Вообще-то, как всем известно, август числится летним месяцем, и это так и есть. Школьные каникулы продолжаются, солнце еще греет вовсю, вода теплая и вполне можно купаться и загорать. Конечно, в августе частенько идут дожди, но по большей части теплые. Кроме того, после этих дождей начинают появляться грибы, которые очень интересно собирать.

Именно к таким августам привык Петька Зайцев, пока отдыхал под Москвой на даче у маминых родителей, дедушки Миши и бабушки Зои. Так продолжалось, наверно, все двенадцать лет Петькиной жизни. Во всяком случае, столько, сколько он себя помнил. Другие ребята за это время успели и в детские лагеря съездить, и на юг, к морю, а некоторые даже за границей побывали. А вот Петьку каждый год отправляли на дачу — и больше никуда. Ему, конечно, нравилось, что в дачном поселке он знал всех ребят и с большинством дружил. И сам поселок знал, и речку, и лес, и все окрестности не хуже, чем места вокруг своего родного дома в Москве. Иногда, когда какой-нибудь прохожий или проезжий спрашивал его, как пройти или проехать туда-то и туда-то, Петька мог все это подробнейшим образом рассказать. И не раз слышал от людей: «Толково объяснил, сказано — местный!» Петьке это нравилось, и он никогда в таких случаях не сознавался, что москвич. В общем, дачу маминых родителей он считал как бы второй родиной.

Но с подмосковными дачами, к сожалению, бывают неприятности. Зимой, когда все живут в городе, туда зачастую забираются бомжи, воруют вещи, а также картошку и всякие там соленья-варенья, которые хозяева на зиму не увозят. Но бывают случаи и похуже.

Именно такой и произошел с дачей Петькиного дедушки — маминого отца. Бомжи забрались в домик, напились пьяными, а потом решили переночевать. Один из них при этом закурил, спьяну уронил непогашенную сигарету — и случился пожар. В общем, и бомжи сгорели, и дача. Сколько хлопот и неприятностей после такого бывает — каждый может сам догадаться. Дедушке и с пожарными пришлось дело иметь, и с милицией. Ну и, конечно, думать о том, как новую дачу построить на старом участке, — а это дело очень не простое и, главное — дорогостоящее.

Конечно, до начала лета восстановить дачу не удалось, и после того как в школе кончились занятия, встал вопрос: куда же отправлять Петьку? Ясное дело, на заграничный курорт его с мамой не пошлешь — денег таких нет. Да и в оздоровительный лагерь — тоже. Вот тогда-то папа и вспомнил, что у него самого мама есть. То есть еще одна Петькина бабушка, которая жила где-то далеко от Москвы, в деревне, со своим старшим сыном дядей Федей и его семейством. А второго дедушки у Петьки не было, он уже умер.

Дядю Федю Петька несколько раз видел, когда он зимой в Москву приезжал, а вот бабушку Настю — никогда. И ни с кем из семьи дяди Феди он ни разу не встречался. Хотя, говорят, они пару раз летом приезжали, когда Петька был на даче, но гостили только в городе — по магазинам бегали.

Дядя Федя не один раз приглашал москвичей на лето в деревню. Рассказывал, какая у них речка и сколько в ней рыбы, какой у них лес и сколько там грибов и ягод, наконец, про корову Дуську рассказывал, какое у нее вкусное молоко. И папа ему поддакивал. Вроде бы и все остальные говорили, что это очень здорово — съездить в такую глубинку, где все еще не испорчено цивилизацией в отличие от Подмосковья. Но когда приходила весна, а потом лето, все сызнова отправлялись на дачу. Один раз — то ли в прошлом году, то ли в позапрошлом — Петька спросил у мамы, почему они не едут к бабушке Насте. А мама ответила, что она лично там бывала всего один раз и больше не поедет ни за что и никогда. Потому что там масса комаров, мух, слепней, оводов, от которых с ума сойдешь, в лесу энцефалитные клещи водятся, которые незаметно прыгают за шиворот и впиваются в тело. Потом от этого укуса происходит опасная болезнь, и человек может остаться парализованным или даже умереть. И еще там на болотах змеи водятся.

Папа тоже в родное село ездил не часто. Потому что очень много работал. Иногда целый год — и без отпуска. Даже летом только на выходные приезжал на дачу, а так все время пропадал на фирме. Теперь ему и вовсе надо было работать за двоих, чтоб хватило денег на восстановление дачи.

Но не оставлять же Петьку на все лето в Москве? В общем, решили, что папа отвезет Петьку к бабушке Насте и дяде Феде. Мама начала возражать, опять вспоминать про всяких там насекомых и змей, но папа настоял на своем. Он взял на работе отпуск на трое суток и повез Петьку на Север.

Конечно, Петьке было поначалу немного страшновато. Все-таки мама сумела его напугать. Но потом стало интересно. Во-первых, Петька впервые ехал не на подмосковной электричке, а на настоящем поезде дальнего следования. То есть на таком поезде, где едут долго-долго и не только в окно смотрят, а кушают, пьют чай и даже спят в вагоне. К тому же Петька упросил папу, чтоб он ему разрешил спать на верхней полке. Особенно интересно стало, когда стемнело. За окном проносились незнакомые места, светились какие-то тусклые огоньки маленьких деревень и поселков, а иногда и вовсе ничего не светилось, только таинственный черный лес стеной стоял. Иногда поезд проезжал через большие города, останавливаясь у освещенных вокзалов, и Петька глядел через стекло на пассажиров, носильщиков, милиционеров, железнодорожников, которые ходили по перрону среди ночи, и слушал, как какая-то тетка объявляла по радиотрансляции, что, мол, такой-то скорый поезд отправляется с такого-то пути тогда-то. Самые обычные слова в ночной тьме звучали таинственно и даже жутковато.

В конце концов Петька заснул, ощущая себя очень счастливым человеком.

Однако назавтра, когда Петька проснулся, настроение у него сразу упало. Из Москвы они уезжали солнечным, хотя и прохладным днем, а тут моросил мелкий холодный и очень противный дождь. Вот под этот дождь ему и пришлось вылезать из вагона. Даже с поднятым капюшоном на куртке, как осенью, а ведь июнь на дворе! И вокзал тут был малюсенький, деревянный — прямо избушка на курьих ножках…

Одно хорошо — почти сразу же к поезду подошли дядя Федя и его большущий сын Игорь. Петькин папа, конечно, тоже не маленький, но и дяде Феде, и его сыну в росте и силе явно уступал. Они так быстро и легко дотащили вещи до старенькой «Нивы», что Петька с папой и глазом моргнуть не успели. Потом все в эту машину погрузились и покатили сперва по асфальтированному шоссе. Километров тридцать, а то и сорок проехали — и почти все время с обеих сторон лес стоял. Раза два только через какие-то села проскакивали. Потом свернули с шоссе, и началась гравийка, сухая и довольно ровная. По ней еще двадцать километров — и въехали в село. Петька думал, что уже все, приехали, но оказалось, что надо еще десять километров мучиться, только уже не по гравийке, а по грунтовке, то есть по дороге, у которой вообще никакого покрытия нет, кроме грязи, конечно. К тому же эта дорога через лес шла, по просеке, и было видно, что по ней мало кто ездит. Петька даже испугался, что если они тут завязнут, то им ночевать в лесу придется.

Но «Нива» — это все-таки внедорожник. То есть ее специально придумывали для того, чтоб она умела ездить где угодно, даже по такой жуткой дороге. Поэтому она не застряла и доехала куда надо. Короче, в деревню Угол, где и обитали бабушка Настя, дядя Федя, Игорь, а также тетя Наташа и Лена. Тетя Наташа — это жена дяди Феди, а Лена — младшая сестра Игоря, но постарше Петьки — ей четырнадцать исполнилось.

Конечно, поначалу Петьке тут очень не понравилось. Особенно после того, как папа уехал. Погода все не улучшалась, на улицу без резиновых сапог не выйдешь, хорошо еще, хоть до туалета деревянный тротуар проложили. Лето на дворе вроде бы, а надо печку топить, чтоб по ночам холодно не было. А в доме что делать? Видака нет, компьютера нет, даже книжек почти нет. Только телевизор смотреть можно, да и то всего две программы. К тому же с собой Петька почти ничего развлекательного не привез. То есть, конечно, привез, но все это в основном пригодно для жаркого, сухого лета, когда можно играть на улице и купаться в речке. На бадминтон, футбольный мяч, маску с ластами, водяной пистолет и удочку ему сейчас даже смотреть не хотелось. Единственное, что пригодилось, так это солдатики и коробка с «Лего». Но чтоб в них играть, можно было и вовсе не уезжать из Москвы! Конечно, Петька сейчас уже каялся, что не захотел брать с собой игровую приставку «Денди», но сделанного не воротишь.

Правда, у хозяев имелись свои, старые средства развлечения: шашки, шахматы, домино, карты и лото. Но во все эти игры Петька либо вовсе играть не умел, либо умел, но плохо. К тому же и дядя Федя, и тетя Наташа, и бабушка Настя, и Игорь с Леной все время какими-то делами занимались, потому что в хозяйстве у них, кроме коровы Дуськи, имелось еще три поросенка, четыре овцы, десять кур во главе с петухом и аж сорок штук больших и маленьких кроликов.

Петьке все это с гордостью показали, вроде как в зоопарк сводили. Он, конечно, и раньше знал, что такие животные бывают, но видел их только в книжках или по телевизору. А в книжках и по телевизору можно только изображение увидеть, ну и звук, если в телевизоре, а вот запаха ни там, ни там не почувствуешь. Корова, та еще ничего, а вот у овец и хрюшек — хоть нос зажимай! У кур тоже воздух тяжелый. Кролики, правда, симпатичные, их Петьке даже погладить дали.

Но самое главное — всю эту живность надо кормить, поить и чистить за ними помещения, поэтому на то, чтоб какими-то развлечениями заниматься, у хозяев времени почти не оставалось. Наверно, поэтому им и не было так скучно, как Петьке. Хозяева могли бы и ему какую-нибудь работу найти, но стеснялись, а сам Петька не напрашивался.

Вероятно, к работе его не привлекали еще и потому, что такому несведущему горожанину ее просто нельзя было доверить. Да и сами хозяева не за все подряд могли взяться. Например, подоить корову Дуську могли только бабушка Настя и тетя Наташа. Ни Игорь, ни Лена, ни даже сам дядя Федя этого не умели. А если бы они пришли к корове с подойником, она бы стала брыкаться и махать хвостом. Да и тетю Наташу Дуська подпускала к вымени только в бабушкином халате. Причем если бабушка, когда доила, разговаривала с коровой, то тете Наташе доить приходилось молча. Если б корова услышала ее голос, то поняла бы, что ее обманывают бабушкиным халатом, и устроила бы скандал. Так что в основном корову доила только бабушка, а тетя Наташа ее подменяла, если бабушке нездоровилось.

А вот варево для поросят лучше всех умел готовить дядя Федя. Если почему-либо кто-то другой этим занимался, поросята кушали плохо.

В общем, почти три недели Петька Зайцев просидел дома, строя из «Лего» всякие замки и крепости да играя в солдатиков. Одни эти замки штурмовали, другие защищали. Иногда интересно получалось, иногда нет. Еще Петька рисовать пытался, но это у него совсем худо получалось. Были бы еще ребята в деревне — может, ему бы веселее стало, но, кроме Игоря и Лены, в деревне никого не имелось — одни бабушки да дедушки.

Под самый конец июня погода стала улучшаться. Сперва просто солнышко появилось, а потом даже стало жарко. Но зато появилось много-много мух и комаров — тех самых, которыми Петьку мама пугала. Вообще-то мухи Петьку сильно удивили. В Москве и Подмосковье мухи становились злыми и кусачими только ближе к осени, а тут они среди лета озверели. Вроде бы самое время позагорать, но попробуй сними рубашку — как налетят! И большущие слепни, и маленькие оводы — тучей! А ночью еще и комары добавят. Пи-и! Пи-и! — Петька, когда спать ложился, укрывался одеялом с головой, только небольшую дырочку для носа оставлял, чтоб не задохнуться. Правда, дядя Федя съездил в село и купил в магазине какой-то чудодейственный карандаш. Помазал им стекла на окнах — и мухи стали дохнуть, да и комариные стаи поиссякли. Однако если в комнатах полегче стало, то на улице мух не убавилось. Опять же к этому времени в здешних местах установились белые ночи. Вроде бы полночь уже — а за окном светло! Пока пасмурно было, это не ощущалось, а теперь даже спать мешало.

Когда погода улучшилась, Петька попросился было на речку и в лес, но дядя Федя объяснил, что в речке вода еще не прогрелась, а в лесу сейчас вовсе делать нечего, потому что там еще ни ягод, ни грибов не наросло, а вот клещей — тех самых, энцефалитных! — полным-полно. Ну и мухи с комарами, да еще и мошка какая-то там лютуют по полной программе.

Пришлось Петьке еще немного поскучать, пока сенокос не начался. С этого дня жизнь пошла более интересная.

Однажды утром — часа в четыре! — дядя Федя с Игорем его разбудили и сказали, что покажут ему, как сено косить. И бабушка пошла, и Лена, только тетя Наташа дома осталась — завтрак готовить.

Оказалось, что косить косой — вовсе не такое простое дело, как казалось Петьке. Надо не просто махать из стороны в сторону, а прижимать косу к земле, чтоб не мять траву, а срезать под самый корень. И при этом еще следить, чтоб острие косы в землю не зарывалось. Поэтому косить так, как дядя Федя с Игорем большими косами или даже Лена, у которой коса была поменьше, Петька не сумел. Он то слишком высоко взмахивал, ломая стебли и подминая их косой, то косу в землю загонял. На помощь пришла бабушка, которая встала у Петьки за спиной, взялась вместе с ним за косу и стала этой косой двигать, показывая, как ее надо правильно держать и как ею управлять. Потом, убедившись, что Петька более-менее наловчился, позволила ему самостоятельно работать. Бабушка же обучила его и тому, как валки разбивать, то есть раскидывать скошенную траву черенком косы. Единственное, что ему не доверили, — это править лезвие косы бруском. Побоялись, что пальцы себе обрежет или косу затупит. Поэтому ему приходилось, если коса тупилась, к дяде Феде за помощью бегать. Ясное дело, накосил Зайцев немного, комары его тоже малость покусали, но зато он научился делать то, что не умел никто из ребят, с которыми он в школе учился.

В тот же день, кстати, все, кроме бабушки, на речку пошли. Такой чистой воды, как тут, Петька еще не видел. Стоишь по шею в речке — и свои ступни на дне видишь. Правда, для того чтоб позагорать на речке, пришлось костер разжечь — не для тепла, конечно, а для дыма, чтоб слепней распугать.

Когда сено вылежало «три росы», то есть через три дня, на четвертый, все пошли его сгребать и в копну укладывать. Тут Петьке объяснили, как правильно грабли держать надо. Правда, мозоль между большим и указательным пальцами он натер, и трухи сенной ему за шиворот немало насыпалось, когда дядя Федя и Игорь вилами закидывали охапки сена на копну, а он за ними подгребал, но зато купаться приятнее было. Даже мухи, кажется, не так сильно надоедали.

Потом наконец и до леса дело дошло. Оказывается, клещи перестали свою нехорошую активность проявлять, и теперь в лес можно было более-менее спокойно ходить. И ягоды в лесу появились. Сперва земляника, потом черника, после — малина. Под Москвой, если десяток ягод найдешь, — это уже удача. А тут если трехлитровый бидон не насобираешь — считается, что зря в лес ходил. Чернику вообще собирали не руками, а этакими совками с прорезями — «комбайнами». А пироги с черникой, которые бабушка пекла, были невероятно вкусные! Да еще с парным молоком! Петька в Москве с трудом стакан осиливал, а тут целую поллитровую банку выпивал запросто. Когда же бабушка малиновое варенье варила из лесной малины, пенка такая ароматная и сладкая получилась, что Петька с этой пенкой почти целую буханку белого хлеба слопал.

Конечно, малину Петька и у дедушки на даче пробовал, и о чернике с земляникой понятие имел. Но самую главную и ценную здешнюю ягоду — морошку, он никогда даже на картинках не видел.

За ней они с Игорем на болото ходили. Конечно, Петька, помня насчет того, что мама про змей говорила, идти туда побаивался. Однако Игорь сказал, что здешние змеи не дуры и на людей нападают только тогда, когда они им на хвосты наступают. А они в резиновых сапогах пойдут, которых змея не прокусит.

Никаких змей Петьке на болоте увидеть не довелось, а вот морошкой — «царицей ягод» — имел честь полюбоваться. Оказалось, что спелая морошка — это не та, которая ярко-красная, а та, которая янтарно-желтая. Она была чуточку похожа на малину, потому что, как и малина, состояла из мелких ягодок, объединенных в соплодие — так Игорь сказал. Но в морошкином соплодии каждая ягодка была размером с черничину, а само соплодие было раза в два крупнее малинового. К тому же росла морошка не на кустах, как малина, а на коротеньких стебельках с листиками — ягодой вверх. Ну и вкус был совершенно иной, ни на что не похожий, но очень приятный. А вот варенье из морошки очень сильно напоминало мед.

В огороде тоже ягоды росли. Вишен, конечно, как на даче у московского дедушки, тут не было. И клубника была помельче и покислее, но зато намного ароматнее. К тому же, как заявил дядя, у них тут все — экологически чистое.

В общем, июль Петьке понравился больше всего. Он и погулял, и накупался вволю, и загорел почти как на юге, и рыбу с Игорем половил — коту на корм хватило!

Однако за июлем начался август — и все опять переменилось. За какие-то сутки так похолодало, что снова пришлось печки затапливать. Потом, правда, опять потеплело, но оказалось, что купаться уже до следующего лета нельзя — Ильин день прошел. Конечно, Петька не очень в это поверил — под Москвой ведь и в августе купаются! — но когда сбегал тайком на речку и потрогал воду ногой, решил не рисковать. Вода оказалась холоднющая. Правда, мух и комаров стало меньше, а слепни и вовсе исчезли.

Тем не менее Петька понял: лето кончилось. И очень хотел, чтоб папа поскорее приехал и забрал его в Москву. Потому что там лето еще продолжалось, а тут уже осень наступила. Но папа все не приезжал. Они с дедушкой торопились до зимы восстановить дачу, чтоб хоть на следующее лето туда можно было поехать.

Бабушка Настя видела, что внук опять заскучал, и решила его порадовать. Сказала, что скоро грибы пойдут. Вообще-то они еще в июле должны были появиться, но в июле дождей почти не было. А грибы без влаги не растут. Когда же в августе дожди пошли, надо было ждать, что и грибы полезут.

И вот в одно прекрасное утро бабушка подняла Петьку в шесть утра и сказала:

— Одевайся поскорее! В лес пойдем, по грибы!

— А разве они уже выросли? — засомневался Зайцев.

— Да уж выросли, раз бабка Трясучка в лес наладилась, — уверенно заявила бабушка Настя.

— Кто? — Петька похлопал глазами от удивления.

— Старуха такая, мне в матери годится, — ответила бабушка. — А может, даже и в бабки. Живет она на центральной усадьбе, на отшибе, из дому редко выходит. Ее Ефросинья Петровна зовут, а по-улишному — Трясучка, потому что трясется вся. Однако ходит еще споро. И память не потеряла — все здешние грибные места знает лучше всех. Бывает год — грибы вовсе не уродят, а она без грибов не бывает. Только вот где берет — никому не рассказывает. И старается пораньше через деревни проскочить, чтоб ее никто не увидал. Сегодня вот тоже, еще полчаса назад проковыляла, хитрюга! Два лукошка понесла, стало быть, и рассчитывает оба полными принести… Ну, мы-то с тобой перехитрим ее. Пойдем за ней — и на грибное место выйдем. Земля-то сырая, а я примету знаю, какую бабкин сапог оставляет!

Петьке это очень занятным показалось — бабку-Трясучку выслеживать. Вроде детектива получается! Поэтому он быстро оделся, взял лукошко и последовал за бабушкой. Та, кроме корзинки, взяла еще пластиковый пакет — недалеко от деревни вдоль ручейка, впадавшего в речку, росла дикая красная смородина. Еще бабушка взяла с собой полбуханки хлеба и литровую банку с молоком, закрытую полиэтиленовой крышкой, — чтоб перекусить, если проголодаешься.

— Вот, — сказала бабушка, когда они вышли на деревенскую улицу, — сюда гляди! Вот ее, Трясучкин, след! На правом каблуке крестик вырезан. Так на грязи и печатается.

— А зачем она его там вырезала? — поинтересовался Петька.

— Леший ее знает! — пожала плечами бабушка. — Наверно, чтоб не попутать где-нибудь. Хотя она и в гости-то ни к кому не ходит…

В общем, бабушка с внуком пошли по мокрой дороге через деревеньку. Никто из жителей им на пути не попался, да и вообще никаких человеческих следов, кроме Трясучкиного, на дороге не просматривалось. Только коровы, которых каждое утро гоняли по этой дороге на выпас, копытами натоптали да конный пастух след оставил.

Вскоре деревня осталась позади, а глинистая дорога, обнесенная с двух сторон изгородью из серых жердей — чтоб коровы не заходили на поля, — потянулась вниз. Дорога эта Петьке за лето стала хорошо знакомой. По ней и на сенокос ходили, и на речку, и в лес за ягодами бегали.

Под горкой протекала речка, через которую был перекинут деревянный мост, а дальше за мостом начинался луг, на котором пасли коров. Дорога этот луг пересекала и уходила в лес. От этой дороги почти у самой опушки отходили два ответвления. Если пойти налево, то можно было прийти на ту самую поляну, где у дяди Феди был сенокос. Теперь там стояли две большие копны сена, которым зимой будут кормить корову и кроликов. А если пойти по просеке налево, то можно было сперва дойти до старой вырубки, где в июле росла земляника, а потом добраться до болота, где Петька с Игорем морошку собирали.

Но бабка Трясучка ни направо, ни налево не свернула, она пошла дальше. Надо сказать, Петьку сильно удивило, что они с бабушкой до сих пор не догнали эту старуху. Если, по словам бабушки, Трясучка проковыляла через деревню за полчаса до того, как Петька с бабушкой вышли из дому, то должны были увидеть с горки, как она речку по мостику переходит. Ведь если она такая старая, что даже Петькиной бабушке в бабушки годится, да еще и вся трясется, то должна ходить очень медленно. Петька знал, что нормальный взрослый, но не старый пешеход, никуда не торопясь, проходит за час примерно четыре-пять километров. Хотя Петька и ни разу не видел, как ходит бабка Трясучка, он не мог поверить, что она сможет пройти за час хотя бы один километр. За полчаса получалось — только пятьсот метров. Значит, чуть-чуть больше, чем от дома дяди Феди до мостика через речку. То есть когда Петька с бабушкой начали спускаться с горки, то Трясучка в лучшем случае могла перейти мост и выйти на выгон. Опять же если она совсем старая, то, отшагав без отдыха десять верст, наверняка должна была притомиться…

Бабушку Настю, похоже, эти странности не волновали. Она уверенно шла по дороге, на которой отпечатались каблуки сапог Трясучки, причем шла очень быстро. Митя за ней еле успевал. Конечно, Петькина бабушка была намного моложе Трясучки, но все-таки старенькая — ей уже пятьдесят шесть исполнилось! Если она так быстро ходит, то, возможно, и Трясучка топает только чуть-чуть помедленнее?

Вскоре, однако, Трясучкин след свернул с дороги налево — куда-то прямо в лес. Но бабушка Настя как ни в чем не бывало пошла дальше по дороге.

— Бабушка, — недоуменно произнес Петька, — она же налево пошла!

— Это она, хитрюшка, нас путает! — ответила бабушка с улыбкой. — Уйдет в лес шагов на сто, потом еще столько же вдоль дороги пройдет, а потом обратно на дорогу выползет и дальше пойдет. Если кто не знает ее повадок, наверняка в лес угодит. Там-то следа уж не приметишь в траве да во мху. Ух, жадна! Все боится, что до ее грибных мест доберутся…

Бабушка и впрямь хорошо знала Трясучкины повадки. Действительно, метров через сто или двести старухины каблуки, в том числе и правый, что с крестиком, вновь отпечатались на дорожной грязи. Цепочка следов пересекла дорогу и вновь оборвалась, но уже на правой обочине.

— Вот вредная! — беззлобно сказала бабушка. — Еще петлю накрутить решила! Прямо зайчиха! Ничего, мы дальше пойдем, все равно обратно вылезет.

На сей раз Трясучкин след появился уже не через сто метров, а через все двести. И опять бабка пересекла дорогу. Но ушла не прямо в лес, а на какую-то узкую, но явно топтанную тропинку, извивавшуюся между березами. Вот тут и бабушка Настя решила в лес свернуть.

— Не иначе, Трясучка на Глухариное болото навострилась, — с некоторым удивлением заметила бабушка. — Грибов-то там отродясь не бывало, а клюква еще не дозрела небось… Наверняка еще где-то петлять будет!

Но следы Трясучки все тянулись и тянулись по тропе, в сторону этого самого Глухариного болота. Петька в этих местах побывать не успел и с интересом поглядывал по сторонам. Неожиданно, всего-навсего в метре от тропы, он увидел большую коричневую шляпку гриба, торчащую из травы.

— Белый! — восторженно вскричал Петька, подскакивая к грибу и с корнем выдергивая его из земли. Оказалось, что он малость ошибся. Это был всего-навсего подберезовик на тонкой и кривой пестрой ножке.

— Обабок! — сказала бабушка чуть ли не с презрением. — Да еще червивый весь. Даже на сушку не годится. Брось его, не пачкай корзину.

— Какой же это обабок? — возмутился Петька. — Это настоящий подберезовик! Он съедобный!

— По-вашему, по-московски — он подберезовик, — пояснила бабушка, — а по-здешнему — обабок! Хоть и съедобный, да никудышный. Червивеет быстро. Мы их только молодыми берем, пока червяки не забрались.

Бабушка вытащила из корзинки ножик, разрезала гриб и показала, как внутри шляпки и ножки шевелятся мелкие червячки, проточившие в грибе множество дырочек.

— Нельзя такой гриб брать! — сурово сказала бабушка. — И в корзину лучше не класть. Червяки эти какую-то отраву выделяют, заболеть можно. А в корзине они могут с этого гриба на здоровые переползти. Да, и вот еще что. Запомни наперед: у нас тут с корнями грибы не выдирают. Ножичек у тебя в лукошке положен. Подрежешь под корень, гриб заберешь, а корешок в земле оставишь, чтоб грибница в земле осталась и на следующее лето новые грибы росли. Ну а если такой, как этот, попадется, раскроши его да разбросай — споры в землю попадут, и на тот год тут больше грибов вырастет.

Конечно, Петька немного расстроился, потому что невдалеке от дачного поселка в прошлом году нашел три подберезовика ничем не лучше этого. Бабушка Зоя просто отрезала от них все червивые места, а чистые зажарила с картошкой. Получилось очень вкусно, и никто не заболел. Но та же бабушка Зоя научила Петьку одной старинной пословице: «Со своим уставом в чужой монастырь не ходят». Раз здесь не принято червивые грибы собирать, значит, надо слушаться.

Прошли еще шагов пятьдесят, и Петька увидел в траве две красивые сыроежки. Он подбежал к ним, аккуратно срезал, как учила бабушка, и принес показать.

— Смотри, эти совсем не червивые! — похвастался он.

— Не было заботы всякую труху собирать! — проворчала бабушка. — Пока до дому донесешь, они все разобьются и рассыплются. Выкинь, пусть их лучше лоси съедят.

Петька вздохнул и выкинул сыроежки. Все-то этой бабе Насте не угодишь!

Больше до самого болота ни одного грибочка Петька не увидел, а бабушка вообще по сторонам не смотрела, а глядела только на тропинку, где по-прежнему виднелись следы Трясучки.

Дальше тропинка пошла по краю болота, а потом попросту пропала во мху. Бабушку это не смутило. Конечно, на мху крестик на каблуке не отпечатывался, но вмятины от каблуков все-таки можно было разглядеть. По этому следу они удалились от болота вправо. Наверное, на полкилометра или больше.

Но тут след совсем потерялся. Зато появились грибы.

— Вот они, мои хорошенькие! — воскликнула бабушка, будто кого-то знакомого увидела. — Красивенькие вы мои, красноголовики!

И быстро зашагала куда-то в сторону. Петька пошел за ней и увидел, как бабушка, присев на корточки, срезает три крепеньких красноголовых подосиновика.

— Вот, — сказала она. — С почином! Таковы-то грибы надо брать! Шляпку отрежем… Видишь? Ни одной червоточинки!

— А вон там — еще два! — когда Петька присел на корточки, то увидел, что метрах в пяти, под листом папоротника маячат две красные шляпки.

— Добро, добро! — похвалила бабушка. — Прибери! Только с корнем не дергай, срежь, как я учила!

Когда Петька в точном соответствии с бабушкиными наставлениями срезал подосиновики и уложил их в лукошко, то поглядел по сторонам и почти сразу же увидел в зарослях папоротника еще четыре красноголовика, намного больших по размеру, чем первые. У самого крупного шляпка была диаметром аж с чайное блюдце, а ножку у корня Петька с трудом обхватил кулаком.

— Во какие! — подбежав к бабушке, которая тоже нашла еще один подосиновик, похвастался он. — Красивые, да? И без червяков совсем!

— Хорошие, хорошие, — сдержанно произнесла бабушка. — Только вот странно что-то…

— Что странно? — удивился Петька.

— Да странно, что Трясучка мимо этих грибов прошла. На виду ведь стояли, можно сказать, а она не тронула…

— Может, она сюда не дошла? — предположил внук.

— А куда ж ей идти? Налево — болото, через него не пройдешь, а направо — так обратно к дороге выйдешь. Здешнее место я знаю, только удивительно, что в это лето тут грибы наросли. Раньше тут только в самые дождливые годы красноголовики появлялись. Глазами-то Трясучка не слаба, проморгать не смогла бы. Стало быть, решила от куста до куста не бегать, а пойти в такое место, где мост из грибов стоит.

— Мост? Из грибов? — Петька аж глазами захлопал. Он как человек городской, московский много всяких мостов видел — и стальных, и железобетонных, и каменных, и деревянных, но вот о мостах из грибов даже по телевизору не слышал. Он даже подумал, не шутит ли бабушка?

— Это у нас так говорится, — усмехнулась бабушка. — Встречаются у нас такие места, где грибы совсем рядом стоят — как камни в мостовой. Ну, как у вас в Москве на Красной площади. Вот такое место и зовется «мостом». Пришел, прополз на коленках метров пять — и лукошко набрал. Красноголовики и белые, так, конечно, не растут, а вот волнухи и рыжики — частенько. Из груздей, бывает, мосты нарастают, из серушек и белянок. Они все друг другу родня. Солить их хорошо, с картошкой да лучком репчатым — вкуснятина! Правда, в такой год, как этот, «мост» вряд ли найдешь… Слишком сухо было. Небось вся вода на Дальний Восток вылилась.

Бабушка с внуком пошли дальше, но грибов что-то больше не попадалось. Вскоре они вышли к небольшому овражку, по дну которого журчал маленький и очень чистый ручеек.

— Ох-ма! — вдруг воскликнула бабушка, увидев какие-то кусты. — Сморода красная! Не чаяла тебя тут увидеть, родимая!

Петька вообще-то красную смородину ел всегда с удовольствием. Но она на кустах у дедушки на даче росла, и кусты эти были невысокие. А вот того, как смородина в лесу произрастает, Петька никогда не видел. И о том, что ее ветки, будто тропические лианы, умеют обвиваться вокруг других деревьев и взбираться по ним на два-три метра вверх, — даже не слышал. И то, что со смородины могут такие гроздья свисать, как с винограда, только маленькие, — тоже в новинку было.

В общем, бабушка достала свой пакет и стала смородину собирать, а Петька решил поглядеть, нет ли здесь грибов поблизости. Он перепрыгнул через ручей и стал взбираться на противоположный склон оврага, заросший мокрой травой. Вот тут он и заметил под ногами первый гриб с оранжевой ножкой и желтой вогнутой шляпкой, на которой еще какие-то зеленоватые разводья просматривались. Неподалеку от этого в разных местах по склону Петька разглядел еще с десяток таких же — и побольше размером, и поменьше, и совсем маленьких — меньше пуговицы.

Под Москвой Петьке таких грибов видеть не доводилось, но у них дома имелась книга с цветными картинками, где всякие грибы изображались — съедобные, несъедобные и ядовитые. Этот гриб в книжке был точно, но вот на какой странице — Петька позабыл. Поэтому ему пришлось вернуться обратно и спросить у бабушки:

— Этот гриб можно брать?

— Конечно! — сказала бабушка. — Это рыжик! Бери на здоровье.

— Там их много! — сообщил Петька.

— Вот и собирай. Только гляди, от меня далеко не отбивайся да отвечай, если аукать буду. А то заблудишься!

Петька занялся рыжиками. Конечно, они росли вовсе не так густо, как лежит брусчатка на Красной площади, но все-таки так много грибов сразу Зайцев еще не видел. Хотя рыжики по размеру намного уступали подосиновикам, они за полчаса начисто закрыли их собой, и как-то незаметно оказалось, что у Петьки лукошко больше чем наполовину заполнено грибами. Правда, при этом Зайцев прошел, конечно, не пять метров, а довольно далеко вверх по ручью вдоль по склону оврага.

— Ау-у! — донеслось сзади. — Петюня-а!

Петя решил быть послушным и ответил:

— Ау-у! Я здесь!

Должно быть, после этого бабушка успокоилась и не стала окликать его еще раз. А Петька продолжил собирать рыжики. И все дальше и дальше уходил вверх по ручью, впав в настоящий охотничий азарт. Лукошко уже на три четверти заполнилось грибами, несмотря на то что Зайцев, как бабушка велела, оставлял корешки в земле и отрезал ножки от шляпок. А впереди все маячили и маячили оранжево-желто-зеленоватые шляпки…

Наконец овраг закончился, его склоны выровнялись, и осталась только узенькая канавка, по которой, петляя между деревьями, журчал ручеек, сбегая с пологой возвышенности. И там, вдоль ручья, под маленькими елочками тоже росли рыжики. Петька уже заполнил лукошко до краев, и даже с верхом. Оно теперь прилично весило, и Зайцеву приходилось то и дело перекладывать его из руки в руку.

В общем, Петька собрался было возвращаться обратно, к тому месту, где оставалась бабушка Настя, но она вскоре сама появилась со стороны оврага и поднялась на холм, где Петька сидел на пеньке со своим лукошком. Как ни удивительно, у бабушки было тоже полное лукошко рыжиков, а во втором лежал пакет, до половины набитый смородиной.

— Устал, внучек? — спросила бабушка. — Кушать не охота?

— Ага, охота! — ответил Петька. Они ведь из дома ушли не позавтракав!

— На, молочка покушай, хлебца поешь. Сил прибудет.

И вправду, когда Петька выпил три четверти банки молока да еще три толстых ломтя ноздреватого белого хлеба съел, сил прибыло.

— А я думал, бабушка, что ты только смородины наберешь, — заметил Петька. — Я ведь вроде как все рыжики в овраге собрал!

— Так ты только те брал, которые тебе сами на глаза показывались, — сообщила бабушка, — а я искала!

— Надо еще вверх подняться, — предложил Петька, — как раз третье лукошко наполним.

— Нет, — неожиданно строго сказала бабушка, — на сегодня и того, что взяли, хватит. Завтра еще сходим…

Тут она неожиданно осеклась, насторожилась и, прислушавшись, перешла на шепот:

— Никак Трясучка идет! Ну-ка, пойдем отсюда!

И подхватив корзинки, повела Петьку куда-то в сторону от ручья. Петька удивился. Ему показалось, будто бабушка у него сильно испугалась. Надо же! Бабушка Настя еще очень крепкая, сильная, такие здоровенные чугуны в печке ухватом ворочает, ведра с водой носит, косит не хуже дяди Феди, а какую-то Трясучку, которой сто лет в обед, боится?!

Тем временем со стороны ручья, с горки послышались какие-то странные, не то шаркающие, не то притопывающие шаги. Они постепенно приближались, и по мере этого бабушка все больше волновалась. От этого и Петьке стало страшно, хотя он по-прежнему не понимал, чем им может грозить встреча с бабкой Трясучкой.

И вот в просветах между деревьями появилось темное продолговатое пятно. Оно медленно двигалось под горку, вдоль ручья, и долгое время в нем было даже трудно различить очертания человеческой фигуры. Лишь когда пятно приблизилось шагов на пятьдесят, Петька сумел более-менее разглядеть, что представляет собой бабка Трясучка.

Эта бабка была с ног до головы одета в черное. На ней было черное-пречерное платье до пят, наподобие монашеской рясы, из-под которого торчали только носки черных резиновых сапог. Поверх платья — тоже черная-пречерная телогрейка, а голова укутана широченным, опять-таки черным-пречерным платком, из-под которого только нос торчал. Длинный, кривой, сизый, с какими-то пупырышками и двумя огромными бородавками. На плечах Трясучки лежало коромысло, но вовсе не такое, какое в сказках рисуют — в виде дуги, на концы которой ведра вешают, а здешнее, особенное. Это коромысло было сделано из доски, в которой снизу выдолблено углубление для плеч, а спереди — полукруглая выемка для шеи. К узким концам коромысла приделывают крепкие железные кольца, а к кольцам — длинные железные крючья. На эти крючья можно было и ведра подвешивать, и корзины. У бабки Трясучки на коромысле висели два больших лукошка, наполненных рыжиками. Коромысло было тоже совершенно черное — не то закопченное, не то засмоленное какое-то. И оно сильно пригибало Трясучку к земле; даже казалось, будто затылок у нее ниже плеч находится. К тому же у бабки действительно все тряслось — и руки, и ноги, и голова, и даже нос, кажется. Однако она хоть и медленно, но уверенно передвигалась вдоль ручья, бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

«Настоящая Баба Яга!» — промелькнуло у Петьки, и страх еще больше усилился. А ведь Петька еще в детском саду перестал верить в то, что «бабки-ёжки» существуют…

Наконец бабка Трясучка поравнялась с кустами, где прятались Петька с бабушкой Настей, и проговорила противно-скрипучим голоском:

— Кто мои грибы берет, тот тревогу наживет!

И тут Петьке почудилось, что от Трясучки каким-то ледяным холодом повеяло. И стало так страшно, что коленки задрожали…

А бабушка Настя быстро перекрестилась три раза и пробормотала:

— Мать Пресвятая Богородица, спаси и помилуй…

Трясучка наконец-то миновала кусты. Ее шаркающие шаги стали удаляться и вскоре вовсе затихли.

— Пошли и мы, внучек, — вздохнув с облегчением, проговорила бабушка Настя. — Грибов и ягод набрали, так что не с пустыми руками придем.

— А что ты так бабку Трясучку испугалась? — спросил Петька. У него дрожь в коленках прошла, но какой-то страшок все еще оставался.

— Да как тебе сказать… — замялась бабушка. — Сама не знаю почему. Когда она в деревне, так от нее вроде бы страха не идет, а в лесу, если близко пройдет — аж в дрожь бросает. Говорят, глаз у нее дурной. Если что не понравится, может беду накликать. Может, и врут, конечно, но кое-что правда, это точно. Я и сама несколько раз за ней всякие необычности примечала…

— Какие? — прошептал Петька, опасливо озираясь; ему вдруг подумалось, что Трясучка где-то поблизости затаилась и подслушивает.

— Да разные… — уклончиво ответила бабушка. — Во-первых, никто из наших не помнит, когда она здесь появилась. Даже самые старые из наших не помнят. Семен Федорович, который в прошлом году помер, и тот не знал. А он, между прочим, аж в 1911 году родился! Стало быть, в этом, нынешнем, ему бы девяносто исполнилось. Так вот, Семен говорил, что Трясучка, сколько он помнил себя, всегда старухой была!

— Это сколько же ей лет-то? — изумился Петька.

— Не знаю, милый, — пожала плечами бабушка. — Может, полтораста, а может, и все двести! Говорю же тебе: никто не знает, ни когда она родилась, ни когда замуж выходила да и выходила ли вообще, потому что ни детей, ни внуков, ни правнуков у нее нет и не было никогда. И паспорта у нее нет. Когда всем колхозникам выдавали, она его получать не стала. И пенсию ей вроде бы никто не платит…

— На что ж она тогда живет?

— А со своего огорода да с леса. В магазин вовсе не ходит.

— Даже за хлебом?

— Не то что за хлебом, а и за солью не выползает. То-то и удивительно! Грибы-то солить надо, чтоб ими зимой питаться? Надо! Огурцы надо солить? Надо. Капусту тоже. Да и картошку без соли есть невкусно. Сахар тоже нужен, чтоб варенья варить. А спички? У нее труба в избе каждый день дымит — и летом, и зимой. А дров она себе из колхоза никогда не выписывала! Интересно, чем топит?

— Может, она колдунья? — усмехнулся Петька.

— В колдовство-то я не больно верю, — ответила бабушка. — А вот другие — да. И похоже, что на этой вере в колдовство Трясучка и муку, и соль-сахар, и спички, и дрова себе наживает.

— Как это? — удивился Петька.

— А так. Бывают люди завистливые, жадные, которым не только своего жаль, но и чужого прихватить хочется. Вот был у нас случай. Со мной в одном классе учились мальчик и девочка — хорошие, красивые, добрые. И дружили — не разлей вода. Все думали, что когда они вырастут, то обязательно поженятся. И вот они выросли… Парня в армию забрали, а девушка его три года ждала и дождалась. Осенью решили свадьбу играть, и уж дня три оставалось до свадьбы, как вдруг эта самая девушка ни с того ни с сего взяла да и уехала из села. Даже адреса не оставила. Парень погоревал-погоревал, а через год женился на другой. И семья у них получилась — хуже некуда. Все ссоры, раздоры да пьянство окаянное. Дети тоже, два парня, вышли никудышные — шпана шпаной. Выросли, укатили в город и там украли чего-то. Их и посадили обоих. Сейчас опять сидят — уже по третьему разу. Муж у этой Дарьи напился пьяный, упал зимой и насмерть замерз. Вот после этого-то Дарья мне и рассказала, как она себе такую жизнь устроила…

— Это Трясучка наколдовала, да? — поежился Петька.

— Просто Дарья очень завидовала той девушке, которая с ее будущим мужем дружила. Одна подруга насоветовала ей пойти к Трясучке, чтоб та их свадьбу расстроила, а парня к Дарье приворожила. Дашка сдуру и пошла. Рассказала все Трясучке, а та у нее за свои услуги попросила мешок соли. Когда Дарья этот мешок ей ночью привезла, Трясучка над ним какие-то слова пробормотала. Потом велела горсть соли взять и ночью разбросать между домами, где жених, и невеста проживали. Вот после этого-то та девушка и уехала в город. А потом уж за мешок сахара составила приворотное зелье какое-то — и парень на Дашке женился. Вроде бы все получилось, как Дарья хотела, а счастья у нее не вышло! Потому что она это счастье черным колдовством добыть пыталась!

— Ты же сказала, что не веришь в колдовство, — заметил Петька.

— Я в бога верю. А кто в бога верует, тому в колдовство верить грех! Потому что колдовство — от нечистого! А если кто колдовством чего достичь пожелает, то счастья не будет.

Пока они выбирались из леса, Петьке все время казалось, будто что-то нехорошее с ними произойдет. Потому что уж очень ему запомнились Трясучкины слова: «Кто мои грибы берет, тот тревогу наживет!»

Но ничего такого не произошло. Ни волков, ни медведей они не встретили, даже в лесу не заблудились. Выбрались без помех на дорогу и не спеша дотопали до дома.

— Ух ты! — восхитился дядя Федя. — Вот это улов!

— А говорили, что грибов в лесу нет! — воскликнула Лена. — Я завтра тоже пойду. Можно?

— Там еще много осталось! — заявил Петька, уже забыв про свои страхи.

— А вы правда по Трясучкиному следу шли? — поинтересовался Игорь.

— Да, — кивнула бабушка. — И чуть не столкнулись с ней, окаянной! Небось почуяла нас, ведьма! Сказала: «Кто мои грибы берет, тот тревогу наживет!»

— Ну, «тревога» — это еще не беда, — заметила тетя Наташа. — Так что нечего попусту тревожиться.

— И где ж вы ее грибные плантации нашли? — спросил дядя Федя.

— Еще чуть-чуть, и до Мертвой деревни дошли бы, — сообщила бабушка. — Само по себе место поганое, да к тому же с Трясучкой повстречались.

— До Мертвой деревни? — спросил Петька. — А где ж она? Я никакой деревни не видел…

— Я ведь сказала, что мы до нее не дошли. Деревня за горкой, на другой стороне холма.

— А почему она Мертвая?

— Потому что в ней давным-давно не живет никто. Может, сто лет, а может, больше… — сказал дядя Федя. — Избы все лесом обросли, иструхлявели, даже на дрова не годятся. И дороги туда никакой нет, даже тропы хорошей нету. Да и не ходит туда никто…

— Потому что там малавит, — хихикнула Лена. — Как некоторые утверждают… — Она бросила ехидный взгляд на старшего брата.

— Малавит? — переспросил Петька, который ни разу такого слова не слыхал. Похожее — слышал, в Африке есть такая маленькая страна, Малави называется. Но то же в Африке…

— По-нашему, по-здешнему, — пояснила бабушка Настя, — «малавить» — это то же, что «мерещиться». Когда чудится что-то, чего на самом деле нет.

— Как привидение? — заинтересовался Петька.

— Вроде того, — вздохнул Игорь. — Только не совсем так. Привидений я не видел, а вот Черного Быка — видел.

— В Мертвой деревне?

— Да, там, — нехотя отозвался Игорь. — Я тогда еще в восьмом классе учился. Пошли мы в лес с пацанами. За клюквой, на Глухариное болото. Ну, не помню уже, как все получилось, но только я от них оторвался и пошел вдоль ручья. Короче, как-то незаметно в Мертвую деревню пришел. Мне про нее много всякого говорили, но я, конечно, думал, что это бабки сказки рассказывают. Так вот, сначала — вроде бы ничего страшного… Избы все наполовину в землю вросли, на крышах — мох и трава, а из некоторых крыш даже кусты и целые березы растут. К тому же дело было днем. Хоть и сентябрь уже, а светло. Походил я по этой деревне — вроде ничего интересного. Решил уже обратно выбираться, как вдруг слышу: кусты трещат за спиной. Обернулся — а там огромная черная голова с рогами торчит! Вот такая!

Игорь, как рыбак, хвастающийся уловом, развел руки в стороны — развел чуть ли не на метр.

— Может, чуточку поменьше? — съехидничала Лена.

— Если без рогов, то, может, и поменьше, — согласился Игорь. — Но если рога считать, то даже больше, наверное. Бык это был. Огромный! Раза в два больше, чем наш колхозный Кузя. Холка у нас тут в потолок упрется, даже если бык голову упустит. Глаза красные, без зрачков и горят, точно угли. А в носу — кольцо, золотое, кажется. Вот такое примерно…

Игорь с помощью пальцев изобразил окружность чуть меньше волейбольного мяча.

— А потом он пасть разинул — так я чуть не умер со страху! — продолжал Игорь. — Пасть огромная, красная — и с вот такими зубами!

— Ха-ха-ха! — Лена закатилась хохотунчиками. — У быка — и пасть с зубами! Такие клыки только у кабанов бывают…

— Да, сынок, — усмехнулся дядя Федя. — Это ты чего-то присочинил. Когда ты в прошлый раз эту байку рассказывал, то про клыки не говорил, по-моему…

— Да вы мне и в прошлый раз досказать не дали, и в позапрошлый. И вообще — ни разу до конца не дослушали, — проворчал Игорь. — А я, между прочим, не вру!

— Конечно, не врешь, — примирительно сказала тетя Наташа, пожалев своего рослого сыночка. — Ты не врешь, ты фантазируешь. Если на агронома не выучишься, в писатели пойдешь, сказки сочинять станешь.

Потом бабушка Настя сказала, что пора болтовню прекращать и делами заниматься. Тетя Наташа продолжила завтрак готовить, дядя Федя пошел своих любимых поросят кормить, Игорь отправился курами и кроликами заниматься, а бабушка, Петька и Лена уселись грибы чистить.

Оказалось, что чистить грибы — намного скучнее, чем собирать их. Но Петька быстро вошел в ритм, и эта работа не мешала ему размышлять над тем, что рассказал Игорь.

Конечно, проще всего было бы подумать, что Игорь и впрямь нафантазировал, и если б он был Петькиным сверстником, то этим сказочкам про черного бычка верить не стоило бы. Потому что Петькины ровесники — большие любители всякие страшные истории придумывать; иногда они даже сами верят в то, что сочиняют. Но тут-то такую историю солидный восемнадцатилетний парень рассказал. Парень, которому осенью в армию идти. И кроме того: если человек что-то навыдумывал, а ему не поверили и сказали по-дружески, чтоб врал, но не завирался, он обычно не обижается. Что же касается Игоря, то Петька сразу уловил: парень всерьез раздосадован тем, что родные ему не верят. Даже, возможно, по-настоящему обиделся.

В общем, Петька решил: надо как-нибудь наедине поговорить с Игорем про Черного Быка и расспросить обо всем поподробнее. Кто его знает, может, этот Бык Петьке уже завтра повстречается, если они с бабушкой опять пойдут рыжики собирать. Ведь Игорь каким-то образом спасся от этого зверя. Значит, может опытом поделиться, расскажет, как себя вести и чем защищаться.

Но после завтрака Игорь сел на мотоцикл и уехал в село — у него там друзья были, и они на рыбалку, кажется, собирались. Бабушка взялась солить рыжики, а тетя Наташа — жарить подосиновики. Лена тоже себе нашла занятие. В общем, Петька опять остался сам по себе. Никому его помощь не требовалась, а бабушка еще и сказала:

— Иди вздремни малость, недоспал ведь сегодня.

Петька подумал: может, и правда поспать? Тем более что на улице дождь пошел. А когда дождь по крыше брякает, очень приятно спится…

Cначала Петьке во сне грибы привиделись. Рыжики, конечно. Он их собирал-собирал, а корзина все не наполнялась. Вроде бы он шел по тому самому оврагу, который вывел его на горку, где он утром бабушку дожидался. Даже пенек тот самый увидел. Пенек, на котором наяву сидел.

Но если наяву Петька с бабушкой дальше подниматься не стали, то во сне он продолжил путь, потому что надо было корзину наполнить. Так и шел, собирая рыжики. Брел вверх по ручью, в ту сторону, откуда наяву вышла бабка Трясучка.

Конечно, Петька и во сне об этом помнил. Ему очень страшно стало, потому что бабка могла в любой момент возникнуть у него на пути. Что именно это жуткая старуха могла с ним сделать — Петька не знал, но от этого ему еще страшнее становилось. Тем не менее Зайцев продолжал собирать нескончаемые рыжики в корзину, никак не желавшую наполняться. Он взбирался в горку, потому что не имел права повернуть обратно, пока корзинка не наполнится грибами. Кто ему такую задачу поставил — неизвестно, но почему-то Петька, который иногда даже маму с папой не слушался, неукоснительно ее выполнял.

И, конечно же, он помнил: где-то там, впереди, — таинственная Мертвая деревня, в которой можно повстречать страшного Черного Быка. Помнил, но все-таки шел вперед, подчиняясь какой-то неведомой и непреодолимой силе.

Через некоторое время подъем закончился, а ручеек стал совсем узеньким. Вот тут-то Петька и увидел первую избу. Вокруг нее ни полянки не было, ни даже прогалины какой-нибудь. Издали изба совершенно не походила на дом — ее можно было принять за бугор, поросший маленькими деревцами, кустами и высоченной крапивой. Наконец Петька подошел вплотную и только тогда разглядел обросшие мхом трухлявые бревна да какую-то дыру — очевидно, слуховое чердачное окно. Изба по самую крышу вросла в землю, а на крыше за долгие годы накопился слой почвы, на которой не только трава выросла, но даже кусты и деревца. Точь-в-точь как Игорь рассказывал.

И вдруг Петька заметил, что его корзина доверху заполнена грибами. Боязливо озираясь, он шагал по Мертвой деревне — шел от одной вросшей в землю избы к другой. Стояла такая тишина, какой наяву не бывает и быть не может. Когда Петька ходил утром по лесу, то и птичьи голоса слышал, и стук дятла, и шум ветра в ветвях… А тут он совсем ничего не слышал — ни журчания ручейка, ни даже собственных шагов.

Заброшенные избы стояли в два ряда — так, как в настоящей деревне. Всего изб было тринадцать, шесть на правой стороне и семь — на левой. Но никакой улицы на самом деле не было — она вся заросла огромными елями, которым наверняка больше ста лет насчитывалось. Обходя эти ели, Петька дошел до противоположного конца Мертвой деревни и оказался на правой стороне «улицы», напротив тринадцатой избы.

Тут находился небольшой холмик, в середине которого виднелась, как показалось Петьке поначалу, огромная лужа. Но именно отсюда вытекал ручеек, вдоль которого шел Петька, поэтому он понял, что это вовсе не лужа, а ключ. Когда же поднялся на холмик и заглянул в прозрачную воду, увидел верхние венцы колодезного сруба, заросшие густыми водорослями. А дальше — туда свет не проникал — стояла густая темень, так что дна колодца Петька разглядеть не мог.

Заглянув в колодец, Зайцев вдруг ощутил сильнейшую жажду. Во рту пересохло, будто три дня по пустыне ходил. Петьке ужас как захотелось зачерпнуть воды и выпить хотя бы одну пригоршню из этого колодца. Он уже потянулся к воде, как вдруг услышал за спиной треск кустов и какой-то тяжелый топот, от которого, кажется, земля содрогалась.

Петька обернулся и увидел, как из-за тринадцатой избы выпрыгивает огромный бык. Тот самый, о котором Игорь рассказывал.

Ростом он был, наверное, метра три, даже выше, а голова втрое превосходила по ширине нормальную бычью голову. Рога же были метровой длины, никак не меньше. И этот бык казался чернее самой черной сажи. Глаза его рдели, как уголья в печи, а в носу сверкало огромное золотое кольцо — даже больше того, что Игорь на пальцах показывал.

Черный Бык остановился всего в двух метрах от оцепеневшего Петьки, задрал кверху морду и разинул ярко-алую пасть. В следующее мгновение Петька увидел четыре пары огромных ослепительно-белых клыков! Они были такие длинные и острые, что любой кабан позавидовал бы.

Еще секунда — и эти клыки могли бы вонзиться в Петьку и перерезать его пополам. Зайцев истошно заорал… И проснулся.

Открыв глаза, Петька увидел над собой встревоженную бабушку Настю.

— Что с тобой? — спросила она. — Я уж подумала, ты с кровати на пол грохнулся…

— Сон плохой увидал, — пробормотал внук. — Про Черного Быка…

— Ох уж мне этот Игорь, — проворчала бабушка. — Вырос до трех аршин, а ума не прибавилось. Рассказал тебе свои бредни, а тебе и привиделось во сне-то…

Оказалось, что Петька проспал довольно долго — часа три, проснулся же как раз к обеду. Бабушка залила рассолом и поставила под гнет целое ведро рыжиков, а тетя Наташа пожарила подосиновики. Рыжики, по словам бабушки, должны были еще несколько дней постоять, чтоб как следует просолились, а подосиновики можно было есть уже сейчас. Сковорода с грибами и жареной картошкой казалась такой огромной — вовек не съесть! Однако все шестеро как навалились — Игорь тоже к обеду вернуться успел — и дочиста сковороду очистили.

Потом Игорь взялся свой мотоцикл ремонтировать, и Петька — теперь его еще больше разбирало любопытство — решил, что наконец-то настал удобный момент и можно попросить брата рассказать, чем закончилась встреча с Черным Быком.

— Игорь, а что там дальше было? — задрав голову, спросил Петька.

— Где? — с рассеянным видом отозвался парень; сейчас он думал лишь о своем мотоцикле.

— Ну там, в Мертвой деревне. Когда на тебя Черный Бык напал.

— А разве я говорил, что он на меня напал? — проворчал Игорь. — Вовсе он на меня не нападал. Просто разинул пасть с клыками, а потом промычал что-то и в лес ушел. А я после этого как дунул бегом — только у Глухариного болота остановился.

— И все? — спросил Петька; ему даже досадно стало, что все кончилось так просто и неинтересно.

— Все, — кивнул Игорь. — И вообще, бабушка мне велела, чтоб я тебе про это не рассказывал. А то тебе, я знаю, Черный Бык уже во сне приснился, даже заорал со страху…

— Ну да, приснился, — насупился Петька. — И чуть меня не схватил своими клыками! Их у него восемь штук было, и все — вот такие!

— Восемь, говоришь? — неожиданно заинтересовался Игорь. — А я ведь не говорил, по-моему, сколько их было…

— Ты не говорил, точно! — подтвердил Петька. — Но я видел восемь! Два справа наверху, два слева наверху, а снизу еще две пары.

— Интересно… — пробормотал Игорь. — А ведь у того, который мне повстречался, столько же было… А где ты его видел?

— В Мертвой деревне, — ответил Петька.

— Откуда ты знаешь, что это Мертвая деревня была? — прищурился Игорь. — Вы же с бабушкой даже сегодня до нее не дошли.

— Ну… — замялся Петька. — Просто я подумал, что это Мертвая деревня. Очень похоже на то, что ты рассказывал. Избы по крышу в землю вросли, на самих крышах кусты растут…

— Так, — кивнул Игорь, — про это я рассказывал. А вот про то, сколько изб в Мертвой деревне, по-моему, нет. А ты случайно не запомнил, а?

— Конечно, запомнил, — заявил Петька. — Там тринадцать изб было.

— Семь справа, а шесть слева? — прищурился Игорь.

— Нет, — мотнул головой Петька, — наоборот: семь слева, а шесть справа.

— Надо же! — изумился Игорь. Он хотел почесать лоб, но вовремя удержался — его пальцы были в какой-то смазке. — Да, все верно! А что на том месте, где должна была четырнадцатая изба стоять, не приметил?

— Там такой бугорок был, — тотчас же вспомнил Петька. — А наверху — глубокий колодец. И из этого колодца ручей вытекает…

— Все точно! — воскликнул Игорь, с восхищением глядя на Петьку. — Ты во сне именно там был, в Мертвой деревне. Может, ты вообще телепат, а?

— Не знаю… — пробормотал Петька; он, конечно же, кое-что слышал про всяких телепатов-экстрасенсов, но самого себя в этой роли совершенно не представлял.

— Ты понимаешь… — Озаренный догадкой, Игорь все-таки почесал лоб пальцами и стал немного похож на индейского вождя в боевой раскраске. — Возможно, что ты даже сам не знаешь про это дело, но у тебя есть способность чужие мысли читать. Я какой-то фильм про этих телепатов у нас в клубе смотрел. Так вот, ты настолько заинтересовался этим Черным Быком, что каким-то макаром пролез ко мне в память и увидел Быка, Мертвую деревню и колодец. Как бы моими глазами! Уловил?!

— Кажется, да… — Петька захлопал глазами. — Только я никогда раньше чужие мысли не читал.

— Ну и что? Ты ведь раньше маленьким был? Был. Ходить не умел, плавать не умел и так далее. А теперь вырос и научился. Так и с этой телепатией. Раньше не умел, а теперь научился.

— Но я ведь, например, сейчас не могу прочесть то, что ты думаешь, — заметил Петька.

— Ну и что? — пожал плечами Игорь. — Наверно, тебя для этого надо в сон погружать. Когда ты не спишь, ты видишь и слышишь много всякого постороннего, и это тебя отвлекает и не дает сосредоточиться. А если тебя погрузить в сон и еще гипнотизировать — мол, думай о том-то и о том-то, — то ты сосредоточишься и сможешь чужие мысли читать.

— Может, можно сейчас попробовать? — Петьке ужасно захотелось немедленно провести эксперимент.

— Нет, лучше под вечер, — ответил Игорь. — Сейчас мне надо мотоцикл доделать.

— А потом ему надо будет в клуб ехать! — хихикнула невесть откуда появившаяся Ленка. — Его там Ирочка ждет…

— Брысь! — Игорь немного покраснел. — Шпионка! Все подслушивает, подглядывает и сплетни распускает!

Однако вредная Ленка оказалась на сто процентов права. Наладив мотоцикл, Игорь принарядился и укатил в клуб на дискотеку. Петька ждал-ждал, да и спать завалился. Как он ни пытался себя перед сном настроить, чтоб в чьи-нибудь мысли пробраться, ничего не получилось. На сей раз он так крепко спал, что ровным счетом ничего во сне не видел.

Утром бабушка опять разбудила Петьку в шесть часов. Заставив внука выпить стакан молока с хлебом, она повела его за грибами. С ними, как и обещала накануне, увязалась Ленка. А Игорь не пошел, потому что вернулся из клуба только в третьем часу ночи и раньше десяти просыпаться не собирался.

— А нам там Трясучка не встретится? — спросил Петька. Он опасливо поглядывал на дорогу, смоченную ночным дождем, смотрел, нет ли свежих следов с крестиком на правом каблуке.

— Нету ее там, не переживай! — сказала бабушка Настя. — Сегодня она мимо нас не шла. Небось решила поспать или со здоровьем нелады.

Поскольку в этот раз направились в те места, где, как наверняка знали, грибов много, то решили аж по два лукошка взять. Пошли тем же маршрутом, что и накануне — сперва под горку к мостику, потом по дороге, до тропы, ведущей на Глухариное болото, а затем двинулись по краю болота, обходя его с правой стороны. Так и дошли до места, где вчера Петька с бабушкой нашли первые подосиновики. На тех местах корешки из земли торчали.

— Нашла! — воскликнула Ленка. Нагнувшись, она срезала сразу три маленьких, но крепеньких красноголовика.

Потом и бабушка нашла семейку подосиновиков. И Петька — тоже. Постепенно они разбрелись в разные стороны, и деревья скрыли их друг от друга. Время от времени, конечно, аукались, чтоб иметь представление о том, где кто находится.

Впрочем, Петька считал, что за вчерашний день это место хорошо изучил, — даже если разминется с бабушкой Настей и Леной, все равно не заблудится. Поэтому он вскоре перестал отзываться на очередные «ау» и устремился в сторону ручья, туда, где вчера нашел первые рыжики.

Как ни удивительно, их тут оказалось почти столько же, сколько и вчера, — наверное, за сутки наросли. Петька был убежден, что бабушка с Леной рано или поздно тоже сюда придут, а потому даже не обратил внимания на то, что уже не слышит, как они аукаются.

Как и во вчерашнем дневном сне, Петька взялся собирать рыжики, продвигаясь вдоль оврага, вверх по ручью. Разница между сном и явью была только та, что во сне у Петьки было одно лукошко, которое никак не хотело наполняться, а наяву — два. Когда Петька дошел до пенька на склоне горки, где отдыхал вчера утром, поджидая бабушку, первое лукошко уже успело заполниться доверху, а во втором еще много места оставалось. Поэтому Петька решил пройти еще чуть-чуть вверх по склону, чтоб наполнить доверху вторую корзину. Конечно, он понимал, что с каждым шагом все ближе подходит к зловещей Мертвой деревне и теперь уже наяву может повстречать Черного Быка с огромными рогами и клыкастой, как у вепря, пастью, но почему-то был убежден, что сегодня этого не случится. Во-первых, потому, что в его сознании Бык и бабка Трясучка были как-то связаны между собой. Раз бабушка Настя утверждает, что сегодня Трясучка в лес не пошла, то и Бык сегодня навряд ли встретится. А во-вторых, Петька для себя решил: как только увидит первую избу Мертвой деревни, тут же повернет обратно.

Однако все получилось совсем по-другому. Забираясь под елочки, где прятались рыжики, Петька заметно удалился от ручья в сторону. Там, среди мха, он увидел большущий белый гриб — первый настоящий белый боровик за два дня походов за грибами! У него шляпка была размером с обеденную тарелку, а ножка в самом узком месте оказалась толще теннисного мячика! И при этом ни одного червячка в грибе не обнаружилось. Разрезав гриб, Петька уложил его в лукошко и почти сразу же увидел еще два — поменьше, но намного красивее. И вдобавок эти боровики росли от одного корня.

Петька поначалу и внимания не обратил на то, что впереди, за елками, какой-то бугорок маячит… Лишь потом, когда услышал журчание ручейка и как следует огляделся, понял: он обошел Мертвую деревню с правой стороны, незаметно для себя миновал шесть изб и очутился всего в нескольких шагах от того самого колодца, где во вчерашнем сне увидел Черного Быка!

Как ни странно, но наяву Петька не очень-то испугался. Во-первых, потому, что не было той жуткой тишины, которая царила во сне. А во-вторых, потому, что он знал: сюда с минуты на минуту придут бабушка и Лена. К тому же, как уже говорилось, бабка Трясучка сегодня в лес не пошла, так что он не рассчитывал встретить тут Быка. Наверно, именно поэтому Петька решил протиснуться сквозь елочки. Он уже собрался взойти на холмик, из которого выливался ручеек, но вдруг услышал знакомые шаги — шаркающие и немного притопывающие. Конечно же, это были ее шаги! Это шла жуткая бабка Трясучка!

Она шла с той стороны, куда убегал ручей, и, несомненно, приближалась. Бабка Трясучка, шаркая и притопывая, медленно продвигалась по «улице» Мертвой деревни. Точно — в сторону колодца!

Петька уже собрался бросить свои корзины и задать стрекача, но вдруг понял, что бесшумно это сделать не удастся. А если эта бабка действительно ведьма или колдунья, то от нее никаким бегом не спасешься. Скажет какое-нибудь заклинание, например «сим-салабим», — и все, тотчас окаменеешь. Или превратишься в какое-нибудь противное животное. Да и грибов все-таки жалко. Нет уж, лучше спрятаться, затихнуть и попробовать переждать, пока страшная бабка не уберется восвояси!

Петька забрался обратно в гущу елочек, залег на хвою и затаил дыхание. Ох, только бы старой карге не вздумалось грибов под елочками поискать! И только бы она Черного Быка сюда не привела…

Шаги все приближались и приближались. Петька, как говорится, весь превратился в слух и глядел только туда, на узкую тропку рядом с ручейком — там вот-вот должна была появиться Трясучка.

Внезапно он услышал легкое шуршание хвои немного правее и чуть позади… Скосив глаза в эту сторону, Петька похолодел — всего в двух шагах от него, свившись в кольцо, лежала темно-серая, почти черная змея с едва заметными зигзагами на спине и без каких-либо оранжевых пятнышек на загривке. То есть самая настоящая гадюка — их ужасно боялась Петькина мама. Змея приподняла свою треугольную головку и, время от времени выстреливая из пасти язычком, уставилась на Петьку немигающими глазками. Зайцев понял: если он сейчас резкое движение сделает или просто лишний раз шевельнется, змеюка тотчас же на него бросится.

Вот уж влип так влип! Петька теперь не знал, чего больше бояться — то ли Трясучки, шаркавшей и топавшей уже совсем рядом, то ли гадюки, ворочавшей головой в нескольких шагах от него. Змея была так близко, что запросто могла бы достать Петьку одним броском. Он ее очень хорошо разглядел, даже заметил какую-то странную белую полоску вокруг шеи — казалось, будто ниточка обвязана.

Пожалуй, Трясучка его все-таки меньше пугала. А ведьма она или нет — это вопрос недоказанный. Ведь про каждого человека можно что угодно придумать. Придумал же Игорь про Петьку, будто тот — экстрасенс. В конце концов, и та баба, которая пыталась себе чужого жениха приворожить, могла просто от злости наврать, из-за собственных несчастий и неурядиц могла придумать, будто Трясучка — колдунья. Ведь никто не любит сознаваться в том, что сам в своих бедах виноват, — все виноватых ищут. Это Петька и по себе знал. Например, если он не попадал по воротам, когда они в Москве играли в футбол или хоккей, то всегда начинал орать: «Ну и пас отдали!», а ведь сам прекрасно понимал, что пас был хороший, только вот воспользоваться им ему собственная небрежность помешала.

И кроме того: даже если Трясучка колдунья, то она все-таки тоже человек. С ней поговорить можно, извиниться за то, что забрался на ее грибное место. Можно даже отдать ей все эти грибочки, если на то пошло. Старуха все же лучше, чем эта безмозглая гадина, которая умеет только шипеть да кусаться. У гадюки ведь никаких мыслей нет — одни рефлексы, да и те безусловные! Впрочем, может, какие-то мысли и есть, но их можно по пальцам сосчитать. Мысль № 1: вижу что-то теплое — и думаю: можно это скушать или нет? Мысль № 2: вижу, что оно большое, — может ли оно скушать меня? Мысль № 3: укусить или уползти побыстрее? Ну, и так далее…

В общем, к тому моменту, когда в поле зрения Петьки наконец-то появилась Трясучка, он ей чуть ли не обрадовался. Тем более что сразу после этого змеюка перестала смотреть на Петьку своими жуткими немигающими глазками, быстренько размотала свое кольцо и уползла в траву, росшую вокруг елочек. Похоже, что гадина Трясучку испугалась, — должно быть, и на нее, холоднокровную тварь, действовала липкая холодная волна страха, незримо распространявшаяся от бабки во все стороны.

Похоже, что сегодня Трясучка и впрямь неважно себя чувствовала. Вчера она спокойно передвигалась на своих двоих, да еще и полные корзины рыжиков на коромысле несла. А сегодня у нее на коромысле висели совсем пустые лукошки. И шла бабка на самодельных костылях, то есть держала под мышками большие осиновые рогульки. Опираясь на эти рогульки и держась трясущимися руками за какие-то боковые сучки, бабка переносила рогульки вперед и делала шажок — таким вот образом кое-как передвигалась. Из-под черного платка по-прежнему торчал только крючковатый нос с бородавками, но цвет его был не сизый, как вчера, а желтовато-зеленоватый, будто у покойницы. Последние несколько шагов Трясучка сделала с большими усилиями, едва не упав, но все же добралась до бугорка. С трудом стряхнув с плеч коромысло с лукошками, она из последних сил, опираясь на свои костыли-рогульки, вскарабкалась на бугорок…

Плюх! Петька глазом моргнуть не успел, как бабка не то свалилась, не то нарочно прыгнула в колодец! Брызги поднялись столбом, но, вопреки законам физики, на землю не упали и за несколько секунд превратились в облако радужного тумана, которое окутало весь бугорок с колодцем. А потом, еще минут пять, Петька сквозь этот туман ничего разглядеть не мог.

Зайцев стоял и думал: «Удрать отсюда побыстрее или же досмотреть все до конца, узнать, чем дело закончится?» Очень уж ему хотелось выяснить, утопилась бабка Трясучка в колодце или нет. А чтоб броситься на помощь и спасать старуху — такого и в мыслях не было, потому что страшновато вмешиваться в колдовской процесс…

В том, что ничего ужасного с Трясучкой не случилось, Петька убедился, когда радужный туман наконец-то рассеялся.

Бабка Трясучка не только не утонула, но даже не промокла! Все ее черное одеяние казалось совершенно сухим, будто его совсем недавно утюгом выгладили! Более того: Трясучка явно помолодела. Конечно, она и теперь выглядела старухой, но все же стала моложе… У нее и плечи расправились, и руки трястись перестали, и морщин поубавилось, и лицо порозовело, а нос был уже не зеленоватым и даже не сизым, как вчера, — сейчас он казался чуть-чуть малиновым. Правда, бородавки и пупыри с него никуда не исчезли.

Но костыли ей теперь, конечно же, не понадобились. Бабка Трясучка теперь не хуже бабушки Насти могла ходить. Она даже подбоченилась и поплясала немного у колодца — должно быть, проверяла, как ее ноги держат. Наконец нагнулась, подобрала коромысло с лукошками и пошла от колодца. Но направилась не вниз по ручью, не в Мертвую деревню, а куда-то дальше — там изб уже не было, казалось, там сплошная чаща стояла.

Теперь бы Петьке подхватить корзинки да поспешить к оврагу! Но его разобрало любопытство. Конечно, сейчас он уже наверняка знал: Трясучка — колдунья. И все же ему ужасно захотелось поглядеть, что она будет в этой чаще делать. Кроме того, хотелось еще разок взглянуть на колодец. Потому что колодец был волшебный — в этом у Петьки никаких сомнений не оставалось.

Наконец Трясучка скрылась за елками, и Петька осторожно вылез из своего укрытия. То и дело озираясь — а вдруг Черный Бык откуда-нибудь выскочит? — он осторожно взобрался на бугорок и заглянул в заполненную водой яму, вернее, в черный провал колодца. Бревна действительно почернели от времени и обросли водяной травой — то есть все было в точности как во сне.

И самое неприятное: как и во сне, Петьке жутко пить захотелось. Конечно, вода в колодце вроде бы осталась чистой, Трясучка ее ничуть не взбаламутила. Но неужели он станет пить водичку после того, как в ней ведьма искупалась?! Нет уж, увольте! К тому же Петька прекрасно помнил, как в его вчерашнем сне появился Черный Бык. А появился он тогда, когда Петька решил пригоршню воды зачерпнуть и протянул руки к колодцу. В какой-то момент Петьке даже почудилось, что кто-то смотрит ему в спину, и он нисколько не сомневался: обернувшись, непременно увидит огненные глаза Черного Быка…

Собравшись с духом, Петька обернулся, но ничего не увидел. Вернее, увидел лишь вросшую в землю избу — ту самую, тринадцатую, из-за которой Бык выпрыгнул во вчерашнем сне.

Тем не менее Петька поспешил отбежать от колодца. И, конечно же, отказался от идеи последовать за Трясучкой в чащу. Нет уж, хорошего понемножку! Неизвестно, что бы произошло, если б Трясучка его заметила. Достаточно и того, что он сидел под елкой в двух шагах от ядовитой гадюки.

Вернувшись к своим корзинам, Петька уже собрался ухватиться за ручки, но вдруг в ужасе отпрянул.

В одной из корзин, в той, куда он положил три белых гриба, свившись в кольцо, лежала огромная гадюка! Та самая, что пряталась под елками рядом с Петькой. Темно-серая, с едва заметными зигзагами на спине и странной белой «ниточкой» вокруг шеи…

Тут уж Зайцев не выдержал… С диким воплем, не разбирая дороги, он помчался неведомо куда, лишь бы побыстрее удрать от страшного места. Сколько он так бежал, не запомнил, но остановился, лишь когда совсем выдохся.

— Ау-у! — послышался совсем рядом знакомый голос.

— Ау! Я здесь, бабушка! — обрадовавшись, заорал Петька.

Он направился в ту сторону, откуда кричали, и через минуту увидел бабушку; она шла с корзинками, полными грибов.

— Ну, хоть один неслух нашелся, — облегченно вздохнула она. — Сказано же было: аукайте, если далеко уйдете! А где корзины посеял?

— Там… В Мертвой деревне… — пробормотал Петька. — В них змеюка забралась… здоровенная!

— Была нужда в это поганое место ходить, — проворчала бабушка Настя. — А Ленка где?

— Не видел, — пожал плечами Петька. — Я думал, она с тобой осталась…

— Вот коза вредная! — нахмурилась бабушка. — Она раньше твоего куда-то усвистала. И откликаться не стала. Выросла, видишь ли, ростом бабку перегнала! А ума-то — чуть! Ну, погоди, вернешься — я тебе мозги прочищу! Ладно… Идем корзины искать.

— Я боюсь… — пролепетал Петька. — Вдруг там змея еще осталась?

На самом деле он уже не змеи больше боялся, а колдуньи Трясучки. Вдруг это она змею подослала?

В сказках ведьмам всегда разные противные твари служат — пауки, жабы, вороны, ну, и змеи, конечно.

— Да уж… — усмехнулась бабушка. — Делать ей больше нечего, как только в твоей корзинке сидеть. Змеи ведь грибов не едят. Может, лягушонок какой-нибудь туда запрыгнул, а змеюка — за ним. Проглотила — и полежала малость, чтоб лучше переварился. А потом вылезла и дальше поползла.

Но на всякий случай бабушка Настя срезала крепкую и длинную палку — целый шест.

Вскоре они опять вышли к ручейку, добрались до знакомого пенька и вдруг услышали приближающиеся шаги. Шаркающие и притопывающие, но все же более бодрые, чем вчера. К тому же Трясучка не просто шла и топала, а еще и в такт своим шагам песенку напевала. Скрипучим, противным, но довольно бодреньким голосом. На душе у этой ведьмы было очень весело. Во всяком случае, ее голос звучал гораздо веселее, чем вчера.

К полудню, когда тучи разошлись и выглянуло солнышко, изрядно уставшие бабушка с внуком добрались до дому.

— А где Ленку оставили? — спросил дядя Федя.

— Не приходила, значит? — пробормотала бабушка, опуская наземь шест с корзинами. — Ох, беда, чую…

— Потерялась, что ли? — нахмурился дядя Федя.

— Бог ее знает, — вздохнула бабушка. — Корзины оставила, а куда сама подевалась — леший знает. Что-то сердце колотит…

— Не волнуйся, мама, — утешил дядя Федя, — в лесу все бывает. Я вон, помнишь, в том году, зимой… Всего на три шага вроде бы от трактора отошел — и три часа найти его не мог!

— Так то зимой, — проворчала бабушка. — В темень да в метель! А тут лето, белый день…

— Ничего с ней не случится, — заявила тетя Наташа. — Девочка взрослая…

— Да уж… — буркнула бабушка. — Волос долог, а ум — короток.

— Ладно! — повысил голос дядя Федя. — Пошли, Игорь, поглядим, куда наша егоза ускакала. Ружье прихвати на всякий случай. Пальнем раз-другой в воздух — может, услышит.

— Сами-то поосторожней… — снова вздохнула бабушка.

Дядя Федя и Игорь взяли с собой не только ружье, но и собаку Стрелку, серую, похожую на волка овчарку, сидевшую на цепи и сторожившую дом. Дядя Федя дал ей понюхать Ленкины домашние тапочки и приказал:

— Ищи, Стрелка! Ищи Лену!

Петька тоже хотел пойти на поиски, но дядя Федя сказал:

— Нет, парень, ты лучше дома посиди. Надежнее будет.

В общем, дядя Федя, Игорь и Стрелка ушли, а Петька остался с бабушкой и тетей Наташей грибы чистить.

Грибов, как известно, набралось шесть корзин — ровно в три раза больше, чем накануне. В общей сложности было двадцать пять белых, сорок с лишним подосиновиков и еще рыжики, волнушки, грузди — несколько сотен, наверное. Все это требовалось не только чистить, но и сортировать. Одно — на сушку, другое — на жарку, третье — на засолку, четвертое — на маринование.

От таких трудов Петьку снова потянуло в сон. Бабушка это заметила и сказала, что они с тетей Наташей сами грибы дочистят, а Петька пусть идет отдыхать.

Едва лишь Петькина голова оказалась на подушке, как он заснул. И очень скоро ему приснился сон…

Хотя на сей раз Петька вовсе не настраивал себя на то, чтоб проникнуть в чьи-нибудь мысли или увидеть во сне что-нибудь определенное, увидел он все те же горку, ручей и пенек. Пенек был тот самый, от которого он утром, наяву, стал забирать вправо и в результате оказался в елочках, где увидал змею и подсмотрел, как бабка Трясучка окунулась в колодец, а потом вышла сухой из воды.

Однако во сне Петька пошел не вправо, а влево от пенька и почти сразу же увидел пять белых грибов. Более того: он узнал эти боровики, хотя и видел их только разрезанными, когда чистил грибы перед тем, как лечь спать. Эти белые бабушка вынула из Ленкиной корзины! Стало быть, во сне Петька шел по тому пути, которым пошла Лена! И, возможно, теперь ему удастся узнать, куда она подевалась и что с ней произошло… Петьке стало жутко, но вместе с тем ужасно любопытно.

Некоторое время во сне ничего интересного не происходило. Петька все собирал и собирал грибы, пока обе корзины не наполнились доверху. Именно к этому моменту он оказался около большой елки, той самой, где они с бабушкой обнаружили Ленкины лукошки.

Как и в первом сне, вокруг стояла мертвая, гробовая тишина, но тем страшнее было услышать в этой тишине шаркающие и притопывающие шаги бабки Трясучки. Причем если наяву Петька слышал только шаги, то сейчас, во сне, до его ушей еще и какой-то противный скрип доносился. Не то это бабкины костыли-рогульки такой скрип издавали, не то ее кости скрипели.

— Ты зачем мои грибы берешь? — услышал Петька голос Трясучки. Голос был похож на тот, которым бабка наяву разговаривала, но тут, во сне, он звучал гулко и замогильно — так в кинофильмах всякие монстры и призраки разговаривают.

— Хочу и беру! — Петьке казалось, что это он сказал, но голос принадлежал не ему, а Лене. Причем голос был такой же противный и ехидный, как всегда. Лично Зайцев, если б ему довелось беседовать с Трясучкой, наверное, постарался бы говорить повежливей.

— Бери, бери, набирай! — неожиданно усмехнулась Трясучка. — Все равно не тебе их домой нести…

— Ага, конечно… Ты их понесешь, змея подколодная, — пробурчал голос Лены.

— Сама ты змея — и змеей до скончания века будешь! — даже не сказала, а отчеканила Трясучка.

— Не бубни ты, а? — проворчал Петька голосом Лены. Он наконец-то взглянул бабке в лицо — и его аж передернуло от ужаса. Из-под Трясучкиного черного платка на Петьку глядели пустые глазницы!

Остаток вечера прошел очень грустно. Бабушка и тетя Наташа все вздыхали и даже иногда глаза утирать начинали, а дядя Федя пытался их утешить, вспоминая всякие случаи, которые у них в лесу происходили, — когда кто-нибудь терялся, но потом благополучно обнаруживался живым и здоровым. Например, дядя Федя вспомнил, как он сам с ребятами заблудился в лесу и аж два дня не мог домой выбраться. Еще был случай, почти смешной, когда колхозный пастух Вася напился допьяна и заснул прямо в седле. Умные коровы сами домой пришли, а спящего Васю лошадь отвезла аж в соседний район, километров за сорок от села, где он наконец-то с нее свалился. Лошадь тоже пришла домой, а вот Васю еще два дня искали. Еще дядя Федя рассказал о том, как совсем маленький четырехлетний мальчик, которого родители взяли с собой на сенокос, зашел в лес и лишь через трое суток нашелся — самостоятельно выбрался к родному селу. А потом совсем уж смешную историю вспомнили… Как-то зимой все тот же Вася — и опять в пьяном виде — собрался ехать в лес за сеном, после чего кто-то обнаружил лошадь с пустыми санями и почему-то решил, что Вася свалился с саней и замерзает в лесу. Искали-искали, но не нашли, решили уже, что теперь Вася найдется только тогда, когда снег растает. Однако на самом деле оказалось, что пьяный Вася мирно спит в собственном хлеву, рядом с поросятами. Дело в том, что он только собирался поехать в лес, но так и не поехал, потому что заснул. Лошадь, которую он оставил на улице, позабыв привязать, немного подождала, а потом стала мерзнуть и пошла в колхозную конюшню на другой конец села. Рассказать, что Вася в лес не уезжал, лошадь не могла, отсюда и возникло недоразумение…

Петька, конечно, все это слушал и запоминал, даже хихикал в тех случаях, когда рассказы дяди Феди казались ему забавными. Однако в то, что Лена просто потерялась, он уже не верил. Наоборот, все приснившееся казалось ему теперь чистой правдой. И чем дольше он слушал утешительные истории дяди Феди, тем больше убеждался: единственный способ выручить сестру из беды — это пойти на поклон к бабке Трясучке.

В конце концов, бабушка и тетя Наташа велели ему спать ложиться. Петька лег, но долго не мог заснуть. Все вздыхал и размышлял.

Конечно, он вовсе не думал о том, чтоб прямо сейчас, ночью, вскочить и бежать в село да разыскивать там зловредную бабку. Нет, такого у него и в мыслях не было. И вообще, Петька сильно сомневался, что стоит идти к Трясучке. Если она, негодяйка, и впрямь сумела превратить Лену в змею, то и его самого может в кого-нибудь или во что-нибудь превратить. Ни змеей, ни каким другим животным Петька становиться не собирался. Даже птицей. Конечно, летать по воздуху, наверное, очень интересно, но при этом надо точно знать, что тебя какой-нибудь ястреб или коршун не закогтит. И даже если превратишься в большую сильную птицу, то все равно нет никакой гарантии, что в тебя из двустволки не шарахнут — например, если подумают, что ты цыплят со двора утащить хочешь.

К тому же Петька почти не сомневался: если бабка Трясучка — настоящая ведьма, то она не только в животное может его превратить, но и вовсе во что-то неодушевленное. Например, в бревно или в камень. Животное еще пожалеть могут, а кто будет камень жалеть? А может, она его ни во что превращать не станет, а придумает какую-нибудь другую пакость? Например, сделает немым, чтоб он не смог рассказать о том, что Трясучка — колдунья. Или вовсе в порошок сотрет…

И все же выхода не было… Оставалось лишь идти к Трясучке и просить, чтоб она расколдовала Лену. Эх, если б знать какого-нибудь доброго волшебника! Такого, чтоб мог быстро и забесплатно расколдовать. Только где ж его найдешь? Ведь те колдуны, что свою рекламу в газетах печатают, заранее объявляют: мол, «оплата сдельная» или «цена договорная». А такого, чтоб сейчас, в эпоху рынка, что-нибудь бесплатно сделал — такого ни за что не найдешь. Если б Петька уже был миллионером, то к нему, наверное, целая очередь из колдунов выстроилась бы — пришлось бы конкурс проводить. Правда, в большинстве своем эти колдуны оказались бы просто жуликами и халтурщиками.

Помаявшись часок-другой со всеми этими печальными и тревожными мыслями, Петька все-таки заснул. Спал он крепко и снов не видел, хотя вообще-то очень надеялся, что ему приснится что-нибудь полезное.

Утром Петька проснулся довольно поздно. На сей раз никто его не будил и в лес по грибы не звал. Дома, кроме него самого, обнаружилась только бабушка Настя — дядя Федя, Игорь и тетя Наташа отправились на поиски Лены.

Бабушка молча выставила перед внуком сковородку с жареными грибами и картошкой, а потом, по-прежнему ни слова не говоря, ушла хозяйством заниматься. Петьке очень хотелось рассказать ей о своем сне. Да и о том, что наяву видел, тоже хотелось поведать. Однако не решился — уж больно сердитой и суровой казалась бабушка в это утро. К тому же она делами занималась, и Петька подумал, что не стоит под ногами путаться. В общем, он решил: пока не позавтракает, заговаривать с бабушкой не станет.

Покончив же с завтраком, Петька обнаружил, что бабушка собирается в село.

— За хлебом сходить надо, — сказала она. — Ну, и еще там по мелочи всякого…

— Можно я с тобой? — попросился Петька. — Сумки нести помогу.

— Только учти: на мороженое у меня сегодня денег нету! — предупредила бабушка. — И «чупа-чупсов» не проси.

Но Петька вовсе не за этим в село напрашивался. Ему очень хотелось узнать, где живет бабка Трясучка. Правда, он еще не придумал, что будет делать дальше, после того, как узнает…

До села было не близко, поэтому за покупками обычно ездили на машине дядя Федя или Игорь. Тетя Наташа и бабушка водить машину не умели, а Лена только училась. Но во всяких торговых делах они понимали гораздо больше, чем «мужики», а потому именно им доверялось делать все продовольственные закупки. Петьку тоже несколько раз брали в село, как бы на экскурсию. Конечно, ничего особо интересного в селе не было, зато в магазине там, как в городе, продавались пепси-кола, «чупа-чупсы», картофельные чипсы, мороженое и даже жвачки с вкладышами, изображавшими покемонов и черепашек-ниндзя. Обычно бабушка, если ездила вместе с ними, старалась чем-нибудь побаловать младшего внука, да и Ленке в мороженом не отказывала.

Так что сейчас Петька сразу понял: дело не в отсутствии денег, просто мороженое или «чупа-чупс» — это маленький праздник. Такие покупки надо делать, когда на душе весело и все в доме хорошо. А когда в доме беда, тут уж не до праздников.

Поэтому он не удивился и тому, что бабушка всю дорогу шла молча и разговоров не заводила. Наверное, у нее все мысли были о Лене и о том, найдут ли ее на этот раз или нет. А если найдут, то в каком состоянии — это, пожалуй, бабушку больше всего беспокоило. Все-таки сутки прошли… В общем, Петька даже заговаривать боялся, не то что рассказывать о своем сне и о том, как Трясучка в колодце омолаживалась. Он тоже шел и молчал. Шел, размышляя о своем.

Конечно, все эти мысли были направлены на то, как встретиться с Трясучкой и упросить ее расколдовать Лену. Ведь если обратиться к бабке вежливо и по-хорошему, если не называть ее «ведьмой», «старой каргой» или, как Лена, «змеей подколодной», то, возможно, колдунья сменит гнев на милость… Возможно, она решит, что Петькина сестра, поползав сутки в змеиной шкуре, уже достаточно наказана за грубость и неуважение к старшим.

Петька очень вовремя вспомнил настоящее имя-отчество Трясучки: Ефросинья Петровна. Если к ней так и обратиться, то, наверное, это будет достаточно уважительно. Но вот что дальше говорить? Извиниться за Ленкину грубость и попросить вернуть сестрице человеческий облик? А Трясучка возьмет да и скажет, что знать ничего не знает и колдовать не умеет. И что Петька тогда в подтверждение своих слов заявит? Да ровным счетом ничего. Во сне видел? Только и всего! А во сне и не такую ерунду увидеть можно. Конечно, в милицию на Трясучку жаловаться не пойдешь. Во-первых, в этом селе один-единственный милиционер — участковый. Во-вторых, он ни в какое колдовство не поверит. В-третьих, никаких доказательств того, что Трясучка Лену заколдовала, нипочем не найдешь. Ну, и в-четвертых: в современном Уголовном кодексе наверняка никакой статьи за колдовство не предусмотрено. Не будешь же в нашем демократическом обществе применять какие-нибудь средневековые законы, по которым небось за колдовство сожжение на костре предусмотрено!

Тут Петька опять пожалел, что он не миллионер. Будь он богатым, мог бы пообещать бабке в обмен на освобождение Лены от змеиного облика, скажем, сто тысяч баксов. Или дом ей двухэтажный построить со всеми удобствами. В круиз какой-нибудь отправить, на Гавайские острова, допустим…

Впрочем, долго фантазировать на эту тему Петька не стал. Лично у него сейчас ни копейки не было, не то что миллионов. Да и у папы с дедушкой навряд ли хотя бы две тысячи баксов наберется. К тому же бабка Трясучка, судя по всему, в деньгах вовсе не нуждалась. Наверное, если б захотела стать богатой, то при помощи колдовства давно бы разбогатела. Что же может ее заинтересовать?

Вот тут Петька и зашел в тупик. И так прикидывал, и этак… Ничего на ум не приходило. Так и не пришло ничего до самого села, хотя они туда с бабушкой почти три часа пешком топали.

В селе было аж три продовольственных магазина, два промтоварных, един хозяйственный и еще один — с книгами и канцелярскими товарами. Бабушка, конечно, обошла все магазины. Хотя не везде она делала покупки, сумки все равно стали довольно увесистыми. К тому же она, наверное, еще по дороге в село притомилась. Потому и решила перед тем, как отправляться обратно, зайти к своей старой подруге, с которой когда-то в школе училась.

Эта подруга, бабушка Нина, ужасно обрадовалась, увидев гостей.

— Это у твоего младшего такой вымахал?! — всплеснула она руками. — Да-а… Годы так и летят!

Бабушка Нина тотчас же электрический самовар включила, чтоб напоить гостей чаем. Петька почему-то решил, что бабушка Настя начнет своей подруге рассказывать про то, как Ленка потерялась, но не угадал. Подруги начали сельские новости обсуждать и вспоминать, у кого чего болит. Потом стали какими-то рецептами обмениваться. И даже о своих походах за грибами бабушка Настя ни словом не обмолвилась. Когда же бабушка Нина начала сетовать на то, что грибы в этом году не уродились, она возражать не стала. Петька тоже помалкивал, потому что понял: бабушке про Ленку вспоминать не хочется. Она, возможно, уже догадалась: все неприятности начались из-за ее попытки проведать грибные места бабки Трясучки.

Петька уже допил свою чашку и съел целое блюдечко варенья из морошки. Бабушка Нина хотела ему еще чаю налить, но Петька больше не хотел. Тогда бабушка Настя сказала:

— Ну, иди погуляй малость. Только далеко не убегай, мы через полчасика домой пойдем.

— Да я тут, во дворе, посижу… — кивнул Петька.

Он уже собрался выйти из-за стола, но тут открылась дверь и на пороге появился загорелый белоголовый парнишка — Петькин ровесник, только покрепче на вид.

— А вот мой внучок, Валька! — с гордостью заявила бабушка Нина. — Татьянкин сын. Знакомься, Валентин, это Настин внук. Петей зовут. И подите погуляйте, пожалуйста. Нам с Настей еще потолковать надо.

Петька с Валькой вышли во двор.

— Ты из Москвы, что ли? — поинтересовался Валька; ему, похоже, не очень понравилось бабушкино поручение. Он небось уже нагулялся и чаю попить хотел.

— Ага, — кивнул Петька. — А ты здешний?

— Нет, — мотнул головой новый знакомец. — Я заграничный.

— Как это? — удивился Зайцев, потому что на иностранца Валька был совсем непохож.

— Я из Макеевки, — ухмыльнулся тот. — Это такой город в Донбассе, знаешь? А Донбасс — это Украина, другое государство. У меня мама отсюда родом, а папа — оттуда. Когда они поженились, еще Союз был, а теперь у нас бабушка за границей оказалась.

— Понятно, — сказал Петька, хотя про Союз знал только понаслышке. Ему, когда СССР распался, было всего два года.

Мальчишки вышли со двора на улицу.

— Вообще-то мне бабушка далеко уходить не велела, — сообщил Петька. — Говорит, через полчаса обратно в деревню пойдем.

— Навряд ли, — ухмыльнулся Валька. — Они меньше часа не протреплются, уж я-то свою бабушку знаю!

— Я свою тоже знаю, — заметил Зайцев. — Она, если б у нее было хорошее настроение, и больше просидеть могла бы. Только сегодня у нее настроение плохое…

— Это отчего?

— Да у нас Ленка потерялась, моя сестра двоюродная. За грибами пошли, а она от нас отстала. И вот уже сутки прошли, а она не появилась.

— Ни фига себе! — нахмурился Валька. — Вы ее искать ходили?

— Игорь с дядей Федей вчера ходили, а сегодня еще и тетю Наташу взяли. Даже овчарку пускали по следу — и ничего.

— Да-а… — протянул Валька. — Это плохо… В милицию не обращались?

— А чем милиция поможет? Разве что свою собаку привезет вместо нашей Стрелки…

Петька, конечно, мог бы рассказать Вальке про свой сон, но не рискнул, побоялся, что засмеет или подумает, что у москвича шарики за ролики заехали.

— Тут леса такие… Запросто заблудиться можно, — заявил Валька. — Вот у нас не поймешь, где один город кончается, а другой начинается. Степь да шахты… А здесь можно полста километров пройти — и все из леса не выйдешь. Говорят, тут где-то медведи живут…

Валька, конечно, не стал говорить о том, что Ленку могли медведи съесть, но, очевидно, именно это подумал.

Петька отнесся к Валькиному предположению довольно спокойно. Он-то знал, что медведи ни при чем.

Мальчишки шли вдоль улицы, и Петька все вертел головой — пытался угадать, какой из домов принадлежит бабке Трясучке. Но в селе все дома казались почти новыми и более-менее ухоженными. Старые, заброшенные и заколоченные избы, как в деревеньке, где Зайцевы проживали, на глаза не попадались.

— Ты в первый раз тут, что ли? — поинтересовался Валька.

— Нет, не первый, — ответил Петька. — Просто раньше мы сюда только на машине приезжали. Заходили в магазины — и обратно. А теперь можно получше все рассмотреть.

— А-а… — произнес гражданин Украины. — Тогда понятно. Я-то здесь уж третий месяц живу, почти всех знаю.

Вот тут Петька и спросил:

— И бабку Трясучку знаешь?

— Конечно, — усмехнулся Валька и, скорчив рожу, очень похоже изобразил Трясучкину походку. — А зачем она тебе?

— Да так… — Петька решил, что пока не стоит откровенничать. — Рассказывали, будто она колдовством занимается. Это правда?

— Хм… — прищурился Валька. — Вообще-то, мне тоже бабушка рассказывала. И даже предупреждала, чтоб я с этой Трясучкой поосторожнее был. Например, чтоб не дразнил, Трясучкой в глаза не обзывал, и вообще… Дескать, если обидишь ее, то она может порчу наслать и так далее.

— А на самом деле?

— Ну, такого, чтоб она на метле летала или там в ворону превращалась, как в сказках… нет, такого я, конечно, не видел. Но кое-что она все-таки умеет. Два случая в это лето было, сам лично видел.

— А что было? — заинтересовался Петька.

— Ну, первый случай был с козой. Во-он с той. — Валька показал пальцем на большую пеструю козу, щипавшую траву у забора на противоположной стороне улицы. — Ее Машка зовут. А хозяйка у нее — тетя Маня. В общем, подошла эта коза к забору Трясучкиной избушки, пролезла в дыру, забралась в огород и начала там чего-то жевать. Трясучка это увидела, выползла из избы с палкой и стала Машку выгонять. Но бабка еле ходит, а коза прыткая. Бабка шаг ступит, а Машка на три метра от нее ускачет. Мы с ребятами смотрели — за животики держались! Ни один клоун смешнее не придумает. В конце концов бабка запнулась за что-то — и плюх! — на пузо шлепнулась. А Машка взяла и мемекнула, да так, будто нарочно издевается. Даже вроде бы язык высунула. Вот тогда-то Трясучка совсем разозлилась. Взяла и прошамкала: «Блеешь, тварь рогатая? Ну и мемекай дальше!» Тут Машка аж подскочила и заблеяла, будто ей пинка дали. Из огорода выбежала — и домой, к тете Мане. Заскочила во двор, встала у крыльца — и все блеет да блеет. Ме-е! Ме-е! Ме-е! Так противно — ужас! Тетя Маня и так, и эдак, и по-хорошему, и палкой — а коза мемекает и мемекает. Стоит и никуда уходить не хочет. Тетя Маня ее за рога со двора тянет, а Машка упирается и даже бодаться начала. А блеять не перестает. Мы смотрели-смотрели, потом надоело, и мы обедать пошли по домам. Но и там было слышно, как коза орет. Короче, Машка так до самого вечера мемекала. Тетя Маня даже к зоотехнику бегала. Тот пришел, поглядел, ни фига не понял. Сказал, чтоб ветеринара из района вызывала. Хорошо еще, что мы догадались тете Мане про Трясучку рассказать. Тетя Маня сразу же побежала к Трясучке — снесла ей чего-то в подарок. А Трясучка приковыляла к козе, стукнула ее палкой и сказала: «Заткнись!» С тех пор Машка вовсе не блеет, онемела, как рыба. И к Трясучкиному забору близко не подходит.

— А где она живет, Трясучка ваша? — спросил Петька, воспользовавшись моментом.

— На самом краю села, — ответил Валька. — Даже на отшибе, можно сказать. Могу показать, если интересно…

Петька с Валькой свернули в боковую улочку и пошли дальше. Валька продолжил свой рассказ:

— А второй случай был с быком…

— С черным? — встрепенулся Петька.

— Нет, — мотнул головой Валька. — Здешний бык, он скорее бурый такой. Кузя его зовут. Вообще-то он тихий, но в июне, когда жарко стало, что-то с ним произошло. То ли муха укусила, то ли еще чего-то. Короче, он с привязи сорвался и пошел буянить. Выбежал с фермы, притопал в село, лошадь боднул, телегу опрокинул, даже чуть «Жигули» на рога не поднял. Всех с улицы как ветром сдуло. А мы тогда еще ничего не знали, в футбол гоняли. Там между домом Трясучки и хатой дяди Саши небольшой пустырь есть, скоро подойдем туда. Играем себе, играем, и тут — топот! Кузя несется вскачь — и прямо на нас! Мы — кто куда, даже мяч забыли. Я на дерево залез, даже не помню как, но очень быстро. Так этот самый Кузя как раз под дерево подошел, стоит и копытом землю роет… Жуткий зверь! Потом как взревет, как боднет дерево! Я чуть не свалился! А Кузя отбежал назад — да еще раз как боднет, аж дерево затрещало! Ну я и напугался! Думал, что с третьего раза он либо меня с дерева стряхнет, а потом растопчет, либо все дерево вместе со мной свалит. Но потом смотрю, он в другую сторону повернулся. Оказывается, бабка Трясучка из своего дома вышла. Кузя ее увидел, голову нагнул и помчался к ней. Я даже глаза закрыл, подумал, от бабки мокрое место останется. Она ведь и убежать от него не успела бы при своей скорости… Вот! Это все именно тут было.

Боковая улица закончилась. Вернее, кончились дома, стоявшие один напротив другого. Дальше действительно находился небольшой пустырь, очевидно, вытоптанный юными футболистами. А за пустырем, метрах в пятидесяти от него, на правой стороне улицы, стоял еще один домишко. Домишко, густо обросший кустами и деревьями.

— Вот это хата дяди Саши. — Валька указал на новую избу, недавно выкрашенную в ярко-зеленый цвет. — А вот дерево, где я сидел!

Дерево находилось уже на пустыре, совсем недалеко от дома дяди Саши.

— Видишь? — Валька указал на ободранную кору на стволе дерева. — Это Кузя приложился… До сих пор заметно. А вон там, за кустами, — Трясучкин дом.

— И что потом было? — спросил Зайцев.

— Вот тут я сидел, — Валька еще раз указал на дерево. — Вон там, у дороги, где сейчас лужа, там бык стоял. А Трясучка из своей калитки вышла, метра на три отковыляла, и тут он на нее попер! Да так быстро! Трясучка же стоит, с места не двигается. Я даже сначала подумал, что бабка быка не видит. Наверное, метр или полтора оставалось — и вдруг Кузя остановился. Трясучка постояла еще немного, а потом вытащила из кармана нитку и привязала к кольцу, которое у быка в нос вдето. Потянула за нитку — и бык за ней пошел! Так до самой фермы его и довела. Представляешь?!

— Чудеса… — протянул Петька, хотя не очень-то удивился.

Действительно, что там коза Машка или бык Кузя, когда бабка может людей заколдовывать. Правда, оба случая, рассказанные Валькой, не вполне соответствовали образу «злой колдуньи». Вернее — совершенно не соответствовали. Ведь если б бабка не заколдовала Кузю, бык мог бы много чего натворить, мог бы даже убить кого-нибудь. А Трясучка его остановила и отвела на законное место, то есть совершила стопроцентное доброе дело. Причем бабка не стала Кузю убивать, калечить или превращать в крысу. Значит, не хотела наносить ущерб колхозу. Старуха поступила по справедливости, хотя бык ее жизни и здоровью угрожал. То же самое и в первом случае. Ведь тетя Маня и ее тезка-коза были справедливо наказаны, за дело. Козе Машке не следовало объедать чужой огород, а тете Мане стоило за своей козой получше присматривать. И опять же: Трясучка не стала ни с козой, ни с ее хозяйкой никаких ужасов творить, просто одну на несколько часов мемекать заставила, а вторую — слушать это блеянье. Потом, когда тетя Маня возместила бабке материальный и моральный ущерб за потраву огорода, Трясучка отменила свои «санкции».

Из всего этого Петька сделал окончательный вывод: Трясучка — ведьма строгая, но справедливая. Ленка ей нахамила, обозвала «змеей», вот бабка и устроила змеиную жизнь дерзкой девчонке — уже на сутки с лишним. Правда, во сне бабка сказала: «Сама ты змея — и змеей до скончания века будешь!» То есть определила Ленку в гадюки пожизненно. Но ведь она могла так сказать просто сгоряча. Тем более что самочувствие у нее в тот момент было неважнецкое… Петька и сам однажды, когда у него зуб разболелся, очень грубо маме ответил. А Трясучка в момент разговора с Леной и вовсе держалась на одном колдовстве — в скелет превратилась. Небось ей тоже очень больно было. А тут еще Ленка дерзить взялась… Вот и погорячилась старая.

И все-таки идти прямо сейчас к Трясучке и затевать с ней разговор Петька не решился. Во-первых, пришлось бы Вальке объяснять, что да как. А во-вторых, все-таки страшновато было. Кто его знает, какое сегодня у бабки самочувствие и, соответственно, настроение? Вдруг она нынче не в духе? Попадешь ей под горячую руку и превратит в хомяка какого-нибудь. А та же Ленка, например, приползет и съест… Хомяк ведь только пищать умеет, поди объясни этой змее, что она своего двоюродного братца слопать намеревается!

В общем, Петька решил, что пора возвращаться.

— Ну, пошли обратно? — сказал он Вальке. — А то, наверное, нам с бабушкой уже пора домой идти.

— Как скажешь, — пожал плечами донбасский житель. — Тем более что мне обедать пора.

Когда они вернулись в дом бабушки Нины, Петькина бабушка сразу же заторопилась.

— Засиделась я у тебя, Нинуля, а у меня внучонок небось проголодался.

— А вы у нас отобедайте, — предложила хозяйка.

Но бабушка Настя сказала, что ей тогда тяжело идти будет и они с Петькой засветло домой не доберутся.

В общем, Петька с бабушкой отправились в обратный путь. С увесистыми сумками времени на дорогу, конечно же, ушло побольше, чем на дорогу в село, но все-таки вернулись до темноты, хотя солнце уже клонилось к вечеру.

Дядя Федя, Игорь и тетя Наташа уже вернулись, но, как и предполагал Петька, Лену они так и не нашли.

— Где искали-то? — спросила бабушка Настя. — В Мертвой деревне были?

— Были, были… — проворчал дядя Федя. — Всю прошли, в каждую избу заглянули, даже в колодец посмотрели на всякий случай. Потом за деревню прошли, в елки. Там кладбище когда-то было и часовенка. В часовенке тоже поглядели. Никого и ничего!

— Только голову от Черного Быка нашли! — грустно улыбнулся Игорь.

— Какую голову? — удивилась бабушка.

— Да слушайте вы его больше! — в раздражении проговорила тетя Наташа. — Пенек он там нашел сухой. Правда, немного на бычью голову похож, если корни за рога считать.

— Хотел даже сюда притащить, да я не разрешил, — добавил дядя Федя. — Не до ерунды нынче!

— И что дальше делать думаете?

— Ума не приложу… К участковому, наверное, съезжу, заявление напишу. Хотя навряд ли это поможет…

— Давайте обедать, что ли… — вздохнула тетя Наташа.

Когда все сели обедать, никто, даже дядя Федя, уже не рассказывал забавных историй о том, как кто-то потерялся, а потом нашелся. Тетя Наташа то и дело утирала глаза, и все ели молча, украдкой поглядывая на стул у окна, где обычно Лена сидела.

То ли Петька очень устал — как-никак двадцать километров пешком прошел, если в обе стороны считать, — то ли его от еды разморило, только ему вдруг ужасно захотелось спать. Он улегся и почти сразу же провалился в сон.

Этот сон — третий по счету — сильно отличался от двух предыдущих. На сей раз Петька оказался не в лесу и не в Мертвой деревне, а в селе, где только что побывал наяву.

Сначала Петька увидел себя около магазинов, потом прошел мимо дома бабушки Нины. Ни Вальки, ни его бабушки, ни каких-либо других людей Зайцев на улице не увидел. Коз и овец тоже не было, хотя наяву он видел их у заборов. И ни машины, ни трактора, ни велосипеда… Село опустело, словно вымерло. Стояла жутковатая и гнетущая тишина — точно такая же, как в первых снах. Хотя вроде бы было светло, дома, заборы и деревья казались какими-то расплывчатыми, они словно плавали в белесом тумане.

Ноги, передвигаясь как бы сами собой, несли Петьку по главной улице села. И он уже точно знал, что дойдет до поворота на боковую улицу, а потом свернет и направится к дому Трясучки.

Конечно, сейчас Петьке было намного страшнее, чем наяву, когда он находился в нескольких шагах от дома колдуньи, но не решился к ней войти. Ведь во сне Петька не сумел бы повернуть обратно, даже если б очень захотел, — ноги не послушались бы его.

Вскоре он очутился рядом с деревом — на нем Валька спасался от быка Кузи. Потом, миновав дерево, подошел вплотную к забору Трясучкиного дома. То есть пришел туда, куда наяву не добрался. Страх к этому моменту еще больше усилился. Петька прямо-таки кожей чувствовал, что Трясучка находится в нескольких шагах от него, хотя ни у калитки, ни на крыльце страшная бабка пока не появлялась. Зайцеву почудилось, что его то ли холодными волнами обдает, то ли порывами морозного ветра обдувает. Казалось, зима уже наступила, хотя во сне все еще стояло лето — во всяком случае, желтых листьев на деревьях было совсем немного и повсюду зеленела трава.

Та же самая сила, которая заставляла Петькины ноги шагать к дому Трясучки, заставила его войти в покосившуюся калитку и подняться на некрашеное подгнившее крылечко. И эта же сила заставила Петьку трижды постучать в шероховатую серую дверь, на которой какие-то жучки или червячки оставили следы, напоминающие некие таинственные письмена или иероглифы.

После третьего стука Петька словно бы наяву услышал шаркающие и притопывающие шаги. В этом сне шарканье и притопывание казались еще более зловещими, потому что ведьма топала не по мягкой лесной траве, а по скрипучим половицам.

— Кого черт принес? — прогундосила Трясучка.

Если б Петькой не управляла неведомая сила, он бы не стал отвечать, а просто сбежал бы с крыльца и рванул куда подальше. Но во сне он мог делать только то, что позволялось таинственной силой, а потому пролепетал:

— Это я, Петя Зайцев, Ефросинья Петровна!

— Ну, коли так, заходи, любезный… — отозвалась бабка.

Затем заскрежетал ржавый засов, на который Трясучка запирала свое обиталище, мерзко заскрипели сто лет не смазывавшиеся дверные петли, и дверь отворилась.

Все та же непонятная сила заставила Петьку низко поклониться жуткой старушенции. Такие поклоны он только в кино видел, в сказочных фильмах, а сам никогда и никому так не кланялся. Да и в киносказках подобные поклоны отвешивались только царям и королям, а не колдуньям и ведьмам.

— Ведаю, с чем пришел, — сказала Трясучка, как только Петька, переступив порог, зашел в полутемные сени. — За сестру просить! Дабы я ее дерзости простила и человечий облик возвернула. Что ж, и у меня сердце не из камня. Могу я простить вашу Елену, ежели ты мне службу сослужишь. Слушай, не перебивай, крепко запоминай — повторять не стану.

Перебить Трясучку Петька, конечно же, не мог — таинственная сила ему этого не позволяла.

— Перво-наперво — запомни! — объявила Трясучка. — По заклятью моему назначено сестре твоей до скончания века в змеином обличье пребывать. Сие заклятье крепкое, и ежели за первые трое суток я его не сниму, то после и мне самой его не снять. Так и останется раба божья Елена гадиной ползучей, пока смерть не придет. А как придет смерть, то душа ее в ад направится, ибо змеиные души бесу принадлежат…

Петьку будто в ледяной колодец окунули, когда он все это услышал. Он ни рукой, ни ногой пошевелить не мог, не то что рот открыть.

— Но если ты не побоишься в следующую ночь пойти один в Мертвую деревню, то спасешь сестру. А делать там надо вот что…

Трясучка сделала паузу и пристально поглядела на Петьку своими узкими глазами, почти потерявшимися среди морщин. И вдруг глаза ее засветились оранжево-красным светом, засветились, будто два уголька. Но Петька при этом не тепло ощутил, а холод и оцепенение, да такое, будто его уже не в ледяную воду опустили, а в ледяную глыбу вморозили.

— В Мертвую деревню ты должен до полуночи прийти, — продолжала старуха. — И ровно в полночь должен быть у колодца — ведаешь где. Коли вовсе не соберешься идти, то Елене уж ничем не поможешь, но сам живой-здоровый останешься. А коли пойдешь, да опоздаешь — тогда и сам пропадешь. А если вовремя явишься, то услышишь, как ночная кукушка двенадцать раз прокукует. Тогда из колодца поднимется луч света и вынесет ведро живой воды. Должен ты это ведро взять и отнести на забытое кладбище, в часовню. Как раз в те поры могилы раскроются, мертвецы начнут выползать, пугать тебя станут. Иди смело мимо них — не тронут. Шаг назад сделаешь — набросятся, схватят и под землю утянут, там и сгинешь. Будут просить живой воды — не давай. Тела-то оживут, а души в них не вернутся, и телами этими дьявол управлять станет. Тебя же и растерзают…

Петька почувствовал, что его ноги мертвеют — вернее, превращаются в лед. И этот мертвенный холод медленно, но неуклонно поднимался все выше и выше…

— Перед часовней увидишь голову Черного Быка. Поначалу она будет мертвым пнем казаться, но коли попробуешь мимо нее в часовню пройти, то Черный Бык оживет, растопчет тебя и на рога насадит. Для того чтоб сего избежать, окуни в ведро правую руку, трижды окропи пень живой водой и скажи: «Во имя Отца, Сына и Святаго духа!» После этого иди спокойно в часовню, поставь ведро на пол и окропи все четыре угла. Затем встань напротив двери и жди, покуда не приползет змея, то есть сестра твоя двоюродная. Только смотри, не ошибись! На свет, что от живой воды идти будет, могут и другие змеи приползти. Сестра твоя мной помечена — у ней ободок белый вокруг шеи прочерчен. Как она появится — кропи ее водой трижды, перекрести троекратно и трижды скажи: «Господи, благослови!» Но упаси тебя бог то же с простой змеей проделать! Из нее бесовка получится, схватит тебя когтями и в преисподнюю унесет. А ежели правильно все сделаешь, то сей же час и ты, и сестрица твоя дома окажетесь.

Сразу после того, как Трясучка произнесла последние слова, Петька ощутил, будто его подхватывает какой-то ураганный ветер. Его словно бы вынесло из Трясучкиного дома, завертело, закружило, подняло куда-то вверх, а затем… Зайцев проснулся.

Проснулся Петька, как оказалось, среди ночи. Все в доме уже спали, за окном кромешная тьма стояла, а электронные часы, светившиеся на комоде, показывали 00.25. Полночь только что миновала.

Ну и сон! Вроде бы ничего такого уж страшного в этом сне не происходило, а Петька в холодном поту проснулся и с ощущением какой-то неосознанной жути перед неведомым.

Можно было утешить себя тем, что сон — это всего лишь сон и больше ничего. Да и про предыдущий, когда Петька видел все глазами Лены, превратившейся в змею, тоже надо постараться забыть. В конце концов, о том, что Петька эти сны видел, никто не знает и может никогда не узнать, если он сам о них не расскажет.

Ни что Лена в змею превратилась, ни что Трясучка объяснила Петьке, как освободить ее от заклятья. Стало быть, и не сможет упрекнуть его, если на следующую ночь он не пойдет в лес, а спокойно проспит до утра в уютной постели, под теплым одеялом. Впрочем, даже если Петька возьмет да и расскажет все, что видел в двух последних снах, ему вряд ли даже Игорь поверит. Хотя, помнится, когда он свой первый сон Игорю рассказал, тот был единственным, кто Петьку всерьез принял.

Сам Петька уже не мог не поверить в этот сон. Он был убежден, что все увиденное не игра его взбудораженного мозга, а настоящая беседа с бабкой Трясучкой с помощью телепатии. Такая же запросто могла произойти и наяву, решись он зайти к бабке днем.

Из того, что Петька узнал про Трясучку от Вальки, выходило, что она не совсем уж злая, и хоть суровая, но справедливая старуха. Поэтому вполне можно было допустить, что она, малость погорячившись, решила, что Лена достаточно наказана и пора вернуть ей человеческий облик. Но ради этого Петька должен ночью пойти в лес и рисковать жизнью. Почему?! Он ведь бабке ничем не насолил, не хамил ей, как Ленка… Грибы, конечно, собирал, которые бабка своими считала, но ведь это не он придумал Трясучку выслеживать, а бабушка Настя. А ведьма не бабушку в змею превратила, а внучку. И не бабушку зовет в лес рисковать, а внука.

Впрочем, поразмыслив, Петька подумал, что Трясучка больше всего стремится именно бабушку наказать. Ведь бабушка из-за Лены места себе не находит. Хоть и не плачет, как тетя Наташа, но переживает не меньше, а даже больше ее. Просто бабушка умеет сдерживаться и пытается внешнее спокойствие сохранять, а на самом деле у нее из-за пропажи Ленки на душе такая боль, которой никакому врагу не пожелаешь.

Вот тут и думай! Если Петька пойдет на следующую ночь в лес, сделает там что-нибудь не так и погибнет, бабушка Настя может такого горя вовсе не пережить. Если же не пойдет, то Лена навсегда останется змеей, и уже никто и никогда не сможет ее расколдовать. То есть для всей своей родни она как бы умрет — они никогда не увидят ее в человеческом облике. И если верить Трясучке, навсегда оставшись змеей, Лена после смерти — змеи ведь тоже умирают! — еще и попадет в ад. То есть туда, куда отправляют самых закоренелых и нераскаявшихся грешников, которых бог обрек на вечные муки. Но Лена, хоть и вредничала немного, и дерзила старшим, все-таки такой жуткой участи не заслуживала. Она не грабила, не убивала — за что ж ее в ад? Или все дело в том, что бог к змеям плохо относится?

Петька слышат, что когда-то в древности, когда первые люди — Адам и Ева — жили в раю, дьявол принял обличье змеи и уговорил Еву съесть без господнего разрешения яблоко из божьего сада. За это Адама и Еву бог выслал на Землю и сделал смертными. Кроме того, он посеял вражду между людьми и змеями. Змеи стали кусать людей за пятки, а люди — расшибать змеям головы. Так что, пожалуй, Трясучка правду говорила.

А если она и в остальном не наврала, то иного способа спасти Лену от змеиного существования на земле и адских мук в загробном мире нет. Петька обязательно должен отправиться ночью в лес и не опоздать к тому моменту, как из колодца поднимется ведро с живой водой. Опоздает — уже от одного этого пропадет. Потом надо еще не испугаться покойников, выползших из могил, — второй момент, когда можно погибнуть!

Затем нужно не забыть окропить живой водой пень, чтоб он не превратился в Черного Быка и не поднял Петьку на рога, — третий момент! Ну и, наконец, не перепутать заколдованную Ленку с обычной гадюкой. Это четвертый момент, когда Зайцеву будет грозить гибель. Причем не только тело погибнет, но и душа может в ад угодить… Мороз по коже!

Петька встал с кровати, подошел к окну. Вот уж темень так темень! Ни звезд, ни луны, ни одного огонька во всей деревне. И тишина, почти такая же глухая и жуткая, как в снах. В июне, помнится, в это время было совсем светло, хоть книжки читай, а сейчас, в августе, на расстоянии вытянутой руки ничего не разглядишь…

Да уж, тут не то что в лес, к Мертвой деревне, а даже до туалета, что во дворе, страшно пробежаться. Да Петька просто дорогу в лесу не найдет! Заплутает, не успеет прийти к колодцу ровно в полночь — и все, пропал!

Хотя можно ведь и пораньше выйти. Часиков в семь или восемь еще светло. Часа за два, то есть к девяти или десяти, вполне доберешься до Мертвой деревни, до волшебного колодца, а там дожидаться полуночи. Правда, тут есть другая опасность, ее Трясучка не помянула, но Петька и сам догадаться сумел. Что, если, дожидаясь полуночи, он возьмет да и заснет? Ведь кукушка не в самое ухо ему кричать станет! А мама, когда будила его в школу, именно так кричала, иначе не могла добудиться. Но если Петька на занятия опаздывал, это стоило всего лишь неприятного разговора с учителем. Здесь, если проспишь или опоздаешь — жизнь на кону. Причем не только своя, но и Ленкина.

Промаявшись со своими тревожными мыслями почти до трех часов, Петька в конце концов крепко уснул. Никаких снов на этот раз ему не привиделось, и он проспал почти до полудня, поскольку никто его не стал будить.

Выяснилось, что дома нет никого, кроме Игоря. Он опять взялся ремонтировать или регулировать свой любимый мотоцикл. Бабушку Настю и тетю Наташу дядя Федя повез в село. Там они собирались написать заявление в милицию, насчет Ленки, а заодно сходить в церковь и помолиться — может, молитва поможет найти пропавшую.

Пока Петька завтракал, ему все время сон вспоминался. Причем чем больше он об этом сне думал, тем меньше ему хотелось в него верить. А заодно и в предыдущем сне стал сомневаться. Мало ли что может присниться? Увидел змею в лесу — напугался. Услышал, как бабка Трясучка песенку под нос бормочет, запомнил. Ну видел какое-то таинственное явление, когда бабка в колодец прыгнула, не утонула и даже не намокла. Дом Трясучкин посмотрел издали, Валька рассказал какую-то историю — неизвестно еще, правдивую или нет! — насчет того, как Трясучка быка Кузю усмиряла. А в результате всех этих впечатлений получились сны. То, что родилось исключительно в Петькином мозгу и ровным счетом никакого отношения к действительности не имело.

Неужели из-за всей этой ненаучной фантастики Петька должен нынешней ночью — возможно, очень даже сырой и холодной — не говоря уже о том, что темной и жуткой! — отправляться в лес? Даже если никаких оживших мертвецов, Черного Быка, посторонних змеюк и всех прочих пакостей на самом деле не будет, шансов нажить неприятности очень много. Например, можно простудиться и весь остаток каникул проболеть и выздороветь только тогда, когда надо в школу идти, — ужасно приятно! Но это, как говорится, наименьшее зло. Можно и посерьезней влипнуть.

Например, можно по-настоящему заблудиться. Это, кстати, даже если выйти из дому засветло. Петька ведь всего два раза был в этой части леса — и оба раза в сопровождении бабушки Насти. А дорогу он хоть и попытался запомнить, но вряд ли сумел — от и до. Запросто можно вместо Мертвой деревни выйти на Глухариное болото.

Дальше. Ночью по лесу шастают всякие звери, которые днем прячутся от людей. И вовсе не обязательно, что Петьке навстречу выйдет Черный Бык, которого он только во сне видел. Гораздо вероятнее, что натолкнется он в чаще на самых обычных кабанов. Эти «свинки» в полтонны весом от него мокрое место оставят! Просто с испугу, если понесутся со всех ног, не разбирая дороги. А вдруг он на волка нарвется или вообще на медведя? Хоть они и сытые летом, говорят, но вполне могут проголодаться…

Что еще? Даже если не принимать в расчет нечистую силу и исключить встречу с дикими зверями, можно попасть в неприятность по чистой случайности. Бывает, что в лесу деревья сами по себе падают или ветки ломаются. Попадет по голове — и все. Опять же можно провалиться в какую-нибудь яму, напороться на острый сук, угодить в какой-нибудь капкан, который браконьеры в лесу поставили.

При мысли о браконьерах Петька сразу подумал, что в принципе есть вероятность и с настоящими бандитами в лесу повстречаться. Конечно, она намного меньше, чем, допустим, где-нибудь в Подмосковье. К тому же там приходится и бомжей опасаться, и пьяных хулиганов, и наркоманов, и маньяков… Но и здесь всякие неожиданные встречи возможны. Ведь рассказывал же как-то раз дядя Федя насчет того, что несколько лет назад из исправительно-трудовой колонии, расположенной в сорока километрах отсюда, сбежали два преступника. Участкового насчет них специально предупреждали, всех местных жителей оповестили. Тогда, судя по рассказу дяди Феди, и сам он, и другие сильно тревожились, побаивались в лес ходить. Правда, те бандиты до здешних мест так и не добрались, их раньше поймать успели, но кто может дать гарантию, что еще кто-нибудь не убежал уже в этом году?!

Исподволь Петька почти убедил себя, что никуда он вечером не пойдет. Неразумно пускаться в такое опасное и рискованное путешествие только ради того, чтоб убедиться: весь разговор с Трясучкой ему приснился.

На самом же деле Зайцев попросту трусил, хотя и боялся себе в этом признаться. Но совесть — вещь упрямая. Едва Петька вроде бы твердо решал не ходить в лес, как эта самая совесть начинала терзать его душу. А что, если сны — это все-таки не просто видения, а нечто более серьезное? И Лена действительно превратилась в змею? Навеки змеей и останется, если Петька побоится пойти в лес?!

Петька решил поделиться своими сомнениями с Игорем, который к этому времени уже заканчивал техобслуживание своего мотоцикла. С какого конца подойти к двоюродному брату, он еще не знал. Уж больно мрачно Игорь выглядел. Ясно, что сильно переживал за младшую сестренку, а заодно и за родителей. Точно, надо все ему рассказать! Вот и в Петькин сон про Черного Быка поверил. Еще бы ему не поверить, если он сам первый про этого Быка рассказывал! И Мертвая деревня оказалась именно такой, какой привиделась Петьке во сне… Точно, надо Игорю рассказать.

— Игорь, ты очень занят? — осторожно начал Петька.

— Да нет вообще-то, — отозвался мотолюбитель. — Еще пару гаек подтяну — и все. А что надо?

— Понимаешь, я опять сон видел. Телепатический… — пробормотал Зайцев. — Короче, нашу Лену бабка Трясучка заколдовала…

— Ты это серьезно? — нахмурился Игорь. — Или из головы выдумал?

— Конечно, серьезно! — обиделся Петька. — С чего бы мне выдумывать?!

— Ну тогда рассказывай, только все по порядку.

Ясное дело, совсем уж по порядку у Петьки не получилось. Кроме того, он не стал рассказывать, что видел не один сон, а два. Получилось, будто и то, как Лена в лесу с Трясучкой встретилась, и то, как старуха его в Мертвую деревню отправляла, чтоб Лену расколдовать, в одном сне происходило. Петька подумал, что ежели он расскажет, что видел сон про Лену еще позавчера днем, Игорь рассвирепеет, может и по шее дать… а один сон или два — какая разница…

Когда он закончил свой рассказ, Игорь еще больше нахмурился и переспросил:

— Та-ак… Значит, в Мертвую деревню ты должен до полуночи явиться?

— Ага! И ровно в полночь быть у колодца.

— А если опоздаешь, то Елене уже ничем не поможешь? Так?

— Да. Трясучка сказала, что если я опоздаю, то и сам пропаду…

— А если вовремя явишься, — стараясь все получше запомнить, проговорил Игорь, — то услышишь, как ночная кукушка двенадцать раз прокукует… Верно?

— Верно! И тогда из колодца поднимется луч света и вынесет ведро живой воды.

— Понял. Затем ты должен это ведро взять и отнести на заброшенное кладбище, в часовню… Знаю я это место! Там еще страшнее, чем в самой деревне! Значит, говоришь, могилы раскроются, мертвецы начнут выползать, пугать станут. Веселенькое дело!

— Бабка сказала, мол, иди смело мимо них — не тронут. А если шаг назад сделаешь — набросятся, схватят и под землю утянут, там и сгинешь. Будут просить живой воды — не давай. Тела-то оживут, а души в них не вернутся, и телами этими дьявол управлять станет…

— Короче, типа зомби, как в фильме «Ожившие мертвецы», — припомнил Игорь. — А перед часовней, стало быть, окажется голова Черного Быка… Правильно, она и сейчас там стоит. Да я ведь уже рассказывал, кажется!

— Трясучка говорила, что поначалу эта голова будет мертвым пнем казаться, но если попробуешь мимо нее в часовню пройти, Черный Бык оживет, растопчет тебя и на рога насадит. Короче, надо окунуть в ведро правую руку, трижды окропить пень живой водой и сказать: «Во имя Отца, Сына и Святаго духа!»

— Понятно… — кивнул Игорь. — А потом, значит, нужно спокойно идти в часовню, поставить ведро на пол, окропить все четыре угла, встать напротив двери и ждать, когда приползет змея, то есть Ленка…

Петька уже понял: Игорь собирается сам идти в Мертвую деревню. На душе у Зайцева просветлело: вот и славно! Можно не рисковать, а расколдовать Ленку и старший брат сумеет. Игорь вон какой здоровенный, сильный и храбрый. Он небось даже мертвецов оживших не испугается.

— Короче, как только змея появится — ее надо окропить трижды живой водой, перекрестить троекратно и трижды сказать: «Господи, благослови!» — догадался Игорь.

— Ты что, сам туда идти хочешь? — решился спросить Петька.

— Конечно! Неужели ты думаешь, будто я тебя, мелкого, туда отправлю?! Во-первых, ты запросто проспать можешь. Во-вторых, ты наш лес плохо знаешь. В-третьих, мертвецов ты наверняка испугаешься. Если, конечно, все это на самом деле, а не просто приснилось…

— А если все-таки просто приснилось? — потупился Петька.

— Приснилось так приснилось. Если ты просто наврал — это хуже. За вранье вообще-то по шее бьют. Но если по-настоящему приснилось, проверить надо обязательно. И правильно ты сделал, что сам не побежал, а сперва мне сказал. Представляешь, что было бы с бабушкой, если б ты один в лес убежал и дотемна не вернулся? Да она бы умерла тут же! И мама с папой заволновались бы здорово.

— А за тебя они волноваться не будут? — спросил Петька. — Все-таки я им только племянник, а ты — родной сын.

— Обо мне они только утром начнут беспокоиться, — усмехнулся Игорь. — Привыкли уже, что я поздно домой прихожу. Потому что я уже совершеннолетний, ясно?

— Ясно, — кивнул Петька.

— Ты только не вздумай никому ничего говорить! — Игорь сурово погрозил младшему пальцем. — В смысле о том, что я в лес уехал, и о том, что там делать буду. Скажешь, что, мол, сел на мотоцикл и уехал, а куда не сказал. Четко запомнил?

— Ага, — внутренне восхитившись отвагой Игоря, произнес Петька.

Игорь подтянул все гайки, которые нужно, и сказал:

— Так. Я сейчас руки сполосну, а ты возьми полиэтиленовый пакет и положи мне в него чего-нибудь пожрать. Там у матери котлеты в холодильнике были, полбуханки хлеба порежь. Ну, еще луку надергай. Морс я сам себе сооружу из варенья.

Когда все приготовления были закончены, Игорь положил пакет с едой и бутылку с морсом в рюкзачок, оседлал мотоцикл, завел его и уехал. Петька даже удивился, что он так рано отправился: ведь всего-навсего два часа дня было. Однако Игорь заявил, что в лес не сразу поедет, а сперва прокатится в село, к знакомым ребятам.

Несколько минут спустя после того, как Игорь умчался, послышалось урчание «Нивы». Дядя Федя привез бабушку Настю и тетю Наташу из села.

— Игорь на мотоцикле уехал, а куда — не сказал! — доложил Петька дяде Феде.

— Знаю, — устало отозвался дядюшка, — на дороге встретились. В село поехал, к знакомым. Наверно, и на дискотеку вечером пойдет. Короче, его раньше чем к утру можно не ждать. Ладно, пусть гуляет, пока работы нет…

Конечно, Петька не стал говорить дяде Феде насчет того, куда собирается ехать Игорь. Тем более что тот особого волнения и беспокойства не выказал. Игорь и раньше гулял допоздна, а то и до утра. Он ведь уже взрослый парень, совершеннолетний. Ему даже жениться можно!

Тетя Наташа поворчала все же немного: дескать, укатил «нежрамши»! Но когда Петька объяснил, что Игорь котлетами и хлебом запасся, успокоилась.

Только бабушка Настя совсем уж неодобрительно заметила:

— Ветер у него в голове! Знает же, что у родителей и без того на душе неспокойно, а он на гулянку укатил!

Петька мог бы сказать, что бабушка не права, что Игорь вовсе не на танцы уехал, а чтоб сестру спасти. Но он пообещал Игорю молчать. А если все нормально получится, то они с Леной еще до утра должны вернуться. Ведь бабка Трясучка в Петькином сне говорила: «А ежели правильно все сделаешь, то сей же час и ты, и сестрица твоя дома окажетесь…»

И сразу после этого Петьке вспомнилось, о чем еще предупредила бабка: «Только смотри, не ошибись! На свет, что от живой воды идти будет, могут и другие змеи приползти. Сестра твоя мной помечена — у ней ободок белый вокруг шеи прочерчен. Упаси бог тебя то же с простой змеей проделать! Из нее бесовка получится, схватит тебя когтями и в преисподнюю унесет».

Вот тут-то Петька и вспомнил, что позабыл сказать Игорю очень важную вещь: про белый ободок вокруг змеиной шеи…

Сперва Петька забеспокоился. Вдруг Игорь и вправду перепутает? Увидит первую попавшуюся гадюку, окропит ее живой водой, и в результате получится бесовка, которая унесет его в ад… Может, все-таки рассказать все дяде Феде? Игорь вряд ли уже отправился в лес. Скорее всего он все еще в селе, с друзьями общается. Если дядя Федя сядет на свою «Ниву», то запросто успеет доехать в село, отыскать гам Игоря и сообщить ему, что у той змеи, которая Ленка, должен быть белый ободок вокруг шеи. Но потом Зайцев решил, что брат сумеет и сам разобраться. Не дурак же он, чтоб брызгать живой водой куда попало! Опять же, если приползет несколько змей, среди которых будет та, которая с белым ободком вокруг шеи, Игорь сумеет догадаться, что это и есть Ленка заколдованная…

И Петька больше не стал переживать и волноваться. Уж больно рад был, что ему не надо топать ночью в Мертвую деревню, чтобы выяснить — правду ли ему во сне Трясучка говорила. Если правду — хорошо, а если неправду — еще лучше. А ежели Игорь зазря съездит и ничего такого в лесу не увидит, то Петька тут не виноват. Он его честно предупредил, что все во сне видел. Никто Игоря в лес не гнал! Так что совесть у Зайцева чиста.

Со спокойной совестью Петька сел обедать. А после обеда специально завалился спать, втайне рассчитывая, что, возможно, еще один сон увидит.

Однако никакого сна на сей раз ему показывать не стали. Зайцев крепко заснул и проснулся только к ужину, да и то потому, что его бабушка разбудила.

— Вот соня! — проворчала она. — Что ты ночью-то делать будешь?

— Ничего, — добродушно произнес дядя Федя, — и ночью поспит! Ему до школы всего ничего отдыхать осталось. Пусть наперед отсыпается. Кстати, телеграмма от Алексея пришла. Послезавтра приедет за тобой. Может, пару дней погостит, но не больше. Так что, считай, кончились твои каникулы, племяш!

— Ох, — вздохнула бабушка, — уж скорей бы Лешка приезжал! Тревожно мне что-то.

— Что тревожно-то, мам? — сказал дядя Федя с преувеличенной бодростью в голосе. — Петр не шебутной, далеко не убегает, дома сидит. Чего с ним тут случиться может?

— А что с Ленкой могло случиться вроде бы? — взорвалась бабушка. — Всего на два шага в лесу от меня отошла — а вон, третьи сутки нету…

— Да не волнуйся ты так! — нахмурился дядя Федя. — Мне сегодня участковый знаешь чего сказал? «Ты, — говорит, — Федор, не спеши паниковать. У тебя девка в лесу потерялась, а не в городе. Вот там, в городе, если трое суток нет — это уж точно, беда стряслась. А в лесу, бывает, и по неделе плутают, а к дому выходят». Но заявление принял, конечно. Обзвонил соседние села, в район по начальству доложил — на случай, если она куда-нибудь выйдет. Пожарникам в лесоохрану сообщил, чтоб они, когда летать будут, заодно поглядели. Только у тех, говорят, горючего нету, вертолет на земле стоит. Лето жаркое было, летали много, а теперь деньги на бензин-керосин кончились.

— Бензин-керосин! — в сердцах проворчала бабушка. — Девку в поминание записывать пора, а ты мне все утешения придумываешь!

— Мама! — возмутилась тетя Наташа. — Что вы говорите?! Как вам не стыдно!

И заплакала. Бабушка спохватилась, тоже шмыгнула носом и виновато пробормотала:

— Натальюшка! Прости меня, дуру старую, сгоряча сорвалось. Жива она, жива, конечно, заплутала да и все…

Но тетя Наташа все плакала и плакала. А потом и бабушка тоже стала плакать. Дядя Федя хмуро на все это посмотрел и заметил вроде бы ни к селу ни к городу:

— Затоплю-ка я печку на ночь да парники заодно закрою. Область обещала заморозки…

Когда он вышел, Петька подумал, что бабушка и тетя Наташа сразу перестали бы плакать, если б узнали, что Игорь, может, уже этой ночью привезете с собой Лену, живую и здоровую. Он даже хотел сказать об этом, даже рот уже собрался открыть, но… все-таки не стал ничего говорить. Кто его знает, как все повернется? Ведь все покамест только на снах основано. Ну, доберется Игорь до Мертвой деревни, дождется полуночи, а никаких чудес там не произойдет. И никакой луч света из колодца не поднимется и ведра с живой водой не вынесет. Ну и, конечно, всей этой чертовщины с ожившими мертвецами не будет и всего остального. Просто Игорь просидит у колодца до утра, промерзнет до костей, а может, и простудится. А дядя Федя, тетя Наташа и бабушка до самого утра глаз не сомкнут, будут дожидаться его и Лену, надеясь на чудо. Как им потом в глаза смотреть? Бр-р! Даже думать об этом неохота. Нет уж, лучше помолчать! Что будет, то будет…

Неожиданно со двора, со стороны дровяного сарая, куда направился дядя Федя после того, как закрыл парники, послышалось испуганное восклицание, а затем топот ног. Затем дядя Федя, даже не сняв сапог — у бабушки строгий порядок был! — с грохотом влетел в кухню.

— Что с тобой? — испуганно пробормотала бабушка, наскоро утерев глаза. — Что еще стряслось?

— Змея… — пробормотал дядя Федя. — Змея к нам в дровяник заползла. Здоровенная! Метр, а то и полтора! Я ей на хвост наступил…

— Мать честная! — охнула тетя Наташа. — Ужалила?

— Черт его знает, не разберу… Вроде прыгнула, зараза этакая!

Дядя Федя, подойдя под лампу, внимательно осмотрел брюки.

Обнаружилось, что на брючине, немного повыше правого колена, отпечатались две маленькие мокрые точки, а когда дядя Федя закатал штанину, то и на коже заалели пятнышки-ранки…

— Ой, — простонала тетя Наташа. — Она ж тебя покусала! Что ж делать-то?

— Да ничего, — буркнул дядя Федя, — сяду на машину да в район сгоняю, может, противоядие какое вколют. Не могла она через штаны глубоко прокусить. И яд небось весь на брюках остался…

— Я с тобой! — воскликнула тетя Наташа и побежала надевать куртку.

— Ты змею-то убил хотя бы? — спросила бабушка. — В дровяник-то можно заходить?!

— Нет, пока лучше не ходить, мама. Уползла она, гадина. Приеду — разберусь с ней…

— Вот час от часу не легче! — вздохнула бабушка. — Сколько себя помню — никогда змеюки в дровяник не заползали.

Ошеломленный Петька только головой вертел из стороны в сторону, пока происходила вся эта суматоха.

Дядя Федя и тетя Наташа вышли во двор, и вскоре донесся шум отъезжающей «Нивы». Петька с бабушкой остались вдвоем.

— На двор — ни ногой! — сурово объявила бабушка, плотно закрывая дверь, ведущую из сеней в кухню. — До света, по крайней мере! Неизвестно, где эта погань ползает.

— А в туалет как же? — резонно спросил Петька.

— В ведерко сходишь… — буркнула бабушка.

Она взяла в одну руку фонарик, а в другую — кочергу и исползала весь пол — и в кухне, и в комнатах, выискивая, нет ли какой дыры или щели, через которую змея может пробраться в помещения. Хотя таких дыр или щелей, в которые могла протиснуться большая змея — по крайней мере такая, какую Петька видел в лесу! — не обнаружилось, бабушка на всякий случай законопатила даже те, через которые ни одно насекомое не проползло бы, даже самые мелкие тараканы и большие муравьи.

На некоторое время Петька позабыл и о снах, и об Игоре, и обо всех сверхъестественных делах. Уж очень жутко ему стало после того, как змея дядю Федю укусила. Но самое удивительное — в это время у него даже маленькой мыслишки не шевельнулось насчет того, что это была не обычная змея, а Лена заколдованная.

— Я на ночь верхний свет погашу, — объявила бабушка, — а ночник тушить не буду. Вроде все позатыкала, но могла и проглядеть чего-нибудь. Так что вставай осторожнее и гляди в оба! Вдруг да и приползет откуда-нибудь?

Петька, конечно, долго заснуть не мог. Во-первых, потому что днем выспался, а во-вторых — змею боялся. А вдруг бабушка про какую-то дырку забыла, а змея через нее проползла в комнату? Спрячется где-нибудь под кроватью, а потом как прыгнет — и цап ядовитыми зубами!

Бабушка тоже все ворочалась, прислушивалась и время от времени за кочергу хваталась, которую поставила у изголовья кровати. Но потом и она сморилась, заснула и даже похрапывать начала. Обычно бабушкин храп Петьке не нравился, но сейчас, как ни странно, он был совершенно не против того, что бабушка храпит. Потому что этот храп его успокаивал. Дескать, ты не один в пустом доме, по которому, возможно, злая гадина ползает, а с бабушкой, которая, если что, этой гадюке как даст кочергой!

Кроме того, Петька надеялся, что змея после того, как дядя Федя ей на хвост наступил, даже в дровянике оставаться не стала. Скорее всего поползла в курятник, там яйца есть, которые змеи с удовольствием лопают. Могла и вовсе уползти, не дожидаясь, пока дядя Федя придет с ней разбираться.

Кое-как Петька немного успокоился, но заснуть все равно не мог. Тревожных мыслей в голове оставалось предостаточно, и большая часть их уже была связана не только со змеей.

Во-первых, что с дядей Федей? Хотя он перед отъездом не чувствовал особого недомогания, спокойно сел за руль, неизвестно, не прихватит ли его яд в дороге. А тетя Наташа водить машину не умеет. Вот и повод для тревоги! Но даже если они благополучно доедут до райбольницы, это еще не значит, что там найдется нужное лекарство. Бабушка несколько раз ругала эту больницу в присутствии Петьки и говорила, что лучше сразу помрет, чем поедет туда лечиться. Зайцев, правда, вспомнил, что вроде бы где-то слышал, будто сила змеиных укусов ближе к осени ослабевает, а там кто их знает. А если дядя Федя от этого укуса серьезно заболеет и не сможет вести машину, тогда тетя Наташа сегодня не вернется домой. Правда, Петька краем уха слыхал, что у тети Наташи в райцентре какие-то родственники живут, значит, ей есть где переночевать. Но бабушка все равно будет волноваться. Особенно если ее сын и невестка не приедут даже утром.

Во-вторых, Петька снова стал беспокоиться за Игоря. Все-таки он отправился в Мертвую деревню, не зная, как отличить заколдованную сестру от обычной змеи. Позабыл он рассказать брату про белый ободок! Вдруг он и впрямь какую-нибудь змеюку живой водой обрызгает и превратит в зловредную бесовку? А что, если его Бык забодает или покойники под землю утащат? Бр-р!

Будильник показывал уже 23.15. Через сорок пять минут начнется! Теперь он уже никак не сможет вмешаться в события. Даже если бы ему удалось незаметно выскользнуть из дому, миновать ползающую по двору змею и отправиться в лес прямо сейчас, то Петька не успел бы добраться к колодцу. А это уж совсем стремно! Ведь Трясучка ясно говорила: «Коли вовсе не соберешься идти, то Елене уж ничем не поможешь, но сам живой-здоровый останешься, а коли пойдешь да опоздаешь, то и сам пропадешь». Пойти и опоздать — гораздо хуже, чем вовсе не ходить. Нет уж, никуда Петька сегодня не пойдет. Будь что будет! А может, и вовсе ничего не быть, если Трясучка со своими инструкциями просто-напросто Зайцеву приснилась…

Но именно в этот момент, когда Петька в очередной раз попытался убедить себя в том, что видел всего лишь самый обычный сон, никакого отношения к настоящей жизни не имеющий, его внимание привлек какой-то негромкий звук, показавшийся поначалу не то шорохом, не то шелестом…

Первая мысль, конечно, была о змее. Нашла все-таки, гадина, какую-то подходящую дыру и вползла через нее в комнату! Петька присел на кровати и стал пристально разглядывать пол комнаты. Нет, покамест ничего не появлялось, хотя ночник вообще-то светил неярко, предметы отбрасывали на пол длинные тени, а в углах комнаты было совсем темно, и различить, что там творится, никак не удавалось.

Вот тут-то Петьке, наверно, от долгого смотрения на эти темные углы и тени на полу начало мерещиться всякое. То ему казалось, будто в одном углу что-то шевелится, то в другом извивается… Петька прекрасно понимал, что если змея в одном углу находится, то в другой может переползти, только появившись на освещенном пространстве. Но ум понимал, а душа не принимала. И вдруг Петьку еще одна идейка клюнула: а вдруг тут не одна змея, а несколько? Может, целый десяток?! Может, они сюда сползлись на свет, как слетаются ночные мотыльки?

Однако уже через несколько минут Петька позабыл о змеях. Но вовсе не перестал бояться. Потому что звук, хоть и остался негромким, но слышался намного отчетливей. Ш-ших! — шлеп! Ш-ших! — шлеп! Шших! — Шлеп! Долетал этот звук отнюдь не изнутри дома, а откуда-то извне.

В деревне уже все спали, и стояла почти абсолютная тишина. Почти такая же, которую Петька помнил по своему первому сну — тому самому, когда он попал в Мертвую деревню и увидел Черного Быка. И вот среди этой тишины: ш-ших! — шлеп! С каждым разом все громче и громче. Странно, но Петьке этот звук показался знакомым. Он его явно когда-то слышал!

Чем громче он становился, тем больше Зайцев убеждался: да, он его слышал раньше! Вскоре он уже совершенно не сомневался в том, что это так. Более того, Петька был в этом на сто процентов уверен.

В ночной тишине слышались шаги жуткой бабки Трясучки!

Да, это были именно ее шаги, те самые, шаркающе-притопывающие, которые ни с какими другими спутать нельзя.

На некоторое время Зайцева охватила необъяснимая инстинктивная жуть. Хотя вообще-то, если верить последнему сну, бабка Трясучка не такая уж злодейка, как казалось прежде. Все же там, во сне, она призналась, что погорячилась, заколдовывая Лену, и объяснила Петьке, как расколдовать сестру. Если рассудить трезво, то Трясучку не стоило уж так сильно бояться. Но как ни пытался Петька себя убедить, что не стоит трястись мелкой дрожью оттого, что Трясучка среди ночи куда-то топает, ничего у него не получалось. И руки, и ноги сами тряслись от страха — даже больше, чем у бабки Трясучки.

Но отчего-то ужасно хотелось выйти из дома или хотя бы в окно выглянуть, чтоб посмотреть, куда идет Трясучка в столь поздний час. А вообще-то Петька догадывался, что бабка в лес отправилась. Но неужели она надеется успеть к полуночи? Пока суд да дело, уже 23.30 натикало, и бабка при своих темпах раньше трех утра до Мертвой деревни не дойдет. Правда, звуки шагов приближались быстро. Зайцеву подумалось, что вообще-то колдунья при желании может сильно прибавить скорости. Ведь в самый первый раз, когда Петька с бабушкой Настей пошли за Трясучкой, они так и не догнали ее. Кто знает, что она умеет при помощи всякого колдовства или там магии?!

Больше всего Петька опасался, что страшная бабка пожалует к ним в дом. Конечно, здесь бабушка Настя, а вдвоем с ней все-таки не так страшно. Но что может Петькина бабушка против этой колдуньи? Помнится, она сама Трясучку испугалась, повстречавшись с ней в лесу у ручья. Наверняка бабушка Настя тоже была свидетельницей каких-либо таинственных случаев, вроде тех, о которых Петьке «иностранец» Валька рассказывал. А может быть, и что-либо пострашнее видела, только не стала пугать внука.

К тому же, как уже говорилось, бабушка, устав за день, крепко заснула. Через свой собственный храп она, поди, даже не слышит шуршаще-притопывающего звука шагов. А Трясучка между тем уже почти поравнялась с домом. Вот тут она и запела, точнее заскрипела свою незамысловатую песенку, к которой прибавилось третье двустишие:

В окне, освещенном серебристо-голубым светом, темнел кабель телевизионной антенны. Дело в том, что на ночь дядя Федя всегда выдергивал его из телевизора, вытягивал за окно и подключал к зарытой в землю проволоке-заземлению. Делал он это на случай грозы, опровергая известную пословицу: «Гром не грянет, мужик не перекрестится». Дяде Феде однажды довелось пережить случай, когда молния ударила в антенну и сожгла телик. Могла бы и вся изба сгореть, но пожар успели быстро потушить. Про случай с молнией Петька знал по рассказам, а вот то, что происходило с антенной сейчас, увидел своими глазами.

Кабель почему-то дергался из стороны в сторону, будто его вертел кто-то, сидевший внизу под стеной или, наоборот, на крыше. Ведь ветра на дворе не было — на кусте сирени рядом с кабелем ни один листок не шелохнулся. Новая волна страха накатила на Петьку. Подойти к окну он не решился, потому что ужас перед змеей, которая могла в комнату заползти, никуда не исчез.

Сначала Зайцев вспомнил про жуликов, которые срезают провода и продают их как цветной металлолом — про это тоже дядя Федя рассказывал. Но эта мысль продержалась лишь несколько мгновений. Наверное, если бы жулики зашли во двор, то Стрелка сейчас не выла бы, а подняла дикий лай. К тому же дядя Федя на ночь удлинял ей цепь, так что собака могла и калитку «контролировать», то есть ухватить воров за штаны. Но Стрелка продолжала жалобно выть. То ли она не чуяла никаких «пришельцев», то ли понимала, что они ей не по зубам… Например, потому что эти самые «пришельцы» — бестелесные привидения или духи какие-нибудь.

Кабель еще немного подергался, то попадая в поток лунного света, то скрываясь в тени. А затем, когда кабель в очередной раз выскочил на свет, Петька увидел, что на нем появилось какое-то непонятное утолщение, будто его толстой веревкой обмотали поверх изоляции. Точнее, металлическим тросом, потому что эта штука тускло поблескивала при свете луны. Но еще через секунду, когда это «утолщение» передвинулось вверх, он понял: это никакой не трос, а змея, которая, обвившись вокруг кабеля, ползет куда-то вверх.

Петька как завороженный смотрел на змею. Ему даже немного полегче стало. Все-таки лучше, когда ты уже увидел змеюку, чем ожидать, когда она внезапно из темноты выползет и тяпнет за ногу. Правда, слезать на пол Зайцев даже сейчас не решился. Кто его знает, а если их несколько, змей этих? Одна, допустим, уже заползла в комнату, а другая тоже в тепло захотела! Вот и лезет по кабелю, надеясь пролезть на чердак, а оттуда — в комнаты спуститься. Да, но тогда ведь она может откуда-нибудь сверху свалиться! Нет уж, надо прогнать ее оттуда, с антенны. Может, если по стеклу постучать, она испугается?

Но все-таки на пол слезать страшно. Раз одна змея уже приползла, то и вторая может появиться. А потом и третья…

Змея между тем, обвиваясь вокруг антенного кабеля, вползала все выше и выше. Вот она уже поднялась до уровня форточки, и тут Петька увидел, что гадюка, продолжая обвивать кабель хвостом, постепенно вытягивает голову в сторону окна! Как на грех, Зайцев приметил, что бабушка хоть и закрыла форточку, но не повернула защелку. А это означало, что если надавить на стекло или рамку с внешней стороны, то форточка откроется! Причем форточка эта, как помнилось Петьке, имела довольно большие зазоры, закрывалась неплотно, и чтобы ее открыть, стоило только чуть-чуть надавить. Но это если рукой, а у змеи-то их нет… Конечно, змея может и головой надавить, но хватит ли у нее сил? Да и не додумается она, дура безмозглая!

Зря Петька себя успокаивал, ох зря! Змея подтянула хвост повыше, вытянула шею подальше — хотя, конечно, фиг поймешь, что у нее к хвосту относится, а что к шее! — и дотянулась своей треугольной головенкой до стекла форточки. Высунула раздвоенный язычок, потрогала им стекло, а потом медленно оттянула голову назад, изогнув тело вбок… А потом как прянет вперед — бац! — и форточка распахнулась настежь!

Петька похолодел, ему даже показалось, будто у него со страху сердце останавливается. Сердце, конечно, не остановилось, а наоборот, очень быстро затюкало. И было отчего — ведь змеюка, еще чуть-чуть вытянувшись, просунулась в форточку, перевесила свою голову через край и стала медленно вползать в комнату… Зацепилась за ручку окна, обвилась, отцепила хвост от кабеля и стала уже сползать вниз, испуская при этом зловещее шипение. Вскоре все змеиное туловище сползло на подоконник, свившись в кольцо, над которым покачивалась треугольная голова, время от времени постреливавшая раздвоенным язычком.

Зайцев сидел на кровати, что называется, ни жив ни мертв. Хотя вообще-то от него до змеи было метра три, не меньше, но он даже пошевелиться боялся, не то чтоб соскочить на пол и вооружиться кочергой, которую бросил, пытаясь разбудить бабушку. И кричать он тоже не стал. Во-первых, все равно никто не услышит, а во-вторых, боялся, что змея на него тут же бросится. Он только смотрел как завороженный на змею и ждал, куда же она поползет.

Петька откуда-то знал, что змеи, как и вообще все пресмыкающиеся, видят плохо и реагируют только на тепло и движение. Поскольку он сидел как окаменевший, то бояться, что змея на движение отреагирует, наверно, не стоило. А вот на тепло… В этой комнате тепло излучали только он и бабушка, так что не удивительно, что гадюка все время поворачивала голову то в сторону спящей бабушки, то в сторону Петьки.

Не будь Петька так перепуган, он уже заметил бы, что змея ведет себя как-то необычно. Но ему было не до зоологических наблюдений. Да и не был он таким специалистом по змеям, как, например, профессор Дроздов из передачи «В мире животных». Он разрывался между страхом и горячим желанием спрыгнуть с кровати, а затем побыстрее удрать куда глаза глядят, пока змея близко не подползла. Но поскольку ему, кроме этой, вполне реальной гадины, еще и придуманные на полу мерещились, он по-прежнему боялся даже шевельнуться.

А змея, полежав малость на подоконнике, перелезла на бабушкину швейную машинку «Зингер» — старинную, ножную, безо всякого мотора и на чугунных ножках. По этим самым ножкам змея сползла на пол и — о, ужас! — извиваясь, направилась в сторону Петькиной кровати…

По пути ей предстояло переползти тусклое лунное пятно, которое находилось в полуметре от изголовья кровати.

Змея подползала все ближе и ближе, у Зайцева волосы дыбом встали при одной мысли, что он окажется почти рядом с этой полутораметровой гадиной толщиной чуть не в Петькино запястье.

Как и в прошлые ночи, Петьке ничего не снилось. Хотя сам он, вспоминая то, что происходило с ним до и после полуночи, почему-то воспринимал это как сон. Может быть, потому, что проснулся он довольно бодрым и хорошо выспавшимся. На какое-то время он даже поверил в это. То есть, открыв глаза и увидев поначалу только потолок с люстрой и обои, Зайцев посчитал, что ему приснилась не только змеюка с ободком на шее, но и то, что эта тварь кусанула дядю Федю. Ну, и все остальное тоже приснилось: и то, что Петька в полночь кукушку услышал, и что через деревню прошлепала бабка Трясучка, распевавшая зловредную песенку, и даже то, что Игорь отправился в Мертвую деревню. Наконец, Петька вспомнил, как дядя Федя вчера сообщил, что скоро папа приедет. Уже завтра! А там еще пару деньков — и в Москву. Туда, где можно на компьютере играть, смотреть аж пятнадцать телевизионных каналов, кататься на роликах… Даже в школу, как ни странно, Зайцеву очень захотелось. Ведь без малого три месяца друзей-приятелей не видел! Вот уж будет, чего порассказать! Даже не поверят, если поведать им про Трясучку и всякие прочие чудеса…

Судя по тому, что в окно над бабушкиным диваном светило солнце, время уже подходило к полудню. Вот тут-то Петька и удивился, а заодно начал понимать, что ночные события ему вовсе не приснились.

Бабушка Настя никогда не лежала в постели допоздна. Как бы она себя ни чувствовала — а иногда ей нездоровилось! — она неизменно вставала рано и начинала хлопотать по дому. Корову доить, завтрак готовить, в комнатах прибираться — в общем, работу себе находила. И тетя Наташа, глядя на свекровь, тоже за хозяйство принималась, и дядя Федя, и Игорь. Пожалуй, только Ленке немного подольше разрешалось поваляться, да Петьке, как гостю-отдыхающему, дозволялось спать сколько захочет. За исключением редких случаев, вроде сенокоса или походов за грибами.

Однако, несмотря на то что светящиеся часы показывали 11.35, бабушка продолжала спать. Она мерно похрапывала, вытянув руки поверх одеяла. Точно так же, как ночью, когда Петька не сумел ее разбудить. Между тем и во дворе, и в самом доме никто не ходил, не разговаривал, хотя обычно к этому времени все были уже на ногах. Стало быть, ничегошеньки Петьке не приснилось. И бабушка спала, не просыпаясь, и дядя Федя с тетей Наташей уехали, потому что дядю Федю змея укусила, и Игорь, получается, домой не возвращался. Но тогда и змея, которая, возможно, является заколдованной Леной, тоже где-то здесь?!

Еще одним подтверждением тому, что все ночные кошмары не во сне приснились, являлся ночник с лопнувшей лампочкой, а также кочерга, брошенная на пол Петькой, когда он пытался бабушку разбудить.

Но все же при дневном свете Петька почувствовал себя более уверенно. И голова у него с утра работала получше — не зря говорят, что утро вечера мудренее. Он вспомнил даже, что поросята, когда им задерживали кормежку, поднимали недовольный визг и начинали беспокойно толкаться в хлеву. Дядя Федя даже покрикивал на них: «Ишь, разорались, обжоры! Пять минут подождать не могут!» Опять же, если бабушка все утро проспала, то она и корову с утра не смогла подоить и не выгнала ее пастись — значит, и корова по этому случаю могла бы устроить скандал. И Стрелка стала бы гавкать, если бы ей супа не налили. А поскольку никто не мычал, не хрюкал и не лаял — это означало, что либо бабушка рано утром все же просыпалась, либо дядя Федя с тетей Наташей приехали, а потом снова уехали. И еще Петька очень надеялся на то, что Игорь все же пришел домой, а потом опять укатил на мотоцикле. Змеи на полу Зайцев нигде не приметил, а потому довольно смело начал одеваться, слез с кровати и вышел в кухню.

Там на столе он обнаружил завтрак — котлеты с вермишелью, а также листок бумаги, исписанный синим фломастером. Судя по почерку, его оставила тетя Наташа:

«Петя! Скажи бабушке, чтоб не волновалась. Федю вчера положили в больницу, сказали, что недельку полежать надо. Заодно почки подлечат. Брат Сережа меня на «Ниве» привез. Как знала, что Игоряшка загуляет! Корову я выгнала, поросят, кур и кроликов накормила и поехала в село неслуху мозги вправлять. Если без меня вернется, скажи ему, чтоб не усвистывал никуда, а меня дождался! Котлеты холодными не ешь и чаю себе согрей. К обеду приеду».

У Петьки от этого послания на душе слегка отлегло. Слава богу, что дядя Федя с тетей Наташей на машине не разбились. Но Игорь ведь к утру не вернулся! И бабушка, выходит, спала не просыпаясь. Ясно, что тетя Наташа приезжала рано утром и решила бабушку не будить, а сама все за нее сделала. Решила, будто Игорь остался в селе у друзей, и отправилась его разыскивать. Ну, наверное, и в магазин сходит заодно.

Петька вышел во двор. Гараж был заперт, но через щелочку увидел, что «Нива» стоит на своем месте. Это Петьку еще немного успокоило, поскольку означало, что брат тети Наташи привез ее домой, поставил «Ниву» в гараж, а потом они пешком пошли в село, откуда в половине девятого уходил автобус до райцентра. Дядя Сережа уехал, а тетя Наташа пошла искать Игоря. А поскольку у него в селе куча друзей, то найти его удастся не сразу. Потом еще по магазинам прошлись, могли к знакомым тети Наташи забежать, да два с лишним часа пешком до деревни — вполне возможно, что раньше часа или двух они не вернутся.

И Петька решил, что не надо трепать себе нервы бесполезными переживаниями, а позавтракать. Он самостоятельно вскипятил чайник и разогрел котлеты с вермишелью на газовой плитке. Очень удачно получилось. Потому что в Москве такую операцию с разогревом Петьке мама не доверяла. Даже папа несколько раз в подобной ситуации умудрялся превратить котлеты в угольки, а вермишель — в какое-то подобие твердой и хрупкой пластмассы. Но у Петьки все вышло вполне съедобно, и, почувствовав себя сытым, он на некоторое время даже позабыл о том, что у него бабушка все еще не проснулась и, возможно, все еще змея по комнате ползает. Но сытое успокоение продержалось недолго.

Сперва Петька обнаружил, что времени уже час с лишним, а тетя Наташа с Игорем все еще не появились. И в два часа они тоже не пришли. А бабушка продолжала шумно дышать, храпеть, но и не думала просыпаться. Петька решил, что надо еще разок попробовать ее разбудить.

Однако когда он вошел в комнату и собрался уже приблизиться к бабушке, то вспомнил, что змея с белым ободком вокруг шеи спряталась именно под ее диван. Петька попробовал себя подбодрить тем, что змея десять раз могла оттуда уползти, но вот — куда?!

Уйти тем же путем — через форточку — гадюка не могла. Потому что тетя Наташа, когда заходила в комнату утром, форточку закрыла, да еще и заперла на задвижку. Чем змея смогла бы задвижку открыть, языком, что ли? А через дверь могла уползти только следом за тетей Наташей или Петькой. Неужели они бы ее не заметили в кухне?! В полу никаких дыр и щелей для такой большой и толстой гадюки не имелось — Петька помнил, как бабушка перед тем, как лечь спать, все это проверила. Стало быть, змея все еще тут, прячется где-то.

Петька, конечно, подобрал с пола увесистую кочергу — на всякий случай… Правда, он не был уверен, что успеет стукнуть змеюку, если она на него бросится. Да и ободок вокруг змеиной шеи не выходил у него из головы. Вдруг это все-таки Лена? А если он расшибет ей голову, то убьет не рептилию, а человека…

Тут Зайцев вспомнил, что ему Трясучка говорила. Если вчера Игорю не удалось избавить Лену от заклятья — а похоже на то, что именно она сейчас по комнате ползает! — то сестра до скончания века останется змеей, а потом, по прогнозам Трясучки, в ад попадет. Стало быть, Петька, убив змею-Лену, отправит ее прямиком в ад! А если еще окажется, что Игорь, которого он забыл насчет ободка предупредить, превратил обычную гадюку в чертовку, то Петьке и самому в ад прямая дорожка. Неужели ничего изменить нельзя? Трясучка говорила, что после трех суток заклятье уже нельзя снять. Но, может, они еще не прошли, эти трое суток. Когда же интересно они истекают?!

Но произвести в уме нужные вычисления Петька не сумел. Потому что в этот самый момент послышался тихий шелест, и из-под бабушкиного дивана даже не выползла, а скорее вытекла, маслянисто поблескивая, будто ручеек нефти или керосина, вчерашняя змея. Зайцев отчетливо увидел светлый ободок на шее.

Теперь до змеи было гораздо ближе, чем ночью. Ее голова, по-прежнему стрелявшая раздвоенным язычком, оказалась всего сантиметрах в двадцати от Петькиных ног. Зайцев замер, напрочь забыв про свою кочергу. И уже не потому, что боялся причинить вред Лене в змеиной коже, а просто от страха. На ногах-то у него одни носки! Что стоит гадине прокусить их, если она дядю Федю через брюки достала?! Петька еще раз вспомнил, что змеи реагируют на резкие движения. Дернешься, сдвинешься с места — и мигом познакомишься с ядовитыми зубами! Так что лучше всего застыть и не шевелиться. Но сколько Петька так простоять сможет?! Неизвестно ведь, когда этой дуре, у которой спинной мозг намного лучше головного варит, придет в голову уползти?!

Очень скоро Петька понял, что змея никуда уползать не собирается. Наоборот, она подползла еще ближе, свилась в колечко и, приподняв свою приплюснутую треугольную головку, поглядела на Зайцева немигающими глазками, которые Петьке показались отчаянно злыми и беспощадными. И зашипела — злобно и угрожающе. А ему уже трудно было стоять как вкопанному. Еще немного, и он пошатнулся бы.

Но тут во дворе послышались шаги, на крыльце скрипнула дверь, и змея торопливо утекла обратно под диван. Петька же поскорее отошел к своей кровати, а затем бочком-бочком и выскочил в кухню.

Там оказалась тетя Наташа, которая вернулась из села с двумя большими сумками, но без Игоря. Тем не менее она довольно спокойным тоном спросила:

— Игорь не прибегал?

— He-а, — мотнул головой Петька.

— Где ж его носит, обормота?! — вздохнула тетя Наташа. — На танцах его, оказывается, вчера не было. Мотоцикл у Ирки во дворе стоит, а та клянется и божится, что он часов в семь мотоцикл пригнал и после того она его больше не видела. Вроде и мать Иркина дома была, подтверждает. Обещал, кажется, что утром за мотоциклом зайдет, а вон уж оно, это утро, — три часа без малого!

— И куда ушел, не сказал? — спросил Петька, которого, что называется, из жара в холод бросало. Ему то хотелось поскорее рассказать бедной тете Наташе, куда ее сын на самом деле отправился, то думалось, что лучше рот на замок запереть. Во-первых, тетя Наташа ни за что бы его рассказу не поверила, а во-вторых, если бы и поверила, то тут же побежала бы в лес, к Мертвой деревне, а Петьке опять оставаться в компании с бабушкой, которая никак не может проснуться, да со змеюкой этой — то ли, может, Леной, то ли — нет.

— Ничего не сказал, — помотала головой тетя Наташа. — Ушел, говорит, куда-то с рюкзачком. Ирка сказала, что какие-то ребята вроде бы собирались рыбачить с ночевкой, так он ведь без удочки ушел. Да и знаю я ребят этих, они далеко, на озеро ездят, на мотоциклах. Не стал бы он Ирке тогда мотоцикл оставлять. Ни черта не пойму! Ну и повезло мне с детьми, прости господи!

И она утерла глаза краем платка. Но всхлипывать не стала, а спросила:

— Бабушка-то дома, никуда не уходила?

— Нет, — сказал Петька, — она спит…

— Что это на нее нашло-то? — еще больше разволновалась тетя Наташа. — То ни на минутку не приляжет, все хлопочет и хлопочет, а тут и утром спит, и днем… Вы обедали хоть?

— Нет, — сознался Петька, — я позавтракал недавно.

— Так что, она и не вставала вовсе?! — воскликнула тетя Наташа. — Что ж ты сразу не сказал, а?!

— Да она жива, это точно, — попытался успокоить ее Петька. — Она дышит, даже храпит…

Но тетя Наташа уже сорвалась с места и побежала в комнату. Петька хотел было предупредить ее насчет змеи, но не успел. Впрочем, тетя Наташа с таким топотом подбежала к бабушке, что змея и носа не показала.

— Мама! — хотя вообще-то бабушка Настя ей всего-навсего свекровью доводилась, тетя Наташа обычно называла ее «мамой», но на «вы». Так в деревне принято. — Мама, проснитесь!!!

Но бабушка, хоть и дышала, и продолжала храпеть, но просыпаться не желала. Тетя Наташа похлопала ее по щекам — никакого результата. Потом за руку потрогала, пощупала пульс.

— Ой, да она же холодная вся! И пульса почти не слышно! — в ужасе вскричала тетя Наташа. — Надо за врачом ехать или сразу в больницу везти… А как?!

Наверно, тетя Наташа в этот момент сильно пожалела, что почти за сорок лет жизни так и не научилась водить машину. Ведь муж и сын машину водят — так зачем еще и ей. А вот и понадобилось…

Петька подумал, что тетя Наташа растеряется. Во всяком случае, его мама наверняка растерялась бы в такой ситуации, да и папа, наверно, тоже. Хотя в Москве у них ничего похожего быть не могло. Позвонили бы в «Скорую», и та, рано или поздно, но все-таки приезжает. А здесь-то телефона нет! Вот задача!

Но Зайцев ошибся. Тетя Наташа выскочила из дома и побежала куда-то вдоль улицы. Вернулась она минут через пятнадцать — Петька все это время просидел в кухне, не решаясь зайти в комнату из-за змеи.

Тетя Наташа вернулась не одна, а с дедушкой Матвеичем, который жил через три или четыре дома от Зайцевых на той же стороне улицы. Вообще-то он изредка заходил в гости, но Петька с ним мало общался. Этому Матвеичу было под восемьдесят, и его даже Петькина бабушка называла «дядей Колей». Обычно Николай Матвеич ходил с палочкой и очень медленно — может, чуть-чуть побыстрее, чем бабка Трясучка. Но сейчас он вполне поспевал за тетей Наташей. Только медали на пиджаке брякали.

— Сапоги-то снимать? — нерешительно прокряхтел дед на крыльце. — Чисто у вас больно…

— Да неважно, дедушка Коля, ничего страшного! — отмахнулась тетя Наташа. — Вы мне только помогите ее до машины довести да до райцентра доехать…

— Довезем, не сомневайся! — уверенно сказал Матвеич. — И чего это с ней стряслось? Такая молодая еще да здоровая. Я ж ее совсем девчонкой помню, не старше Петьки вашего. Она с какого года?

— С сорок пятого, — ответила тетя Наташа, торопливо доставая из шкафа бабушкину одежду.

— А Петьке сколько?

— Двенадцать уже.

— Правильно! — Матвеич улыбнулся щербатым ртом, где еще штук десять зубов оставалось. — Точно! Родилась она, стало быть, в сорок пятом, когда я на фронте против Гитлера воевал. А потом меня в Маньчжурию отправили. Там аж лет пять послужить пришлось. После меня еще на восстановление хозяйства послали. Как раз и вернулся в пятьдесят восьмом…

Матвеич любил про свою жизнь вспоминать. Но только на этот раз слушать его некогда было.

— Возьми-ка ключ от гаража, деда Коля, — перебила его тетя Наташа. — И от «Нивы» там же, на связке. Ты хоть сможешь машиной управлять? Не запамятовал?

— Мастерство, Наташка, не пропьешь! — заявил дед. — Как в войну за баранку посадили, так всю жизнь за ней и просидел.

— Короче, выгоняй «Ниву», а потом приходи сюда, поможешь бабушку отвести.

Как видно, Матвеич и впрямь не разучился машину заводить. Он выкатил «Ниву» из гаража, оставил с работающим мотором на улице, а потом вернулся в дом, и они с тетей Наташей, которая успела надеть на спящую бабушку халат, куртку и сапоги, кое-как не то вывели, не то вынесли ее из избы. Посадили в «Ниву» на заднее сиденье, тетя Наташа уселась рядом, и Матвеич благополучно выкатил за ворота. А Петька остался совсем один.

И на сей раз, кажется, можно было ничего особо не бояться. На улице солнышко светило, время не позднее. Конечно, неприятно, что по комнате змея ползает, но ведь туда можно и не заходить. Опять же, за бабушку как-то поспокойнее стало — надо надеяться, дед Николай благополучно отвезет ее в больницу, а там врачи разберутся, что с ней такое. Может, ей тоже в больнице полежать придется, но там дядя Федя недалеко. Тетя Наташа и ему какие-то гостинцы с собой забрала — кормят там, в больнице, не очень хорошо. А к вечеру тетя Наташа приедет, потому что ей свое хозяйство нельзя без присмотра оставлять. Может, и змея уползет отсюда к этому времени. Чего ей тут в доме делать? Ей ведь тоже кушать чего-то надо. В комнате-то ничего съестного нет. Да и в кухне тоже — по крайней мере, для змеи. Мышей из комнаты, даже из подпола кошка выгнала. Лягушек и жаб Петька в доме тоже не видел. Во дворе, правда, около дровяного сарая несколько раз попадались, но то ведь во дворе. Значит, скорее всего змея уползет. Только для этого надо двери из комнаты в кухню и из кухни в сени оставить приоткрытыми. Так Петька и сделал, а сам вышел во двор, отошел от крыльца подальше, спрятался за пустую железную бочку из-под бензина, которая около гаража стояла, и присел на чурбачок, время от времени поглядывая на крыльцо — не выползает ли змея?

Просидел он так довольно долго, но змея все не показывалась. А чем дольше тянулось время, тем больше Петьку одолевали всякие мрачные мысли. И про Лену, и про Игоря, и про бабушку Настю, и про дядю Федю. Потом он и насчет тети Наташи с Матвеичем начал беспокоиться. Кто его знает, насколько старик с «Нивой» сумеет справиться? Ведь у него никогда своей машины не было. А вдруг завязнет или, того хуже, перевернется где-нибудь? Тут ведь такие дороги — жуть. Правда, движение небольшое, так что столкнуться со встречной машиной ему вряд ли удастся, но все-таки…

Но все-таки Зайцев куда больше переживал за Игоря и Лену. Правда, насчет Игоря кое-какая надежда оставалась. Все-таки он мог и не окропить чужую гадюку живой водой, и вообще мог в самый последний момент не пойти в лес, а отправиться, например, с друзьями на рыбалку. Удочку и другие снасти ему кто-нибудь всегда одолжит. Конечно, не очень это похоже на Игоря — развлекаться, когда сестра неизвестно куда пропала, но с другой стороны, уезжая, он ведь не знал, что дома приключится. Думал небось, что и с отцом, и с бабушкой все в порядке. В конце концов, он вовсе не обязан был верить тому, что младший братец нафантазировал. Правда, мотоцикл его у Иры во дворе остался… Но все-таки могло получиться и так, что Игорь решил к ним туда пешком добираться или на попутке. Петька, конечно, понимал, что все это он придумывает себе в утешение, а на самом деле стряслась беда. Только думать об этом не хотелось.

Еще хуже выглядела история с Леной. Как ни пытался Петька себя убедить в том, что бабка Трясучка ему просто приснилась и на самом деле Лену не заколдовывала, ничего у него не получалось. Он на сто процентов верил, что змея, которая ползает сейчас в комнате под бабушкиным диваном, — это Лена. Но ведь ее теперь не расколдуешь! Если Лена окончательно превратилась в змею, ей теперь ничем не поможешь. С ободком она или без ободка — змея, и все! Будет теперь жить, как все змеи живут, — питаться мышами, лягушками и ящерицами, птичьими яйцами, наконец. А осенью, подчиняясь инстинкту, заползет в нору и проспит до весны. Может, она уже сейчас не помнит, что была когда-то человеком, ходила в школу, училась в седьмом классе и так далее. И что у нее были мама, папа и бабушка, родной старший брат и младший двоюродный. Говорить-то она уж точно разучилась — только шипит. И запросто укусить может, как укусила дядю Федю. Если б ее тетя Наташа своим топотом не спугнула, она бы и Петьку кусануть могла… Нет, теперь уж точно можно считать, что Лена пропала навсегда!

Но Петьке вдруг подумалось: а с чего это змеюка, которая, как он помнил, оставалась в Мертвой деревне — именно там он ее наяву видел, сперва под елками, а потом в корзинке! — поползла за десять километров в деревню? Ведь для змеи такое путешествие — целый супермарафон! К тому же — небезопасный. Что ее могло в деревне привлечь до такой степени, что она людей не побоялась? Уж никак не голод. В лесу пока еще не зима, даже не осень, полно пищи для гадюки. В поле могла бы сползать, на мышей-полевок поохотиться. В дровяник, где жабы попадаются, — это еще понятно. Но в комнату-то ей зачем? И еще додуматься надо было — вползти на антенный кабель, через него пролезть в форточку, спуститься на подоконник, перелезть на машинку «Зингер», а оттуда на пол! Конечно, в комнате были бабушка и Петька, то есть существа, излучающие тепло, на которое змея реагирует своим биологическим термолокатором, но змея-то вряд ли не понимала, что съесть их она не сможет. Да и вообще, хотя змеи в школах не обучаются, у них в генах записано, что с людьми опасно иметь дело.

Из всего этого Петька сделал один очень важный вывод: Лена хоть и превратилась в змею, но еще не забыла, что была человеком. А раз она это помнит, то ничего удивительного, что ей захотелось вернуться домой. Хотя при этом наверняка понимала, что ей тут не очень обрадуются. А с дядей Федей — это у нее рефлекс сработал. Каждому не очень приятно, если на хвост каблуком наступят. Вон Петьке, не на хвост, конечно, а на ногу когда нечаянно наступали — то каждый раз в таких случаях очень хотелось двинуть растяпу кулаком. Чаще всего он удерживался и не затевал драку, но резко сказать что-нибудь типа: «Осторожнее! Ослеп, что ли!» — было для него в порядке вещей. А Лена-то сказать ничего не могла! Только зашипеть и укусить… Но хотя она разучилась говорить по-человечески, очень даже может быть, что умеет понимать человеческую речь.

Когда Петька до этого додумался, то особо не обрадовался. Толку-то! Все равно Лена если и поймет его, то ответить не сможет. Черт дернул ее уползти из Мертвой деревни! Нет бы Игоря дождаться и приползти в часовню раньше других, посторонних змей. Брат бы ее попрыскал живой водой, и они вернулись бы домой живыми и здоровыми. А она домой поперлась, да еще родного папу ядовитыми зубами тяпнула! Могла бы и двоюродного братца в больницу отправить — накануне папиного приезда и возвращения в Москву. Нет, точно говорил Петькин папа: «Женщины — народ непредсказуемый и опасный!» Особенно когда они змеи не в переносном, а в прямом смысле.

Именно в этот момент Зайцев увидел, как по ступенькам крыльца быстро-быстро «стекла» тускло блестящая черная «струя». А затем, извиваясь, поползла по дощатому настилу в сторону гаража. Петька, широко открыв глаза, как завороженный смотрел на змею, хотя, занимая свою позицию за бочкой, предполагал удрать, как только змея появится на крыльце. В результате он так и остался сидеть на чурбачке до тех пор, пока змеюка не оказалась почти рядом с ним, и Петька оказался как бы в западне: справа забор, слева бочка, а позади стена гаража. Ну а с четвертой стороны был настил, и на нем, свившись в кольцо, улеглась гадюка с ободком вокруг шеи. Подняла голову, уставилась на Петьку немигающими глазками и устрашающе шипела. И опять так же, как в комнате, Зайцева обуял ужас. Положение только чуть лучше было, все-таки сейчас он сидел, а не стоял столбом. Но все равно рано или поздно придется пошевелиться.

Вот только теперь Петька впервые подумал: если эта змея действительно Лена, то не станет на него нападать, если он к ней по-человечески обратится. А если это самая обычная гадюка? Тогда сможет запросто укусить за ногу или даже за руку, потому что дотянуться до него ей проще простого. Так не лучше ли помолчать и подождать, может, змея сама куда-нибудь уползет?

И все же Петька решил рискнуть. Потому что змея, судя по всему, никуда уползать не собиралась. Ну полчаса он еще сумеет просидеть неподвижно, а потом уж точно не выдержит.

— Лена, это ты? — пролепетал Петька каким-то не своим голосом и тут же зажмурился, потому что змея вытянула шею, выгнулась вопросительным знаком, а потом еще и пасть распахнула с двумя острыми кривыми клыками. «Сейчас бросится!» — мелькнуло у Зайцева в голове…

Однако ни боли от укуса, ни даже холодного прикосновения змеючьей головы Петька не ощутил. Зато произошло такое, что ошеломило его гораздо больше.

Он услышал тонкий шепелявый голосок, нечто среднее между полустертой магнитофонной записью и змеиным шипением. Но все же большую часть слов вполне можно было разобрать и даже понять, что произносящее их существо испытывает одновременно страх, радость и изумление:

— Как ш-ш ты ш-ш меня узнал? С ш-ш ума ш-ш сойти!

Петька осторожно приоткрыл глаза и увидел совсем неподалеку покачивающуюся змеиную голову с полуоткрытой пастью. И эта пасть говорила! Прямо как в сказке — «и говорит ему змея человечьим голосом…».

— Ты что, говорить умеешь? — хлопая глазами, пробормотал Петька. — Что ж ты раньше в лесу не сказалась?

— Я только ш-ш сейчас ш-ш говорить ш-ш научилась ш-ш! — прошипела змея. — Меня ш-ш Трясучка ш-ш заколдовала! И сказала ш-ш, что речь ш-ш ко мне ш-ш не вернется ш-ш, пока кто-нибудь ш-ш меня ш-ш по имени ш-ш не назовет ш-ш. А до этого ш-ш я буду ш-ш и жить ш-ш как змея ш-ш, и видеть ш-ш, и вообще ш-ш…

Потом змея-Лена начала рассказывать то, что Петька уже знал из своего второго сна. Про то, как она собирала грибы, встретила Трясучку и обозвала ее «змеей подколодной», а та ее за это в змею превратила. Рассказывала Лена долго, наверное, потому, что за эти несколько суток говорить разучилась. Да и много времени на все эти «ш-ш» уходило. Петька, конечно, слушал, но при этом еще и думать успевал.

Ему припомнилось, о чем он размышлял сразу после своего вещего сна, когда он еще не знал, верить в него или не верить. Не очень всерьез он беспокоился, чтоб дядя Федя с Игорем не застрелили, чего доброго, змею-Лену из ружья, не догадываясь, кто перед ними на самом деле. Но тогда все события сна казались полной чепухой, в которую никто не поверит. Потому и прикидывал как бы в шутку — если родители заберут в дом змею-Лену, то придется ее в террариум посадить. И там уж кормить и поить станут. Ну и фантазировал еще насчет того, что тетя Наташа поговорить с ней попытается. Она же с хрюшками, кроликами и даже с курами разговаривает — со всеми, кроме коровы, которая только бабушкин голос любит! — значит, и со змеей попробует беседовать. Но тогда Петька думал, будто разговора не получится, если в ответ на слова — одно шипение пойдет. А теперь-то, выходит, тетя Наташа и впрямь сможет поговорить со своей дочкой-змеей…

На некоторое время Петьку вдруг коммерческая идея увлекла. Все-таки он хоть и родился еще при советской власти, но всю сознательную жизнь прожил в эпоху рынка. А что, если из этого цирковой аттракцион сделать?! «Говорящая змея! Мировая сенсация!» — или что-то в этом роде. Это ж миллионы нажить можно, даже не рублей, а долларов! Запросто! Ведь такого наверняка нигде нет. Показывают, конечно, говорящих собак и даже кошек, но на самом деле за них артисты-чревовещатели говорят, которые умеют говорить, не разжимая губ. И Петьку поначалу за такого чревовещателя примут, но он тогда предложит желающим поговорить со змеей один на один. Конечно, желающих может и вовсе не найтись — ежели змея, допустим, будет просто на столе лежать, без какой-либо загородки или террариума. А если ее в террариум посадить, тогда решат, будто в него микрофоны и динамики вмонтированы… Как же всех убедить, что змея на самом деле говорить умеет?!

Пока Зайцев ломал голову над своим «проектом», Лена уже заканчивала свой рассказ. После существенных вещей стала всякую ерунду молоть. О том, как она провела первую ночь в лесу, как вынуждена была лягушку съесть, а потом еще и мышку. Голод не тетка, а инстинкт есть инстинкт. И еще рассказала, что до сего дня она видела весь мир только в форме неясных световых пятен, а потому, хотя ей очень хотелось домой, никак не могла найти дорогу из леса. Только вчера вечером Лена сумела доползти до деревни и каким-то чутьем родной дом разыскать. Заползла в дровяник, а там дядя Федя, то есть ее родной папа, взял да и наступил ей на хвост. Конечно, Лена очень переживала, что из-за нее отца в больницу положили — она ведь и вчера, и сегодня все слышала, все понимала, а сказать ничего не могла. Только шипела, а это люди понимают однозначно: укуш-шу!

И чем дольше Лена по-человечески говорила, тем лучше у нее получалось. Вскоре все пришептывания и шепелявость исчезли, и голос стал звучать почти как прежде, только немного писклявей.

— Так ты мне все еще не рассказал, как догадался, что змея — это я? — спохватилась Лена.

Петька разом прекратил мыслить над своими коммерческими идеями и сконфуженно произнес:

— Понимаешь, мне сон приснился. Вроде бы я в этом сне приходил к бабке Трясучке, и она мне стала объяснять, как тебя расколдовать…

— И как же это сделать? — перебила Лена, которой, как видно, уже здорово надоело быть гадюкой.

Наверное, если бы Лена была обычной девчонкой, Петька бы цикнул на нее: «Не спеши ты! Дай по порядку рассказать!» Но когда перед тобой в двадцати сантиметрах два ядовитых клыка находятся, лучше повежливее быть.

— Можно, я об этом чуть попозже расскажу? — произнес Зайцев. — Лучше ведь, если все по порядку, верно?

Честно сказать, он еще не знал, как поведать Лене, что вчера прошел последний срок, когда ее можно было обратно в девчонку превратить. Ну и о том, конечно, что он Игоря подставил, — тоже. Правда, Лена, по Петькиному разумению, не меньше его виновата была — кто ее просил уползать из Мертвой деревни?! Но если у Лены и в человеческом облике была привычка во всех бедах винить других, а себя обелять, то что уж теперь… Узнает, что ей до скончания века ползать предстоит, и вцепится Петьке в морду. Вот этими самыми клыками, между прочим.

— Ладно, рассказывай по порядку, — согласилась Лена и даже попыталась кивнуть своей треугольной головкой.

Зайцев свой рассказ начал издалека, с того момента, как они с бабушкой ходили в село и Петька там повстречался с Валькой из города Макеевки, который показал ему дом Трясучки и рассказал таинственные истории про то, как бабка козу Машку несколько часов подряд блеять заставила и буйного быка Кузю усмирила. Причем Валькины истории он очень подробно пересказал, почти как сам Валька. После этого Петька взялся наконец рассказывать про сон.

Вообще-то Зайцев время тянул. Надеялся, что успеет придумать, как избежать упоминания о том, что Лену можно было только вчера в полночь расколдовать, а сегодня уже поздно. Ничего путного придумать не сумел и решил вопрос просто: не стал ничего говорить — и все. И о том, что Игорь вместо него в Мертвую деревню отправился, да еще не зная ничего про светлый ободок на змеиной шее, — тоже молчок. Вообще об Игоре не упомянул.

Но Лена уже знала о том, что Игорь потерялся. Небось, лежа под бабушкиным диваном, все же услышала, что тетя Наташа о своих поисках рассказывала.

— А ты случайно не рассказывал Игорю про свой сон? — спросила змея с явным подозрением. Петька аж похолодел. Нет, у Ленки в отличие от обычной гадюки головной мозг явно лучше спинного действует! Догадлива — прямо как майор Каменская из сериала! Кто-то, правда, говорил Петьке, что в древности люди почитали змею символом мудрости. Может, они и впрямь мудрые, только не могут эту мудрость высказать — шипеть приходится. Но ответь ей сейчас утвердительно… Укусит и будет права.

Но ответить Петька не успел, потому что послышался шум приближающейся машины.

— Ой, это наша «Нива»! — пропищала Змеелена. — Не дай бог мама увидит — она же меня убьет! Из-за папы…

И прежде чем Петька успел рот открыть, быстро-быстро уползла куда-то в подпол, юркнув в ближайшую отдушину.

Зайцев не ожидал, что дед Матвеич и тетя Наташа так быстро вернутся. Вроде бы они с Ленкой не так уж долго и поговорили. Но еще больше он удивился, когда увидел, что вместе с тетей Наташей и Матвеичем из «Нивы» как ни в чем не бывало вылезает бабушка Настя.

— Вот уж невестку бог дал! — нарочито сурово проворчала бабушка. — Заснула свекруха, а она ее в больницу решила спровадить! Хорошо, что хоть не сразу на кладбище повезла…

— Да что вы, мама! — всплеснула руками тетя Наташа, улыбаясь. — Зачем глупости-то говорить? Я ж вся на нервах! Сперва Ленка потерялась, потом Федя на змею наступил, Игорь до сих пор где-то шляется, а тут еще у вас руки холодные и пульс — в час по чайной ложке. Вот и психанула! А теперь аж на душе полегчало — первое приятное событие за трое суток!

Петька, конечно, мог бы сказать, что вообще-то есть и еще одно, почти приятное событие — Лена, хоть и в змеиной коже, но все-таки нашлась. Но во-первых, он вовсе не был уверен, что этому хоть кто-нибудь порадуется, даже если Лена сама расскажет о своих злоключениях, а во-вторых, прежде чем показывать ее маме и бабушке, змею надо сначала отыскать где-то в подвале. А там темно и запросто можно наступить на хвост. Вдруг у нее опять рефлекс сработает? Одного укушенного в сутки вполне достаточно…

Так что Петька ничего говорить не стал, а отправился вслед за тетей и бабушкой в дом. Дед Матвеич загнал «Ниву» в гараж и тоже направился в избу — тетя Наташа его пригласила чаю попить.

За чаем тетя Наташа и Матвеич вспоминали, как они повезли бабушку в больницу и как она проспала до самого села, а потом внезапно взяла и проснулась. Как бы мельком дед Матвеич упомянул, что бабушка Настя пробудилась «в аккурат у Трясучкиного дома», после чего он сразу же развернулся и решил ехать обратно. Еще они порассуждали, отчего и почему бабушка могла так надолго заснуть и не может ли это еще раз повториться. Вроде бы все трое — Петька в эту дискуссию не вмешивался! — сошлись на том, что сонливость бабушку Настю одолела от общего переутомления, в особенности нервного.

Бабушка ничего по этому поводу не возражала, посмеивалась-пошучивала, но Петьке, у которого под влиянием прошедших событий чутье обострилось, отчего-то показалось, будто бабушка хоть и бодрится и утверждает, что у нее ничего не болит, но явно держит что-то тяжкое на душе. Сперва Петька подумал, будто бабушке все-таки нездоровится, но тут дед Матвеич, хихикнув безо всякой задней мысли, взял, да и спросил:

— Настасья, а ты во сне ничего интересного не видала?

Петька сразу заметил, что бабушка как-то изменилась в лице, и тут же догадался, что она видела сон и, судя по всему, именно он сейчас ее тревожит.

— Да так… — пробормотала бабушка. — Привиделась ерунда всякая…

— И чего, интересно знать? — полюбопытствовал старик. — Про войну, к примеру, или про любовь? У меня-то, как телевизор испортился, теперь одно кино — во сне. Про войну много снится, а чего иного — нет, не показывают. Может, тебе чего поинтереснее пригрезилось?

— Ой, дядя Николай, — отмахнулась бабушка, — чего там мне присниться может? Лес снился, грибы да внуки вон, непутевые… Еще бабка Трясучка приснилась, будь она неладна. Ну и вообще, чертовщина всякая. Вспоминать и то страшно. Одна радость — проснулась!

— Бабушка, — осторожно спросил Петька, — а я там был, во сне этом?

— И ты был, и Игорек, и Леночка, — кивнула бабушка, — всех повидала, только вот не приведи господь, чтоб от этого сна хоть на грамм наяву сбылось.

— Так, между прочим, — заметил дед, — примета есть: чтоб дурной сон не сбылся, надо его поскорее пересказать людям. И подробнее желательно, покуда ты его не забыла.

— Ага, я тоже про это слышала! — поддержала деда тетя Наташа. — Рассказывайте, рассказывайте, мама!

А Петька про себя подумал: хорошо, что он свой первый сон, который про Черного Быка, пересказал Игорю! А то, может, когда он по-настоящему в Мертвую деревню попал, то и с Быком наяву повстречался бы?!

— Ну ладно, — нехотя согласилась бабушка, — не охайте только. Сон есть сон, чего привиделось, то и расскажу.

Похоже, что у нее от волнения даже горло пересохло. Бабушка отхлебнула чаю из чашки, кашлянула и начала:

— Поначалу будто бы пошли мы в лес за грибами — я, Игорь, Ленка и Петька. Радостно так было вроде, и Ленка на месте, и Игорь никуда не делся. Солнышко светит, небо голубое, утро такое воздушное. Дошли так-то до выгона, что за мостом, а там навстречу нам Трясучка идет и ведет за собой быка. Палец — за кольцо, что в носу продела, и ведет! Но не нашего Кузю колхозного, а большущего, черного-пречерного, с красной пастью и с клыками изо рта…

— Игорь как раз про такого рассказывал! — вспомнила тетя Наташа. — А мы его на смех подняли…

— И Петьке он во сне виделся, — кивнула бабушка. — В аккурат накануне того дня, когда Ленка пропала… Ну да ладно. Значит, повстречали мы Трясучку с быком. Я хоть и опасаюсь быка-то, но виду не подаю. «Здравствуйте, — говорю, — Ефросинья Петровна!»

А Трясучка в ответ: «Здравствуй, здравствуй, Настя! Опять за моими грибами собралась? Столько насобирала уже, а все неймется! Не жадничаешь ли? Ох, чую, не пойдут они тебе в пользу! Ох не пойдут!» Вроде бы я ей что-то отговорила: мол, в лесу-то грибы не купленные, да и частной собственности на них покамест не вводили. А что много собрали да еще захотелось, так извини, Петровна, у нас и народу-то много. Самих тут пятеро зимовать будет, да в Москву надо на пятерых грибов отправить.

Бабушка перевела дух, еще разок чаю отхлебнула и продолжила:

— Трясучка это все выслушала и говорит: «Грибы-то не купленные, да мои. Я их колдовством вырастила, и не для твоей поживы. И зря ты стараешься, Настенька. Некого тебе ими кормить будет — ни сынов, ни внуков. Глянь, Ленка-то твоя пропала уже!» Я голову повернула — а Ленки нет! Только в траве что-то пошелестело, будто змея уползает.

— Ой, мамочки! — вырвалось у тети Наташи.

— А потом не знаю уж как, но оказались все около колодца, что на краю Мертвой деревни. Как раз того, откуда ручей вытекает. Без Ленки, но Игорь и Петька еще тут были. И Трясучка никуда не делась, все Черного Быка за кольцо держит да хихикает. Показывает мне пальцем на какое-то дерево — клен вроде бы — и смеется: «Не узнаешь, бабушка, старшого внука?» Я на то место, где Игорь стоял, поглядела, а его нет! Исчез!

— Ой-й, — тетя Наташа была готова заплакать. — Игорь-то и впрямь до сих пор домой не пришел… Вчера днем уехал на мотоцикле, да так и не сказался — сутки уже почти!

Бабушка тяжко вздохнула и произнесла с надеждой в голосе:

— Это ж сон, Наташенька, сон… Сами ж говорили, что рассказать надо, покуда не сбылся. Или уж не стоит стращать? А?

— Нет, — запротестовал Матвеич, — начала, так говори дальше. А то девки три дня нет, парень на сутки исчез, но покамест ничего совсем худого мы про них не знаем. Может, и обойдется еще. Уж лучше все до конца выскажи!

— Ладно, — буркнула бабушка, — до конца так до конца. Значит, вижу я, что Игоря нет, а Трясучка захихикала противно и говорит: «Не туда глядишь, Настасьюшка! Ты на клен погляди, его ведь не было тут. Вот он, внук твой старший, порадуйся. Ишь, вымахал, уж поди не три аршина, как прежде, а все пять! Так и будет стоять да расти, покуда не спилят!» Ох, не могу дальше…

Пока бабушка Настя утирала глаза платочком, Петька лихорадочно соображал, что же там, в Мертвой деревне, стряслось, если Игорь превратился в дерево? Вроде бы Трясучка, когда Петьке приснилась, ничего такого не обещала…

Бабушка утерла слезы, снова отпила чаю.

— Я чую, сейчас она у меня и Петьку заберет. Взмолилась: «Ефросинья Петровна, пощади хоть малого! Мой младший, Алешка, отец его, днями приезжает, как я ему в глаза-то погляжу? Взяла на отдых и не уберегла?!» А ведьма эта еще пуще скалится: «Не придется твоим сынам по детям горевать! Федор-то, слышь, уже в больницу попал, змеей укушенный? Не выживет! И не от укуса преставится, а от ошибки лекаря. Не то лекарство ему дадут — и все. Что же касательно Алексея, то он от другой беды сгинет. Федор-то его на машине не встретит, и придется Алексею автобуса дожидаться. А в те поры пьяный дурак на самосвале мимо поедет. Свернет не так, да и врежется. Младший твой задумчивый, не сообразит отскочить вовремя…»

— Да не может того быть! — вскричала тетя Наташа. — Ничего с Федей не случится! Не может быть, чтоб врачи ошиблись!

— Бывает, бывает и такое! — вздохнул Матвеич, припомнив что-то свое. — Мою-то бабку тоже лекарством уморили. Врачиха не там запятую в рецепте поставила. Заместо «ноль три сотых» написала «ноль три десятых». Доза в десять раз больше, стало быть… Сорок годов с Ивановной прожили, душа в душу… Эх!

Петька ничего говорить не стал, его почти что дрожь колотила. Папа! Конечно, он и впрямь бывает иногда задумчивый и даже рассеянный. В Москве, конечно, папа на улице более собранный, но здесь, в сельской местности, где нет такого движения, запросто может зазеваться. Вот ведьма эта Трясучка! И все из-за грибов каких-то! Жадина вредная!

— Ну а про Петьку-то что? — спросила тетя Наташа. — Ему-то чего бояться надо?!

— Ох, не хочется мне это говорить! — пробормотала бабушка. — Но уж взялась рассказывать, так придется. После того как Трясучка про Федю с Алешей рассказала, я на колени перед ней пала, как перед иконой! Перед ведьмой-то, прости господи! «Помилуй, матушка Ефросинья Петровна! Оставь Петечку! Лучше меня забери, я свое отжила! И грибов нам твоих не надо — так переживем! — лишь бы все живы были». Тут Трясучка захохотала и Черный Бык тоже — в два голоса! Да так басовито, ужас! Как из бочки прямо. А из пасти у Быка восемь клыков торчат — длиннее, чем у кабана! И рога на концах светятся, что железо раскаленное. Трясучка отсмеялась и говорит: «Петечку жалеешь? А Петечка-то вас не больно пожалел! Явила я ему во сне, что с Еленой вашей приключилось, как я ее за грубость наказала, а он о том ни тебе, ни Феде, ни Наташке не рассказал. Велела я ему, чтоб он ночью пришел к колодцу в Мертвой деревне да помог мне, — забоялся. Рассказал Игорю — да не все, что надобно было. Оттого теперь твой старший внук на корнях стоит и листьями качает. Так вот, Настенька, коли не хочешь, чтоб все беды из сна в явь перешли, вели своему Петьке прийти ныне в полночь к колодцу и все проделать, что прошлой ночью должен был. А уж вернется он оттуда аль нет — от него зависеть будет!» Вот тут я и проснулась. Гляжу — ни Быка, ни Трясучки, в машине еду…

— То-то обрадовалась, наверно! — заметил дед Матвеич.

— Обрадоваться-то обрадовалась, — кивнула бабушка, — только до сих пор от этого сна не могу отделаться. Уж больно все с явью сходится!

— Ну, ничего особенного, — успокаивал дед, — раз ты нам сон пересказала, ничего из этого не сбудется.

Петька сжался в комочек, ждал: не спросит ли бабушка или еще кто-нибудь, а он не видал ли во сне Трясучки и не рассказывал ли об этом сне Игорю? Вряд ли он сумел бы солгать. Однако и бабушка, и тетя Наташа, и тем более дед Матвеич никаких вопросов не задавали. Они, должно быть, чтобы отвлечься от тяжких мыслей, заговорили про погоду, про то, что дождей маловато было, что картошка, наверно, мелкая уродится, ну и про всякое иное, сельскохозяйственное. А Петька украдкой посмотрел на часы. Они показывали уже 18.05. До полуночи оставалось чуть меньше шести часов.

В отличие от всех он-то знал, что этот бабушкин сон — не просто кошмар, а «последнее предупреждение», своего рода ультиматум от Трясучки. И у него не было никакого сомнения в том, что если он, Петька, и сегодня струсит, то все беды, предсказанные зловредной бабкой, непременно сбудутся. Впрочем, как говорится, не было никакой гарантии и в том случае, если он пойдет. Ведь Трясучка сказала: «А уж вернется он оттуда или нет — от него зависеть будет!» То есть если Петька там, в Мертвой деревне, чего-нибудь напутает или сделает не так, то и сам пропадет, не расколдует Игоря и Ленку, ну и, конечно, не сможет спасти от гибели папу и дядю Федю. Каково будет бабушке Насте? А московским дедушке Мише и бабушке Зое? А маме?! Странно, что в этот раз Петька совсем не думал о том, что с ним самим произойти может, и даже о том, что Трясучка все могла придумать, только чтоб заманить его в Мертвую деревню…

В общем, Зайцев решил, что обязательно пойдет. Только вот как со двора уйти? Ни тетя Наташа, ни тем более бабушка ни за что и никуда его не отпустят. Тем более что они вопреки жуткому сну ждут папу завтра. И им очень не хочется, чтоб тот, приехав, узнал о пропаже сына.

Сперва Петька попытался воспользоваться тем, что бабушка увлеклась разговором с тетей Наташей и Матвеичем, и потихоньку выскользнуть за дверь. Однако бабушка тут же спросила:

— Ты куда это?

— Погулять… — пробормотал Петька…

— Хватит, — сурово сказала бабушка, — нагулялся уже за лето. Посиди дома, в «Лего» поиграй. Вот отец приедет, под его присмотром — хоть куда ходи.

— Бабушка, — умоляюще воскликнул Петька, — да я уже вот так в это «Лего» наигрался! Смотри, сейчас светло еще. Обещаю, я тут, около дома буду.

— Около дома гадюка ползает! — проворчала бабушка. — Хочешь, чтоб и тебя, как дядю Федю, в больницу положили?

— На фронте говорили, — степенно прокряхтел Матвеич, — что снаряд в одну воронку дважды не попадает.

— Это, деда, снаряд! — возразила тетя Наташа. — А гадюка раз одного укусила, то и другого может куснуть.

— Да что она, дура, гадюка эта? — произнес Петька. — Ну заползла случайно, поняла, что не туда попала, и обратно в лес подалась. Догадывается небось, что ее тут в любой момент убить могут.

Конечно, рассказывать о том, что гадюки этой он сейчас меньше всего боится, потому что это Лена в змеиной шкурке, Петька и теперь не стал.

— Ну и что ты во дворе делать собираешься? — более мягко спросила бабушка. — Ворон считать?

— Мне это… Задание на лето дали, а я еще не выполнил… — соврал Петька, лихорадочно придумывая, что ж такое ему могли задать.

— Здрассте! — усмехнулась бабушка. — Два с лишним месяца не вспоминал, а за два дня до отъезда вспомнил? Ну и школьник!

— И что ж это за задание такое, которое на дворе выполнять надо? — прищурилась тетя Наташа. — Листья, что ли, собирать?

— Нет, камешки, — на ходу придумал Петька, торопливо придумывая, зачем школе могли камешки понадобиться. И тут он вспомнил, как преподаватель истории показывал им модель средневекового замка, а заодно объяснил, как такую модель можно самим сделать. Вот уж не думал, что пригодится!

— Понимаете, — сказал Зайцев, — мне камешки нужны, чтоб макет замка построить. Сперва склеиваешь замок из толстого картона, потом берешь старые газеты, скручиваешь в трубочки, намачиваешь, высушиваешь и, что получилось, трешь на терке в порошок. После этот порошок смешиваешь с клейстером и обмазываешь им картон, а на эту смесь наклеиваешь камешки. Получается как настоящий каменный замок…

— Ладно, иди, — услышав этот бойкий ответ, разрешила бабушка, очевидно, поверив Петькиному вранью. — На вот тебе сумку, чтоб камешки класть. Можешь и на улице пособирать… Только не уходи далеко, ради бога!

И вручив Петьке матерчатую сумку, вернулась за стол.

Сбежав с крыльца, Зайцев первым делом подбежал к отдушине, в которую уползла Змеелена, и позвал вполголоса, опасаясь, что его в избе услышат:

— Лен, а Лен…

Змеевидная сестрица ждать себя не заставила, высунула свою зубастую головку и пропищала:

— Можешь ничего не рассказывать, я все подслушала. Подставляй сумку, я туда влезу! — Петька повиновался, и Лена быстренько вползла в сумку.

Сразу после этого Зайцев быстренько выбежал за калитку и поспешно зашагал в сторону леса. Конечно, некоторое время он беспокоился, не хватятся ли его и не выбежит ли кто-нибудь на улицу с криком: «Так-то ты камешки собираешь?! А ну давай назад!» Но, как видно, бабушка и тетя Наташа ничуть не усомнились в том, что Петька и впрямь решил школьное задание выполнять, — уж больно убедительно соврал! Так что Петька со своей сумкой, где изредка ворочалась змея Лена, благополучно добрался до выгона незамеченным. Хотя, конечно, успокаиваться не стоило — несмотря на то что на улице вроде бы Петька никого не повстречал, какая-нибудь бабка могла его в окошко заметить. Да и бабушка Настя, закончив чаепитие, запросто поинтересуется, как внук свое задание на лето выполняет.

Поэтому Петька решил прибавить шагу, а потом вообще бегом побежал. Пробежав метров двести и укрывшись за деревьями, Зайцев вновь перешел на шаг и двинулся вдоль просеки.

Тут Лена высунула свою змеиную голову из сумки и прошипела:

— Значит, ты все-таки рассказал Игорю свой сон?

— Ага, — сознался Петька, — и еще я забыл ему сказать, как тебя от других змей отличить, Бабка Трясучка мне говорила: если он перепутает и живой водой обычную гадюку окропит, то из нее получится бесовка и утащит его в ад… А насчет того, что он в дерево превратится… ничего не сказала.

— Значит, там что-то другое произошло, — сказала змея-Ленка, — и то слава богу. Но вообще-то, Петя, ты нехорошо поступил, понимаешь?

— Он сам вместо меня решил идти! — обиженно произнес Петька. — И, между прочим, запретил говорить, куда собирается.

— Все равно, если б ты не сказал ему, он бы никуда не пошел, и ничего бы такого с ним не случилось, — прошипела Лена и спряталась обратно в сумку.

Должно быть, опасалась, что, разозлившись, может со своими инстинктами не справиться и укусить Петьку за руку. А кто тогда сможет ее с Игорем расколдовать и предотвратить беды, нависшие над дядей Федей и Петькиным папой?

До Глухариного болота Петька добрался без приключений. И дальше, до ручья нормально дошел. Лес сам по себе особо страшным не казался. Наверно, потому что солнце еще не закатилось, ветер чуть-чуть листья шевелил, птички чирикали, и время только-только к восьми вечера приближалось.

А вот когда Зайцев направился вдоль ручья по оврагу, солнце закатилось, и в лесу стало быстро темнеть. Ветер стих, птицы умолкли, вдобавок на небо откуда ни возьмись стали наползать тучи и послышались сперва не очень громкие, отдаленные раскаты грома. Вот тут-то и поползли мурашки по Петькиной спине. Вполне обычный лес начал казаться жутким, заколдованным, наполненным какими-то неведомыми страшилами. Кроме того, у Петьки вновь родилось сомнение: а не придумала ли ведьма-Трясучка все эти сны лишь для того, чтоб заманить Петьку в ловушку? Ведь колдуньям, если они свою волшебную силу получают от потусторонних сил, надо обязательно зло творить. Петька, правда, свои сомнения при себе оставил, а вот Лена, которую, даже несмотря на змеиное хладнокровие, тоже страх прошиб, снова высунулась из сумки и прошипела:

— А ты уверен, что Трясучка нас не обманывает?

Петька пробормотал уклончиво:

— Кто ее знает… Все равно другого выхода у нас нет.

В этот самый момент где-то уже совсем недалеко ярко сверкнула молния и раскатисто ударил гром. Но дождя почему-то не было. И хотя Петька уже не раз за это лето такие сухие грозы видел, нынешняя показалась ему необычной. Он опять вспомнил, что в конце августа грозы редко случаются.

— Смотри-ка, ни одного грибочка! — заметила Лена. — Даже поганок не видно! А ведь еще совсем недавно тут рыжиков было полным-полно. Значит, Трясучка их с помощью колдовства вырастила! А если они какие-нибудь вредные… Даже ядовитые, может быть!

— Да мы их жарили уже и ели, — не согласился Петька. — Ты сама, кстати, тоже… Никто не заболел вроде бы.

— Ну да, — ехидно, но и как-то грустно пропищала Лена. — Только я в змею превратилась, Игорь — в дерево, а папа в больнице лежит…

— Но ведь дядя Федя от твоего укуса в больницу попал, а не оттого, что грибами отравился, — заметил Петька. — Да и к тебе с Игорем все эти превращения не от рыжиков пришли и не от подосиновиков!

— Все равно, — упрямо заявила змея, — они, эти грибы, могли облегчить бабке колдовство…

Тут снова ударил близкий гром, и Петька голову в плечи втянул, а Лена юркнула на дно сумки. Зайцев хорошо знал, что в грозу по лесу гулять опасно. Молния может в дерево попасть, и тому, кто будет рядом, мало не покажется. Конечно, неизвестно еще, что впереди ждет, там, у колодца в Мертвой деревне, но и просто погибнуть от удара молнии — дело невеселое.

Тем не менее Петька с Леной в сумке благополучно дошел до горки, за которой начиналась Мертвая деревня. Гроза как-то незаметно стихла, молнии перестали сверкать, дождь так и не пошел, но менее страшно от этого не стало. Потому что при грозе все-таки молнии сверкали и при этих вспышках можно было разглядеть, что впереди. А когда гроза кончилась, то темень стала совершенно непроглядной. На расстоянии вытянутой руки ничего не разглядишь. А о том, чтоб фонарик с собой взять, Петька впопыхах не побеспокоился. И спичек у него при себе не имелось, чтоб отломать какую-нибудь ветку и превратить в факел. Зайцев, конечно, только мысленно себя обругал, но Лена, у которой змеиный характер сохранялся, просипела:

— Придурок! Собрался ночью в лес, а фонарика не взял! Как мы теперь до места дойдем? А я ведь только по-человечески вижу! Было б змеиное, инфракрасное зрение — легче было бы.

— Надо все время вдоль ручья идти, — придумал Петька, — он журчит, и его хорошо слышно. Так и дойдем до колодца!

Конечно, ориентир был и впрямь неплохой, но все-таки несколько раз Петька чуть-чуть не впаялся лбом в ветки, а один раз оцарапал щеку о колючки. Но изб Мертвой деревни им пока не попадалось…

— А ты уверен, что мы к какому-нибудь другому ручью не вышли? — встревожилась Лена.

— Нет тут никакого другого ручья! — буркнул Петька, хотя вовсе не был в этом уверен. А после того, что от змеи услышал, и вовсе засомневался. Может, и впрямь он заблудился? Так и проплутает, пока полночь не пройдет… И сам пропадет, и другим не поможет!

Больно оцарапав лоб, Петька шел, вытянув руки вперед, как слепой. Руки нащупали ветку, Петька стал отодвигать с дороги ее и тут:

— Ф-р-р! — большущая птица, которая спала на этом дереве, с шумом вспорхнула и улетела, зловеще каркнув на прощание: — Кар-р! Кар-р!

Петька от неожиданности шарахнулся назад, споткнулся о какой-то корень, торчавший из земли, и, не удержавшись на ногах, шлепнулся навзничь. Головой, правда, не стукнулся, спину тоже не сильно ушиб, но напугался здорово. Лена, конечно, тоже шлепнулась на землю вместе с сумкой и испуганно пробормотала:

— Чур меня, чур!

Петька, почесываясь, поднялся на ноги, подобрал сумку и двинулся дальше, прислушиваясь к журчанию ручья — он был где-то слева от него. Миновал злополучное дерево, успокоился чуточку, и вдруг…

— Смотри! Там! — испуганно пропищала Лена, не только высунув голову из сумки, но и вообще вытянув шею сантиметров на двадцать — пальцев-то у нее не было, чтобы показать. Впрочем, она могла бы и не стараться. Петька и сам увидел, что впереди, метрах в двадцати от них, между деревьями возникло некое вытянутое белесое пятно, похожее не то на гриб, не то на огурец. Наверное, если бы дело было на реке или там на болоте и если еще луна светила бы, то Петька мог бы подумать, что это туман от воды поднимается и струится в лунном свете. Но, во-первых, никакой луны и даже звезд на небе не просматривалось — сплошные тучи, затянувшие небо перед грозой, а во-вторых, это самое «туманное пятно» появилось даже не над ручьем, а далеко в стороне от него, справа, где никакой воды вовсе не было.

— По-моему, это привидение,… — пролепетала змея Ленка, выскользнула из сумки, быстренько обвилась вокруг Петькиной руки, а затем переползла ему на плечо и намоталась на шею. Жуть как приятно такой леденящий галстучек заполучить!

— Мне страшно… — прошептала Лена, свесив хвост Петьке на грудь. А голова зубастая вообще рядом с его лицом оказалась.

— Ты это, — пробормотал Петька, — пасть закрой, пожалуйста, а то заденешь зубищами случайно! И шею не сдавливай, ладно? Опять же в тебе весу почти целый килограмм…

— Петечка, — не обращая внимания на замечания брата, спросила Лена, — ты креститься умеешь? Говорят, когда кажется, креститься надо, а чем я креститься буду? Языком?

Между тем белесое пятно то ли приблизилось, то ли стало намного ярче. Теперь уже ясно было, что оно само по себе излучает серебристо-голубой свет. Кроме того, расплывчатая овальная форма пятна заметно изменилась. В середине проявились какие-то еще не очень ясные контуры фигуры, похожей на человеческую, а по краю мерцало что-то вроде ореола. Ореол этот так и остался зыбким, зато фигура, окруженная им, виделась все четче с каждым мгновением. Уже через десяток секунд можно было различить голову, руки, какое-то длинное одеяние — не то монашескую рясу, не то просто холщовую рубаху до пят. А еще через несколько мгновений и черты лица проявились — глаза, нос, окладистая борода. Ничего злого или страшного в облике этой полупрозрачной фигуры не проглядывало, но все же… Привидение есть привидение! Тем более что оно не только все ярче и четче светилось, а еще и двигалось в сторону Петьки и Лены. Не шагало, не продиралось сквозь кусты, не трещало ветвями, а плавно и бесшумно, как облако, плыло по воздуху.

Петька, конечно, с удовольствием припустил бы отсюда что есть духу — насчет привидений Трясучка ничего не обещала, только о скелетах из могил упоминала, — но все же Петька помнил: побежишь — растерзают. Лена тоже, наверно, могла бы соскользнуть в траву и уползти куда-нибудь, но боялась. Между тем призрак, хоть и перемещался он довольно медленно, через пару минут оказался совсем рядом. Вот тут Петька с Леной и услышали его низкий, будто колокол, голос:

— Не бойтесь меня! Я — щур Путята, ваш давний предок. И хотя ты, девица, не ведала, кого зовешь, когда сказала: «Чур меня!», я пришел, ибо и ты, и брат твой, и двоюродный брат, и все семейство ваше в большой беде оказалось…

Хоть Путята и был призраком, но страха он у Петьки больше не вызывал, да и у Лены тоже. Должно быть, то сияние, которое от него исходило, излучало некое высшее добро, мужество и спокойствие.

— Для начала, дети мои, первую правду узнайте. Ефросинья, которую вы Трясучкой зовете, и мне, и вам — родня. Мне-то она пра-пра-пра… — уж и не помню точно, сколь этих «пра» говорить надо! — внучка. А вам — многоюродная пра-пра… бабка. Я уж не один век как в райских кущах пребывал, когда она здесь, вот в этой деревне, которую вы Мертвой зовете, родилась. Триста лет тому назад. Тогда эту деревню Путятиной именовали, потому как начало ей я при своей земной жизни положил — без малого тысячу лет тому. И дворов тут было поболее, и церковь стояла, и народу больше двух тысяч проживало, и леса вокруг не было — поля распаханные рожью, ячменем да льном засевали…

Петька, наверно, с удовольствием и с интересом прослушал бы всю эту историю, если б находился не в таком жутком месте, а где-нибудь в Москве или хотя бы на кухне у бабушки Насти. Перебивать призрака он, конечно, не рискнул, но сильно забеспокоился, что предок увлечется воспоминаниями и самого главного рассказать не успеет.

— Успею, успею, не страшись! — успокоил Путята. — Для того издалека начинаю, чтоб вам понятно было, отчего Ефросинья меж добром и злом мечется. Справедливость у нее в злодейство переходит, однако и в злодействе чуть-чуть добра проскакивает.

Родилась она от честных родителей, православных людей — Петра да Марфы. Отец ее кузнечил, да рано помер, а мать, как в возраст вошла — травы и заговоры изучила, людей от всяких хворей выхаживала. И Ефросинья ей в том помогала, тоже науку превзошла. Да и грамоте научилась, книги читать могла. Только вот книги-то разные бывают. В одних божья премудрость, а в иных — соблазн диавольский. Вот такие-то черные книги и Ефросинье достались от одного купца заезжего. Опять же лицом она не удалась — не хотел никто к ней свататься. Уйди она в монастырь, так беды бы не случилось. Ан втемяшилось ей в голову, будто и красоту, и счастье может она колдовством добыть. Тут-то ее нечистый в сети и поймал…

— Как? — полюбопытствовала Лена.

— Вычитала Ефросинья в своих книгах заклинание, чтоб духов вызывать. Как она полагала, добрых, что желания исполняют. Одначе не ведала того, что на заклинание это и нечистики откликаются. Вот и явился ей один такой, да не в своем истинном обличье, а во благом. Одним мановением руки ее в красавицу превратил да пообещал неразумной, будто она и вовсе никогда не состарится и не помрет, ежели приготовит из трав особый настой да раз в неделю, в ночь на воскресенье, будет его пить. Кружку выпить должна, а последние капли — в колодец выплеснуть. Вот в этот самый, у какого стоим сейчас. Ефросинья нужные травы собрала, сготовила настой, как ей нечистик указывал, и далее все по его наставлениям проделала. То есть выпила кружку, а последние капли в колодец выплеснула. А на другой день напала на деревню моровая болезнь, которая в этих местах никогда доселе не водилась. Стали люди один за одним умирать в страшных муках — за несколько недель все село вымерло. Сначала мертвецов еще хоронить успевали с молитвою, с попом и на кладбище. А после, как и священник, и весь причт от болезни преставились, надумали тем спастись, что избы выморочные сжигали. Почти все сожгли, только вот эти и сохранились — их уж некому сжечь было.

— Но ведь Трясучка-то осталась? — спросил Петька.

— Вестимо, осталась. Поняла, конечно, что многие души по злому наущению загубила, но как об этом людям скажешь?

— Ее б тогда, наверно, на костре сожгли! — уверенно, хотя и со страхом в голосе произнесла Лена.

— И поделом бы, — без особой жалости заметил Путята, — тело бы сгорело, зато душа очистилась от грехов.

Петька мысленно отметил, что хоть Путяте как потустороннему жителю, наверное, виднее, лично он, Зайцев, не решился бы дать себя сжечь. Даже если б ему после этого райское блаженство пообещали.

— Только вот никто на Ефросинью худого и не подумал, — продолжил призрак. — Все ведь знали, что она многих в прежние годы вылечивала, добро делала. А что в этот раз никому помочь не смогла — так на все божья воля… Когда все жители умерли, Ефросинья едва ума не лишилась — ни днем ни ночью покоя не знала. Голоса людские ей и при солнышке слышались, а по ночам и вовсе видела, как тени умерших по деревне ходят. Бросила она родительскую избу да убежала в те места, где нынешнее ваше село стоит. Там-то она первая поселилась, и дом ее нынешний на том же самом месте стоит. Постепенно к ее избушке пришлые люди стали прибиваться, срубили избы, обжились, раскорчевали лес, распахали и засеяли землю — так новое село и возродилось. Настой-то дьявольский Ефросинья пить перестала, а потому состарилась, как от бога положено. Каялась, конечно, молилась, но даже тогда, когда в селе церковь построили, исповедаться батюшке не решилась. Пришло ей время помирать, и явился за ней бес. Страшно ей стало в пекло идти на веки вечные и попросила Ефросинья у нечистого отсрочки.

— И он согласился? — полюбопытствовала Лена.

— Ему того и надобно было! — вздохнул Путята. — Сказал бес, что-де, оставит он ее на земле жить столько лет, сколько сможет она зло творить, и ежели она хоть одни сутки подряд без злодейства, малого али большого проживет, то тут же заберет он ее в преисподнюю… Ну и понятное дело, чтоб она никому из смертных про сей уговор не сказывала, не молилась, не каялась. А еще, чтоб жизнь свою земную поддерживать, должна, как худо станет, ходить в Мертвую деревню, к старому колодцу и окунаться в него с головой. А три полночи на полнолуние будет из того колодца являться ведро с колдовской водой…

— А Трясучка говорила: «С живой!» — проворчал Петька. — Врала, значит?

— Вода эта, — пояснил призрак, — не живая, не мертвая, а колдовская. У злого человека в руках она зло творит, а у доброго — добро. Ефросинья в эту воду окуналась, чтоб от мук старческих избавиться, со злом на весь мир крещеный в душе. И оттого с каждым разом все менее в ней добра оставалось и все больше зла утверждалось. А в ночи, когда из колодца ведро поднималось, должна была Ефросинья сперва напоить той водой мертвецов, что из могил восстанут, а после окропить сухой пень, и из него в образе Черного Быка являлся нечистый. Мертвецы, колдовской воды отведав, воскресали, и пожирал их Черный Бык, дабы в день Страшного Суда не могли их души праведные в свои тела вселиться. После того Ефросинья входила в часовню и там колдовской водой все кропила — чтоб это место проклятым оставалось.

— Вообще-то Трясучка меня предупреждала, что мертвецов поить нельзя… — припомнил Петька. — А вот насчет Быка наврала, выходит?

— Мертвецов и впрямь водой не пои, — подтвердил Путята. — Обличье-то у них человечье появится, однако души-то не будет. Тут Ефросинья истинную правду сказала. Но вот насчет Быка солгала — окропишь его, сказав только: «Во имя Отца, Сына и Святаго духа!» — и пропадешь. Оживет он, растопчет тебя и съест. Говорить надо: «Во имя Отца, Сына и Святаго духа — сгинь, нечистая сила!» Тогда пень окропленный в труху рассыплется, и нечистый в этом месте уж больше являться не будет. На это, по правде говоря, Ефросинья Петровна и надеялась. Тогда уговору ее с нечистым конец, и господь разрешит ей избыть грехи добрыми делами. Но освободить ее не всякий может. А лишь человек с добрым сердцем и чистой душой, с верой в заступничество господне. Ежели не будет этой веры — беда, сгинешь.

— В дерево превращусь? — с опаской спросил Петька. — Как Игорь, да?

— С Игорем по-иному вышло, — объяснил призрак. — Он ведь по твоей милости пошел сюда, не ведая, как сестру заколдованную от природной змеи отличить. Ты дома остался, испугался. Вот и решила Ефросинья сама в лес поспешить. Она с помощью колдовства вызнала, что вместо тебя брат пошел, да еще и не зная про белый ободок. Но узнала-то уж поздно — за полтора часа до полуночи. Надеялась поспеть — пешком пошла. В прежние-то годы она от нечистого приобрела и умение ходить быстро, и даже летать, да нынче ослабела. Почуяла, что не успевает, и порешила малое зло сделать, чтоб от большой напасти Игоря сберечь. Повелела ему в дерево превратиться, и стал ваш братец кленом. А иначе не миновать бы ему преисподней! А Трясучке после того уж нипочем не миновать геенны огненной…

Петька не мог отделаться от ощущения, что ему опять какой-то сон снится. Только-только к говорящей змее привык, а тут еще привидение лекции читает! И нотации, между прочим, тоже. Зайцеву хотелось спросить, верно ли то, что Трясучка предсказывала для дяди Феди и его папы, и, конечного том, как расколдовать Игоря, но именно в тот момент, когда Путята произнес слова насчет «геенны огненной», послышалось первое, очень близкое и какое-то необычно зловещее «ку-ку». В тот же миг призрак исчез, испарившись, будто его и не было. А у колодца остались Петька, змея и клен — тут и должна была решиться их судьба…

Кукушка, как и в прошлую ночь, куковала минуту — один раз в пять секунд. Петька с колотящимся сердцем стоял на бугорке и глядел на черную, почти невидимую поверхность воды в старинном колодце. Лена тоже вытянула шею и направила на колодец свои змеиные глаза. А Игорь-клен застыл в неподвижности — даже листья не шелестели.

Вообще-то минута — это совсем небольшой отрезок времени, обычно и не замечаешь, как она проходит. Но оказывается, за эту минуту можно столько всего передумать — ого-го-го! Хотя вроде бы после того, как Путята все толково объяснил, можно было бы и не бояться ничего. Но Петька именно в течение этой минуты вспомнил папину поговорку: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги!» Между прочим, папа даже объяснил сыну, как поговорка появилась. Оказывается, это просто-напросто двустишие из солдатской песни, которую распевали во время обороны Севастополя 1854–1855 годов под балалайку. Бой на Черной речке штабисты очень хорошо и «гладко» нарисовали на бумаге — то есть на карте. А вот на местности оказались овраги, которые сильно осложнили действия войск, и русские этот бой проиграли англо-французским войскам.

Так что Петька очень даже трусил. Одно дело, когда предок-пращур тебе все разложил по полочкам в теории, а другое — как оно все на самом деле получится…

Одновременно Зайцев успевал считать, сколько раз прокуковала кукушка. С каждым «ку-ку» он волновался все больше и больше, ему даже казалось, что после двенадцатого произойдет что-то ужасное, вроде атомного взрыва, например. Хотя вроде бы ни Трясучка, ни Путята ни о чем таком не говорили. Петька даже удивился, что никакого взрыва не произошло.

Но не успел даже обрадоваться, как снова испугался, но уже по другой причине. Ему вдруг подумалось, будто ничего не произойдет вообще. Могла ведь Трясучка, которая мечется между добром и злом, опять все переиграть? Или, допустим, бес, который ею руководил, вмешаться в ход событий? А вдруг он сам сюда явится?! Безо всякого Черного Быка?!

Но тут Петька различил слабое, тускло-голубое свечение, появившееся над колодцем. С каждой секундой это свечение становилось все ярче и ярче. Вскоре бугорок с колодцем в середине стал напоминать прожектор, направленный вертикально в небо.

Зайцев, конечно, и тут без страха и сомнений не обошелся. Конечно, и про свет из колодца, и про то, что из него должно подняться ведро с колдовской водой, ему рассказали, а вот как именно это самое ведро поднимется — нет. Если оно, допустим, медленно всплывет из воды и будет просто плавать на поверхности — это одно. Если же возьмет, да и вылетит из колодца, как пробка из бутылки, да еще и улетит куда-нибудь в небеса — это совсем другое. Тогда придется его ловить, и неизвестно, сумеет ли Петька поймать ведро вовремя.

На самом же деле все получилось иначе. Над колодцем, в теперь уже ярко-голубом луче, столбом упиравшемся в небеса, заклубился пар. Он постепенно сгущался и превращался в тот самый радужный туман, который Петька видел, когда Трясучка ныряла в колодец. Только в тот раз он окутал весь бугорок клубящимся облаком, а сейчас клубился только внутри голубого луча, заполнив его, как пена заполняет фужер с шампанским. В то же время вода в колодце как будто закипела, стала пузыриться и клокотать, однако жары, как от настоящего кипятка, не ощущалось. Петька все еще стоял в нескольких метрах от колодца, но подойти ближе не решался. Будто оцепенел и даже не заметил, как его змеевидная сестрица то ли с перепугу, то ли еще по какой причине прытко соскочила с его шеи, шлепнулась в траву и куда-то уползла.

Вот тут-то из клокочущего и бурлящего колодца молниеносно выпрыгнуло, нет, даже вылетело — Петьке бы нипочем не поймать! — старинной работы деревянное ведро, украшенное резными узорами в виде всяких плодов и фруктов. Ведро это взмыло метров на пять над землей и очутилось внутри светового столба, как раз на верхней кромке радужного тумана. Сразу после этого колодец перестал кипеть, а туман стал постепенно оседать. Опять-таки было очень похоже на пену от шампанского или пива. Вместе с туманом, продолжая оставаться на поверхности «пены», стало постепенно опускаться и ведро. Но это уж очень медленно происходило, все-таки пять метров — высота не маленькая, почти третий этаж. Петька, конечно, засомневался — а вдруг это ведро не опустится достаточно низко и он не сможет до него дотянуться? А потом возьмет и попросту исчезнет… И все пойдет прахом. Ну а если ведро и опустится, то сумеет ли Петька удержать его и не свалиться в колодец? Во-первых, можно запросто и утонуть, если потеряешь сознание и захлебнешься, а во-вторых, неизвестно, что случится с ним после купания в колдовской воде. Одно из свойств этой воды — омолаживать, Петька помнил.

Вроде бы ничего страшного, но ведь если Трясучка при своих трехстах с гаком выглядит максимум на семьдесят, получается — минус двести тридцать лет, то что же с ним будет?! Да он просто исчезнет с этого света!

Петька пристально следил за тем, как ведро, словно бы плавающее на поверхности радужного тумана, медленно опускалось вниз. Он подошел поближе к колодцу, поднялся на бугорок и оказался в каком-то шаге от края колодца. Отсюда он вполне мог бы дотянуться до ручки ведра. Только вот сумеет ли равновесие удержать?

Впрочем, все это были пока что мелкие опасения. А вот настоящий страх начался позже. Когда в мертвой тишине, наступившей после того, как стихло клокотание колодца, Петька услышал какой-то странный шорох, а затем противный такой скрип и скрежет, будто кто-то выдирал ржавые гвозди из доски. Звук сначала послышался откуда-то сзади, со стороны заросших кустами заброшенных избушек. Петька обернулся и увидел, что в давным-давно выломанных окнах и дверях домов появился свет. Но не желтоватый, электрический, а ядовито-зеленый, зловещий. В каком-то фантастическом фильме, названия которого Петька не помнил, так светилось что-то радиоактивное… Его аж в дрожь бросило: радиации тут только не хватало!

Но дело было похуже радиации. Вот послышались сперва тихие, а затем все более громкие стоны и завывания вперемешку со скрипом, скрежетом и стуком костей. Петьку вдруг осенило: это же покойники! Те самые, которые так и остались лежать в несожженных избах.

Уже через несколько секунд Петькина догадка подтвердилась.

Из крайней избы, ближней к колодцу, из-за спины у Петьки стали один за другим выходить скелеты. Шесть настоящих скелетов. И вокруг каждого мерцало зеленоватое сияние, а сами они казались совершенно черными. Мерзко брякали кости, и зеленые огни светились в пустых глазницах. Затем и из остальных одиннадцати изб с оханьем и подвываниями потянулись скелеты — большие и маленькие. Только из той избы, что напротив колодца, никто не вылез — Петька припомнил, что эта изба прежде принадлежала Трясучке.

Петька еще не успел как следует прийти в себя от первого ужаса, как шорохи, стоны, завывания и стук костей послышались с другой стороны. Повернув голову туда, где должно было находиться кладбище с часовней, Зайцев увидел, что и там мерцает «радиоактивно-зеленый» свет, излучаемый восставшими из гробов мертвецами. Шуршали раздвигаемые ветки — они явно шли в Мертвую деревню.

Те, что выбрались из избушек, находились уже совсем близко от Зайцева. А выползшие из ближайшей к колодцу избы не дошли всего пяти шагов и остановились. Сзади подходили все новые и новые, собралось уже несколько десятков скелетов, но все они, дойдя до первых, останавливались, словно бы не решаясь нарушить какую-то неведомую границу. Со стороны кладбища, раздвигая елочки, двигалось целое полчище — тысяча или даже две покойников. Зеленое сияние все ближе придвигалось к Петьке — его охватил леденящий душу ужас, он понял, что скелеты вот-вот окружат его со всех сторон.

Зайцев, в полной панике вертевший головой во все стороны, почти забыл про ведро. А оно уже опустилось настолько, что Петька мог до него дотянуться. Еще немного — и оно ушло бы обратно в колодец, но Зайцев все же вовремя спохватился и, вытянув обе руки, уцепился ими за деревянную дужку ведра. Едва не соскользнув в колодец — ведро хоть и висело в воздухе, но оказалось весьма увесистым! — Петька сделал шаг назад и сошел с бугорка. При этом он оказался на шаг ближе к скелетам, но расстояние между ними не изменилось, потому что мертвецы, испустив некое испуганное: «Ах!», дружно попятились назад.

Сразу после этого Петька увидел, что световой столб, вставший из колодца в полночь, исчез, будто его и не было. Зато теперь то же голубоватое свечение исходило и от воды, и от самого ведра, и даже вокруг Петьки возник светящийся ореол. А скелеты уже сомкнули вокруг него мерцающее ядовито-зеленое кольцо.

«Иди смело мимо них — не тронут, — вспомнил Петька наставления Трясучки. — Шаг назад сделаешь — набросятся, схватят и под землю утянут, там и сгинешь».

«Но я ведь сделал шаг назад! — мелькнуло в Петькиной голове. — Когда с бугорка спускался… Не набросились ведь! Наоборот, сами отступили. Значит, и здесь ведьма не всю правду сказала».

Экспериментировать и делать еще один шаг назад Петька все же не стал. Взяв ведро в правую руку, он обошел бугорок с колодцем и ручейком, выбрался на еле заметную тропку, ведущую в сторону кладбища, и двинулся по ней.

— У-у-у! — завыли скелеты и принялись щелкать челюстями. А некоторые стали еще и ребрами дребезжать. Те, что находились перед Петькой, попятились, а стоявшие позади пошли следом. Но все же круг с радиусом в пять шагов не разомкнулся. Никто из скелетов не нарушил этой невидимой границы, но и не отодвинулся от Петьки.

Только тут ошалевший от всего Петька вспомнил, что змея по имени Лена куда-то уползла, позабыв, как видно, что ей пора в девчонку превращаться.

— Лена-а! — позвал Петька. — Ты где?

Но ответа не последовало. Тогда Петька решил, что надо зайти в часовню и сделать все, о чем говорила Трясучка. Подняв сильно полегчавшее ведро, он без особого страха вошел в часовню.

Ничего напоминающего часовню внутри этого строения не было. Так, обыкновенная избушка. Или даже сарайчик какой-то, потому что пола как такового в часовне не имелось — он давно сгнил. Осталась только труха, через которую пробивалась трава. Бревенчатые стены тоже были источены жучком и обросли мхами, лишаями, а в верхних углах под потолком висела многослойная паутина с давно засохшими мухами.

Петька поставил ведро на землю, зачерпнул воды ладонью и окропил все четыре угла. Сразу после этого вода стала светиться ярче, почти как газоразрядная лампа.

Зайцев еще раз вспомнил Трясучкину «инструкцию»: «…Встань напротив двери и жди, покуда не приползет змея, то есть сестра твоя двоюродная…» Так он и сделал, и ждать ему пришлось недолго. В том смысле, что едва он встал напротив двери, как послышался шорох, шипение и через порог переползла змея.

— Лена, это ты? — спросил Петька, очень надеясь на то, что это именно сестрица пожаловала. Но никакого ответа не последовало. Змея зашипела, свилась в колечко и улеглась у входа. Никакого ободка у нее на шее не просматривалось. Это была самая обычная гадюка.

Следом за первой вползло еще две змеи, потом еще четыре, и все они, одна за одной, устраивались вокруг ведра и Петьки. От ведра на полу образовался световой круг диаметром около метра. Змеи внутрь круга не заползали, а занимали позиции вне его. Впрочем, хоть Петька и стоял внутри круга, от его ног до ближайшей гадины было всего сантиметров тридцать. К тому же, поскольку змеюки прятались в тени, рассмотреть их как следует не удавалось. Есть там ободок или нет, можно было разглядеть только нагнувшись, но при этом никто не давал гарантии от укуса. Поэтому главную надежду Петька возлагал на то, что Лена все-таки говорящая змея и может сама о себе заявить.

А змеи все приползали и приползали. И большие гадюки, даже покрупнее Лены, и средние, меньше метра в длину, и совсем маленькие змеючки. Сперва Петька пытался их считать, но потом сбился. Похоже, что сюда сползлось все гадючье поголовье здешней области. Вскоре весь земляной пол часовни покрылся скользкими, маслянисто поблескивавшими шевелящимися телами пресмыкающихся, их сердитое шипение слышалось со всех сторон. Да и скелеты, по-прежнему излучавшие зеленоватое сияние, окружили часовню плотным кольцом. Они опять стали просить пить с нарастающей громкостью, только выли куда зануднее и противнее, чем раньше.

Скелетов Зайцев уже почти не боялся. В часовню они явно не собирались соваться, хотя, конечно, вовсе не змей опасались. Петька же, который уже четверть часа простоял на ногах в середине шипящего кольца гадов, явно трусил. Он даже на корточки присесть не решался, да и шевелиться старался пореже. Этим натуральным гадинам ведь ничего не объяснишь! Как им природа повелит, так и поступят. Могут уползти, а могут и куснуть…

Петька уже чувствовал, что у него ноги гудят. К тому же он сильно устал, и его начало клонить в сон. Еще немного — и он заснет стоя, после чего плюхнется на этот жуткий шебуршащийся на полу «коврик» из гадючьих тел. От одной этой мысли он похолодел.

Сперва Петька смотрел только вниз, но вдруг услышал шипение откуда-то сверху. Задрав голову, он еще больше ужаснулся. На балках, поддерживавших дырявую крышу, прямо над его головой находилось еще штук десять змеюк! Время от времени они свешивали вниз головы и злобно шипели. А вдруг какая-нибудь свалится Петьке на шею? Даже если сразу не укусит, то заставит шарахнуться, выскочить из круга, — он наступит на гадин, что по полу ползают, и тогда…

Ну надо же, обидно как! И ведро взял, и через скелетов проскочил, и с Черным Быком разобрался, а тут, под самый финиш, — и такой облом!

Петька уже совсем впал в уныние, когда вдруг услышал знакомый голосок с легким змеиным шипением:

— А ну, кыш все отсюда! Для вас, что ли, это ведро приготовили? Кыш, говорю!

Вряд ли змеи поняли то, что Лена по-русски говорила, но шипение наверняка правильно восприняли. Сразу после этого все змеи прямо-таки сплошным потоком, наползая друг на друга, потекли в дверь. Да так удачно, что все мимо Петьки. Через считанные минуты в часовне осталась лишь одна змея, большая, полутораметровая, с белым ободком на шее.

— Где ты была-то, а? — проворчал Петька. — Представляешь, каково мне тут пришлось?

— Ну, — пропищала Лена, — сперва я просто испугалась… И скелетов, и Быка этого.

— Да я уж полчаса как этого Быка укантовал! — возмутился Петька. — Вообще-то ты быстро ползать умеешь.

— Я кушать захотела, — капризно ответила сестрица, — а там такая лягушечка попалась… Слушай, а правда, что теперь в Москве можно лягушачьи лапки купить?

— Говорят, можно, — буркнул Петька. — В супермаркетах каких-то. Только я не знаю, в каких и где. Меня эту дрянь есть не заставишь. А может, тебе вообще не стоит обратно в девчонку превращаться?

— Нет-нет! — запротестовала Лена. — Расколдовывай, да побыстрее!

— Погоди, — неожиданно засомневался Петька. — Трясучка мне говорила, что как только я тебя расколдую, то мы сразу перенесемся домой. И что получится? Мы-то перенесемся, а Игорь в лесу останется?!

— Ну, можно будет вернуться… — пробормотала Лена.

— Ага, счас! Если мы дома появимся — там такое будет! Мне припомнят, как я камешки собирать пошел, а тебе бабушка еще и хворостиной всыплет! Думаешь, она поверит во все эти дела?

— Ничего нам не будет, — не очень уверенно произнесла Лена, — она наверняка в свой сон поверила. Я это печенкой чувствую.

— Даже если и не сильно попадет, нас среди ночи в лес не отпустят… К тому же, пока туда-сюда ходить будем, рассветет, наверно! Так и не успеем Игоря расколдовать, тем более что надо еще и догадаться, как это сделать…

— Ладно, хватит трепаться! И не зли меня, а то как тяпну! — И сестрица-змея открыла пасть с ядовитыми клыками.

Петька подумал, что и впрямь лучше не злить это пресмыкающееся. А то опять инстинкт сработает, как в случае с дядей Федей.

— Хорошо, — вздохнул Зайцев, — попробуем.

Он уже хотел опустить руку в ведро, как вдруг скелеты как по команде перестали выть. А затем, стуча костями и скрипя суставами, шустро побежали прочь от часовни. Через несколько минут воцарилась гробовая тишина. И зеленоватого свечения нигде не проглядывало — не иначе, покойнички по могилам попрятались.

— Что это? — Лена подняла голову и уставилась на Петьку змеиными глазками. В ее голосе звучал испуг.

— Не понял… — пробормотал Петька и тут услышал очень знакомый звук: ш-ших! шлеп! ш-ших! шлеп!

— Трясучка идет! — запаниковала Лена. — Ой, что будет! Наверно, она нам помешать решила…

— Тогда торопиться надо, пока она сюда не притопала! — отозвался Зайцев. И, окунув руку в ведро, трижды окропил змею колдовской водой, перекрестил троекратно и трижды сказал: «Господи, благослови!»

Послышался какой-то треск, вроде как от слабого электрического разряда, но вспышка получилась приличная — даже ярче той, когда Петька с Черным Быком разбирался. Пришлось зажмуриться, и самого интересного Петька не увидел.

А когда открыл глаза, то малость испугался. Нет, на месте говорящей змеи появилась настоящая Лена, и одета она была точно так же, как несколько дней назад, когда ее Трясучка заколдовала, — куртка, джинсы и резиновые сапожки. Однако Лена лежала ничком на земляном полу часовни и не шевелилась. Петьке даже показалось, будто она и не дышит вовсе.

За несколько минут в голове у Зайцева промелькнула целая куча самых жутких предположений. Начиная с того, что он сам чего-нибудь неправильно сделал, и кончая тем, что в ход событий вмешалась приближающаяся сюда Трясучка. Вдруг она опять в зло ударилась?! Хотя самой ведьмы еще не было видно, шаги ее, несомненно, приближались.

Все страхи рассеялись, как только Лена шевельнулась. Правда, сделала она это как-то странно. Сперва приподняла голову, зачем-то высунула язык, а потом попыталась ползти, прижав руки к бокам. Петька сразу смекнул: Лена еще не сообразила, что она уже не змея, и все еще пытается вести себя по-змеиному. А вдруг Лена вообще ходить на двух ногах разучилась. И кто знает, может, ее теперь всю жизнь придется мышами и лягушками кормить?! — не на шутку испугался Петька.

Но Ленка встала на ноги, отряхнулась и просияла:

— Ой, как же здорово! Руки-ноги на месте! И хвоста нет! Никто не наступит!

— А лягушек покушать не хочется? — на полном серьезе спросил Петька.

— Нет, — помотала головой Лена. — Вообще-то лягушачьи лапки я когда-нибудь обязательно попробую. Но сейчас мне бы картошечки с грибочками…

И мечтательно зажмурилась.

Тут Петька вспомнил, что они, по идее, должны были сразу же после превращения домой перенестись. Ему тоже как-то вспомнилось про картошку с грибочками.

— А мы ведь никуда не перелетели! — заметил он. — Так что можем попробовать Игоря расколдовать. Знать бы только как?

— По-моему, нам лучше смыться отсюда побыстрее! — радость у Лены как волной смыло. — Сюда Трясучка топает! Вдруг она меня опять заколдует?! Бежим!

Только вдруг произошло что-то непонятное. Только что вроде бы перед часовней никого не было, а шаркающие шаги бабки доносились издали. И вдруг — ш-ших! — и Трясучка загородила собой проем двери. Петька от неожиданности шарахнулся назад, запнулся за ведро — и опрокинул его. Да еще и сам пребольно на копчик уселся. Но самое ужасное — светящаяся вода пролилась на пол. Что она Петьке штаны промочила — это мелочи жизни, а вот как теперь Игоря расколдовывать? Да и самого-то как бы не заколдовали…

Лена и Петька со страхом поглядывали на ведьму. Вроде бы Трясучка сама им объяснила, как надо Лену расколдовывать и Черного Быка победить. Но, во-первых, она кое-что не так сказала, и если бы не щур Путята, все могло плохо кончиться. А во-вторых, бабка ведь ни одного доброго дела без злого умысла не делает, ее следовало поостеречься, хотя и бежать уже поздно. Будь что будет!

Начала Трясучка и впрямь довольно сурово.

— Повиниться передо мной не хотите ли? — проскрипела бабка. — Прощения попросить то есть?

— Что? — Лена аж глаза вытаращила от возмущения. Ее на несколько суток в змею превратили, а она же и виновата? Дерзкая Ленка могла Трясучке под горячую руку очень грубо ответить, но вовремя вспомнила, что имеет дело с колдуньей. Обратно в змеиную шкуру Лене очень не хотелось, и она придержала свой язычок, благо он был уже не змеиный.

— Ну, я готова извиниться, — нехотя произнесла девочка, — за то, что ваши грибы собирала…

— Нет, не за то прощения просишь! — с грустью в голосе и очень даже мягким голосом заметила Трясучка. — Нагрубила ты мне, девушка. «Змеей подколодной» обозвала, хотя я тебе никакого вреда не сделала. Опять же, ты мне не чужая. От племянника моего, не то в пятом, не то в шестом колене, происходишь, от Сергея по прозванию Заяц — бегал быстро, да и трусоват малость был! — все вы, Зайцевы, и пошли. Уже в новом селе. А я его жену Пелагею от горячки выходила, и она ему семь детей нарожала. А иначе бы никого из вас ныне на свете не было. Ни вас самих, ни родителей, ни дедов, ни прадедов даже и прапрадедов!

— Извините меня, бабушка… — сказала Лена. — Я больше не буду. И грибы ваши есть не буду, можем вернуть те, что засолили.

— Ну коли так, и ты меня прости, — Трясучка потеплела еще больше. — Бес меня попутал, со зла погорячилась малость. Добро, что все обошлось. А грибы ешьте спокойно, вреда от них не будет. Мне-то они теперь уж ни к чему…

После этого колдунья вновь посерьезнела и поглядела на Петьку.

— А ты, молодец, никакой вины не чуешь?

— Чую вообще-то, — кивнул Петька, который уже понимал, что Трясучка ему ничего страшного не сделает, — я перед Игорем виноват. Как его расколдовать, не подскажете?

— Игорь ваш дома уже, — на бледном морщинистом лице Трясучки появилось что-то похожее на улыбку. — С рыбалки приехал, улов привез. А про то, что сюда ходил и деревом малость побыл, он и не помнит. Перед ним ты меньше всего виноват. Он сам, торопыга эдакий, очертя голову сюда помчался. Ни матери, ни бабке не сказал, с отцом не посоветовался. Да и тебя, малого, до конца не дослушал. А ведь не младенец уже, жених — мог бы и сам догадаться, что спросить надо, как среди иных змей сестру отличить… А прочей какой вины не чуешь, Петр Алексеевич?

— Наверно, я должен был про свои сны, ну, те, которые вы мне показывали, бабушке Насте рассказать. Ну, и про то, что Игорь сюда отправился, — тоже сказать надо было.

— Правильно думаешь. Сказал бы вовремя — глядишь, навестила бы меня Настасья, поговорила бы со мной, и не пришлось бы тебе в эту полночь рисковать. Но и передо мной у тебя вина есть! Ты ее уж избыл нынче, однако прощения не попросил…

— Наверно, вы про то, что я вчера сюда не пришел? — промямлил Петька.

— Побоялся ты, за Игоря спрятался, а ведь я говорила: ты идти должен, именно ты. Небось сам знаешь, что по иному мосту легковая машина проходит, а тяжелый грузовик — нет. Так и в колдовских делах. Если б можно было Игорю Елену выручить, я б не тебе, а ему сон показала. Надеялась я, что ты в прошлую ночь Быка одолеешь, тогда бы не пришлось мне более зла творить. И смилостивился бы господь, призвал меня к себе.

— Простите меня, Ефросинья Петровна! — искренне сказал Петька, которому вдруг стало очень жалко эту суперстарую старушку.

— Прощаю, внучек. И ты меня прости, ведьму старую. Ты, бедный, по моей милости много страха пережил — каюсь в том, истинно!

— Да что вы, — пробормотал Петька, — со мной все в порядке!

— Ну коли так, пора нам с вами прощаться. Не увидимся более на этом свете. Вам еще жить да жить, радоваться да веселиться, а мне уж пора, зажилась тут. Беритесь вдвоем за ведро и ступайте отсель. Как выйдете из часовни, шагайте по тропинке к колодцу, да назад не оглядывайтесь и, покуда домой не придете, ведро из рук не выпускайте! А мне тут надо одной побыть, помолиться да покаяться еще…

— Прощайте, Ефросинья Петровна, — с грустью произнесла Лена и утерла слезинку в уголке глаза.

— До свидания, — сказал Петька, надеясь, что не ошибся.

Лена и Петька взялись за опустевшее ведро из-под колдовской воды, вышли из часовни и двинулись по тропинке через освещенное луной кладбище. Небо очистилось от облаков, лес от сплошной тьмы, а души — от страха. Ни одного скелета уже не было видно, а могилы все до одной засыпались землей и травой закрылись. Тропинка змеилась между холмиками, кустами и деревьями, свет от полной луны лился с небес, но жути, тревоги не было — только тихая грусть наполняла ребят. Они шли молча, не оглядываясь, не то догадываясь, не то уже понимая, что когда-то и им придется подойти к черте, отделяющей один мир от другого.

Они думали, что пройдут через елочки и увидят колодец на бугорке, ручеек и Мертвую деревню с мертвыми избами, однако Ефросинья Петровна сделала им последний подарок. Вместо ведьминого колодца и Мертвой деревни впереди засветились живые огоньки живых домов вполне живой деревни. Родной для Лены и почти родной для Петьки. Причем оказались они даже не на окраине деревни, а у самой калитки.

— Вы долго там еще ходить будете? — спросила бабушка Настя как ни в чем не бывало. — Ужинать пора!

— А который час? — изумленно спросил Петька, будучи в полном убеждении, что на дворе глубокая ночь.

— Да уж девятый час, — ответила бабушка, — все давно за столом, вас ждут, а вы целый час улицу перейти не можете. Батюшки-светы, никак дед Матвеич вам целое ведро меда налил!

— Конечно, — бойко ответила Лена, и Зайцев сразу понял, что она ничегошеньки не помнит — ни про то, как была змеей, ни про кладбище. — Он сказал, что и ведро вместе с медом дяде Алексею дарит. Небось в Москве таких не бывает…

Петька еще больше изумился. Дядя Алексей — это же его папа! Значит, он уже приехал! Тогда получается, что они с Ленкой не только десять километров неведомо как перескочили, но и на целые сутки вперед перелетели. Только Лена этого почему-то не запомнила, убеждена, будто они с Петькой отсутствовали только час и ходили вовсе не в Мертвую деревню, а к Николаю Матвеевичу за медом. Точно! Ведро-то здорово потяжелело, небось, когда в нем колдовская вода была, столько не весило. И крышка резная на ведре появилась, и медом клеверным от него пахнет…

— Мы думали, что он нам только банку литровую подарит, — тараторила Лена. — А он аж десять накачал!

— Ты хоть пригласила его на проводины-то? — спросила тетя Наташа.

— Мам, я же не маленькая, соображаю. Минут через десять придет, сапоги чистит.

— Тащите ведро сюда, — приказал живой и явно здоровый дядя Федя. — Мне его надо упаковать получше, чтоб до Москвы в целости доехало.

Когда Петька и Лена оставили ведро на крыльце, из комнаты вышли Петькин папа и Игорь.

— Эх, жаль, что я только три дня отпуска взял! — сказал папа. — После того, что ты мне про рыбалку рассказал, хочется сюда минимум на пару недель закатиться.

Нет, Игорь тоже ничего не помнил. Ни о том, как собирался сестру спасать, ни о том, что Трясучка его в клен превратила, чтоб от больших неприятностей уберечь.

— На следующий год обязательно приеду надолго, — заявил папа. — Дачу мы восстановили, теперь тесть с тещей там сами справятся. И Петьку сюда привезу.

— Ты, Леха, — заметил дядя Федя, — все-таки спроси его для проформы, куда ему больше хочется?

— Да я и так вижу, что ему тут понравилось. Верно?

— Ага, — кивнул Петька и впервые подумал: а может, и впрямь все, что происходило в Мертвой деревне, ему только почудилось?