварь вскинула голову, по которой стекали потоки чензира; котел, гремя, покатился по полу, выплескивая раскаленную смесь. Чудище слепо вломилось в остатки печи, топча рассыпавшиеся угли, ударилось в стену так, что гул пошел по всему цеху. Кусок стены исчез — тварь снесла его и устремилась в ночь; липкая жирная масса стекала с нее, шипела в раскаленных углях, источала смрадный дым…

Йоля обошла лужу дымящегося чензира, разглядела у стены Кирю.

— Ну что, дядька, живой?

Тот попытался ответить, но не смог выговорить ни слова, только зубы стучали.

— Живой, значит. Куда карабин-то дел? А то у меня ничего больше не осталось.

— Т-там уронил… — выдавил из себя Киря и проводил взглядом Йолю, которая пробиралась вдоль стены по обломкам разрушенной печи между лужами горячего чензира.

Она подобрала карабин, деловито вытерла ствол рукавом и направилась к пролому, оставленному чудищем.

— Стой! Куда? — К Кире мигом вернулся голос. — А как же я? Не ходи! Хоть до утра погоди!

С рассветом Йоля отправилась по черному следу разлившегося «чензира для бедных». Сперва шла вдоль широкой полосы вязкой грязи, потом сплошной слой сменился россыпью плоских круглых «блинов», в которых отпечатались когтистые лапы — страх пытался взлететь. В трех десятках шагов — новые следы в россыпи высыхающих черных лепешек. Тварь сумела убраться достаточно далеко, и Йоля уже стала размышлять, что гнало ее прочь. Страх боялся? Такой большой и сильный хищник… Он не должен трусить в схватке с маленькими и слабыми противниками.

Когда Йоля приблизилась на полсотни шагов, тварь попыталась встать из топкой лужи, липкие жгуты засыхающего чензира потянулись за ней, истончаясь. Тварь снова рухнула. Йоля остановилась и подняла карабин. При свете восходящего солнца ночной страх не пугал до дрожи, но зверь выглядел жутко — концы распростертых крыльев разделяло не меньше сорока шагов; длинный хвост, слегка сплющенный с боков, гибкая шея. Все тело было покрыто панцирными пластинками. И голову, размером почти с Йолю, тоже защищала броня из плотно прилегающих костяных наростов. Глаза больше не светились, сейчас их прикрыла мутно-белая пленка. Йоля старательно прицелилась и выстрелила в глаз. Ничего не произошло. Дымчато-серая пластинка, закрывающая глазницу, оказалась достаточно прочной, чтобы отразить выпущенную с небольшого расстояния пулю. Тварь вскинула было башку, но подсыхающий чензир держал крепко.

Йоля на порядочном расстоянии обогнула широкую черную лужу с намертво прилипшей тварью и прикинула направление — страх знал, куда и зачем ему стремиться, она тоже хотела это выяснить.

Идти пришлось порядочно, солнце уже подбиралось к зениту, когда впереди замаячили скалы. Гнездо твари находилось на невысоком уступе. Йоля вскарабкалась не без труда — страх устроился там, куда не добраться степным хищникам.

Прежде чем подойти к логову страха, Йоля долго сидела в тени, успокаивая дыхание, сбившееся, пока она взбиралась по крутому склону. Над головой то и дело раздавались сухой стук костей, шорох и скрипучие тихие голоса. Наконец она решила, что готова, и преодолела последний участок склона — уже довольно пологий. Гнездо на плоской вершине скалы было окружено массивными валунами, дно его устилал толстенный слой разломанных костей, перемешанных с пометом. Среди этого месива скалились человеческие черепа.

На гниющих обрывках мяса, клочьях пропитанной кровью ткани, обломках скорлупы и отбросах возились три детеныша. Каждый из маленьких страхов весил больше Йоли, но они были не опасны дня нее — медлительные, подслеповато моргающие, с крошечными вялыми крылышками. И панцирная чешуя на них пока еще не отвердела и не обрела прочность стальной брони.

Йоля молча стояла и наблюдала, как возятся в гнезде маленькие страхи, скрежещут костяной подстилкой, вырывают друг у друга наполовину обглоданную человеческую руку с уцелевшей кистью. Просто стояла и смотрела. Детеныши страха были жуткими — и трогательными, как любой малыш.

Один из них подполз к Йолиным ногам и неожиданно резко выбросил уродливую голову на длинной шее, пытаясь цапнуть ботинок. Йоля отдернула ногу и подняла карабин, целясь детенышу в голову.

Страх нужно убивать, пока он маленький, нельзя позволить ему вырасти и обрести власть.

Страх нужно убивать.

Мотоциклетка ревела, как манис во время случки, подпрыгивала на ухабах, скрежеща подвеской, ныряла в ямы. Леван только крепче стискивал руль, когда его зад отрывался от сиденья. Дуля позади орал, не переставая, его надтреснутый вой то перекрывал рев двигателя, то утопал в хриплом стоне металла. Снулый горбился в коляске. Этот молчал, как всегда, но карабин стискивал так, что пальцы побелели — даже под слоем пыли было заметно. Леван не обращал на обоих внимания, даже не морщился, когда Дуля колотил его по спине кулаком:

— Гони, гони скорей! Гони, Леван! Скорей! Скорей же, некроз тебя возьми!

Они на всем ходу влетели в газовое облако, окутывающее равнину с вонючими источниками, Дуля зашелся хриплым кашлем, но продолжал сипеть:

— Скорей, скорей!.. — И колотил между лопаток.

В другой раз Леван не потерпел бы, двинул локтем, да так, чтобы нахальный боец кубарем покатился следом за удаляющейся мотоциклеткой. Но сейчас было не до Дули. В голове метался вопль: «Убраться от прииска, убраться скорей, до темноты укатить подальше, оставить страх позади! Пока день, пока светло! Убраться скорее!»

А Дуля сзади все не унимался:

— Скорее! Скорей!

Леван кашлял, отхаркивался, смахивал рукавом выступившие слезы и снова стискивал руль. В ладонях отдавалась дрожь скачущей по кочкам мотоциклетки, а ему казалось: это он сам трясется, и земля под колесами, и вся Пустошь содрогается от страха.

Когда вылетели из облака ядовитых испарений, Леван совсем ослеп, но скорости не сбросил, вел наугад. Потом проморгался, смахнул слезу в последний раз и свернул к торговому тракту. Мотоциклетка влетела в колеи, и Леван вывернул руль, разворачивая ее влево.

— Стой! Куда?! — сипло выдохнул Дуля.

Даже Снулый подал голос.

— Подворье Шарпаново в другой стороне, — тыча грязным пальцем себе за спину, пробурчал увалень.

Леван сбросил газ и аккуратно остановил мотоциклетку. Вокруг тут же закружились бледные пылевые смерчи.

— А ну вылазь, — бросил он Снулому. И только теперь ощутил, что напряженные бедра свело судорогой. Пока мчались по равнине, даже не замечал.

Снулый, стукнув прикладом карабина о борт, медленно выбрался из коляски и встал рядом, ноги его дрожали, он покачивался, и тень дергалась на белой дорожной пыли, словно тряслась от страха. Беглецы уже немного оправились, а вот тень все еще колотило.

— Ступай к Шарпану, — качнул головой Леван. — Вот куда пальцем мне показал, туда и ступай. Шарпан с тебя спросит за всех, а я к нему не вернусь. Мне еще пожить охота.

Снулый молчал. Всегда неторопливый, упрямый и покорный приказам начальства, он медленно вертел в голове тяжелые мысли. Думать Снулому было непривычно, да и страх как захлестнул его, так до сих пор и не схлынул, мысли тонули в страхе, как камни в болоте.

— Ступай, чего встал? — продолжал Леван. — Может, Шарпан тебя помилует, а с меня уж точно спросит, почему прииск бросил. Мне стеречь велено, а я сбежал. Не поверит, что сберечь неможно было, я Шарпана знаю. Ему виноватый нужен, а вот он — я как раз и есть. Я ж старшой на прииске, я и в ответе за все. А я сбежал. И вас спас, потому что жалко мне вас. Вы люди верные, надежные, на что вам гибнуть зря? Тварь всех бы прикончила, кого раньше, кого позже.

Леван умолк, глядя охраннику в глаза. Тот потупился.

— Ну, так мы же, — выдавил он наконец, — к нему, к Шарпану… за подмогой. Мы же за подмогой поехали.

На самом деле они просто сбежали, и никто не думал, что сказать хозяину, если доведется ответ держать, — очень уж страшно было, страх переполнил разум, не осталось в Снулом ничего, кроме страха… Но человек — такое существо: когда страх уходит, просыпаются другие чувства и мысли начинают шевелиться. Вот и старался Снулый подыскать оправдание.

— Я должен был кого-то одного за подмогой отправить, так, — согласился Леван. Он уже окончательно пришел в себя, говорил спокойно и твердо. — Кого? Дулю, наверное. Да нет же, я должен был все Кире растолковать и обратно его снарядить. А уж ты, Снулый, у меня в лучших стрелках числился, тебя бы я не отпустил. Видишь, как я сделал? И тебя спас, и Дулю… Сам тоже живой покуда, так? Но к Шарпану мне больше ходу нет, а ты валяй ступай к нему. Скажешь: Леван виноват, он один. А я, скажешь, ни при чем, само так вышло, что я сбежал и прииск бросил и хозяйское добро, и все такое.

Снулый еще потоптался немного в пыли, пятная ее своей тенью, потом залез в коляску и пристроил карабин между ног. На Левана он не глядел, пялился куда-то в сторону.

— Чего ж мы стоим-то? — враз заволновался Дуля. — Тикать отсюда скорее надо. Вот-вот темнеть начнет! Неровен час попадемся посреди равнины этой… этой…

— Этой гадине, — поддакнул Снулый. Он уже почти совсем освоился с новой мыслью: теперь они беглецы. Он еще будет долго обдумывать новое свое положение, но главное в голове уже угнездилось.

По тому, как вздрогнуло сиденье, Леван понял, что Дуля за спиной дернулся всем телом. Трусоватый боец избегал называть ночной страх бранным словом — тварь стала для него чем-то вроде недоброго божества, которому Дуля каждый вечер приносил жертвы, и слово Снулого прозвучало для него как богохульство.

— Гони, Леван, — жалобно попросил Дуля.

Леван только теперь обернулся и окинул взглядом трусоватого спутника. Дуля тощий, весь в морщинах и складках, и одежка на нем такая же мятая, как лицо. А под этой невзрачной внешностью скрывается беспощадная тварь. Рабов на прииске Леван держал в постоянном страхе, и в этом Дуля был незаменимым помощником. Всегда находил к чему придраться, а если не находил — мог и без повода пнуть либо прикладом врезать по ребрам. Рабочие его не любили, невольники в копях ненавидели, другие охранники презирали. Поэтому Дуля держался старшого — стало быть, в его верности Леван не сомневался. Потому и отбил для трусливого бойца место на мотоциклетке.

Снулый — иное дело. Если Дуля вечно трясется, как студень, то Снулый больше похож на камень. Угловатый, серый, твердый и такой же быстрый, как придорожный валун. Думает подолгу, зато если вбил себе в башку чего, своротить его невозможно. Вот и сейчас Леван дал Снулому время решить, с кем он. Решение принято, теперь на Снулого можно полагаться смело — не отступит и не предаст. А Дуля трясется, у этого ни верности настоящей, ни отваги. Зато в Дулиной душе живет страх, страх им управляет, и это тоже хорошо. Пока Дуля боится — будет верен.

— Гони, Леван, — еще раз повторил Дуля, — вечереть вот-вот начнет…

Леван положил ладонь на рычаг и буркнул:

— Держись крепче. А если еще раз меня по спине стукнешь — выкину. И даже тормозить перед тем не стану. — Потом, не слушая Дулиных оправданий (мол, колотил из одного только страху, а так-то к нему, к Левану, всегда с почтением), врубил скорость, разгоняя мотоциклетку.

Вскоре тракт свернул на запад, и солнце стало клониться к горизонту, распухшее, красное, как глаза ночной твари, разорившей прииск. Постепенно Дуля за спиной Левана совсем успокоился, стал сопеть ровнее, и за ремень старшого не так цеплялся. Снулый помалкивал, как и прежде, по его непроницаемому лицу Леван, как ни косился, ничего не смог понять. О чем думает угрюмый боец? Оставалось надеяться, что, приняв решение, Снулый от него не отступится. Раньше с ним всегда так было. Сам Леван напряженно соображал, как теперь поступить. Дорога, по которой они бегут от ночного страха, ведет вдоль края Донной пустыни, впереди тянутся безлюдные дикие места. Если их миновать, можно добраться к жилью… но топлива не хватит. А хватило бы — куда им троим деться? Вот-вот начнется сезон дождей, движение на дорогах замрет, жизнь на юге Пустоши затаится.

Фермеры уже собрали урожай, сидят по усадьбам, стерегут добро. Им ни работники, ни пришлые люди сейчас ни к чему. Зато со дна пустыни могут нагрянуть дикари и мутанты — для них самый сезон. Если устраивать налет на оседлых, момент подходящий: можно собранный урожай захватить. Плохое время для бегства! Разве что прибиться к какому-нибудь торговцу, стать охранником, наемным стрелком… Но где этого торговца сейчас найдешь?

Мотоциклетка неутомимо тарахтела по дороге, вилась пыль, вокруг расстилалась голая желтая равнина. Горы остались далеко позади, теперь куда ни глянь, только плоская, как стол, высохшая земля и чахлые кустики выгоревшей травы. Разве что изредка попадаются остатки кирпичной кладки, вросшие в грунт, да выжженные солнцем кости.

Колея вильнула в сторону, огибая глубокий овраг, прорытый дождевыми водами. Когда начнутся дожди, здесь хлынут бурные потоки, смоют пыль и обрушатся с кручи, ненадолго оросят северную оконечность Донной пустыни, но мгновенно будут поглощены жадными песками. Иловая пыль принимает и пожирает все, что попадает в Донную пустыню, — воду, людей, самоходы. Жадная она и ненасытная. Лишь здесь, у края пустыни, ненадолго поднимутся травы, расцветет жизнь. Потом снова солнце сожжет все и вся на равнине.

Так ничего путного и не надумав, Леван заглушил двигатель.

— Чего? — забеспокоился Дуля.

— Бензин, — буркнул Леван.

Снулый уже успел сообразить, согнулся, скребя грязными башмаками, отцепил канистру, которую запасливый Киря возил под сиденьем в коляске, и полез наружу — долить топлива в бак. Канистра совсем небольшая, литров на десять, хватит ненадолго.

— Далеко не укатим, — печально заметил Дуля. — А после что?

— Посмотри в сумках сзади, — вместо ответа велел Леван, — нет ли пожрать чего.

Дуля завозился в седле, защелкал замками на притороченных слева и справа баулах. Вытянул перевязанный лозой пакет и радостно сообщил:

— Есть, нашел! А я так и думал, что Киря для нас чего-нибудь приготовил, он запасливый, он такой…

Пока Дуля шуршал холстиной и причитал над припасами, Снулый молча отвинтил крышку бензобака и поднял канистру, чтобы перелить аккуратно, ни капли не потерять. Вдруг он замер, и Леван заметил, что молчун подобрался и насторожился.

— Чего, Снулый?

Рука Левана сама собой потянулась к карабину.

Вместо ответа Снулый поднял палец. Это означало: «Слушай!». Леван ткнул Дулю локтем, чтобы тот стих, и тоже навострил уши.

Теперь и он услыхал звуки выстрелов. На таком расстоянии не разобрать, из каких стволов палят, слышно только, что не один стреляет — так быстро перезаряжать не получится. Значит, идет бой. Услыхал и Дуля; это вызвало у него новый приступ страха:

— Свернем с дороги, а? Не наше ведь дело, верно говорю?

— Это не впереди, — буркнул Леван.

Поднятый палец Снулого качнулся, указывая направление — там равнина приподнималась горбами невысоких холмов, за ними и стреляли.

— Поглядим, — решил Леван. — Снулый, лей уже, не тормози!

Снулый перелил содержимое канистры в бак, они втроем откатили мотоциклетку с дороги, спустили в овраг и оставили там в тени. А сами налегке, прихватив только оружие, двинулись к холмам. Леван привычно похлопал по карманам, где лежали патроны. Справа ладонь нащупала вздутие, которого вроде как не должно быть. Леван вспомнил, что сунул гуда пистолет, который отобрал у девчонки, прикатившей на прииск с Кирей. На ходу вытащил оружие, рассмотрел — добрый ствол, старый, но надежный. Изучать добычу было некогда, и Леван сунул пистолет обратно в карман.

Дуля уже подобрался к гребню холма и выглянул. Потом махнул рукой. Троица бегом спустилась в лощину. Новый перекат — здесь уже выстрелы звучали отчетливее и к ним примешивался вой. Несколько голосов то глухо ревели, то срывались на визг, из этих воплей складывалась чудовищная песня.

— Что ж там воет? Звери какие-то… — промямлил Дуля. Ему хотелось одного: поскорее убраться подальше отсюда.

— Дикари со дна, — буркнул Леван. — Или мутанты. Идем осторожно.

— Зачем же нам туда? — Дуля умоляюще поглядел на вожака.

— Бензин, — бросил Снулый.

Как обычно, говорил он медленнее, но соображал быстрее трусливого приятеля. Леван так и рассудил: горючее на исходе, и если помочь тем, на кого напали кочевые, они наверняка поделятся. И вообще, если дикари вышли из Донной пустыни, лучше присоединиться к вооруженному отряду, втроем здесь слишком рискованно. А палят за холмами бойко — и стволы, и патроны у них есть.

Вслух Леван сказал:

— Правильно, Снулый, бензин нам нужен. Поможем этим от кочевых отбиться — они нам бензина нальют, не откажут, отблагодарят за помощь.

— А если откажут?

— Я их уговорю. — Леван бодро передернул затвор. Теперь, когда прииск и страшная ночная тварь остались далеко позади, он снова чувствовал себя злым и сильным — как раньше, до этой страшной декады, когда тварь забирала по человеку всякую ночь и Леван не мог ей помешать. Пока не придет ночь, он будет сильным. С темнотой страх вернется. — А ну идем!

Тут за холмом вой взлетел с новой силой, теперь в нем звучало торжество. Леван больше не мешкал и потрусил к выжженному солнцем желтому скату. Взбежал к вершине, слыша, как позади тяжело топает Снулый и тяжко, с подвыванием, вздыхает Дуля. Достигнув переката, Леван прилег и, вжимаясь в пыль, пополз, осторожно выглянул.

Следующая лощина была куда шире, и по ней проходила дорога. Не настоящая дорога, конечно, а так — наезженная колея. На ней замер мотофургон с прицепом. Мотоциклетка с небольшим кузовом, обшитая ржавыми стальными листами, выкатилась из колеи. В широкой щели посередине ее лобовой брони, пропоров ползунью шкуру, косо торчало древко копья. Водитель был убит или тяжело ранен. Еще одно копье застряло в решетке над передним колесом, и из пробоины, обтекая длинное древко, вился черный дымок.

Четырехколесный массивный прицеп ткнулся в мотоциклетку сзади, торможение вышло жестким. Прицеп тоже защищала броня, из вертикальных бойниц высовывались стволы. То и дело звучали выстрелы, клубился сизый пороховой дым. Вокруг мотофургона, завывая, носились наездники на манисах. Полуголые, загорелые дочерна дикари размахивали копьями, ящеры под ними шипели, разевая клыкастые пасти. Дикарей было около двух десятков, да несколько убитых либо тяжело раненных валялось на дороге.

— Как поступим? — тревожно спросил Дуля. Втайне он все еще надеялся, что Леван сейчас плюнет и велит потихоньку убираться: кочевых-то многовато.

— Палим из всех стволов и бежим к ним. — Леван покосился на Снулого; тот не спорил и послушно вскинул оружие. По крайней мере, хоть один не трусил. — Нападем, пока они не сообразили, что нас всего трое. Чем больше убьем сразу, тем меньше работы после. — Уже поднося приклад к плечу, он добавил: — Когда побежим, орите во всю мочь.

Леван взял на прицел бойкого кочевника, который носился у самого кузова и норовил ткнуть копьем сквозь бойницу. Вот кочевник ухватил левой рукой ствол длинного ружья, высунувшийся из-за брони. Обжегшись, отдернул руку и взмахнул ладонью. манис под ним пригнулся и дернул башкой…

Громыхнул карабин Снулого, Леван тоже выстрелил. Дикарь, в которого он метил, пошатнулся в седле и взвыл с новой силой — теперь уже не из азарта, а от боли.

— А ну бей их! — заорал Леван, вскакивая. — Бей всех, чтобы не сбежали!

Второй выстрел он сделал на бегу — и снова довольно удачно: его пуля свалила маниса под кочевым.

— Бей! Бей! — орал Дуля. Глотка у него была луженая — натренировал голос, подгоняя рабов на прииске, где вечно стоит грохот и треск.

Хотя кричал Дуля громче всех, легко перекрывая вой дикарей, держался он позади. Зато Снулый не отставал. Вдвоем Леван и Снулый сбежали по склону, дружно выпалили в упор, свалив еще пару кочевников. А те растерялись, когда их атаковал новый враг. Воспользовавшись замешательством дикарей, экипаж фургона сделал несколько удачных выстрелов.

Магазин Леванова карабина был на четыре патрона, последним выстрелом он сбросил с маниса еще одного дикаря, потом схватил оружие за ствол, как дубинку, и смело бросился в самую гущу дикарей. Снулый задержался у обочины, дикарь ткнул в него копьем, охранник пригнулся, пропуская наконечник над плечом.

Оказавшись между пропыленными манисовыми боками, Леван вращал над головой оружие и раздавал удары направо и налево, не заботясь, колотит приклад по дикарям или попадает в ящеров. При этом он, не смолкая, орал. Дикари сперва бросались на него, улюлюкали, пытались достать копьями, но едва глянув в побелевшие бешеные глаза Левана, мигом теряли задор.

Когда доходило до драки, с Леваном творилось что-то странное: он не помнил себя и удержать его никто не мог. Он пер напролом и не щадил себя, зато и врагу доставалось. Благодаря этому качеству Леван когда-то выдвинулся среди людей Шарпана, и вот теперь он снова вошел в боевой раж. Снулый с Дулей остались где-то позади, приклад карабина угодил в пасть маниса, тот сомкнул челюсти, кроша твердое дерево, а Леван, развернувшись, налег на ствол, захрипел, напрягаясь, — и повалил в пыль ящера вместе с наездником. Полуголый тощий дикарь обрушился ему на плечи сзади — сиганул с манисовой спины. Леван выпустил намертво закушенный ящером карабин, одним широким движением отшвырнул врага. Перед ним возникло острие копья. Леван пригнулся, глянул в глаза противнику, ощерился и зарычал, как зверь. Копье в руках кочевого дрогнуло, Леван перехватил древко, но дикарь был крепкий, плечистый, силой он Левану не уступал. Они вдвоем упали на дорогу, манис скакнул в сторону, а на помощь кочевому кинулись двое соплеменников. Леван рычал, вертелся в облаке пыли под кучей полуголых тел, умудрился вцепиться зубами в грязную загорелую руку и вырвал кусок мяса. Кочевой заверещал, но не ослабил хватки. Тот, что напал первым, придавил коленом грудь Левана, выпрямился и занес нож из плавника катрана. Двое других прижимали руки поверженного противника к бокам. Ладонь Левана нащупала оттопыренный карман, нырнула внутрь, пальцы сомкнулись на рубчатой рукояти «беретты». Три выстрела, приглушенные тканью куртки, прозвучали совсем тихо. Левану повезло — он сумел направить ствол в нужную сторону. На груди дикаря возникли три отверстия, струями плеснулась кровь, и мигом позже он, не издав ни звука, повалился на Левана.

И тут совсем рядом грохнул взрыв. В небо взвились обломки искореженного металла и комья твердой земли. Огонь, давно уже расползавшийся по мотоциклетке, добрался до бензобака, вот и рвануло.

Хватка на руках Левана ослабла, один из дикарей, прижимавших его к земле, отпрянул. Отшвырнув другого, Леван вскочил. Кровь — и собственная, и застреленного дикаря — залила его лицо, он едва видел. Успел только заметить, что выручил его не Снулый, от которого он больше ожидал подмоги, а Дуля — шарахнул кочевого прикладом в размалеванную рожу.

Леван, страшный, залитый кровью, бросился к дикарям, размахивая «береттой» — и те, вдруг устрашившись, стали разворачивать манисов, погнали прочь, колотя пятками в твердые ящериные бока… Леван вскинул оружие и дважды выстрелил вслед бегущим. Попал или нет, так и не понял — пыль поднялась сплошной стеной, скрыв отступление племени.

И стало тихо, только потрескивали догорающие обломки мотоциклетки, развороченной взрывом.

Со скрипом и скрежетом отворилась стальная дверца прицепа, на землю спрыгнул молодой парень с дробовиком в руках, следом — стрелок постарше. Леван обернулся к ним, Дуля со Снулым подошли к вожаку и встали рядом.

Парнишка заговорил:

— Ну, вы это… вовремя, значит. Выручили.

— Угу, — буркнул Леван и шагнул в сторону, туда, где из пасти дохлого маниса все еще торчал его карабин с раскуроченным прикладом. Потянул за ствол — мертвая скотина держала крепко. Леван пнул тушу сапогом, рванул сильней, выдрал карабин и оглядел приклад.

Стрелок постарше заковылял к нему — оказалось, он сильно хромал.

— Ты, что ли, за главного здесь? — обернулся к нему Леван.

— Я и есть.

Леван решил быть немногословным, пока не выяснит побольше о чужаках. Он уже догадывался, с кем довелось встретиться. Да и мотофургон был ему как будто знаком. Прежде чем стать начальством на прииске, Леван не раз сопровождал караваны Шарпана, и ему приходилось вступать в бой с налетчиками. Вот тогда-то он и заметил этот мотофургон. Выходит, сейчас они со Снулым и Дулей выручили бандитов, с которыми прежде воевали. Наверняка колея, на которой стоит прицеп, ведет к торговому тракту, а начинается в каком-нибудь укрепленном месте, где банда устроила логово… У Левана начал зреть новый план.

— Я Ляков. Ляков Хромой, так прозвали. — Старик протянул руку.

Леван ответил на рукопожатие, назвал себя и спутников. Потом спросил:

— Как это вас угораздило в засаду попасть?

— Да обычно, — махнул рукой Ляков. — Нас на разведку послали. Мархад послал.

— Мархад — атаман ваш?

— Ну вроде того. Главный в нашем клане.

По прикидкам Левана, банда Мархада была невелика, а туда же — «клан». Никому неохота называться бандой, «клан» куда приятней звучит.

— Мы тут неподалеку обосновались, — продолжал старик. — Хутора наши, хозяйство, всякое такое, стало быть. А эти, кочевые, уже давно повадились — как соберем урожай, они налетают. Вот Мархад и послал нас вроде как на разведку. Посмотреть, проверить, не нагрянули ли эти неумытые. А они тут как тут.

— Вам бы осторожней надо было как-то.

— Надо было, а как же. Да кто ж мог знать, что они так обнаглеют? Раньше более смирно держались, мутантово отродье. Тащили что плохо лежит, это понятно, но чтоб в открытую так напасть…

— А если плохо лежит, чего ж не потащить? — встрял Дуля. — А мы думали бенз…

Леван ткнул болтуна локтем, и Дуля заткнулся. Он хотел сказать: «Мы думали бензином у вас разжиться», но сейчас у Левана на уме было совсем другое, да и мотоциклетка Лякова была разбита, так что горючее пропало.

— Да, а вы-то каким ветром сюда? — заинтересовался Ляков. Он переводил взгляд с одного чужака на другого и гадал, с кем свела судьба.

— Мы бойцы, — сказал Леван, — сейчас хозяина ищем.

— Вроде наемников? Как омеговские?

— Мы сами по себе. Лучше скажи, как выбираться отсюда думаешь. Транспорт ваш взорвался, фургон нечем тянута. А дикари ведь и возвратиться могут.

Ляков тяжело вздохнул:

— Да, попали мы в оборот… С первых же выстрелов они нас тормознули. Обычно удается отбиться либо развернуться и утечь, а тут… ни туда, ни сюда.

— Ага, паршиво у вас нынче вышло, — снова подал голос Дуля.

Леван заметил, как Дуля, щурясь, бросает взгляды на солнечный диск, уже совсем склонившийся к волнистой линии холмов на западе. Ночью он снова будет выть от страха, если не найти убежище. Да и Левану тоже малость не по себе — все-таки страх, поселившийся в его душе на прииске, не прошел, он весь здесь, на месте. Просто пока день, страх прячется, а ночью выйдет на волю. Вот зайдет солнышко — и страх тут как тут.

— Да, Ляков, — медленно произнес Леван, — вам дотемна убраться надо бы. Дикари нынче нагрянули с силой, это ж только разведка была, передовой отряд. Да и нам бы тоже валить отсюда…

— А вы на самоходе? Или как? Может, дотащите нас к усадьбе? — Глаза Лякова заблестели из-под морщинистых век. Старик уже успел оценить сложность ситуации и глядел на новых знакомых с надеждой. — А что? Мархаду люди нужны, особенно сейчас, если кочевые нагрянули. Парни вы боевые, ловкие, это сразу видать, да и я слово замолвлю. А?

— Ну… — Леван сделал вид, что размышляет. На самом деле все было решено заранее, он нарочно гнул к этому. — В общем, чего бы не выручить? По крайней мере, переночуем с вашим кланом, а там решим. Ждите, мы за мотоциклеткой сходим.

По дороге Дуля, то и дело озираясь, стал нашептывать:

— Их шестеро в кузове было, двое готовы, копьями проткнули, у одного рука пробита. Мы их враз прикончим, если неожиданно навалимся…

— Заткнись, дурак, — буркнул Леван. — Прикончит он их… А после что?

— Ну, это… патронами разживемся…

— Ты решил к ним пристать? — спросил Снулый. — К банде?

Лицо его ничего не выражало, все такое же сонное и равнодушное. Как этого человека звали по-настоящему, никто не помнил — Снулый и Снулый… Он всегда такой был, безразличный и спокойный. Даже во время перестрелки или когда на прииске рабов палкой подгонял — и тогда в лице не менялся. Леван его не всегда понимал. Чего ему надо? Как с ним лучше обходиться? Вот и сейчас Снулый план вожака просек прежде шустрого Дули, но как он к этой мысли отнесется?

— До конца сезона дождей нам податься некуда, — осторожно заговорил Леван. — Почему бы не к этим? Переждем, осмотримся. Главное, к Шарпану они с доносом не побегут, это уж точно. А нам того и нужно. Согласен? Что об этом думаешь?

Леван нарочно спросил — может, Снулому будет приятно, что старшой с ним советуется? Левану нужны верные люди, чтобы было на кого положиться, если дело примет нехороший оборот. Мало ли как их встретят в банде? Дуля что шелуха — ненадежный, легкий человек, сегодня его в одну сторону ветром понесло, завтра в другую. А Снулый — как камень, положил его, и он с места вовек не стронется. Правда, и споткнуться о него тоже можно запросто. Леван всмотрелся в лицо тихони — как тот ответит?

Снулый кивнул.

— Вот и держитесь меня, — заключил Леван. — Вместе будем. Как сегодня спаслись втроем, так и дальше жить станем, друг за друга стоять. Ночная смерть с прииска нас вместе свела, мы как братья теперь.

Снулый подумал и снова кивнул.

Дуля беспокоился, суетился без нужды, пока выкатывали мотоциклетку из оврага, ему страсть как охота было расспросить Левана о задумках, но он так и не решился — боялся злого взгляда вожака. Если они теперь как братья, то Дуля в семье младший, такому всегда тумаки и затрещины перепадают. Лучше не соваться.

Когда мотоциклетка, тарахтя двигателем, подкатила к прицепу, бандиты уже выбрались наружу — все, кто мог стрелять. Двое расположились на гребнях холмов справа и слева от колеи, чтобы наблюдать за округой. Ляков и парень с перебинтованной рукой ковырялись в обломках взорвавшейся мотоциклетки. Леван затормозил рядом, обдав новых знакомых сизым выхлопом. Хромой помахал рукой, разгоняя чад и пыль, прищурился.

— Так вы из Шарпановых людей будете?

Бока мотоциклетки покрывали засохшие потеки «чензира для бедных», так что догадаться было несложно. В хозяйстве Шарпана весь транспорт так помечен, всем так или иначе приходится иметь дело с липкой дрянью, а отчистить ее слишком трудно, никто этого и не делает.

— Нет. — Леван криво ухмыльнулся. — Это мотоциклетка наша из Шарпановых. А люди мы сами по себе.

Ляков понимающе кивнул — решил, что мотоциклетку угнали у прежнего хозяина. Скорее всего, хромому бандиту это понравилось, он заулыбался, потом отозвал дозорных с холмов. Мотоциклетку подкатили к бронированному прицепу, закрепили сцепку.

Леван предложил старику сесть в коляску, а Снулого отправил в фургон. Он бы предпочел иметь рядом надежного молчуна, но Дуля мог ляпнуть что-нибудь лишнее новым знакомым в дороге. Пусть лучше остается рядом, под присмотром.

Пока ехали, Леван выяснил, что банда обосновалась в этих краях довольно давно. За холмами есть источники воды, да и сами холмы — это засыпанные землей руины. Люди здесь и до Погибели жили, потому что больше в окрестностях воды нет. Десятка полтора фермерских хозяйств, сгрудившихся у колодца, из которого воду качает насос, — вот и вся жизнь. Вокруг поселка поля. То ли местные сами позвали отряд Мархада для защиты от налетчиков из Донной пустыни, то ли бандиты без зова явились — об этом Хромой рассказывал уклончиво. Во всяком случае, Мархад и его люди обустроились в здании с колодцем, фермеров атаман зря не обижает, иногда небольшую часть добычи раздает, взамен его людей кормят. «Кормят» — это так Ляков выразился, на самом деле, догадался Леван, атаман забирает долю урожая. Иногда отправляется с людьми на большую дорогу — караваны пощипать, а фермеры на месте сидят, заодно стерегут логово банды.

По всему выходило, что Мархад — не слишком сильный атаман. Неглупый, рассудительный, но и смелости невеликой. Обосновался в убогом поселке, властвует над десятком фермеров и к большему не стремится.

К поселку добрались, когда солнце уже достигло верхушек холмов. Подворье Мархада располагалось в центре широкой котловины — двухэтажный дом, обнесенный осыпавшимся кирпичным забором. Забор был высокий, но выглядел паршиво: прорехи в кладке завалены ржавыми бочонками, обломками древних самоходов и всяким сором. Вокруг центрального здания располагались подворья фермеров — сложенные из обожженных глиняных кирпичей дома с пристройками и невысокими оградами. Когда мотоциклетка покатила вдоль забора, над ним поднялась голова маниса. Ящер равнодушно жевал, разглядывая тарахтящий мотофургон. Люди так и не показались.

— Туда сворачивай, — велел Ляков, — с другой стороны ворота.

Леван проехал вдоль забора и притормозил перед воротами, сбитыми из досок, поверх которых были приколочены мятые листы жести. Солнечные лучи вспыхнули на кровле здания, она вдруг заискрилась и заиграла бликами. Дом Мархада был покрыт гладкими плитами из какого-то черного материала. Там, где полированный слой был сколот, образовались острые грани, они и блестели в закатном свете. От их сияния перед глазами поплыли радужные круги. Леван поспешно отвел взгляд.

Над воротами были устроены гнезда для стрелков — покореженные кабины самоходов; со двора к ним вели лесенки. Когда мотоциклетка затормозила, тяжелый бронированный фургон подтолкнул ее сзади, удар отдался в ладонях Левана, лежащих на руле. Его мотоциклетка была слишком легкой, толчок сдвинул ее.

Ляков встал в коляске и махнул караульным:

— Отворяй, это мы! С кочевыми схватились, потеряли мотоциклетку.

Стрелок над воротами кивнул и исчез — полез вниз отпереть ворота. Из прицепа выбрались бандиты и Снулый, побрели толкать створки. Леван наблюдал, как неторопливо трудятся бандиты Мархада. Без спешки, без старания отворили скрипящие, давно не смазывавшиеся ворота. Один задержался, чтобы пинком убрать с дороги обглоданную кость. «Страх — вот чего им не хватает, — решил Леван. — Ни своего вожака, ни дикарей из Донной пустыни здесь по-настоящему не боятся. Маленько бы страху на них нагнать, вот тогда бы забегали!»

— Давай! — бросил Ляков, и мотоциклетка потянула бронированный фургон во двор.

Туда уже лениво собирались бандиты. Леван огляделся. У стены дома стоял еще один мотофургон, чуть дальше — сендер с проржавевшим корпусом и пара небольших мотоциклеток, легких, без брони. Одна явно была не на ходу: колеса сняты, вокруг на тряпках разложены детали. Судя по количеству ящериного помета во дворе, манисов здесь тоже держали, но стойла, видимо, располагались по другую сторону здания.

На крыльцо шагнул атаман — очень толстый мужчина средних лет. Живот его торчал, как шар, и Левану пришло в голову, что Мархад давным-давно не видал собственных коленей. Над черной курчавой бородой нависал толстый красный нос, в зарослях шевелились еще более толстые и красные губищи. Все в этом человеке было ярким, необычным для серого пыльного двора — и вышитый золотой нитью халат в синюю и желтую полоску, и красный кушак, за который была заткнута сабля в украшенных фальшивыми самоцветами ножнах, и скрипучие желтые сапожки с загнутыми носками. И глаза у Мархада были яркие, черные.

Из-под тяжелых век атаман осмотрел своих людей и пришлых, наконец разлепил яркие губы:

— Что случилось, Ляков? Почему новые люди? С чем к нам пожаловали?

— Мы в ловушку угодили, Мархад, — отозвался старик. — Кочевых видимо-невидимо на нас навалилось. Чувяка сразу копьем прошили, мотоциклетка заглохла, а после и вовсе взорвалась, пока мы отстреливались. По счастью, эти вот парни на выручку пришли. Без них бы не отбиться нам. Ну и сюда помогли фургон прикатить. Наемники они, вот этот за старшего у них, Леваном звать. Без них нам бы совсем пропасть, а так спаслись. Я их в гости позвал, с благодарностью.

— Мотоциклетку потеряли? — Мархад покачал головой, и круглые красные щеки тряхнулись туда-сюда. — Ах, беда.

Он вздохнул, пожевал толстыми губами и стал разглядывать Левана, который до сих пор не отер запекшуюся кровь с лица и одежды.

— Мы люди простые, — изрек атаман, закончив осмотр, — и живем просто. Ты, Леван, и твои друзья — мои гости. За столом и поговорим. Так полагается, чтобы беседа добрая вышла: сперва покушать, а после дела обсуждать.

Говорил он вроде правильно, но в его речи слышались непривычные Левану интонации, чувствовалось, что этот язык Мархаду чужой, хотя выучился он хорошо.

Пришлым дали воды, и Леван смыл наконец чужую кровь, засохшую на лице. Потом их привели в большой зал на первом этаже. Вдоль помещения тянулся длинный стол, возле него стояли лавки. Ляков и остальные шли следом, бандиты вполголоса обсуждали новости. Всех беспокоило, что дикари заявились в большом числе и слишком обнаглели. Леван расслышал, как один сетует: раньше, мол, было достаточно припугнуть кочевых, пострелять малость, и они убегали, прихватив, конечно, что удавалось стянуть, а теперь неизвестно, как выйдет…

Расселись за столом, из соседнего помещения появились женщины с подносами.

— У нас тут по-простому, по-братски, — вещал Мархад.

Когда кто-нибудь из баб оказывался поблизости, он вытягивал руку и хлопал толстой ладонью прислугу по заду. Леван заметил, что некоторые при этом хихикают, другим не нравится, и они не боятся это показывать. Нет здесь страха, ох нет! Оттого и беспорядок, грязь кругом.

— Мы друг другу всё рассказываем открыто, честно, — продолжал атаман. — Вот ты, к примеру, у кого до сих пор служил?

— У Шарпана.

— Ну и как было? Не понравилось, раз ты от него сбежал?

— Не сбежал. Шарпан хороший хозяин, но под ним не подняться. Всё под себя гребет. Вот я и ушел от него. Хочу щедрого атамана найти.

— А, это верно, это ты верно придумал, — закивал Мархад. Молодая женщина в красной косынке поставила перед ним блюдо с вареным мясом. — Ты кушай, кушай. Хорошее мясо, с травами, с луком… Сана, почему бутылку не несешь?

Женщина в косынке улыбнулась. Она была из тех, которых шлепки Мархада вроде бы не обижали. Леван оценивающим взглядом окинул ее фигуру и залюбовался. Красивая женщина. Сана ему очень понравилась.

— Сейчас доставлю, сейчас.

Сана, даже не глянув на Левана, упорхнула, а Мархад, набив рот, снова заговорил:

— Я не такой, как Шарпан, я щедрый и добрый, я для людей ничего не жалею.

Леван кивнул — такие речи обычно предшествуют приглашению присоединиться к клану. Значит, беседа идет в нужном направлении. Потом на столе появилась брага в бутылях толстого стекла, оплетенных лозой; выпили, и Ляков стал рассказывать о схватке с кочевниками. Описывая появление Левана с приятелями, он не жалел красок, упомянул и о том, как Леван опрокинул всадника вместе с ящером и как один бросался на целые толпы дикарей. Кстати, число нападавших старик сильно преувеличил. Да это и понятно — иначе как объяснить, что угодили в засаду и не смогли отбиться сами? Завершил рассказ Хромой так:

— В этом сезоне, Мархад, нам непросто будет отбиться. Много кочевых нагрянуло. Та полусотня, с которой мы нынче схлестнулись, — это ж только разведка, за ними куда большая толпа валит, верняк!

Мархад слушал, качал головой, облизывал толстые пальцы. Сана принесла еще одну бутыль, уселась атаману на колени. Он нежно прижал женщину к круглому боку и кивнул на пустой стакан. Сана поправила косынку, налила Мархаду и себе тоже. Еще кое-кто из прислужниц присоединился к застолью, остальные стали зажигать лампы на стенах. Солнце село, близилась ночь.

— Вот что я скажу, — заговорил Мархад, одной рукой обнимая Сану и вертя стакан в другой, — если дикари осмелели, их нужно проучить. Биться будем. Это значит, мне понадобятся люди. Хочешь, Леван, оставайся у нас. Сам видишь — мы живем дружно, по-доброму. У нас хорошо. Верно, милая?

Он обернулся к Сане, та потянулась к нему, утонула ртом в густых черных зарослях бороды и влажно чмокнула в губы.

— Верно, Мархадушка, хорошо у нас!

— Так что приглашаю, дорогой, будь моим гостем, будь моим другом.

— Это хорошо бы, — присоединился к главе клана Ляков, — Леван сильный, смело сражался, а как стрелял метко!

Старик успел охмелеть, Дуля сидел рядом с ним и тоже, кажется, принял немало. Леван пока не решался напиваться. Мало ли чем дело обернется. Пока все идет гладко, но…

— Из чего стрелял-то? — небрежно поинтересовался Мархад. — Ах да! Твой карабин ящер укусил, помню. Ничего, приклад починим, будет как новый!

— А потом из пистолета! — сообщил Ляков. — Хорошо стрелял, метко!

— Из пистолета? — Мархад словно удивился. — Покажи свой пистолет, Леван.

Леван неторопливо вытащил «беретту» и протянул атаману рукоятью вперед. Он видел, что бородач опустил стакан и потянулся правой рукой под стол. Наверное, оружие приготовил. Не доверяет, значит. Ну, это не беда, на его месте так любой держался бы.

Мархад выпустил Сану, женщина встала, и Леван заметил, что она тоже держала наготове маленький серебристо блестящий пистолет, только не на виду, а прижав к боку — оружие зарылось в складки широкой юбки. И когда только успела вытянуть?.. От этой бабенки Леван ничего подобного не ожидал. Выходит, Сана — не простая служанка и годится не для одних только поцелуев и шлепков по мягким местам.

Пока Леван размышлял, что не все здесь так просто, как пытается изобразить атаман, Мархад разглядывал «беретту», вертя ее в левой руке, а правую так из-под стола и не показал. Наконец он заявил:

— Хороший пистолет! Очень хороший! Из такого приятно метко стрелять в диких кочевников. Я тоже как-нибудь попробую. Оставайся с нами, Леван, будем стрелять вместе.

А «беретту» бородач без всяких объяснений сунул в карман просторного полосатого халата, как будто так и надо было.

Леван ощутил, как в груди закипает злоба. Он хорошо знал это ощущение, когда красные жаркие волны заливают мозг, в глазах темнеет и хочется бить, крушить и терзать… Еще немного, и он бросился бы на атамана, не задумываясь, что там у толстяка под столом и что за пистолет держит Сана. Леван повел шеей, будто воротник вдруг стал тесен… и тут его взгляд упал на окно. Рама с ползуньими шкурами была отворена — и Леван увидел, как сквозь проем с ночного черного неба на него пялится полная луна, круглая, красноватая, как… как глаз страха. Занимающийся в груди пожар мгновенно потух, Леван взял себя в руки. Злоба пропала, сгинула — ее прогнал страх.

Пистолет… подумаешь, «беретта», которую к тому же он просто отобрал у сопливой девчонки на прииске. Да мутант с ней, с «береттой»!.. Или нет, не так. Леван уже знал, как он поступит. «Беретта» будет принадлежать ему. Она и сейчас его, Левана. Мархад зря так поступил, и пистолетом ему владеть недолго. Да, Леван знал, что будет дальше. Он, как всегда, выйдет победителем, порвет, растопчет и перестреляет всех, кто мешает. И возьмет себе все, что захочет: оружие, бабу, монеты… Но не сразу, нет. Медленно и постепенно. Пусть только страх отпустит, пусть не глядит на Левана красноватым глазом из темноты.

— Конечно, стреляй, Мархад, — выдавил он из себя, стараясь больше не глядеть в окно. — Это хороший пистолет. Ты будешь из него метко попадать. — Леван постарался подстроиться под Мархадову манеру говорить. Вроде получилось.

— Вот и славно, вот и добро, — заулыбался атаман. Под столом тихо щелкнул металл, и показалась вторая рука Мархада. Он поднял ладони в приветственном жесте, улыбаясь в бороду. — Я тебе тоже пистолет подарю, очень хороший! Мархаду для друзей ничего не жалко! У Мархада много друзей! А теперь выпьем за дружбу. Наливай, Сана, девочка! Наливай, сладкая!

Сана поправила красный платок и взялась за бутыль. Молчаливые прислужницы приволокли новые блюда — с вареной кукурузой, с подвальными грибами-слизневиками, с пирогами. Появились еще бутылки. Леван заставил себя расслабиться, махнул полстакана браги и сморщился. Вот что-что, а выпивка у Мархада была добрая. Леван ел, пил, поглядывал на сотрапезников. Он обратил внимание на разницу во внешности бандитов. Несколько человек были брюнетами, чем-то напоминающими атамана. Может, родня? Большинство же — обычные парни и мужики. Почему чернявых не было в мотофургоне, который посылали на разведку? Мархад своих бережет, остальных под копья дикарей гоняет. Теперь Леван по-другому видел происходящее за столом. Взгляды, слова — всё приобрело иное значение, во всем чудился тайный смысл.

Вот парнишка, который вместе с Ляковом первым пришел знакомиться, схватил грудастую деваху, которая принесла блюдо жареных пылевых вьюнов. Она, смеясь, хлопнула молодого по рукам, вывернулась, а вскоре очутилась на коленях чернявого бандита постарше и теперь отбивалась разве что для вида. Леван потом несколько раз поглядывал на парня — тот не спускал глаз с молодки. Или вот почему Ляков такой мрачный? По дороге он держался совсем иначе…

Мархад уже целовался взасос с Саной, пьяный Дуля пытался затянуть песню, веселье дошло до крайней точки. Леван напряженно размышлял. Решение он принял, а теперь обдумывал детали. И избегал глядеть в окно — откуда ночь пялилась на него круглым красным глазом страха.

Пьяные бандиты стали покидать стол — кто в одиночку, кто с женщиной. Леван решил, что пора передохнуть. Он оглянулся на Снулого. Тот ссутулился над миской со снедью и вяло жевал. Перехватил взгляд вожака и уставился выжидающе.

— Снулый, ты…

— Что, прямо сейчас? — тихо спросил молчун, выразительно сжимая кулак.

Леван едва не вздрогнул, — Снулый что, мысли его прочел, что ли? — перевел дух и ответил:

— Сейчас не выйдет. Перед рассветом. Постарайся разузнать, где Мархад ночует.

— На втором этаже.

Леван снова оглянулся. Никто на них со Снулым не смотрел. Дуля уже задремал, уткнув рожу в сложенные ладони. На этого надежды маловато. Тут к Левану обратился Ляков:

— На боковую думаешь? Идем, провожу. Молодые веселятся, а мне уже неохота.

Растолкали Дулю. Тот очумело заозирался, уставился в окно, увидел красный глаз луны и поежился. Потом стал усиленно тереть глаза кулаками. Леван обернулся — не следит ли за ним атаман? Мархад не следил — Сана устроилась у него на коленях, и они не отвлекались на сотрапезников, занятые друг другом.

Ляков вывел новичков из зала, указал коридор:

— Вон там комнаты для нашего брата. Есть пустые, но внутри все хламом завалено, а еще одна как раз нынче освободилась. Та, в которой Чувяк жил, он водил мотоциклетку. Хотите, там и обоснуйтесь.

— А что на втором этаже? Там вроде тоже жилье можно устроить?

— Без тебя устроили, — вздохнул Ляков. — Мархад со своими наверху живет, наших туда не любят пускать вовсе.

— С этими, чернявыми? — спросил Леван.

— Ну да. Земляки, то да сё. Откуда-то с востока Мархад с ними пришел. Другие говорят, с южного края Донной пустыни. Оттуда с караваном до Корабля, а после сговорился с кем-то из местных торговцев, чтобы их на эту сторону переправили. Да тех же торговцев по пути порешили, с того и начал Мархад. А может, не так всё было, не знаю. Я к клану позже пристал, сам не видел, а рассказывают разное.

— Мархад земляков рядом держит, а с кочевыми биться — это вам, значит?

Ляков отвечать не стал, но лицом помрачнел. Показал комнату погибшего Чувяка, с тем и распрощались.

Когда он ушел, Снулый изрек:

— Хорошо, что ты решил не сразу, не теперь. Ночью мне муторно, особенно когда луна в окно смотрит.

— А, луна — это точно! Будто глаз зыркает! — подхватил Дуля. — А чего не сейчас-то? Вы о чем толкуете? Ты о чем толкуешь, Снулый?

Леван решился — все равно без Дули не обойтись. Будь возможность, провернул бы все вдвоем с молчуном, но помощь необходима.

— Ладно, Дуля, слушай да помалкивай. Значит, дело такое. Все здесь вроде бы хорошо, кроме одного. Не будет нам ни покоя, ни добычи, потому что Мархад одних только своих земляков привечает, заметил?

— Так конечно же! Как не заметить? — мгновенно затарахтел Дуля. — Я сразу просек, что дело тут неладно…

— Я сказал: молчи и слушай, — перебил болтуна Леван. — Рот на замок. Слушай и запоминай…

Когда он закончил объяснения, Дуля замер с открытым ртом. По его удивленному лицу бродили тени. Огонь в жировом светильнике, которым снабдил новоселов Ляков, дрожал, будто тоже испугался слов Левана. Один только Снулый оставался таким же, как обычно, то есть полностью соответствующим прозвищу. Он взял старое одеяло, такое ветхое, что на него никто не позарился, когда растаскивали имущество покойного Чувяка, подошел к окну и завесил проем.

— Не хочу, чтобы видно было, — буркнул, — а то заглянет луна — меня как напильником по хребту протянет.

Выговорив непривычно длинную тираду, Снулый протопал в угол и завалился на сундук с плоской крышкой. Леван и Дуля расположились на койках. Дуля вскоре захрапел, а Левану не спалось. Он то проваливался в легкую дрему, то стряхивал сон. Предстоящее дельце его совсем не беспокоило, но стоило сомкнуть веки, и являлся страх. Чудилось, он не в логове Мархада, а снова на прииске, вот-вот явится крылатая смерть, и ей нужно будет скормить кого-нибудь. Тогда спящий Леван принимался судорожно размышлять: кого отдать страху? С ним остались лишь Дуля и Снулый, оба необходимы для исполнения того, что он задумал. Сон переплетался с явью, прииск то и дело превращался в двухэтажное здание, крытое гладкими черными плитами, и на втором этаже ждал Мархад… Почему-то отдать твари Мархада во сне было никак невозможно, и Леван мучился выбором: Дуля или Снулый? Снулый или Дуля?..

Разбудил его Снулый незадолго до рассвета. Серый сумеречный свет струился сквозь прорехи в одеяле, которым молчун завесил окно, и обрисовывал серебристыми штрихами серьезное лицо Снулого.

— Я бы все равно отдал ей Дулю, — пробормотал Леван.

— Чего?

— Да так, приснилось…

— Пора, Леван.

Леван сел, потер лицо ладонями, прогоняя остатки сна, и кивнул:

— Пора!

Шарпан объявился на прииске через три дня. Все это время Йоле и Кире приходилось туго. Сперва на запах мертвечины пожаловали птицы. Серые взъерошенные пустынные трупоеды слетелись со всей округи. Нахальные твари лезли сквозь дыру в крыше и в пролом возле разрушенной печи. Они носились по опустевшему цеху, верещали хриплыми голосами, дрались и галдели над мертвецами. Все в цеху было загажено их пометом. Йоля отыскала склад оружия, принадлежавший, скорее всего, начальнику охраны. Пригодились былые воровские навыки — она обратила внимание на щели в полу одной из жилых комнат, обставленной побогаче остальных. Ясно, что здесь обосновалось какое-то начальство. А уж такие комнаты она привыкла обыскивать тщательнее, чем прочие.

На замызганном полу ей попался на глаза относительно чистый прямоугольник в углу. Оказалось, что это крышка люка, запертого на замок. Йоля приволокла связку ключей, которые обнаружила в кармане Бурята — ни один не подошел. Она легла на пол и, высунув от усердия язык, долго ковыряла в замочной скважине изогнутой проволокой. Наконец механизм уступил.

Нашлись и стволы, и патроны. Вооружившись, Йоля сперва собралась устроить стрельбу по птицам, но Киря отговорил ее: объяснил, что патроны еще пригодятся, когда нагрянут гости пострашнее. Падальщиков все едино не перебить, слишком много их. Да и что толку? Только мертвечины в цеху прибавится.

Йоля понимала, что он прав, но не смогла удержаться — пальнула несколько раз по стае, когда серые крикуны собирались над мертвецом и устраивали галдеж. Всякий раз после выстрела горластые падальщики взвивались серым облаком, орали, сталкивались в полете, роняли перья и белые комки помета… потом снова подбирались к добыче.

Следом за птицами явились мелкие хвостатые зверьки, похожие на крыс, но с длинными задними лапами. Эти даже людей не боялись. Киря посоветовал Йоле перетащить припасы на крышу. Она сдвинула ящики, чтобы получилось что-то вроде пирамиды, и стала сносить наверх оружие, патроны, вяленое мясо, сухари.

Киря с огромным трудом вскарабкался по шаткой пирамиде, осмотрелся, потребовал доски и кусок брезента, чтобы соорудить навес. Пока он наверху стучал молотком и елозил по кровле, перетаскивая собственное покалеченное тело, Йоля продолжала рыскать по цеху в поисках припасов. За этим занятием ее и застала стая песчаных шакалов.

Йоля заметила, что птицы с криками взвились с насиженных мест, мелкие голенастые грызуны запищали и бросились врассыпную. Она догадалась, что дело неладно, и побежала к пирамиде из ящиков. Наперерез ей метнулась серая тень. Йоля, не задумываясь, выстрелила, тень с хрипом покатилась по полу. Девушка только и успела разглядеть слюнявую пасть, усаженную длинными тонкими зубами, — и тут сразу с нескольких сторон донеслось утробное ворчание. Тени под стенами зашевелились, Йоля стала взбираться по шаткой пирамиде. Из дыры над головой навстречу бил ослепительно яркий поток света, девушка щурилась, а сзади ящики уже скрипели под новой тяжестью — звери пытались карабкаться следом. Свет померк, на Йолю упала тень — в дыру заглянул Киря с карабином. Бахнул выстрел, ответом послужил отчаянный визг, шакал свалился к основанию пирамиды, забился там, раскачивая хлипкое сооружение. Киря снова выстрелил. Внизу заголосили шакалы, разразились визгливым хохотом. Йоля рванулась к свету, вцепилась в обломки кровли, Киря подхватил ее, помог вскарабкаться. Усевшись на балке, Йоля ногой отпихнула верхний ящик — часть пирамиды завалилась, подняв облако пыли и вызвав у шакалов еще один приступ веселья.

После этого опустевший цех стал владением стаи. Птицы теснились на стропилах под крышей и на обломках печи. Шакалы иногда пытались поймать их, подпрыгивали, клацали зубами и хохотали, промахнувшись.

Два дня цех непрерывно оглашался этим истеричным смехом. Казалось, шакалы никогда не угомонятся. Из-за шума, поднятого падальщиками, Йоля почти не спала. А потом пришли катраны. Откуда они взялись в здешнем краю — непонятно. Случилось это ночью. Шакалы загалдели громче и злее, чем обычно, в цеху что-то с грохотом обвалилось, потом раздались звуки грызни, шакалы с воем бросились во двор, потом прочь оттуда.

Когда удаляющийся хохот растаял в ночной степи, Киря запалил факел и сунулся в пролом. Лежа на животе, он опустил руку с факелом в дыру, присмотрелся, прислушался и наконец объявил:

— Теперь, по крайней мере, выспимся как следует.

Тут он оказался прав: катраны разогнали всех падальщиков, и после их появления в цеху было тихо. Катраны быстро сожрали все, что оставили шакалы и серые птицы, и расположились под проломом вокруг обвалившейся пирамиды из ящиков. Они сидели и лежали, задрав вверх тупорылые морды. Ждали. Сперва катраны были сыты и не делали попыток вскарабкаться на крышу. Потом полезли за свежим мясом, но с их короткими лапами взбираться по ящикам было трудно. Иногда Йоля наблюдала, как упрямые хищники снова и снова ползут по трясущейся пирамиде, доски скрипели под их весом, когти царапали дерево, катраны срывались, сердито шипели и лезли снова. Они были слишком тупы, чтобы бросить добычу, до которой им не добраться. Йоля отсыпалась под навесом, который соорудил Киря на крыше цеха.

Осада продолжалась до тех пор, пока не явился Шарпан с десятком стрелков. Йолю разбудили выстрелы. Катраны, которые уже сильно проголодались, попытались напасть на прибывших — их встретили залпами. В цеховом дворе началась настоящая битва. Йоля с Кирей подползли к краю кровли и палили по катранам сверху. Хищники прятались в тени, подстерегали стрелков. Несколько раз люди Шарпана покидали самоходы и пытались войти в ворота цеха, но катраны загоняли их обратно, под защиту стальных бортов. Даже раненые и издыхающие мутафаги яростно атаковали вооруженных людей. Перепуганные стрелки Шарпана всаживали в гибкие тела пулю за пулей, но раны, казалось, лишь прибавляли тварям злости.

Наконец все стихло. Люди вошли во двор, прогремели последние выстрелы, работники Шарпана взялись за ножи, чтобы срезать острые, как бритва, плавники мертвых катранов.

Когда со зверьем было покончено, Киря вдруг пустил слезу. Сел у края и стал шмыгать носом, утирая морщинистое загорелое лицо рукавами.

— Вот и всё, вот и всё… — бормотал он. — Живой я! Сколько всего было… сколько… а я живой! Живой!

Во двор вошел Шарпан. Оглядел обглоданные кости, разбросанные там и сям, задрал голову и долго смотрел на рыдающего Кирю. Потом прогулялся по цеху — подсчитывал убытки и долго бранился. Его охранники снова нагромоздили ящики, чтобы сидельцы могли спуститься с крыши. Кирей занялся лекарь, а Йолю позвал хозяин.

— Никого больше не осталось?

— Не, все сгинули.

Хозяин поморщился:

— Ладно… Тогда рассказывай ты. Чего тут стряслось? Куда народ делся? Почему такое разорение?

Йоля принялась описывать, что произошло на прииске. Потом вспомнила о сбежавшей охране.

— А разве не прикатил этот… Леван? Я думала, он доложит. Что, не объявлялись охранники с прииска?

— Никого не было, — покачал головой Шарпан.

— Леван, должно быть, сбежал, — прогудел Митяй, здоровенный детина, заведовавший охраной.

— Вот гад! — с чувством произнесла Йоля. — «Беретту» у меня отнял, мутантская задница.

— Может, он твари этой вашей попался? — предположил Шарпан. — До сих пор Леван верным человеком был, нигде не подвел меня. Митяй, слышь? Пусть Левана ищут. А кто еще с ним?

Этот вопрос был уже к Йоле, но она приисковых охранников в лицо не знала, а теперь, когда над мертвецами потрудились шакалы и катраны, их никто не смог бы опознать. Киря сказал, что сбежали трое, а кто именно, он не успел заметить.

Потом Шарпан, прихватив Йолю и Митяя, отправился смотреть на ночной страх. Сендер покатил вдоль подсохшего черного следа, Митяй нервничал и не убирал ладони с рукояти револьвера.

Тварь валялась там же, ничего не изменилось, разве что чензир схватился крепче. Шарпан сопел и ругался вполголоса, шагая вокруг растекшейся черной лужи. Остановился перед мордой, влипшей в ком черной грязи, и долго разглядывал.

— Вот ведь, — буркнул он наконец, — и откуда это гадство выползло только? И почему именно к моему прииску?.. Сколько убытков, сколько убытков! Кто мне все возместит, а? Эта дохлятина, что ли?

— И «беретту» мою Леван увел, — поддакнула Йоля.

— Ты еще со своей «береттой»! — вдруг вызверился Шарпан. — Я о большом убытке толкую, поняла, замарашка? Весь прииск разорен, рабы передохли, охрана перебита, печь сломана! А ты…

— А мне моя «беретта» дороже твоего прииска, дядька! — огрызнулась Йоля. — Ее мне знаешь кто подарил? Самый лучший человек во всей Пустоши…

Шарпан закашлялся, потом харкнул и сердито плюнул. Плевок угодил на рыло распластанной в грязи твари, и тут гигантская туша, до сих пор неподвижная, вздрогнула, пасть приоткрылась, слепые бельма осветились изнутри красным. Шарпан взвизгнул по-бабьи и бросился бежать. Верзила Митяй тоже помчался прочь. Они бежали не разбирая дороги, мимо сендера с обалдевшим водителем — куда-то в степь.

Йоля задумчиво посмотрела им вслед, почесала кончик носа, с которого опять сползала шкура — обгорел нос, пока на крыше торчала — и поплелась к сендеру. Побегают дядьки и все равно туда же придут.

Вернулся Шарпан, уже совсем успокоившись. По пути отдавал Митяю приказы:

— Отправишь Бурьяна на грузовике, пусть по рынкам поглядит, рабов накупит. Денег я дам. Другая беда: где толковых рабочих найти? Чтоб чензир варить умели. И еще: вот кого старшим на прииске поставить?.. Нет такого среди наших.

Взгляд Шарпана упал на Йолю, которая устроилась в тени — села, прислонилась к колесу сендера и дремала.

— Вот девка, а, Митяй? Леван сбег, охрану побили всю… а она прииск отстояла! Вот такого бы мужика найти, я бы ему здешнее хозяйство доверил.

— Я не возьмусь, дядька, — буркнула услышавшая его Йоля. — Не по мне работа — невольников гонять.

— А тебе никто не доверит. Ты бы, может, и управилась, да слушать тебя серьезные люди не станут. Видимости в тебе нет, выглядишь, как сопля.

На эти слова Йоля обиделась и уже совсем собралась сказать, что сам дядька Шарпан не на соплю даже похож, а на что похуже, но тут хозяин заговорил иначе. Похвалил ее и спросил, какую награду она себе желает. Он, Шарпан, таких дел, какое она провернула, без награды не оставляет. При этом дядька косился на черное пятно чензира и на страх, влипший посередине. Похоже было, что щедрость Шарпана происходит от испуга.

— Мотоциклетку дай, — тут же потребовала девушка, — поеду Левана твоего искать. Мне «беретту» вернуть нужно.

— Ты видал, а, Митяй? — Шарпан хоть и был сильно раздосадован убытками, не смог не улыбнуться. — Она Левана ловить собралась. Он троих таких, как ты, Йолька, одной рукой в узел завяжет.

— Одной левой, — подтвердил Митяй. — А правой при том собственную задницу чесать будет.

— Брось эту затею, в общем. Если Леван, мутанта ему в глотку, где попадется, я позабочусь, чтобы тебе имущество возвратили. Выбирай другую награду.

— Ты сам спросил, я ответила. Если беглых сейчас не нагнать, они могут далеко укатить или спрячутся где. А мне нужно…

Благодушная улыбка Шарпана погасла:

— Мотоциклетку мне не жалко, но я ж о тебе думаю. Пропадешь ведь!

— А по-моему, тебе мотоциклетки жалко.

— Тьфу, вот колючая девка! — Шарпан от избытка чувств притопнул и ткнул Митяя локтем. — Будет тебе мотоциклетка. Заслужила, мутанта тебе в… гм.

Потом хозяин перевел дух, оглянулся на черную лужу с присохшим страхом и уже совсем спокойно обратился к начальнику охраны:

— Слушай, Митяй, а как по-твоему, что, если с этой мутантины шкуру содрать и в Харьков оружейникам продать, а? Хватит на мотоциклетку?

— А на кой шкура харьковским? — удивился Митяй.

— Куртки шить, — встряла Йоля. Мысль Шарпана показалась ей дельной. — А ты сечешь, дядька! Шкура эта даже получше, чем панцирные пластины. И это моя добыча, между прочим.

Митяй подумал маленько и вынес приговор:

— Если шкуру толково загнать, то и на две справных мотоциклетки хватит, а то и больше.

— Шкуру мне, мотоциклетку тебе, — решил Шарпан. — По рукам, мелкая?

— По рукам, толстый.

На прииске Шарпан решил никого не оставлять — охранять там нечего, все развалено и переломано, рабочих он привезет позже. Йоля ехала с хозяином на заднем сиденье сендера, помалкивала и слушала. Шарпан рассуждал вслух, какой убыток ему вышел и как быстрей снова запустить производство. О том, чтобы отрядить погоню за сбежавшими охранниками, ни слова не сказал. Стало быть, верно она решила: сама поймает предателя и «беретту» вернет. Иначе не видать ей единственной памяти о самом лучшем человеке во всей Пустоши. Он ей оружие доверил, а она что? Не уберегла! Дорогой подарок от дорогого человека…

Главное теперь — не отставать от дядьки Шарпана, пока мотоциклетку не выдаст. А то ведь и передумать может. Одно дело — когда своими глазами видишь тварь издыхающую, но все равно пугающую до некроза, а совсем другое — когда пьешь пиво в собственном доме, в тепле, в уюте, и подсчитываешь убытки. Но в тот вечер, после возвращения, подступиться к дядьке Йоле так и не дали. Честно сказать, о ней попросту все забыли. Бойцы, сопровождавшие хозяина на прииск, едва их отпустили, заторопились в кнайпу — наперегонки рассказывать о ночном страхе и хлестать дармовое пиво, а уж наливали им исправно, за такой-то рассказ! Сам Шарпан с Митяем удалились совещаться, к ним в дом Йолю не пустили… В общем, осталась она одна, как сиротка у хозяйских дверей. Тут ее позвал Киря.

Когда сендеры вернулись с прииска, его встречала целая толпа — жена в темной юбке, загорелая круглолицая дочка, аккуратно поддерживающая обеими руками объемистый живот, какие-то старухи… позади всех топтался угрюмый парень — зять, будущий папаша Кириного внука. Он помалкивал, держался позади, но как только выяснилось, что Киря на ногах не стоит, парень каким-то непонятным образом вдруг оказался рядом с недужным, подхватил тестя на руки, как ребенка, и в ответ на бабские охи да ахи только бубнил, что ему вовсе не тяжело. Вот из-за плеча здоровяка-зятя и выкрикивал Киря Йолино имя. Она подошла, Киря стал кудахтать о том, как он Йоле благодарен, да что она его сто раз из пасти смерти вырвала и прочую такую чушь. Йоля хмыкала и глядела в сторону. В общем, ее зазвали на постой.

Дом Кири был не бедный — видно, что хозяин у Шарпана в доверии и зарабатывает неплохо. Заберись Йоля в такой дом без приглашения, поживилась бы нехудо… Но раз она здесь в гостях, пришлось сделать над собой усилие и ничего без спросу не брать. Ну, почти ничего.

Наутро Йоля отправилась к Шарпану за обещанной наградой. На улицах спозаранку было шумно, катили запряженные манисами телеги, на перекрестках ящеры шипели друг на друга, возницы орали на зверей, колотили их палками, заодно бранились, споря, кому проехать первым. Дети уже сбивались в стайки для новых проказ, матери кричали на них из-за заборов. Йоля пару раз замечала обращенные на нее взгляды — местные уже прослышали о ее подвигах и теперь, приметив на улице, пялились.

К Шарпану ее не пропустили. Охранники в воротах, два парня с ружьями, строго твердили:

— Хозяин занят, не велено! Никому не велено!

Тот, что постарше, объяснил:

— Погоди маленько, вот снарядят караван, тогда и для тебя у хозяина время сыщется. Очень он нынче занятый.

За забором Шарпанова особняка гулко стучали по металлу молотки, хрипло ревели моторы, были слышны сердитые голоса механиков. И впрямь там дым коромыслом, завертелись дела. Йоля уже начала подумывать, где бы половчее перемахнуть ограду, чтобы все-таки пробраться внутрь, но тут ворота распахнулись, выкатился сендер, и рядом с водителем девушка разглядела Митяя. Кинулась к нему, вскочила на подножку:

— Дядька Митяй! Послушай!

Он велел водиле притормозить, выслушал, подумал, почесал затылок. Решил так:

— Хозяину в самом деле сейчас недосуг… Вот что, мелкая. Я мотнусь по делам, после обеда буду обратно и дам распоряжение механикам, чтобы приготовили для тебя мотоциклетку. Сегодня же получишь. Надо бы тебя, конечно, за нахальство взгреть как следует… но награду ты, как ни верти, заслужила. И потом, я ж вижу: чем скорей ты отсюда съедешь, тем спокойней мне жить будет.

— Это верно, — согласилась Йоля, спрыгивая с подножки сендера. — Это ты правильно рассудил, дядька Митяй. Без меня жизнь спокойней. Не зря тебя Шарпан начальством сделал, ты — голова!

Митяй надулся было что-то сказать, да передумал, махнул рукой и велел водителю трогать. Сендер укатил, обдав Йолю сизым облаком выхлопных газов, а она побрела обратно — к Кире. По дороге прошлась немного по поселку, поглядела на местную жизнь. Шумно, суетливо… Услыхала, как за ее спиной галдит стая чумазых пацанов:

— Вот она, та самая! Это та тетка, которая чудище убила! Она, вишь, мелкая сама, дала себя проглотить, а сама изнутри его ножом резала. Три дня резала! Зверь издох, а она в дыру вылезла.

Йоля удивилась. Она — тетка? Вот дела так дела… Никогда теткой себя не чувствовала. Для всех она «мелкая» да «соплячка», а для этих уже тетка…

— Да врешь! — спорили тем временем чумазые сплетники.

— Не вру, мне Коляша рассказал! А ему Селиваха рассказал, а Селивахин старший брат у Митяя личным охранником! Он сам на прииск с Шарпаном гонял, сам и видел-слышал!

Йоля развернулась и решительно направилась к малолеткам. Те притихли.

— Вот что, — строгим голосом, какой подобает тетке, заговорила она, — хватит уже глупости болтать! Не резала я тварь ножом, ясно? Не так все было!

— А как же?..

— А так! Зверь меня проглотил, да и отравился. Я знаешь какая ядовитая? Если на тебя плюну, ты некрозом обрастешь вмиг. Хочешь, покажу?

Проводив взглядом улепетывающую мелюзгу, Йоля ощутила некоторое удовлетворение. Утро прошло не зря.

В доме Киря позвал ее на беседу.

— Я думала, надоела тебе, пока мы на крыше торчали, — ухмыльнулась она.

И то верно, на крыше заняться было нечем, и Киря подолгу рассказывал о своей жизни либо расспрашивал Йолю. Она-то сперва отмалчивалась, но понемногу Киря все же выведал ее нехитрую короткую историю.

— Надоела, само собой разумеется, — согласился калека и против обыкновения не улыбнулся: был серьезен, как на собственных похоронах. — Но одну важную штуку я за ночь надумал, теперь тебе хочу сказать. Ты скоро ехать-то собралась?

— Да вот нынче же мне дядька Митяй обещал мотоциклетку пригнать. Если не соврал, конечно, то завтра съеду.

— Значит, я тебе сегодня сказать должен, — твердо заявил Киря.

— Да что сказать-то? — Йоля нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, стоя перед увечным — тот сидел на лавке и перебирал пальцами по костылям, которые соорудил для него зять. Волновался, видно.

— Нет, ты сядь. Сядь, остынь, успокойся. А то прямо как кипятком брызжешь. То, что я скажу, слушать надо спокойно. Очень это важное! Я всю ночь об этом думал.

— Ну вот, села. Говори уже, дядька Киря.

Дядька, вопреки обычной болтливости, теперь не спешил начать — ждал, чтобы девчонка успокоилась и к его словам отнеслась с серьезностью. Наконец начал:

— Помнишь слова, которые перед смертью тебе Мажуга сказал? Что оружие нас ведет и к смерти приводит?

— Он не так сказал…

— Суть все равно такая. Гляди, Йолька, ты сейчас здесь сыта и обустроена будешь. Хоть на всю жизнь с нами оставайся, я, покуда могу, всем помогать стану. Оставайся, а? Дом тебе сладим, хозяйство поможем поднять, Шарпан тебе работу даст. А?

— Да нет, я ж решила, теперь поздно пятиться. — Об этом уже было говорено, Йоля не по одному разу объяснила, для чего ей спешить нужно и что она здесь не останется. — Чего ты снова заводишь?

— А того, что не ты решила. Это оружие тебя ведет, «беретта» твоя. Зовет, тянет, а в конце приведет тебя к плохому концу… Эх, Йолька, ты же молодая совсем! Зачем торопишься на зов оружия?

Тут Йоля и в самом деле призадумалась. Вон как дядька Киря все вывернул… А тот заметил ее колебания и стал напирать:

— Ты подумай, Йолька, подумай! Смотри, как судьба выворачивается! Ты вроде как доброе дело затеяла — подарок дорогого человека вернуть, чтобы память была, а на самом деле выйдет что? Смерть выйдет! Или Леван тебе «беретту» просто так вернет? Не таковский он парень, я ж его хорошо знаю! Да Левана еще поймать нужно. Кто знает, куда его нелегкая занесет, некроз ему в задницу! И дорога его будет плохая, поверь мне, старому. По той дороге много крови прольется.

Йоля только плечами пожала. Киря уставился ей в глаза. Потом заявил:

— А ты изменилась, Йолька. Или, может, всегда такой была, только я не замечал? Видимость-то у тебя девчачья, а внутри…

Тут объявилась Кирина дочка, села рядом с отцом, стала гладить раздутый живот и тоже принялась уговаривать. И так Йоле грустно сделалось: вот живут люди, любят друг друга, как… как они с Игнашом… и никто ни на кого не злобится, и бежать-торопиться никуда не нужно, и все, что в жизни есть главного, все здесь, в доме, в семье, все на месте… и у них с Мажугой так могло бы выйти, чтобы дом, любовь, глаза у всех в доме добрые… От этих мыслей Йоля едва не всплакнула — и тут поняла, что не может она остаться, никак не может, даже если дядька Киря прав и ведет ее зов оружия — все равно! Не будет ей мочи глядеть на чужое счастье да о своем, не случившемся, думать. Каждому в Пустоши своя судьба ветром по песку написана. Ей, Йоле, стало быть, суждены дороги. Такая ее доля, значит. И чем раньше она отсюда уедет, тем будет легче.

Она шмыгнула носом и сказала:

— Хорошие вы люди. Не годится мне такая компания.

Резко вскочила с лавки и ушла во двор. Не хотелось, чтобы ее слезы кто-нибудь видел. Ей полагается быть сильной. Если ты идешь на зов оружия, нужно быть очень сильной.

Больше Йолю не беспокоили, с уговорами не лезли, но когда позвали обедать и усадили за стол, глядели на нее так выразительно, что кусок в горло не лез. И обед приготовили, будто к празднику — чтобы поняла, от чего отказывается, покидая гостеприимный дом. Йоля уже подумывала, куда бы ей сходить, по каким бы делам отлучиться, но появился Митяй. Самолично пригнал мотоциклетку, еще вручил дробовик и два десятка зарядов к нему.

— Вещь надежная, и спуск легкий, тебе по руке будет, — буркнул верзила. — А лучше оставайся, Шарпан тебе службу даст, а я пригляжу, чтобы тебя не обижали поначалу. — Помолчал и добавил: — И чтобы ты никого не обидела, тоже пригляжу.

— Не, дядька Митяй, и не уговаривай, — сразу же отрезала Йоля. — Я лучше поеду, потому что вы тут такие добренькие все со мной, даже слишком. Еще заболеете от этой доброты, а я потом за вас переживать буду.

Митяй собрался было сказать что-то сердитое, но поглядел на хмурую Йолю, махнул ручищей, бросил: «Вот же ядовитая мутантина!» — и ушел.

Йоля вкатила мотоциклетку во двор и села перебирать движок. Система знакомая, в Харькове похожие мастерили. Чем больше ковырялась в железках, тем меньше хотелось уезжать, да еще на такой рухляди. Мотоциклетка была старая, потрепанная, подвеска разболталась, и раму крепко тронула ржавчина. Таков уж дядька Шарпан — если дарить, то так, чтоб после самому жалеть меньше. А может, рассудил: все равно пропадет девчонка. Или это Митяй сам ей такую подобрал, да еще втайне от хозяина, потому что Шарпан не давал вовсе никакой? С него станется…

Под вечер пришел зять Кири, он работал механиком у Шарпана в мастерской. Здесь в поселке все этому богатому торговцу принадлежало: и мастерские, и лавки, и склады, и стоянка охраняемая. Только заправка была под властью московских — наверное, самая южная точка в их сети заправок, дальше топливные короли пока что не забрались.

Зять у Кири был, не в пример тестю, молчун. Посмотрел, как Йоля возится в промасленном тряпье и железках, сел рядом и стал трудиться. Работал он ловко — видно, умелец. Потом сгреб несколько железяк, прихватил карбюратор, завернул в тряпку и все так же молча, ни слова не сказав, ушел в сарай. Пока Йоля хлопала глазами на такое дело, парень погремел металлом в сараюшке, вернулся обратно и положил звякнувший сверток среди прочего металлического хлама.

— Прокладки старые, я заменил, — буркнул он, не глядя на Йолю. — Барахло карбюратор. Если останешься, я тебе новый подберу.

И этот туда же… Но продолжать разговор Кирин зять не стал, ушел, оставив Йолю наедине с наполовину разобранным двигателем и сомнениями. В общем, двигатель она собрала, а с сомнениями ничего поделать не смогла. По всему выходило, что умнее бы плюнуть на пропажу и остаться в гостеприимном поселке, и пусть они все, местные, от избытка доброты хоть надорвутся… ведь сезон дождей на носу и скоро так или иначе придется кров искать. Но если решение принято — нужно исполнять. Игнаш от задуманного никогда не отступал. С этими мыслями Йоля отправилась спать.

А наутро все Кирино семейство вышло проводить гостью в дорогу. Беременная дочь дала узелок снеди, ее молчаливый муж, имени которого Йоля так и не удосужилась спросить, приволок канистру, Киря вручил короб снаряженных зарядов к дробовику, а старухи, которые не разберешь кем хозяину приходились, вынесли куртку — всю латаную-перелатаную, но прочную и теплую — и глядели при этом так, что без слов было ясно, что у них на уме: оставайся, девочка, пропадешь там, среди злых людей, зверей и мутантов.

Йоле в ответ ни сказать, ни подарить было нечего. Она полезла в карман, нащупала зажигалку, которую позаимствовала у Кири, когда они в расселине от страха укрылись, и протянула дядьке:

— На вот. А то совсем позабыла.

— Еще чего! Не возьму, в дороге тебе пригодится! А если девочка родится, — тут он бросил взгляд на вмиг покрасневшую дочь, — Йолькой назовем.

Сперва Йоля поехала на заправку, там пришлось ждать. Несмотря на раннее время, работы у московских было полно, перед воротами, охраняемыми бойцами клана, выстроилась вереница грузовых самоходов. Наконец подошла очередь, Йоля велела залить под завязку бак и канистру.

— Далеко собралась, значит, красавица, — догадался разбитной заправщик. Выговор у него был нездешний, может, из самой Московии парень. — Куда ж покатишь на этой развалине?

— Куда-нибудь подальше, откель тебя не видно, — огрызнулась Йоля.

Ее грубость московского ничуть не остудила.

— А ты задержись на денек, — все так же скалясь, предложил он, — назавтра тебе самой никуда не захочется.

«Нарочно они, что ли, — подумала Йоля, — все дружно меня отговаривают?» Отдала веселому молодцу монеты за горючее и буркнула:

— Нет уж, если я тут хоть немного пробуду, меня от твоей рожи тошнить начнет.

— Я ж со всей душевностью! — удивился московский. — Зачем в ответ грубишь?

— Для твоей радости.

— Как это?

— Я уеду, а ты рад будешь, что я еще чего о твоей роже не наговорила. А мне ж есть чего сказать, ей-ей!

Парень был вовсе не урод, но уж больно на душе у Йоли сделалось паршиво. Ей требовалось хоть что-то колкое сказать, иначе совсем невмоготу. Когда физиономия московского заправщика озадаченно вытянулась, девушка ощутила некоторое облегчение. Пусть подавится своей душевностью, а она укатит отсюда, поймает Левана, вернет подарок Игнаша, лучшего человека во всей Пустоши… а потом… потом… потом… А потом жизнь подскажет. Может, «потом» не наступит никогда? Может, так и будет «сейчас», когда впереди лежит дорога, а в лицо дует ветер, когда ждет неотложное дело и не нужно задумываться о «потом»!

Вообще-то Йоле полагалось бы подумать заранее о том, как она будет действовать, по каким приметам искать беглецов. Но весь вчерашний день она была озабочена совершенно другим — как бы понахальней ответить желающим отговорить ее от погони, а было их немало. Так что она лишь теперь стала прикидывать, что делать дальше. Мотоциклетку искать, конечно… В лицо-то она запомнила одного только Левана, да и то не очень-то и запомнила. Вот «беретту» свою сразу узнала бы. Ну, значит, мотоциклетка Кирина. Какие у нее приметы? Потертые колеса, помятое крыло, что еще? Таких машинок по Пустоши немало бегает. Потом осенило: чензир! Черная грязь, которой заляпана вся техника в хозяйстве Шарпана! Вот это дело, с такой приметой можно искать! Йоля тут же приободрилась. Она умная, она ловкая, она вмиг настигнет Левана с его трусливыми спутниками, отнимет свое имущество… Как отнимет? Да уж как-нибудь изловчится. И не таких обкрадывала! А вдобавок какую-нибудь штуку учудит, чтобы эти три урода как следует запомнили. Они еще тысячу раз пожалеют, что с ней связались.

Пока Йоля мысленно нахваливала себя и обретала уверенность, поселок остался далеко позади, вскоре закончились и поля, где в пересохших оросительных каналах поднялась сорная трава. Фермеры давно закончили возить воду на участки, урожай был убран, и сорнякам настало раздолье — скоро дожди, дикие травы ненадолго взойдут на равнине, потом их скосят на корм скотине. Пустошь живет по собственным законам, человек нарушает их, вторгается в дикую землю, но изменить в силах лишь небольшую площадь — вокруг поселков да вдоль рек, где после сезона дождей бурлят грязные потоки. А дальше природа берет свое, потоки пересыхают, и воду на поля приходится доставлять издалека.

Теперь дорога тянулась по серой степи между пологими склонами холмов. Солнце поднялось в зенит и жарило беспощадно. Только сейчас Йоля сообразила, что к путешествию толком не подготовилась. Деньги выложила за горючее, в карманах считай пусто. Из оружия — только дробовик, который неизвестно как пристрелян, да и надежен ли вообще? Даже шляпы нет — голову от солнца прикрыть. Игнаш так бы никогда не поступил, он бы сперва тысячу раз все взвесил… Она ж даже не знает, что дальше на западе. Край Донной пустыни, но что там? Есть ли поселения? Какие люди живут, какие звери? Эх, пустая голова. «Пустая голова — пустые карманы», — так говаривала торговка грибами, у которой Йоля прожила несколько сезонов с бандой таких же, как и сама, малолетних воришек. И то верно, карманы нынче пустуют.

Она остановилась у обочины, обмотала голову платком, попила воды. Потом погнала дальше. Куда ехать — сомнений не возникало, дорога здесь одна, старый торговый тракт. На запад — к поселку Шарпана, а на восток, стало быть, — от него подальше. Угадай, Йоля, с трех раз, куда Леван на ворованном транспорте покатит?

Пару раз попадались встречные — упряжные манисы волокли тяжело груженные повозки, фермеры свозили остатки урожая на продажу. Попутного транспорта не было, за полдня Йоля никого не обогнала. Потом и встречные путники перестали попадаться. Одно слово — Пустошь. Йоле даже пришло в голову, что теперь она лучше понимает Кирю, который просил что-нибудь рассказывать в дороге. Если бы рядом кто-нибудь бормотал, было бы легче. Она сделала еще одну остановку — перекусить. Заодно разобрала провизию, которой ее снабдили в дорогу Кирины домочадцы. Съела то, что не может храниться долго, отложила на потом вяленое мясо… Было жарко и пыльно, делать ничего не хотелось, но и торчать здесь — тоже никакого резона. Хоть и далеко до вечера, а местечко для ночевки рано или поздно понадобится. Стало быть, к вечеру нужно куда-нибудь приехать. Ну хоть куда-нибудь, потому что здесь куда ни глянь — серая, пропеченная зноем равнина.

Йоля снова покатила по тракту, посматривая на дальние холмы — не объявится ли кто, зверь или человек? Никто не объявился, зато впереди на дороге показалось четко очерченное круглое пятно. Что бы это могло быть? Йоля сбросила скорость, потом остановилась и, привстав, огляделась повнимательнее. Налетел ветерок, понес вдоль дороги пыль, серая пелена затянула и без того бесцветные окрестности. Йоля подождала, пока пыль рассеется, и двинулась пешком вперед — к странно правильному круглому предмету, который разлегся на дороге. Двигатель она не глушила — мало ли что сейчас будет, вдруг придется улепетывать? Мотоциклетка урчала позади, это тарахтение скрадывало прочие звуки. Йоля подошла и встала над находкой, не веря собственным глазам — в пыли лежала шляпа. Обычная шляпа, плетенная из лозы, с широкими полями, с мягкими завязками и полотняным платком, который спускается на затылок. Совсем новенькая. Вот чего Йоле не хватало в полдень, когда припекло солнце! Надо же, какая удача! Потом эту глупую мысль прогнали другие. Почему шляпа на дороге? Кто это подарочек приготовил? И кому? На всякий случай девушка пошаркала ногой в пыли вокруг шляпы — не тянется ли от нее веревочка? Хотя кто бы стал шутить в таком безлюдном месте? Нет, здесь другие шутки в ходу… Косясь по сторонам, она нагнулась и подняла находку. Ничего не произошло. Совсем новая шляпа, завязки не обтрепаны, края целенькие… Йоля, придерживая приклад под мышкой одной рукой, другой стянула платок и нахлобучила шляпу. Чуть великовата. Над головой пролетела птица-трупоед, захлопали серые крылья.

В десятке шагов дорога скатывалась с невысокого бугра и шла вниз. Что там, за перекатом, — не видно. Йоля, сдвинув шляпу на затылок, осторожно двинулась вперед — заглянуть вниз с холма. Встала над плоским гребнем, разделенным надвое белой лентой дороги… и присвистнула. На дороге валялись трупы: мертвый манис лежал, вытянув длинную шею и вывалив в пыль черный язык; поодаль — двое людей в серой домотканой одежке, как у здешних фермеров. Дорожная пыль припорошила неподвижные тела. Вокруг были разбросаны плетеные шляпы, точно такие же, как та, которую нахлобучила Йоля. Серая птица перелетела с маниса на его мертвого хозяина и оттуда хмуро уставилась на Йолю. Порыв ветра подхватил пару шляп, одну покатил по дороге, другая поднялась в воздух и, кружась, полетела за обочину.

Вокруг было тихо, лишь тарахтел на холостых оборотах двигатель мотоциклетки сзади да тихо шелестел ветерок. Йоля постояла еще немного, потом вернулась к мотоциклетке, подкатила к неподвижным телам и заглушила мотор. Смерть посетила это место довольно давно. Может, еще до полудня. Те, кто убил маниса и людей, уже, наверное, далеко, а Йоле хотелось разобраться в произошедшем. Вполне вероятно, что ей еще встретятся те, кто вышел здесь победителем.

Под принесенной ветром пылью угадывались следы, оставленные колесами. От туши маниса они вели к обочине, дальше начиналась твердая земля, на которой колеи невозможно было углядеть. Йоля задумчиво поворошила пыль, потом встала и отряхнула пальцы. Отпечатки были глубокие, четкие — значит, повозку тяжело нагрузили. Убийцы впрягли другого маниса взамен убитого и забрали трофеи. Шляпы их не интересовали. Что там могло быть, на телеге? Фермерский урожай. Эти двое еще подрабатывали плетением шляп. Собрали все, что было на продажу, и отправились торговать. Кто ж их здесь подстерег? Карманы мертвецов были пусты, ничего ценного не нашлось. Тот, кто устроил бойню на дороге, не побрезговал ничем. Йоля подобрала гильзы. Похоже, здесь стреляли из двух стволов. И убитых двое. А что же напавшие?

За кустами поднялся галдеж, взвились серые птицы. Йоля зашагала туда. У обочины лежал еще один манис, над ним щерился пустынный шакал. Зверь был мелкий, тощий, птиц он согнал с туши, но крылатые трупоеды не думали улетать, носились вокруг шакала, пикировали, норовя клюнуть в голову, и явно намеревались отстоять добычу. На междоусобицу падальщиков Йоле было плевать, но шакал мог оказаться опасен. Она подняла дробовик и осторожно пошла к зверю. Того отвлекли атаки птиц, поэтому человека он заметил слишком поздно — когда Йоля уже приблизилась на подходящее для выстрела расстояние. Дробовик опасен лишь на короткой дистанции, вот она и подкрадывалась.

Шакал вскинул лохматую голову, уставился на Йолю горящими красными глазками и зашелся истерическим хохотом. Бабахнул дробовик, заряд сбросил зверя с мертвой туши, хохот оборвался булькающим кашлем и вскоре перешел в предсмертный хрип. Йоля, зарядив оружие, подошла поближе. Рядом с манисом она обнаружила широкие потеки запекшейся крови. Здесь тоже кто-то умер или был серьезно ранен. А вот гильз она больше не обнаружила. Зато в кровавой грязи отпечатались колеса повозки, да и их едва можно было различить под многочисленными следами манисов. Немало их здесь топталось…

Йоля прошла еще немного в том же направлении, куда уводили свежие колеи, и вскоре наткнулась на груду камней, из которой вверх торчало копье с разноцветными ленточками, привязанными под наконечником — отточенным куском арматуры. Все встало на свои места. Когда они с Кирей ехали на прииск, спутник предупреждал о дикарях и мутантах, иногда налетающих в эти края за добычей. Вот кто мог польститься на фермерский урожай, но не нуждался в шляпах. Вот кто убивал, не оставляя после себя стреляных гильз. Вот кого следует опасаться Йоле в пути.

Теперь она держалась осторожнее. Время от времени оставляла дорогу и с холмов оглядывала окрестности. Вокруг не было ни души. Единственное движение в поле зрения — волны белесой пыли, которую гнал ветер, да темная тень платформы, скользящей высоко в прозрачном небе. Платформы Йолю вовсе не занимали. Когда Игнаш вывез ее из харьковских подземелий, она приняла небо таким, какое оно было, и приучила себя не удивляться ни гигантскому простору, ни облакам, ни платформам.

Близился вечер, нужно было подыскать убежище для ночевки. Тем более что ветер окреп и в небе появились первые облака. Возможно, это предвестие начала дождей. Облаков прибавится, вслед за белыми комочками ваты будут наползать все более темные и тяжелые тучи, пока наконец небо не затянет свинцовая пелена, которая прольется густыми холодными струями… Пока что ничего подходящего не встретилось — жалкие остатки древних стен не могли служить надежным пристанищем, а жилья в этих краях не было.

Наконец, когда солнце уже опустилось к горизонту, а платформа проплыла и растворилась в темнеющем небосводе, Йоля высмотрела с холма что-то более или менее подходящее для стоянки — группу древних строений. Бетонные стены, вросшие в грунт, выглядели неплохо сохранившимися, и кажется, там кое-где даже крыши уцелели. Йоля долго вглядывалась в развалины, потом медленно покатила с холма, озираясь в поисках следов прошедшей орды. У дикарей много манисов, ящеры не могут не оставить следов и навоза. Но ничего похожего на глаза не попалось. Правда, еще была возможность наткнуться на группу разведчиков, которые шастают далеко от основной орды. Поэтому Йоля оставила мотоциклетку в зарослях колючек и пошла налегке.

Уже начало темнеть, длинные тени тянулись от бетонных стен, растекались по пологим склонам земляных насыпей, возникших за многие сезоны у подножия строений. Со времен Погибели песок и потоки грязи, которые проносятся здесь после дождей, захлестывали эти сооружения, подбирались к пустым глазницам окон, стремились проникнуть внутрь. Пустошь пробиралась в здания. С прочным бетоном она ничего не могла поделать, поэтому решила похоронить, скрыть творения человека, сгладить пейзаж, чтобы и следа не осталось от того, что возвели здесь люди. На грудах песка и глины, слежавшихся под стенами, проросли колючие побеги, затянули окна густой решеткой. Зато никаких следов дикарей не обнаружилось — эти привыкли к открытым пространствам и в руины лезли неохотно.

Йоля вошла в тень между стенами. Здесь было довольно темно, повсюду раздавались едва слышные шорохи, струйки песка стекали в щели и трещины, свистел ветерок, проникая в зияющие дыры окон, скрипели колючие ветви. Из-под ног порскнули крошечные ящерицы… Йоля искала укромное место под крышей, где можно будет развести костер так, чтобы его не было видно издалека. Сейчас сложно угадать, для каких целей использовали предки это место. Какие-то стены, подпертые насыпями из песка и свалившихся обломков. Крыши давно просели, в трещинах пробились колючки.

Она миновала несколько небольших строений и вышла к центру лабиринта. Там стояла бетонная коробка без окон, черный прямоугольный проем уводил вниз. Когда-то это был широкий двухэтажный барак, или склад, или еще что-то в гаком роде, теперь же здание вросло в землю и больше напоминало погреб; по кровле змеились сухие стебли, песчаные наносы почти достигли перекрытий. За день бетон нагрелся на солнце, теперь он источал волны душного тепла. Над входом торчали искривленные куски арматуры — раньше на них, должно быть, крепилась вывеска.

Йоля пригнула голову и, выставив перед собой дробовик, скользнула в сухое жаркое нутро здания. Прошла несколько шагов в темноте, остановилась. Придерживая оружие на сгибе локтя, вытащила зажигалку и чиркнула колесиком. Здесь было пусто, откуда-то из глубины зала несло гнилью, но в целом неплохое убежище — и мотоциклетку вкатить можно, и огонь развести. В кровле имеются проломы, туда будет дым уходить.

Приняв решение, девушка отправилась за мотоциклеткой. Подкатила к руинам и заглушила мотор — дальше толкала. По дороге кидала в коляску трухлявые обломки досок, высушенные побеги, наломала, где удалось, ветки. В подвале выгрузила топливо и развела костерок. По стенам побежали оранжевые отсветы, дальний конец зала по-прежнему оставался в темноте. Здоровенное помещение здесь было. Когда-то наверх вела лестница, теперь она обвалилась, и широкая куча обломков громоздилась посреди помещения.

Йоля развернула плащ на полу и расположилась так, чтобы мотоциклетка была между ней и дверью. Топлива хватило ненадолго, костерок быстро прогорел, но она успела вскипятить немного воды в прокопченном котелке, который, как выяснилось, подсунул ей кто-то из заботливых Кириных домочадцев. Похлебала горячего и завалилась спать.

Приснились ей прииск Шарпана и небо над ним. В небе с утробным ревом перемещалось что-то большое, темное, невидимое в ночи. С того самого дня, когда удалось справиться с черной тварью, Йоля ни разу не видела ее во сне. Она накрепко запомнила, что убила страх и бояться нечего, а тут вдруг, после стольких событий… Девушка открыла глаза, нащупала дробовик и села. Рев не пропал вместе со сном, он проникал в темный зал снаружи и, похоже, приближался.

Йоля подошла к выходу и осторожно высунулась наружу. Звук в самом деле делался громче, и шел он сверху. В ночном небе перемещалось что-то громадное — точь-в-точь как во сне. Что там, она рассмотреть не могла, мешали стены — нечто летело с противоположной стороны большого здания, но по земле и по соседним постройкам скользили бледные отблески. То, что надвигалось с неба, источало слабый свет. Примерно так же светились глаза твари на прииске.

Ночной пришелец снижался. Йоля вцепилась в дробовик и шагнула назад, в темноту. Над головой по металлу проскрежетало твердое. То, что явилось по небу, вцепилось в торчащую над входом арматуру. Оно направлялось сюда, в эти руины. В этот самый бетонный короб, который Йоля выбрала для ночлега.

Дуля просыпался нелегко. Сперва он пытался натянуть одеяло на голову, брыкался, мычал неразборчивые проклятия… Наконец Леван схватил его за плечо и стянул на пол. Похоже, что именно стук падения разбудил Дулю, хотя и не окончательно. Он сел, почесал лохматый затылок:

— Чего?

— Пора, — в своей обычной манере объяснил Снулый.

— Вставай. — Леван пнул сидящего возле кровати Дулю по ребрам.

— Чего пора-то? На кой некроз в такую рань подняли? — Дуля, бормоча, стал натягивать портки.

Леван объяснил подробнее, чем Снулый. Вот тут Дуля и проснулся по-настоящему.

— Вы сдурели? — севшим голосом спросил он. — Прямо вот так пойти и?.. А если народ сбежится? Не, сладить мы это сладим, но потом?

— Для этого ты нам и нужен. — Леван протянул ему рубаху. — Надевай уже да пойдем. Народ сбежится, не сомневайся, это я тебе обещаю. Тут ты и начнешь орать. Голосина у тебя подходящий, крикнешь, растолкуешь, что к чему.

— А чего крикну-то?

— Сообразишь, — успокоил Леван. — Помнишь, как ты Буряту ответил? Когда ни с того ни с сего пообещал ему зубы выбить, а он спросил: «За что?» Тогда ты сразу сообразил, за что. Вот и теперь сообразишь. Ты, главное, начни сразу орать, а дальше само пойдет, вот увидишь. Натура у тебя подходящая, разберешься, как только начнешь.

Больше всего Левану сейчас хотелось схватить Дулю за грудки, съездить пару раз по соплям, но этот способ убеждения он приберегал напоследок, если другие не подействуют. Дуля в самом деле был необходим, и сперва можно было попытаться увлечь его по-хорошему, не перегибая палку.

— Нет, я не смогу. — Дуля потянул рубаху через голову, его голос из-под складок ткани звучал глухо.

Когда взлохмаченная макушка показалась из ворота, Леван схватил его за волосы, притянул поближе и глянул в глаза так, что трус едва не обделался. Если Дуля привык брать глоткой, то Левану бывало иногда достаточно одного только взгляда. Вот именно такого.

— Я сейчас, сейчас, — заторопился Дуля. Вывернулся из кулака сердитого старшого, запрыгал на одной ноге, натягивая сапог. — Я ж ничего, просто не проснулся еще. Вот сейчас совсем в себя приду…

— Некогда, — буркнул Леван. — Бери ствол — и вперед. Снулый, ты первым. Дуля, поглядывай за спину.

Втроем они прошли по гулкому коридору. Из-за дверей раздавался молодецкий храп парней Мархада, никто не проснулся, никто не выглянул. В зале тоже было пусто. Троица прошла в другой, короткий коридор, за ним была лестница на второй этаж, где обосновался Мархад с земляками. Поднялись, стараясь не шуметь, добрались к двери Мархада. Что здесь живет сам атаман, сомнений не было — на весь этаж одна такая дверь, красивая, с резьбой. Леван мельком осмотрел затейливые завитушки, примерился и ударил сапогом рядом с замком. Дверь хрустнула, но удержалась. Леван ударил снова, потом они со Снулым дружно врезались плечами в украшенные резьбой доски — и влетели в комнату вместе с дверью.

Мархада разбудил грохот, но встать он не успел, только приподнялся и сунул руку под подушку, нащупывая оружие. От этого резкого движения Сана, спавшая рядом с главой клана, свалилась на пол и тут же завизжала. Атаман слепо нащупывал под подушкой пистолет, но вчера он сунул туда вместо прежнего оружия «беретту», и рука не находила привычной рукояти. Пистолет он вскинул, когда Леван со Снулым уже были внутри. Вдавил спусковой крючок — и ничего не произошло, Мархад не снял «беретту» с предохранителя.

Леван, ожидавший выстрела, повалился на пол, Снулый метнулся в сторону. Тихий щелчок вместо грохота стал неожиданностью для всех. Сана, визжа, поползла в угол, Леван вскочил, бросился к кровати и успел вцепиться в запястье Мархада, когда тот снял наконец непривычное оружие с предохранителя.

Грохнул выстрел, пуля ударила в потолок, крик Саны резко оборвался. Женщина сжалась в углу, прижимая складки одеяла к горлу, и только икала от страха.

Леван обеими руками держал кисть Мархада, сжимающую «беретту». Даже не вполне проснувшийся, толстяк оказался неожиданно силен. Леван чувствовал, как жирное запястье противника выворачивается из пальцев, ствол «беретты» медленно полз к его лицу. Мархаду, чтобы не потерять равновесие, приходилось опираться левой рукой на кровать, ладонь тонула в мягкой перине. И он, и Леван рычали от ярости и страха.

Подоспевший Снулый с размаху ударил атамана прикладом в лицо. Пистолет отлетел в сторону, Мархад завалился на подушки, заливаясь кровью.

В коридоре бабахнул выстрел из дробовика — Дуля выстрелил, когда распахнулась соседняя дверь. Внизу орали, звуки пальбы разбудили бандитов, никто ничего не понимал, все по привычке спешили с оружием во двор, там часовые, растерянные не меньше остальных, кричали, что никакого нападения не было, чужие не появлялись.

Мархад слепо брыкнул ногами, угодил пяткой Снулому в грудь, а Леван навалился на атамана. Толстяк, хрипя, сполз с кровати и сумел встать. При этом ноги Левана оторвались от земли, — Мархад был могуч, под слоем жира скрывались тугие мышцы. Снулый вскочил и бросился на помощь, но получил удар, на этот раз кулаком в лицо, и снова отлетел. Сана в углу взвизгнула. Мархад оторвал пальцы Левана от своего горла и вывернулся. Теперь он сам бросился на Левана. Снулый вскочил, вдвоем они насели на южанина, однако тот был сильнее обоих противников. Толстяк размахивал кулаками и крушил все, что попадалось под удар. Один за другим Леван и Снулый повалились на пол. Дуля в коридоре орал угрозы всякому, кто покажется, но в комнату не совался. Во дворе тоже кричали.

Леван вскочил, им овладело бешенство. Сила Мархада его напугала, и от этого он совсем озверел. Впечатал кулак в рыхлый живот атамана, нырнул под неуклюжий взмах руки, ударил снова, отскочил, подпрыгнул. Снулый размахивал прикладом, но никак не мог подступиться к противнику, а Леван сумел еще раз сойтись вплотную, нырнул Мархаду за спину и захватил жирную шею сгибом руки. Снулый снова отлетел, с громким треском ударился затылком о пол и больше не смог подняться. Сана, рыдая, выползла из угла и выхватила из обмякших рук Снулого карабин. Оружие в ее дрожащих руках скакало вверх и вниз, дуло описывало круги и восьмерки. Мархад ревел, как раненый манис, и вертелся на месте, Леван висел на нем, вцепившись сзади, и все крепче сжимал объятия. Придушить толстяка никак не удавалось, складки жира мешали сдавить короткую шею. Леван тоже выл, Сана перехватила его взгляд и ахнула. От страха она непроизвольно вдавила спусковой крючок, грохнул выстрел. Как раз в этот самый миг Леван коснулся сапогами пола, а нащупав опору, ударил толстяка каблуком под колено. Нога Мархада согнулась, он поник, и Леван рванул неповоротливую тушу, разворачивая к Сане. Пуля ударила в громадный живот Мархада, от боли толстяк дернулся необычайно резко, ухватил Левана за куртку и заставил разомкнуть сжатые руки.

Леван покатился по полу, а Мархад замер, опустив ладони на брюхо. Между пальцами потекли темные струйки. Сана выкрикнула: «Марха-а-ад!» — и уронила карабин. Леван поднялся и прыгнул к замершему толстяку. С разгона ударил лбом в окровавленное лицо, опрокинул на пол и навалился на вяло шевелящегося противника, снова отыскивая под черной бородой горло.

Снулый со стоном перевернулся, подобрал под себя руки и приподнялся. Мархад хрипел, Леван рычал, стискивая пальцы на его шее.

Когда толстяк перестал дергаться, Леван рявкнул:

— Снулый, ко мне! Дуля, ты тоже!

Дуля влетел в комнату, на ходу дал оплеуху рыдающей Сане и подхватил с пола карабин. Втроем они подволокли тело к окну, втащили на подоконник, потом, поднатужившись, перевалили через край. Внизу уже собралась толпа — почти вся банда. Земляки Мархада притихли в своих комнатах, во дворе оказался лишь один — самый младший, он командовал ночным караулом.

Труп грузно шлепнулся в пыль, гомон сразу стих. Леван схватил Дулю за шиворот, подтянул ближе и заставил по пояс высунуться из окна.

— Давай кричи!

Дуля обвел двор ошалелым взглядом и заорал:

— Братцы! Братцы! Гляди, что получается! Как за добычу драться, так вместе, а как делить, кому все достается? Мархад все себе загребал да своим раздавал! Нам ничего, да еще последнее отнять норовят! Разве ж так между друзьями ведется? Нечестно! Что за клан такой, в котором одним все, а другим ничего?! — Дуля перевел дух и со слезой в голосе выкрикнул: — А другим — кукиш, вот чего! Несправедливо!

Чернявый земляк покойного атамана вскинул руку с пистолетом, целясь в окно. На него сзади набросился парнишка, у которого брюнет вчера отбил женщину. Прогремел выстрел, но пуля ушла вверх, в бледное рассветное небо. Толпа качнулась, чернявый пропал из виду — его повалили, взлетели кулаки, раздался короткий визг… Дуля воодушевился и стал орать дальше — что нельзя так между своими, не по-братски, вот у них всегда иначе, Леван — как отец родной обо всех непременно заботился, всё поровну, всем вволю доставалось, когда сытно жили, а если беда какая — тоже на всех поровну беду делили.

Бандиты слушали, кивали, потом кто-то высказался — мол, так бы и им надо, на всех поровну. Ляков вдруг стал выкрикивать надтреснутым фальцетом, что Леван и его парни вчера их из мутантской ловушки спасли, отбили тварей, вместе дрались, а Леван первым на врагов бросился, не как Мархад, который всегда позади других хоронился. Вскоре кричал весь двор, а Дуля по-прежнему легко перекрывал чужие голоса и все больше нахваливал Левана.

Когда шум пошел на убыль, подал голос и Снулый. Как всегда коротко, он крикнул:

— Левана атаманом!

Крик подхватили. Леван, не улыбаясь, кивнул и отступил от окна.

— Снулый, за мной, — приказал он. — Сана, вставай! Пойдешь сейчас к этим, чернявым. К каждому зайдешь, скажешь, что Мархад убит, а я им позволяю уйти. Могут патронов взять в дорогу, жратвы, чтобы не пропали, пока к жилью выбираться будут. Либо всех здесь порешу. К каждому зайдешь, поняла?

Женщина торопливо вскочила и уставилась на Левана. Кажется, один его вид так пугал Сану, что она от страха не соображала, что ей велят. Леван повторил. Она снова затряслась и стала уверять, что южане и слушать не будут, сразу прикончат, едва она покажется в дверях. Снулый пригрозил ей стволом — это подействовало. Сана, сморкаясь и хлюпая носом, пошла выполнять приказание. Снулый и Леван с оружием наготове приглядывали со стороны, как она брела по коридору. Вот остановилась перед дверью и запричитала:

— Сахим, Сахимушка, послушай меня, не стреляй сразу, сперва дай сказать… Мархадушка умер, нету больше его! Леван теперь главный, он говорит, отпустит вас, тебя и остальных ваших. С оружием уйдете, с припасами. Никого не обидят, только уйдите подобру.

Сахим что-то негромко спросил из-за двери.

— Нет, нет, без обмана будет! — зачастила Сана, хлюпая носом. — Леван сказал, Леван обещал…

Щелкнул замок. Сахим велел:

— Зайди одна, чтобы я руки видел!

— Снулый, присмотришь здесь, — велел Леван. — Я к людям вниз.

Во дворе его встретили приветственными возгласами. Леван и не сомневался, что теперь все пойдет гладко — его не прикончили сразу после убийства Мархада, да и сами чернявого парня хлопнули, значит, теперь все повязаны кровью. Вместе убивали — вместе и дальше пойдут. Осталось только закрепить успех.

— Ляков, где Мархада казна хранится, знаешь?

— Так у него же… — Старик, похоже, и сам обалдел от собственной решимости. Сперва первым голос за Левана подал, а теперь побледнел и трясся, как пустынная медуза. И говорил еле слышно, едва-едва бормотал. — Наверху, там. Санка знает точно, где.

Леван кивнул:

— Сейчас, немедля, возьмем казну и на всех поделим. По-честному. Себе ничего не возьму.

В ответ бандиты протестующе зашумели. Как же так — «ничего не возьму»? Перекрывая гомон, Леван объяснил:

— Что вы без меня добывали, то меж собой и делите, как посчитаете нужным. Вот ты, Ляков, и проследишь. — Старик был здесь в авторитете, и Леван уверенно превращал его в вернейшего помощника. — А я себе потом наживу. Разве с такими волками-панцирниками, как вы, не добуду себе втрое против того, что Мархад имел, а?

Это всем пришлось по душе. Кто-то предложил спрыснуть дельце, остальные подхватили.

— Сегодня напиваться нельзя, — отрезал Леван. — Мутантская орда поблизости. Сперва дикарей разгоним, чтобы не было опаски от них. Ну а выпить мы еще успеем!

Тут из окна его окликнул Дуля:

— Леван! Чернявые согласны валить. Но они боятся во дворе показаться, потому что… это… потому что боятся они!

— Правильно делают, что боятся. — Леван наконец улыбнулся, ему нравилось, когда его боялись. — Есть из-за чего им дрожать, много они людей обманывали. Сколько их там?

— Четверо осталось, — подсказал Ляков.

Дуля как раз исчез в глубине комнаты — должно быть, считал южан. Потом его рожа появилась снова:

— Четверо!

— Ладно, пусть погодят маленько, мы четыре рюкзака со жратвой у ворот выставим, как и было обещано. Оружие небось у каждого при себе. А как я все тут налажу и народ со двора уберу, так дам знать. Пусть готовятся. Да, Сану с ними не пускай! Она остается!

Левану баба приглянулась, и если барахлом он готов был поделиться с бандой, то Сану решил оставить при себе. Мархаду верной она была — так? Значит, и Левану будет верной. Атаману такая баба всегда нужна. Главное — запугать ее как следует, страх обеспечит верность. Но это после, сейчас есть более срочное дело.

— Ляков, — снова окликнул он старика, — а вот я у вас в фургоне приемник видел. Кто-то в радио здесь кумекает?

— Я сам и разбираюсь маленько.

— Да ты же просто золотой человек! Будет у меня одно поручение для тебя… как раз по части радио. А после уж Мархадову казну делить!

Последнюю фразу Леван произнес громко, чтобы все слышали, а после этого начал отдавать распоряжения, и люди исполняли их охотно. Он велел осмотреть мотоциклетки и единственный сендер, который имелся в распоряжении банды, проверить оружие. Кроме того, разослал людей оповестить фермеров — пусть собираются после полудня к особняку, новый атаман желает поговорить с ними.

Женщины собрали рюкзаки для южан. Леван посмотрел, нахмурился и велел дать уходящим вдвое больше жратвы. Тут даже Ляков удивился:

— С чего ты об этих выродках так заботиться?

— Скоро поймешь. Сейчас идем глянем, какой у вас передатчик. Я вчера слыхал за столом, что передатчик у Мархада имеется.

— Передатчик как раз хороший, новый, — заверил старик, — маленький совсем, а берег далеко! Его Мархад с Корабля принес. То ли выменял там, то ли украл, но вещица знатная!

Пока люди готовили оружие и технику, двор опустел, и вскоре Леван послал Сану, чтобы выводила чернявых. Хмурые южане спустились, держа стволы наготове. Тела их земляков по-прежнему валялись в пыли, но Леван исполнил все, что обещал. Чернявые подхватили рюкзаки и поспешно шмыгнули за ворота. А вскоре стали собираться фермеры. По одному от каждого подворья.

Леван дождался, чтобы явились все, потом вышел на крыльцо. Ожидая, местные глядели на мертвецов, которые все так же оставались на виду, и перешептывались. Бандиты, что явились собирать их на сходку, успели растрепать о новом атамане, но подробностей в толпе еще не знали и строили разные догадки. Когда Леван появился перед ними, фермеры притихли, разглядывая его. Леван заговорил. Сказал, что теперь все пойдет по-новому, он будет для местных надежным защитником и надеется, что они ответят ему верностью, как и полагается в приличном клане. Закончил жестко:

— У меня все очень просто: кто ко мне по-доброму, к тому и я с добром, а кто не хочет… — Леван указал на мертвого Мархада. Заканчивать фразу он не стал, но и так было ясно, что имеется в виду. Новый атаман собирался нагнать на местных страху, а времени, чтобы правильно все обставить, у него не было, поэтому он и говорил немного. Иногда лишнее слово может крепко повредить.

Он помолчал, чтобы фермеры обдумали, и продолжил:

— Сейчас у меня первая забота — мутантская орда. Слыхали небось, что вчера мы с ними повстречались? Я самолично нескольких разделал, но дикари нагрянули в большом числе, так что их еще порядочно остается. Нынче отправимся им навстречу, постараюсь не допустить тварей сюда. Но если у меня не выйдет и орда объявится здесь, слушайте приказ: всем собраться в моем доме. Отбиваться будем сообща. Вместе нас много, ничего нам голозадые не сделают. Покрутятся, да и уберутся обратно в свою пустыню, чтобы дальше друг друга там жрать. А пока что свозите в мои подвалы урожай. Мутанты сюда явились, чтобы припасы отнять, у меня добро будет под надежной охраной.

Это фермерам совсем не понравилось, они начали орать, что не было при Мархаде этакого порядка, каждый припасы держал при себе. Пройдут дожди — и нужно будет сеять, как тогда быть?

Леван обвел сборище взглядом — и всякий, на кого он смотрел, тут же смолкал. Постепенно шум стих.

— Значит, так. Мешки пометите, каждый свое получит, когда придет время. По домам оставите на декаду продуктов, чтобы прокормиться. Декаду спустя явитесь — получите еще… и так впредь пойдет. Как сеять — получите столько, чтобы на посев хватило. А сейчас первое дело — чтобы кочевым было припасов не добыть, чтобы убрались скорее. Оголодают — уберутся. Потому и свозите урожай ко мне.

На порог вышел Снулый, прижимая к груди тяжелый «гатлинг» — самое мощное оружие банды. Получилось удачно. Вид хмурого бандита с таким стволом охладил местных, которые было снова подняли ор. Леван веско добавил:

— Я ж вам сказал, почтенные: у меня все очень просто. Кто приказы выполняет, тому хорошо. А нет — так нет. Хотите проверить? — И снова последовал широкий жест в сторону мертвецов.

На этом спор был окончен. Когда фермеры разбрелись, почесывая затылки, Снулый спросил:

— Зачем?

— Так надо. Во-первых, если не побьем мутантов, припасы лучше держать поближе. Кто знает, как оно обернется? Во-вторых, если какая заваруха, фермеры семьи приведут ко мне и сами с оружием в руках помогут, смекаешь? Это ж сразу втрое больше людей! А то и вчетверо!

Снулый кивнул, смекая. Леван верно рассудил: он надежно привязывал фермеров к себе, те будут бояться за свои припасы и, стало быть, хранить верность. А глядишь, в самом деле помогут отбиться когда-нибудь. Не за Левана будут драться — за свой урожай.

— Как машинка? — Леван кивком указал на «гатлинг».

— Давно не чистили. Я привел в порядок.

— Добро. Тащи в сендер, сам при нем будешь. Я — в фургон, тот, который с приемником. Да, и вот еще что… подбери стальных листов, нашу мотоциклетку обшить надо, заодно чензировые потеки прикроем, очень они приметные, а это лишнее. Но работать нужно быстро. Бери в помощь кого нужно. Скажешь: я велел. Дулю хочешь в подручные?

Снулый помотал головой и утопал. Дуля в помощниках ему не нравился. Леван прошелся по двору, поглядел, все ли при деле, всем ли нашлась работа. Ненадолго заскочил наверх. Он велел Сане оставаться в бывшей комнате Мархада, которую теперь занял сам. Женщина сидела на кровати, завернувшись в одеяло, и тряслась. Леван влепил ей пару несильных затрещин, чтобы привести в чувство и для правильного понимания, потом велел одеваться и валить к бабам на кухню.

— Кто там у вас за старшую? Скажешь, я приказал тебе котлы почистить. Сегодня мне недосуг, с кочевыми нужно разобраться. А завтра поутру проверю — если котлы, все до единого, не будут сиять, как солнышко, пожалеешь.

Пока Сана оставалась любимицей атамана, трудиться ей не приходилось. Теперь она, заливаясь слезами, пошла на кухню, где над ней, конечно, будут потешаться и всячески обижать. Женщины не забыли, как она гордо держалась, сейчас всё припомнят…

Покончив с этим делом, Леван повесил на бок красивую саблю, с которой ходил Мархад, и отправился искать Лякова. Тот колдовал над приемником. Леван заинтересовался.

— Вот эта штука, — продемонстрировал старик гибкий прут с загогулинами, — называется «антенна», сюда поначалу сигнал идет с передатчика, а уж потом по этому шнуру в приемник, тогда его можно слушать.

— Я знаю. Если эту штуковину на приемник направить, то сигнал усилится, так?

— Ага, так и есть. Приемников годных у нас три. Один у тебя в комнате сейчас, раньше Мархад им пользовался. Другой в фургоне, ты его вчера видал, а третий на сендере.

— Какой из них лучше?

— Лучшее Мархад себе забирал, — вздохнул Ляков. — Но и тот, что в фургоне, тоже ничего, я за ним следил, обихаживал как полагается.

— Значит, к нему эту антенну и подключим.

Леван с Ляковом спустились во двор, залезли в бронированный фургон, в передней части которого был установлен приемник. Пока старик подсоединял провода, Леван кликнул Дулю. Тот бездельничал — ходил, наблюдал за работой и покрикивал. На прииске это и было его обычным занятием, но здесь так не годилось, Леван не хотел, чтобы в клане пошли разговоры, что Мархад привечал земляков-южан, а новый атаман — своих старых приятелей, с которыми явился в поселок.

В потолке фургона имелся люк, Леван велел Дуле с антенной в руках вылезти на крышу. Теперь Дуля вертел прут с загогулиной, Ляков внутри колдовал над верньерами настройки. Вот сквозь треск помех прорезался голос Шаара Скитальца:

«…По заказу наших славных небоходов повторяю их объявление, которое, видит Пустошь, надоело мне до некроза в печени, но я буду твердо повторять его снова и снова, покуда не иссякнет серебро в небесных кошельках Гильдии! Они платят исправно, и я, Шаар Скиталец, готов твердить с утра до вечера: разыскивается Туран Джай-Кан, сын фермера с юга Пустоши. Гильдия выплатит двести монет серебром любому, кто сообщит достоверные сведения о его местонахождении, и пятьсот монет тому, кто доставит его живым к Минску либо передаст кому-то из представителей Гильдии. С другой стороны, Гильдия убьет любого, кто покусится на жизнь Турана Джай-Кана…»

Старик повернул верньер, голос Скитальца стих и утонул в треске помех.

— Тьфу! Небоходы со своим серебром… — пробормотал Ляков. — Нам до них не добраться, а я бы не прочь поживиться. Летуны богаты… О, вот оно! Наша частота!

Леван, стоявший в это время под люком, рявкнул Дуле:

— Замри! Если сейчас пошевелишься, башку откручу!

После этого он поспешил к Лякову и склонился над приемником. Оттуда доносились скрипы, шорохи и невнятное бормотание.

— О чем это они, Ляков?

— А кто их разберет, на своей тарабарщине толкуют. Мы их никогда не разумели.

— А далеко они?

— Не очень. Лениво шагают, не торопятся.

— А куда им с такими рюкзачищами торопиться? Думаешь, чего я велел побольше добра им выделить? Теперь не побегают…

— Хитер ты, атаман, — восхитился Ляков. — Но ведь рюкзаки бросить можно!

— А ты бы бросил? То-то и оно. Однако все равно нам нужно следом выдвигаться. Неровен час, упустим…

Тут сверху долетел жалобный крик Дули:

— Леван, можно мне шевелиться-то? Руки затекли, сил нет!

— Запомни направление, куда ты сейчас этим прутом тычешь! — приказал Леван. — Точно запомни! В эту сторону нам двигать! Сейчас как раз и выступим!

В фургон заглянул Снулый:

— Леван, у меня готово. — Он устанавливал «гатлинг» с поворотной треногой на капот сендера. — Когда выступаем?

— Уже!

Атаман прошел между бандитами, которые копошились у мотоциклеток, велел готовиться к выступлению, а сам заскочил на кухню. Поглядел, как Сана трет здоровенный котел. Посудину, должно быть, не чистили сезонов десять, а теперь злопамятные бабы приставили бывшую Мархадову любовницу к этой работе. Она хныкала, но трудилась. Леван подошел поближе и равнодушным тоном спросил:

— Санка, ты читать-писать умеешь?

Женщина с трудом разогнулась и, растерянно вертя в руках грязную тряпку, прошептала:

— Умею.

— Тогда бросай работу, иди переоденься в чистое. — Он окинул взглядом других женщин и строго сказал: — Закончите сами с котлом. — Вывел Сану в коридор и объявил: — Если заявятся фермеры с урожаем, покажешь им в погребе место, куда складывать. Проверишь, чтобы каждый мешки пометил. Найди чистый лист, чтобы не противно было после в руки брать, запишешь разборчиво, какой хозяин сколько чего приволок и где оно лежит. Поняла?

— Поняла, хозяин, — пряча глаза, кивнула Сана.

Леван неожиданно ласково пригладил ее растрепавшиеся за работой кудри и совсем другим голосом, с добрыми нотками, пообещал:

— Старайся, будь мне помощницей — и заживешь лучше, чем прежде.

Оставив пораженную такой переменой Сану обдумывать эти слова, он зашагал к выходу. У двери остановился и бросил через плечо:

— Но ежели что не так сделаешь — пожалеешь крепко! Снова отправлю с битой мордой котлы чистить. Запомни мои слова, красавица!

Больше на женщину он не глядел, вышел во двор. Там его бойцы уже нетерпеливо топтались возле фургонов, особой решимости на их лицах Леван не заметил. Оно и понятно — с кочевыми биться у них охоты не было. То ли дело сидеть в центре поселка за крепкими стенами и слушать, не налетят ли дикари на какой из фермерских домов. Мархад так бы и поступил. Обычно, если случалась какая-то беда, врагов первыми встречали фермеры. Поселок широко раскинулся по долине, усадьбы располагались в беспорядке, образуя неправильный круг, а дом, занятый Мархадом, стоял в центре. Уже случалось, что дикари сжигали один или два фермерских дома, а к укрепленному бандитскому логову не пробились ни разу. Да и зачем бы им, немытым? Их больше интересовал урожай в фермерских сараях, чем стычка с вооруженным отрядом, засевшим как в крепости.

Сейчас же Леван задумал показать местным, что он их верный защитник. Притом урожай тоже будет храниться у него. Укрепив свое положение, Леван собирался устроить несколько крупных налетов на караваны и богатые поселки. А после к нему, конечно, заявятся мстители, но если фермеры будут заодно с ним, взять его дом окажется куда сложнее. Даже от сильных отрядов, вроде того, какой может прислать Шарпан, вполне отобьются. Ну а потом… Леван не знал выражения «кнут и пряник», но применял этот принцип уверенно. Фермеров запугать и заставить нуждаться в себе, соратников привязать щедростью и кровью, а потом — эх!.. Планы у Левана были серьезные. Но как большой камнепад начинается с песчинки, так и исполнение его больших планов начнется здесь с очень скромных дел. Запугать фермеров, прослыть грозой кочевых…

— Ну, чего такие кислые? — окликнул атаман соратников, заставляя себя улыбнуться повеселее. — Думаете, я вас поведу с кочевыми лоб в лоб стыкаться? Нет, мы похитрее поступим! Мы их в ловушку поймаем и без всякого риска возьмем. Стреляйте дружней, когда начнется, мы голозадых враз сделаем!

— А что за ловушка-то, атаман? — решился спросить молодой бандит, тот, что первым ударил чернявого во дворе. Звали парня Кудрей.

— А вот помнишь Мархадовых приятелей, которых я поутру в дорогу снарядил?

— Ну…

— Не нукай, а слушай сюда. И вы все слушайте, что я замыслил. Кочевые около поселка кружат, ждут случая напасть и куснуть. Я их шакалью повадку знаю! Вот увидят четверых пешеходов в Пустоши — что будут делать?

— Наскочат? — неуверенно предположил Кудря.

— Соображаешь, молодой. Южан они побьют, соберутся в кучу, а тут и мы нагрянем. Голозадые нам ловушку готовят, поймают ваших прежних приятелей, а мы их из пулемета, пока они толпиться будут…

Левана перебил хор возмущенных голосов — бандиты протестовали и не желали признавать чернявых приятелями, пусть даже прежними. Леван кивнул — дело сладилось, люди его взбодрились и о предстоящей схватке размышляли без былой неуверенности. А что трусят по-прежнему, так то и хорошо. Страх в бою тоже полезен бывает.

Банда загрузилась в мотофургоны, Снулый занял место в сендере, на капоте которого уже был установлен «гатлинг». Все готово. Леван крикнул: «Заводи!» — и полез в бронированный прицеп, в головной части Ляков склонился над приемником. Эта машина покатила впереди колонны, следом пристроился сендер, второй мотофургон замыкал строй.

Леван сел на скамью рядом с Ляковом. Старик напялил здоровенные наушники, обтянутые шкурой маниса, и бормотал себе под нос:

— Это хорошо придумано, хорошо…

— Ты чего, старый?

— А? — Ляков встрепенулся, глянул на атамана и стал объяснять, перекрывая грохот тряски: — Я говорю: хорошо ты, Леван, придумал! Вчера на дороге-то как вышло? Кочевые наскочили внезапно из-за холмов, тормознули нас, а уж дальше пошло… Сегодня они внезапно не ударят, тут ты верно рассчитал. Южане спозаранку в дорогу отправились. Кочевые их заметят, точно! Они ничего не упустят, потому что за степью следят, крыса не проскочит. Сейчас все их отряды, которые по равнине кружили, стягиваются вслед за южанами, нам дорога чистая получается!

Леван кивнул. Хорошо, если дело идет так, как толкует старый…

Фургон трясся по бездорожью, желтая пыль струилась в щели под плохо пригнанные стальные листы обшивки. Бандиты раскачивались на скамьях, прижимая оружие, чтобы приклады не громыхали. Рожи у них были смурные. Веселье, охватившее всех, когда отправлялись в путь, прошло, биться с кочевыми никому не хотелось, но сейчас поздно было что-либо говорить.

Вот Ляков плотнее прижал наушники к голове и напрягся. Леван уставился на него.

— Кажись, началось, — буркнул старик.

— Дай-ка я… — Леван напялил наушники и послушал обрывки чужой речи, едва различимые среди треска помех. — Ничего не понимаю.

— Они сперва то помалкивали, то спокойно так между собой трещали, — пояснил Ляков, отбирая у него наушники, — а сейчас тараторят, да этак напряжно, с тревогой! Обнаружили их кочевые, а они погоню углядели, вот что это значит. Сейчас пытаются уйти… Эй, они куда-то свернули, что ль? Хуже слышно мне.

Леван велел Дуле опять лезть на крышу и повертеть антенну. Определили новое направление, колонна свернула.

— Убегают, молчат, — объявил Ляков. — Всё, остановились. Попытаются отбиться. Должно быть, хорошее место приглядели. Ну, для боя, значит, хорошее.

— Ты что, разумеешь их говор, что ли?

— Говор не разумею. Да догадаться-то просто.

Леван задумался. Старик нахваливал приемник: далеко берет. Но мало ли, не сунуться бы прежде времени туда, где начинается схватка… С другой стороны, и отставать нельзя. Мало ли что сейчас направление понятно, а там — кто знает, не промахнется ли колонна. Он потянул наушники к себе, Ляков отдал. Сквозь шорох и треск можно было различить отрывистые гортанные возгласы, которыми обменивались южане. Вроде стало хуже слышно. С курса сбились? Нет, это чернявые сбросили мешки и приготовились стрелять. Оружия у них в достатке, увешались им, как мутантский шаман птичьими костями.

Потом говор южан смолк… и вскоре в наушниках загремели выстрелы.

— Началось! — громко объявил атаман. — Наши чернявые дают мутантам жару!

Он вернул наушники Лякову, а сам полез на крышу к Дуле, чтобы видеть окрестности. Когда впереди показался длинный холм, вытянувшийся поперек маршрута движения колонны, Леван приказал тормозить. Прихватив с собой пару человек, он побежал к холму, вскарабкался на вершину и завертел головой. Точно, ветер доносил звуки выстрелов даже сюда, хотя до места схватки оставалось пока что порядочно.

— Вон там, — указал рукой один из сопровождавших его парней.

Среди холмов желтым облачком взвивалась пыль. Отсюда едва можно было разглядеть, что там происходит какое-то движение. Леван ничего не различил, да ведь и так ясно, что там сейчас происходит…

— Ну что ж, выждем немного, да и ударим. Стрельба стихнет — значит, кочевые южан задавили. Тут-то мы и объявимся.

Вернувшись к колонне, он скомандовал понемногу продвигаться вперед. Мотофургоны и сендер поползли в объезд длинного холма. Потом снова вернулись на прежний курс.

Ляков одной рукой придерживал наушники, другую не убирал с ружья, стоящего между коленей. Оружие ему сейчас было без надобности, но привычка заставила схватиться за ствол. Когда рядом бой, руке уютней на оружии лежать. Леван глядел на старика, ожидая новостей.

— Уже лучше слышно, — пробормотал Хромой. — Приблизились, значит.

— Что там? — подал голос со скамьи Кудря. Парень волновался, это было заметно.

— Реже стреляют… — пробормотал старик. — Вот сейчас… ну вот сейчас…

— Дуля, кричи, чтобы гнали! — приказал Леван.

Голосистый бандит высунулся по пояс из люка и заорал:

— Эй, гони! Все вперед! Пора!

От его зычного крика и внутри фургона уши у всех заложило. Взревели моторы, водители дали полный газ, позади фургонов вспухли пышные пыльные хвосты. И впереди пыль клубилась. Чем ближе — тем, казалось, выше поднималось желтовато-серое облако, в котором мелькали длинные хвосты манисов и блестело оружие. Кочевым удалось сломить сопротивление южан, которые залегли на пригорке за остатками стены какого-то древнего строения, всадники на манисах ворвались в руины и теперь добивали раненых бандитов. В пылу боя по сторонам никто не глядел, и даже шума двигателей дикари не расслышали. Они вопили и размахивали копьями.

Перед выступлением Леван объяснил водителям, как будет развиваться атака, но времени, чтобы растолковать все до тонкостей, у него не было. Тем не менее маневр прошел как по писаному: мотофургоны повернули в стороны и затормозили в нескольких десятках шагов от руин, где сгрудились дикари на манисах. Инерция вынесла бронированные прицепы, так что борта оказались обращены к врагу, бандиты выставили стволы в бойницы и дали дружный залп.

Дикари заверещали в другой манере, спеша разъехаться и развернуться к новому врагу. Однако среди остатков стены им было не протолкаться, ящеры спотыкались, шипели, норовили вцепиться друг другу в холку, несколько уже было ранено… тут в промежуток между бронированными стенами фургонов вкатился сендер. Снулый встал, приник к прикладу «гатлинга», и громоздкое оружие ожило в его руках. Гильзы посыпались, заплясали по капоту, покатились на землю, но их звона не было слышно — грохот выстрелов разом заглушил все звуки. Снулый трясся и будто подпрыгивал, так что щеки ходили ходуном.

Свинцовый шквал опрокинул дикарей, ящеры взвивались на задние лапы, сбрасывали седоков, пули рвали и их, и людей. Бандиты в фургонах перезаряжали, стреляли, нутро прогретых солнцем кузовов наполнялось пороховым дымом. Дикари даже не пытались напасть, они спешили убраться из-под обстрела. Те, кому повезло не оказаться в середине свалки, гнали манисов прочь, куда придется. Некоторых настигли пули. Кочевые выли, били манисов пятками. Среди руин, в толчее, потери были куда страшнее, тела валились друг на друга, залитые своей и чужой кровью дикари ползли под прикрытие стен, взбесившиеся манисы топтали их, сбрасывали седоков и сами падали под пулями…

Снулый расстрелял патроны и отвалился от приклада «гатлинга». Леван выпрыгнул из фургона, держа в руках два пистолета — «беретту» и большой ствол, прежде принадлежавший покойному Мархаду, — заорал и побежал к руинам. Бандиты с небольшим опозданием бросились следом. Пространство между обломками стен было сплошь покрыто неподвижными и вяло шевелящимися телами. Из-за груды камней вскинулась голова маниса с раззявленной пастью, из углов которой сочилась кровь. Леван выстрелил, развернулся навстречу раненому дикарю, тот одной рукой направил в него копье, а другую прижимал к располосованному пулей боку. Выстрелив, Леван пригнулся, ржавый копейный наконечник прошел над его головой. Еще выстрел — и кочевник упал. Леван побежал дальше, позади топали и надсадно пыхтели его бойцы. Ворвались в руины, стреляли, били прикладами… Кровь хлестала потоками — жадная иссушенная земля Пустоши мгновенно впитывала эту алую влагу.

Леван первым добрался к середине развалин, где дикари прикончили южан. Вот они, все четверо, истыканные копьями. И мешки при них. Стало быть, Леван не ошибся, позволив им унести все ценное с собой. Вот теперь добро и вернется. Эта трезвая мысль остудила разгоряченный злобой разум. Леван перевел дыхание и огляделся. Шипели умирающие манисы, громко выл Кудря, которому ножом сильно порезали бедро, еще один бандит ругался и стаскивал куртку, чтобы перевязать раненую руку. Остальные рыскали в развалинах, отыскивали дикарей, еще подававших признаки жизни, и добивали.

— Патроны береги! — рявкнул атаман. — Прикладом бей, копье найди, что ли!

К нему подошел Ляков:

— Хорошо поработали. Десятка три прикончили, никак не меньше, даже побольше, наверное. А у нас — никого не потеряли, только пара царапин.

— А ты сосчитай этих. Пройдись да погляди, сколько чумазых мы положили. Сосчитай, сосчитай для порядка.

— Ага. Атаман, я велю, чтобы пару манисов на мясо разделали? Попируем нынче, а?

— Валяй, — важно кивнул Леван.

Ему очень понравились почтительные нотки в голосе старика. Раньше Ляков не так разговаривал, хотя за Левана первым голос подал и вообще держался правильно. Однако после победы манера его изменилась, сделалась заметно более подобострастной. Еще бы — когда б не Леван, сидели бы они, запершись на собственном подворье, и слушали, не начнется ли где на окраине поселка стрельба, не подожгут ли какую-нибудь постройку в фермерском хозяйстве. Потом погорельцы бранили бы «защитников», если б, конечно, остались в живых. Но после того как кочевых в бегство обратили, не стыдно фермерам в глаза глядеть. Какие бы они ни были бандиты, Ляков, Кудря и остальные, а каждому хочется казаться героем.

Атаман отозвал Снулого и тихо сказал:

— Дохлых кочевых с тобой обойдем, кохары с них срежем. Это сейчас важнее всего.

К Левану подошел Дуля. Посопел, потоптался, наконец, собравшись с духом, заговорил:

— Леван, темнеть скоро начнет. Убраться бы… Не могу, когда темно. Душа прямо стонет!

Леван криво ухмыльнулся — дескать, трус ты, Дуля. Но в глубине души и сам он чувствовал страх перед надвигающейся ночью. Близко крылатая тварь или далеко, а страх этот всегда при них, беглецах, остается. И всегда готов проклюнуться из глубины, прорасти холодными руками, которые стискивают сердце, едва закатится солнце.

Леван кивнул подручному:

— Рюкзаки чернявых собери! Скоро двинемся восвояси, вот только закончат манисов на мясо пластать. Так что не трясись. До темноты будем уже за столом сидеть, бабы нам добычу поджарят.

— Ага… — без особого восторга отозвался Дуля. — А чего ты всем сказал, что добычу Мархада отдаешь?

— Я атаман, и все, что есть в клане, — мое, — негромко ответил Леван. — Какая разница, чей карман добро оттягивает? Здесь и карманы все мои.

— Дык я же не атаман. И Снулый тоже. Нам-то…

— А вы держитесь ко мне ближе, и вам перепадет неплохо. Собирай, Дуля, рюкзаки чернявых.

Хотя Леван делал вид, что не разделяет страхов Дули, но и ему снова сделалось немного не по себе, когда стало темнеть. Теперь они, выжившие на прииске, — меченые страхом. Никогда от этого не избавиться, никогда не забыть пережитого…

На обратном пути Леван молчал. В фургоне шумели его бойцы, показывали друг другу снятые с мертвецов костяные ожерелья. Они тоже страх пережили — перед боем всегда хоть немного, а струхнешь, — но их перепуг обычный, понятный. А Леван угрюмо молчал и нет-нет да бросал взгляд в бойницу — как там солнце, не село еще?

В поселок колонна ворвалась с веселым гиканьем. Бандиты скалились, размахивали трофеями и весело орали, если из окна или поверх забора на них глядел кто-то из местных. И фургоны они украсили трофеями — привязали к бортам подобранные на поле боя копья и везде, где только можно, накрутили ожерелья из раковин и панцирей пустынных тварей, которые сорвали с мертвецов.

Немалую ценность представляли собой кохары — особые вышитые мешочки, такой таскает на шее всякий кочевник. По вышивке можно определить, к какому племени принадлежит дикарь, а содержимое запахом отпугивает смертоносных тварей Донной пустыни. Леван велел все кохары отдать ему. Все, кто собирается путешествовать по Донной пустыне, стараются обзавестись таким мешочком — он хранит владельца не хуже, чем стальная броня, — и платят за него серебром, не торгуясь, собственная-то жизнь дороже серебра. Атаман уже прикинул, что это добро можно продать, а на вырученное серебро накупить оружия. Мархад хапал по-мелкому, на серьезную добычу не замахивался. Леван дела поведет иначе. Так что прежде всего оружие. Но это уже после сезона дождей.

Охранять особняк оставались двое бойцов, теперь они с завистью поглядывали на удачливых товарищей. Небось, провожая колонну, радовались, что опасность их миновала, а теперь завидуют. Ляков побежал распорядиться насчет мяса, а Леван подумал, что хоть пару кохаров не мешало бы продать поскорее и накупить выпивки. С ним клан быстро поднимется, победа будет следовать за победой, а что ж за победа, если не спрыснуть ее? Теперь хмельного много нужно!

Он отдал необходимые распоряжения, велел Дуле присматривать за порядком, а сам побежал наверх.

Сана ждала его в комнате. Робкая, смирная, покорная.

— Никто не пришел, — еле слышно пролепетала она.

— Это ты о чем? — Леван уже успел позабыть, что, уезжая, дал женщине поручение.

— Фермеры, урожай. Ни один не…

— Некроз с ними! Завтра прибегут, да еще наперегонки поскачут, чтобы вперед соседей успеть. Сожгу пару халуп — быстро образумятся.

Сана глядела на него странно. Потом вдруг бросилась на грудь, обняла, стала целовать. Росту она была небольшого, пришлось тянуться, чтобы атамана в губы чмокнуть. Леван позволил ей поласкаться, потом увлек к кровати, ну а дальше… дальше уже и сам остановиться не мог. Так и продолжалось, пока Снулый не постучал в дверь и не объявил, как всегда, коротко:

— Столы накрыты.

Леван сел в кровати, пошарил вокруг себя, отыскал рубаху.

— Погоди, — встрепенулась Сана, — я ж тебе чистую приготовила, атаман! И халат самый нарядный, как полагается главе клана! Уж я торопилась, чтобы ушить его после жирного.

— Молодец, — одобрил Леван. — Все понимаешь. Да приоденься сама, за столом рядом со мной сядешь.

Сана шуршала шмотками, а Леван улыбался. Все верно, все правильно. Надавать по морде, отправить на кухню, чтобы там бабы унизили, а после пригреть, обласкать — и будет как шелковая. Так и вышло. Потом его взгляд упал на потемневшее окно, где красным злым глазом торчала луна, и удовлетворение вмиг пропало. Пришел страх.

Рокот над головой стих, и в наступившей тишине проклюнулись другие, негромкие, звуки: шорохи, скрип, сухое похрустывание. Слабый свет падал на стену разрушенного здания напротив, при этом тени слегка шевелились. Источник света раскачивался где-то вверху, над крышей. Йоля попятилась. Соваться наружу, на свет, сейчас неразумно, лучше встретить пришельца в темноте. Стены здесь прочные, а вход неширокий — тот, кто сумеет проникнуть внутрь, уж точно будет невелик.

Мотоциклетка, стоящая напротив входа, не казалась надежным убежищем, и Йоля шмыгнула за груду обломков бетона. Там, где прежде была лестница на второй этаж, просела часть перекрытий и получилась неровная куча искореженных плит и лестничных маршей вдвое выше человеческого роста. В углу было темно, туда свет не проникал. За обломками Йоля и спряталась.

Вот тени и серебристые отсветы закачались в дверном проеме быстрее — по крыше кто-то пробирался. Шаги были легкие, едва слышные, страх должен топать куда громче. Йоля ждала. Шаги то приближались к краю кровли, то удалялись — пришелец искал способ спуститься. Но лестницы обвалились, значит, он выберет путь по наружной стене здания.

Потом все стихло. Прошло немного времени, и в дверном проеме мелькнул луч яркого света. Прозвучал высокий хрипловатый голос:

— Это оно. Вот и добрались. А что ночью, даже хорошо. Тихо, спокойно, никто не мешает.

«Добрались», — значит, гостей по крайней мере двое? И как с ними поступить? Выждать момент и попытаться накрыть одним выстрелом из дробовика? На небольшом расстоянии можно уложить обоих. Но это рискованно — что, если единственный выстрел окажется неудачным? Перезарядить дробовик вряд ли позволят… Тут-то Йоля пожалела о своей «беретте», в такой ситуации лучшего оружия не найти! Но надо обходиться тем, что есть, а выстрел приберегать на крайний случай. Она нащупала нож, пристроенный сзади под ремнем в ножнах из толстой кожи. Или нет, нож тоже не подходит. Раз не ясно, что за гости пожаловали, резать их нельзя. Вдруг они не злые вовсе?.. Или их нож не берег?

— Что это тут у нас? — бормотал тем временем один из гостей высоким голоском. — Опять нас опередили. Ну что ж ты будешь делать, а? Куда ни сунься, везде они!

Он осветил мотоциклетку — Йоля догадалась по тому, как сдвинулись на стене тени.

— Мотоциклетка, нет, ну надо же! Стремишься, летишь наперекор стихиям, а тут — раз, и на мотоциклетке прикатил кто-то!

Незнакомец обошел вокруг мотоциклетки, стало темнее — теперь его фонарь светил в другую сторону. Шагов второго — того, к кому обращался обладатель высокого голоса, — Йоля не слышала. Может, он стоит в дверях и держит под прицелом зал? Наверное, так. Значит, заряд дроби нужно приберечь для него. Пока девушка размышляла, легкие шаги приблизились к ее убежищу.

— И куда они все подевались? — раздалось совсем рядом. — Мотоциклетка стоит, угли в костре еще теплые… Куда люди-то подевались?

Обладатель высокого голоса двинулся в обход груды обломков бетона. Теперь куча отделяла его от входа и, стало быть, от того, кто стоит на пороге и держит под прицелом зал. Если приятель болтуна там, то помочь он никак не сможет. Йоля выждала, чтобы пришелец сделал еще несколько шагов, и метнулась к нему. В глаза ударил свет фонаря, ослепил, но она продумала движение заранее — развернув дробовик, вслепую ударила прикладом на уровне собственной груди. Но оружие провалилось в пустоту. Пришелец оказался совсем маленького роста, приклад прошел над его головой, чужак выронил фонарь и метнулся в тень, под плиты. Йоля отскочила, направляя ствол дробовика к двери, но… там никого не было. Незнакомец разговаривал сам с собой.

Фонарь, упавший на пол, не погас, Йоля увидела блеск чужого лезвия и одним прыжком взлетела на груду обломков перекрытия — туда коротышка не достанет! Незнакомец в свою очередь разглядел в руке Йоли ствол и бросился вниз, в тень под торчащими краями бетона, туда, где не заденет дробь, если в него выстрелят.

Девушка замерла наверху, водя стволом вправо и влево — откуда появится чужак? А тот медленно пробирался под плитами — должно быть, готовился напасть. Только и слышно было как перекатываются камешки. Кто же это такой мелкий? Мутант? Или ребенок? Нож, во всяком случае, у него здоровенный. С таким и ребенок может быть очень опасен.

— Ты чего сразу бросаешься? — пропищал незнакомец из-под плит.

— А ты чего в чужое жилье без спроса суешься?

— Девка, что ли? Тьфу, я прямо испугался… а ты девка. Слушай, красотка, откуда мне было знать, что ты здесь живешь? Это что же, раздави меня платформа, перед каждым шагом спрашивать: «Эй, кто здесь живет? А позвольте мне сюда ступить»?

— Так ты же в дом вошел! А тут я живу. — Йоля подумала и уточнила: — В доме.

— Надо же, дом! Развалины, дыра! Руины это, а не дом! И давно ты здесь живешь?

— Весь вечер и половину ночи.

— Тогда и я здесь живу.

— Я первая пришла — значит, я здесь хозяйка.

Йоля пыталась припомнить внешность чужака, но впечатление осталось странное и расплывчатое. Единственное, что врезалось в память, помимо небольшого росточка, — у незнакомца на лице было что-то лишнее, чего у людей не бывает. И не ребенок он, а просто мелкий человечишка, макушкой чуть выше пояса ей достанет.

— Ну ладно, пусть будет по-твоему, — решил наконец незваный гость. — Хозяйка, можно в твой дом войти?

Йоля подумала немного. Пришелец был странный, но вроде бы не очень опасный. Хотя кто его разберет, в Пустоши опасность может быть где угодно.

Внизу тихонько перекатились камешки, Йоля развернулась туда — надо же, далеко успел отползти этот недомерок, — но тут гость возник совсем с другой стороны.

В правой руке — тот самый тесак, увидев который Йоля и сиганула наверх, в левой — нож куда меньших размеров, занесенный для броска. «А ведь мог и швырнуть, — подумала она, — и чего доброго, попал бы. А я тоже хороша — дала себя надуть, на звук камешков повернулась! Он горсть гравия подальше швырнул, только и всего!» Но не стал этот коротышка нож кидать. Может, в самом деле, не враг, не злой? Йоля опустила дробовик.

— И правда девка, — произнес незнакомец.

Теперь Йоля его разглядела. Небольшого росточка, а в остальном похож на человека. Одет в обрезанные брюки и жилет, между распахнутыми полами которого торчит кругленький животик. Рожа хитрая, а ножи держит уверенно. Главное же, что, помимо роста, отличало гостя, — на лбу его был вытатуирован глаз. Вот что в нем неправильное!

— Слышь, красотка, а у тебя пожрать не найдется? — спросил коротышка. Когда Йоля опустила оружие, он тоже слегка расслабился и нож больше не готовил к броску. — Я давно в дороге, надо было припасами разжиться, да как-то не вышло. Торопился я. Да и не люблю с вами, большаками, без крайней нужды встречаться. Привычки у вас дурные: чуть что, прикладом в меня тыкать или ствол наставлять. Вот чего ты на меня кидалась?

Йоля пожала плечами и спрыгнула с бетонной груды. Мелкий отступил на шаг, чтобы не задирать голову, глядя на нее.

— Идем, — пригласила Йоля, — у меня солонина есть, пирожки, кукуруза. Чай заварю. А ты кто, мутант?

— Сама ты мутант. Человек я, Чаком зовут. — Он подобрал фонарь.

— А я Йоля.

— Одна ты здесь? — Пока девушка копалась в коляске, выуживая припасы, Чак рассматривал пустой зал. — Не боишься одна, красотка?

— Вот еще. И ты тоже один.

— Ха, я взрослый, а ты мелюзга!

— Сам такой. Костер лучше раздуй.

Когда огонь разгорелся и Йоля налила воды в котелок, они уселись у костра.

— Чак, а что у тебя на лбу?

— А… — Карлик проглотил кусок и поглядел на Йолю прозрачными светлыми глазками. — Так, ошибка молодости. Знак это крабодианский. Я с ними некоторое время прожил, с крабодианами. Потом надоело. Вроде правильно у них, приятно, душевно… но они ж на месте сидят, а мне невмоготу. И к тому же они под землей свои храмы наладили, а мне под землей тесно.

Тут Йоле стало обидно — как-никак, большую часть жизни провела в харьковских подземельях. Она заявила:

— Чего это тебе тесно? Тебя в карман посадить — и там уместишься. А почему ты такой маленький?

— Так получилось, что у меня вся сила роста в мозги пошла, а не в вышину. Ясно?

— Угу. А жрешь как большой. Вон пузо наел. А как ты здесь оказался? Вроде сверху шумело, а потом ты появился.

— Сверху и появился. Прилетел. Здесь крыша удобная, есть куда пришвартоваться.

Йоля ничего не поняла, поэтому встала и пошла посмотреть, что там, на крыше, такое. Серебристый свет луны обрисовал над верхним этажом что-то большущее, округлое. Странная штуковина слегка шевелилась под ветром, покачивалась и крутилась. Чтобы разглядеть как следует, пришлось отойти на десяток шагов. Йоля увидела здоровенную надутую емкость, похожую на колбасу, под ней был привешен корпус древнего автобуса. Устройство летучего транспорта она не поняла, но вспомнила, что приходилось слыхать о небоходах. В памяти всплыло слово «дирижабль». Вдоль корпуса автобуса-гондолы тянулись буквы, только прочесть их Йоля не смогла, потому что было темно, а летучий корабль вертелся на канате, поворачивался то боком, то носовой частью.

Она вернулась к костру и спросила:

— Так ты из Улья?

— Чего?.. А, нет! Я ж говорю: не люблю вас, большаков. Я сам по себе.

— А дирижабль твой…

— Это термоплан, — важно поправил карлик. — Я сам его смастерил. Он теперь мне и дом, и работа, и единственный друг. Вот так-то!

— А что такое «термоплан»?

— Хочешь, полетели со мной? Сама увидишь. — Прозрачные глазки карлика хитро заблестели. — А рассказывать долго, ты и не поймешь, поди.

— Полететь? — Прежде у Йоли ни разу не возникало подобной мысли. — На дирижабле?

— На термоплане.

— Не, у меня внизу еще дела.

— Ну и зря. Когда еще полетаешь? Кто такой добрый, как я? Кто еще предложит?

— Человеку место на земле. Хотя в небо я вообще-то люблю глядеть, оно красивое.

— Во! Точно! — Чак обрадовался еще больше. — Небо красивое! А когда ты сам в нем плывешь, так красота и вовсе неописуемая! Полетели? Или боишься?

— Я не боюсь. — Йоля не обиделась, она размышляла над предложением Чака. — Я страх убила. Но только когда я небо в первый раз увидела, долго после блевала. Страшно было с непривычки. Из Харькова я.

— A-а, вон оно что…

Чак снял котелок с огня, Йоля всыпала заварку и подставила кружку под струю. Она задумалась: а в самом деле, когда ей удалось убить страх по-настоящему? Ведь не тогда же, когда опрокинула котел с кипящим чензиром на ночную тварь? Тогда она уже была бесстрашная. Может, когда ее схватили пушкари? Или когда она узнала, что всю ее банду перебили? Или когда впервые увидела небо? Или когда они с Игнашом выручали Самоху, угодившего в плен к людоедам? А может, в ту самую ночь, когда самый лучший во всей Пустоши человек истекал кровью на ее руках?..

— Из Харькова, значит, — разглагольствовал тем временем Чак. — Я там тоже бывал. Далеко тебя занесло…

— Оружие из Харькова по всей Пустоши движется. А оружие и людей ведет, — сказала Йоля.

— Оружие, да, это верно. А еще у вас в Харькове замки хорошие делают. Особенно такие, с пружиной. Ой, сколько я с ними намучился! И что правда, то правда, по всей Пустоши сейчас они стоят, замки эти. Даже на Крыме! Ну что за вредный народ у вас в Харькове их мастерит! Такую штуковину придумать! Знаешь, сколько я отмычек об них изломал? Сколько проволок зазря погнул?

— А их нужно двумя проволочками открывать, тогда не будешь мучиться. Одну, потоньше, вывернешь вот так, — Йоля покопалась в кармане и показала стальной стержень, — чтобы пружину отжать, а вторую уже как обычно.

— Да, это я тоже просек, но уже после… А потом другой способ нашел… Постой, а ты откуда знаешь? Сама, что ли, замки вскрывала? Нет, правда? Эх, красотка, ты как хочешь, но нас с тобой судьба не зря свела. За такую встречу нужно не чай пить. Погоди-ка, я сейчас! Возьму на «Каботажнике», у меня еще осталось маленько. Будто знал, что такой случай выпадет. Хотя, если честно, я думал фотоэлементы здесь найти и после этого на радостях напиться… Но так тоже неплохо! Так даже лучше!

Карлик вскочил, Йоля пошла следом, чтобы поглядеть, как он будет взбираться на термоплан. Несмотря на невеликий рост, двигался Чак очень резво. Быстро-быстро перебирая короткими конечностями, он вскарабкался по выщербленной стене, потом Йоля заметила, что на крышу из подвешенного под газовой емкостью автобуса ведет веревочная лестница. Вернулся Чак мигом, теперь он волок сумку на переброшенной через плечо лямке. Бок сумки оттопыривала объемистая фляга.

Когда Чак спрыгнул на землю, Йоля понимающе кивнула:

— Форточным работал — по ухваткам вижу.

— А то! Я мастер, — похвалился Чак. — В такие, бывало, щели забирался, куда большакам не то что пролезть — и заглянуть-то напряжно. А ты, значит, разбираешься?

— Из Харькова я, — напомнила Йоля, — тоже форточной была.

— Ну идем, идем! — Чак потянул ее за рукав к костру. — Нет, чтоб меня платформа расплющила, это неспроста, что я тебя встретил! Это, прямо скажем, знак судьбы. Чую, нынче мне подфартит, найду солнечную батарею.

— Чего-чего, ты сказал, найдешь?

— А… долгий разговор. Мне один большак, Разин его зовут, такую мысль подкинул. Э, да сейчас покажу! Не то ты не поймешь, если словами.

Карлик отвернул крышку фляги и налил Йоле и себе. Отчетливо пахнуло крепким спиртным духом и еще чем-то кисло-сладким. Йоля понюхала кружку. Запах показался непривычным, но пожалуй, приятным.

— Э, красотка, все ты перепутала, — хитро подмигнул Чак. — Это ж пить полагается, а не нюхать! Ну, давай за доброе знакомство. Эх, как правильно я сделал, что не стал в тебя нож швырять!

Йоля отхлебнула. Она собиралась ответить, что это, наоборот, она правильно сделала, что не спешила стрелять из дробовика… но не смогла и слова вымолвить, так полыхнуло внутри от глотка Чакова пойла. Да что там слово — даже дыхание сперло! Сперва резкий вкус выжал из глаз слезы, но после по горлу и груди раскатилась теплая волна, стало хорошо. Йоля утерла слезы, высморкалась и поглядела на Чака. Теперь он казался ей свойским и приятным. Ну, будто в одной банде промышляли целый сезон. Даже немного захотелось полетать с ним на термоплане со странным именем «Каботажник». Именно это и было написано на борту автобуса — она прочла, пока Чак лазил за сумкой.

Карлик тоже повеселел, спросил, хороша ли наливочка, затем снова полез в сумку, выудил ветхие листочки, завернутые в отрез мягкой кожи.

— Во, гляди, красотка, это мне Разин малевал. Вот такая схема, здесь элемент кремниевый, он солнечные лучи принимает, электричество выдает, мы его по проводам, электричество, значит, — Чак разволновался, тыкал коротким пальчиком в рисунок, тараторил, захлебываясь, — и вот сюда, к аккумулятору! Солнечного света всегда в достатке, его ж полным-полно! Его всем хватит, а это энергия! Я все продумал, я такую штуку на «Каботажнике» поставлю, и тогда, тогда!.. Эх, красотка, тогда полечу!

Бесцветные глазки Чака заблестели, Йоле показалось, что он вмиг сделался выше ростом и аж светился изнутри, пока про свою мечту толковал.

— А это уже все готово? — поинтересовалась она.

— Самого-то главного, фотоэлемента, у меня пока нет. Пытался замену подыскать, с мастерами советовался — никто не умеет, никто не знает, где подходящий кремний взять. Но ты гляди сюда! — Чак зашуршал новым листком, еще более хрупким, чем прежний. Бумага была протерта на сгибах до прозрачной ветхости и едва не развалилась, когда он совал ее Йоле. — Вот! Вот оно! Предки до Погибели всего этого добра столько понаделали, что проще старый фотоэлемент отыскать, чем самому мастерить! Эй-эй, осторожней! Это древняя бумага, до Погибели отпечатана, осторожней верти! Ты знаешь, сколько серебра с меня за эти листочки прежний владелец слупить хотел? Гору, чтоб меня платформа расплющила, гору серебра требовал!

— Ну и как, заплатил ты ему?

— Он мне в конце концов подарил, — не смущаясь, объяснил Чак. — Ну, то есть сперва подарил, а уж после сам про это узнал. Через день или два, так я себе представляю.

Йоля кивнула и очень бережно расправила сложенные в узкую полосу листы.

На них были отпечатаны цветные картинки. Изображения почти совсем выцвели, бумага от возраста пожелтела, но шрифт читался. Йоля стала разбирать крошечные буковки:

— «…Приобрести можно в наших пунктах…» Что за пятно здесь? Не разобрать, что написано, буковки, цифирки…

— Это маркировка. Специальное такое название для техники, сечешь?

— «Приобрести в наших пунктах…» опять не разобрать, что за пункты такие… «по следующим адресам…»

— Вот здесь смотри, — ткнул пальцем Чак. — Поселок Солнечный! Ты знаешь, что это за место, поселок Солнечный? Не знаешь? Зато я знаю, это то самое место, где мы с тобой сидим! Давай кружку, я еще плесну.

Чак смахнул свою огненную наливку одним глотком, Йоля тоже хлебнула. Карлик от волнения вскочил и стал притопывать, а его громадная тень плясала на испещренной пятнами стене.

— Здесь был торговый центр, это вроде лавки, но здоровенный такой… ну, вот как если бы все ваши, к примеру, пушкарские цеха вместе в одну лавку превратились, вот какой большущий! И в этом центре сидели торговцы, были разные лавки, а еще склады при них, потому что народу сюда приезжало за покупками громадное количество. Чтобы всем, значит, хватило. И солнечными батареями здесь тоже торговали, ясно? И склад был! Я уже три таких места проверил, да где там! Старьевщики все давным-давно прибрали, вынесли и распродали. А зачем? Разве кто понимает в этом деле? Я, считай, один и понимаю! А этот поселок Солнечный в такой глуши, сюда ломщики не добрались — здания-то целехоньки, так, может, и старьевщики в этом месте не слишком пошустрить успели, а?

Йоля кивнула. Крепкая наливка разлилась по телу приятным теплом, ей сделалось совсем хорошо, и хотелось согласиться со всем, что скажет карлик. Видимо, Чак ощутил такой же прилив дружелюбия, потому что пустился в долгие объяснения, как он соберет солнечную батарею, и даже если не найдет пригодной к делу, все равно соберет, потому что разных частей этой штуковины он уже нашел немало и, конечно, сумеет починить все, что от времени пришло в негодность.

— Мне бы только фотоэлементы отыскать… — в который раз повторял он. — А ты ничего такого здесь не видела, когда прикатила? Ну, вот как на картинках?

— Не, я ничего не нашла. Только пыль да плесень.

Чак расстроился.

— Но я ж и не искала, — попыталась его утешить Йоля. — Поглядишь — может, где-то под обломками еще лежат твои элементы, а? Вот с утра сразу и начнешь искать!..

Как уснула, Йоля не помнила. Вроде бы Чак еще долго толковал о своих солнечных батареях, о том, как его «Каботажник», оснащенный новым приводом, полетит за горизонт, и звал Йолю с собой. А Йоля объясняла, что у нее остались незаконченные дела…

Проснулась она, когда солнце поднялось уже высоко. Чака в пустом зале не было, где-то вверху скрежетал металл — ветерок окреп, раскачивал термоплан, и швартовы, которыми карлик закрепил «Каботажник», терлись об арматуру и скрипели.

Йоля отправилась в руины за Чаком. Он нашелся не сразу — лазил по подвалам, искал древности. Наконец девушка увидела, как он выбирается из-под совсем разрушенного здания, превратившегося в груду хлама. Маленький воздухоплаватель показался из щели, выполз, прижимая к груди какие-то обломки, с которых свисали обрывки кабеля в потрескавшейся разлохмаченной изоляции. Повертел, разглядывая на свету, и отшвырнул. Заметил Йолю и пожаловался:

— И здесь ничего. Кто-то вынес все, что сохранилось. Похоже, совсем недавно. Тут такие штуки должны были оставаться… Как бы объяснить?.. Во, гляди! — Чак выудил из оттопыренных всевозможным хламом карманов осколок. Одна сторона была черная, отполированная и блестела на солнце. — Вот такие плиты — это и есть фотоэлемент, понимаешь?

— Никогда не встречала.

— Да это понятно — где бы ты могла встретить… О! — Чак хитро прищурился. — А ведь я недавно видел здесь неподалеку… Точно!

— Чего?

— Домина, у нее кровля блестела и черная была. Местные уроды крышу фотоэлементами вполне могли облицевать. Я, правда, близко не подлетал — на кой некроз мне к большакам?.. Хм, а пожалуй, надо будет туда наведаться. Посмотрю поближе. Поселок совсем рядом, могли и оттуда старьевщики нагрянуть.

Йоля расспросила, где находится поселок. Местность здесь была совсем дикая, непохоже, что жилье рядом. А ей нужно мотоциклетку заправить, так что к жилью так или иначе придется выйти. Ну и беглецов, возможно, тут кто-нибудь заметил.

— Глушь здесь, точно, — согласился Чак. Потом объяснил, в какой стороне жилье.

— Тогда я туда поеду, поищу моих беглецов, — решила девушка.

— Погоди, я еще немного здесь поковыряюсь, потом вместе махнем.

— Не, я лучше сразу отправлюсь. Может, там следы отыщу. Ты не видал сверху, здесь недавно могли проехать несколько уродов на мотоциклетке. Такая, вроде моей, и вся в потеках чензира.

— Да разве я уродов разглядываю?.. Эх, красотка, там наверху такой простор, такая… это… даже слов не подберу, какая там сила! И главное — горизонт, кажется, близко! Кажется, вот он, чуть поддал газу — и ты уже за горизонтом! Эх… после такого вниз разве что плюнуть хочется, а не глядеть, кто там на грязных мотоциклетках раскатывает!

— Ну, тогда бывай, что ли, Чак. Покачу я.

— Да погоди, мне тут проверить совсем немного осталось, а потом полетим, а? Далеко, за горизонт!

Йоля прикинула: «немного», которое карлик еще не обследовал, — это примерно три четверти руин. Он еще долго здесь провозится, а Леван с «береттой» тем временем все дальше и дальше, наверное, катит.

— Так дела же у меня, рано за горизонт валить. Я сперва в этот поселок наведаюсь, где крыши черным этим… фотоэлементом выложены.

— Да всего одна крыша! Одна! Ну ладно, может, там и встретимся еще. А если нет, то за горизонтом увидимся. Да, ты это… осторожней, что ли, езжай. Я сверху далеко вижу, углядел людоедскую орду. Чего-то они здесь объявились, расплющи их платформа.

— Я видела, они торговцев на дороге убили. Но следы больше не попадались. Может, убрались кочевые, ушли восвояси?

— Это вряд ли. Им знаешь как тяжело манисов заставить из пустыни по кручам подняться? Ради пары торговцев, что ли, такую работу проворачивать? Нет, они тут до самых дождей будут ошиваться.

— Постой, а откуда ты знаешь, что торговцев пара была? Ты видел, как их убивали?

— Видел, конечно. Говорю же, сверху далеко видать. Орда здоровенная — может, сто, может, больше воинов. Так что по сторонам поглядывай.

— Ладно.

Настроение у Йоли испортилось. Вчера с Чаком было хорошо сидеть у костра, а нынче… снова в путь. Впереди — неизвестность.

Она выкатила мотоциклетку на свет, огляделась — карлика не видать. Должно быть, снова зарылся в какую-то щель… Может, надо было послушать его и полететь вместе? Но мотоциклетку ведь не бросишь, а как ее с собой взять? Да и что там, за горизонтом? Тоже небось люди и мутанты убивают людей и мутантов, везде ведь одно и то же. Везде страх и злоба, а от них — беды и смерть. Или найдется где-нибудь такой край, в котором страх не имеет над людьми власти?

Йоля нахлобучила шляпу и завела двигатель. Что толку рассуждать? Все равно никогда заранее не узнаешь, куда приведет дорога. Нужно просто следовать своим путем, вот и все.

Погода уже начала меняться. Ветер гнал по небу белые пушистые облака — предвестники грядущего сезона дождей. Тени облаков плыли по желто-серой степи, создавая иллюзию движения. На самом же деле все было тихо, спокойно и безжизненно. Ни ящериц, ни птиц поблизости. Конец сухого сезона — самое трудное время для всякой живности. Йоля катила туда, где карлик видел поселок. Там она узнает новости, а если удастся, то и горючим разживется. В карманах было пусто, но чем платить за бензин, она не думала. Так или иначе дело сладится, зачем заранее ломать голову над такими пустяками? Всегда можно что-нибудь украсть или еще как-то иначе…

Иногда в низинах, на дне балок, попадались старые следы протекторов. Здесь кто-то проезжал, но определить, когда именно, было невозможно — ясно только, что в этом сезоне, иначе дожди бы все смыли. Наверху следов не было, их уничтожил ветер.

Переваливая очередной холм, Йоля приметила темную полосу, немного выделяющуюся на общем фоне безжизненной равнины. Дорога? Непохоже. Полоса тянулась из-за холма и терялась где-то вдалеке, за горизонтом. Девушка решила подъехать поближе и глянуть. Когда приблизилась, стало ясно, что это за след, но веселья новое знание не прибавило. Здесь прошла орда кочевых, манисы гадили на ходу, и кучки навоза, разбросанные вдоль линии движения, издали казались сплошной полосой. Насколько свежие эти кучки, Йоля на глаз определять не умела, но ясно, что не больше суток назад это добро здесь манисы оставили, иначе занесло бы песком, высушило дневным зноем. Тут она уловила краем глаза какое-то движение вдалеке. Не тень облака — что-то другое и почти точно на ее маршруте. На всякий случай Йоля развернула мотоциклетку и погнала в объезд, чтобы холм, у подножия которого ей почудилось шевеление, остался в стороне. Мотоциклетка трещала двигателем, взвивалась пыль, из-под колес летели комья ссохшейся земли… Вроде все как обычно, но под сердцем слегка заныло, на душе было неспокойно: что-то должно случиться, что-то сейчас произойдет… Йоля, не убирая левую руку с руля, правой нащупала дробовик, переложила его поудобнее и провела пальцем по курку — взведен, порядок.

Когда она оглянулась в очередной раз, из-за холма в темной полосе тени показались две точки, которые устремились следом за мотоциклеткой. Наездники на манисах, двое. Йоля мысленно похвалила собственную предусмотрительность — ишь, думали так просто ее поймать, стать за холмом, а когда она будет рядом, выскочить и перехватить. Нет уж, некроза вам, не поймали! Едва она успела подумать, что очень легко обманула кочевых, из оврага впереди высунулась голова маниса. Дикарь заставил ящера лечь и затаился, а теперь манис встал. Кочевник, прижимавшийся к длинной чешуйчатой шее, выпрямился и заголосил. манис выбрался из оврага и длинными скачками устремился наперерез мотоциклетке, следом за ним из оврага выскочил другой, потом еще…

Трое кочевых разворачивались в линию, чтобы отрезать путь Йоле, она вывернула руль, уходя в степь. Пока маневрировала, те двое, что были сзади, успели заметно сократить расстояние, теперь сквозь треск и грохот катящейся мотоциклетки долетали и их визгливые вопли.

Йоля мчалась, огибая засаду, но, едва собралась сделать новый поворот, чтобы совсем уж вырваться из ловушки, на гребне холма вырос наездник. Здоровенный, страшный, в курчавые патлы вплетены кости и палочки, чтобы придать прическе форму. Вместе это образовывало что-то вроде раскинутых крыльев, будто на кочевого уселась странная безголовая птица. Лицо и грудь людоеда покрывали белые линии, складывающиеся в корявый рисунок.

Но любоваться диковинными украшениями было некогда, Йоля снова пустила мотоциклетку по кругу, чтобы проскочить, сохраняя дистанцию, и не дать дикарю метнуть копье. Когда она оглянулась, следом за размалеванным через гребень холма переваливали другие дикари — еще и еще. Теперь она ругала себя: дура, дура, обрадовалась, решила, что ушла из засады, а те, первые, ей нарочно показались, чтобы направить в ловушку… Ну, ничего, пока что не поймали! Хотя кольцо сжималось, до ближайших преследователей оставалось еще порядочное расстояние. Кочевые неслись со всех сторон, спешили сойтись, окружить, отрезать путь. Йоля еще повернула руль, направляя мотоциклетку туда, где пространство между пустынными наездниками было побольше. Дикарь с крыльями тоже ударил пятками маниса, устремляясь наперерез. Он завыл, и Йоля заверещала, мчась прямо на него. Дикарь поднял руку, занося копье для броска…

Резко и пронзительно зашипел манис, которого хозяин пустил навстречу грохочущей, окутанной клубами пыли мотоциклетке. Йоля схватила дробовик и навела оружие на разрисованного, тот поднял маниса на дыбы и метнул копье. Бабахнул выстрел. Остро отточенный наконечник глубоко вонзился в скат, пропорол его, но переднее колесо продолжало бешено вращаться, длинное древко ударило в землю. Заднее колесо мотоциклетки, налетевшей на препятствие, оторвалось от земли, Йоля выпрыгнула, а мотоциклетка, переворачиваясь в воздухе, рухнула на маниса, грудь которого была изрешечена дробью. Дикарь с крыльями на башке рванулся из-под упавшего ящера. манис дернулся, перекидывая мотоциклетку на наездника, тот снова взвыл…

Йоля всем телом грохнулась о землю, от удара дыхание прервалось, будто воздух разом вышибло из легких, она закряхтела, села. Притянула к себе дробовик и переломила. Когда вытаскивала гильзу, пальцы дважды сорвались, Йоле казалось, она делает все страшно медленно, но пока заряжала, несущиеся во весь опор дикари почти не приблизились. Голова кружилась, и равнина раскачивалась перед глазами. Йоля подняла дробовик и прицелилась в того противника, что был ближе. Дробовик выплюнул сноп огня и свинца, манис вильнул в сторону, а наездник полетел кубарем, только пятки мелькнули.

Отдача опрокинула Йолю, она снова села и стала перезаряжать. На нее упала тень, и девушка, не раздумывая, метнулась в сторону — там, где она только что сидела, в землю глубоко воткнулось копье, украшенное разноцветными ленточками. Это дикарь с чудной прической сумел выбраться из-под упавшего маниса и дохромал к девушке.

Зарядить она уже не успевала. Приклад дробовика описал дугу, завершившуюся на челюсти кочевого. Тот повалился на спину, а Йоля успела разглядеть, что изображала его прическа — вовсе не птицу, а страшного крылатого зверя, которого они с Игнашом видели в небе, когда харьковчан застигла буря в Донной пустыне.

Над самым ухом зашипел манис, клацнули длинные желтые зубы. Йоля увернулась, но дикари уже кружили около нее, отталкивая друг друга. Девушка взмахнула разряженным дробовиком, никого не задела, и тут на ее затылок обрушился удар, дубинка прошла вскользь, сбила шляпу, однако в глазах потемнело, колени подогнулись. Йоля опустилась в пыль. На спину ей прыгнул дикарь, она ударила затылком наугад, угодила в мягкое, людоед зарычал, перехватил Йолину руку и выкрутил, заставляя выпустить оружие. На помощь ему подоспел второй. Третий сел ей на ноги.

Йоля визжала, вертелась, умудрилась выхватить нож и даже кого-то слегка порезала, но вырваться, конечно, уже не удалось. Новый удар — и она окончательно провалилась в черное забытье.

Когда Йоля пришла в себя, внизу, далеко-далеко, проплывала земля. Девушка догадалась, что она летит на «Каботажнике», а рядом карлик.

— Почему мы вниз головой летим, Чак? — удивилась она. — Весь мир перевернут.

— Так полагается на термопланах, — важно ответил маленький воздухоплаватель, — здесь же небо, а в небе все наоборот.

Потом мир перевернулся снова, и Йоля поняла, что она вовсе не летит, а висит поперек спины маниса и тот несется с приличной скоростью. Руки и ноги ее были связаны чем-то жестким и прочным — может, плетенной из коры веревкой. Твердый хребет маниса давил в живот, а наездник, сидящий позади нее, вцепился рукой в складки одежды и придерживал. От этого рубаха натянулась и впилась в тело под ключицами. Йолю замутило и вырвало на пыльный бок ящера. Зверюга, не сбавляя хода, вывернула шею и потянулась к девушке зубами. Йоля, подняв голову, плюнула в раззявленную пасть. После этого вокруг снова потемнело, и она окунулась в черный туман беспамятства. Потом еще дважды приходила в себя, но на термоплане больше не летала — сразу оказывалась на спине ящера.

Когда она очнулась в следующий раз, под ней был не манис, а твердая земля. Может, когда ее опустили, она и пришла в себя. Щека лежала в пыли, острые камешки впились в кожу. Йоля пошевелилась, сдвигаясь поудобнее, на голову ей нахлобучили шляпу, и она больше ничего не видела. Рядом прохрустели камни под чьими-то ногами, несколько кочевых обменялись отрывистыми репликами.

Шляпа поползла вверх, в глаза ударил свет, и прозвучал смутно знакомый голос:

— Здорово, Йолла.

Утром Леван стал обходить подворье. До сих пор не было возможности толком разобраться, как устроено его новое хозяйство, а ведь атаману полагается его знать как свои пять пальцев. Дуля и Снулый в этом деле помощниками не были, потому что сами здесь новоселы, и Леван позвал Лякова. Вдвоем они прошлись по первому этажу, заглянули на кухню, где было душно и воняло кислятиной, а в клубах пара возились женщины, оттирали посуду после вчерашнего торжества. Здесь Левана интересовало лишь одно.

— Ляков, а бабы эти — из местных, или как?

— Да по-разному. Кто из здешних фермерских семей, кого Мархад привез.

— Откуда привез?

— Известное дело, из налета. Очень он был на женский пол падкий. Хватал без разбору кого можно и волок сюда. Говорил, обычай такой в его родных краях. А я думаю, за этот обычай его из родного края и вышибли. Где ж такое потерпят? Ну вот, привозил баб или здесь у фермеров отбирал, которая понравится, — и те на ночь, на две, три… ну, какие-то подольше в его постели задерживались, а после уже на кухню, к остальным.

— А Сана?

— Сана долго с ним. Понравилась больше других, видно. Третий сезон считай, как Мархад с ней… был.

Леван самодовольно ухмыльнулся:

— Я его хорошо понимаю. Санка — баба горячая, и в башке не совсем пусто. Полезная женщина, во всех смыслах полезная.

— Мархад обленился, как с ней спутался, — продолжил рассказ Ляков, — в набеги стали ходить редко, ему и так хорошо было. Располнел Мархад, жирный сделался, круглый, что медуза пустынная. Потому все и рады, что ты с ним разобрался. Нам без дела никак нельзя долго — волка ноги кормят.

— Ничего, вот дожди пройдут, заживем веселее, — пообещал Леван.

Они поднялись на второй этаж. Там Левану глядеть было не на что, он уже знал, какие комнаты как расположены. Сейчас жилье наверху пустовало — Дуля и Снулый заняли по комнате из тех, что принадлежали землякам покойного атамана, а остальные оставались беспризорными. Леван рассудил, что там можно соорудить хранилище для трофеев и переделать оружейный склад, держать запас патронов и взрывчатку, а на двери навесить новые замки. Одна комната вроде как считалась оружейным складом, но напоминала скорее свалку. Туда сносили всякую рухлядь: старые самострелы с разбитыми стволами либо трофеи, к которым патроны подходящие не удалось подобрать, и подобный хлам. Дверь там не запиралась, при Мархаде такого правила не было заведено.

«При Мархаде здесь много чего не было, — подумал Леван, — а теперь будет».

— Смотри, Ляков, здесь дверные коробки заменить и створки навесить новые, прочные. Не потому что я своим не доверяю, а так, для порядка. Полагается так, ну и сделаем. Первым делом мне дверь починим. Это ж смех был, а не дверь — я с двух ударов сапогом высадил.

Ляков быстро покивал.

— Все равно сейчас толкового набега не устроишь, придется ждать — вот и займем людей делом, чтобы не скучали.

Ляков и тут покивал. Объяснять атаман не стал, но понятно было и так: пока людоедская орда кружит около поселка, в степь соваться незачем. Дело даже не в опасении угодить в засаду, просто кочевые в округе всю добычу распугали. Потом сезон дождей — снова ждать.

После осмотра второго этажа спустились в подвал. Внизу большие помещения тоже пустовали. Места для добычи много, только где та добыча?.. Под конец осмотра Леван повел старика на крышу. Оттуда открывался вид на всю ближнюю округу, и атаман наконец окончательно разобрался в местной географии. Фермерский поселок лежал в центре широкой котловины, вокруг смыкалось кольцо холмов. Ниоткуда не видно это жилье, холмы прикрывают. Когда сезон дождей — вода бежит со склонов вниз, в круглую долину, задерживается у подножия, и там, в тени, может сохраняться влага, даже когда вся степь давно иссохла под жарким солнцем. Видно, по этой причине обосновались здесь когда-то земледельцы, поставили фермы.

Но место глухое, на отшибе, далеко от поселков сильных кланов, так что и бандам налетчиков оно тоже давным-давно приглянулось. Фермеры всегда накормят, из местной молодежи пополнение поступает. И со сбытом краденого проще — в фермерских хозяйствах многому применение найдется.

Так что с давних пор здесь то одна банда, то другая гнездилась. Местные уже и не помнили времен, когда большой дом в центре поселка пустовал. Непременно какой-нибудь разбойничий клан в этом доме хозяйничал. Теперь вот Мархада сменил Леван, фермеры и ухом не повели — какая разница, один бандит или другой? Все равно будет отбирать часть урожая, к нему будут уходить молодые парни, у него можно будет выпросить или задешево купить что-нибудь из добычи, что попроще. В общем, жизнь шла своим чередом. Местные привыкли, притерпелись, даже научились находить добрые стороны в житье рядом с бандой. По крайней мере не налетят в степи и не ограбят — свои, как-никак.

Леван стоял на плоской кровле, выложенной странными черными плитками, и вертел головой. А что тут вертеть — куда ни глянь, всё то же. Холмы чередой тянутся со всех сторон, окружают круглую долину. Между подворьем клана и холмами — фермерские дома, сараи для живности. Группы построек окружены изгородями, между ними широкие проходы и пустыри, куда выбрасывают всевозможный хлам и где змеятся заросли сухой черной колючки. Такая же поднялась под заборами, впилась цепкими побегами в трещины… Еще дальше — поля. Сейчас урожай собран, торчит сухая стерня. Поля расчерчены канавами, прокопанными для орошения. Когда заканчивается дождевая, местные берут воду в большом доме. Там глубокий колодец, который не пересыхал ни разу. Мархад позволял брать.

— Ляков, — окликнул атаман, — а чем это у вас домина крыта? Никогда прежде таких плиток не видел. Чего это? — Он постучал каблуком по черным пластинам.

— А некроз его знает, — пожал плечами старик. — Сейчас расскажу. Это три сезона назад случилось. Мархад разбил караван старьевщиков… Считай последнее крупное дело, какое мы с ним провернули. Большой караван, они в развалинах неподалеку ковырялись, набрали разного барахла. А на обратном пути мы барахло и приняли.

— Большой бой был?

— Нет, не так чтоб. Сперва старьевщики отбивались, потом бросили пару прицепов — ну, чтобы налегке утечь — и стали уходить. Мы за ними не гнались. Мархад сказал: взяли прицепы, и ладно. У старьевщиков и охрана была нанятая, омеговцы. С ними бодаться нам не особо хотелось. И то сказать, они, видно, решили, что на них сила навалилась, а у нас что?

— Не сила, что ли? — Леван ухмыльнулся. Он уже понял, что Мархад был не великой храбрости вожаком, а теперь еще раз убедился.

Старик не ответил. Вспоминал давнюю схватку и, судя по выражению его лица, воспоминание не радовало. Потом он снова заговорил:

— Нахрапом мы тогда караван взяли. Налетели, зашумели, постреляли… больше мимо постреляли, зато треску вышло порядочно. Старьевщики, видно, решили, что лучше отступить, а нам бросили эти прицепы, чтобы погоню задержать. Ну так вот, достались нам два прицепа. В одном аккумуляторы, совсем старые, поломанные, корпуса треснутые. Мы их на запчасти больше пустили. В другом прицепе — разный хлам. Гнилье всякое, рухлядь. И среди прочего вот этих плиток куча. К чему они? На кой ляд? Вот Мархад и велел крышу ими выложить. Красиво, говорит, будет. Он любил, чтобы красиво. Показуху, стало быть, всякую, блестючую ерунду под себя тянул, что ползун в свой холмовейник. Так что никто и не думал даже, как эти штуки могут пользу приносить. — Ляков развел руками. — Я думаю, старьевщики и сами не знали, к чему это добро да как его продать. Потому и бросили. Я так мыслю: если бросать что-то из добычи, то самое ненужное, без чего обойдешься. Бывают же такие случаи, когда лучше бросить, чем с риском отбивать. Вот то, что меньше всего ценишь, то и бросаешь обычно. Верно, атаман?

— Я бросать не люблю. И тикать не люблю.

— Это я понял. И другие тоже поняли, не сомневайся. Как ты кочевых там, на дороге, разогнал! Это любо-дорого глядеть было! — Хромой оживился. — Ты на них едва не один попёр! Я тебе, Леван, за тот случай обязан, так что… так что… это… в общем, я за тебя всегда. У меня жизнь была веселая, всяко меня крутило по Пустоши, разное я испытал и повидал. Но вот так, чтобы меня кто выручать кинулся… нет, такого прежде не случалось.

— А откуда ты сам, Ляков? Как с Мархадом связался?

— Здешний я, из этих мест. Наша ферма на отшибе стояла, за холмами, вон в той стороне, примерно с час пешим ходом. А этот поселок мне пупом Пустоши казался. Подрядился я охранником в караван, наши как раз в караван сбились — урожай продавать. На обратном пути напали на нас, да… Не местная банда, какие-то пришлые. Да это не здесь было, а далече. — Старик покачал головой. Прежде он подобных разговоров избегал, гнал прочь воспоминания… — Меня схватили, еще кое-кого из земляков. Продали нас в рабство гетманам. В Инкермане я киркой помахал. Там бы и подох, наверное, вскоре, но случился бунт. С нами в цепях мутанты трудились, вот они и устроили заваруху. Надсмотрщиков загрызли, цепи сломали. Часть наших к ним пристала, думали пробиться, да где там! Гетманы и драться не стали — взорвали выработку, да и все дела. А я затаился, после из-под обломков посчастливилось выбраться. Злой я тогда был, злой и напуганный. Никому не верил, на любого готов был кидаться… Стал с одной бандой промышлять — нашел, значит, таких же, как я, напуганных и злых. Нарвались на отряд омеговцев, полегла банда — я к другим, к третьим. Время шло, я все живой, надумал в родные края наведаться, а фермы моей нет давно, семейства никто и не вспомнит, а здесь тоже грабительский клан. Я и пристал к ним. Дай, думаю, хоть помру здесь, где свет впервой увидал. Вернулся, значит. — Старик уставился вдаль.

Леван на него не смотрел, тоже пялился на линию холмов, замыкающую горизонт. Стояли они рядом, глядели в одну сторону, а видели совсем разное. Старик видел знакомые сызмальства края, где готовился в недалеком будущем умереть. Его пугали любые перемены, хотелось отдыха и покоя. Ему уже не хотелось драться, он был готов бежать от любой опасности. Перед Леваном же лежала бескрайняя Пустошь, в которую он, атаман, собирался нести страх. Он не хотел покоя, ему было невыносимо ожидание, а мысль о том, что придется проторчать в этом захолустье весь сезон дождей, заставляла его заранее тосковать. Как только минует непогода и откроются дороги, Леван поведет банду на промысел. Провернет удачные налеты, наберет еще людей, закупит технику и оружие, замахнется на по-настоящему крупные дела. Впереди много веселых деньков!

— Ну ладно, — нарушил молчание атаман. — Кочевые, думаю, к нам теперь не сунутся — страху мы на них нагнали… так что можно и о других делах подумать. Сегодня пусть люди отдохнут, а завтра начнем.

— Что начнем-то? — Старик с трудом вынырнул из собственных мыслей о былом.

— Порядок наводить в этом месте. — Леван заговорил жестче: — Значит, так. Завтра с утра отправимся к местным. Ты, Ляков, подумай, кто из здешних нам не нужен. Завтра с него начнем. Сожжем дом, может, и самого хозяина шлепнем. Остальным наука будет.

— Ох, что-то круто, атаман! Зачем же человека зазря губить? Ведь не чужой, а здешний. А ну как местные на нас ополчатся? Зачем же их заводить?

— Для страха. — Леван почувствовал, как в нем закипает злоба. Ляков боится, что фермеры ополчатся на банду, а должен бояться его, атамана, больше, чем местных! Но сейчас на Лякова напускаться он не решился: пока что рано, старик очень нужен. — Им глава клана сказал свезти урожай сюда, а они не послушали. Если я так спущу, без острастки, то и дальше пойдет, как теперь. Что ни скажу — всё останется не сделанным. Так не годится. Страх, Ляков, страх! Только он над людьми власть имеет.

— Не надо бы местных обижать… — робко протянул старик. — Мне кого стрельнуть или ножом там ткнуть не впервой бы. Но ведь здешние, они ж как бы на нас работают. На тебя, Леван, поскольку ты здесь главный. Вроде как не враги, а?

— Посмотрим, как пойдет, — решил Леван. — Раз ты за земляков просишь, я подумаю. Но я хочу, чтобы они, как ты сказал, на меня работали. Пока урожая не увижу в моем погребе, не поверю, что так оно обстоит. Не на меня они работают, на собственное брюхо, потому что страха в них нет. Ступай, Ляков, подумай, с какого подворья начнем. Раз ты местный, тебе и выбирать. Хотя…

Старик уставился ему в глаза, ждал окончания фразы.

— Хотя, — лениво продолжил Леван, — ежели они образумятся, то, может, и сделаю вид, что всё путем. Конечно, надо бы местным дать понять, как мои приказы выполнять надлежит. Ладно, ступай, оружие почисти, патроны проверь, готовься. Завтра может трудный день получиться.

Ляков ушел, а Леван еще долго стоял на крыше, выложенной черными гладкими плитками, и глядел на горизонт. Все, насколько хватало взгляда, он считал своим владением и думал, как получше обустроиться и как надежнее защитить собственное добро. Вот, к примеру, здесь, на кровле, неплохо бы пулеметное гнездо оборудовать, стены из стальных листов и подставку с поворотным кругом, куда «гатлинг» пристроить. Самый удобный проход к воротам — как раз здесь, вот его и перекрыть… Но этого мало, нужно купить оружия, набрать еще людей. Новобранцы будут присматривать за старожилами из клана Мархада, а те — за новичками. И все будут бояться друг друга, а атамана будут бояться еще больше. Страх скрепит клан Левана.

Наконец, налюбовавшись серым пейзажем, атаман покинул крышу. Прошелся по двору, понаблюдал, как люди возятся, подгоняя броневые листы на фургонах, как чистят оружие. К нему подкатился Дуля, воровато огляделся и дохнул перегаром в ухо:

— Ляков ушел.

— Куда?

— А некроз его знает, но зыркал как-то не по-хорошему. А после в ворота шмыгнул и почесал кудысь. Сходить за ним?

— Не суетись. Приметишь, когда он вернется. Я после тебя спрошу.

Как старик возвратился, Дуля не видел — то ли отвлекся по какой-либо надобности, то ли еще чего. Но вечером Ляков сидел со всеми за ужином и никакого волнения не выказывал. И Леван ничего не сказал старому, будто позабыл о том разговоре на крыше.

Возможно, Ляков ожидал, что атаман даст приказ готовиться с утра двигать по фермерским подворьям, но и этого не было. Как обычно, пожрали и разбрелись. Леван назначил ночной караул. Наказал не только следить, чтобы на подворье никто не влез, но и вдаль поглядывать, а если кочевые перевалят холмы и нападут на какой-нибудь из фермерских домов, сразу поднимать людей и его, атамана, первым будить. Свой план Леван не объяснял, да у него и плана толком никакого не сложилось. Просто решил, что, если дикари нападут на местных, нужно будет помочь. Или хотя бы сделать вид, что помогает. Иначе новый страх — перед кочевыми — пересилит прежний страх перед атаманом. Тонкое дело, понимать нужно…

Ночь прошла спокойно, а с утра к воротам подкатили запряженные манисами повозки — местные везли урожай. Сана без всяких напоминаний поплелась принимать мешки по счету, а Леван вышел потолковать с фермером. Тот, коренастый, загорелый и лохматый мужчина, глядел неприветливо.

— Что, надумал наконец? — улыбнулся Леван. — А я ж вас вчера ждал.

— Так это… надумал, — с трудом выговорил загорелый. Он не знал, что отвечать. — Всем миром и надумали. Только решили поочередно: нынче я, а после сосед мой. Чтобы без суеты.

— Ну и правильно, — кивнул Леван. — Хорошо, вовремя решили. А то я собирался поторопить.

Понять-то ситуацию было несложно. Вчера Ляков ходил к местным, предупредил. На это Леван и рассчитывал. Сперва сказал Сане, потом Лякову — нужно же разобраться, от кого слух пойдет к местным. Теперь понятно.

Фермер с сыновьями и батраком, еще более угрюмым, чем хозяин, стал стаскивать мешки в подвал. Всякий раз подолгу тыкал в метки, вышитые его женой на мешковине. Сана считала, фермер норовил сжульничать, пронести дважды одно и то же. Она спорила, фермер уныло повторял снова и снова, что он без обману считает… Леван подозвал Дулю и громко — чтобы фермеру было слышно — заявил:

— Что за народ! Он, можно сказать, на волосок от смерти еще нынче на рассвете был, а к полудню, гляди-ка, хоть малость, а соврать норовит. Все едино ведь не получит больше, чем мешков, его бабой помеченных, в наших погребах насчитается.

— Так, может, пояснить ему, что к чему? — оживился Дуля. — Я это в два счета, я это… напомню, кто здесь хозяин.

— Да ладно, пусть Санка с ним сама спорит. Ей же нужно чем-то заняться… днем. Ночью-то я ей всегда работенку сыщу, а днем скучно бабе.

Леван подмигнул Дуле, тот глупо гыгыкнул и бросил долгий голодный взгляд на Сану. Женщина залилась румянцем, хотя, казалось бы, чего ей смущаться — и так все знали, в чьей постели ночует. Леван наслаждался. Он нарочно пугал фермера, не обращаясь к нему самому, а болтая с Дулей. И Сану нарочно в краску вогнал, к ней ни разу не обратившись. Будет он, глава клана, со всякой мелкой сошкой самолично в разговор вступать! Так и пойдет впредь. Его станут ненавидеть и бояться. Ненависть ему нипочем, а страх нужен. Ради страха все и затевалось.

После полудня прикатило на возах еще одно семейство. В этот раз было то же самое, разве что немного скучнее. Глупый Дуля вошел во вкус и получал удовольствие, пугая местных, так что теперь Леван мог не напрягаться, предоставив эту заботу подручному. Он присматривался к Лякову, не затаил ли Хромой какую неправильную мысль. Но старик держался тихо, и Леван решил, что тот, кто поработал в Инкерманских копях, навек в душе страх сохраняет. А это значит, что управлять им можно легко. Через страх управлять.

Третий по счету фермер, сгрузив мешки, подошел к атаману и сообщил, что его работники видели за холмами всадников на манисах. Из-за большого расстояния толком не разглядели, однако и так было ясно, что это разведчики кочевых. Внезапного нападения Леван не опасался — пусть местные опасаются, их дома к холмам ближе, на них и могут ночью напасть. Однако для поддержания авторитета скомандовал своим, чтобы заводили. Колонна в прежнем составе — два мотофургона и сендер — бодро выкатила из холмов. Далеко Леван не велел соваться, знал, что после взбучки, полученной в прошлый раз, кочевые не рискнут сражаться. Так и вышло — бандиты покрутились по округе и возвратились ни с чем. Леван решил особо не усердствовать. «Ну, сожгут дикари чье-то подворье, — рассудил он, — и что же? Урожай все равно у меня».

Он выбрался на крышу фургона и уставился в небо. Облаков за последние дни стало больше, ветер не стихал. Погода менялась, приближались дожди. До дождей здесь будут кружить кочевые, принюхиваться, присматриваться, искать способ поживиться. Потом уйдут, тогда Леван вздохнет свободней и займется фермерами — приведет их к покорности раз и навсегда. Ну а после — новые дела. Так что он ждал начала непогоды.

Когда возвращались, мимо фермерских подворий катили весело, бандиты скалились женщинам, которые поглядывали из приоткрытых ворот. Дуля громко орал, что теперь дикари будут бояться, потому что вломили им в прошлый раз как полагается.

Леван не радовался. Он понимал, что кочевые по-прежнему остаются угрозой, а значит, досадной помехой его планам. Одно хорошо — с дохлых уродов можно снять кохар, а он ценится на Крыме. Однако как дорогой товар доставить в Херсон-град или на Мост, атаман не представлял. Леван бился над этой задачкой уже не первый день: после сезона дождей он хочет нападать на сильные караваны — стало быть, нужно оружие. Чтобы купить оружие, можно разве что продать кохар. Но к покупателям не пробиться. Отправить несколько человек на мотофургоне либо на сендере? Не пройдут, попадут в ловушку, как три дня назад Ляков с Кудрей и другими. Ехать всем — останется без защиты поселок. Вернешься с грузом оружия на пепелище — и что тогда выгадал? Да ничего… Леван искал способ попасть на какой-нибудь из крупных рынков, но способ не находился.

Свое раздражение атаман сорвал на Сане. Сунувшись к нему с тетрадкой показывать, сколько записано мешков с кукурузой и овощами, она получила оплеуху… Нашла время, дура, усердие показывать. Женщина залилась слезами и взгляд на Левана бросила странный, нехороший. Однако ночью в постели была покорной и ласковой, так что Леван забыл о том взгляде.

На следующий день двор с самого утра наполнился людьми. Местные прикатили сдавать урожай, да и те, чьи припасы уже лежали в подвале, тоже явились. На обнесенном оградой подворье образовалось что-то вроде ярмарки. Фермеры обменивались всякой мелочевкой, обсуждали новости, многие принесли кувшины самогона, один притащил бочонок кустарно сваренного пива и предлагал желающим освежиться. Оплата осуществлялась просто — Сана по просьбе местных меняла метки на мешках, уложенных в верхнем ряду, чужие припасы переходили таким образом в собственность предприимчивого пивовара. Платили ему охотно — все равно мешки в чужом подвале свалены, а в такой ситуации расставаться с ними легче. Если бы из своих закромов отдавать — тут бы принялся хозяин думать да в затылке чесать, а метку переменил на мешке, который так и так в чужом доме, — вроде ничего не отдал.

Бандиты расплачивались добычей — куда еще здесь это барахло девать? Какие-то шмотки, дикарские ожерелья из клыков, прочая ерунда, давным-давно захваченная в набеге, да так и провалявшаяся в углу без пользы.

Леван вышел на крыльцо полюбоваться и даже улыбнулся, глядя на шумное торжище. Надо же, как при нем местная жизнь закипела! Ничего, это только начало. Будет здесь шумное и бойкое место — дайте срок. Клан Левана сделается знаменитым и грозным. Много страха от него будет.

К атаману подошел Дуля. Этот уже успел набраться. Впрочем, сейчас почти все были навеселе. Поглядев на предприимчивого земляка, и другие хозяева сгоняли домой за домашней выпивкой, за снедью. Двор и впрямь стал походить на ярмарку.

— Весело у нас, а, Леван?

Дуля глупо улыбался, и захотелось дать ему в зубы. Будь Дуля умнее, атаман так и сделал бы, но ведь не поймет пьяная харя.

— Весело, — буркнул Леван. — А ты почему зенки залил? Ты чего должен делать?

— А чего?

— Приглядывать, подслушивать. О чем пьяный народ толкует — того трезвый никогда не скажет. Иди, мутантская морда, потолкайся среди местных, запоминай, о чем они болтают.

Дуля сгинул. Леван огляделся в поисках Снулого. С тех пор как он, Леван, стал главой клана, молчаливый увалень почему-то редко попадался на глаза. Дуля — тот, напротив, льнет к старшому, всячески показывает, как он близок к атаману, хорохорится перед остальными. А Снулый — нет, как был всегда наособицу, так и остался.

Тут молчун, будто уловил мысль атамана, возник среди повозок и направился к крыльцу, откуда Леван наблюдал за торжищем.

— Парнишка местный прибежал. Говорит, кочевых видел. — Снулый, как обычно, изъяснялся коротко.

— Где, сколько?

— Как вчера, по округе шастают, близко не подходят.

— Думаешь, нужно съездить пугануть их?

Снулый пожал плечами. Вот поди пойми его: что хотел сказать-то? Леван прикинул — если ехать, как вчера, повторится та же история, кочевые уйдут в степь, отступят. Зря топливо пожжешь, а его и так немного — Мархад запасов не делал.

Наконец Снулый изволил высказаться:

— Я бы сгонял по округе, глянул… — После долгой паузы он закончил фразу: — Налегке, с сендером.

— Возьми людей, сгоняй, — согласился Леван.

Проводив Снулого, он отправился попробовать пива. Атаману фермер налил бесплатно, подал с подходящей улыбочкой — все как полагается. Но вкуса пойла это не улучшило, пиво Левану не понравилось. Дрянь. Да и оно вскоре закончилось, пивовар пообещал завтра привезти новый бочонок, ему — одному на весь поселок — хоть какая-то выгода.

Леван заметил Лякова, подозвал:

— Раньше здесь пивом не торговали?

— Отчего же, Кижан пиво давно варить наловчился, однако такой торговли, как нынче, никогда не устраивал. Да и где? Явись он к Мархаду на двор, отобрали бы чернявые пиво, а самого прогнали бы. Да и кому его продавать? При Мархаде-то?

— Со мной лучше стало, веселее?

Ляков осторожно сказал:

— Мархад, может, и отбирал без разговоров все, на что глаз положит, однако местных ни разу не грозился убить.

— Ну так я ж никого не убил. — Леван самодовольно улыбнулся. — Ты фермеров предупредил?

— Ну я. — Ляков глядел в землю и отвечал едва слышно.

— Ну и хорошо, что так вышло. Верно говорю? Будут меня бояться, и убивать никого не стану. Потому что незачем. Страх — он людям жизнь сберег, сечешь, Ляков?

Старику не хотелось продолжать разговор, он мялся… Тут возвратился из разведки Снулый на сендере, и Хромой с облегчением перевел дух — он получил возможность уйти от ответа. Местные убирались с подворья, ярмарка выдохлась, и бандиты подошли к сендеру узнать новости.

— Ну что, Снулый, видели кочевых?

— Чтобы близко — ни разу не столкнулись.

— А издалека видели?

— Ну.

— Значит, все в порядке? Страх дикарей на расстоянии держит?

— Нет, не все в порядке, — буркнул Снулый и умолк.

Леван его манеру давно знал и приготовился ждать. Наконец увалень собрался с мыслями и сказал:

— В небе летело что-то.

— Платформа, что ли? Так нам до них дела нет, как и им до нас, — тут же ввернул Дуля.

— Не платформа. Другое. Далеко.

— Небоходы, что ли, к нам пожаловали?

Ответа не последовало. Леван обратился к парням, которые ездили с молчуном, — те вовсе ничего не видели. Не гуда смотрели, понятное дело. Снулый приметил в небе что-то странное, но никому говорить не стал.

— Куда хоть летело-то? — спросил Дуля.

Снулый показал пальцем на север.

— Что там, Ляков?

— Там, считай, ничего. Мертвая земля. Овраги, ущелья, дальше скальная гряда и трещина в земле здоровенная. Вот за ней мертвая земля и начинается.

— Не, ты чего? Разлом, он же не здесь, — показал осведомленность Дуля, — он к востоку и на север куда дальше!

Ляков принялся объяснять, что говорит не о большом Разломе, перечеркнувшем пол-Пустоши, а о малом, местном. Что-то там было до Погибели такое, что после себя землю убило. Какая-то дрянь растеклась, земля пошла трещинами, на дне которых ядовитая жижа булькает. Пар из них исходит едкий, дышать больно. Туда никто не ходит, и оттуда тоже никто не появляется.

Леван невольно поежился. Что-то странное, что обитает в мертвой земле и умеет летать? Сразу нахлынули воспоминания, завертели мысли в темном водовороте. Он снова глянул на Снулого — тот был даже угрюмее, чем обычно. Видно, всю дорогу думал о том же, что сейчас Левану в голову пришло. Последним из них троих Дуля допер, чем здесь пахнет. Веселость его мигом улетучилась, он нервно сглотнул и сказал:

— Слышь, атаман, поговорить бы. Идем, что ли, в дом, а?

Дуля уже начал чувствовать неуверенность, когда над головой не было крыши. Леван его понимал.

Как вошли в здание, Дуля покосился вправо, влево — не подслушивает ли кто, — потом зашептал:

— Знаешь, что, Леван? Хорошо бы где-то рядом пригорок подходящий отыскать, на него столб поставить, а? Как на прииске. Там ты ловко придумал — твари человека отдавать. Надо бы и теперь, а?

Леван смерил взглядом перепуганного бандита, сжал кулак и крепко ткнул Дулю в живот. Тот поперхнулся, сложился пополам и сел. Леван полюбовался, как трусливый приспешник корчится, пытаясь вдохнуть, и, когда взгляд Дули снова стал осмысленным, внятно сказал:

— Если кому хоть слово вякнешь о том, что было на прииске, я тебя на куски порву. На мелкие лоскуты, понял?

— Так я ж никому, — сдавленным голосом засипел Дуля, торопливо отползая подальше и поднимаясь, — я ж нарочно в дом позвал! Чтоб никто!

— Просто запомни, что я сейчас сказал, — буркнул Леван. Повернулся и затопал к лестнице.

Конечно, Дуля хоть и глупость сказал, но сказал правильно, тихо. Бить его не следовало бы, однако страх, собравшийся в груди Левана, вдруг вскипел, забурлил, ему потребовался выход. Когда врезал Дуле, слегка отпустило, вернулась способность рассуждать здраво. Столб — это да, тоже может пригодиться. Но как последний выход, в самом крайнем случае. А для начала нужно придумать… да вот хотя бы пулемет на крыше! Была же такая идея, так ночной пост при пулемете учредить — пулеметчиков первыми страху скормить. Пусть только ночная тварь даст о себе знать.

Когда Леван снова появился на людях, по его виду никто бы не подумал, что атаман перетрусил. Он держался, пока не село солнце. Когда за окном потемнело, старые страхи снова взяли верх, и Леван ушел из-за стола раньше всех. Он боялся, что не сумеет этой ночью ни на миг забыться, но Сана была мягкой, теплой, уступчивой… Засыпая, Леван пощупал под подушкой рукоять «беретты» и подумал, что на прииске ему больше всего не хватало бабы. Хотя, если честно, тогда бабу он первой на столб отправил бы…

Наутро ярмарка возобновилась. Заняться местным было нечем: урожай собран, до начала непогоды всего-то несколько дней… Кочевые в округе — ну так что ж? Новый атаман их побил, они теперь не сунутся, а с началом дождей и сами уберутся. Что еще делать, как не сойтись на атаманском подворье и не крутить дальше неожиданный праздник? А может, все просто дружно обрадовались возможности сообща напиться, отгоняя страх? Пожалуй, это и было истинной причиной нежданно разгоревшегося веселья. Страхов у местных сейчас в достатке. Что будет с их припасами? Уберутся ли в самом деле кочевые? Что еще придумает новый глава бандитского клана?

В самый разгар веселья Левана разыскал Снулый и буркнул:

— Новый человек объявился. Поговори с ним.

— Новый? Что за человек? — Леван заинтересовался. Кто это мог прийти сюда сквозь разъезды дикарей?

— Ну, не человек, — поправился Снулый, — так, половина.

Ответ мог озадачить, но Леван уже и сам разглядел пришельца. И впрямь половина человека — карлик в пестром наряде, да еще с татуировкой на лбу. Не каждый день на Пустоши встретишь этакое чудо. Крошечный гость сам направился к атаману и уставился снизу вверх прозрачными светлыми глазками.

— Ты, что ли, большак, тут за главного? — затрещал он. — С кем можно по делу поговорить? С тобой, так?

— Смотря какое дело. — Леван потер челюсть, задумчиво разглядывая ножи на перевязи, перечеркивающей короткий трос пришельца. Вверху маленький нож, затем побольше, а внизу — настоящий тесак, любой мясник обзавидуется. — Вот если, к примеру, ты лазутчик кочевых и явился сюда разнюхивать, как нас лучше взять, то вот тебе Дуля, он лазутчиков дикарских быстрей всех кончает.

— Что мне кочевые? — возмутился карлик. — Я сам по себе! Чаком меня звать. Дело у меня, говорю тебе, человече.

— А я все-таки думаю, что тебя, мутант, кочевые подослали. Иначе как бы ты сюда попал, если они по всей степи сейчас рыщут?

— Вон и знак у тебя на лбу, — подхватил Дуля. — Дикари себе морды размалевывают, это всем известно!

— Знак этот крабодианский, — тихо вставил Снулый. — Я с крабодианами много говорил, у них такие же.

— Ты? Много говорил? — удивился Леван. — Ты никогда много не говоришь.

— Ну, не говорил, слушал. У них у всех на лбу такой знак был.

— Эй, большаки, — снова затрещал Чак, — может, вы потом про крабодиан договорите, без меня? А я дело слажу и пойду? А, человече? Слышишь меня, что ли? Я, чтобы вы знали, доставщик, я всегда в пути. Сезон дождей уже считай начался, а я тут торчу у вас, как блоха на плеши. Мне в дорогу надо. Давайте уж выложу свое дело, да и…

— Ладно, выкладывай. — Нахальство пришельца скорей удивило Левана, чем разозлило. — Только покороче. Рост у тебя малый, а слов говоришь слишком много. Поучись вон у Снулого, как говорить коротко.

— Дело вот какое: эти черные штуковины у тебя на крыше, я могу их одному богатому большаку продать. И тебе прибыль, и мне.

— И что же, мне в самый сезон дождей ради тебя крышу разорить? — Леван по-прежнему дивился нахальству карлика.

— Не, это ж не так быстро! Я пару плиток на пробу возьму, большаку тому свезу, предложу, расхвалю товар. А дожди пройдут, я за товаром вернусь. Все путем будет, начальник!

Чак улыбнулся. Ухмылка вышла до того хитрая, что не заподозрить обмана атаман никак не мог. Да и вообще история карлика была странная, неправдоподобная. Что за богатый человек, согласный выложить монеты за бесполезные штуковины? Чаку же хотелось лишь заполучить пару фотоэлементов, которыми была выложена кровля, да и смыться поскорее от этих бандитов. Конечно, не следовало так вот запросто являться сюда, на подворье, но Чака обманула ярмарка. Он увидел, что на этом дворе пьют и веселятся, и, конечно, решил, что приезжий человек не вызовет подозрения.

Сейчас он понял, как ошибался, но было поздно — он уже здесь. Поэтому Чак торопился наговорить как можно больше и пробудить в атамане алчность. Начал расписывать, из каких он дальних краев, какие там богатые и глупые люди встречаются, как легко у них монету выманить, если с умом подойти, а уж у него, Чака, ума хватит…

— Так что, идем, человече, к тебе на крышу, что ли? Я на товар гляну. Убедиться мне надо, что это самые те плиточки, которые мой большак ищет. Некогда ждать, время, время, человече! Время для нас, доставщиков, — те же монеты, одно, слышь, в другое переходит. Идем, начальник, идем!

Леван не верил ни единому слову мелкого вруна, но его заинтересовало, что Чак назвался доставщиком. Если он не лазутчик дикарей, как заподозрил Дуля, значит, имеется способ проскочить мимо кочевых и накупить оружия — так, выходит? И этот мелкий такой способ знает. И может рассказать. Или транспорт у него какой-то быстрый, или еще что… Леван кивнул:

— Ну, идем. Глянешь на мою крышу. Дуля, с нами. Может, чего понадобится, пособишь.

— Инструмент, инструмент прихвати, большак! — поддакнул Чак. — Сразу плитку и сковырнем.

Пока шли по дому, карлик семенил, быстро-быстро перебирая маленькими ногами, ну и головой вертел тоже с приличной скоростью. Зыркал, где что расположено, запоминал. Леван и это приметил, однако смолчал. Главный разговор он хотел завести на крыше, там, где никого лишнего рядом не будет.

Когда выбрались наверх, Леван позволил карлику осмотреть фотоэлементы. Чак опустился на колени, стал ползать, изучать повреждения на черных плитках. Ворчал, ругался. А Леван громко сказал:

— Я думаю, инструмент не понадобится, вон у Чака ножи какие. Таким ножиком можно не то что плитку с крыши, весь мой дом разнести, — и украдкой подмигнул Дуле.

Тот хоть и дурак дураком, но сообразил верно — придвинулся поближе и встал так, чтобы оказаться за спиной гостя, когда Леван его окликнет.

Атаман кивнул и обратился к Чаку:

— Слушай, доставщик, а на чем ты товар-то доставишь? Транспорт твой где?

— Где надо, — пробурчал Чак, пытаясь поддеть самым маленьким ножом плитку фотоэлемента.

— Э, да кто ж так делает, дай я! — Леван сел рядом и протянул руку.

— Не трожь моих ножиков, — бросил Чак.

Тут Леван коротким резким движением схватил запястья карлика. Тот заверещал, попытался вырваться, но Леван держал крепко. Дуля подскочил сзади, сдернул перевязь с ножами. Потом ухватил Чака за шиворот и, когда Леван разжал пальцы, занес карлика над краем крыши. Чак поначалу трепыхался, брыкал ногами и орал: «А ну отпусти!» — пока не оказался над пустотой.

— Ну что, Леван, отпустить его? — встряхивая Чака, спросил Дуля. — Жалко мне малого, отпущу, пожалуй, раз просит.

— Ладно, потом отпустишь. Слушай, ты, мелочь. Если ты доставщик, то где твой транспорт? — Леван сделал шаг и подался вперед, заглядывая в лицо пленника. — Говори, не то и впрямь отпустим, тут лететь недалеко, у тебя уже времени подумать не будет, так что решай сейчас.

— Если с крыши сбросите, не узнаете, где мой транспорт!

— А если ничего у тебя нет и ты вовсе не доставщик?

— А кто ж я тогда? Да Чака вся Пустошь знает! Доставщик я! Знаменитый! Всегда в срок! — Карлик болтался над пустотой и боялся лишний раз дрыгнуть ногами. Дуля блаженно улыбался — наконец-то он получил власть над кем-то, кто его боится!

— А я так полагаю, — неторопливо продолжал Леван, — что ты не доставщик, а лазутчик и подослали тебя…

— Кочевые! — истошно заорали внизу. — Кочевые фермы разоряют!

Леван глянул — толпа пришла в движение, фермеры торопились к воротам, всякий спешил к своему подворью. Тут же образовалась толчея, в давке люди отпихивали друг друга, а у ворот охрана, выставленная атаманом, не знала, пропустить бегущих или запереть.

Леван заорал сверху:

— К фургонам! Снулый, тащи «гатлинг»! Я сейчас! — Потом обернулся к Дуле: — За доставщика головой отвечаешь. Останешься здесь за старшего. А этого… запереть его, что ли, в погребе пока? Эй, доставщик, что с тобой сделать?

— Что хочешь, человече, делай, только не в подземелье! — запричитал Чак. — Очень я темноты боюсь, не надо меня в темноту! Меня всякие замки и решетки до смерти пугают, особенно если в темноте!

Дуля расплылся в радостной ухмылке, предвкушая, как карлик станет орать в темном погребе и просить, чтобы его выпустили на свет. Он поволок Чака к люку, потом по лестнице вниз. По дороге расписывал:

— Погреб у нас знатный, темный, стены крепкие. Посидишь, подумаешь, как атаману отвечать.

— Не надо в темноту! — грея душу Дули, умолял Чак. — Страшно же там! Замки небось на дверях, решетки?

— Сейчас, малой, сам увидишь. Не, не увидишь — пощупаешь, потому что в такой темени видеть ничего неможно.

Леван не слушал, он уже спешил, обогнав Дулю, вниз. Забежал в комнату, чтобы схватить оружие, бросил сердитый взгляд на Сану, погрозил ей кулаком и метнулся наружу. По пути ему снова попался Дуля, который тянул Чака в подвал:

— Шагай, шагай, шевели поршнями, мелкий!

— Сердца у тебя нет! Желудок есть, утроба, то бишь, сплошная, а сердца нет!

— Есть у меня все, что человеку полагается, и все — нормального размера, не то что у тебя, недомерок.

— И сердце, что ли, есть?

— А как же! И главное, нога у меня подходящего размера, на тебе! Чтоб живей шагал!

— Я проверю, есть ли сердце у тебя, большак, — пообещал Чак. — Порежу тебя да внутрь загляну.

Это последнее, что донеслось до слуха Левана. Сейчас его больше интересовало, что там с кочевыми — правда напали или так, спьяну кому-то привиделись? Он сбежал вниз и махнул рукой — заводите! Двор наполовину опустел, фермеры спешили к своим хозяйствам, последние повозки уже теснились перед выездом, ожидая своей очереди. Леван вскочил в прицеп, оглянулся. Дуля показался на пороге, махнул рукой — дескать, все в порядке, запер карлика. По его веселой роже атаман заключил, что Дуля доволен. Потом поднял глаза и увидел в окне Сану — женщина наблюдала за сборами, ее губы шевелились. Почему-то он решил, что она бормочет: «Хоть бы его там убили…» По шевелению губ не определишь наверняка, но настроение испортилось окончательно. Сана перехватила взгляд атамана и отступила в комнату, пропав из виду. А водитель сендера уже орал на возниц, загородивших ворота, требовал, чтобы пропустили. Леван сунул руку в карман, нащупал «беретту», и почему-то возникла мысль: «Вот это я с прииска привез. За этим пистолетом оттуда хвост тянется». Но думать о странном было некогда: выезд освободился, и фургон тряхнуло — мотоциклетка тронулась с места.

Между подворьем бандитского клана и оградами фермерских хозяйств лежала незастроенная полоса шириной в сотню шагов — так повелось издавна, некроз знает кем из прежних вожаков установленное правило, но фермеры его блюли до сих пор. Дальше шли заборы, ограждающие фермерские дворы, и свалки хлама, а между ними — что-то вроде улиц. Леван выбрался на крышу фургона и сел на теплой броне.

Сендер, выкативший из ворот первым, встал, водитель ждал приказа. Рядом с ним сидел Снулый, готовый взяться за тяжелый приклад «гатлинга». Сзади в прикрытом стальными листами кузове горбились двое бойцов, они выставили стволы. На голове одного Леван приметил медный котелок, надетый как шлем. На плечах у парня топорщились стальные щитки. А что? От пули не защитит, зато ножом такую броню не пробить, и от стрелы она прикроет.

Леван огляделся. Слева что-то горело, но не шибко — дым поднимался тонкими струйками, их подхватывал ветер, трепал и развевал в полупрозрачные ленты.

— Давай туда, но осторожно! — приказал Леван, указывая на дым.

Что именно там запалили, отсюда было не разглядеть даже с высокой крыши, потому что заслоняли ближние постройки. Там, куда ткнул пальцем атаман, тревожно перекликались люди, их голоса едва слышались сквозь рокот двигателей. Но выстрелов вроде было не слыхать. Сендер, а за ним мотофургон вкатились в промежуток между заборами. Третий водитель слегка отстал, и Левана это вполне устраивало — так дикарям будет труднее их окружить.

Миновали фермерское хозяйство, впереди была ограда следующего. Похоже, там и горит. Ворота заперты, на окнах — тяжелые ставни, в щель между ставнями выставлен ствол длинного ружья; на чердаке тоже кто-то затаился, блестит ружейное дуло. У соседа горит, а эти даже не сунулись глянуть, что там. Леван тоже не сунулся бы, но это другой вопрос, он здесь чужак, а этими, надо понимать, страх правит. Сендер взял правее, водитель мотоциклетки поравнялся с ним, здесь места было достаточно. Уже стало ясно, что загорелось что-то на подворье, а дом стоит целый.

Перед воротами остановились, Леван встал во весь рост и позвал:

— Эй, хозяева, кто там? Что стряслось? Почему горит?

Из чердачного окна высунулся мальчишка, совсем сопляк, еще усы не выросли. Он стал размахивать пороховым самострелом и заорал:

— Вон они, вон, на холме!

Леван, прикрывая глаза ладонью от света, глянул. Солнце уже опустилось к линии холмов, и его лучи слепили. Но Леван увидел — за гребень дальних холмов переваливают наездники. Понукают манисов, заставляют преодолевать крутой подъем. Последний придержал ящера, обернулся и махнул рукой. Что за знак подавал и кому — не разобрать. Но главное — бегут мутантские отродья.

— Они стрелы пустили с огнем! — продолжал орать с чердака парнишка. — Я стрельнул, батя тоже стрелял! Испугались людоедские морды, сбежали от нас!

— Как же, твоего самострела испугались, — хмуро буркнул Кудря в кузове. Он смотрел в бойницу и видел куда меньше, чем Леван. — Небось нас углядели — и тикать.

Отворилась дверь, на крыльцо вышел хозяин:

— Испугались, атаман, сбежали кочевые.

— А вроде стрельбы большой не было? — Леван снова посмотрел на холмы, за которыми исчезли людоеды. Враги сбежали, но ему эта история не нравилась. Он не понимал, что здесь случилось. Зачем людоедские рожи вообще сюда заявлялись? Чтобы отступить без боя?

— Точно, — согласился фермер. — Трусливые попались. Пару раз в них бабахнул, они и наутек.

И тут раздался грохот, потом выстрелы — далеко, в другом конце долины. Звуки едва пробивались сквозь рокот двигателей.

— Чтоб тебя некроз накрыл! — рявкнул Леван. — Туда, туда гони!

Он указал рукой направление. Эти дикари, пустившие несколько горящих стрел, только отвлекали внимание, а всерьез нападение они устроили в другой стороне. Судя по тому, что стрельба не прекращалась, вдалеке шел настоящий бой.

Водитель рванул с места так, что Леван не удержался на ногах, едва не свалился в люк и, выругавшись, сел. Пришлось ухватиться обеими руками, чтобы не полететь с крыши. Он крикнул водителю мотоциклетки, чтобы не спешил, но тот не расслышал. Отряд миновал ограду, за которой все еще вились чахлые дымки, и покатил вдоль соседнего хозяйства. Чтобы не петлять между подворьями, бандиты направились в объезд, вокруг всего широко раскинувшегося поселка.

Бой шел в другом конце долины. Пока добрались, все уже было кончено — ферма горела, да не так, как первая. Здесь полыхало всерьез, и густые жирные столбы дыма поднимались к небесам. Кочевые не успели уйти далеко, они едва-едва выбрались из-за ограды, проломанной в нескольких местах. Мотоциклетка, которая тянула фургон, свернула — водитель сменил направление, чтобы выйти наперерез всадникам. Те уже уходили, прихватив мешки с добычей. Завидев погоню, они тоже свернули.

Бандит с котелком, надетым на манер каски, встал позади Снулого. Сендер подпрыгивал на ухабах и трясся, поэтому пришлось держаться. Другой рукой бандит поднял винтовку и выстрелил вслед беглецам. Конечно, пуля ушла далеко в сторону, а расстояние, отделяющее дикарей от погони, медленно росло. Здесь не было дороги — сплошные кочки и заросли колючки. Манисы неслись длинными прыжками, с хрустом сминая жесткие выгоревшие побеги. Вот они миновали пустырь и вылетели на поле, покрытое щетиной ровно скошенной стерни. В руках у нескольких всадников полыхнули огни, светящиеся точки разлетелись, выписывая широкие дуги, — дикари подпалили свертки пакли, пропитанной маслом, или что-то подобное. Кочевники отшвырнули горящие комья, которые были привязаны к длинным веревкам. Плюющиеся искрами сгустки пламени запрыгали вслед за ними по стерне, поджигая высохшие стебли. Тут же повалил густой дым, отряд дикарей скрылся за сплошной стеной чада и рассыпающихся искр.

Леван заорал, перекрывая грохот:

— Стой! Стой! На подворье сворачивай! Все равно не догоним! Стой!

Мотоциклетка снизила скорость, вслед за ней стали притормаживать и сендер с отставшим фургоном. Описав дугу, они подъехали к проломам в ограде фермерской усадьбы. Леван оглянулся — перед холмами, там, где уже начинался пологий подъем, лежала густая тень, наездники выскакивали из полосы дыма и тут же ныряли в тень, как в тяжелую стоячую воду. Совсем мало. Значит, другие группы уходят в стороне, рассыпались на кучки, людоедские морды, бегут порознь, теперь их не настичь.

Когда фургоны покатили во двор, сендер остался снаружи. Снулый поднялся с сиденья и взялся за приклад «гатлинга». Стволы смотрели вслед убегающим дикарям.

— Ты чего не стрелял? — крикнул сквозь бойницу Кудря.

— Далеко, не попал бы, — медленно ответил Снулый. Последние слова он произнес уже вслед прокатившему мимо прицепу.

Во дворе мотофургоны встали. Леван, хватаясь за приваренные к броневым листам скобы, спустился на землю. К нему подошел Кижан, это было его подворье. Совсем недавно пивовар казался вполне счастливым и довольным собой, но сейчас от того веселья не осталось и следа. Ограда его хозяйства была разрушена, сараи горели, один уже превратился в груду обугленных обломков, торчащих из развороченного грунта. Дом уцелел, подожженная пакля тлела на воткнувшихся в стены стрелах, одна ставня была наполовину оторвана и косо висела на единственной петле. Из окна выглядывал бородатый мужчина — батрак Кижана. В дом дикари пролезть не успели, но, видно, не очень-то и стремились, их больше тянуло к припасам съестного, а это добро лежало в сараях. Вот сараи в основном и пострадали.

Бандиты по одному спрыгивали из кузова и расходились по двору, оценивая разрушения.

— Вот и попили пива, — бросил один. — Кижан, в этом сарае варил-то?

Хозяин мрачно кивнул. В уничтоженном сарае как раз и была пивоварня. Он подкатил на грохочущей бочонками повозке немногим раньше атамана, но сам, конечно, не рискнул врываться на подворье и отгонять грабителей — выжидал, пока дикари уберутся. Теперь он мысленно подсчитывал убытки и тосковал по разрушенным постройкам, которые своими руками поднимал. Наконец Кижан обернулся к атаману и с раздражением спросил:

— Чего ж не погнался за кочевыми, а? Ведь они совсем рядом были. Что ж ты им уйти дал?

Леван как раз оглянулся и увидел, как солнце пропадает за дальним холмом. Наступали сумерки, и живо представилось, как он преследовал бы по степи уходящих налетчиков, как всматривался в темноту, как прислушивался бы, не зашелестят ли над головой широкие черные крылья… От этой мысли у него будто кусок льда вдоль позвоночника вниз соскользнул, а в животе тоскливо заныло. Страх наполнил душу, затопил разум, и атаман, сам едва понимая, что делает, с размаху врезал фермеру в челюсть. В руке была «беретта», вот рукоятью и перепало Кижану.

Леван медленно поднял руку, поглядел на пальцы, судорожно сомкнувшиеся на пистолетной рукояти, потом понаблюдал, как Кижан ворочается в пыли, отхаркивается и сплевывает кровью. Страх немного отпустил, Леван перевел дух. Все во дворе притихли, все таращились на него — бандиты, домочадцы Кижана, которые как раз вылезли из дома. Бородатый работник даже рот разинул.

— Будешь еще у меня ответ спрашивать, и не так приголублю, — пообещал Леван. — Ты с кем заговорил, подумай! — Повернулся и, четко вбивая каблуки в пыль, пошел к прицепу.

Следом потянулись и остальные. Женщины сбежали с крыльца, стали поднимать Кижана, тот все утирал окровавленную бороду и всякий раз, проведя ладонью по губам, смотрел на руку, будто снова и снова изумлялся виду собственной крови.

— Поехали обратно, пока не стемнело совсем, — рявкнул Леван водителю. — У меня еще в усадьбе дела остались…

На обратном пути он сидел мрачный. Глядя на него, приуныли и остальные. Сперва бандиты обрадовались: не нужно драться, дикари сами убрались, вот и повод для веселья. Однако, косясь на Левана и вспоминая его внезапную вспышку ярости, они не решались проявлять довольство.

Когда вкатили в ворота усадьбы, Леван пошел к выходу, и его люди притихли, замерли на лавках вдоль бронированных стен, даже ноги под себя подобрали. Во дворе было тихо и пусто. Солнце село, и Дуля спрятался под крышей — когда начинало темнеть, он боялся открытого пространства. Леван и сам чувствовал нечто в этом роде, потому сразу устремился в дом.

Дуля встретил его в зале и нарочито бодрым голосом спросил:

— Ну как? Прогнали кочевых? Много в этот раз настреляли? — Нарвавшись на тяжелый взгляд атамана, он сразу скис и попятился, бормоча: — А у нас тут полный порядок, тишина и спокойствие… Леван, что было-то? Что там в другой стороне полыхало? Кочевые? Или чего случилось?

Атаман, не отвечая, прошел мимо, и Дуля торопливо бросил ему вслед:

— Доставщик-то под замком сидит! Все в лучшем виде! В погребе я его запер!

— Доставщик? — Леван только теперь вспомнил о Чаке. — Мелкий этот? Завтра ему допрос устроим по всем правилам. Узнаем, что он за доставщик и почему в тот самый день объявился, когда кочевые напасть решили.

— Мутант он, потому и мелкий такой! — тут же подхватил Дуля, держась на порядочном расстоянии от Левана. — Это дикари его подослали!

Тем временем вслед за атаманом в зал вошли остальные, участвовавшие в вылазке. Один из бандитов рискнул подать голос:

— Я слыхал про этого доставщика. Вроде дирижабля у него или еще чего.

Леван обернулся, и чересчур смелый бандит даже отступил на шаг, такой тяжелый взгляд был у атамана.

— Дирижабль? — повторил Леван. — Тогда ему кочевые не помеха, он вполне мог проскочить сюда… Да и мы, пожалуй, смогли бы…

Тут его взгляд упал на окно. Вид быстро темнеющего неба, как обычно, вогнал атамана в тоску. Страх, о котором он на миг позабыл, увлекшись мыслью о доставщике на дирижабле, снова зашевелился в животе. Захотелось к Сане, к ее теплым объятиям, в которых можно забыться и не думать о страхе.

— Ладно, завтра с ним разберемся, — буркнул атаман и потопал к лестнице.

Вслед за ним разбрелись и остальные. Они, в отличие от Левана, не испытывали страха перед ночью, но настроения не было. Пива больше никто не привезет, кочевые обнаглели, на поселок нападать рискуют, атаман чудит, и непонятно, чего от него дальше ждать, — все это навевало тоску. Еще и погода того и гляди испортится, дожди начнутся. Кто-то заметил, что ветром разорвало пересохшую ползунью шкуру в окне. Если так будет дуть, дождевые тучи нагонит через день-другой…

Вскоре в зале остался один Дуля. Он не обзавелся подругой, и некому было помочь ему заглушить страх. Потому и сидел он в зале допоздна, покуда хоть кто-то мог составить компанию, лишь бы не оставаться в одиночестве.

Что хуже всего, Дуле в этот раз не спалось. Снова и снова бандит пытался забыться, но сон никак не шел, а стоило сомкнуть веки — тьма наваливалась, душила, сжимала сердце холодными тисками… Полночи Дуля промучился, потом сел в смятой постели. Он знал способ прогнать страх. Для этого нужно было спуститься в подвал.

— Как же, завтра допросим… — проворчал он. — Значит, мелкий урод так и будет ночевать спокойно? А некроза ему в печенку! Пойду пощупаю недомерка, учиню ему первое дознание… Завтра Леван пожелает с ним потолковать, а мутант уже готов на все вопросы ответить — мягкий, как масло.

Дуля представил себе, как будет запугивать карлика, как даст ему раз-другой по соплям, повертит перед носом острым ножом — недомерок будет визжать от страха! Мелкий толковал, что темноты боится, так сейчас, посидевши во мраке, небось уже зубами стучит. А если ему еще ножик показать… Бандит приободрился. Вид чужого страха и чужих страданий помогал ему справиться с собственной трусостью — так было на прииске, так будет и здесь. Левана пусть баба ласкает, а у Дули есть свои способы приятно провести время.

Он взял лампу и отправился в погреб. Для пленных там был уже давным-давно устроен угол, отгороженный кирпичной стеной от склада. При Мархаде узников не бывало — он либо убивал, либо отпускал обобранных торговцев, — но кто-то из предшественников южанина зачем-то обзавелся собственной тюрьмой. За перегородкой располагались три камеры, отделенные одна от другой решетками. Низенькие двери тоже были решетчатые, сваренные из толстых прутьев, и запирались на замки.

С собой Дуля прихватил перевязь с ножами, которую отобрал у карлика. Собственные ножи бандит точить ленился, а эти были острые, хоть брейся — Дуля даже палец порезал, когда проверял. Самого маленького клинка не хватало. Бандит сперва обеспокоился, потом решил, что Чак обронил нож на крыше, когда атаман его схватил.

Дуля спустился в подвал, оглядел ряды мешков, занимающие большую часть погреба, — свезенный фермерами урожай. Бандит ухмыльнулся: пусть кочевые жгут усадьбы сколько угодно, а здесь, в подвале, жратвы хватит! Он побренчал ключами, нашел нужный и отомкнул замок двери, ведущей к камерам. Шагнул за перегородку, поднял повыше лампу, надеясь увидеть, как трясется мелкий доставщик… Но камеры пустовали — все три. Дверь той, в которой Дуля самолично запер пленного, была приоткрыта. Бандит ахнул и подскочил к решетке. Ощупал замок и поразился: не взломали и не отперли — засов и часть замка были оплавлены! Дуля склонился над дверью, снова и снова ощупывая изуродованный металл. Тихих шагов за спиной он так и не услышал. Он вообще ничего не почувствовал, только миг страшной боли, когда холодное лезвие вошло под лопатку.

Чак придержал обмякшее тело, аккуратно опустил на пол и заявил:

— Ну вот и проверили. Было, значит, у этого большака сердце. Тут он не соврал.

Йоля подняла голову и, щурясь, вгляделась в нависший над ней силуэт. Щуплый человек склонился над девушкой, уперев руки в колени. Солнечные лучи окружили тоненькую фигуру сияющим ореолом и слепили. Йоля сморгнула, откашлялась и буркнула:

— Ну, привет, Уголек.

Тот счастливо расхохотался и поправил:

— Не Уголек! Улла-Халгу! Улла-Халгу — великий вождь! Правильно называть нужно.

Потом он снова нагнулся к Йоле и ножом — ее собственным ножом, между прочим — стал резать веревки, которыми ее связали. Она попыталась сесть. Сперва не вышло — руки и ноги затекли за время тряской скачки на манисовой спине, тело едва слушалось. Наконец Йоля кое-как устроилась, повозив попой среди камешков, чтобы не кололи. Уголек проворно опустился перед ней на корточки, подался вперед и заглянул в глаза.

— Тебе, Йолла, повезло, — с той же веселой улыбкой затараторил великий вождь. Говорил он правильно, произношение только оказалось чудное, немного непривычное. — Если бы ты на людей из моего племени наскочила — конец сразу. — Уголек провел ладонью по горлу.

— А на кого я наскочила?

Пока парнишка болтал, Йоля осматривалась. Они сидели посреди лагеря кочевников. По их меркам, наверное, большой лагерь. Палатки из шкур, навесы, за оградой из колючек бродят манисы… Людей тоже много, Йоля сразу насчитала четыре десятка, а на самом деле их еще больше, потому что за палатками тоже движение и шум. Дикари как дикари, она таких уже встречала — тощие, загорелые, увешанные ожерельями из клыков, когтей и прочей ерунды. Женщин не видно, только воины.

— Это был Байгу Скат, — тем временем рассказывал Улла-Халгу, — он тоже великий вождь, но я главнее. Вот он поэтому и носится кругом со своими воинами, храбрость показывает. Я-то большой вождь, главный, мне можно спокойно сидеть, ему нельзя.

— Очень храбрый, ага! — Йоля фыркнула. — Всем скопом на меня навалились. Был бы твой Скат один, я бы его сделала.

— Вождь не должен один, — Уголек не уловил сарказма, — для вождя довольно, если он правильно воинам прикажет, чтобы они победили. Все равно победа его, хотя сражались воины. Байгу большой, но глупый, он не понимает, как быть вождем, первым в бой бросается. А я понимаю. Хорошо, глупый Байгу хотя бы помнит, что меня нужно уважать. Я же самый великий вождь во всей Донной пустыне!

— А я думала, самый мелкий.

Йоля не знала, как себя со старым знакомцем держать. Вроде бы Уголек враждебности не проявлял — освободил ее от веревок и говорит по-доброму, но кто их, дикарей, разберет? Может, смотрит и прямо сейчас мысленно выбирает, с какой части тела начать ее, Йолю, есть? Она поискала взглядом свой нож — Уголек сунул его за пояс, сразу не выхватить, — приметила подходящий камень, с острыми краями и чтобы в кулак удобно ложился, и подкатила ногой поближе. Кроме камней, ничего полезного здесь не наблюдалось, Пустошь — она и есть Пустошь, пыль да камни.

Уголек не обращал внимания на эти маневры и с воодушевлением рассказывал, тряся косичками:

— Я не мелкий. Я главный вождь. Мой дед был самый главный вождь Донной пустыни, но мой папка прежде него ушел к духам.

— Пустыня забрала? — Йоля понимающе покивала и перекатила облюбованный камень еще ближе, теперь до него можно было дотянуться рукой.

— Папку пустыня любила, раньше времени не звала! — Уголька, похоже, обидело предположение Йоли. — Злые люди убили. Он на них охотился, он великий воин был, великий охотник, всегда много добычи, при нем племя никогда не голодало! Все старики моего папку хвалят, все хорошее говорят! Но те люди, на которых он охотился, оказались слишком злые, убили папку. После этого мои дядья стали спорить, кто вождь. Вообще-то мое право выше, но я молодой был — кто за меня встанет? Никто не встанет, кроме родовичей, а они старики. Старики — плохие воины. Воевать не могут, хороший совет дать могут. Сказали: уходи, великий вождь, укройся. Я подался к чужакам. К таким, как ты, людям мокрой земли. На сухой земле все меня знают, я же великий вождь! Пришлось к чужакам… Неправду вашим сказал, конечно, будто меня из племени выгнали, будто к своим мне дороги нет, поэтому я верным буду. Аршак учеником взял. Ха! Каким учеником? Меня пустыня любит, я ее хорошо знаю! Лучше Аршака знаю! Я сам могу таких Аршаков учить!

— А он тебя бил, — припомнила Йоля. — Что ж ты, великий вождь, терпел?

Уголек не обиделся, стал обстоятельно объяснять, загибая загорелые грязные пальцы:

— Во-первых, я же сам согласился его учеником называться. Если я ученик, то он должен меня бить. Это порядок такой. Разве я против порядка? Нет, не против. Во-вторых, я решил, что после его убью. Если я решил, то он мертвый человек, а на мертвых нельзя сердиться, мертвым много больше, чем живым, позволено. Мой народ мертвых уважает. В-третьих, он не сильно бил. Можно потерпеть. Если бы Аршак меня прогнал — куда податься? Обратно в племя? Там дядьки убили бы, не один, так другой. Стал бы я мертвым человеком, меня бы все начали уважать. Сперва съели бы, чтобы моя сила к ним перешла, потом стали бы мертвого уважать. Я не хочу, зачем? Уважение к мертвым — оно живым нужно, а самим мертвым оно ни к чему. Я хотел пока живым оставаться и чтобы живого тоже уважать начали. Для этого переждать нужно.

Йоля озиралась из-под полей шляпы и едва слушала, о чем толкует великий вождь. А тот трещал и трещал — может, просто был рад случаю поговорить с кем-то, кто не считает его великим вождем и с кем можно держаться проще.

— Учился у Аршака. Оружие, вот что мне для племени нужно было! Я учился, как оружием владеть. Мы, когда твоих побили, много оружия взяли. Мне как раз племя знак послало: дядька Бужин дядьку Алнасса уже съел, себя единственным вождем назвал. Когда меня Аршак на разведку посылал, я со стариками встречался, которые из моего племени, с родовичами. Новость как услышал, что Алнасса съели, так решил: пора! Аршак давно мертвый уже, чего ждать? Он просто сам еще не знал, что великий вождь так решил, Аршак думал: он живой еще. А раз я решил, значит, мертвый! Мертвого можно и убить. А тут еще вы были, ты и другие, у вас оружие хорошее, сильное. Мы с этим оружием пошли к Бужину, побили его людей. А теперь вся пустыня моя!

Уголек похлопал себя по тощему животу и продолжил:

— Дядька Бужин дядьку Алнасса съел, я дядьку Бужина съел, теперь все во мне. Я, значит, один и есть дедов наследник, а дед — главный вождь был. Теперь, выходит, я главный! Всем племенам к северу от Корабля могу приказывать! Только они не очень меня слушали…

— Почему? — Йоля ждала, когда же разговор коснется ее судьбы, но не торопилась, присматривалась и прикидывала, что тут, у кочевых, к чему. Пока что никто к ним с Угольком не лез, дикари в их сторону даже почти не глядели. Можно и поговорить. — У тебя же оружие?

— Кончилось оружие. Смерти к оружию кончились. Мне, чтобы дядьку Бужина одолеть, много смертей пришлось извести.

— Патронов, что ли?

— Какая разница, как называется. Смерти из оружия вылетают, так я своим сказал. Смерть летит и кого-то находит. Вылетела смерть из оружия — вставь новую. Сейчас новые закончились, а пока шла усобица между вождями, народ оголодал. Никто на охоту не ходил, только воевали. Теперь война окончена, а все голодные. Понимаешь? Кто народ накормит, тот и главный. Я и привел племена сюда. Здесь есть чем кормить. Сперва разведал — здесь слабый вождь, толстый. Вкусный, наверное, но его уже без меня съели. Теперь новый вождь, злой. Побили нас, Йолла. Сперва мы их побили, Байгу Скат копье бросил, хорошо попал, остановил врагов. Но тут откуда-то новые напали. Побили нас. А потом еще снова побили, хуже прежнего.

— Вы торговцев на дороге убили. Двое было, на повозке.

— И торговцев, и еще других тоже. Мы добычу взяли, воинов я накормил, они стали немного слушаться. Я же великий вождь! Научил народ кашу варить. Здесь пшено есть, здесь воды много! Пока воинов кормлю, они немного слушаются. Однако нам больше надо, не только воинов — весь народ прокормить! Я должен на сухую землю много еды привезти! А этот новый вождь нас побил. Поэтому люди совсем меня слушать перестали, сами по себе охотятся. Одно хорошо: когда без меня пошли, их новый злой вождь мокрой земли сильно побил — тот, который толстого съел. Шаманы за меня, они объявили: плохая война, когда без вождя. Если бы пошли со мной, наши бы победили.

Йоля кивала и помалкивала.

— Байгу хотя меня уважает, тоже сам стал на охоту ходить. Вот тебя поймали. Байгу Скат хотел тебе голову отрезать, потому что ты его сильно стукнула, у него зуб выскочил.

— Голову отрезать… — Йоля потерла шею, при этом другой рукой накрыла облюбованный камень с острым краем. — Глупость какая.

— Не отрезал, побоялся. На тебе кохар был. Байгу видит: кохар моего рода, но чей, не знает. Он из другого племени, Байгу, моих родовичей не знает. Я бы сразу сказал: это кохар Лавшая, которого убили в тот день, когда мы оружие захватили. Байгу не знал, чей кохар, но видел, что кого-то из моих, поэтому на всякий случай решил тебя ко мне привезти. Вот как вышло.

Йоля сжала пальцы, стиснула камень и притворно равнодушным гоном спросила:

— Ну, вот привез меня этот дурак сюда. А теперь что?

— О чем ты спрашиваешь, Йолла?

— Что со мной теперь будет?

— Как что?.. Все хорошо будет!

Тут болтливость покинула великого вождя Донной пустыни, он теперь на Йолю даже не смотрел, уставился в сторону.

— Хорошо будет? Ой, как здорово! Я очень даже рада, Уголек.

— Улла-Халгу…

— Ну, Улла-Халгу, какая разница. Патрон или смерть, Улла-Халгу или Уголек… Что со мной теперь будет? Нет, ты в сторону не гляди, ты скажи, что именно хорошего будет? Мне же очень интересно!

— Ты ж одна теперь, твоих мужчин нет? Был бы у тебя мужчина, разве оказалась бы ты одна среди степи? Нет, ты бы в красивом шатре сидела, муж бы тебе добычу приносил, самое лучшее! — Уголек стал горячиться, говорил все быстрее и в конце концов снова затарахтел, как раздолбанный сендер по ухабам. Слова из него так и посыпались: — И все родовичи твоего мужчины тебе бы служили! Нет у тебя мужчины! Те двое, с которыми ты сбежала, пропали! Так? Ну скажи, так?

— Ну, так. Ты мне ответь: что со мной будет? Чего ты не отвечаешь?

Уголек похлопал черными глазищами из-под косичек и выдохнул:

— Очень хорошо будет. Моей женой будешь!

— Ох… — Тут Йоля впервые растерялась: вот такого оборота событий она никак не ждала. Чего угодно, только не этого!

— Не вздыхай так, я хорошим мужем буду, я любить буду, — тараторил жених. — Ты научишь оружием владеть, мой народ сильным станет, будешь в красивом шатре сидеть, все тебе служить станут, самое вкусное из добычи — тебе! Все красивое из добычи — тебе! Меня старый Юхак-Алгой на своей дочери женить хочет, он главный вождь к югу от Корабля, я буду главный к северу, наши внуки всю Донную пустыню под себя возьмут, так он говорит. А мне его дочка не нравится. — Уголек торопливо говорил и говорил, будто боялся, что Йоля не дослушает и убежит. — Ты красивая, а она нет, у нее кость в нос вставлена! Вот так торчит, отсюда и отсюда! Там, на юге, обычай такой! Не хочу я жену с костью в носу. Я хочу красивую! Я тебя сразу приметил, подумал: вот хорошая жена! А ловкая какая! И красивая. Повезло твоему мужчине, тому, с красными волосами. Помнишь, как вы от меня в гору карабкались?

— Точно, ты тогда в меня целился, но стрелять не стал.

— Я тогда понял: ты вернешься ко мне! Судьба такая! Сперва решил: выстрелю, чтобы другой мужчина тебя не уводил. Но потом понял: судьба! Я великий вождь, я умный, знаки судьбы читаю, как следы на песке!

Йоля подумала немного и возразила:

— Следы на песке ветер очень быстро заметает. А как твои меня примут? Я ж по-вашему не разумею.

— Научишься, — махнул рукой Уголек. — Я уже Скату сказал, что ты мой родович. Он не поверил, но деться ему некуда. Я сказал: ты мой разведчик. Я великий вождь, у меня разные разведчики могут быть.

— А чего ж ты краба мне в одеяло подбрасывал? — вспомнила Йоля. — Он меня знаешь как больно куснул?

— Краба… ну, это как бы знак был. Что я о тебе думаю. Чтобы ты тоже обо мне думала.

— Невестин пирог, что ли? — Йоля фыркнула. Смешно стало.

— Невестин пирог? Не знаю. Это обычай такой? А с крабами нужно обращаться правильно, тогда не укусят. Я ж не мог знать, что ты с крабами обращаться не умеешь. Ты во всем была ловкая.

Йоля подумала: и верно. В трущобах, где она выросла, если девушка нравилась парню, он мог ударить или там руку выкрутить — внимание проявлял, значит. Правда, ей, Йоле, внимания парни мало уделяли, потому что она ж могла и ножом в ответ пырнуть… А Уголек, то есть Улла-Халгу, вел себя странно, это да, и за ней всегда следил. Можно сказать, глаз не спускал! Какого он возраста? Сезона на три помладше ее, пожалуй. Зато великий вождь. Завидный жених, ха-ха.

Жених истолковал ее сомнения по-своему и принялся уговаривать:

— Очень хорошо жить будем, Йолла! Совсем хорошо! Я великий вождь, вся пустыня мне служить будет, лучший шатер у тебя, лучшая добыча для тебя! Любить тебя буду, уважать тебя буду! Всех заставлю тебя уважать! Много оружия соберу, много смертей приготовлю, пойду на Юхак-Алгоя, его убью, съем, наследником стану. Его воины служить мне будут! — Парнишка воровато огляделся и тише добавил: — Можешь даже меня Угольком называть… когда никто не слышит.

Йоля вовсе не хотела жить в лучшем шатре и называть Уголька Угольком только в том случае, когда никто не слышит. От необходимости отвечать ее избавило появление большой толпы кочевых. За драными шатрами поднялись крик, вой, зашипели манисы. Уголек недовольно оглянулся:

— Ну вот, Байгу Скат… Не дал поговорить с тобой, Йолла. Он сейчас ругаться будет. Трудный человек, тяжелый. Много сил нужно, чтобы его… как это?.. его правильно хватить… нет… его правильно держать! Чтобы его правильно держать, много сил уходит. Но от него польза может быть большая. Подожди, Йолла, я сейчас! Поговорю со Скатом, а потом снова с тобой говорить буду.

Уголек скрылся в шатре и вскоре появился снова. В руках он держал длинное ружье, прежде принадлежавшее Аршаку. Громоздкое оружие было слишком большим для худосочного вождя, но нес его Уголек гордо, как знак власти.

Пока он бегал за ружьем, из-за шатров вывалила толпа — десятка три дикарей. Они оживленно орали и жестикулировали на ходу. Первым шел верзила Байгу. Его прическа пострадала в свалке и теперь совсем не напоминала пустынное чудище, а на подбородке храброго вождя расцвел здоровенный кровоподтек, заметный даже на загорелой коже кочевника. Йоля вспомнила, что это от ее удара и что Байгу потерял зуб. Это принесло некоторое удовлетворение, но радоваться сейчас не приходилось — вождь был сердит и даже оттолкнул нескольких человек, которые пытались стать у него на пути. «Должно быть, родовичи Улла-Халгу», — догадалась Йоля.

Тут навстречу Скату выступил сам Уголек и стукнул прикладом ружья о землю. Взлетело облачко пыли. Йоля наблюдала за ними. Байгу принялся орать и несколько раз ткнул пальцем в сторону пленницы. Она приняла независимый вид и подумала, что если швырнуть в него камнем отсюда, то можно и не попасть — далековато. Поэтому поднялась и подошла к Угольку. Встала рядом, чуть позади. Отсюда можно Скату точно в глаз засветить, тут она вряд ли промахнется. Уголек тем временем отвечал крикуну, цедил слова медленно и говорил тихо. Весил он, пожалуй, вдвое меньше, чем Байгу, но солидное ружье, которым Улла-Халгу время от времени стучал о землю, наверное, придавало его словам значение в глазах толпы дикарей. Во всяком случае, когда он говорил, болтали меньше. А вообще, особого уважения к перепалке вождей кочевые не проявляли — орали, жестикулировали… короче, вели себя как зрители на интересном представлении.

Когда Йоля подошла ближе, Байгу совсем разошелся, снова указал на нее длинным черным пальцем и проорал, брызгая слюной, особенно длинную тираду.

Уголек обернулся к Йоле и перевел:

— Байгу говорит: Улла-Халгу хвалился, что у него везде разведчики, что он все знает и все может, а толку мало. Спрашивает, какая польза от тебя.

Пока шел спор, к толпе присоединилось еще большее число кочевников. Собрались из-за шатров и тоже включились в общую перепалку, зубоскалили, тыкали пальцами в Йолю и вождей.

Йоля предположила, что это родичи Уголька, теперь численный перевес на их стороне. Она заметила, что не все здесь — люди. В толпе было немало мутантов, кто больше походил на человека, а кто едва мог разогнуть сгорбленную спину, при ходьбе то и дело опирался на костяшки пальцев рук. Руки у них были длинные, а тело поросло шерстью. Несколько таких уродов пришли с Байгу. Никто на мутантов не пялился, удивления эти существа здесь не вызывали ни у кого, за исключением Йоли. Когда загорелые людоеды бранились, эти рычали и скалили здоровенные клыки. Похоже, они и говорить не очень-то умели.

Йоля не понимала ни словечка из того, что орали вокруг, даже когда лопотали загорелые дикари, а не мутанты рычали. Но в любом случае разговор шел недобрый — мало ли чем эта ругань обернется, — и до сих пор Йоля помалкивала. Однако сейчас уж не выдержала, тем более Уголек наконец сказал, что речь о ней зашла. Надо же — какая от нее польза!

— Могу ему еще раз по зубам съездить, — предложила она, — может, тогда меньше орать будет, это уже немалая польза.

Понял Байгу или нет, но он снова разразился воплями, теперь его палец тыкал куда-то в сторону.

— Байгу говорит, — подчеркнуто равнодушно произнес великий вождь, — зачем разведчик, если от него нет пользы? Байгу сам подкрадывался к врагам и слушал их разговоры, для этого других разведчиков не надо! Он говорит, что было бы хорошо, если бы мой разведчик пробрался в каменный шатер к злым людям и сломал их главное оружие. У которого много стволов и из которого вылетает много смертей. Тогда храбрый Байгу нападет на злых, победит их нового вождя Левана и съест. Ха-ха, без моего разведчика храбрый Байгу не может воевать! Может, мне сделать вождем моего разведчика вместо храброго Байгу? Он важней, оказывается!

Улла-Халгу продолжал упражняться в остроумии, но Йоля не следила за изящными поворотами в его речи. Услышав имя, она едва не подпрыгнула — нового вождя зовут Леван? Леван! Не тот ли самый, за которым она погналась? Тот, который ее «беретту» увел?.. А откуда Байгу знает имя? Хотя какая разница, подслушал, наверное, — он же говорил, что подкрадывался к злым.

Должно быть, она каким-то образом выдала свой интерес к новому вождю злых, потому что и Байгу, и притихший Уголек дружно уставились на нее. Поэтому Йоля сделала вид, что ее волнует совсем другой вопрос:

— А что у них за оружие? Пулемет, что ли?

— Да, такой, у него много стволов, это правда. Быстро стреляет, сильно.

— «Гатлинг», наверное, — догадалась Йоля, — как у монахов. Ну так что ж, это я могу, я везде пролезу. Могу и «гатлинг» им заклинить или вовсе стащить.

— Как у монахов, — вдруг отчетливо повторил Байгу, — да. Ты сказал, маленький злой женщина. Теперь делай. Улла-Халгу, твой разведчик сказал. Теперь делай-делай надо! Сказал, не сделал — плохо есть! Кто плохо, тот Байгу враг есть. Байгу всегда свой враг кушай-кушай.

Улла-Халгу оглянулся на Йолю. Держался он по-прежнему гордо, но взгляд, как показалось девушке, сделался растерянный. Она бодро повторила:

— Я могу! Нынче ночью сделаю. Но если храбрый Байгу своих слов после этого не исполнит и не нападет на злых — значит, он плохой и кушать-кушать его будут.

Байгу надулся и залопотал теперь уже на родном языке — может, исчерпал познания в чужом. Но и так было ясно, о чем он толкует — Скат твердил, что от своих слов не отказывается. Улла-Халгу кивнул ему, Скат развернулся и зашагал прочь, его люди следом. Затем и великий вождь приказал своим расходиться, во всяком случае Йоля поняла именно так. После его слов толпа мигом рассыпалась. По крайней мере эти исполняли приказы Уголька беспрекословно.

— Йолла, зачем ты сказала? — обиженно спросил Уголек, когда они остались одни на пыльной площадке между шатрами. — Теперь Байгу совсем злой стал.

— Он и так злой был. Ты же его так ловко подкалывал! А что такого?

— Теперь что-то сделать надо, он не простит. Может, убить его? Я не хотел, он храбрый и в бою очень полезный. Храбрые дураки в бою всегда очень полезные.

— И без тебя найдется кому его убить. Ты чего, Уголек? То есть Улла-Халгу. Чего ты беспокоишься? Я просто проберусь к злым…

— Как это «просто»? Не «просто»! Трудно к ним пробраться, Йолла. — Уголек был очень расстроен. — Они в каменном шатре, за забором, всегда ходят, стерегут… Вокруг другие шатры, деревянные, тоже за заборами, а некоторые тоже каменные. Они боятся нас, глядят по сторонам. Непросто пробраться, совсем не получится, пропадешь!

— Еще чего!

Йоля ухватилась за шанс смыться от кочевых, да еще туда, где ее ждет «беретта». Отличная возможность решить все вопросы разом! Что да как там сложится, она не загадывала. Сперва снова завладеть подарком самого лучшего человека во всей Пустоши, вернуть свое оружие — а уж потом… потом жизнь сама подскажет, как быть. Не может такого случиться, чтобы Йоля не сумела выбраться из этой истории. Когда у нее будет «беретта», все получится или так, или этак. Раз оружие ведет Йолю, то и дальше как-нибудь выведет. Она с горячностью стала заверять Уголька, что ей совсем несложно проникнуть туда, где кочевым не пройти. Она ловкая, она уже много раз это проделывала!

Великий вождь даже слегка опешил от такого напора.

— У меня выйдет, я смогу! Потому что знаю как, я уже такое делала. Сейчас я тебе расскажу, как мой мужчина…

— С красными волосами?

— Да, я тебе расскажу, как Игнаш отомстил своему врагу…

«…В последний раз», — мысленно прибавила она, но вслух стала говорить совсем другое:

— Когда мы ушли из Донной пустыни, нас было только трое, помнишь? Так вот… Нет, ты сядь! Сядь и слушай!

Сперва Йоля рассказала о последней схватке Игнаша Мажуги, потом перешла к предстоящему проникновению в бандитскую усадьбу.

— Сами не справимся, — решил Уголек, когда дослушал. — Нужна помощь остальных вождей, только они не очень-то… Как вы говорите? Не очень твердые? Нет. Не очень надежные.

Йоля с радостью отметила, что великий вождь не возражает. Обсуждение трудностей и уточнение деталей — это нормально, значит, ее план принят.

— Они скажут: «Хорошо», — гнул свое Уголек, — а сами будут все по-своему поворачивать. Нельзя им доверять.

— Позови Байгу. Он глупый, спорить не будет, сделает правильно.

— Так он же не захочет отступать, пока всех не поубивает.

— Еще как отступит! — заверила Йоля. — Или его там же и шлепнут, на месте. Тебе чего больше хочется? Чтобы глупый Байгу всё правильно выполнил или чтобы его убили?

Уголек захлопал глазами.

— Ага, ты уже задумался, — восторжествовала Йоля, — значит, тебя оба варианта устраивают, просто ты вслух не хочешь этого говорить. Скрытный вождь! Великий вождь Улла-Халгу!

— Йолла, я…

— Улла-Халгу, ты такой мудрый вождь, так хорошо придумал! — Йоля сложила ладони и умильно посмотрела на Уголька. — Посылай гонца к Байгу или как там у вас делается. Пусть присоединяется к твоим людям. Давай прямо сегодня все и устроим. Чего ждать? А потом все скажут что?

— Что, Йолла?

— Скажут: великий вождь Улла-Халгу! Так все устроил хорошо! И жену себе нашел такую, которая очень много пользы принесла, «гатлинг» у злых сперла. Никто не посмеет возражать, даже этот… как его? С костью в носу!

— Юхак-Алгой?

— Во-во, Алгой. У него-то дочка не умеет «гатлинги» воровать. Какая она жена вождю после этого?

Уголек подумал, потом неуверенно улыбнулся:

— Йолла, если ты в самом деле «гатлинг» поломаешь, хорошо будет! Совсем хорошо! Мы победим, мы злых съедим! Все вожди будут мне кланяться! Все роды Улла-Халгу накормит, все его уважать станут! Если Байгу послушается и еду привезет, я ее другим родам раздам, которые в этой битве не будут участвовать. Хорошо будет, хитро. Все увидят, какой Улла-Халгу щедрый и справедливый. Все скажут: наши вожди плохо приказывают, их побили, из-за них воины погибли. А Улла-Халгу хорошо приказывает, все сытые! Сейчас я людям скажу в бой собираться!

Оставив Йолю, Уголек помчался к своему шатру, на ходу выкрикивая команды. Нырнул под полог, показался снова. Длинное ружье Аршака он оставил, прихватил копье, украшенное разноцветными ленточками. На его крики стали сходиться родовичи. Увидев, как вождь размахивает копьем, заголосили — изображали радость. Воину полагается радоваться, когда вождь объявляет новый поход. Кочевые забегали, засуетились, потом снова сошлись к Улла-Халгу, уже вооружившись копьями. Один, волосатый, со зверской мордой, принялся колотить себя в грудь, притопывать и стучать пятками о землю. Вокруг него взвивалась пыль, крик подхватили другие, их вой сложился в дикое подобие песни.

Йоля равнодушно глядела на суету и украдкой прятала нож, который стащила у жениха, пока он обдумывал набросанный ею план набега. Хорош жених, между прочим! Другие невестам подарки делают, а этот даже не подумал возвратить ее собственный нож, который отобрал в драке Байгу. Пришлось самой об этом позаботиться. Разве получится из него хороший муж, если даже такую малость надо вместо него самой проделывать? Йоля слегка улыбнулась этой мысли. Далеко тебя занесло, харьковская воровка… Жила себе как все вокруг — и вдруг повелительница Донной пустыни! Вот смехота…

Кочевники собрались, открыли изгородь и стали выводить манисов из загона. Уголек взгромоздился на здоровенного ящера — на спине этой твари тщедушный вождь казался еще меньше, чем был. Но глядел он гордо и бодро взмахивал украшенным копьем.

Вокруг него в клубах пыли садились на ящеров родовичи. Они тоже поднимали оружие к небу — показывали духам, что идут в поход. Манисы под ними нервничали, сипели и норовили цапнуть зубами.

— Йолла! Йолла! — Острие копья Уголька указало на девушку. — Иди сюда! Иди ко мне!

Она осторожно приблизилась к толчее, не решаясь нырнуть в пыльное месиво хвостов, оскаленных пастей и мечущихся туда и сюда ржавых лезвий. Уголек двинул маниса навстречу, стукнул пятками сердито зашипевшего зверя, заставил его опуститься и протянул пятерню в приглашающем жесте. Йоля нерешительно перекинула ногу через хребет ящера. Тот легко поднялся, Уголек завопил, родовичи ответили протяжным воем… Поход начался.

Когда манис помчался вскачь, Йоля едва не завизжала — это ж можно себе все самые интересные места о твердый хребет отбить! И как кочевники на манисах скачут и не бьются? Наездили мозоли небось. В общем, пока продолжалась скачка, Йоля не думала ни о чем, кроме болезненных толчков снизу. Поэтому не обратила внимания, что Уголек, который придерживал ее на скаку, сдвигает руку, нащупывая другие интересные места, которые манисов хребет никак не мог колотить. Вот впереди показалось облако пыли, откуда скалились морды манисов — навстречу мчался другой отряд кочевых. Над пылью в такт скачкам ящера взлетала и опускалась приметная шевелюра Байгу — значит, его уже успели оповестить и храбрый вождь спешил присоединиться к походу.

Дикари осадили манисов, те зашипели, топчась в пыльном мареве. Йоля ощутила руку Уголька на своей груди, звонко треснула ладонью, чтобы прибрал грабли. Родовичи великого вождя раскатисто заржали на разные голоса — наблюдали, значит. Йоля сделала вид, что ей все равно.

Вожди съехались, Йоля поерзала на твердой спине ящера, сменила позу. На скаку-то опасалась пошевелиться. Уголек тем временем стал объяснять Байгу Скату план налета. Как и предполагалось, долговязый дикарь был недоволен. Особенно, как поняла Йоля, ему не понравилось приказание отступить, не перебив всех до единого фермеров, какие подвернутся под руку. Спор продолжался довольно долго, Йоля даже начала коситься на запад — сколько еще до заката? Ей хотелось иметь побольше времени в запасе, когда она будет внутри, в бандитском логове. Лучше бы пробраться гуда загодя.

Наконец вожди сговорились, Улла-Халгу ткнул копьем в линию холмов, указывая Скату, куда ему нужно двигаться, а сам повернул в другую сторону. Отряды разделились, и вскоре Байгу с его воинами пропал из виду.

Вперед вырвались двое наездников, отряд пылил за ними, все больше отставая. Пара передовых заставила манисов подняться по крутому склону, один обернулся, поднял над головой ржавый тесак и завертел в воздухе.

— Хорошо, — перевел этот жест Уголек, — никого не видно, можно напасть.

Воины стали понукать манисов — те не хотели лезть вверх. Ящер, на котором была двойная ноша, Йоля с Угольком, вертел башкой, обращал назад зубастую пасть и сердито шипел. Йоля спрыгнула, потерла отбитые места и побежала следом за ним. Несколько кочевых спешились и потянули ящеров в поводу — преодолеть подъем верхом удалось не каждому. Улла-Халгу нарочно выбрал холм с крутыми склонами. Есть удобная дорога, есть и холмы пониже, но если придется отрываться от погони, здесь самое подходящее место: сендеру, тем более мотофургону, такой подъем не преодолеть ни за что.

На вершине Уголек обернулся и позвал:

— Йолла! Давай ко мне!

Она решительно помотала головой и потрусила вниз по склону. А про себя добавила: «Маниса своего лапай… женишок». Спускаясь, она уходила от воинов Уголька в сторону. Те собрались на вершине. Которые спешивались перед подъемом, снова вскочили на спины манисов, и орда с гиком полетела по склону. Манисы неслись во всю прыть, из-под тяжелых лап сыпались камешки, комья растрескавшейся земли, сгоревшие на солнце побеги размалывались в пыль… Дикари быстро обогнали девушку на спуске, скатились по склону и устремились к ближайшей ферме, окруженной забором. Йоля побежала к соседней, слыша за спиной улюлюканье и визг — боевые кличи родовичей Улла-Халгу. Если кто сейчас наблюдает из окон, все уставились на визжащую толпу.

Йоля добежала к забору, нырнула в тень и помчалась дальше. Теперь от подвергшегося нападению подворья ее отделял широкий пустырь. Она домчалась до угла ограды и только теперь оглянулась. Воины на манисах скакали вдоль обмазанного глиной забора, некоторые, вскинув луки, пускали на скаку горящие стрелы. За стрелами тянулись дымные хвосты, выписывали в вечернем небе дуги. Стрелы падали во двор, некоторые втыкались в стену дома. Подожженная пакля шипела, разбрасывала искры; вокруг наконечников, впившихся в стену второго этажа, расползлись черные пятна копоти. Несколько дикарей столпились перед запертыми воротами и колотили в них тесаками и древками копий.

Из окон показались стволы пороховых самострелов, грохнули первые выстрелы — люди на ферме не растерялись и стали защищаться. Со второго этажа выглянул парнишка с ведром в руках, плеснул водой на стену и быстро скрылся. Рядом с окном ударили две стрелы.

Йоля больше не смотрела, свернула за угол и побежала дальше — к центру поселка, где, как она представляла, обосновалась банда. Когда на пути встретилась еще одна ферма, обнесенная оградой, девушка снова свернула, забирая все дальше от места схватки. Заметить ее вряд ли могли — она мчалась вдоль забора, а он высокий. Разве что соседи углядят, но Йоля рассчитывала, что из страха перед дикарями никто за ворота не сунется, чтобы узнать, какого некроза здесь кто-то бегает. А на дикаря она не похожа, все-таки шляпа на голове… и вообще. Если увидят, подумают: кто-то от кочевых спасается.

Оглянувшись в очередной раз, она заметила тоненькие струйки дыма — что-то во дворе осажденной фермы все-таки разгорелось. Чему там гореть, все ведь глиной обмазано, пожара здесь всегда боятся… Может, в сухой навоз стрела попала? Ох и воняет там, наверное…

Стрелять позади стали реже. Потом где-то недалеко затарахтели моторы, к этому звуку добавился грохот тяжелых сцепок — банда на мотофургонах спешила принять участие в стычке. Йоля присела за углом очередного забора, переждала, пока протарахтят мимо. Время пока есть, сейчас Байгу Скат должен приступить к исполнению второй части плана и изобразить настоящее нападение. Как будто родовичи Улла-Халгу для вида сражаются, просто отвлекают, а Байгу с его племенем и есть главная ударная сила. «На самом деле главная — это я, — не без самодовольства подумала Йоля. — А что? Вот я уже и есть повелительница чумазых, они мой план исполняют — как я сказала, так и делают». Мысль показалась приятной, но радоваться времени не было.

Йоля выждала, пока колонна прогрохочет по пустырю между фермерскими оградами и скроется из виду, потом побежала дальше. Стрельба за спиной стихла, Йоля как раз добралась до угла забора, встала, чтобы перевести дух, и оглянулась. Наездники на манисах переваливали через гребень холма, последний остановил ящера, обернулся и помахал рукой. На таком расстоянии уже невозможно было рассмотреть дикаря как следует, но Йоля решила, что это женишок. Ладошкой ей, значит, машет, знак подает невестушке своей. Йоля показала всаднику язык и заторопилась к центру поселка. Жалко, Улла-Халгу ее гримасы не видно было, но если даже не видно — это еще не повод не показать язык. Есть вещи, которые делаешь не для пользы, а для собственного удовольствия.

Дом, в котором расположилась банда, находился, как и говорил Уголек, в самой середине долины. Вокруг строений был пустырь — широкая полоса выжженной земли. Йоля присела в тени ограды фермы и принялась разглядывать цель. Дом обычный, двухэтажный, крыша разве что выложена блестящими черными пластинами, таких ей прежде не попадалось. На крыше стоял человек и, приставив ладонь козырьком ко лбу, смотрел вдаль. Йоля осторожно высунулась и уставилась в том же направлении, но ничего не заметила — мешал забор, под которым она устроилась. Поэтому девушка перестала глазеть по сторонам и сосредоточилась на цели.

Здание окружал двор, обнесенный высокой оградой. Вбитые в землю столбы, между ними ржавые остовы древних самоходов, уложенные друг на друга здоровенные шины, поваленные бетонные столбы с пучками ржавой арматуры, в промежутках между этими нагромождениями — кладка из плохо обожженного кирпича. В таком заборе всегда можно отыскать дыру… только бы добраться туда. Еще были ворота, сбитые из досок и обшитые прогнившими от коррозии листами металла — похоже, старые капоты и крылья с облупленной краской, но теперь все это забрызгано грязью. Много слоев серых пятен, высохших, осыпавшихся и снова заляпанных. Под этими пластами едва угадываются очертания створок. Ворота, конечно, заперты, так что дыра в заборе может оказаться лучшим способом проникнуть во двор. Пустырь пересечь недолго, но как бы этот, на крыше, не обратил внимание. А человек все так же пялился на что-то, чего Йоле не было видно. Вроде бы в той стороне раздавались звуки выстрелов, но стены заглушали, толком было не разобрать, что творится.

Йоля отползла назад и, по-прежнему прячась в тени, побежала обратно, свернула, пересекла пыльную пустующую полосу между хозяйствами, помчалась вдоль следующего забора, потом, для верности, перебралась к соседней ферме. По ее прикидкам получалось, что теперь она за спиной того, кто смотрит с крыши бандитского особняка. Здесь девушка снова подкралась к границе пустыря, окружающего двухэтажный дом. С этой стороны ограда выглядела еще хуже, чем возле ворот, — у ее подножия поднялись дремучие заросли колючек. Цепкие побеги вскарабкались по стене, впились корешками в трещины и щели. Сейчас, на исходе сухого сезона, колючки пожухли и увяли, теперь они свисали вялыми гроздьями, лишь кое-где топорщились в нижней части стены. На щербатой кладке они смотрелись как черная щетина на измятой морде. Но главное — не видно ни души. Окна, затянутые сморщенными шкурами ползунов, слепо пялятся в пространство, некоторые и вовсе заколочены, ставни где заперты, а где уже успели развалиться. Видно, этот дом давненько не отражал нападений.

Йоля подыскала подходящее местечко, где ограда заросла колючками особенно густо, а кладка выглядела особенно убого, и стремглав бросилась через пустырь. Промчалась по открытому пространству, нырнула в тень, проломив несколько хрупких, иссохших побегов, и села среди зарослей. Над ней качнулись жухлые ветки, с шорохом посыпались пыль и колючки. Этим иглам, должно быть, за всю их короткую — от одного сезона дождей до другого — жизнь ни разу не выпадало вонзиться в кого-нибудь, наконец-то им подвернулась жертва. Кусты радостно впились в Йолю, она завозилась, обламывая сухие побеги и выдирая колючки из рукавов. Вытащила нож, срезала несколько веток — под ними оказалась рыхлая кладка из глиняных кирпичей, разве что едва обожженных. Йоля стала тыкать ножом в раствор, выколупывая крупные куски. Ей удалось расшатать кирпич, расколоть и по частям выковырять другой. Дальше пошло веселее, сразу несколько кирпичей поддались ее усилиям и покинули насиженные гнезда, за ними было нагромождение старых шин, залитых раствором. Строители здесь поработали без старания, и Йоля вскоре отыскала лазейку — можно протиснуться в круглое отверстие внутри шины. Кто-то потолще и пошире в плечах ни за что не пробрался бы, потому что снаружи резиновый круг намертво стиснут стеной, но Йоля, побарахтавшись немного, сумела пролезть.

По ту сторону забора была стена из досок — сарай какой-то, значит. Над головой кровля сарая смыкалась с наружной стеной, чтобы по ней могли ходить вдоль гребня стрелки. Здесь, в простенке, было душно, пыльно и воняло отхожим местом. И тоже было полно колючек, но не высохших, а вполне боеспособных. Колючки тут же вцепились в одежду.

«Порядок, — решила девушка, — я уже внутри и в надежном убежище, в такую дыру никто не сунется». Она осторожно проскользнула между стеной сарая и оградой, переступая через подозрительные кучи и при каждом шаге осторожно отцепляя хваткие когтистые побеги. Наконец, вся исцарапанная, добралась до угла постройки и выглянула. Сарай, за которым она пряталась, был довольно большой, за дощатой стеной возились и шипели манисы. Впереди лежал двор — десятка два шагов открытого пространства, а дальше стена жилого дома, в который предстояло проникнуть. Ворота находились с противоположной стороны, там и охрана, конечно. А здесь никого.

Ветер нес по двору клубы желтой пыли, в окнах с шуршанием качались грязные ползуньи шкуры. Только теперь Йоля вспомнила, что у нее и оружия-то нет, один короткий нож, который она к тому же попросту украла, когда жених зазевался. Впрочем, что ей можно было получить в лагере дикарей? Ружье Аршака без патронов, такое длинное, что с ним никуда не сунешься? Или, может, копье одолжить у какого-нибудь людоеда? А что, сейчас с копьем наперевес… никто ее не остановит, потому что всякий встречный помрет со смеху. С копьем Йоля была бы просто жутко смертоносной.

Ну а что теперь делать? Ответ простой: хоть что-нибудь. Сейчас нужно действовать, потому что думай не думай, а ситуация не улучшится. Будет только хуже, когда банда возвратится. Йоля еще раз огляделась и метнулась через двор к зданию. Привстала, ударила кулаком по натянутой в оконной раме ползуньей шкуре. Полупрозрачная пленка только на вид была хрупкой, а кулаку не уступила. Пришлось врезать еще раз, резче. С противным треском шкура лопнула, Йоля ухватилась за край и потянула — посыпалась пыль, шкура разлезлась на лоскутки, которые тут же принялся трепать ветер.

Девушка залезла на подоконник, присела, заглянула в прореху. Перед ней был большой зал, столы, скамьи… Никого не видно, но где-то рядом слышны голоса. Она проскользнула в дыру и спрыгнула на пол. На четвереньках позади стола добралась до двери. Голоса здесь звучали отчетливо, из коридора тянуло съестным. Сразу захотелось есть, жених-то не накормил! Йоля вышла в коридор — медленно, чтобы поменьше тревожить растрескавшиеся половицы, приблизилась к двери, откуда исходил сытный дух и доносились женские голоса. Кухня. Кипит в котлах варево, толстые тетки в грязных обносках вяло переговариваются, и на дверь никто не смотрит. Йоля прошмыгнула мимо кухни и пошла дальше.

Коридор был длинный, вдоль него двери. Йоля заглянула в одну комнату — шкафы с посудой, в другой — то же самое, третья оказалась заперта. Наконец она отыскала помещение, куда вряд ли часто наведываются — что-то вроде кладовки, забитой всевозможным хламом: обломками мебели, тряпьем, треснутыми горшками и прохудившимися тазами. Она прокралась вдоль стены, чтобы не оставлять следов на толстом слое пыли, покрывавшем пол, и залезла под колченогий стол, опиравшийся на обломки старых кроватей. Там было тихо, темно и уютно. Нашлось и какое-то тряпье — сплошные дыры да заплаты. Йоля завернулась в широкое зеленое полотнище с остатками пышной бахромы и задремала. Устала так, что даже голод не помешал уснуть.

О том, что ее могут обнаружить, Йоля не думала. Если не подняли тревогу сразу, то как здешним обитателям узнать, что в доме посторонний? Ну разве что шкура на окне порвана. Но это же ничего не значит — ползуньи шкуры, бывает, рвутся, а эта была довольно ветхая. И потом, здесь вряд ли найдут. Ну заглянет кто-то в эту комнату — увидит груду хлама и непотревоженную пыль на полу. До ночи здесь можно переждать, а потом… потом… потом само собой что-нибудь получится…

Разбудил Йолю рев двигателей за стеной, потом она услышала шум голосов рядом, в зале, — Леван вернулся после неудачной вылазки. В кухне загремели котлы и миски — женщины накрывали столы. Йоля потерла глаза, Села и прислушалась: нет ли какой тревоги, не заметили ли бандиты, что в доме посторонний? Нет, ничего такого. Конечно, мужские голоса выдавали напряжение, женщины переругивались и были недовольны то одним, то другим… но это обычное дело в бандитском клане, народ здесь собрался не благостный, всегда найдут повод поругаться. Со скрежетом задвигались столы — начался ужин… Йоля представляла, как они сейчас набивают животы, глотала слюни и ждала.

Потом обитатели дома стали расходиться из зала. Йоля слышала, как они топочут мимо ее двери. Несколько человек в комнате неподалеку затеяли азартную игру. Шум в доме пошел на убыль, только игроки никак не унимались. Йоля пыталась разобрать, о чем они говорят, толком ничего не поняла и решила, что кочевые справились именно так, как было намечено. Бандиты недовольны тем, что не удалось никого поймать, теперь фермеры будут обижены, да и атаман не в духе. Затем вспыхнула ссора, кого-то уличали в жульничестве, грозили набить морду. Перепалка продолжилась в коридоре — тот, кому предъявили обвинения, орал, что он уходит и больше ни разу не сядет играть с такими олухами. Соперники по игре требовали, чтобы он возвратился и показал карманы. Хлопнула дверь, кто-то начал орать, чтобы крикуны заткнулись, потому что ему мешают спать. К ссоре присоединилась женщина и завизжала, что лучше бы он в самом деле спал, чем так вел себя в постели… Мало-помалу бандиты угомонились.

Йоля ждала. Вот и полоска света под дверью исчезла — масляная лампа в коридоре погасла, а долить масло было некому. Для верности она выждала еще. Наконец решила: пора. Выбралась из-за рухляди, служившей укрытием, и тихонько направилась к двери. Ночь в этот раз выдалась безлунная, окно оставалось черным, и Йоле пришлось двигаться в полной темноте. Ей это было не в диковину — в харьковских подземельях темнота всегда была непременным свойством быта. Йоля чувствовала себя вполне уверенно, встала у входа, прислушалась, взялась за дверную ручку…

Дверь тихонько скрипнула, и среди тишины, царящей в доме, этот звук показался Йоле оглушительным. Она замерла — не то чтобы ей было боязно разбудить кого-то в соседних комнатах, но ведь часовые непременно имеются. Не может такого быть, чтобы вся банда завалилась дрыхнуть, а стеречь никому не велели. Ведь кочевые бродят в округе! Значит, есть ночной караул. Где они стоят? У ворот кто-то должен быть… и пожалуй, на крыше. Если бы Йоля была здесь начальством, непременно на крышу поставила бы пару человек с прожектором, чтобы то во двор светили, то по окрестностям лучом водили. Догадались ли бандиты соорудить прожектор? Дело нехитрое, в общем-то. Но в окне темно, так что, видимо, не сообразили.

Йоля вышла в коридор и задумалась. Где здесь хранится оружие? И где ночует главарь? Вероятно, на втором этаже. Нужно начать оттуда. По пути она заглянула на кухню, отыскала нарезанный хлеб, кукурузу и кувшин с водой. Подкрепилась и пошла в зал. Странно было бродить по дому, в котором дрыхнут бандиты. Все разбрелись по комнатам, и могло бы показаться, что Йоля здесь одна-одинешенька, но ей было отлично известно, что это не так. Чуть ошибись — и дом наполнится топотом, криками и лязгом оружия. Она нашла лестницу и уже собиралась подняться по ступенькам, как вдруг услышала — там, над головой, скрипят половицы. Шаги делались громче, отчетливее, на лестницу упали тусклые отсветы — приближался человек с фонарем. Потом раздалось негромкое бормотание:

— …А некроза ему в печенку! Пойду пощупаю недомерка, учиню ему первое дознание…

Человек с лампой шагнул на лестницу, и ступеньки противно взвизгнули.

— …Завтра Леван пожелает с ним потолковать, а мутант уже готов на все вопросы ответить — мягкий, как масло.

Йоле некогда было думать, о чем бормочет этот ночной бродяга, она метнулась под лестницу, едва не загремела вниз — оказалось, ступени ведут дальше. В погреб, что ли? Что находится этажом ниже, проверять ей не захотелось — вдруг там запертая дверь или еще что? Вместо этого она отступила знакомой дорогой, за стол и к окну на четвереньках. Присела и стала ждать. Над головой ветер трепал разорванную шкуру в оконной раме.

Световые пятна прыгали по стенам в такт скрипу ступеней. Йоля сидела под столом и слушала, не скажет ли незнакомец еще чего. Тот остановился, звякнул металлом.

— А, ну да, он же там, на крыше, ножик обронил… завтра заберу, незачем сейчас туда лезть. Караульные там… вопросы будут задавать со скуки, — ворчал человек с лампой. — Завтра уж.

Йоля рискнула выглянуть — незнакомец перекинул перевязь с ножами через руку и зашагал дальше. Свернул под лестницу — и снова заскрипели ступени. Он направлялся в подвал. Перевязь, между прочим, показалась Йоле знакомой. Такая же была у Чака. Приметная вещь, вряд ли найдутся две такие. И что ж это значит?.. Ответ в голову не пришел, Йоля отложила эту мысль до лучших времен — когда у нее будет время и когда ей станет настолько скучно, чтобы думать о подобных вещах. Она снова направилась к лестнице, чтобы все-таки обследовать второй этаж.

Внизу что-то прошуршало. Свет лампы скрылся, но Йоля уже различала очертания стола и серые прямоугольники окон — до рассвета осталось не так уж много, и сквозь оконные проемы лилось тусклое сияние. Она стала медленно подниматься по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Преодолела половину подъема, и тут внизу опять заскрипели рассохшиеся доски и зазвучали шаги. Кто-то поднимался из подвала — не тот ли, с Чаковой перевязью? Йоля присела, надеясь, что перила скрывают ее достаточно надежно. Из-за скрипа ступеней она не расслышала, что еще один человек шагает по коридору первого этажа.

Ляков, которому не спалось, решил сходить на кухню, найти чего-нибудь пожевать. Старик шел в темноте очень тихо — это место было ему отлично знакомо, он помнил каждый поворот и в свете не нуждался.

Из подвала поднялась небольшая фигурка. Йоля не видела лица с татуировкой, но только что ей попалась на глаза перевязь, и она была готова к тому, что увидит именно Чака.

А вот появления Лякова не ждал никто — ни Йоля, ни карлик. Старик, сонно хлопая глазами, возник из мрака как раз в тот миг, когда Чак с лампой поднялся из подвала. Свет ударил в глаза Лякову, но он успел разглядеть, кто перед ним, и бросился к Чаку. Ошеломленный карлик попятился, шаря ладонью по перевязи, да увернуться не успел — слишком быстро все получилось, короткие ножки не могли унести его далеко. Ляков схватил карлика за шиворот, оторвал от пола, другой рукой перехватил запястье руки, в которой уже был нож — третий по величине. Чак задергался, сунул лампу в лицо противнику, тот отстранился, но хватку не ослабил. Ему удалось вывернуть запястье Чака, нож звякнул о пол.

Йоля перекинула ногу через перила и подобралась для прыжка. Карлик, выронив лампу, прошипел:

— Пожар! Горим, старый!

Кричать он не решался. Почему-то и Ляков пока что шума не поднимал, но это вот-вот могло произойти. Старик неловко шагнул в сторону, прижал подошвой растекающееся из лампы масло, огонек погас. Чак махнул кулаком, метя в лицо Лякову, но не дотянулся. Старик крепче сжал воротник жилета, за который держал Чака на весу, на шее карлика натянулись складки материи, он засипел… Ляков с тяжелой ношей, шатаясь, сделал несколько шагов, Йоля прыгнула. Подошва сандалии угодила хромому по темени, Йоля повисла на его плечах, а хромой, не выпуская Чака, стал заваливаться назад. Девушка соскользнула на пол, подхватила обмякшего старика, осторожно опустила. Перед ее носом с шорохом промелькнул клинок — Чак вытянул следующий нож и, ничего не видя вокруг, энергично махал оружием.

— Щ-щас… щ-ща-ас я тебя… — с трудом проталкивая воздух сквозь сдавленную глотку, выдохнул он. — Пор-режу…

— А в глаз? — спросила Йоля. — Угомонись, доставщик. А то в самом деле порежешь.

— Йолька? — Чак засопел, восстанавливая дыхание. — Ты здесь откуда?

— Заглянула тебя проведать. А то, думаю, обидят малого.

— Я сам кого хочешь обидеть могу!

— Молчи уж, я сверху все видела. Как ты-то сюда попал? Да еще в погреб?

— Да случайно вышло. Я к их старшему по-доброму: хочу, говорю, эти черные плиточки с твоей крыши купить, а он меня — в подвал. Заперли, конечно. А мне того и надо было, я нарочно так устроил, — Чак уже обрел прежнюю самоуверенность, — думал, ночью вылезу, возьму, что мне надо, да и ходу.

— На крыше двое часовых, а может, и больше, — сообщила Йоля. — Ничего не выйдет.

— Подумаешь, двое! Да мы с тобой их враз! Они ж небось дрыхнут!

— А если кто-то из них выстрелит? И потом, у меня свои дела. А что с этим дедом станем делать?

— С каким дедом? А, с этим… Точно, старый совсем. А схватил меня, как молодой! В подвал его снесем. Там уже один такой валяется, так что им нескучно будет.

Тут Ляков заворочался — уже приходил в себя. Чак сел над ним и приставил нож к горлу. Старик открыл глаза, ощутил лезвие на своей шее и заморгал, пытаясь рассмотреть склонившиеся над ним силуэты.

— Если жить хочешь, не шуми, — внушительно произнес Чак.

— И отвечай, — присоединилась Йоля. — Кто здесь главный? Как его звать? Леваном?

— Ага, — как можно тише прошептал старик. — Точно так. Леван и есть.

Он не понимал, кто на него напал, — толком не проснулся, а тут такие приключения. Но долгая жизнь научила Лякова ждать и не противиться, если сила не на его стороне. Он уцелел один из всей бригады в инкерманском рабстве, пережил не счесть сколько банд, в которых ему довелось разбойничать. Он собирался выйти живым и из этой переделки.

— Давно Леван здесь за главного?

— Третий день. Нет, уже считай четвертый.

— А выглядит как? — Йоля с трудом припомнила внешность Левана, которого и видела-то всего ничего. — Крепкий такой, плечи широченные, нос сломан и сросся криво, а челюсть вот такая здоровенная?

— Похоже, — осторожно согласился Ляков.

— Точно, — удовлетворенно кивнула Йоля. — Он мне и нужен. Пистолет у него есть, не видел? «Беретта»?

— Есть такой, верно. — Старик теперь глядел на Йолю. В темноте не видел как следует, но по голосу слышал, что перед ним девушка, и решил разжалобить ее. — Дочка, не убивай! Я старый, от меня вреда никакого! Я никому не скажу, что ты здесь была. И про этого, мелкого, не скажу. Вы идите себе тихонько, куда собирались, я шуметь не стану. А?

— Куда это мы пойдем тихонько? Мне моя «беретта» нужна.

— А мне — фотоэлементы с крыши, — добавил Чак.

— Так это они самые? — вспомнила Йоля. — Которые ты искал? Я заметила плиточки такие, с линиями, черненькие, гладкие. Это то самое, что ли?

— Вы ребятки, как хотите, — подал голос старик, — а ничего у вас не выйдет. Я ж к вам со всей душой, хочу как лучше. На крыше караул, а пистолет атаман под подушку кладет, когда спать ложится, так я слыхал.

— Можно и из-под подушки вынуть, — вслух подумала Йоля, — но это сложновато. А «гатлинг» ваш где?

— Это на втором этаже, комната оружейная.

— Заперта?

— Нет, зачем! У нас же все свои… были до сих пор.

Понятное дело, собственное оружие у всех оставалось под рукой, а в оружейной хранились небольшой запас патронов — в основном таких калибров, какими редко пользуются, — «гатлинг», немного взрывчатки да всякое старье, которое никому не было нужно.

— Ага, чужих вы сразу под замок сажаете, — напомнил карлик. — Йолька, зачем тебе «гатлинг»?

— Если «беретту» сразу взять не смогу, так хоть пулемет прихвачу, — солидно ответила девушка. — Что ж с пустыми руками уходить?

— Послушайте, я вам помогу, — снова заговорил Ляков, — только не убивайте. Что хотите, все сделаю! Только решайте скорее, потому что светать уже начинает.

Чак пустился в рассуждения — мол, старика, конечно, нельзя оставлять в живых, но он, Чак, нынче в добром настроении, и если пленник в самом деле готов помочь… то, конечно, можно пощадить. Стали обсуждать детали. К Левану за «береттой» Ляков соваться отказался и Йолю предостерег: гиблое дело. Насчет фотоэлементов с крыши — тоже. Он-то, Ляков, может подняться на крышу. Но как объяснить караульным, зачем ему плитку выламывать? Да еще спозаранку, до рассвета? Даже если он один, без чужих будет.

— Вот еще, один никуда не пойдешь, ни на крышу, ни еще куда, — рассудила Йоля. — Помолчи-ка, старый, мне подумать надо.

Кое-какой план она уже успела изобрести, не хватало малости, чтобы все сошлось.

— Чего там думать? — проворчал Чак. — Смываться отсюда надо и старого с собой прихватить.

— И что дальше, умник? Становища кочевых сейчас вокруг холмов, совсем рядом. Как проскочишь? И далеко ли уйдешь пешком? Ты вообще как сюда попал?

— Я везде пройду, — уклончиво ответил Чак. О «Каботажнике» он в присутствии пленника не хотел упоминать.

— Не пройдешь, с рассветом тебя точно людоеды поймают, — пригрозила Йоля, — и съедят, не посмотрят, что маленький. Далеко ты не убежишь, ноги коротки. Сделаем вот что. Сперва пойдем за «гатлингом». А ты, старый, учти…

— Только пикнешь — сразу ножом ткну, — закончил Чак. — Йолька, что за план у тебя? И мне все-таки фотоэлементы нужны.

— Получишь. Скоро кочевые всех здесь вырежут, тогда приходи и бери свои фотоэлементы, вся крыша твоя, а хочешь — и подвал твой, и все прочее. Небось крышу людоеды с собой не унесут.

— Что ты болтаешь, девка? — спросил Ляков. — Как это кочевые всех вырежут? У нас сила!

— Точно говорю: не сегодня завтра всех здесь прикончат, — уверенно сказала Йоля, — я с их вождем толковала, Улла-Халгу звать. Он уродов со всей пустыни собрал, один другого страшнее, так что сила у него, а не у вас. Людоеды за вас еще толком не брались.

— Так прогнали мы их…

— Они сами ушли. Это нарочно, чтобы вас обмануть. Пока вы туда и сюда по поселку раскатывали, я в дом пролезла. Если бы я не попросила, Байгу Скат ни за что не ушел бы, он великий воин и драться очень любит. Но я сперва хотела проверить, здесь ли моя «беретта». Это у меня ее ваш Леван стащил. Вот я Байгу и попросила, чтобы ушел без боя, когда Леван появится. Он меня уважает, Байгу Скат. Я ему знаете, как по зубам съездила, когда знакомились? Вот с тех пор и уважает. Потому что обычай такой у дикарей: кто морду набил — того уважать.

— Это не только у дикарей, — вставил Чак. — Хотя обычай, конечно, дикарский, это точно.

Ляков задумался. Странная девка толковала странные вещи… но со вчерашним нападением дикарей в самом деле что-то было нечисто. Никогда прежде кочевые так себя не вели. Значит, это был всего лишь отвлекающий маневр, чтобы дать возможность лазутчице пролезть в особняк? Ляков уже почти верил Йоле и не хотел умирать со всеми. Ведь он не раз выживал один из всей банды, почему бы не повторить снова? А если она еще и «гатлинг» сопрет… Без главного оружия Левану будет непросто отбиться от кочевых…

— Слушай, девка, и ты, мелкий, я вам помогу, а вы меня с собой заберете, ладно? Я вас выведу и сам уйду. После отпустите меня, либо я к вам пристану. Я служить буду исправно, не глядите, что старый! Я еще на многое сгожусь… Сейчас караульным скажу, чтобы ворота открыли, будто Леван велел мне на сендере сгонять по округе, проверить, что да как. А то как вы пулемет потянете? Тяжелый он. На сендере утечем.

До сих пор Йоля не думала забирать пулемет, это была похвальба. Она рассчитывала, что каким-либо образом выведет его из строя… но предложение старика всё меняло. Теперь ее план сложился окончательно.

— Вот с ним вдвоем уйдете, — Йоля хлопнула по плечу Чака, — а я пока останусь. Обо мне ж здесь никто не знает, верно? Найду укромное местечко, спрячусь, посижу где-нибудь. И вот что: когда перевалите холмы, вас остановят кочевые. Не думайте сбежать — все равно не выйдет, их там видимо-невидимо. Спокойно скажите этим волосатым: «Улла-Халгу». Запомнили? Вот ты, Чак, запомнил? Улла-Халгу! Повтори.

— Улла-Халгу. А что это значит? Вроде нет такого слова в их языке?

— Их главного вождя так зовут. Твердите: «Улла-Халгу», пусть вас к нему проведут, а он по-нашему болтает вполне хорошо. Иногда даже слишком хорошо, так что хочется, чтобы заткнулся. Покажете «гатлинг», скажете — Йоля обещание исполнила, а потом… — Она оглянулась на Лякова, придвинулась поближе к Чаку и зашептала ему на ухо. Последняя часть плана касалась только карлика и «Каботажника».

Чак выслушал ее и с сомнением покачал головой:

— Ты уверена? Может, вместе уйдем?

— Ну да, а потом я свою «беретту» не найду. Да здесь же никакого риска! Я спрячусь, меня никто не увидит. Ну а после… как-нибудь.

— Ты что, совсем не боишься?

— He-а. Я страх убила.

Леван выхватил пистолет из-под подушки и сел в постели. Только после этого проснулся, а уж затем сообразил, что его разбудило, — Сана орала. Визжала, выкатив глаза. Прижала ладони к щекам и выла, как сирена.

— Ты чего, дура?

Вопрос утонул в женском визге.

Леван хорошенько двинул Сану локтем в бок. Она, путаясь в одеяле, скатилась на пол и затихла.

— Чего верещишь? — Атаман глянул в окно — едва-едва начало светать, затянутый ползуньей шкурой проем выделялся на темной стене, но до восхода еще было далеко.

— Мутант в комнату вошел, — всхлипнув, простонала Сана. — Здоровенный, лапы черные, ко мне тянутся… Схватить хотел!

Леван собирался обругать глупую бабу и поддать ей еще разок, но расслышал тоненький металлический щелчок. Похоже, дверной замок. На ночь атаман всегда запирался и считал, что новенький замок харьковской работы, вставленный в дверь, после того как сам же Леван ее сломал, — штука надежная. Он соскользнул с кровати и осторожно пошел к двери. Взялся за ручку, приготовился рывком распахнуть створку и выскочить в коридор, дернул — и с удивлением понял, что дверь заперта.

За стеной где-то недалеко скрипнула дверь. На втором этаже теперь поселились Дуля со Снулым. Дуля запирался и, как подозревал Леван, еще на ночь придвигал к двери что-то тяжелое. Дверь молчуна, наоборот, была без запоров, потому что ключ унес с собой прежний хозяин, а врезать новый замок было некогда, да и негде взять. Да этот увалень вообще не любил возиться с замками. Наверное, его разбудил вой Саны и он вышел в коридор.

Леван обернулся к Сане:

— Черный мутант, говоришь?

— Здоровенный… — кивнула женщина. — Лохматый, страшный, к кровати крадется… Я как увидела — и в крик! Он к тебе, Леванушка, крался.

— Откуда здесь мутанту взяться? — буркнул Леван. — Дура ты все же. Сон это был. Сон и бабские страхи.

Он вернулся к кровати, натянул брюки и сапоги, прихватил ключ. Отпер и выглянул в коридор — все двери закрыты. А вроде что-то скрипнуло? Теперь, стоя в коридоре, Леван слышал, как внизу переговариваются несколько человек, мужчины и женщины. От крика, значит, проснулись. Снулого не видно — этот увалень, как всегда, не торопится. А может, даже не проснулся. Камень, не человек. Если его Санкин вой не может поднять, так что его разбудит?

Леван собирался пойти к нему, растолкать и отправить вниз разобраться, выяснить, кто что слышал. Потом сообразил, что лучше поручить это Дуле, а Дуля-то наверняка должен был проснуться. Из комнаты, может, носа не высунул, но такого труса и крысиный писк разбудит… Не успел Леван додумать, какое нынче странное утро, как во дворе взревел двигатель. Топая сапогами, атаман побежал к лестнице, промчался по темному коридору и выскочил из здания. Караульные, назначенные им на ночь, затворяли ворота. Сомкнули створки, один пошел за коротким бревном, которое служило засовом, другой обернулся к Левану:

— Слышь, атаман, а чего ты Лякова в одиночку отправил? Ему ж несподручно одному.

— Я? — Леван растерялся. Странности продолжались, и это ему не нравилось. Он подошел к караульным, те вдвинули засов в пазы и уставились на атамана.

— Я говорю: как же одному-то? — повторил бандит. — А ну как кочевые засаду устроили? Или еще чего?

— Не, — возразил напарник, — Ляков верно сказал: ночью кочевые от костров ни на шаг. Привыкли в пустыне, что ночью слишком опасно. Просыпается ночью пустыня, они боятся.

— Но все равно чудно, — гнул свое первый караульный. — Ляков сендер ведет, кто-то должен по сторонам в это время глядеть. Да еще пулемет он прихватил. На кой некроз, спрашивается?

Леван оглянулся — сендера на месте не было. Вчера оставили против ворот, и мотофургоны тоже. Бензина полные баки… Мысль была такая: если снова кочевые налетят — поймать их. Леван сам и распорядился технику держать наготове.

— Значит, Ляков уехал? — уточнил он, чувствуя, как от злобы кулаки сами собой сжимаются и наливаются тяжестью. Но под злостью уже закопошился страх. Леван не понимал, что происходит, а где тайна, там и опасность. Страх уцепился за это нехитрое умозаключение и стал набухать холодным комом в груди. Лекарство от страха было простое: съездить охраннику в зубы, чтобы полетел кубарем в пыль… Но Леван сдержал этот порыв — мало ли что на самом деле за всеми странными событиями скрывается. Лучше сперва проверить.

Часовые переглянулись.

— Значит, Ляков сел в сендер, установил «гатлинг»… и уехал, так? — повторил атаман.

— Не установил, — встрял второй караульный, — рядом на сиденье погрузил. Там у него еще мешок какой-то был, что ли. Ты ж ему сам приказал, атаман!

— Что я приказал?

— Ляков вышел к воротам, велел открывать. Сказал, ты ему велел окрестности объехать. Селифан, — караульный ткнул локтем напарника, — а двигателя-то не слыхать? Что-то долго старый катается.

— Сбежал Ляков, — подвел итог Леван. — Ничего я ему не велел, на кой некроз? Спал я.

Он сумел сдержать порыв порожденной страхом злобы, и зубы охранника остались нынче целы. Не время сейчас людей пугать. И без того напуганы будут, когда осознают, что хромой сбежал.

Охранник ахнул:

— Вот мутантская рожа! Точно! Иначе зачем ему мешок? И пулемет?

— Самое ценное сгреб, да и «гатлинг» — дорогая штука, — поддакнул Селифан. — Что ж нам делать, атаман?

— Для начала хлебало заткни, — буркнул Леван. — Пройдут дожди, сгоняем в Херсон за оружием. Добычу торговцам отдадим, купим и сендеры, и пулеметы. Сейчас главное — от кочевых отбиться. Ну да уж недолго осталось. Начнутся дожди — они сами уйдут.

Все трое глянули вверх. Утро выдалось пасмурное. Северный ветер наконец нагнал тучи, солнце сегодня так и не показалось. Вот-вот дожди зарядят. Леван нарочно говорил бодро и твердо, чтобы караульные не трусили, но на самом деле не был уверен в том, что все сложится так гладко, как он расписал. Оставался еще один шанс — дирижабль. Если карлик, запертый в подвале, в самом деле прилетел на дирижабле… Леван вцепился в эту мысль, однако решил ни с кем ею не делиться. Незачем всем знать. Разве что Снулому можно открыться.

— Так что глядите в оба! — заключил атаман. — Недолго осталось дикарей опасаться. Ну сколько дней — три, четыре? А потом хлынет, надолго будем в безопасности да с полным подвалом харчей.

Леван пошел к дому, а страх в груди все набухал и расползался холодной тучей, и сердцу было неуютно в сером тумане страха. Женщины уже гремели на кухне посудой, а в зале в ожидании завтрака собрались бандиты — курили, обсуждали вчерашнюю вылазку. Когда вошел атаман, все стихли.

— Значит, так, — громко произнес он. — Ляков сбежал на сендере и «гатлинг» с собой уволок, чтоб его некрозом обсыпало, старого урода. Все ясно?

— Пропали мы… — сказал Кудря.

Говорил парень едва слышно, но тишина после слов Левана установилась такая, что эти слова прозвучали отчетливо. Леван, твердо вбивая каблуки в пол, пошел к молодому, все расступались перед ним. Он сгреб Кудрю за ворот, притянул к себе и посмотрел в глаза.

— Кто пропал? Мы сидим за крепкими стенами, жратвы — полные погреба, все живы, здоровы. Ну, кроме тебя, сопля, конечно. У тебя одного со страху живот подвело…

И тут Леван наконец не сдержался, врезал молодому снизу в челюсть. Парень с грохотом повалился на пол, перевернув лавку. Сперва он лежал неподвижно. Потом завозился, медленно сел, постепенно приходя в себя, пошевелил губами. Изо рта потекло красное.

Левану сразу стало лучше. Он понаблюдал, как Кудря возится на полу, трясет головой и утирает кровавые сопли, оглядел соратничков. А что? Похоже, и у них от вида побитого Кудри прибавилось бодрости. Никто не ныл, не причитал. Даже дохнуть лишний раз боятся. Ну что ж, вот и навел порядок!

— Снулый! Зайди на кухню, возьми у баб чего-нибудь пожрать. У нас же недомерок в погребе заперт, а покормить его никто небось не догадался? Сейчас сходим проверим болезного, живой он там или со страху помер. А вы все…

Снулый кивнул и вышел. Леван снова оглядел бандитов:

— Оружие приготовить, патронов в карманы наберите побольше. Поедим — и на стены. Пока дождь не хлынет, будем сторожить. А Лякова если поймать доведется… я его… я ему… Я ему ноги отрежу и заставлю сожрать. Ясно? И то же самое с любым сделаю, кто еще бежать наладится.

Ответом была напряженная тишина. Люди прятали глаза, даже друг на друга не косились — все как по команде уставились в пол.

Леван удовлетворенно кивнул. Ему удалось нагнать страху на бойцов. Теперь будут бояться его, а не дикарей.

— Да не скроется Ляков, — негромко произнес один из бандитов и тут же отступил на шаг, словно сам испугался этих слов. Заозирался и добавил: — А чего? Его кочевые поймают и всего съедят, не только ноги.

— Это верно. — Леван выдавил из себя улыбку. — Тут я маху дал.

Ответом ему был громкий, хотя и натужный смех. Вот теперь точно порядок! Теперь у этих уродов страх правильный, злой.

В дверях показался Снулый и, ничего не говоря, помахал миской и лампой — дал знать, что готов спускаться в подвал, карлика навестить. Леван еще раз окинул взглядом соратников и строго сказал:

— Как пожрете, обойдите стену, места себе выберите. Слушайте, не начнется ли пальба. Сейчас кочевые зенки со сна продерут, в небо глянут — ай, дождь скоро, нужно шевелиться! А там уж как решат: или сбегут сразу, или воевать наладятся. Тогда сперва на фермеров ударят. Но это не беда, припасы у нас в погребах, пусть дикари хоть все фермы сожгут. Жратвы у нас надолго хватит! И глядите бодрей, что ли, некроз вас возьми! — Он подошел к Снулому, бросил: — Идем!

По дороге заглянул в миску — кукуруза карликовая. Взял початок, стал грызть. Буркнул с набитым ртом:

— Я все гляжу, тихо у нас, будто не хватает чего-то. А потом понял: Дули не видно. Он бы сейчас громче всех скулить должен был…

— Сегодня не видел, — буркнул Снулый. Он первым подошел к лестнице, запалил огонек в лампе и добавил: — Хорошо, когда Дули не слышно. Орет много.

Леван задержался, пока Снулый неловко, боком — в одной руке миска, в другой лампа — сходит по лестнице, потом пошел следом за подпрыгивающим рыжим огоньком. Спустился в подвал, шагнул за загородку, отделяющую клетки для узников… и уперся в широкую спину Снулого.

— Ты чего замер?

Молчун посторонился, встал сбоку от входа, поднимая лампу. Леван уже начал догадываться — что-то неладно, но мертвого Дулю увидеть никак не рассчитывал. Дуля лежал лицом вниз посреди широко разлившейся лужи головой к клетке. Запекшаяся кровь в дрожащем свете лампы казалась совсем черной. Решетчатая дверца, за которой полагалось бы сидеть пленнику, была приоткрыта.

— Вот и покормили карлика… — невпопад протянул Леван. — Сбежал, гад некрозный. Мутант-недоросток.

Он цапнул еще одну кукурузину из миски — не пропадать же добру, а карлика теперь кормить не требуется — и стал жевать. Снулый с лампой склонился над телом, приподнял его, перевернул. На перекошенном лице Дули застыло выражение ужаса.

— Успел испугаться, пока кончался, — удовлетворенно заметил Леван, — вон как рожу перекосило. Чем его, Снулый?

— Нож. Маленький. Мелкий бил.

— Почему ты так решил? Снизу ударили? Не, погоди, так и я, если кого со спины резать надо, тоже снизу клинок направлю. Он сподручней снизу под ребро втыкается, известное же дело. Это Ляков его прикончил и мелкого выпустил.

— Не выпустил.

Снулый подошел к клетке и посветил на замок — стальная конструкция была изуродована, а края оплавлены, как будто замок не ломали, а выжгли. Леван даже приметил пару застывших капель металла на соседних прутьях.

— Что делать будем? — подал голос Снулый.

— А ничего нового. Хотя, если Ляков сбежал сам по себе, то недомерок, может, где-то еще прячется?

— Мешок, — буркнул Снулый.

— Какой мешок?

— На переднем сиденье Лякова. Охранники толковали. В мешке карлик.

— Некроз бы их обоих взял! Чтоб их мутанты сожрали! Точно. Идем в комнату Лякова. Если барахла не слишком много исчезло, значит, в мешке он огрызка мелкого вывез. И чего это со старым случилось? Взбесился, что ли? Или заранее был с недомерком в сговоре?

По пути наверх Леван поймал Кудрю, велел поднять из подвала труп и закопать во дворе. Кудря прошамкал что-то разбитыми губами и убрался.

— Или за ворота мертвяка выкинуть? — подумал вслух Леван. — Как мыслить, Снулый, будут кочевые такую падаль жрать?

— Крысы ночью сожрут.

— Угрюмый ты человек, Снулый, шуток не понимаешь.

Снулый пожал плечами.

Комната Лякова выглядела так, будто хозяин вышел ненадолго и собирался вскорости возвратиться, все вещи были на месте. Потом пошли в оружейную, откуда беглецы вытащили «гатлинг».

— Обрез еще пропал, — после осмотра сообщил Снулый. — Барахло, но к стрельбе пригоден.

Молчаливый бандит не интересовался ничем, кроме оружия, и здешний оружейный склад успел изучить, знал не хуже собственных карманов, так что Леван в его словах не сомневался. Пропажа обреза атамана не волновала, да и вообще беспокоило лишь, скоро ли начнутся дожди. Покончив с осмотром, они отправились во двор — Леван собирался пройти по стенам и еще раз проверить, готовы ли люди отразить атаку. Он полагал, что и без «гатлинга» защититься в доме можно, но страх как проснулся в его душе утром, так и не отпустил до сих пор. Левану просто не под силу было сейчас сидеть сложа руки, требовалось чем-то занять себя: пока при деле, страх не так одолевает. Или морду еще кому-то набить? Но кому? К Левану теперь боялись подходить с вопросами — расправа над Кудрей напугала всех.

Леван хмуро прошел по дощатым мосткам вдоль гребня стены. При его появлении бандиты пятились, втягивали животы, освобождая проход, и отводили глаза. Атаман на ходу пару раз дал указания — здесь выставить щит из толстых досок, там заменить гнилые куски настила. Обороноспособность от этого не выросла, но у людей появилось занятие. «Лишь бы не сидели без дела, — рассудил Леван, — от безделья страх поднимается. Мысли должны быть чем-то заняты, хоть простой работой».

Когда он уже почти закончил, на задах, там, где располагались хозяйственные постройки, склады и стойла манисов, его позвали вниз:

— Погляди, атаман! Может, оно к чему-то нужно?

Леван спустился и заглянул за сарай, туда, где оставался узкий проход между кирпичной оградой двора и задней стеной загона. Воняло там, и колючки поднялись чуть не по грудь. Среди дремучих зарослей и стоял один из его людей. Указывая куда-то вниз, бандит сказал:

— Так не видно, а со стены я углядел — свежая глина, она желтая, среди этой грязи враз заметишь. А в стене… сам лучше глянь.

Леван продрался сквозь колючие заросли и глянул. Потом присел и глянул еще раз — внимательнее. И верно, куски плохо обожженной глины смотрелись странно среди мусора и черных колючек. Недавно здесь стену расковыряли.

Бандит втянул кисти в рукава, чтобы не исцарапаться, и услужливо раздвинул ветки — в стене зияла порядочная дыра, оттуда и выколупали куски кирпичей. Края свежие. Леван сунул руку и не встретил препятствия — далеко продолбили. Заглянул и увидел свет — сквозная. Рука туда шла легко, можно было и голову просунуть в темноту, но плечи уже никак не втиснешь. Снулый оттеснил атамана и тоже полез щупать. Леван, задрав голову, заорал:

— Эй, кто есть наверху?!

— Я здесь, Кудря.

— А, ты, молодой… Давай наружу. Пробеги вдоль ограды к этому месту, посмотри, что там, под стеной! По пути примечай, не повреждена ли где кладка, понял?

— Да понял я, — буркнул парень и затопал по настилу.

На Левана посыпалась грязь, он вполголоса выругался.

— Чего бы это могло быть? — стал он рассуждать вслух. — Человеку не пролезть.

— Точно, — поддакнул бандит, который первым нашел дыру. — Я и сам пробовал — никак. Кирпичи с краев крепко сидят, не пошевелить. То есть их можно по одному расковырять и ножом, к примеру, поддеть. Но пока что сидят на своих местах крепко, как телега в грязи.

— Нам не пролезть, а карлику? — задумался Леван.

— Карлик может, — согласился Снулый. — Только зачем?

Тут их снаружи окликнул Кудря. Он нашел дыру и орал в нее, что стена вся выглядит, как обычно, но в зарослях колючки может скрываться что угодно. Может, и еще где-то стену проковыряли.

Леван посмотрел в дыру и увидел рожу Кудри с опухшими губами.

— Попробуй пролезть, — потребовал атаман, — а я погляжу.

Кудря, пыхтя, сунулся в пролом. Парень он был некрупный, ему удалось протолкнуть торс почти полностью, но дальше дело не пошло — дыра, сперва широкая, сужалась. Красное лицо Кудри с раздувшимися от усердия щеками теперь было совсем рядом, и Леван с трудом подавил искушение сунуть ему еще раз.

— Всё, вали обратно, не то придется идти самому тебя за ноги выдергивать. Или отсюда в лоб ткнуть, чтобы полетел наружу. Выскочишь как пробка из бутыли, когда брага перебродила.

Бандит, стоявший рядом, хохотнул. За стеной загона зашипели и захрустели соломой манисы — им, похоже, смех не понравился.

— Я тут нашел чего-сь, — подал голос с той стороны Кудря.

— Чего там?

В дырке показалась грязная рука молодого бандита. Леван сунулся навстречу, ему в ладонь легли черные лоскуты с излохмаченными краями.

— На колючках здесь, зацепился кто-то, значит, пока стену ломал.

Снулый отступил на шаг, присел и стал копаться в зарослях. Колючки сердито трещали… Бандит выпрямился и показал Левану несколько черных ниток — явно из той же одежки, которая порвалась в кустах у внешней стороны ограды. Леван сжал черные клочки в кулаке… Выбравшись из тесного прохода, он отозвал Снулого в сторону и заговорил.

— Ну так что у нас выходит? Ляков укатил на сендере и карлика в мешке увез, так?

Снулый кивнул.

— Дулю зарезали в подвале, там, где сидел этот мелкий, поэтому мы и решили, что в мешке был недомерок, так?

Новый кивок.

— Но в мешке его могло вовсе и не быть… А может, еще кто-то забрался к нам ночью?

— Кудря не пролез, — напомнил Снулый. — Тесно.

— Но дыра сквозная, и еще это, — Леван показал черные лоскуты. — Значит, будем считать, что кто-то мелкий пролез. И Санка черного мутанта испугалась — перед рассветом, как раз когда Ляков, некроз его сожри, сендер заводил. То ли привиделось дуре, то ли нет, я спросонок сам не очень-то был в памяти, но вроде замок в моей двери щелкал.

— Мутанты замков не отпирают.

— Обычно нет. Но обычный мутант в такую дыру не пролезет, а к нам пролез кто-то. Санка, конечно, визжала, что мутант здоровенный, но баба — она же дура, а дыра — вот она, узенькая. Смекаешь?

— Угу.

— Тогда возьми пяток парней и без шума обшарьте весь дом сверху донизу. И в погребе за мешками пошустрите, и по всем углам. Видишь, — Леван кивнул в темную щель позади загона, — этот Санкин мутант никакой грязью не брезгует, может где угодно затаиться. По одному не ходить, между собой не трепаться, глядеть в оба. Осторожней там, Снулый, мы ж еще не знаем, кто Дулю завалил. Может, это мутант был, а?

Отправив Снулого, Леван еще раз прошелся вдоль стен. Теперь он больше поглядывал вниз — не встретится ли где дыра у основания? Все было в порядке, стена цела, люди при деле, все с оружием на изготовку. Если заявятся кочевые — встретят как полагается. На ходу он ловил обрывки разговоров: бандиты припоминали все, что слышали о зверских обычаях людоедов из Донной пустыни. Леван слушал и кивал, пару раз поддакнул: все так и есть, бесчеловечные мутанты всех жрут, лучше им в руки не попадаться. Но уже скоро дожди — людоеды уберутся восвояси…

Тем временем Снулый с несколькими бандитами обходил пустые комнаты. Ничего подозрительного не попадалось, пока он не заглянул в чулан, где был свален всякий хлам. Двое бандитов уже смотрели здесь, сказали: пусто, на полу слой пыли чуть не в палец толщиной. Но Снулому сразу бросилась в глаза черная колючка на полу, у самого входа. Такие же росли у стены, там, где дыра. Снулый поднял колючку, повертел перед глазами, еще раз осмотрелся… и тут заметил — вдоль стены пыль вытоптана, кто-то крался. Следы небольшие.

Никто бы не обнаружил, но, найдя колючку, Снулый был настороже, вот и обратил внимание. Он снова кликнул подручных и велел держать оружие наготове. Те непонимающе переглянулись и, даже когда Снулый показал нарушенный слой пыли у стены, не врубились, что именно от них требуется. Однако Снулый пришел в банду вместе с новым атаманом, так что страх, который внушал теперь Леван, отчасти исходил и от Снулого. Бандиты послушно взяли оружие на изготовку и встали у входа.

Снулый пошел по цепочке едва заметных отпечатков вдоль стены, добрался к груде сломанной мебели, позади которой валялось скомканное зеленое покрывало с обтрепанной бахромой. Дуло карабина смотрело на груду тряпья. Невозможно было понять, есть ли там что-то, помимо старой рухляди. А Снулому казалось, что он различает очертания тщедушного тела под сморщенной тканью.

Концом ствола он подцепил покрывало и резко дернул, одновременно отскочив. Если под покрывалом притаился мутант и если у твари есть оружие, ему наверняка видно Снулого сквозь ветхую ткань. Резкий прыжок — чтобы уйти с линии огня. Под покрывалом никого не оказалось, облачком взвилась пыль, покрывало с шорохом соскользнуло в сторону. Снулый исследовал пол под ним, потом покосился на подручных. Тем наверняка смешно было наблюдать, как он скачет в пыльном чулане над грудой драных тряпок. Но никто не смеялся. Снулый подумал: сказать ли им, что здесь кто-то прятался, да еще совсем недавно? Пыль стерта, тряпки скомканы не так, как раньше, видно по тому, что в старых Складках остались полосы слежавшейся пыли.

— Ладно, идем дальше, — буркнул он.

— А что здесь было-то? — спросил один из парней.

— Следы, — коротко ответил Снулый и зыркнул так, что охота расспрашивать у бандитов тут же пропала.

Они обходили комнату за комнатой. Настойчивый Снулый даже велел, чтобы запертые двери перед ним открывали, и бегло осматривал жилые помещения. Больше всего неприятностей ожидало его в комнатенках позади кухни — там жили женщины. Когда он стал совать нос во все закоулки, боевая бабенка — та самая, из-за которой Кудря повздорил с южанином, — встала перед ним, задрала юбки и потребовала:

— Ты здесь поищи — вдруг найдется?

Снулый отодвинул ее и прошел в комнату, а настырная кухарка не отставала ни на шаг и тарахтела без умолку. Вдвоем они образовали комичную пару — молчаливый угрюмый бандит и веселая болтливая женщина. За время обыска она произнесла больше слов, чем Снулый, наверное, за всю жизнь. Сопровождавшие его бандиты тихо посмеивались, делали вид, что помогают, а сами только и думали о том, чтобы поискать там, где кухарка сама предложила. Тем бы и закончилось, если бы обыском распоряжался кто-то другой. Но молчун только буркнул, уходя:

— Развела здесь курятник… и кудахчешь как наседка.

До обеда он осмотрел первый этаж. Когда поели, отозвал Левана в сторонку, показал найденную колючку и объяснил, что видел следы.

— Кто ж у нас здесь был, Снулый?

— Некроз его знает.

— Полон дом народу, и никто ничего не видел, а? Что за люди… Мутанты целым войском нагрянут, а эти и за ухом не почешут.

— Не нагрянут. Сперва мимо фермерских хозяйств нужно им пройти, мы услышим.

Леван кивнул.

— Я наверху еще не был, — буркнул Снулый, — пойду дальше смотреть.

— Ага, давай. Ты у меня самый верный человек, Снулый. Кроме тебя, положиться не на кого. Все здесь такие… ненадежные. Эй, Сана! Санка, поди сюда!

Женщина неохотно приблизилась и остановилась в паре шагов от атамана. Расстояние — чуть больше вытянутой руки. Боится, значит.

— Ближе, ближе! — поощрительно улыбнулся Леван.

Ему было необходимо на ком-то выместить раздражение. Когда Сана неуверенно сделала еще шаг, он, все так же улыбаясь, спросил:

— Ну, так что за мутанта ты перед рассветом видела? Расскажи Снулому, чтобы он знал, что искать.

— Черного, — тихо произнесла Сана.

— Видишь, Снулый, — довольным голосом объявил Леван, — черные мутанты у нас тут, оказывается, бродят. — Он занес ладонь, чтобы треснуть дуру еще разок, но вдруг почувствовал, что его запястье оказалось будто в каменном капкане.

— Не надо, — в своей обычной невыразительной манере сказал Снулый.

Леван дернул руку и не без труда высвободил ее из каменных пальцев.

— Не надо, — чуть громче повторил бандит и посмотрел так странно, что Левану стало вдруг не по себе. Подобного взгляда он у угрюмого увальня никогда не замечал.

— Ладно, ладно, — несколько поспешно заговорил атаман, — это ж я так, пошутить вроде собирался. Ты иди ищи на втором этаже. Вдруг в самом деле черный мутант объявится.

Снулый утопал, Сана тоже потихоньку убралась. Леван покачал головой и решил забыть об этой глупой размолвке. Никогда прежде Снулый так не поступал — авось и впредь не повторит. Прошло и забылось!

Атаман собрал тех, кто умел плотничать, и отправил на крышу. Пока пулемета нет, место для него все равно можно подготовить. Он велел сделать надстройку, обшить ее для начала досками. Чуть позже и сам поднялся на крышу — посмотрел, как люди долбят дыры в черных пластинках, которыми выложена кровля, вставляют туда загнутые куски арматуры и заливают смолой. Работали нехотя, часто курили — Леван прикрикнул, чтобы поспешили. До вечера уже недалеко, а в темноте не поработаешь.

— Так до дождей нам разве что дыры залатать, атаман! Чтобы не натекло того дождика, который кочевых смоет!

Все дружно уставились в небо. Это уже начало входить в привычку — глядеть на собирающиеся тучи. Бандиты теперь подбородки задирали частенько. Ветер нес с севера длинные тяжелые ленты, а еще выше небо было затянуто молочно-белой пеленой. Серые змеи извивались под молочным туманом. Леван кивнул и пошел к себе.

Сана встретила его настороженным взглядом, но в этот раз он решил быть помягче — мало ли, вдруг она в самом деле кого-то нынче утром видела? Тогда, выходит, зря ей оплеуху дал? Нет, не зря. Оплеуха бабе — это всегда уместно.

Где-то рядом хлопали двери, раздавались голоса — это Снулый со своими осматривал комнату за комнатой, но, конечно, ничего больше они не отыскали. Когда стало вечереть, стих стук молотков на крыше, плотники свернули работу, соорудив что-то вроде башенки из досок. Стрелу, пущенную снизу, такая ограда точно остановит, ну а после, когда Леван продаст в Херсоне кохар и закупит оружия, там будет пулемет и броня посерьезнее.

В конце концов настроение атамана улучшилось: все идет своим чередом, до дождей они отсидятся, потом в Херсон за оружием, потом… потом пойдет новая чудесная жизнь, о которой Леван, находясь на службе у Шарпана, мог разве что мечтать. Там он вроде и в начальство выбился, но толку-то что? Сидел себе самым большим начальником во всеми забытой дыре. Разве это настоящая жизнь для такого хваткого парня, как Леван? Не-е-е-т… Настоящая только теперь начинается. Сейчас он атаман, у него под рукой двадцать стволов. Конечно, в первое время, когда он заявится в Херсон всего лишь с парой мотофургонов, над ним будут смеяться: глава великого клана! На двух мотофургонах… Потом смеяться перестанут, потому что Леван запомнит всякого, кто зубы скалил в его сторону. И заставит этим смехом подавиться. И будут бояться грозного Левана. Страх — вот что ему нужно, чужой страх его душу греет. А почему? Потому что при виде чужого страха Леван хоть ненадолго, но забывает о собственном. Когда никто его не пугается, собственный страх прорастает из укромного уголочка под сердцем, растекается, встает в полный рост, расправляет черные крылья и глядит, глядит красными глазищами…

Атаман вошел в свою комнату, запер дверь, протопал к кровати и завалился, не снимая сапог. Сана, прижавшись к стене, смотрела на него — ждала, что сейчас будет: подзовет Леван и велит раздеваться или ругаться начнет. Он ощутил, как красноглазая бестия снова просыпается в душе, и погрозил Сане кулаком:

— Мутанты ей по ночам снятся! Тоже сбежать думаешь, как Ляков? Гляди, курица, насквозь тебя вижу. Если только попытаешься свалить — поймаю и шкуру спущу… А Ляков мне еще попадется. Я его найду, старого дурня, сюда притащу… чтобы все видели, что я ему тогда… как я его казнить буду! Поняла?

Женщина побледнела до синевы, и Левану стало лучше, страх отпустил.

В дверь постучали.

— Это я, Снулый.

— Санка, отвори ему.

Мрачный бандит вошел и потоптался на пороге — как всегда, собирался с мыслями, прежде чем выдавить из себя хоть слово. Наконец надумал:

— Никого. Всё обшарил.

— И что ж теперь получается, а, Снулый? Кто-то прятался у нас сегодня ночью? Так?

— Не так. Может, не сегодня, может, вчера или еще днем раньше.

— А может, на прошлой декаде?

— Не-е, тогда бы пыль собралась. А пыли не было. Там, внизу.

— Ладно… — Теперь и Леван задумался, чего бы сказать. Ему как атаману полагалось быть самым проницательным и догадливым, а никакого объяснения случившемуся у него не нашлось. — К некрозу это всё. Кто был чужой, все с Ляковом сбежали. Ты, Снулый, это… ты пойди поспи там, отдохни. Ночью будь настороже. И замок себе на дверь навесь, что ли.

Снулый махнул рукой и утопал. Можно было не сомневаться — о замке даже не подумает. Сана тут же заперла дверь за ним и испуганно оглянулась на Левана, но тот уставился в потолок и обдумывал, что еще нужно сделать до начала дождей. В голову ничего существенного не приходило.

Снулый вернулся к себе и тоже завалился в кровать. Денек выдался суматошный, в самом деле не мешало бы поспать. От южанина, жившего в этом помещении при прежнем атамане, осталось немало добротных красивых вещей, Снулый ими не пользовался и без сожалений выкинул бы, если потребуется освободить место. Остались зеркало, изящный стол на тонких изогнутых ножках (Снулый вещицу не оценил — хлипкая). На кровати — вышитое покрывало, края которого свисали почти до пола. Края украшала разноцветная бахрома. Должно быть, покрывало нравилось прежнему жильцу, но Снулый к подобным красотам был равнодушен. Он ни разу не сдернул покрывало, чтобы раздеться и лечь в постель, спал всегда одетый, укрывшись собственной курткой. Вот и сейчас разулся и плюхнулся на вышитую красоту. Поглядел в окно — уже темнеет. Закрыл глаза и вскоре задышал ровно и размеренно. Заснул он спокойно и тихо — точно так же, как вел себя, когда бодрствовал. И спал крепко, как человек с чистой совестью.

Потому и не услышал, как из-под вышитого полотнища, приподняв бахрому, поднялась черная тень.

Когда медленно сходящиеся створки ворот остались позади, Чак скинул мешковину, которой был укрыт с головой, и снова направил обрез на Лякова.

— Как забор кончится — сворачивай, человече! — велел он. — Очень неприятно на душе, когда за спиной твои дружки. Еще разберутся, что к чему, и пальнут вслед.

Ляков послушно свернул. Покосился на спутника, наткнулся взглядом на дуло обреза и поежился.

— А теперь куда?

— А теперь снова свернешь, потом на дорогу вернемся. Здесь же один выезд из долины, верно?

— Так и есть.

— Вот туда и кати, чего спрашиваешь? Я, человече, собираюсь отсюда подальше оказаться. Не нравится мне это место, народ здесь недобрый. Гостей плохо принимают… и вообще.

Пока Ляков велел бандитам отпирать ворота, пока заводил сендер и медленно выруливал по двору, Чак прятался в мешке, целился в старика из старого обреза и волновался — а ну как дед передумает? Теперь карлик приободрился, к нему возвратилась обычная самоуверенность, но обрез он по-прежнему держал направленным на Лякова.

Сендер прогрохотал мимо спящих фермерских хозяйств. Сумерки расстилались вокруг и окрашивали в серое и без того небогатую красками округу. Заборы и крыши над ними проплывали справа и слева, наконец впереди показалась седловина между двумя холмами, туда и вела колея.

Сендер нырнул в лощину, миновал ее, теперь перед беглецами лежала равнина.

— Дальше куда? — буркнул Ляков. Вроде все прошло гладко, но вид направленного на него ствола старику был не по душе. — И перестал бы ты меня на прицеле держать, что ли? Тряхнет на ухабе, ты палец не удержишь — и привет, застрелил зазря.

— Я, старичок, зазря ничего не делаю, — самодовольно улыбнулся Чак. — Так что не сомневайся: если пристрелю, то исключительно за дело. Теперь на север держи.

— Может, лучше по дороге? Если повезет, проскочим мимо кочевых, выберемся к жилью, а там…

— На север, старичок, на север! — Чак качнул обрезом. — Ты ж помогать обещался, а не спорить.

Ляков послушно свернул. Сендер выкатился из наезженной колеи.

— На севере ничего, — осторожно заметил старик. — Плохая земля, ядовитый пар из ущелий валит. Зачем туда?

Ответить Чак не успел — на гребне дальнего холма промелькнули силуэты всадников на манисах. Показались и пропали — кочевые спустились с вершины в тень. Можно не сомневаться, что спустились именно по эту сторону холма.

— Ну вот, заметили нас, — с тоской промолвил Ляков. — Что делать будем? Девка говорила: не бежать.

— Это она там говорила, — объяснил Чак, — а мы-то здесь. Нам отсюда лучше видно, как быть. Гони дальше к северу.

— Да что тебе там?

— Не твое дело, старичок. Гони знай.

Ляков добавил газу. Сильно разгонять сендер он опасался — и так трясет на бездорожье, подвеска лязгает, корпус дрожит и, кажется, вот-вот на куски развалится. А дикари на манисах слишком далеко — не догонят, их зверям не под силу долгая скачка с такой скоростью. Но вскоре появилась еще одна группа верховых — и гораздо ближе.

— Они своим дали знать, — забеспокоился Ляков, — теперь обложат, будут гнать.

— Ага, — согласился Чак и легонько ткнул обрезом старика под ребра. — И ты гони себе, ни о чем не беспокойся.

Карлику было плохо видно — он сидел низко, так что голова едва торчала над бортом. Но погоня его как будто совсем не беспокоила. Он время от времени привставал и глядел вперед — там уже показалась темная зубчатая полоса, над которой небо дрожало и переливалось. Та самая плохая земля, о которой толковал Ляков, скалы и ущелья, на дне их есть выходы ядовитого газа. Этот газ и стелился над скалами, создавая иллюзию движения в небесах.

Дикари маячили позади, медленно отставая. Они манисов не гнали — берегли силы. Ляков вертел головой по сторонам, ожидая подвоха, и дождался. Из-за холмов справа вынырнула новая группа кочевых, многочисленнее прежних. Эти визжали и понукали ящеров, словно всерьез вознамерились догнать беглецов. Ляков повернул руль, забирая левее, — тут-то наперерез ему выскочили новые преследователи. Старик уже не щадил сендер, вдавил педаль газа на полную и снова вывернул руль, бросая машину вправо. Столкновения с визжащими дикарями он избежал, но те, что присоединились к погоне последними, теперь отставали всего на четыре десятка шагов и азартно колотили манисов пятками, стремясь сократить расстояние.

Сендер заходился хрипом и лязгом, что-то в задней подвеске дребезжало, вот-вот старая машина могла отказать…

Впереди выросли скалы, местность изменилась, сендер теперь мчался по ухабам — казалось, что он перепрыгивает с кочки на кочку.

— Что делать?! — заорал старик. — Настигнут ведь! Здесь не разгонюсь!

Чак привстал и глянул вперед.

— Левей бери, там участок ровный, — велел он. — И гони на полную!

— В скалы упремся!

— Слушай меня, старичок, все будет хорошо!

Последняя фраза сопровождалась новым тычком под ребра.

Ляков уже не пугался обреза — людоеды были куда страшнее, он надеялся, что у мелкого имеется какой-то план.

Сендер вылетел на ровную каменистую площадку и покатил резвее. Погоня немного отстала, но дикари видели, что впереди скалы, и уверенно мчались следом. Деваться-то сендеру некуда…

— Держи вон на ту кручу с двойной вершиной, — распорядился Чак. — У скал тормози.

— А потом что? — Голос Лякова сорвался. Нервы старика были на пределе, слишком много всего с ним приключилось за это утро.

— Потом кричи: «Улла-Халгу!»

Больше Чак ничего не стал объяснять, да и времени уже не оставалось — пологий подъем закончился. Сендер, окутанный пылью и плюющийся камешками из-под колес, подлетел к каменистой гряде и встал.

— А теперь счастливо оставаться, дедуля! — пискнул Чак, отворяя дверцу, и скользнул вниз.

Он ни разу не обернулся, бежал вперевалку к каменному лабиринту со всей скоростью, какую могли позволить его короткие ноги.

Ляков встал, держась одной рукой за руль, второй схватил «гатлинг». Дикари верещали уже в паре десятков шагов — старик не успел бы нацелить тяжеленное оружие. Сердце колотилось бешено, как пойманный катран, подпрыгивало, казалось, к самому горлу и грозило выскочить наружу. Старик поднял «гатлинг» обеими руками над головой и изо всех сил заорал:

— Улла-Халгу! Улла-Халгу!

Чак, не оглядываясь, бежал между камнями. Он старался держаться так, чтобы между сендером и им были крупные валуны. Некроз его знает, старикашку, еще вздумает из «гатлинга» в спину палить. План Йоли карлику сразу не понравился — девчонка сумасбродная, может, выдумала невесть что. А вдруг дикарей имя вождя не остановит? Они ж людоеды, ты им: «Улла-Халгу!» — а они все равно сожрут. Он, Чак, поступит, как всегда, по-своему. То есть он станет действовать примерно так, как уговорились, но в план будут внесены кое-какие поправки. Например, попадаться в лапы людоедов Чаку не хотелось. Перед ним лежали скалы с зубчатыми изрезанными очертаниями, из ущелий поднимался зеленоватый туман, ветер рвал его в клочья и разносил по округе. И воняло здесь какой-то тухлятиной — то ли гнили туши зверей, убитых отравой, то ли сам туман такой запах имел.

Позади раздались крики: «Улла-Халгу! Улла-Халгу!» Чак оглянулся и увидел силуэты преследователей: двое кочевых верхом на ящерах упрямо гнались за ним. Заметили всё же…

— Настырные какие, — на бегу прохрипел Чак. — Мало им сендера с дедом и пулеметом, еще и меня хочется заграбастать.

Тут он с головой окунулся в полосу ядовитых испарений, рот пришлось закрыть. Гнавшиеся за ним людоеды сперва потеряли беглеца из виду, потом снова заметили и развернули манисов, вереща что-то на своем языке. Чак их речь маленько понимал, но сейчас не разбирал ни слова. Может, эти дикари, когда скачут за кем-то, в такой раж входят, что и сами себя не понимают? Налетел порыв ветра, потащил тяжелые полосы зеленого тумана, скрыл верховых, и вопли их смолкли.

Чак огляделся. Здесь у него был тайничок, как раз у подножия двухголовой скалы. Карлик нашел знакомый камень, перевернул его, вытащил маску со стеклянными глазами и длинным гибким шлангом, поспешно натянул. Дышать стало легче. Он побрел в туман, слыша позади надсадный кашель преследователей и сиплое шипение их манисов. Туман становился все гуще, он скрадывал звуки и делал окрестные скалы одинаковыми темными силуэтами. Пришлось вскарабкаться на груду камней, чтобы еще раз оглядеться. Чак определился с направлением и пошел дальше. Вскоре он остановился на краю довольно широкого ущелья. Под ним свивался спиралями туман, а среди тумана горбилась темная туша, похожая на спину гигантского маниса, в сто раз больше настоящего.

Чак отыскал привязанную к камню бечевку, потянул, с натугой выбирая слабину. К бечевке крепилась подвесная лестница: два тросика с перекладинами из дощечек. Он поставил ногу на ступень, взялся покрепче за тросы и, оттолкнувшись, шагнул в туман. Лестница плавно соскользнула с обрыва, Чак рухнул, мимо него вверх умчалась округлая туша полости, потом гондола, переделанная из древнего автобуса. Тросы дернулись в руках, когда он, пролетев мимо грузной туши, замершей в тумане, повис над пропастью. Подождал немного, покачался, как маятник. Потом стал карабкаться вверх. Маска помогала дышать в ядовитом тумане, но сквозь стеклянные кругляки видно было плохо, и карлик лез осторожно, на ощупь отыскивая ступени. Вот и темная туша, вокруг нее вьются зеленые туманные змеи… Чак нащупал вместо ступени плоский пол, нашел поручни справа и слева и пролез в проем.

— Ну вот я и дома, — пробурчал он сквозь маску.

Ляков изо всех сил удерживал на весу тяжеленный «гатлинг» и изо всех сил орал:

— Улла-Халгу!

Кочевники осадили манисов. Некоторые промчались немного вперед, развернулись — теперь со всех сторон были оскаленные морды ящеров. Звери щерили длинные желтые зубы, шипели. Один из наездников, рослый дикарь с волосами, торчащими в стороны, вскинул копье и прокричал:

— Улла-Халгу!

И тут же все завопили, повторяя на разные лады имя вождя. Ляков с облегчением опустил пулемет, уронил дрожащие руки и огляделся — вроде бы довольны, уроды пустынные. Во всяком случае никто не собирается немедленно вонзить зубы в стариковское тело. Кроме манисов, конечно, — эти скалятся очень даже хищно.

Когда кочевые наорались всласть, верзила с торчащими патлами указал копьем Лякову в грудь и заявил:

— Твоя хорошо!

— Йоля, Улла-Халгу, — повторил старик. Больше ему сказать было нечего.

— Хорошо! — энергично рявкнул дикарь. — Улла-Халгу, Йолла — хорошо! Моя радый быть.

— А уж моя как радый, — выдохнул Ляков.

Тут возвратились двое дикарей, преследовавших карлика. Оба надсадно кашляли, отплевывались, шатались на ящериных спинах, и манисы шагали с трудом, будто пьяные. Один вдруг резко опустился в пыль, дикарь повалился на бок, пополз, хватаясь за сухие стебли, потом изо рта его полилась зеленоватая пена. Упавший манис раскачивал башкой и одышливо сипел. Второй наездник выглядел получше. Он стал рассказывать на своем языке — Ляков не понимал ни слова. Людоед тыкал пальцем в зеленый туман и, округляя глаза, бормотал и бормотал.

Дикарь с чудной прической отдал приказ, кочевые развернули манисов в степь. Вожак обратился к Лякову:

— Моя к Улла-Халгу. Твоя с моя одно идет.

— Вместе идем, что ли?

— Да, да, моя, твоя, Много Смертей! Вместе!

— Много смертей?

Дикарь показал на «гатлинг».

— А, вождю отдать? — Ляков торопливо закивал. — Моя ехать, вместе ехать!

Он завел сендер и медленно покатил за дикарями, последним плелся отравившийся туманом манис с кашляющим седоком. Ляков глядел на его согнутую содрогающуюся спину и прикидывал, как бы ловчее удрать. Пока что бешеная девчонка не подвела — вышло, как она обещала. Но что потом? Ляков привык к тому, что везение непременно когда-нибудь заканчивается и тогда нужно убегать, просто смываться без всяких там размышлений.

Старик чуть повернул руль, забирая левее. Впереди был холм, и колонна наездников огибала его с правой стороны. Ляков решил, что он свернет в противоположном направлении, как будто хочет встретиться с дикарским конвоем по другую сторону холма, а сам махнет в степь — лишь бы путь был свободен. «Если там ровное место — врублю газ, только меня и видели, — подумал он. — Небось эти голозадые уже все здесь, и манисы под ними устали. Второй погони им не осилить, и в засаде никто не ждет. Теперь оторвусь».

Старик, сворачивая в объезд, то и дело вертел головой, оглядывался — как там дикари, не следят ли, не зыркают в его сторону с подозрением? Потому он не сразу сообразил, как это вышло, что его сендер, обогнув холм, оказался в толпе кочевых. Может, полсотни, а может, и целая сотня людоедов, размахивающих копьями и орущих:

— Улла-Халгу! Улла-Халгу!

Пока Ляков прикидывал, как удрать от тех, кому он сдался, за холмом уже собралась целая толпа. В нее и вкатился сендер. Манисы выворачивали в его сторону уродливые головы на длинных шеях, шипели и скалились. Дикари орали.

Делать нечего, Ляков остановился. К нему подъехал тощий, дочерна загорелый парнишка с волосами, заплетенными во множество косичек, часть которых спадала на лицо. Из-под жестких, словно из проволоки свитых, прядей хитро блестели черные глаза.

— Йолла молодец, Йолла не обманула, — заявил молодой, склоняясь через борт сендера, чтобы взглянуть на «гатлинг». Говорил он сносно.

— Ты переводчик, что ли? Толмач? — строго спросил Ляков. — Веди к главному вашему, к Улла-Халгу. Йоля мне наказала к нему доставить оружие.

Раз уж сбежать не вышло, придется делать вид, что он старательно исполняет, чего было велено.

— Я и есть Улла-Халгу! — Парнишка улыбнулся, оскалив крепкие белые зубы. — Хорошо!

— Хорошо, конечно, — кивнул Ляков, не сумев скрыть тоскливые нотки в голосе. — А теперь чего будет?

— Теперь пойдем на злого Левана. У нас пулемет, мы его победим!

— Патронов-то негусто, — осторожно заметил Ляков. — Знаешь, что такое патроны?

Парнишка его не слушал — протянул тощую лапку и гладил длинные стволы «гатлинга». Он любил оружие и выглядел в этот миг совершенно счастливым.

Не дождавшись ответа, Ляков предложил:

— Так что, Улла-Халгу, я свое дело исполнил, поеду теперь?

— Поедешь, — вождь оторвался от пулемета, — с нами поедешь. Мне сендер нужен. С манисовой спины из этого пулемета нельзя стрелять. С сендера можно хорошо стрелять.

Это Лякову не понравилось, но по крайней мере его не волокли жарить и есть, да и кочевые вокруг казались вполне сытыми. Вон как животы у всех оттопырились!

— Сейчас поедем, — продолжал Улла-Халгу.

— Лучше ночью, — возразил Ляков. Теперь, когда он очутился в битве на этой стороне, ему было выгодно, чтобы дикари победили. Если Левана с бандой уничтожат, все сразу встанет на свои места. Ляков уцелеет один из всех, как уже бывало не раз, а мстить ему за предательство будет некому. Когда старик представлял, как озлился на него новый атаман, сразу делалось жутко до желудочных колик. Леван умел внушать страх. Пусть с ним дикари разделаются, да и с остальными тоже.

— Ночью наш народ не воюет, — улыбнулся Улла-Халгу.

— Я знаю, — терпеливо принялся объяснять старик, — и все это знают, и Леван знает, поэтому ночью вас не ждут… Не спеши, погоди до ночи. — Потом он подумал, что за день его могут и съесть — кто знает, что на уме у кочевых? — и спросил: — Жратвы-то у вас хватит до ночи? Не оголодаете?

— Хватит, хватит! — Вождь совсем разулыбался. — Вчера много взяли, солонину взяли, кукурузу взяли, просо взяли, другие припасы взяли. Я научил народ кашу варить. Великий вождь Улла-Халгу знает много!

И тут Лякова как по башке молотком шарахнуло: кашу — из чего? Припасы, взятые у Кижана! Он крепко задумался. Теперь, когда нет возможности немедля бежать, пришло время раскинуть мозгами. А дураком Ляков не был — долгая жизнь, полная опасностей, приучила его взвешивать и рассчитывать.

— Вот что, вождь, — заявил он молодому, — я тебе еще кое в чем попробую помочь. Сделай по-моему, напади ночью. Я тебя мимо ферм проведу, а ты обещай хозяев не трогать. Брать у них все равно нечего, они припасы Левану отдали на сохранение. У фермеров припасов совсем мало по хатам, а в каменном доме погреб до отказа набит, разумеешь? Леван так велел. Жадный он до чужого добра, вот и приказал фермерам все к нему в подвал сложить. Из каменного дома вывезешь мешки — и весь твой народ долго пировать будет. Каши наварите, а? А когда придет новый урожай, снова сюда наведаешься, тогда и на фермеров нападай, отбирай у них жратву. Если же нынче их побьешь, новый урожай кто вырастит? — Потом веско добавил: — И Йоля тоже так думает. Это она мне сказала: передай Улла-Халгу, великому вождю, чтобы так поступил, чтобы фермеров не обижал, а Левана побил.

— Йолла умная, — кивнул вождь, — хорошо! Если в каменном доме много припасов, я возьму только их.

— Не обманешь? Точно?

— Зачем обманывать? Духи всё видят, я перед ними слово даю.

Ближе к вечеру армия Улла-Халгу сошлась к холмам, окружающим долину. Армия — это слишком сильно сказано, но под началом Улла-Халгу состояло больше сотни кочевых, сытых, веселых, наевшихся диковинной для них каши. Добычу, вывезенную Байгу Скатом из поселка, Уголек раздал воинам, наделил всех, даже тех, чьи вожди и старейшины не желали ему подчиняться. Теперь благодарные воины скорее послушают Улла-Халгу, чем собственных родовых предводителей. Подручные вожди, разумеется, при случае могли бы поступить наперекор, лишь бы помешать победе Улла-Халгу и тем самым уменьшить его авторитет, но сейчас их не станут слушать. Великий Улла-Халгу дал народу кашу и обещал, что в каменном доме они сумеют добыть во много раз больше.

Длинная вереница верховых пылила по степи, приближаясь к кольцу холмов, как змея, подбирающаяся к птичьему гнезду, — такое сравнение пришло в голову Чаку, который смотрел на равнину из гондолы «Каботажника». Термоплан с емкостями, заправленными ядовитым газом из ущелья, парил между серым, затянутым тучами небом и равниной. Когда солнце скрылось, равнина тоже сделалась серой. Пестро размалеванный старый автобус, подвешенный под емкостями, выглядел на этом фоне особенно ярким пятном.

Кочевые заметили термоплан, загалдели, тыча пальцами в небо.

— Что это? — спросил Улла-Халгу Лякова. Сендер с установленным на поворотной подставке «гаглингом» медленно катил в середине колонны воинов пустыни.

— Это дирижабль называется, — с умным видом пояснил старик.

Слова «термоплан» он не знал, а если и слышал когда-то, все равно не понимал разницы между термопланом и обычным дирижаблем. Если бы его в этот миг услышал Чак, возмутился бы и принялся ругаться… но Чак был далеко вверху и, сидя на полу в рубке «Каботажника», разматывал длинные кабели, чтобы навесить на них две лампы, соединенные палкой. Палка была в рост карлика, он пыхтел, ворочая ее так и этак.

— Дирижабль, — повторил Уголек. — Иногда над пустыней летают, да. К Кораблю. Один очень красивый, блестит в солнечных лучах, как наконечник копья. Как новая монета. Как глаза Йоллы. Очень, очень красивый! Этот тоже красивый, но не блестит.

— На нем карлик летает, так я слышал. Который со мной ехал. Только он предатель, убежал, а я — вот он, с великим вождем вместе, — веско произнес Ляков. — А мелкий оказался предателем.

— Этот маленький, похожий на человека, убежал в мертвый туман. Разведчики Байгу Ската гнались за ним, пока могли, они видели, что он прыгнул под камень, исчез, а потом появился снова, но вместо лица у него было страшное.

— Чего страшное?

— Человек не знает слова, чтобы назвать то, что было у маленького вместо лица. Его огромные глаза блестели в тумане, а кроме глаз, там ничего не было! Твой спутник — демон отравленной земли! А теперь я вижу, что он умеет летать! Точно демон!

«Каботажник» медленно проплыл, подгоняемый ветром, поперек курса, которым двигались кочевые. Низкие тучи вскоре скрыли его из виду.

У подножия холма Ляков затормозил и выбрался из сендера.

— Пойду, — заявил он, — с местными потолкую. Смотри, вождь, чтоб твои покуда не совались, не пугали фермеров. Только явятся, когда не следует, — и всё! И мне конец, и у тебя ничего не выйдет. Вместо того чтобы у Левана подвалы обчистить, будешь с фермерами биться, а у них сейчас и взять нечего.

Уголек покивал и заявил:

— Мои не будут пока что пугать. Мы придем пугать ночью, как сказала Йолла.

Ляков тяжело вздохнул и побрел по склону вверх. На гребне холма остановился, оглядел долину. Фермы затихли, все ворота заперты, над крышами медленно струится дым. На холме ветер сильный, долину защищают холмы, там тихо. Старик поплелся вниз. Говорить он решил с Кижаном — мужик рассудительный, уважением пользуется. Если с ним поладить, остальных Кижан сам убедит. Правда, Кижан сейчас злой, зато он Лякову кое-чем обязан. Старик уже давно потихоньку доносил богатому фермеру, что происходит в большом доме. Когда Леван решил для острастки сжечь одну из ферм в долине, именно к Кижану и бегал Ляков с доносом.

Старик спустился по склону, пересек поле с торчащей, как щетина, подстриженной стерней и направился к ограде фермы. За оградой было тихо. А кому бы там шуметь? Дикари вымели всё подчистую, манисов угнали, домашнюю птицу уволокли. Кижан сейчас злой — мало того что ограбили, так еще и Леван морду набил. Но говорить нужно только с ним, тут Ляков не сомневался.

У ворот старик немного потоптался, собираясь с мыслями. Обернулся — что там, на холме? Кочевых не видно, но ведь наверняка следят голозадые. Лежат на холме и пялятся на Лякова. Он еще раз тяжело вздохнул и постучал. И тут же створка скрипнула, сдвигаясь. Конечно, за гостем давно наблюдали, тишина за воротами была обманчивой.

Кижан ступил в приоткрывшуюся щель. В руке его был пороховой самострел, и дуло глядело точнехонько в лоб Лякову.

— Здорово, Кижан.

Фермер смерил старика недобрым взглядом. Кровоподтек после удара Левана остался знатный — в половину лица, из-за этого морда казалась перекошенной. Нетрудно догадаться, как ему сейчас охота в Лякова пальнуть.

— Ну? — хмуро произнес после паузы Кижан. — Чего еще твоему атаману нужно? У меня все равно ничего не осталось.

— Я не с Леваном, — начал Ляков, — ушел от него. Нехороший он человек оказался, жестокий, и не по справедливости поступает.

Кижан глядел все так же неприветливо, но ствол самострела чуть в сторону отвел.

— Кижан, я теперь с кочевыми. Сендер угнал, «гатлинг» увез, все голозадым отдал. Они хотят на Левана ударить, дикие-то. Без «гатлинга» Левану не устоять, одолеют его кочевые. Так я их упросил, чтоб вас не трогали, хозяев здешних.

Но уж и ты пообещай, что вы по кочевым не станете стрелять. Они пройдут тихо, на Леванов дом нападут, потом восвояси уберутся.

Кижан задумался и самострел опустил вовсе. Ляков перевел дух — ведь фермер злой нынче, мог бы и без разговоров пальнуть. Что задумался — уже хорошо, теперь пойдет нормальная беседа.

— Так что ж получается? — медленно заговорил Кижан. — Людоеды Левана прикончат — это, конечно, славно. Но ведь из дома всё повынесут? Все припасы наши: и пшено, и кукурузу, и овощи? Весь урожай наш? А нам как жить? Дожди пройдут — что сеять будем?

— Что у вас по погребам попрятано, то и будете, — внушительно произнес Ляков. — Мы ж с тобой друг друга понимаем, верно? Что ты Левану отдал? Пустые мешки? То есть не пустые, а трухой набитые?

— Трухой, верно. И камней добавил для веса. Только сверху с пшеном и брюквой уложил, когда в подвал сгружал. — Кижан прищурился, отчего его разбитое лицо и вовсе перекосилось. — А ты откуда знаешь? Или наши припасы проверял? А Леван знает?

— Ничего Леван не знает, — успокоил старик. — Я ж говорю, с голозадыми пустынниками я теперь заодно. Твое подворье они обнесли, так? И припасов вывезли столько, что всем племенем обожрались, а их там до некроза много собралось. Сейчас стоят дикари за холмом, ждут, с чем вернусь. Они хоть тебя и ограбили, все же по-прежнему думают, что припасы к Левану вывезены, я им так сказал.

— Добро, — промолвил Кижан. — Пусть так и думают. Не говори им про мой обман. Постой-ка… а ты что хочешь за свою доброту?

— Канистру горючего. Собираюсь деру дать от голозадых, бензин нужен. Ствол еще хоть какой, патроны к нему. Так вышло, что у меня оружия толкового при себе нет, а в степи без ствола несподручно. Соглашайся, Кижан. Смотри, как славно выходит: кочевые Левана прикончат, в пустыню уйдут. Потом дожди зарядят, и все смоют, ничего не останется. Ведь рано или поздно атаман бы догадался, что вы его надули, мешки с трухой и камнями вместо урожая в его подвал сложили. Ну а послушаешь меня — все будет шито-крыто.

Старик умолк, пытливо вглядываясь в лицо фермера, казавшееся особенно злобным из-за здоровенного синяка. Кижан тоже молчал, прокручивая в голове опасные мысли. Ляков понял: если банду Левана — его, Лякова, прежнюю банду — изничтожат, недолго здесь быть миру. Новая банда вскоре объявится, сами же местные фермеры и начнут разбойничать, а Кижан у них атаманом заделается.

— Ладно, — буркнул наконец фермер. — Я к соседу схожу, потолкуем, обсудим. Ты здесь жди, никуда ни ногой.

— А если Леван объявится? Мне так вот и сидеть здесь, дожидаться смерти?

Кижан обернулся, кликнул батрака:

— Прими гостя, накорми тем, что там еще осталось после кочевых. Пусть меня дожидается. Если смоется старый — с тебя шкуру спущу. Пока не пытается бежать, он мой лучший друг и самый добрый гость, корми его и пои. Так-то вот. — Фермер, хмуря разбитое лицо, шагнул из ворот и кивнул.

Ляков скользнул мимо сердитого Кижана во двор. Батрак уже поджидал его, многозначительно поглаживая рукоять здоровенного тесака, подвешенного к поясу в потертых ножнах. У дверей дома стояли члены семьи Кижана — и тоже смотрели без тепла. Ляков вздохнул и нарочито бодро произнес:

— Ну так что, к столу зовете или как?

Возвратился фермер нескоро, Ляков успел наесться до отвала. Хотя Кижана и ограбили, гостя он мог принять как следует, стол ломился от разносолов и закусок. Хозяева сидели рядом с Ляковом и настороженно взирали, как он выпивает и закусывает. Старик пытался завести разговор — ему отвечали коротко и недружелюбно.

Кижан вошел, сел напротив гостя, наполнил его стакан, потом свой.

— Ну как? — спросил старик.

Вместо ответа фермер махнул стакан браги и потянулся за куском курятины. Прожевал, налил снова. Потом наконец объявил:

— Дело сладилось. Но ты учти, старый: если хоть одна стрела на чьем-то подворье упадет — быть войне между нами. Между нашими, значит, и кочевыми. Ну а ты первый враг мне сделаешься.

Кижан, поев, повел гостя во двор, отдал ему собственный самострел и распахнул перед ним ворота. Еще Лякову дали канистру литров на двадцать.

— Ну и счастливого пути, — заключил Кижан. — Когда кочевых ждать?

— Это не мне решать. — Ляков перекинул ремень самострела через плечо и взял канистру. — Вождь назначит срок. Прощавай, Кижан. Авось, больше не встретимся, потому что я собираюсь на этом бензине отсюда дунуть при малейшей возможности. И уж вряд ли когда назад вернусь.

Он похромал через сжатое поле к холмам и ни разу не оглянулся.

Чак закончил возиться с лампами, укрепил их на концах палки, подсоединил провода к аккумулятору. Сгреб с коленей мотки кабеля, встал и потянулся. Потом, почесывая живот, протопал в передний отсек и глянул вниз — под ним расстилалась ровная, как стол, степь. Ветер, дующий с севера, нес «Каботажник» к краю Донной пустыни. Обрыв пока что не был виден, но должен был вот-вот показаться.

— Бесшумно! — объявил карлик. — Она сказала: приближаться бесшумно! Нынче ветер всегда с севера, значит, ветром меня и принесет к этой домине, нужно лишь правильно позицию выбрать. Скоро мы с «Каботажником» этим и займемся. До темноты обогну круглую долину, а там пусть ветер несет. Ночью огни в доме светят, издалека видно, ни за что не ошибусь.

Он уселся в продавленное кресло и потрогал рычаги.

— Ну что, сейчас врубим двигатель, полетим на север? Или немного погодя? Времени еще навалом. Ох! Забыл! Йолька толковала про красный цвет! Зачем он ей, не знаю, но раз толковала, то исполним, разве трудно? Если это поможет заполучить солнечную батарею, Чак сработает всё в лучшем виде! Где-то у меня были эти красные штучки…

Чак сполз с кресла и снова пошлепал к корме, где бросил спаренные лампы на длинном толстом кабеле.

Когда все приготовления были уже совсем-совсем окончены, он врубил двигатели и развернул термоплан против ветра. «Каботажник» под грохот редуктора и треск оснастки поплыл на север. Круглая долина осталась в стороне, но Чак издали увидел, как ползут вокруг холма черные змейки — это отряды наездников на манисах вереницами разъезжались в стороны, чтобы засветло занять позиции, определенные им великим вождем Улла-Халгу.

По мере того как разгонялся двигатель, выхлопные газы по трубам шли в емкости, вскоре «Каботажник» поднялся над нижним слоем облаков, ветер стал потише, скорость выросла. Когда начало темнеть, термоплан находился к северу от круглой долины. Чак заглушил двигатель и, грызя сухарь, развалился в кресле. После того как стемнеет окончательно, он увидит огни в доме, занятом бандой Левана.

Вечер пришел незаметно. С утра небо оставалось затянуто тучами, солнце ни разу не показалось, и тусклый день плавно сменился сумерками. Ляков перелил горючее в бак, потом занялся «гатлингом» — установил его на капоте в гнездо, приделанное к сендеру Снулым. Проверил, плавно ли движется вправо и влево. Потом проверил еще раз — просто чтобы убить время, потому что заняться было больше нечем. Дикари с уважением наблюдали, как шаман Ляков ублажает демонов, заключенных в штуковину под названием Много Смертей.

Зато у великого вождя Улла-Халгу было огромное количество дел. Он переговорил со всеми родовыми предводителями и старейшинами, каждому отмерил точно просчитанную порцию уважительного внимания — в соответствии с рангом собеседника. Труднее всего было убедить их сразиться с людьми мокрой земли ночью. Непривычно это, против обычая… Но Уголек пригрозил, что бросит клич и уведет воинов в набег без согласия стариков. Каша многим пришлась по вкусу, и стоит намекнуть, что добычей будут овес и просо…

Потом Улла-Халгу выслушал поучения шамана, который предрекал начало дождей и советовал поторопиться. Уголек не спорил — зачем? Не нужно быть шаманом, чтобы, взглянув на хмурое небо, увидеть, что скоро начнутся дожди. И насчет поторопиться тоже бессмысленно обсуждать: время битвы определено, никакие советы его не изменят. Однако шаман не тот человек, от которого можно отмахнуться, и Уголек терпеливо выслушал все, что шаману полагалось сказать перед боем великому вождю. Когда надоедливый старик закончил речь заверением, что духи благосклонны, великий вождь солидно кивнул и пообещал принести надлежащие жертвы после победы. Теперь можно было начинать.

Воины взгромоздились на манисов и подались к холмам. Отряды верховых двинулись по склону вверх, а самый большой отряд, с которым ехал сендер Лякова, потянулся по дороге к распадку. Миновали гряду холмов, пересекли поля и остановились у заборов окраинных ферм. Кочевникам было строго-настрого приказано не трогать местных и до поры молчать.

Небо потемнело, из серого стало густо-синим. Тени делались все шире и длиннее, превращались в маленькие ночи, наконец они слились в одну большую ночь, которая накрыла долину. Фермы притихли, хозяева и домочадцы с тревогой наблюдали, как кочевники переваливают холмы, собираются у оград, как потом, в темноте — без огней, без звуков, будто призраки — они потянулись к центру поселка.

Толпы безмолвных призраков собрались перед широким пустырем, окружающим двухэтажный дом. Там мало-помалу стихал шум, свет в окошках гас. Тускло светили лампы над воротами и на крыше, в обшитой досками надстройке, где скучали двое стрелков, — новый ночной пост, устроенный по приказу атамана… Там никто не ждал нападения и не видел темных призраков, приближающихся к центру поселка.

Весь день Йоля пролежала под кроватью Снулого. Получилось это так: пока все спали, она тихонько прошлась по второму этажу, заглянула во все комнаты. Заперты были лишь несколько дверей. Одна из них — внушительная, с добротным и судя по всему недавно врезанным замком. Несложно было догадаться, что там, за дверью: атаманская спальня, не иначе.

С замком Йоля разобралась довольно легко, а вот дальше получилась заминка. Глупая тетка, спавшая с Леваном, проснулась. Увидев Йолю на пороге, она села и стала беззвучно разевать рот, как только что вытащенный из воды угорь. Йоля попятилась и шмыгнула в коридор, даже дверь за собой прикрыла. Думала, тетка завалится снова дрыхнуть, но та визжать начала.

Йоля решила, что пора прятаться и, заперев дверь, поспешила в оружейную. Однако по пути с удивлением обнаружила, что мужчина, спавший в соседней комнате, не проснулся от визга Левановой подруги — лежал себе, как камень, да посапывал.

Покрывало на его кровати было широкое, бахрома свисала до пола, под нее Йоля и нырнула. Прилегла на пыльный пол и затаилась. Дядька над ней, конечно, в конце концов проснулся и неторопливо пошлепал в коридор, а больше уже не возвращался до самого вечера. Йоля отлично выспалась, убежище оказалось что надо. Рядом топали по коридору и переговаривались бандиты, но в эту комнату никто и не заглянул. Самым трудным оказалось не чихать, лежа в пыли. Ну да у Йоли имелся опыт в подобных упражнениях, она справилась.

Тетка, живущая с Леваном, сидела в своей комнате тихо, как крысенок. Если и выходила, то поспешно — будто боялась попасться кому-нибудь на глаза, так что от нее беспокойства никакого не было. А кроме нее и бандитов, приходивших на второй этаж с обыском, никто здесь и не появлялся. (Снулый, проверяя второй этаж, в собственную комнату даже не заглянул.)

Вечером жилец вернулся к себе, скинул сапоги и прилег. Вскоре по ровному, размеренному дыханию Йоля определила: спит.

Она выждала для верности еще маленько. За окном к тому времени порядочно стемнело, и шум внизу стал стихать. Йоля осторожно выбралась из-под кровати и первым делом завладела карабином спящего. Обошла вокруг, присмотрелась — а рожа-то знакомая. Еще один охранник с прииска. Будь бандит незнаком Йоле, она бы просто ушла, но этому так спустить не могла.

Она не раз участвовала в ночных налетах и отлично представляла, как действовать. Правда, спящих вязать ей до сих пор не приходилось, ее роль была другая — она первой проникала в чужой дом и впускала мужчин, зато наблюдала за ночной работой не раз.

Йоля уже видела поутру, как крепко этот дядька спит, но двигалась по комнате, конечно, очень осторожно. Осмотреться она успела за день, так что теперь долго искать не пришлось. Да ей и нужна-то была всего-навсего тонкая прочная веревка. На одном конце девушка соорудила скользящую петлю, другой прочно привязала к спинке кровати, лишнее отрезала и использовала, чтобы накинуть на ноги спящего. Потом дернула, затягивая узлы, и отскочила к изголовью. Когда бывший Шарпанов охранник зашевелился, она набросила ему, еще не проснувшемуся, на шею петлю, привязанную к спинке кровати. Вышло удачно — дядька попытался сесть, удавка стала затягиваться, и он снова рухнул на покрывало. Йоля подтянула веревку с петлей потуже, подхватила карабин и встала так, чтобы дядька мог ее видеть.

— Здорово, человек хороший, — вежливо поздоровалась она.

Снулый, не спуская с нее глаз, медленно просунул пальцы под удавку и слегка ослабил петлю.

— Стоп, грабли убери, — скомандовала Йоля.

— Если стрельнешь в меня, весь дом разбудишь. — Проснулся бандит так же легко, как и проваливался в сон. Он сразу понял ситуацию и говорил правильно — тихо.

— Тебе это уже не поможет. Да и мне невелика печаль. Я в этом доме считай второй день живу, и никто не поймал. Пока сюда добегут, я уже спрячусь.

Снулый опустил руки. Он всматривался в Йолю, стоящую в тени рядом с кроватью, и не узнавал ее. Наконец заговорил:

— Чего тебе надо?

— Мне мое вернуть, что вы с Леваном украли. Помнишь?

Снулый долго молчал — обдумывал. Потом буркнул:

— Нет, не помню.

— Ничего, еще вспомнишь, времени у тебя достаточно. Я сейчас к Левану схожу за своим имуществом, не хочу, чтобы ты помешал. Так что подставляй лапы и не думай о плохом. Это для твоей же безопасности. Не то надумаешь глупость, сунешься, да и получишь пулю. А этого ни тебе, ни мне не надо.

Снулый подумал немного и протянул кисти. Йоля, одной рукой удерживая карабин, накинула петлю на запястья бандита, натянула веревку и закрепила у него в ногах. Потом снова подтянула ту, что шла от петли к спинке кровати. Подергала узлы, убедилась, что связан дядька надежно.

— Ну вот, с тобой я закончила. Теперь лежи и вспоминай, что вы у меня украли с Леваном. А то даже обидно: вы вещицу сперли, которая мне дорога, а ты даже не помнишь! Да, если стрельбу услышишь, не ломай голову — это кочевые пришли. Сегодня очень многие истории подойдут к концу.

— Постой, не уходи! — Снулому стоило немалых усилий говорить сразу, не тратя времени на долгие обдумывания. — Если кочевые придут, как же я? Лежу тут… как дохлый. Они ж меня теплым возьмут, людоеды! Съедят меня!

— Кто их знает, может, и съедят, — не стала спорить Йоля. Она приблизилась еще на шаг и стала сматывать тряпку в тугой ком. — Ничего, не смотри на меня так — не разжалобишь. Ты меня тоже на съедение бросил, так что все честно.

Йоля крепко вдвинула кляп Снулому между челюстей, примотала полосой ткани и затянула последний узел. Бандит замычал, легонько пошевелился — и ощутил, как удавка опасно натянулась на шее.

— Узнал, нет?

— Угу! — Снулый осторожно изобразил кивок, насколько позволяла петля. Он что-то мычал, но Йоля больше не слушала.

— Ну так вот, Киря, которого вы на прииске бросили вместе со мной, хотел себе вены порезать, чтобы его живым не съели, а ему даже ножа не оставили. Бурят ему ноги сломал и на съеденье твари бросил беспомощного. Тебе же гораздо проще: петля есть, все, как говорится, при тебе. Дерни сильней — и готово. — Она вскинула карабин на плечо и пошла к выходу. В дверях обернулась и тихо добавила: — Киря живой, я его тогда уволокла, спрятала. Вдруг и тебе кто поможет, а? Надейся, дядька, если можешь.

После этого она решительно направилась в коридор и уже больше не оборачивалась на мычание и скрип кровати. Собственная жестокость ее не смущала ничуть. Мир Пустоши таков — и она такая. Главное, что справедливость, как ее понимала Йоля, восторжествовала. Много ли у Кири было шансов, когда его, искалеченного, принесли в жертву страху? А у Йоли — много ли? Снулому сейчас даже лучше. В доме его банда — можно сказать, соратники. Вспомнит ли кто о Снулом, поспешит ему на помощь? Тогда есть для чего жить человеку. А если никто его не помнит, если никому он не дорог — зачем такому жить?

С замком в двери Левана проблем не возникло — по второму разу его отпирать было куда проще, и проволочки, которыми Йоля воспользовалась утром, были при ней. Она осторожно толкнула дверь и прислушалась — ничего, только размеренное дыхание спящих. Тогда Йоля скользнула внутрь и прокралась к кровати. Леван дрых, широко разбросав руки, а его баба прикорнула с краю, словно боялась придвинуться ближе к атаману.

Йоля встала у изголовья и, зажав приклад карабина под мышкой, протянула ладонь. Пальцы нащупали под подушкой знакомую рукоять… и тут громыхнула серия взрывов. Совсем рядом, у самого здания. Пол прыгнул под ногами, Йоля отшатнулась, сжимая «беретту», карабин выскользнул из рук. Баба свалилась на пол и опять завизжала, завозилась по другую сторону кровати. Леван вскинулся и сунул руку под подушку, слепо зашарил там, не находя оружия, а ночь за окном наполнилась дикими воплями людоедов. Йоля попятилась в тень, Леван со сна ругался сквозь зубы… Его женщина приподнялась и, уставив палец в Йолину сторону, заорала:

— Вот он! Черный!

Прятаться в тени дальше было уже бессмысленно, Йоля развернулась и, пригибаясь, бросилась к двери. А за окном гремели выстрелы, вопили дикими голосами кочевые, в окне то и дело мелькали красные и желтые сполохи, по стене бродили отсветы — во дворе что-то заполыхало, огонь то взлетал, то опадал.

Леван наконец прекратил поиски под подушкой, он увидел убегающую Йолю, спрыгнул с кровати, споткнулся о карабин и с грохотом растянулся во весь рост. Когда атаман, рыча от ярости, поднялся, из разбитого носа лилась кровь, но он сжимал оружие. Увидел тоненькую черную тень, мелькнувшую в дверном проеме, и босиком, в одном исподнем бросился догонять. И тут звуки перестрелки заглушил ровный мощный грохот «гатлинга», пули крупного калибра ударили в стену, две или три проникли сквозь окно, посыпались штукатурка и обломки кирпича.

Сана молча метнулась под кровать. Леван, который лишь немного не добежал до порога, рухнул на пол, прикрывая голову руками. Пулеметная очередь оборвалась, атаман приподнялся и на четвереньках устремился к двери. За ним, громыхая по полу, волочился на ремне карабин.

Перед атакой некоторые кочевые спешились, чтобы бесшумно подобраться к ограде двухэтажного дома. Ляков с грохочущим сендером остался позади. В руках дикарей, готовящихся напасть первыми, старик заметил динамитные шашки с торчащими шнурами запалов. Он оглянулся в поисках того, кто мог бы ответить, откуда это добро у голозадых. Но Улла-Халгу рядом не оказалось, поблизости ошивались несколько дикарей, которым было велено не спускать глаз с ненадежного союзника.

— Это чего? — спросил Ляков и для верности указал пальцем.

Кочевые переглянулись, один высоко поднял руки и прорычал невразумительно, другой ответил:

— Это быть большая бух. Ворота бух-бух. Стена бух-бух. Очень большая.

Передовая группа ушла, держась тени вдоль заборов, ненадолго все стихло. Ляков представил себе, как кочевые подкрадываются к дому, в котором мог бы и он сам дрыхнуть. Ощущение получилось не из приятных. А ведь выходит, что карлик и девчонка смерть от него отвели. Ну ладно, без помощи Лякова «гатлинг» они бы не уволокли, но ведь сломали бы, вывели из строя… Не успел старик додумать печальных мыслей, впереди оглушительно прогремели взрывы, столб рыжего света на миг взметнулся в той стороне, куда ушел передовой отряд.

Манисы пронзительно зашипели, дикари подняли крик и, ударяя ящеров пятками в бока, погнали к центру поселка. Те, кто должен был находиться рядом с сендером, залопотали, завыли на разные голоса. Они сердито глядели на Лякова и указывали копьями: туда, значит, кати!

Старик послушно врубил передачу, фары вспыхнули, осветив пустырь между оградами ферм. Сами фермы молчали, ни звука, ни огонька. Местные честно блюли соглашение и не вмешивались. Сендер, взрыкивая мотором на низкой передаче, устремился к занятому бандой дому, где уже шла перестрелка. Ляков держался середины свободного пространства между заборами. Дикари, радостно улюлюкая, скакали справа и слева от него, рыжее пламя отражалось в глазах манисов.

Взрывом динамитных шашек ворота разнесло в щепу, взрыв оглушил караульных, стерегущих въезд. Передовой отряд дикарей уже ринулся в атаку, кочевые в боевой раскраске вбежали во двор. С крыши из обшитого досками укрытия захлопали выстрелы. Одного кочевника пуля свалила в воротах, он рухнул на груду тлеющих обломков, и те, кто бежал следом, перепрыгивали через неподвижное тело. Распахнулись окна на первом этаже, показались стволы. Нестройный залп свалил еще нескольких кочевых, но они прибывали и прибывали. В окна полетели копья, стрелы густо сыпались из-за забора. Оперенные древки словно появлялись из ниоткуда, когда попадали в полосы света, расходящиеся от окон, — и снова пропадали, канув в темноту.

Отряды подручных вождей бросились к забору с разных сторон. Пока шла перестрелка во дворе, кочевые карабкались на ограду, перекидывали веревки с крючьями, лезли по ним, упираясь пятками в стену…

Двор кишел загорелыми телами, выстрелы из окон косили дикарей, в такую толпу можно было палить, совсем не целясь, пули и дробь легко находили жертвы. Больше десятка кочевых подступили к входной двери, налегли плечами… Дверь держалась. Байгу Скат со страшным ревом ударился в нее всем телом, петли хрустнули под его напором…

Бандиты продолжали отстреливаться, им больше ничего не оставалось. Левана никто не видел, а разыскивать его не было времени. Несколько человек выбрались из окон с тыльной стороны здания, ножами и прикладами проложили путь к мотофургону, влезли под защиту стальных листов. Водитель завел мотоциклетку, и бронированная сцепка медленно покатила через двор, плюясь зарядами огня и свинца. Дикари бросались на обшитые железом борта, кололи копьями, лупили дубинками. Их расстреливали в упор, весь прицеп мгновенно оказался забрызган кровью.

В ворота вкатил сендер. Усиленный стальной полосой бампер ударил в бок мотоциклетку, смял защищавший водителя кожух и расколол раму. Дикари рванули к опрокинутой машине, стали наперебой тыкать копьями в щели; несколько человек вскарабкались на крышу бронированного прицепа, ножами поддели крышку люка, открыли… Первого смел заряд дроби, выпущенный снизу, но дикари подбегали со всех сторон, лезли на прицеп, прыгали в люк. Внутри поднялся крик, в тесноте юркие кочевники резали бандитов ножами из катраньих плавников…

Ляков встал, взялся за рукоять «гатлинга» и полоснул длинной очередью по окнам первого этажа, потом налег, задирая ствол, — очередь прошла наискось вверх, и пули прошили дощатое гнездо. С треском раскололись доски, выстрелы на крыше смолкли.

Байгу поднял здоровенный брус, служивший перекладиной ворог и отброшенный взрывами к входной двери. Дюжий дикарь с натугой вскинул это тяжелое бревно на плечо и, качнувшись всем корпусом, ударил в дверь. Балка, вождь и дверь — все кануло внутрь. Там, в глубине здания, пронзительно взвыли кухарки. Дикари устремились в открывшийся вход, другие полезли в окна.

Ляков не стал ждать окончания штурма. Воины, окружавшие сендер, позабыли приказы вождя и ломанулись в дом — там началась резня, и они не желали отставать в этом деле от сородичей. Старик врубил задний ход, сендер выкатился из створа ворог, развернулся на пустыре, мазнув светом фар по грязным изгородям фермерских подворий… Ляков ехал довольно медленно, он надеялся, что его бегство заметят не сразу, и опасался за разбитую во время утренней погони ходовую часть.

Сендер нырнул в проход между оградами, вырулил на дорогу. Из-под забора метнулись смазанные тени, Ляков с перепугу дал газ и, разгоняясь, промчался мимо движущихся силуэтов… Что-то тяжко ударило его в затылок, перед глазами поплыли разноцветные пятна, нога соскользнула с педали газа, старик рухнул грудью на рулевое колесо. Сендер мягко ткнулся в ограду и заглох.

Когда Леван выскочил в коридор, Йоля уже добралась к лестнице, ведущей на крышу. Обычная лестница, сбитая из прочных реек; сейчас девушка прытко скакала по ней, ноги в грязных сандалиях так и мелькали. Леван вскинул карабин, пуля расщепила верхнюю перекладину, но Йоля уже сунулась в люк и одним прыжком оказалась на кровле, выложенной черными пластинками.

Леван бросился следом. Вскарабкался за девчонкой, держа карабин перед собой. Выставил наружу ствол, потом осторожно выглянул.

Йоля стояла спиной к раздробленной пулями дощатой надстройке, «беретта» в ее руке была направлена на Левана, и ствол не дрожал.

— Дядька, глянь в небо, — предложила Йоля.

Леван невольно кинул взгляд поверх ее головы — из туманного сумрака к небу медленно приближались два горящих красных глаза, огромных, каждый размером с человеческую голову.

Красноватые отсветы легли на мигом побледневшее лицо Левана, он захрипел. Ладонь, сжимавшая карабин, разжалась, оружие выпало, треснув бандита по колену — он не почувствовал боли. Страх, дикий страх охватил его, сжал ледяной лапой сердце. Прошлое настигло, прошлое нашло его здесь, ночная тварь явилась за ним в новое убежище. Леван убегал от невыносимого страха, спрятался в этой всеми забытой долине, но страх отыскал его и здесь. Он больше не был атаманом, не был бесстрашным бойцом, способным в одиночку броситься на толпу врагов, он был маленьким, очень маленьким, да просто крошечным человеком, напуганным насмерть, а хотел бы стать еще меньше, забиться в темный угол, в щель, где его не заметить страху, плывущему с неба.

А красные огни надвигались, они видели Левана, такого маленького, такого крошечного, — всё равно видели! Ночь летела к нему, с шорохом и треском рассекая воздух.

Маленький испуганный Леван свалился, ударился о ступеньку, рухнул на пол и пополз прочь от люка. Он втягивал голову в плечи, он торопился изо всех сил, он спешил… куда? К Сане. К ее покорности, к ее мягким успокаивающим объятиям. Чего он хотел сейчас? То ли забыться в ее теплой постели, то ли ударить по лицу, увидеть страх в глазах, чтобы собственный испуг растворился в ее страхе.

Бледный, трясущийся, он вполз в комнату. Сана стояла одетая, на смятой постели лежал наспех увязанный узелок.

— Ты больше не будешь меня бить, — отчетливо произнесла она. И подняла пистолет.

— Сана… — прохрипел Леван. И не смог найти других слов.

— Ты больше не будешь меня бить, — повторила она, нажимая на спусковой крючок.

Байгу Скат всегда был первым в бою, вот и теперь первым ворвался в дом. Он скинул придавивший его тяжелый брус, которым вышиб дверь, и вскочил. Сорвал с пояса дубинку, усаженную загнутыми гвоздями, и заорал. Его крик был обращен одновременно к двум мирам — нижнему, где враги, и к верхнему, где духи предков. Враги обязаны были выйти на бой и дать себя убить, предки должны были радоваться тому, что у них такой славный наследник. Когда число убитых врагов превысит положенную меру, духи пришлют ската — чудовище, скользящее в буре, — и оно унесет отважного Байгу в верхний мир. Тогда другие будут орать для него внизу, а он, великий Байгу, станет радоваться боевым подвигам потомков.

На крик в коридор выглянул Кудря. Байгу ринулся на него, потрясая дубинкой. Кудря не хотел драться с разъяренным людоедом. Пуля, выпущенная из «гатлинга», задела плечо, рана была пустяковая, но крови натекло порядочно, и парень решил, что этого достаточно, чтобы выйти из боя. Он почти не высовывался и подумывал, как бы половчей убраться в безопасное место. Тут-то он и подвернулся Скату. Видя летящую к нему дубинку, Кудря охнул и, защищаясь, выбросил навстречу ружье. Ржавые гвозди впились в приклад, оружие вывернулось из окровавленных скользких ладоней бандита.

Парень, пригнувшись, метнулся в зал, а Байгу на миг замешкался, разглядывая намертво сросшиеся дубинку и ружье. Потом бросился в погоню. По дороге он лупил по стенам и косякам, чтобы расколоть приклад и отбросить обузу. Кудря мчался, спотыкаясь, перепрыгивая лавки, Скат был быстрее и ловчее, но в последнее мгновение Кудря сумел опрокинуть ему под ноги лавку, и вождь упал, а преследуемый нырнул в кухню, где тут же завизжали женщины. Кухарки и любовницы бандитов вооружились всем, что нашлось под рукой, ну а самые сметливые давно обзавелись собственными стволами — на кухне имелось полдесятка разнокалиберных ружей и самострелов.

Вид окровавленного Кудри, преследуемого здоровенным людоедом, напугал женщин, но отчаяние придало им решимости. Когда Байгу шагнул через порог, его встретил дружный залп, а промахнуться, стреляя в такую крупную мишень, было сложно. Скат рухнул, а Кудря заорал:

— Чего ждете?! Заряжайте снова!

Улла-Халгу в бой не спешил. Такие дела он предоставлял храбрым дуракам вроде Байгу Ската. Великий вождь вошел в дом, когда вход был очищен, а в ближайших помещениях уже собралась толпа воинов. Бандитов в комнатах перебили, оставался последний очаг сопротивления — кухня. Кудря велел завалить вход столами и приготовленными на растопку поленьями, получилась внушительная баррикада, так что дикари, уже пролившие достаточно крови, не спешили соваться туда, где им могли оказать яростное сопротивление. Они утешали себя тем, что на кухне женщины, а с ними гордые сыны пустыни не хотят сражаться. Да еще на второй этаж никто не поднимался — привыкшие жить на плоской земле дикари не любили лестниц.

Когда в дверях показался Улла-Халгу, воины разразились дружным воем, славя вождя и собственную отвагу. Они сложили к ногам мальчишки груду трофейного оружия — изломанного, забрызганного кровью.

Уголек воздал хвалу храбрым воинам и велел искать припасы в подвале. Однако луда кочевые спускаться не решались. Вся их жизнь проходила под ярким солнцем пустыни, а ночь считалась временем страха. Когда солнце скрывалось и опускалась тьма, они разводили костры, к которым слетались духи предков, духи и хранили тех, кто собирался у огня. Если еды было вдоволь, кочевые пели и радовались сытым желудкам. Когда есть было нечего — пели и горевали. Пляски и пение проходили среди костров на сухой теплой иловой пыли, а сырой темный подвал пугал дикарей, как ночь без костров. К тому же туда вела лестница, столь нелюбимая народом равнины.

Вот тут-то и пришло время Угольку показать себя. Вождю всегда по силам то, что недоступно простым воинам, — это всем известно. Когда выяснилось, что воины боятся спускаться по лестнице, великий Улла-Халгу принял гордый вид и потребовал факел. Он первым ступит в сырое подземелье!

Один из воинов робко напомнил, что на кухне остались люди.

— Туда отправился храбрый Байгу, — закончил кочевник.

— Когда Байгу охотится, ему нельзя мешать, пусть продолжает свой бой, — решил Уголек.

— Там тихо, а когда Байгу ведет бой, это слышно очень хорошо.

— Ты думаешь, Байгу мертв?

Воин пожал плечами. Он был из рода Байгу и приходился Скату дальним родичем, поэтому обязан был позаботиться о своем вожде. С другой стороны, если Скат в самом деле мертв, вождем станет кто-то из его близких — почему бы и не этот самый воин?

— Если они убили Ската, значит, они храбры и достойны уважения, — заключил, тряхнув косичками, великий Улла-Халгу. — Пусть живут. Дайте факел и следуйте за мной.

Его интересовали только припасы из подвала. Если он принесет великую добычу, то закрепит положение главного вождя к северу от Корабля. Факел тут же был зажжен, и великий вождь пошел к лестнице. Он достаточно пожил среди людей мокрой земли, навидался всяких лестниц и побывал в разных подвалах, так что спуск его ничуть не волновал. Однако земляки должны были правильно понимать: сейчас Улла-Халгу совершает подвиг. Поэтому вождь не спешил — сперва призвал духов, выразительно оглядел притихших сородичей… и уж потом направился к лестнице.

Уголек спустился в подвал и поднял факел выше. Перед ним вдоль стен громоздились мешки, куда ни глянь — приятно округлые бока. Это все принадлежит ему, великому вождю Донной пустыни. Здесь хватит еды для всех — и для тех, кто принял участие в походе, и для тех, кто отказался. Улла-Халгу накормит всех! Он научит людей сухой земли варить кашу и тушить овощи, он станет отцом народа. А в итоге никто не захочет слушать родовых вождей и старейшин, коли они посмеют сказать хоть слово против воли великого Улла-Халгу!

Он развязал тесемки на верхнем мешке и отдернул ткань — золотистое зерно потекло между пальцев. Уголек щупал упругие бока мешков и мечтал. Он даже о Йоле забыл, хотя собирался взять ее в жены. Теперь только вспомнил! Хорошая Йоля, смелая и умная. Такая жена будет очень полезной, она храбрая, она ведет себя почти как люди Донной пустыни, а еще она знает все тайны людей мокрой земли и хороню разбирается в устройстве оружия!

Улла-Халгу позвал воинов, велел выносить мешки и грузить на манисов. Богатая добыча.

— И еще, — добавил он, — найдите Йоллу! Она добыла нам Много Смертей, так что говорите с ней как подобает, с уважением! Позовите Йоллу ко мне, но чтобы она пришла по-хорошему. Если же по-хорошему никак не получится, то приведите все равно.

Будущая отличная жена великого вождя — пока что упрямая и своенравная девушка. Нужно время, чтобы избавить ее от недостатков, это Уголек понимал и не собирался торопить события. У него достаточно времени впереди, и все это время люди сухой земли будут есть его добычу.

Кочевники спустились в подземелье. Сперва с опаской, потом разглядели большую добычу и повеселели. И верно, Улла-Халгу великий вождь!

Несколько человек отправились искать Йолю на втором этаже.

Сана схватила узелок и поспешила к двери. Задержалась на миг, чтобы пнуть неподвижное тело, распростершееся в быстро растекающейся крови. Она сожалела лишь об одном: что убила Левана так быстро. Он внушал женщине слишком большой страх. Чтобы избавиться от этого страха, ей хотелось убивать атамана снова и снова, проделать это сто, тысячу раз. Может, тогда страх сгинет и дрожащая забитая тварь снова превратится в красивую веселую Сану — такую, какой она была до того, как в поселке появился Леван? Она пнула мертвеца еще раз…

Внизу выстрелы гремели все реже, а дикари завывали все громче — это означало, что бой вот-вот закончится и Сане нужно торопиться. Она с сожалением отступила от мертвого тела и выскочила в коридор. Когда пробегала мимо комнаты Снулого, расслышала приглушенное мычание и хрип. Пытаясь освободиться, бандит так затянул удавку, что едва мог дышать. Сана заглянула — и не поверила собственным глазам. В этом доме можно было ожидать чего угодно, но не такого. Удивленная, она встала на пороге, хлопая глазами.

Снулый из последних сил замычал в кляп. Женщина решительно бросилась к кровати, схватилась за веревки, связанный натужно задышал… В темноте было плохо видно — отсветы горящих во дворе факелов едва проникали через окно. Сана нащупала веревку, затянутую на шее мужчины, подсунула кончики пальцев под нее, ослабила петлю. Потом размотала тряпки на лице Снулого.

— Нож, — коротко бросил он.

Сана заметалась по комнате в поисках ножа, нашла — широкий складной нож был воткнут в столешницу красивого стола с гнутыми ножками. Женщина разрезала веревки на руках Снулого, он отобрал нож и освободился.

— Сана… Ты… А я уж боялся, что никто обо мне не…

— Леван мертв, — перебила Сана. Ждать, пока медлительный Снулый выскажется, было некогда. — В доме полно дикарей. Сейчас будут здесь. Бежим?

Снулый, как обычно, не тратил времени на разговоры — встал и бросился к двери. Хотел было бежать к лестнице, но Сана ухватила его сзади за рубаху, дернула и увлекла в противоположную сторону — мимо лестницы, ведущей на крышу, в дальний конец, который заканчивался глухой стеной. У стены стоял двустворчатый шкаф, грязный, с облупленной краской на дверцах. Дверцы были крест-накрест заколочены досками.

Сана первой подбежала к шкафу, дернула створки, дряхлая мебель издала протяжный скрип. Снулый отстранил Сану, одним рывком сорвал доски, распахнул дверцы. У шкафа отсутствовало дно, в темноте угадывался круглый люк. Снулый сунул голову в пыльное нутро шкафа, присел и разглядел металлические скобы, вмурованные в стену. Внизу вопли дикарей заглушил дружный залп из полудесятка стволов — это Байгу, преследуя Кудрю, ворвался на кухню.

Снулый буркнул: «Еще держатся…» — и стал спускаться, Сана за ним. Узелок со скарбом она держала зубами, он был маленький и нетяжелый. Ничего из подарков Мархада, которые позволил оставить Леван, Сана не взяла, лишь самое необходимое. Ей хотелось оставить в этом доме все, что связывало с прежней жизнью, с обоими последними любовниками — и Мархадом, и Леваном. Плохая часть жизни, наполненная разочарованиями и страхом, страхом, страхом… Сана не знала, убит ли ее страх тем выстрелом, который оборвал жизнь атамана. Пусть при ней не будет ничего напоминающего о былом страхе. Почему-то подумалось, что рядом со Снулым ей не будет страшно. С ним она казалась себе сильной и уверенной. С чего бы это? Сана не понимала. Может, потому что жизнь Снулого побывала в ее руках? Потому что она избавила его от страха?

Лезть пришлось довольно глубоко, заметно ниже первого этажа дома. Скобы в стене были старые, из-под рук и ног во время спуска летели труха и ржавчина, но железки все еще держались крепко. Снулый достиг дна, отступил от лестницы, помог спуститься Сане. Она нашарила нишу в стене — там была свеча в треснутой глиняной плошке. Когда огонек в руке женщины разгорелся, Снулый понял, что находится в очень древнем месте, это подземелье соорудили еще до Погибели. Беглецы стояли посередине круглого зала, из которого уводили в темноту туннели со скругленными сводами, у стен валялись разбитые ящики, ржавые продавленные трубы и прочая рухлядь.

— Об этом месте никто не знал, Мархад мне одной сказал, — пояснила Сана. — Здесь есть выход на поверхность… Сейчас, погоди… — Она прошла в угол, разгребла мусор, покопалась под старьем и вытащила звякающий сверток. — Здесь золото, Снулый, — обернувшись, показала находку спутнику, — возьми. Только не бросай меня.

— Не брошу, — глухо произнес севшим голосом Снулый, — никогда.

Она отдала сверток и, пригнувшись, нырнула в один из темных туннелей. Снулый зашагал за дрожащим огоньком свечи. Потом проход изменился — свод просел, сверху осыпался грунт, так что пришлось ползти на четвереньках. Снулый полз, глядя на колыхающийся перед ним зад Саны, и думал, что всю жизнь до сих пор поступал неправильно. Сколько он себя помнил — был верным и служил. Кому? Хозяину. Хозяев Снулый менять не любил, но если приходилось, то и новому служил с той же преданностью, что и прежнему. И что получил взамен? Вот Сана — не хозяин, но спасла его, вырвала из объятий смерти. Снулый решил, что всю оставшуюся жизнь будет верен ей. Ей одной, и никому больше. А быть верным он умел.

Тут женщина остановилась, и он ткнулся лбом в ее прелести. От неожиданности охнул. Звук вышел странный, Снулый сам себя не узнавал — даже голос как-то изменился, прозвучал… нежно, что ли.

— Здесь наверх выбираемся, — объяснила Сана. — Погоди, дурачок, у нас еще будет время для этого.

Она поняла его прикосновение по-своему, и Снулый не стал спорить. В конце концов, может, Сана была очень даже права. А она уже поползла по каменистой осыпи куда-то вверх, огонек свечи пропал. Снулый поспешил за спутницей — они выбрались на поверхность. Вокруг громоздились какие-то трухлявые доски, старые шины и прочий хлам. Подземный ход привел на свалку. Рядом темнела ограда фермерского хозяйства, шум сражения долетал из-за нее. Значит, они где-то посередине поселка, довольно далеко от бандитского логова.

Сана нащупала ладонь Снулого, крепко сцепила пальцы. Это прикосновение показалось ему неожиданно приятным, на душе сделалось тепло и легко, а от страха, который преследовал по ночам, не осталось и следа.

Они встали и осторожно двинулись, держась за руки, вдоль забора. Свернули за угол… Потом Снулый услыхал звук двигателя, по ограде мазнул свет фар — приближался сендер. Беглецы присели. Сендер поравнялся с ними, за рулем был Ляков. Снулый и Сана бросились на дорогу, но старик не оглянулся и, кажется, прибавил газу. Снулый высвободил руку, нащупал под ногами твердый предмет размером с кулак и швырнул вслед сендеру. Ком земли, ссохшийся до каменной твердости, угодил старику в затылок. Ляков поник, и сендер, вильнув в сторону, ткнулся в забор. Снулый помчался к машине, Сана бежала следом.

Бандит распахнул дверцу и поднял ногу, чтобы пинком вышвырнуть старика на дорогу… но что-то его удержало. Что? Снулый сам себя не понимал. Он решил служить Сане и хранить верность ей одной, при чем здесь хромой старикашка?

Ляков открыл мутные глаза и пролепетал:

— Не надо! Кочевые… поймают… съедят ведь…

Снулый опустил ногу и аккуратно подтолкнул Лякова, сдвигая с водительского места. Сел и буркнул:

— Лучше я поведу.

Сана забралась на заднее сиденье, устроилась там и вдруг длинно, со всхлипом, вздохнула. Завеса туч над головой разорвалась, ненадолго выглянула луна. Снулый обернулся, поймал взгляд женщины — в этом взгляде было одобрение и что-то еще. Но Снулый не знал таких слов, чтобы описать то, что прочел в глазах Саны. Он ведь был не мастак говорить, поэтому молча кивнул и врубил двигатель.

В прорехе между тучами показалось что-то массивное. Широкий и длинный силуэт проступал в дымке, подсвеченной лунным сиянием, но Снулый не смотрел вверх — он уже разворачивал сендер, чтобы убраться подальше из этой долины. Потому и не разглядел корпус старого автобуса, подвешенный к раздутой газовой полости, похожей на гигантскую колбасу. И уж тем более не мог прочесть выведенное на автобусном борту слово «Каботажник».

Когда Леван свалился в люк, Йоля почувствовала удовлетворение. Она, конечно, просила Чака вывесить с борта термоплана фонари наподобие красных глаз страха, но уверенности, что все сработает, не было. Тогда пришлось бы Левана из «беретты» шлепнуть, а это скучно.

Однако вышло очень даже замечательно. Ей именно этого и хотелось — чтобы Леван вспомнил, где ее, Йолю, бросил. Но времени порадоваться как следует не оставалось — нужно было выполнять обещание, данное карлику. Он-то свою часть работы сделал, появился точно в срок. Йоля повернулась и побежала навстречу красным огням, спускающимся с черного небосвода. Лампы Чак накрыл рамками, сплетенными из проволоки, а на проволоку натянул выкрашенные красным ползуньи шкуры. Между собой огни соединял прочный шест, закрепленный на конце причального троса. Под шестом болтался якорь — переплетенные арматурные прутья, изогнутые крючками; концы их были остро отточены и покрыты зазубринами. Этой «кошкой» карлик не раз пользовался, чтобы швартоваться там, где не имелось приготовленных причальных штанг.

Йоля поймала раскачивающуюся «кошку» и поволокла к разбитому очередью из «гатлинга» караульному посту.

— Эй, скорей давай, красотка! — пискнул сверху Чак. Его крошечный силуэт возник над головой Йоли посередине светлого прямоугольника раскрытой дверцы гондолы. — Не нравится мне это дело! И место не нравится! И орут там, внизу, это не нравится тоже!

Пока что на «Каботажник» никто не глядел — кочевые как раз ворвались в дом, у них и внизу хватало забот. Но когда идет бой, безучастных наблюдателей не бывает, достается всем, кто окажется поблизости. А газовая полость — штука очень уязвимая, с такого расстояния и стрелой можно, пожалуй, проткнуть. Поэтому карлику не терпелось убраться подальше от места схватки.

Йоля всадила загнутый крюк в основание дощатого гнезда, под стальную полосу, которую бандиты прибили к кровле и залили смолой. Для верности выбрала слабину и намотала трос на торчащие обломки досок. Трос натянулся и задрожал в ее руках — налетел порыв ветра и поволок термоплан.

— Готово! — заорала она. — Меня-то забери отсюда!

Из темноты свалилась, разворачиваясь в движении, веревочная лестница. Нижние ступеньки сухо щелкнули напоследок, едва не треснув Йолю по голове. Она увернулась, поймала раскачивающийся конец, поставила ногу на дощечку, служившую нижней ступенью, и вцепилась обеими руками в тросы.

— Давай, Чак! Давай!

Чак врубил двигатель, термоплан вздрогнул, разворачиваясь. Винты и ветер повлекли его на юг, швартовочный трос натянулся и загудел, Йоля закачалась на весу. С сухим протяжным треском крыша стала разъезжаться, порядочный кусок, выложенный пластинами солнечных батарей, вместе с обломками дощатого укрытия для стрелков оторвался и медленно поплыл вверх и в сторону… Двор с догорающими факелами, орущие кочевники, клубы пыли, дом с развороченной кровлей — все это медленно разворачивалось и уходило вниз, а небо, дышащее прохладной сыростью, насыщенное ветром и простором, опускалось, принимая Йолю в объятия.

Йоля летела в темноте. Рядом с ней вверх возносился обломок кровли, с него осыпались куски досок, щепки, гвозди, застывшие капли смолы… Йоля летела, и это ощущение захватило ее. Ничего подобного с ней прежде не случалось — вот так парить, не чувствуя твердой земли под ногами, качаться и возноситься выше и выше среди порывов ветра… это было чудесно и не похоже ни на что иное. Йоля улыбалась, подставляя лицо упругим ладоням ветра.

Пустошь медленно поворачивалась под ней, едва различимая в ночной тьме линия холмов на горизонте заваливалась набок… В груди разгоралось неведомое доселе чувство, ощущение полета и невероятной свободы. В небе не было страха!

— Эй, ты еще там? — окликнул сверху карлик. — Лезь сюда, хватит болтаться, как наживка на крючке!

Йоля счастливо вздохнула и медленно поползла по лестнице к гондоле, сделанной из старого автобуса. Чак поджидал ее у дверного проема, подхватил под руку, помог перевалить через порог.

— Спать хочу, устала, — заявила Йоля. — Есть у тебя где поспать?

— Туда, назад иди, найдешь койку, — буркнул карлик и тут же исчез.

Он побежал переключать редуктор, чтобы подтянуть добычу на лебедке — Чаку не терпелось поглядеть, что он заполучил. Кусок кровли болтался под днищем старого автобуса, и вожделенные фотоэлементы были там.

Йоля, зевая, побрела по коридору в хвостовой отсек гондолы. Койка Чака была коротка для нее, ноги свешивались, но это не могло помешать уставшей девушке мгновенно уснуть.

Разбудил ее грохот под днищем.

Она открыла глаза, нащупала рукоять «беретты» и улыбнулась. Йоля чувствовала себя счастливой, и причиной было даже не возвращение пистолета, подаренного лучшим во всей Пустоши человеком. Рядом с Йолей в окне раскачивался горизонт — она летела!

Чак сидел в коридоре над раскрытым люком, под которым тарахтел редуктор.

— Опять чего-то барахлит, — буркнул он, — беда! А «Каботажнику» сейчас большая работа предстоит.

— Это какая еще работа?

— Нас ветром на юг несет, к пустыне. Там сейчас холодный ветер с севера встречается с горячим воздухом, который над Донной пустыней собрался, от этого начинаются бури и вихри, нам нужно сворачивать и на север против ветра уходить, — пояснил карлик, вытирая перепачканные машинным маслом ладони. — Вот вырвемся из этого потока, отыщем местечко, где нет облаков, там испытаю солнечную батарею. Я за ночь уже всё собрал!

— Так ты и не ложился, что ли?

— Не утерпел. — Чак широко улыбнулся. — Очень уж хотелось поскорей фотоэлементы осмотреть. Идем в рубку, я тебе покажу, как там что устроено, да вздремну маленько.

Устройство рубки Йолю не впечатлило — ничего здесь не было особенно удивительного. Даже немного обидно, что летающее чудо, «Каботажник», управляется такими простыми рычагами и кнопками, будто обычный сендер.

Йоля сказала об этом Чаку, тот обиделся:

— Подумаешь, кнопки обычные! Зато мы летим! Ты в окно, в окно гляди! Видишь, какой простор? Эх, вот отыщем местечко, где солнце светит, я установлю солнечную батарею… вот тогда… А пока гляди в окошко, любуйся. Главное, запомни: в мое кресло не садиться! Это строго, на этом месте я один сижу, хозяин «Каботажника».

Окна в рубке были и впрямь широкие, и вид из них открывался обалденный. Конечно, Йоля не послушала карлика и развалилась в его кресле, да еще ноги в истрепанных сандалиях задрала на приборную доску. А потом залюбовалась — перед ней было небо, ничего, кроме неба. Облака змеились, расслаивались, перемешивались и складывались в чудные фигуры. Ветер нес их на юг. А термоплан с натугой пробирался против ветра, навстречу фантастическим фигурам, сотканным из белых и серых облаков.

Проспал карлик недолго, потому что редуктор, упрятанный под днищем автобуса, работал неровно, время от времени что-то там внутри лязгало, и сотрясение передавалось на корпус. Но главное было сделано — термоплан вырвался из воздушного потока, который нес его навстречу бурям. Чак стравил немного газа, «Каботажник» пошел на снижение — если у земли не такой сильный ветер, можно будет перевести двигатель на пониженную передачу.

Покинув рубку, Йоля пошла вдоль борта, заглядывая в окна — серая Пустошь расстилалась перед ней, скалы, рощи, высохшие русла ручьев и оплетенные ползучими побегами руины уплывали назад, за корму «Каботажника». Ветер тугими струями врывался в окна, трепал волосы, нес сырую свежесть и странные запахи… Над термопланом вились облака — сгибались, вытягивались серыми змеями и складывались в причудливые спирали. Небо было полно движения, полно жизни. Земля же оставалась неподвижной и серой. Она словно замерла, затаилась в страхе перед фантастическими зверями, сотканными из облаков.

Потом показалась вереница темных точек, ползущая по степи. «Каботажник» плавно снижался навстречу кочевникам, везущим на манисах захваченную в поселке добычу — труху, тряпье и камни, которые фермеры насовали в мешки. Но дикари были довольны, они еще не знали, что именно им удалось взять в подвале бандитского дома. Сюрприз случится, когда возвратившиеся с победой герои вскроют мешки в родных стойбищах и увидят, что силой злой магии их великие трофеи обращены в прах…

Кудря, обласканный и перевязанный кухарками, вывел женщин из разоренного дома во двор и велел грузиться, а сам сел за руль мотофургона. В бронированный прицеп женщины снесли жалкий скарб, который им удалось собрать после ухода дикарей. Они решили ехать на север, обогнуть ущелья с источниками ядовитого пара и искать новое пристанище.

Когда они уедут, в дом явятся фермеры, и Кижан, потирая здоровенный фингал, объявит:

— Вот что, мужики. Нам теперь нужно жизнь как-то налаживать. В этом доме всегда банда обреталась, не одна, так другая. А я вам предлагаю своим умом зажить, бандитов больше не допускать. Соберем денег, кто сколько может, и когда пройдут дожди, снарядим караван в Херсон-град. Оружия купим, сендеров быстрых хотя бы парочку. Ну, чтобы было чем от бандитов отбиваться, если пожалуют. Да и кочевые тоже — если повадились сюда, то теперь уж будут снова и снова набегать. Так что оружие понадобится. Может, еще и людей с собой из Херсон-града приведем. Надежных, я имею в виду, не бандитов каких, некроз их обсыпь, а правильных работников, послушных, верных. Что скажете, соседи?

Кижан не станет говорить, что к югу от их круглой долины проходит торговый тракт, не слишком оживленный, но добычу там взять можно. Ну а имея запас оружия, быстрые сендеры и нанятых в Херсон-граде работников — почему бы не попытать счастья на большой дороге самим? Этого Кижан не станет говорить. Зачем? И так понятно, все соседи намек поймают с лету и дружно одобрят.

«Каботажник» плыл, спускаясь с бушующих небес, навстречу веренице тяжело груженных манисов. Передовые кочевники, завидев снижающийся аппарат, скинули со спин ящеров мешки, вскочили сами и помчались наперерез. Первым скакал Улла-Халгу, тонкие косички вились и прыгали по плечам, он кричал высоким голосом, размахивая копьем…

Йоля не слушала, она любовалась жизнью неба. Облака текли, как песок меж пальцев, они выстраивались необъятными громадами, тут же рушились, расползались, ветер снова и снова громоздил мягкие стены и башни, чтобы тут же обратить их в бесформенное месиво.

— Йолла! — донеслось снизу. — Йолла, вернись!

Великий вождь выкрикивал какие-то посулы, клялся, что сделает ее повелительницей Донной пустыни к северу от Корабля. И к югу от Корабля тоже. Что он объединит племена и захватит сам Корабль. Что вооружит мужчин сухой земли захваченным на Корабле оружием и поведет их великим походом на мокрую землю, всех убьет, победит, уничтожит — всех! Для нее!

Йоля даже не глянула вниз. Она знала, что не вернется. Не важно, что кричит Уголек, — нет таких слов и обещаний, которые могли бы заставить ее сойти с живого неба на мертвенно-серую, бесцветную землю, находящуюся во власти страха. В плавных, постоянно меняющихся изгибах белого и серого над головой ей чудились таинственные знаки, намек на новые приключения и новые встречи.

Облачная завеса лопнула и раздалась в стороны, в прорехе показался ослепительный диск солнца. И тут же радостно заверещал Чак — стрелки на датчиках собранной им солнечной батареи дрогнули. Совсем немного, чуть-чуть, но батарея жила, она принимала солнечный свет и рождала электрическую энергию.

— Ого-го! — кричал Чак. — Ого-го-го! Полетим! Ну, теперь полетим!

«Полетим, — подумала Йоля, — без страха».

Персонаж романа В. Ночкина «Власть оружия»