«Борьба 1812 года до сих пор занимает историков во Франции, Германии и у нас. Участвовавшие в ней исчезают, и война эта входит уже в колею обыкновенной Истории, за которую начинают браться ученые, иногда и не бывшие еще на свете, когда описываемые ими события совершались <…> Само собой разумеется, что главными деятелями на этом поприще стояли мы и французы. До сих пор между нами не решены еще многие вопросы, не объяснены еще многие события этой борьбы <…> Малейшая неясность в изложении, малейшее противоречие самому себе, пропуск того или другого материала, недоговоренное, отсутствие ссылок в описании того, чему сам не был свидетелем, не говорю уже о промахах и небрежности, будет служить поводом и нам и французам к опровержению и того, что не подлежит сомнению <…> Наряду с успехами бывают часто и неудачи; нет совершенства на земле, а потому я не вижу причин к сокрытию истины и увлекаться историку ложным патриотизмом».

К войне 1812 года Россия готовилась загодя. В том что она будет, практически никто не сомневался, ведь русское командование своевременно получало данные о стратегических планах Наполеона. Более того, сейчас уже давно ни для кого не секрет, что в русских штабах задолго до войны знали о дне ее начала.

В результате резко пошла вверх кривая военных расходов.

В 1807 году эти расходы составляли 43 млн рублей, в 1808 году — 53 млн рублей, в 1809 году — 64,7 млн рублей, а в 1810 году — 92 млн рублей.

Как видим, за три года военные расходы России увеличились в два с небольшим раза. А вот в 1811 году они составили уже 113,7 млн рублей, причем только на сухопутные войска.

Как это обычно происходит в странах, где политика доминирует над экономикой, все закончилось серьезным кризисом. Кстати сказать, грянул он задолго до начала войны 1812 года. В самом деле, если «резко пошла вверх кривая военных расходов», то чего спрашивать, откуда взялась инфляция и прочие проявления экономического неблагополучия…

Собственно, государственный канцлер Н. П. Румянцев в докладе императору Александру I так прямо и написал, что «главная причина финансового кризиса отнюдь не в разрыве с Англией, а в невероятных военных расходах».

А это значит, что дело было вовсе не в Континентальной блокаде, направленной Наполеоном против Англии, к которой Россия вынуждена была присоединиться по условиям Тильзитского мира. Более того, в отчете Департамента экономии Государственного совета от 20 сентября 1810 года четко было написано: «Россия более несет вреда от превратного выполнения Континентальной системы, нежели от самого принятия системы сея».

Чтобы понять смысл сказанного, нужно посмотреть на цифры. Итак, сразу после заключения Тильзитского мира, то есть в 1808 году, военные расходы России составили 53 млн рублей. Для сравнения: недобор бюджета из-за присоединения России к Континентальной системе (за счет сокращения таможенных пошлин и налогов) составил всего 3,6 млн рублей. При этом только доход от продажи водки давал российскому бюджету 34,2 млн рублей!

Как говорится, почувствуйте разницу.

Гораздо более серьезной проблемой была начатая в 1808 году война со Швецией, ведь «война, как известно, такой же провокатор инфляции, как алкоголь — провокатор цирроза».

Развитие финансовой катастрофы в России в период до 1812 года наглядно представляет график динамики курса ассигнаций, то есть бумажных денег, по отношению к серебру. Автор книги «Наполеон. Попытка № 2» А. П. Никонов называет эту динамику «хроникой пикирующего бомбардировщика» и подчеркивает, что финансовым кризисом Россия была обязана вовсе не «проклятому Наполеону», подорвавшему российскую торговлю и заставившему императора Александра закрыть свои порты для англичан. В самом деле, Континентальная блокада начала реально действовать с весны 1808 года, а курс рубля стал падать с середины 1805 года, то есть после вступления России в первую войну с наполеоновской Францией.

Потом были еще войны, и такие же неудачные. В результате в период с конца 1805 года по конец 1809 года курс ассигнаций упал с 80 копеек до 40 копеек, то есть вдвое. Потом, к концу 1811 года, он упал еще ниже. По сути, «стремясь увеличить военные расходы <…> царь Александр довел страну до состояния, когда рубль с восьмидесяти копеек упал до двадцати пяти. И только пожарные антикризисные меры стабилизировали ситуацию. Было объявлено о прекращении допечатки ничем не обеспеченных ассигнаций, выпущены облигации государственного займа, сокращены расходы, повышены налоги, в частные руки продана часть казенного имущества…»

Все это происходило под руководством выдающегося русского экономиста М. М. Сперанского.

В январе 1810 года, согласно проекту М. М. Сперанского, был создан Государственный совет, состоявший из Общего собрания и четырех департаментов — законов, военного, гражданских и духовных дел, государственной экономии (позже временно существовал и пятый департамент — по делам царства Польского).

Для организации деятельности Государственного совета была создана Государственная канцелярия, и ее государственным секретарем был назначен сам Михаил Михайлович Сперанский, в котором Л. Н. Толстой, автор романа «Война и мир», видел «разумного, строго мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти и употребляющего ее только для блага России».

Председателем Государственного совета был либо сам император Александр, либо один из его членов по назначению председателя. В состав Государственного совета входили все министры, а также ряд высших сановников, назначенных лично императором. Важно отметить, что Государственный совет не создавал законы, а служил лишь совещательным органом при их разработке.

С другой стороны, в 1802 году «верховным местом» Российской империи был объявлен Сенат, который сосредоточил в себе высшую административную, судебную и контролирующую власть.

Изменениям подвергся и Святейший синод, членами которого состояли митрополиты и архиереи. При Александре представители этого высшего духовенства уже не собирались, а вызывались на заседания по выбору главы Синода, которым стал гражданский чиновник в звании обер-прокурора (с октября 1803 года по ноябрь 1817 года это место занимал князь Александр Николаевич Голицын).

Также в 1802 году была начата министерская реформа и вместо прежних коллегий (детищ Петра Великого) было утверждено восемь министерств: иностранных дел, военных сухопутных сил, морских сил, внутренних дел, финансов, юстиции, коммерции и народного просвещения. В частности, первым министром иностранных дел стал граф А. Р. Воронцов, первым военным министром — граф С. К. Вязьмитинов (в 1808 году его сменил граф А. А. Аракчеев), первым министром внутренних дел — граф В. П. Кочубей, первым министром финансов — граф А. И. Васильев и т. д.

Декабрист А. М. Муравьев написал об Александре:

«Чтобы понравиться властелину, нужно быть иностранцем или носить иностранную фамилию».

Однако из восьми первых министров Александра не было ни одного иностранца! Другое дело, что потом «иностранцев» стало гораздо больше: графа А. Р. Воронцова в 1804 году сменил князь Адам Чарторыйский, а потом министрами были А. Я. Будберг и К. В. Нессельроде, военным министром стал М. Б. Барклай де Толли, морским министром — И. И. де Траверсе и т. д.

Тем не менее, как утверждает историк Н. А. Троицкий, «факты свидетельствуют, что царь подбирал себе сотрудников по родству убеждений, личной преданности, способностям, но независимо от их национальности и фамилии».

После издания манифеста «Об учреждении министерств» все дела стали решаться единолично министрами, отчетными перед императором. При этом каждый министр имел заместителя (так называемого «товарища министра») и канцелярию. Министерства подразделялись на департаменты, департаменты — на отделения, отделения — на столы во главе со столоначальниками. Для совместного обсуждения неотложных дел был учрежден Комитет министров.

Манифестом 1810 года провозглашалось создание новых центральных органов государственного управления, в частности министерства полиции (первым министром полиции стал генерал А. Д. Балашов) и Главного управления духовных дел разных исповеданий. Всего число министерств и приравненных к ним Главных управлений достигло двенадцати.

Интересно отметить, что еще в конце 1808 года император Александр поручил М. М. Сперанскому разработку плана государственного преобразования России, и в октябре 1809 года соответствующий проект под названием «Введение к уложению государственных законов» был представлен императору. К сожалению, этот весьма прогрессивный проект встретил упорное противодействие сенаторов, и Александр не решился его реализовать.

Что же касается самого М. М. Сперанского, ставшего первым государственным секретарем и фактически вторым после императора лицом в государстве, то его политическим идеалом были конституционные государства Западной Европы, но более всего он отдавал предпочтение французской системе — простоте и стройности государственного механизма во Франции при Наполеоне.

Доходная часть бюджета России на 1810 год составляла 125 млн рублей, а расходная — 230 млн. Кроме того, на стране висел огромный долг в 577 млн рублей, а золотовалютные резервы были практически равны нулю.

Отметим, что в 1810 году император Александр фактически отказался от Континентальной блокады, но, как видим, России это не помогло. Помогли реформы М. М. Сперанского.

В результате предпринятых им мер уже в 1811 году дефицит государственного бюджета сократился до 6 млн рублей (в 1809 году — 105 млн!), доходы возросли до 300 млн. И это при том, что расходы Сперанскому все-таки существенно сократить не удалось из-за подготовки Александра к очередной войне с Наполеоном.

К сожалению, предложенный и осуществленный Сперанским комплекс мер стабилизировал ситуацию, но погубил самого Сперанского. Реформаторы не выживают в России.

Сам М. М. Сперанский писал об этом так: «Каждый член правительства в течение двадцати лет хотел сложить с себя бремя сей укоризны, надлежало, однако же, чтобы кто-нибудь ее нес».

Естественно, неся на себе «бремя сей укоризны», Сперанский вызывал бурю недовольства со стороны консервативной части «высшего света», то есть тех, чьи интересы были затронуты более всего. В итоге была разработана мощная интрига, ставившая целью регулярно сообщать мнительному императору Александру разные дерзкие отзывы, якобы исходившие из уст его первого госсекретаря. Более того, Сперанского стали обвинять в подрыве государственных устоев России, назвали изменником и французским шпионом.

Развязка наступила в марте 1812 года, когда император Александр I объявил «французскому шпиону» о прекращении его служебных полномочий. Тогда же он был отправлен в далекую ссылку, не успев сделать и малой доли того, что намечал.

Современники назвали это «падением Сперанского». На самом же деле произошло не просто падение высокопоставленного сановника, а падение видного либерала-реформатора со всеми вытекающими отсюда последствиями. А жаль, ведь даже граф А. А. Аракчеев, человек обидчивый и весьма ревнивый к царской милости, говорил о Михаиле Михайловиче так: «Будь у меня хоть треть ума Сперанского, я был бы великим человеком!»

Разумеется, реформы Сперанского затрагивали весь бюрократический аппарат России, всех тех, кто использовал государственный бюджет для личного обогащения. Такие люди в России были всегда. Они-то и «убрали» Сперанского.

После этого Россия вновь приняла обычный для нее вид.

По смете 1812 года расходы на армию и флот были увеличены на 43 млн рублей по сравнению с бюджетом предыдущего года. Как видим, прирост военных расходов России увеличился за год на сумму, равную всему военному бюджету 1807 года.

Общая же расходная часть бюджета на 1812 год выразилась в огромной по тому времени сумме в 342,2 млн рублей.

Как водится, разные авторы приводят разные цифры. Например, историк Л. Г. Бескровный пишет:

«Из общей суммы дохода в 337,5 млн рублей расходная часть бюджета планировалась: на армию -122,5 млн рублей и на флот — 14,5 млн рублей. В 1812 году предполагалось, что доход выразится в сумме 287 млн рублей».

Его коллега П. А. Хромов утверждает:

«Специальные военные расходы на отечественную войну 1812 года равнялись 157 млн рублей ассигнациями».

П. А. Жилин уточняет:

«Из общей суммы бюджета 1810 года 279 млн рублей на военные цели было израсходовано 147,6 млн. В 1811 году из общей суммы бюджета 337,5 млн рублей на военные расходы пошло 137 млн. Общие расходы на войну 1812 года, по самым скромным подсчетам, составили 155 млн рублей».

Как бы то ни было, последствия такого роста бюджетных расходов были весьма плачевными. Например, курс ассигнаций (бумажных денег) по отношению к серебру снизился до 17 копеек в начале 1812 года. Это привело к расстройству финансовой системы России, бюджетный дефицит которой в 1809 году по сравнению с 1801 годом вырос в 13 раз и составил 157,5 млн рублей.

Очень быстро шло и укрепление русской армии. По данным генерала М. И. Богдановича, на конец 1810 года она насчитывала — 400 000–420 000 человек с 1552 орудиями. К июню 1812 года число войск было доведено до 480 000 человек с 1600 орудиями.

Формирование столь многочисленной армии не остановило российское правительство: оно пеклось также и о составлении сильных резервов. Высочайшим указом от 16 сентября 1811 года предписан был рекрутский набор, «по 4 человека с 500 душ мужеского пола <…> Сей набор послужил к составлению многочисленных рекрутских депо, расположенных во внутренних губерниях, ближайших к тем, в коих собирались армии».

В конечном итоге все сухопутные силы составили более 500 000 человек регулярных войск. Такого в России не наблюдалось никогда!

И все же страна к войне оказалась не готова, хотя с 1810 года полным ходом шло перевооружение армии, укрепление западных границ, строительство крепостей, устройство складов боеприпасов, фуража и продовольствия. К сожалению, тяжелое финансовое положение России не дало возможности до конца выполнить эту программу.

Да дело, собственно, было не только и не столько в этом. Главной причиной стало окружение императора Александра, который взял на себя Верховное главнокомандование, несмотря на то, что никогда не служил в действующей армии. Его главная квартира была битком набита знатными бездельниками.

Достаточно назвать такие фамилии, как Армфельд, Вольцоген, Штейн, Паулуччи и т. д. Но, пожалуй, главной проблемой был прусский офицер Фуль, которого военный историк Дэвид Чандлер совершенно справедливо называет «последним по старшинству и по способностям».

Он преподавал Александру основы военного искусства и был у него в большом фаворе.

«Этот генерал из бесславного прусского штаба 1806 года не блистал никакими особенными талантами, но его влияние в качестве военного „серого кардинала“ на царя давало ему несправедливый и незаслуженный вес, и он играл большую роль в определении русской стратегии в 1812 году»[1].

Об этом человеке известный военный специалист Карл фон Клаузевиц отзывается так:

«Он не знал языка, не знал людей, не знал ни учреждений страны, ни организации войск, у него не было определенной должности, не было никакого подобия авторитета, не было адъютанта, не было канцелярии; он не получал рапортов, донесений, не имел ни малейшей связи ни с Барклаем, ни с кем-либо из других генералов и даже ни разу не сказал с ними ни единого слова. Все, что ему было известно о численности и расположении войск, он узнал лишь от императора; он не располагал ни одним полным боевым расписанием, ни какими-либо документами, постоянно справляться с которыми необходимо при подготовительных мероприятиях к походу. В подаваемых им докладных записках нередко отсутствовали фамилии старших начальников, о которых он хотел говорить, и ему приходилось выходить из положения, расписывая различные должности, занимаемые ими».

Надо было быть полным безумцем, чтобы взять такого человека себе в советники, но император Александр сделал это. А Фуль, в свою очередь, «поступал, как поступают лунатики, о которых рассказывают, что они бродят опасными путями по коньку крыш, пока не будут разбужены и не рухнут с высоты».

В результате под руководством таких «специалистов» в русской армии штабы погрязли в мелочах и волоките. Дробление вооруженных сил наблюдалось повсюду. Самым острым был недостаток вооружения — и по количеству, и по качеству. Слабость промышленной базы, неповоротливость казенных ведомств, безалаберность частных заводчиков срывали выполнение военных заказов. А основная часть офицерского состава была «ленива, малограмотна, не имела нужных навыков и предавалась пьянству и азартным играм».

Как водится, Россия к войне, о начале которой было известно с точностью до дня, подготовиться не успела. Тем не менее были составлены три армии, а потом из резервов «на скорую руку» были образованы еще несколько, в том числе та, что была поручена генералу А. П. Тормасову. Но при этом не нужно забывать, что резервные армии не успели получить окончательную организацию и, следовательно, не имели настоящего числа людей, а были скорее лишь кадрами трех действующих армий.

А это значит, что при окончательном подведении итогов боевой готовности России к предстоящему кровавому столкновению во внимание нужно принимать лишь состав двух действующих армий и третьей обсервационной Тормасова, которая в силу необходимости тоже сделалась действующей.

К началу войны 1812 года Михаил Богданович Барклай де Толли хоть и был военным министром, но командовал лишь 1-й Западной армией, размещенной в Литве. Эта армия насчитывала 120 210 человек и 580 орудий.

2-я Западная армия под командованием князя Багратиона стояла между Неманом и Бугом, а 3-я резервная обсервационная армия генерала Тормасова была расположена на Волыни с главной квартирой в Луцке.

Кроме того, Дунайская армия адмирала Чичагова стояла на юге, в Молдавии. Еще примерно 35 000 человек составляли гарнизоны Риги, Динабурга, Борисова, Бобруйска, Мозыря, Киева и других городов.

Военный историк генерал М. И. Богданович утверждает, что «число русских войск, расположенных на западных границах, простиралось вместе с казаками до 193 тысяч человек, а без казаков было под ружьем регулярных вооруженных сил до 175 тысяч человек».

Всего 175 000 человек! И это при условии, что, как мы уже говорили, все сухопутные силы России на тот момент составили более 500 000 человек регулярных войск. Удивительно, но император Александр и его «советники» умудрились из этого числа выставить против Наполеона всего чуть больше одной трети, да и то — разделив их на три части, находившиеся на значительных расстояниях друг от друга[2].

Для сравнения: Великая армия Наполеона насчитывала, согласно тому же генералу Богдановичу, 608 000 человек, в том числе 492 000 человек пехоты и 96 000 человек кавалерии.

Нетрудно подсчитать, что многоязычная армия Наполеона на момент начала войны превосходила стоявшие против него русские войска почти в четыре раза.

Определенного плана войны не было, не было и главного начальника над армиями. Все производилось согласно личным распоряжениям императора Александра, которого окружал «совет избранных». Нападение Наполеона превращало действия русских в оборонительную войну, а разделение на три армии происходило от неизвестности, где последует главное нападение.

Оставив свой министерский кабинет в Санкт-Петербурге и прибыв в Вильно, Барклай де Толли нашел там императора Александра, который в начале войны попытался взять на себя общее руководство.

Военный историк Карл фон Клаузевиц с некоторым недоумением пишет:

«Можно видеть, как мало император Александр подготовился к принятию действительного верховного командования. По-видимому, он ни разу не продумал этой задачи до полной ясности и ни разу формально ее не высказал».

Вопрос этот имеет принципиальное значение и нуждается в более подробном рассмотрении, ведь получается, что каждая русская армия имела своего командующего. А вот единого главнокомандующего к началу войны в русских армиях не было. Почему? Вероятно, причиной было простое стечение обстоятельств и нерешительность царя.

Но скорее всего у Александра были на это совсем другие причины. Он ведь с детства мечтал командовать, а еще он безумно хотел лично победить ненавистного ему Наполеона. В воспоминаниях министра иностранных дел графа К. В. Нессельроде точно переданы его слова, сказанные им еще осенью 1811 года: «В случае войны я намерен предводительствовать армиями».

И он принялся активно предводительствовать, направляя свои приказы командующим армиями, а иногда корпусами и даже просто отдельными отрядами, минуя их непосредственных начальников. Дикость, конечно, но именно так, по крайней мере, обстояли дела в первое время войны, и это историк Е. В. Анисимов называет «весьма оригинальной формой руководства армией».

14 (26) апреля 1812 года император Александр прибыл в Вильно. Таким образом, он автоматически вступил в командование 1-й Западной армией. Как ни странно, он стал главнокомандующим только этой армии, так как приказа о принятии императором на себя общего командования не последовало. Более того, не было создано ни отдельного Главного штаба при императоре, ни отдельной Главной императорской квартиры, ни других служб, которые по «Учреждению для управления Большой действующей армией» положено было создать при главнокомандующем. Утверждения же о том, что царь являлся единым главнокомандующим только потому, что он отдавал приказы всем армиям, не состоятельны, так как по своему статуту императора он мог отдавать любому генералу любые приказы, вне зависимости от того, являлся ли он при этом единым главнокомандующим или нет. Подобные приказы царь мог отдавать (и отдавал), даже не выезжая из Санкт-Петербурга. То есть юридически в начале войны царь был только главнокомандующим 1-й Западной армии, хотя фактически он взял на себя функции общего главнокомандующего.

Но очень скоро, когда из-за ряда совершенных ошибок события вышли из-под контроля и сложилась не предусмотренная планами ситуация, чреватая серьезными осложнениями, Александр I незамедлительно покинул войска.

Произошло это 7 (19) июля 1812 года. После этого Барклай де Толли, облегченно вздохнув, сразу же автоматически вступил в командование. Но вот чем? Как ни странно, только 1-й Западной армией. При этом — и это удивительно в условиях начавшейся войны — он, хотя и был военным министром, все же не являлся единым главнокомандующим.

Формально командующий 2-й Западной армией князь Багратион не обязан был ему подчиняться. Как совершенно верно отмечает историк В. М. Безотосный, император уехал, «оставив главнокомандующих самих искать выход из создавшегося положения».

Наверное, покидая армию, император Александр просто забыл о том, что на войне без единоначалия никак нельзя. А может быть, он этого и не знал? Все-таки не военный был человек. А вот по-настоящему военный человек Наполеон всегда говорил, что один, даже плохой, главнокомандующий все равно лучше двух хороших. В том, что это именно так, мы очень скоро убедимся.

Перед началом войны 1812 года многие из наших генералов, и в их числе Л. Л. Беннигсен и князь Багратион, не признавали необходимости отступления русских войск во внутренние области империи и даже были совершенно противоположного мнения, полагая, что следовало предупредить нашествие неприятеля вторжением в герцогство Варшавское. До приезда Барклая де Толли в армию все в главной квартире были уверены в том, что Россия будет действовать наступательно.

Самым горячим сторонником наступления был князь Багратион. У него складывались довольно непростые отношения с Барклаем, что и неудивительно: «Эти двое людей по характеру были совсем разные — поистине, лед и пламень».

В результате между первыми генералами русской армии сразу же началось острое соперничество, и это, как мы скоро убедимся, сильно навредило войскам, так как никакого полноценного взаимодействия между командуемыми ими армиями не получилось, да и получиться в принципе не могло.

Наполеоновская армия перешла через Неман, и известие об этом пришло в Вильно в ночь с 12 (24) на 13 (25) июня 1812 года. В результате сразу же стало очевидно, что русские войска слишком растянуты и поэтому не в состоянии эффективно воспрепятствовать вторжению неприятеля.

В подобных условиях Барклай де Толли справедливо рассудил, что он должен уклоняться от сражения, пока не соединит все корпуса, составляющие его армию.

Но, как утверждает генерал М. И. Богданович, «несмотря на убеждение свое в необходимости уклоняться от боя со значительными силами неприятельской армии, Барклай приступал неохотно к отступлению».

Своим войскам он назначил место сбора при городе Свенцяны (на северо-востоке от Вильно). При этом атаман Платов с его казаками получил приказ действовать во фланг и в тыл вражеских корпусов, перешедших через Неман. Также должна была действовать и 2-я Западная армия князя Багратиона. А вот генерал Тормасов со своей армией получил повеление наблюдать за движениями противника. Он должен был отходить к Киеву, «если тот обратит против него превосходные силы».

Казалось бы, все вполне понятно, и дело оставалось лишь за выполнением этого распоряжения. Однако на практике все получилось гораздо сложнее.

За неделю до этого, а именно 6 (18) июня 1812 года, в своем донесении императору Александру из Пружан князь Багратион уже выразил свое недовольство и следующим образом обозначил недостаточный, по его мнению, уровень своего статуса: «Всемилостивый государь! Не быв введен в круг связей политических, я буду говорить о тех только предметах, которые мне известны по долговременной службе…»

Проблема заключалась в том, что Барклай служил под началом князя Багратиона, получил генеральский чин позже его, или, как тогда говорили, был «в генералах моложе», но затем сделал блестящую карьеру и опередил своего бывшего начальника. В армии такие успехи всегда воспринимаются болезненно.

Безусловно, соблюдая сложившуюся субординацию, князь вынужден был теперь подчиняться военному министру, но Багратион вместе с тем не утаивал своего особого — и несогласного с министерским — мнения. В частности, он был очень недоволен тем, что Барклай де Толли не передал ему казачий корпус атамана Платова.

Хорошо знавший обоих генералов А. П. Ермолов пишет о князе Багратионе:

«Ничто не заставило бы его подчиниться Барклаю де Толли, в кампанию 1806 и 1807 годов служившему под его начальством».

Конечно, чуть ниже генерал Ермолов отмечает, говоря о князе Багратионе, что «война отечественная, в его понятии, не должна допускать расчетов честолюбия и находила его на все готовым».

Но вот так ли это было на самом деле? Ниже мы увидим, что ответить на этот вопрос однозначно утвердительно крайне сложно.

13 (25) июня 1812 года император Александр объявил своим войскам о начале войны следующим приказом:

«Из давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войска наши; но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах нашей империи, не нарушая мира; а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император, нападением на войска наши при Ковно, открыл первый войну. И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остается нам ничего иного, как, призвав на помощь свидетеля и заступника правды, всемогущего Творца небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим об их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, Отечество, свободу. Я с вами. На зачинающего Бог».

Войска Наполеона между тем продолжали быстро двигаться к Вильно.

Приведенное выше мнение генерала М. И. Богдановича весьма интересно и явно нуждается в комментариях.

«У него недоставало способности говорить с русскими солдатами…»

Но какая необходимость главнокомандующему говорить с солдатами? Что это, если не дешевый популизм? Обычно главнокомандующие говорят с солдатами посредством приказов, воззваний и т. п.

«Барклай принужден был, из опасения не угодить общему мнению, скрывать свои намерения и иногда объявлять в приказах вовсе не то, что требовалось обстоятельствами и необходимостью…»

Получается, Барклай де Толли иногда действовал только в угоду общественному мнению, то есть сражался или отступал, вовсе не принимая во внимание того, что требовалось обстоятельствами? Но это совсем не так, и где же это видно из действий Михаила Богдановича? К тому же это противоречит вышестоящим тезисам о полном отсутствии у него стремления к дешевому популизму и высказываний о том, что основными чертами его характера были прямодушие, хладнокровие и непоколебимость.

«Войска и народ считали его иностранцем…»

«А вот это, — пишет биограф Барклая С. Ю. Нечаев, — к несчастью, истинная правда. На Руси всегда было так: Москву и Санкт-Петербург строили иностранцы, даже и члены императорской фамилии в большинстве своем были иностранцами, зачастую почти не говорившими по-русски, а случись чего — виноваты во всем были именно „немцы“, „чухонцы“ и прочие».

«Понаехали тут»… Не правда ли, хорошо знакомая формулировка?

16 (28) июня часть 1-й Западной армии Барклая де Толли, снявшись с лагеря под Вильно, выступила тремя колоннами.

Первая колонна, составленная из дивизии генерала П. П. Коновницына, перешла реку Вилию и взяла направление на селение Любовну, при котором и остановилась.

Вторая колонна, составленная из гренадерской дивизии графа П. А. Строганова, прошла через город Вильно, переправилась через Вилию в Британишках и остановилась у этого селения.

4-й пехотный корпус графа П. А. Шувалова составлял третью колонну, которая пошла на Пунжаны.

Главная квартира Барклая переместилась в Британишки.

Одновременно с этим 1-й корпус графа П. Х. Витгенштейна отошел к Вилькомиру, где соединился с кавалерийским корпусом генерала Ф. П. Уварова, а 2-й корпус генерала К. Ф. Багговута отступил через Ширвинты и Гедройцы. Кавалерийский корпус барона Ф. К. Корфа пошел от Сморгони на Михалишки, 6-й корпус генерала Д. С. Дохтурова и кавалерийский корпус графа П. П. Палена — от Лиды на Ольшаны.

Наполеон, считавший, что «занятие Вильно — есть первая цель кампании», двинул вперед кавалерию маршала Мюрата, поддерживая ее сильным корпусом маршала Даву, однако русский арьергард успел поджечь за собой мост через Вилию. Практически все городские магазины также были сожжены.

Едва русские успели уйти из Вильно, как город отправил к Наполеону депутатов для поднесения ему ключей. В полдень французский император торжественно вступил в Вильно и тотчас же отдал приказ починить уничтоженный русскими мост.

Тем временем войска Барклая де Толли собирались под Свенцянами. Наполеон же решил, что будет лучше остановиться в Вильно. Отметим, что в этом городе он пробыл более двух недель, занимаясь вопросами создания органов управления Литвой. При этом он направил корпус маршала Даву, усиленный кавалерией, по дороге из Вильно на юго-восток, в Ошмяны, чтобы, следуя между армиями Барклая и князя Багратиона, препятствовать их возможному соединению.

Фактически, захватив Вильно, Наполеон отрезал 1-ю Западную армию от 2-й Западной армии князя Багратиона (разрыв между ними вскоре составил 270 километров) и занял выгодное стратегическое положение. Однако навязать Барклаю де Толли генеральное сражение ему не удалось.

20 июня (2 июля) армия Барклая дневала при Свенцянах. Прибытие 6-го корпуса генерала Дохтурова в Кобыльники завершило ее сосредоточение, так что в два перехода она могла быть беспрепятственно собрана при Свенцянах в числе около 115 000 человек.

Несмотря на это, Барклай справедливо рассудил, что «благоразумие требует от него не отваживаться на сражение с противником, почти вдвое превосходившим его в численности».

А посему он решил продолжать свое отступление к укрепленному, согласно плану Фуля, Дрисскому лагерю, в котором он надеялся соединиться с армией князя Багратиона.

Объясняется все это тем, что Михаил Богданович имел давно сформировавшееся мнение о том, что является лучшим способом действий против такого выдающегося во всех отношениях противника, как Наполеон. По словам историка Н. А. Троицкого, при таком соотношении сил он «стал действовать по-своему, единственно верному, спасительному для России „скифскому“ плану».

Этот план начал формироваться у него еще во время русско-шведской войны. В 1807 году он даже имел на эту тему разговор в Мемеле с будущим историком Нибуром. Памятны ему были и злоключения русской армии в Финляндии. Как пишет генерал М. И. Богданович, «прошло пять лет со времени беседы с Нибуром — и Барклай де Толли получил возможность исполнить на самом деле свое предположение».

В соответствии с этим планом сразу же после получения известия о переходе противника через границу Барклай де Толли отдал директиву командующим армиями и отдельными корпусами, в которой предписывалось «истреблять на пути следования неприятеля продовольственные запасы и перевязочные средства».

И в самом деле, русские, отступая, начали уничтожать мосты и магазины, забирать продовольствие и скот. В Вильно были сожжены громадные продовольственные склады. Не меньшие магазины были уничтожены в Брест-Литовске, Вилькомире, Великих Луках и других населенных пунктах. По словам генерала М. И. Богдановича, «с первого шага неприятельской армии на земле Русской началось на пути ее страшное опустошение — неминуемое следствие соединения на небольшом пространстве огромной массы войск <…> Во всех направлениях видны были испуганные обыватели, бросавшие свои пепелища и спасавшиеся бегством. Окрестная страна не могла удовлетворить потребностям этого нового переселения народов; средства, находившиеся в ней, были расхищены, разбросаны, уничтожены <…> Оказался недостаток в фураже. Кавалеристы принуждены были кормить своих лошадей зеленым овсом, отчего они приходили в изнурение и падали».

Один из участников похода со стороны Наполеона потом написал в своих «Мемуарах»:

«Разрушительный принцип, принятый противником, который перед нами все опустошал или забирал с собой, вскоре начал приносить свои печальные плоды <…> Все, что только могло бы мало-мальски пригодно для нашего существования, уничтожалось или увозилось с собой. Мы нигде не встречали жителей; они бежали со своим движимым имуществом в бесконечные леса Литвы… Русские действовали против нас, как когда-то парфяне против римлян под командой их полководца Красса».

Историк А. И. Попов отмечает, что «принятая русским командованием тактика с первых же дней войны наносила серьезный удар по состоянию Великой армии».

«Совершенно верный вывод, — возмущается С. Ю. Нечаев, — но почему бы вместо абстрактного „русского командования“ не назвать имя Барклая де Толли? Или, может быть, эту тактику придумал и последовательно осуществлял кто-то другой?»

«К сожалению, — отвечает на свои же вопросы этот автор, — даже у современных историков слишком силен стереотип мышления и недоверчивость к тому, кого „войска и народ считали иностранцем“. Да что говорить об историках, живущих два столетия спустя, если и среди современников, как отмечает генерал М. И. Богданович, говоря о Барклае де Толли, „немногие лишь лица, приближенные к нему более прочих, могли оценить высокие его качества“».

Безусловно, действие двух разобщенных русских армий на большом расстоянии друг от друга было полной нелепостью. В связи с этим планировалось соединить их и дальше «действовать совокупными силами».

Местом сбора армий был назначен «славный по слухам» Дрисский укрепленный лагерь, что и объясняет последовательные действия Барклая де Толли. Он отправил курьера к Багратиону с директивой — отступать на Минск, а сам повел свою 1-ю Западную армию к Дриссе. Но вот армия князя Багратиона после этого пошла не на северо-восток, а на юго-восток — на Несвиж и Слуцк, все больше отдаляясь от Барклая.

Таким образом, армии пошли не в направлении друг к другу, а в направлении друг от друга! Как написал потом в своих «Записках» генерал А. П. Ермолов, «если бы Наполеон сам направлял наши движения, он, конечно, не мог бы изобрести для себя выгоднейших».

При этом войска Барклая де Толли «отступали стройно, разрушая за собой мосты и пользуясь дождливой погодой, затруднявшей поход французов».

Естественно, он был недоволен тем, что князь Багратион не присоединился к нему, и между ними «возникли недоразумения».

Впрочем, «недоразумения» — это слишком мягко сказано. Дело в том, что князь Багратион искренне полагал, что против него были сосредоточены главные силы Наполеона, и требовал, чтобы Барклай атаковал противника, дабы отвлечь на себя часть сил, действовавших против 2-й Западной армии.

По оценке генерала М. И. Богдановича, имела место досадная ситуация, когда оба уважаемых генерала, «принимая во внимание только встречаемые ими затруднения и не входя в положение один другого, подтверждали собой неудобство действий двумя отдельными армиями на одном и том же театре войны».

При этом император Александр, находясь при 1-й Западной армии и будучи очевидцем обстоятельств, не позволявших Барклаю действовать решительно, был недоволен распоряжениями князя Багратиона. Государь приписывал уклонение его от Минска «излишней осторожности».

Получается, что все в руководстве русских армий были крайне недовольны друг другом: Багратион — Барклаем, Барклай и император Александр — Багратионом…

Военный историк Карл фон Клаузевиц рассказывает:

«Командовавший армией генерал Барклай, главная квартира которого находилась на расстоянии одного перехода позади главной квартиры императора, неохотно подчинялся исходившему оттуда нерешительному руководству военными действиями. Неприятель не напирал на него слишком энергично, и это побудило Барклая остановиться там, где по общему плану он не должен был задержаться. Фуль беспокоился о том, как бы неприятель не достиг Дриссы раньше русской армии. Автора неоднократно посылали в главную квартиру генерала Барклая, дабы побудить его к более быстрому отступлению. Хотя при генерале Барклае состоял подполковник Вольцоген, служивший посредником, однако всякий раз автор встречал довольно плохой прием».

А причиной всему было отступление, с каждым днем которого росло всеобщее недовольство против всего вокруг.

Тем временем 29 июня (11 июля) 1812 года 1-я Западная армия собралась в районе Дрисского лагеря.

А за два дня до этого (кстати, в день знаменитой Полтавской победы 1709 года) император Александр издал следующий приказ:

«Русские воины! Наконец вы достигли той цели, к которой стремились. Когда неприятель дерзнул вступить в пределы нашей империи, вы были на границе для наблюдения за оной. До совершенного соединения армии нашей временным и нужным отступлением удерживаемо было кипящее ваше мужество остановить дерзкий шаг неприятеля. Ныне все корпуса Первой нашей армии соединились на месте предназначенном. Теперь предстоит новый случай показать известную вашу храбрость и приобрести награду за понесенные труды. Нынешний день, ознаменованный Полтавской победой, да послужит вам примером!»

Дрисский лагерь был весьма странным детищем прусского генерала Карла-Людвига-Августа фон Фуля (или, как иногда неправильно пишут, Пфуля). Его создали перед началом войны на левом берегу в излучине Западной Двины, между местечком Дрисса (ныне это город Верхнедвинск) и деревней Шатрово.

С одной стороны, лагерь «укреплен был с большим тщанием».

С другой стороны, Барклай де Толли, как пишет в своих «Записках» генерал А. П. Ермолов, «нашел, что он устроен на число войск гораздо превосходнейшее, нежели с каким прибыла армия <…> Многие части укреплений не имели достаточной между собою связи, и потому слаба была взаимная их оборона; к некоторым из них доступ неприятелю удобен, сообщение между наших войск затруднительно. Были места близ лагеря, где неприятель мог скрывать свои движения и сосредоточивать силы. Профили укреплений вообще слабы. Три мостовые укрепления чрезмерно стеснены, профили так худо соображены, что с ближайшего возвышения видно в них движение каждого человека».

Короче говоря, это была полная катастрофа, а не укрепленный лагерь, признанный задержать наступление Наполеона. Барклай был возмущен, а генерал Ермолов написал:

«Все описанные недостатки не изображают еще всех грубых погрешностей, ощутительных для каждого, разумеющего это дело».

Вывод генерала М. И. Богдановича однозначен: «Укрепления Дрисского лагеря, стоившие значительных трудов и издержек, не могли служить к предположенной цели — упорной обороне и действиям на сообщения противника. Напротив того — войска, занимавшие укрепленный лагерь, подвергались опасности быть разбитыми либо обложенными предприимчивым противником».

«Для такого опытного полководца, как Барклай де Толли, — пишет историк С. Ю. Нечаев, — все это давно было понятно. Направляя свою армию к Дриссе, он и не думал следовать плану теоретика Фуля, так как кроме императора (Фуль преподавал Александру основы стратегии и тактики, и тот очень уважал его) и небольшой группы его приближенных, никто не верил в этот план, понимая всю его вздорность».

В результате Барклай энергично и авторитетно выступил против дрисской затеи Фуля. В ответ на это генерал Фуль обиделся и уехал в Санкт-Петербург. После этого Барклай де Толли убедил императора Александра заменить новыми людьми показавших свою полную несостоятельность начальника штаба Ф. О. Паулуччи (вместо него был назначен генерал А. П. Ермолов) и генерал-квартирмейстера С. А. Мухина (вместо него был назначен К. Ф. Толь).

Потом, на военном совете, созванном Александром I и состоявшем из Барклая, графа Аракчеева, принца Георгия Ольденбургского, князя Волконского и Вольцогена, положено было оставить Дрисский лагерь, но не решено, куда именно следовало направить армии. Затем, по предложению находившегося тогда в главной квартире герцога Александра Вюртембергского, поддержанному Барклаем, принято было направление к Витебску, где 1-я Западная армия, заняв выгодную позицию, должна была соединиться с армией князя Багратиона.

2 (14) июля 1812 года армия Барклая де Толли переправилась на правый берег Двины и двинулась на юго-восток, в сторону Полоцка. А 7 (19) июля император Александр наконец-то оставил армию.

Карл фон Клаузевиц рассказывает:

«Генерал Барклай в своих докладах самым энергичным образом возражал против сражения под Дриссой и требовал прежде всего соединения обеих армий, в чем он был совершенно прав. При таких обстоятельствах император принял решение отказаться от командования армией, временно поставить во главе всех войск генерала Барклая, сперва отправиться в Москву, а оттуда в Петербург <…> Несомненно, что лучшего решения император принять не мог».

В своем конечном выводе известный военный историк абсолютно точен, а вот в деталях он ошибается. На самом деле император не поставил во главе всех войск Барклая де Толли ни в начале войны, ни теперь. И, по понятным причинам, это страшно стесняло любившего порядок во всем Михаила Богдановича. По свидетельству А. Н. Муравьева, от царившей в армии неразберихи Барклай «часто приходил в отчаяние: проекты за проектами, планы и распоряжения, противоречащие друг другу, все это <…> нарушало спокойствие».

Историк Н. А. Троицкий задается справедливым вопросом:

«Царь всем мешал (Барклаю в особенности), все и вся путал, но мог ли кто сказать ему об этом прямо?»

Генерал А. П. Ермолов отмечает, что «отъезд государя произвел на войска неприятное впечатление».

А вот Барклай де Толли лишь облегченно вздохнул. Однако очень скоро он понял, что никаким главнокомандующим русскими армиями не стал. Да, под его командованием была 1-я Западная армия, но никакого официального документа относительно 2-й Западной армии император по одной ему ведомой причине не оставил.

Более того, ситуация сложилась такая, что князь Багратион и не обязан был подчиняться приказам Барклая, так как оба они превратились в совершенно самостоятельных главнокомандующих частными армиями.

Специально исследовавший этот вопрос А. А. Подмазо пишет:

«По тогдашней практике, общее командование принимал генерал, имевший над всеми старшинство в чине <…> М. Б. Барклай де Толли и П. И. Багратион были произведены в чин генерала от инфантерии в один день (20.03 1809), только Багратион был расположен в приказе выше и, следовательно, имел старшинство в чине перед Барклаем. Исходя из этого, Багратион должен был принять общее командование. Однако в армиях кроме них находились и другие генералы, имевшие над Барклаем и Багратионом преимущество в чине (например, Л. Л. Беннигсен и А. Вюртембергский, кроме того в армии был брат царя Константин Павлович)».

Естественно, подобное положение привело к тому, что сразу же начались интриги по поводу общего командования. Князь Багратион, несмотря на то, что он мог требовать подчинения себе младшего по чину, видимо осознав ситуацию, предоставил общее командование над объединенными армиями Барклаю де Толли, как военному министру. По мнению А. А. Подмазо, «это была лишь добрая воля Багратиона, и он в любой момент мог отказаться выполнять приказы Барклая. При этом никаких претензий к нему не могло бы быть предъявлено».

Вывод из вышесказанного может быть только один — 42 дня, прошедших с момента отъезда императора Александра до приезда М. И. Кутузова, Барклай де Толли оставался командующим лишь одной из армий — подобно Багратиону и Тормасову, на равных с ними началах.

Нелепость подобного положения, совершенно недопустимого на войне, усугублялась еще и тем, что Михаил Богданович не мог, даже как военный министр, отдавать приказы армиям А. П. Тормасова и П. В. Чичагова.

Более того, Барклай де Толли лишился еще и значительной части своей армии. Произошло это после того, как в районе Дриссы был оставлен 1-й корпус генерал-лейтенанта П. Х. Витгенштейна, в котором состояло примерно 25 000 человек. При этом граф Витгенштейн получил приказ прикрывать пути наступления наполеоновских войск на Санкт-Петербург.

Итак, 2 (14) июля 1812 года 1-я Западная армия, вынужденно потеряв из своего состава самый мощный корпус, перешла за Двину. Двигаться приходилось очень быстро, так как Барклай опасался флангового удара Наполеона.

6 (18) июля армия Барклая де Толли подошла к Полоцку и, пройдя этот город, расположилась лагерем на Витебской дороге. При этом Михаил Богданович сообщил князю Багратиону, что будет в Витебске 11 июля.

Как пишет Карл фон Клаузевиц, «в Витебске рассчитывали <… > соединиться с Багратионом, притом дорога на Витебск продолжалась дальше на Смоленск, где выходила на большой московский тракт; она представляла вполне естественную линию отступления для соединения как с Багратионом, так и с подкреплениями, двигавшимися из центральных областей. Это направление было признано генералом Барклаем единственным по своей целесообразности».

И действительно, 11 (23) июля 1-я Западная армия вступила в Витебск.

В это время Михаил Богданович написал жене:

«Неприятель выдвинул часть своих превосходных сил между 1-й и 2-й армиями с целью открыть себе дорогу в сердце России <…> Я надеюсь, что это будет предотвращено. Я нахожусь теперь на скользком пути, на котором многое зависит от счастья».

Как видим, Барклай прекрасно понимал всю непопулярность выбранного им плана военных действий, но он был уверен в своей правоте и просил для себя лишь немного удачи.

В Витебске к Барклаю де Толли пришло известие о том, что князь Багратион уже находится в Могилеве, то есть в ста километрах к югу от Витебска. Обрадованный этим, Барклай полагал уже соединение 1-й и 2-й армий делом «совершенно обеспеченным».

Но, как говорится, не тут-то было…

Конечно, князь Багратион хотел идти к Витебску, но маршал Даву успел взять Минск и отрезал ему путь на северо-восток. С юга наперерез князю Багратиону шел Жером Бонапарт, который должен был замкнуть кольцо окружения вокруг 2-й Западной армии у Несвижа. Корпус Даву в этот момент насчитывал 40 000 человек, у Жерома в трех корпусах его группы было около 70 000 человек. Итого: 110 000 человек. У Багратиона людей было в два с лишним раза меньше.

«Куда ни сунусь, везде неприятель, — писал Багратион генералу Ермолову. — Что делать? Сзади неприятель, сбоку неприятель… Минск занят… и Пинск занят».

В результате князь Багратион вынужден был идти через Слуцк и Бобруйск на Могилев, но и там, после сражения под Салтановкой, имевшего место 11 (23) июля, он не смог прорваться на соединение с Барклаем де Толли и пошел к Смоленску кружным путем через Мстиславль.

Естественно, Михаил Богданович ничего этого не знал и знать не мог.

У генерала М. И. Богдановича читаем:

«Барклай де Толли, введенный в заблуждение слухами о занятии князем Багратионом Могилева <…> писал смоленскому губернатору, что он вместе с Багратионом перейдет к наступательным действиям».

Письмо это было им написано 11 (23) июля 1812 года. В тот момент Барклай не имел точных сведений ни о численности противника, ни о маневрах Багратиона. В результате он решил идти навстречу 2-й Западной армии. Но очень скоро его планы изменились. Историк Е. В. Анисимов по этому поводу пишет: «Двигаться дальше, на Оршу, как поначалу объявил в своем письме к Багратиону Барклай, главнокомандующий 1-й армией отказался. Войска, пройдя форсированным маршем по тяжелой дороге, были истомлены до предела, нужен был отдых хотя бы на один день. К тому же солдатам не хватало провианта, и его начали брать силой у местного населения».

На самом деле заставили Барклая отказаться от намеченного движения на юг известия о быстром движении основных сил Наполеона к Витебску. И тогда он решил, что позиция под Витебском весьма удобна для сражения.

Нужно было только обязательно дождаться подхода армии князя Багратиона. Однако…

Генерал Ермолов со свойственной ему пылкостью раскритиковал позицию под Витебском, заявив, что она имеет множество недостатков. Позднее он написал об этом так:

«Местоположение по большей части покрыто было до того густым кустарником, что квартирьеры, не видя один другого, откликались на сигналы; позади трудный переход через глубокий ров; сделать спуски недоставало времени. Главной целью было закрыть город. Я возразил против неудобств позиции, объяснив следующее мое мнение. Дать генеральное сражение опасно, будучи отдаленными от средств пополнить потери. Еще не уничтожена совершенно надежда соединиться с 2-ю армией <…> Если решено принять сражение, то лучше несравненно устроить армию по другую сторону города, имея во власти своей кратчайшую на Смоленск дорогу».

Барклай де Толли, оценив основательность доводов своего начальника штаба, приказал отвести войска назад за город.

А тем временем, 12 (24) июля 1812 года, Наполеон находился в полусотне километров от Витебска.

Барклай де Толли, умоляя князя Багратиона поторопиться, писал:

«Глас Отечества призывает нас к согласию. Оно есть вернейший залог наших побед и полезнейших от них последствий, ибо от единого недостатка в согласии даже славнейшие герои не могли предохранить себя от поражения. Соединимся и сразим врага России! Отечество благословит согласие наше!»

Но Багратиона все не было, и Барклай, твердый в своем намерении соединить две армии, решился принять сражение при Островно — оно имело место 13 (25) июля, и в нем был убит генерал-майор М. М. Окулов[3] — хотя, как утверждает генерал М. И. Богданович, «занятая им позиция не представляла выгод в оборонительном отношении».

Этот же авторитетный специалист дает нам такую оценку возможного результата сражения для армии Барклая де Толли:

«Несоразмерность его сил с неприятельскими не подавала вероятности в успехе. С нашей стороны можно было ввести в дело не более 80 тысяч человек против 150 тысяч наполеоновской армии».

От себя добавим, что Наполеон с таким превосходством в численности войск мог легко обойти позицию Барклая и отрезать ему путь к Поречью. Тем не менее генерал уже известил императора Александра о готовящемся сражении, написав ему:

«Я взял позицию и решился дать Наполеону генеральное сражение».

А потом он вдруг приказал своим войскам продолжить отступление. Обычно это решение объясняют тем, что 15 июля он получил от князя Багратиона известие о неудаче под Могилевом и невозможности соединиться с 1-й армией, а также о том, что французы угрожают непосредственно Смоленску.

На самом деле произошло следующее. Утром 15 (27) июля от князя Багратиона прибыл поручик Н. С. Меншиков и передал сообщение о том, что, к сожалению, князь не может пробиться на север (к Орше) через Могилев, а посему он вынужден был перейти Днепр, дабы взять направление на Смоленск.

Для Барклая это означало, что нужно было вновь начинать отступление, тем более что и его начальник штаба генерал Ермолов предрекал ему, в случае боя на позиции впереди Витебска, неизбежную гибель армии.

В этой непростой ситуации Барклай де Толли решил собрать военный совет.

На нем генерал Ермолов заявил, что надо, «немедленно снявшись с позиции, начать отступление; в противном случае армия подвергается поражению по частям».

Все согласились с мнением Ермолова, один лишь генерал Тучков 1-й предложил остаться на занимаемой позиции до вечера.

В конечном итоге Барклай де Толли, разделяя убеждение своего начальника штаба, приказал отступать через Поречье к Смоленску.

Военный историк генерал Д. П. Бутурлин констатирует:

«Намерение дать сражение, принятое единственно с тем, чтобы не потерять сообщений своих со Второй армией, которую предполагали уже при Орше, было оставлено, и Барклай де Толли решился отступить к городу Поречье, дабы иметь всегда возможность предупредить неприятеля у Смоленска».

Таким образом, как пишет историк войны 1812 года Н. А. Полевой, теперь «не Витебск, но Смоленск являлся той точкой, где могла остановиться русская армия».

Как видим, поняв, что не может рассчитывать на князя Багратиона под Витебском, Барклай де Толли отказался от своего плана. 15 (27) июля он доложил императору Александру:

«Я принужден против собственной воли сего числа оставить Витебск».

Карл фон Клаузевиц рассказывает:

«Однако для русских представляло все же немалый, хотя и побочный интерес попасть в Смоленск, чтобы скорее соединиться с Багратионом; в Смоленске можно было продержаться несколько дней; там находились значительные запасы и кое-какие подкрепления, поэтому для Наполеона, безусловно, представляло интерес отбросить русских от этого города».

Во второй половине дня, 15 (27) июля, Барклай, как пишет историк Анри Лашук, «исчез в направлении Смоленска».

По мнению Карла фон Клаузевица, «это явилось истинным счастьем, и мы вправе сказать, что русская армия <.. > была спасена».

Это может показаться удивительным, но Наполеон узнал об отходе русских только утром следующего дня. Объясняя это, историк Н. А. Троицкий обращает особое внимание на то, как отступил Барклай: «Перед рассветом ординарец Мюрата разбудил Наполеона: Барклай ушел! Оставив на месте биваков огромные костры, которые до утра вводили французов в заблуждение, Барклай ночью тихо тремя колоннами увел свою армию к Смоленску».

Сказать, что Наполеон был взбешен, это значит — ничего не сказать.

А маневр был произведен так, что в штабе Наполеона никто не мог понять, куда делась русская армия. В каком направлении ее преследовать? И что вообще произошло?

Очевидец этих событий генерал Арман де Коленкур рассказывает:

«Нельзя представить себе всеобщего разочарования и, в частности, разочарования императора, когда на рассвете стало несомненным, что русская армия скрылась, оставив Витебск. Нельзя было найти ни одного человека, который мог бы указать, по какому направлению ушел неприятель, не проходивший вовсе через город.

В течение нескольких часов пришлось, подобно охотникам, выслеживать неприятеля по всем направлениям, по которым он мог пойти. Но какое из них было верным? По какому из них пошли его главные силы, его артиллерия? Этого мы не знали».

Наполеон вызвал к себе начальника штаба маршала Мюрата генерала Белльяра и спросил его о состоянии кавалерии. Тот честно ответил, что «кавалерия сильно тает, слишком длительные переходы губят ее, и во время атак можно видеть, как храбрые бойцы вынуждены оставаться позади, потому что лошади не в состоянии больше идти ускоренным аллюром».

— Еще несколько дней таких маршей, — добавил бесхитростный герой многих сражений, — и кавалерия вообще исчезнет.

Наполеон в бешенстве бросил свою саблю на разложенную перед ним карту…

Он, казалось, недоумевал и не знал, на что решиться. Все планы его были расстроены. Он мог провозглашать хоть всей Европе, что русские бегут от него, но сам хорошо видел и понимал, что совсем «не робость уклоняет русских от боя».

По мнению историка В. М. Безотосного, «в Витебске Наполеон начал испытывать колебания в вопросе о целесообразности дальнейшего движения вперед».

Итак, генерального сражения под Витебском Наполеон так и не дождался, однако трехдневные арьергардные бои русских в районе этого города, по данным историка Анри Лашука, «стоили французским войскам около 3000 убитых и раненых, но русские, хотя и были обороняющейся стороной, потеряли еще больше — свыше 4500 человек».

В донесении императору Александру от 15 (27) июля Барклай де Толли написал:

«Войска Вашего Императорского Величества в течение сих трех дней с удивительною храбростию и духом сражались противу превосходного неприятеля. Они дрались как россияне, пренебрегающие опасностями и жизнию за государя и Отечество <…> Одни неблагоприятствующие обстоятельства, не от 1-й армии зависящие, принудили ее к отступлению <…> Непоколебимая храбрость войск дает верную надежду к большим успехам».

Итак, 1-я Западная армия отошла от Витебска тремя колоннами.

В свою очередь, Наполеон, лишенный какой-либо достоверной информации, был вынужден делать свои распоряжения наугад, исходя из предположения, что Барклай де Толли не мог отступить иначе, как к Смоленску, дабы постараться войти в соединение с князем Багратионом.

Как отмечает историк Анри Лашук, стояла «изнуряющая жара душного русского лета», и треть армии Наполеона «болела или погрязла в мародерстве».

Во французском лагере ощущались усталось и недовольство достигнутыми результатами.

Понять людей, находившихся под знаменами Наполеона, можно: все было уже не так блестяще, как в начале войны, и преследование отступающего противника происходило среди «пустыни», освещаемой по ночам заревом горящих селений.

С другой стороны, офицер русской артиллерии Н. Е. Митраевский в своих «Воспоминаниях» рассказывает:

«Во весь наш поход от Лиды до Дриссы и оттуда до Смоленска, несмотря на <…> трудные переходы, все до последнего солдата были бодры и веселы. Больных и отсталых было не более, как в обыкновенных походах; лошади были в хорошем теле и не изнурены».

Похоже, что именно это обстоятельство и привело в конечном итоге к тому, что Барклаю де Толли и Багратиону удалось наконец опередить корпуса Великой армии Наполеона на пути к Смоленску — городу, который по всей справедливости можно назвать ключом от всей России.

Историк Н. А. Полевой описывает действия Барклая де Толли следующим образом:

«Он шел на Поречье, охраняя отправленные туда обозы и тяжести; Дохтуров был отряжен поспешно в Смоленск, предупреждая могущее быть движение туда Наполеона. Он достиг Смоленска 31 июля. Барклай де Толли был в Поречье 29-го и 1 августа также сдвинулся к Смоленску».

Теперь уже ничто не могло воспрепятствовать соединению 1-й и 2-й Западных армий.

20 июля (1 августа) главные силы 1-й Западной армии соединились в Смоленске и стали лагерем. В то же время и князь Багратион быстро шел к этому русскому городу.

Надежды Наполеона на быструю развязку рушились. На этот раз он уже совсем, казалось, держал победу в руках, и снова она ускользнула, и «самые верные, самые на этот раз бесспорные расчеты рассеялись, как дым».

Как ни стремился Наполеон разбить русские армии порознь, у него ничего не получилось. Пройдя за 38 дней отступления более шестисот километров, 22 июля (3 августа) 1-я и 2-я Западные армии соединились в районе Смоленска. Это было первой большой неудачей Наполеона в войне 1812 года.

А 21 июля (2 августа), то есть когда обе русских армии находились на расстоянии всего одного перехода друг от друга, князь Багратион лично приехал в Смоленск и тотчас же явился к Барклаю. При встрече Михаил Богданович сказал:

— Узнал о вашем приезде в Смоленск… А то я уже сам готов был ехать к вам.

Генерал А. И. Михайловский-Данилевский рассказывает:

«При свидании главнокомандующих все объяснилось; недоразумения кончились <…> Князь Багратион был старше Барклая де Толли в чине, но от Барклая де Толли, как облеченного особенным доверием монарха, не были сокрыты мысли Его Величества насчет войны, и ему, как военному министру, были также известны состояние и расположение резервов, запасов и всего, что было уже сделано и приготовлялось еще для обороны государства. Князь Багратион подчинил себя Барклаю де Толли, который в прежних войнах бывал часто под его начальством.

Первое свидание продолжалось недолго. Оба главнокомандующие расстались довольные друг другом».

После этого Барклай написал императору Александру:

«Долгом почитаю доложить, что мои сношения с князем Багратионом самые лучшие».

В свою очередь, князь Багратион написал Его Величеству:

«Порядок и связь, приличные благоустроенному войску, требуют всегда единоначалия; еще более теперь, когда дело идет о спасении Отечества».

В ответ император написал Барклаю де Толли:

«Я весьма обрадовался, услышав о добром согласии вашем с князем Багратионом. Вы сами чувствуете всю важность настоящего времени, и что всякая личность должна быть устранена, когда дело идет о спасении Отечества».

В тот же день император ответил и князю Багратиону:

«Зная ваше усердие к службе и любовь к Отечеству, я уверен, что в настоящее, столь важное для оного время вы отстраните все личные побуждения, имея единственным предметом пользу и славу России. Вы будете к сей цели действовать единодушно и с непрерывным согласием, чем приобретете новое право на мою признательность».

Эх, если бы все так и обстояло на самом деле…

А ведь объединенным русским армиям «надлежало только сообразить дальнейшие действия».

К сожалению, «сообразить дальнейшие действия» было весьма непросто, если не сказать невозможно, и проблема тут состояла в том, что все разговоры о единодушии и согласии между Барклаем и Багратионом представляли собой лишь попытку выдать желаемое за действительное.

Бывший гораздо лучше осведомлен о реальном положении дел в войсках генерал А. П. Ермолов потом в своих «Записках» написал о Барклае де Толли так:

«Соединение с князем Багратионом не могло быть ему приятным; хотя по званию военного министра на него возложено начальство, но князь Багратион по старшинству в чине мог не желать повиноваться. Это был первый пример в подобных обстоятельствах и, конечно, не мог служить ручательством за удобство распоряжений».

Сказанное выше, безусловно, нуждается в пояснениях.

Прежде всего, Багратион был не «лишь немногим моложе» Барклая де Толли. Он был моложе аж на одиннадцать с лишним лет. Что же касается всего остального, то тут лучше привести оценку находившегося гораздо более «в курсе» генерала Ермолова. В его «Записках» читаем:

«Князь Багратион приехал к главнокомандующему, сопровождаемый несколькими генералами, большой свитой, пышным конвоем. Они встретились с возможным изъявлением вежливости, со всеми наружностями приязни, с холодностию и отдалением в сердце один от другого. Различные весьма свойства их, нередко ощутительна их противуположность. Оба они служили в одно время, довольно долго в небольших чинах, и вместе достигли звания штаб-офицеров.

Барклая де Толли долгое время невидная служба, скрывая в неизвестности, подчиняла порядку постепенного возвышения, стесняла надежды, смиряла честолюбие. Не принадлежа превосходством дарований к числу людей необыкновенных, он излишне скромно ценил хорошие свои способности и потому не имел к самому себе доверия, могущего открыть пути, от обыкновенного порядка не зависящие».

Прежде чем продолжить цитирование слов генерала Ермолова о Барклае, хотелось бы сказать следующее: Алексей Петрович не любил Михаила Богдановича.

Историк В. Н. Балязин по этому поводу пишет:

«Для Барклая Ермолов идеальной фигурой не был. Признавая его несомненные воинские дарования, огромную память, неутомимость в труде, обширные познания в деле и незаурядную храбрость, Барклай вместе с тем знал, что Ермолов не любит его, что он коварен и отменно хитер, и от него можно нажить немалых козней <…> Но, как бы то ни было <…> ему пришлось служить с Ермоловым до конца войны».

По мнению историка А. Г. Тартаковского, Ермолов «был в изрядной мере наделен и двуличием, и уклончивостью в отношениях с людьми, и способностью лавировать в острых ситуациях».

Нетрудно заметить, что в своих «Записках» генерал Ермолов совсем не щадит Михаила Богдановича. Более того, именно он, как никто другой, разжигал в главной квартире враждебные Барклаю настроения.

И, что характерно, делал это Ермолов крайне несправедливо, что невольно наводит на мысль об известной зависти. Недаром же сам он говорит о том, что Барклай «возбудил во многих зависть».

Заметим, что Ермолову было чему завидовать, ведь его военная карьера, несмотря на все его достоинства, складывалась весьма непросто. Как отмечает С. Ю. Нечаев, «он получил чин полковника в 1805 году, а генерал-майора — в 1808 году, хотя два раза представлялся годом раньше, а ведь в том же 1807 году Барклай де Толли тоже был всего лишь генерал-майором».

С другой стороны, в своих «Записках» А. П. Ермолов даже не скрывает своего восхищения князем Багратионом. Сравнивая Барклая и Багратиона, он пишет:

«Князь Багратион, на те же высокие назначения возведенный (исключая должности военного министра), возвысился согласно с мнением и ожиданиями каждого. Конечно, имел завистников, но менее возбудил врагов. Ума тонкого и гибкого[4], он сделал при дворе сильные связи. Обязательный и приветливый в обращении, он удерживал равных в хороших отношениях, сохранил расположение прежних приятелей. Обогащенный воинской славой, допускал разделять труды свои, в настоящем виде представляя содействие каждого. Подчиненный награждался достойно, почитал за счастие служить с ним, всегда боготворил его. Никто из начальников не давал менее чувствовать власть свою; никогда подчиненный не повиновался с большею приятностию. Обхождение его очаровательное![5] Нетрудно воспользоваться его доверенностию, но только в делах, мало ему известных. Во всяком другом случае характер его самостоятельный. Недостаток познаний или слабая сторона способностей может быть замечаема только людьми, особенно приближенными к нему.

Барклай де Толли до возвышения в чины имел состояние весьма ограниченное, скорее даже скудное, должен был смирять желания, стеснять потребности. Такое состояние конечно не препятствует стремлению души благородной, не погашает ума высокие дарования; но бедность, однако же, дает способы явить их в приличнейшем виде. Удаляя от общества, она скрывает необходимо среди малого числа приятелей, не допуская сделать обширные связи, требующие нередко взаимных послуг, иногда даже самых пожертвований. Семейная жизнь его не наполняла всего времени уединения: жена немолода, не обладает прелестями, которые могут долго удерживать в некотором очаровании, все другие чувства покоряя. Дети в младенчестве, хозяйства военный человек не имеет! Свободное время он употребил на полезные занятия, обогатил себя познаниями. По свойствам воздержан во всех отношениях, по состоянию неприхотлив, по привычке без ропота сносит недостатки. Ума образованного, положительного, терпелив в трудах, заботлив о вверенном ему деле; нетверд в намерениях, робок в ответственности; равнодушен в опасности, недоступен страху. Свойств души добрых, не чуждый снисходительности; внимателен к трудам других, но более людей, к нему приближенных. Сохраняет память претерпенных неудовольствий: не знаю, помнит ли оказанные благотворения. Чувствителен к наружным изъявлениям уважения, недоверчив к истинным чувствам оного. Осторожен в обращении с подчиненными, не допускает свободного и непринужденного их обхождения, принимая его за несоблюдение чинопочитания. Боязлив пред государем, лишен дара объясняться. Боится потерять милости его[6], недавно пользуясь ими, свыше ожидания воспользовавшись. Словом, Барклай де Толли имеет недостатки, с большею частию людей неразлучные, достоинства же и способности, украшающие в настоящее время весьма немногих из знаменитейших наших генералов. Он употребляет их на службе с возможным усердием, с беспредельною приверженностию государю наилучшего верноподданного!

Князь Багратион с равным недостатком состояния брошен был случайно в общество молодых людей, в вихрь рассеянности. Живых свойств по природе, пылких наклонностей к страстям, нашел приятелей и сделал с ними тесные связи. Сходство свойств уничтожало неравенство состояния. Расточительность товарищей отдаляла от него всякого рода нужды, и он сделал привычку не покоряться расчетам умеренности. Связи сии облегчили ему пути по службе, но наставшая война, отдаляя его от приятелей, предоставив собственным средствам, препроводила в Италию под знамена Суворова. Война упорная требовала людей отважных и решительных, тяжкая трудами — людей, исполненных доброй воли. Суворов остановил на нем свое внимание, проник в него, отличил, возвысил!

Современники князя Багратиона, исключая одного Милорадовича, не были ему опасными. Сколько ни умеренны были требования Суворова, но ловкий их начальник, провожая их к общей цели, отдалил столкновение частных их выгод. Багратион возвратился из Италии в сиянии славы, в блеске почестей. Неприлично уже было ни возобновить прежние связи, ни допустить прежние вспомоществования: надобно было собственное состояние. Государь избрал ему жену прелестнейшую, состояние огромное, но в сердце жены не вложил он любви к нему, не сообщил ей постоянства! Нет семейного счастия, нет домашнего спокойствия! Уединение — не свойство Багратиона; искать средств в самом себе было уже поздно, рассеянность сделалась потребностию; ее усиливало беспрерывное в службе обращение. С самых молодых лет без наставника, совершенно без состояния, князь Багратион не имел средств получить воспитание. Одаренный от природы счастливыми способностями, остался он без образования и определился в военную службу. Все понятия о военном ремесле извлекал он из опытов, все суждения о нем из происшествий, по мере сходства их между собою, не будучи руководим правилами и наукою и впадая в погрешности; нередко, однако же, мнение его было основательным[7]. Неустрашим в сражении, равнодушен в опасности. Не всегда предприимчив, приступая к делу; решителен в продолжении его. Неутомим в трудах. Блюдет спокойствие подчиненных; в нужде требует полного употребления сил. Отличает достоинство, награждает соответственно. Нередко, однако же, преимущество на стороне тех, у кого сильные связи, могущественное у двора покровительство. Утонченной ловкости пред государем, увлекательно лестного обращения с приближенными к нему. Нравом кроток[8], несвоеобычлив, щедр до расточительности. Не скор на гнев, всегда готов на примирение[9]. Не помнит зла, вечно помнит благодеяния. Короче сказать, добрые качества князя Багратиона могли встречаться во многих обыкновенных людях, но употреблять их к общей пользе и находить в том собственное наслаждение принадлежит его невыразимому добродушию! Если бы Багратион имел хотя ту же степень образованности, как Барклай де Толли, то едва ли бы сей последний имел место в сравнении с ним».

Историк С. П. Мельгунов по этому поводу совершенно справедливо замечает:

«Как ни бледна характеристика Барклая, сделанная Ермоловым в „Записках“, но и она много говорит, если принять во внимание, что эта характеристика исходит от друга Багратиона, в свою очередь повинного в интригах и известного своей нелюбовью к „немцам“».

Впрочем, оставим мнение генерала Ермолова о Барклае и Багратионе на его совести. В конце концов, каждый человек имеет право на свою собственную оценку происходящего. А пока отметим, что, несмотря на полную непохожесть и нескрываемую враждебность по отношению к Барклаю, при встрече в Смоленске князь Багратион заявил, что весьма охотно будет служить под его начальством.

Можно ли было верить этим словам? Конечно же нет. Как подчеркивает историк А. Г. Тартаковский, «подчинение это было чисто символическим и эфемерным, что обнаружилось буквально через несколько дней».

Карл фон Клаузевиц по этому поводу пишет:

«Армия радовалась такому единению, но, по правде говоря, оно было недолговечным, потому что скоро выявилось различие во взглядах, и на этой почве возникли недоразумения».

А вот биограф Барклая де Толли С. Ю. Нечаев недоумевает:

«Опять недоразумения… И опять самого субъективного свойства… Как будто не было в русских вооруженных силах объективных проблем..»

25 июля (6 августа) 1812 года состоялся военный совет, на котором присутствовали Барклай де Толли, князь Багратион, начальники их штабов и еще несколько высших офицеров.

Генерал И. Ф. Паскевич, командовавший тогда бригадой в 7-м пехотном корпусе генерала Раевского, рассказывает об этом военном совете следующее:

«Полковник Толь первый подал мнение, чтобы, пользуясь разделением французских корпусов, расположенных от Витебска до Могилева, атаковать центр их временных квартир, сделав движение большей частью сил наших, к местечку Рудне. Хотя сначала намеревались было ожидать неприятеля под Смоленском и действовать сообразно сего движения, но как между тем получено было известие, что против нашего правого фланга неприятель выдвинул корпус вице-короля Итальянского с кавалерией, то и решились, по мнению полковника Толя, идти атаковать его, полагая, что и вся армия Наполеона там находится».

Военный историк и генерал Д. П. Бутурлин также утверждает, что именно полковник Толь предложил «немедленно атаковать <…> обратив главную громаду российских сил к местечку Рудне. Он представил, что, действуя с быстротою, должно надеяться легко разорвать неприятельскую линию».

По словам Д. П. Бутурлина, «мнение сие принято было всеми единодушно».

А вот это — неправда. Это князь Багратион всегда, не глядя, выступал исключительно за наступление.

Историк В. М. Безотосный по этому поводу дает очень четкое определение: «Победила точка зрения Багратиона, поддержанная большинством голосов».

Что же касается Барклая, то он был против этого.

Генерал М. И. Богданович в связи с этим уточняет:

«Последствия показали, что мы не имели тогда верных сведений ни о числе наполеоновых войск, ни о расположении их, и потому весьма трудно судить, какую степень вероятности успеха представлял план, предложенный Толем. Осторожный, хладнокровный Барклай, хотя и считал неприятеля слабейшим и более растянутым, нежели как было в действительности, однако же оставался убежденным, что тогда еще не настало время к решительному противодействию войскам Наполеона».

Итак, Барклай де Толли был против наступления на Рудню. Но при этом ему было известно общее жаркое желание войск и начальников их — «помериться с неприятелем и положить предел успехам его», и к тому же сам государь изъявлял ему надежду, что «соединение наших армий будет началом решительного оборота военных действий».

Как видим, Барклай находился под очень сильным давлением, в том числе и самого императора Александра, а мнение последнего всегда и во всем было решающим, и ослушаться его было практически невозможно.

Император Александр написал тогда Михаилу Богдановичу:

«Я с нетерпением ожидаю известий о ваших наступательных движениях».

По сути, это был приказ наступать, и никак иначе понимать эти слова императора невозможно. Генерал М. И. Богданович констатирует:

«Таким образом, Барклай находился в самом затруднительном положении: с одной стороны — собственное убеждение в невозможности противостоять сильнейшему противнику побуждало его уклоняться от решительной с ним встречи; с другой — все окружавшие его, вся армия; вся Россия и, в челе ее, сам государь, требовали, чтобы наши армии заслонили от врага родную землю. Оставаясь в бездействии у Смоленска, невозможно было остановить дальнейшее нашествие французов.

Таковы были обстоятельства, заставившие Барклая де Толли, при объяснении с Толем, изъявить, против собственного убеждения, готовность свою предпринять наступление, но не иначе, как обеспечивая сообщение войск со Смоленском и не подвергаясь опасности быть атакованным с обеих сторон. Для этого, по мнению Барклая, следовало, оставив 2-ю армию у Смоленска для прикрытия московской дороги, двинуть 1-ю против левого крыла неприятельской армии, овладеть пространством между Суражем и Велижем и занять его отрядом генерала Винцингероде. Когда же Первая армия таким образом утвердится на фланге неприятеля, тогда войска обеих армий должны были направиться к Рудне и действовать сосредоточенными силами».

22 июля (3 августа) Барклай доложил императору Александру:

«Я намерен идти вперед и атаковать ближайший из неприятельских корпусов, как мне кажется, корпус Нея, у Рудни. Впрочем, по-видимому, неприятель готовится обойти меня с правого фланга корпусом, расположенным у Поречья».

На военном совете 25 июля (6 августа) полковник Вольцоген предложил укрепить по возможности Смоленск и ждать в нем французов. Это предложение явно не согласовывалось с общим мнением о том, что у Смоленска не было выгодной оборонительной позиции.

Генерал М. И. Богданович подчеркивает:

«За исключением Вольцогена, всегдашнего поборника отступления, и самого Барклая де Толли, все члены совета желали решительных наступательных действий, и потому положено было идти соединенными силами на центр неприятельского расположения, к Рудне».

Вышеизложенные обстоятельства дают право историку А. Г. Тартаковскому утверждать, что «в результате горячих дебатов» Барклаю де Толли «был навязан тот способ действий, который в глубине души он не одобрял».

А вот историк Е. В. Анисимов четко указывает на то, что «идея движения на Рудню принадлежала Багратиону». И еще он отмечает, что Барклай де Толли в тот момент «явно нервничал».

Еще бы тут не нервничать, когда все делается совсем не так, как следовало бы делать…

В. И. Левенштерн, бывший в 1812 году адъютантом Михаила Богдановича, потом рассказывал:

«Я никогда не замечал у Барклая такого внутреннего волнения, как тогда; он боролся с самим собою: он сознавал возможные выгоды предприятия, но чувствовал и сопряженные с ним опасности».

Как видим, все это явно противоречит утверждению академика Е. В. Тарле о том, что Барклай «решил предупредить нападение на Смоленск и сам двинул было авангард в Рудню, но почти сейчас же отменил приказ».

Полная ерунда! На самом деле не сам решил и не сам двинул. Скорее Барклай, вопреки собственному убеждению, вынужден был согласиться с мнением военного совета, но «с условием не отходить от Смоленска более трех переходов — на случай, если Наполеон попытается отрезать русские войска от Смоленска».

А тем временем «нравом кроткий» и «обхождения очаровательного» князь Багратион, раздраженный всем, что делает Барклай, писал графу Ф. В. Ростопчину:

«Между нами сказать, я никакой власти не имею над министром [Барклаем де Толли. — Авт.], хотя и старше я его. Государь по отъезде своем не оставил никакого указа на случай соединения, кому командовать обеими армиями, и по сей самой причине он, яко министр <…> Бог его ведает, что он из нас хочет сделать: миллион перемен в минуту, и мы, назад и вбок шатавшись, кроме мозолей на ногах и усталости, ничего хорошего не приобрели».

В своей горячности этот «обязательный и приветливый в обращении» человек пошел и еще дальше, пытаясь обвинять в военных неудачах самого императора:

«От государя ни слова не имеем, нас совсем бросил. Барклай говорит, что государь ему запретил давать решительные сражения, и все убегает. По-моему, видно, государю угодно, чтобы вся Россия была занята неприятелем. Я же думаю, русский и природный царь должен наступательный быть, а не оборонительный».

Наверное, потомку царя Вахтанга VI было виднее, что делать русскому царю.

Как бы то ни было, 26 июля (7 августа) 1812 года русские армии выступили из Смоленска. На этот момент, благодаря их соединению, численность всего войска возросла до 120 тысяч человек.

Войска двинулись к Рудне, в районе которой планировалось «встретить центр неприятельской армии». При этом расчет делался на то, что по дороге на Рудню есть удобные позиции, заняв которые можно было бы дать Наполеону генеральное сражение.

Но в ночь с 26 на 27 июля Барклай вдруг получил известие о сосредоточении войск противника у Поречья.

На самом деле это означало следующее: все передовые посты французов отступили, кроме отряда, стоявшего в Поречье. Из этого Барклай заключил, что основные силы Наполеона должны были находиться между Поречьем и Витебском, а посему, опасаясь быть обойденным с фланга и отрезанным от Смоленска, он решил остановить свое движение к Рудне.

Карл фон Клаузевиц поясняет:

«При таких условиях удар по воздуху в направлении Рудни являлся чрезвычайно опасным предприятием, так как он мог привести к потере пути отступления. Хотя это известие не было достоверным и представляло, скорее, плод различных соображений и догадок, и хотя такое сосредоточение французской армии было явно неправдоподобно <…> однако невозможно было уговорить Барклая предпочесть неизвестное известному и помешать ему самому пойти с первой армией по дороге на Поречье, задержав на дороге в Рудню вторую армию».

Естественно, князь Багратион «был чрезвычайно недоволен отменой первоначального решения, и с этого времени стали постоянно возникать разногласия и споры между обоими генералами».

Эх, если бы только с этого времени…

Горячий по натуре, князь Багратион с самого начала войны не скрывал своей неприязни к Барклаю де Толли. С самого начала войны он ратовал за наступление и всячески критиковал стратегию военного министра. При этом обоих полководцев не могло не страшить возможное окружение. Именно поэтому, кстати сказать, было принято решение далеко от Смоленска не отходить и обеим армиям не отдаляться друг от друга дальше чем на расстояние одного перехода.

Осторожность Барклая вполне понятна: Наполеон мог занять Смоленск и отрезать русские войска от Москвы. Абсолютно достоверных сведений о положении войск Наполеона у него не было, а посему слишком рисковать он не счел нужным. Позиция князя Багратиона была несколько иной: сам он вряд ли знал о противнике больше, чем Барклай, но зато был совершенно уверен, что действовать нужно иначе. Но вот как? Как и всегда, обладавший вулканическим темпераментом, князь Багратион предпочитал довериться своей интуиции.

При этом в отношении Барклая он заявил следующее:

«Невозможно делать лучше и полезнее для неприятеля, как он <…> Истинно, я сам не знаю, что мне делать с ним, и о чем он думает?»

С. Ю. Нечаев удивляется:

«Право же, складывается впечатление, что все, что думал и делал Михаил Богданович, вызывало в тот момент у князя Петра Ивановича изжогу».

Как видим, противостояние Барклая и князя Багратиона под Смоленском лишь усилилось. В результате, после соединения с 1-й Западной армией, последний уже открыто стал обвинять Михаила Богдановича в неспособности руководить войсками.

Позднее Барклай так написал про свои отношения с князем Багратионом:

«Я должен был льстить его самолюбию и уступать ему в разных случаях против собственного своего удостоверения, дабы произвести с большим успехом важнейшие предприятия».

Как следствие, и это отмечает британский военный историк Дэвид Чандлер, «личные разногласия Барклая и Багратиона дошли до такой степени, что это уже мешало согласованию действий их армий».

Тем временем русские войска на четыре дня (с 28 по 31 июля) вообще остановились и простояли на месте, непонятно чего ожидая. В результате у Багратиона «лопнуло терпение», и он, в сущности, почти вышел из повиновения Барклаю.

А может быть, именно это и стало причиной «странного» стояния русских на пути к Рудне?

То, что происходило в районе Рудни, британский генерал Роберт Вильсон[10], находившийся в 1812 году наблюдателем при русской ставке, называет «бесплодными маршами и контрмаршами, продолжавшимися в течение восьми дней».

Эти марши и контрмарши в треугольнике Смоленск-Рудня-Поречье пагубно сказались на моральном состоянии войск и привели к активизации генеральской оппозиции по отношению к Барклаю де Толли.

Генерал Роберт Вильсон рассказал потом следующее:

«Барклай оставил все свои наступательные планы, если таковые у него на самом деле были, и с величайшей поспешностью двинулся к Смоленску».

По сути, русским войскам в данном случае просто повезло, ибо эти маневры на северо-западе от Смоленска (сперва к Рудне, потом к Поречью, потом опять к Рудне) едва не стали причиной их гибели, открыв Наполеону левый фланг русских войск и практически прямую дорогу на Смоленск с юго-запада.

Считается, что Наполеон, лично руководя войсками и переведя их на другой берег Днепра у Расасны, совершил «движение самое искусное из всех, сделанных им в течение сего похода».

Он перевел через Днепр почти 175 000 человек, пошел параллельно реке и легко мог без боя взять оставленный русскими Смоленск, отрезав обеим их армиям дорогу на Москву. Как пишет историк С. Ю. Нечаев, «сделай он это, положение русских стало бы поистине катастрофическим. И фактически это была бы труднопоправимая ошибка, причем не „русских генералов“, а конкретно князя Багратиона <…> и того самого военного совета, мнение которого под давлением императора <…> вынужден был принять Барклай де Толли».

Что же касается «крайне неудачного» боя под Красным, имевшего место 2 (14) августа, то в нем генерал Д. П. Неверовский со своей недавно сформированной дивизией, насчитывавшей всего 6000 человек, выдержал атаки огромных сил французов. Он, отчаянно сопротивляясь, теряя людей, медленно отступал к Смоленску. В результате Неверовский, потеряв больше половины состава своей дивизии, все же сумел на время задержать наступление главных сил Наполеона и не позволил тому с ходу взять Смоленск.

Этот бой по праву следовало бы назвать одним из самых героических эпизодов войны 1812 года. Впрочем, не все даже советские историки, отлично умевшие «лепить» подвиги из ничего, сделали это. Например, П. А. Жилин ограничился тем, что написал, что «Неверовский отступал, как лев», но его «небольшой отряд не мог, естественно, оказывать длительное сопротивление».

И всего-то.

С другой стороны, независимый в своих суждениях британский военный историк Дэвид Чандлер специально подчеркивает, что именно Барклай «очень мудро приказал генералу Неверовскому передислоцировать свою дивизию <.. > на южный берег Днепра для охраны подступов к Смоленску и наблюдения за французскими войсками».

Не подлежит никакому сомнению тот факт, что если бы не доблестное сопротивление дивизии Неверовского, французская кавалерия вполне могла бы достичь Смоленска к вечеру 14 августа.

Что было бы тогда с отрезанными от своих тылов русскими армиями, можно лишь догадываться.

Руднинские маневры Барклая не нашли понимания ни у современников, ни у историков.

Например, историк Е. В. Тарле дал им следующую оценку:

«Армия бесполезно „дергалась“ то в Рудню, то из Рудни».

Тем не менее, оставив за скобками вопрос о том, кто был истинным инициатором этого «дерганья», отметим, что и тут Михаил Богданович оказался на высоте. Предпринимая против собственной воли движение к Рудне, он искал всякого благовидного случая «приостановить его и обратиться к прежнему способу действий, которого необходимость впоследствии оказалась на самом опыте».

А что же князь Багратион? А вот он не стал утомлять себя каким-то анализом ситуации, а открыто обвинил Барклая де Толли в измене.

Столкновения среди генералитета — ситуация обычная.

Почему же князь Багратион заговорил об измене Барклая?

Дело в том, что его казаки захватили под Инковым бумаги французского генерала Себастьяни, а в них был найден приказ маршала Мюрата, в котором сообщалось о намерении русских направить свои главные силы к Рудне и предписывалось генералу отойти назад. В штабе Багратиона не могли понять, каким образом французы смогли добыть столь точные сведения, и стали подозревать в измене вообще всех иностранцев, а в особенности полковника Людвига фон Вольцогена, дежурного штаб-офицера при Барклае де Толли. На самом деле, как потом выяснилось, причиной утечки важной иформации стал один из русских офицеров, имевший неосторожность предупредить о наступлении свою мать, жившую в имении возле Рудни. У нее тогда квартировал Мюрат, и к нему случайно попала эта записка.

Но горячий по натуре князь Багратион, видевший во всем злой умысел иностранцев, уже успел написать графу Аракчееву, что быть с Барклаем он никак не может. Более того, он стал просить о переводе из 2-й Западной армии, «куда угодно, хотя полком командовать в Молдавию или на Кавказ».

И по какой же причине? Да потому, что, согласно Багратиону, вся главная квартира была «немцами наполнена так, что русскому жить невозможно, да и толку никакого нет».

Удивительно, но князь Багратион искренне считал себя русским, а Барклая — немцем. И это тем более удивительно, что Михаил Богданович немцем не был по определению (его дед стал российским подданным аж в 1710 году). А вот дед князя Багратиона (царевич Исаак-бек) переехал из Грузии в Россию лишь в 1759 году, а отец, родившийся в Персии, — еще на шесть лет позже…

Конечно, нелепо сейчас рассуждать на тему, кто был более русским — Барклай или Багратион. Это глупо и неконструктивно. Но дело тут даже не в этом; просто ничто не дает права одному заслуженному генералу столь откровенно грубо отзываться о другом заслуженном генерале.

К сожалению, подобные рассуждения были чужды князю Багратиону, который, кстати, и говорил по-русски с сильным акцентом, и писал с массой грамматических ошибок.

Однажды в приступе гнева он написал:

«Я думал, истинно служу государю и Отечеству, а на поверку выходит, что я служу Барклаю. Признаюсь, не хочу!»

А в другой раз, в письме графу Ростопчину, он пошел еще дальше:

«Надо командовать одному, а не двум. Ваш министр, может, хороший по министерству, но генерал — не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего Отечества… Я, право, с ума схожу от досады».

Естественно, подобные слова рано или поздно дошли до Михаила Богдановича. Не могли не дойти — в условиях царивших при Генеральном штабе интриг и борьбы различных группировок. В результате между двумя заслуженными генералами произошла безобразная сцена.

— Ты немец! — кричал князь Багратион. — Тебе все русское нипочем!

— А ты дурак, — отвечал ему Барклай де Толли, — и сам не знаешь, почему себя называешь коренным русским.

Генерал Ермолов в это время стоял у дверей и никого не пропускал, уверяя, что «командующие очень заняты важным совещанием».

У биографа князя Багратиона Е. В. Анисимова по этому поводу читаем:

«Это невольно вызывает горькую улыбку — ведь оба эти человека: один — прибалтийский немец, выходец из шотландского клана, а другой — потомок грузинского царского рода, в сущности, были великими русскими полководцами, искренне преданными России — своему Отечеству».

К сожалению, слово «немец» оказалось ключевым в судьбе Барклай де Толли.

Вот что пишет по этому поводу генерал-майор, философ и декабрист М. А. Фонвизин:

«При всех достоинствах Барклая де Толли, человека с самым благородным, независимым характером, геройски храброго, благодушного и в высшей степени честного и бескорыстного, армия его не любила за то только, что он — немец! В то время, когда против России шла большая половина Европы под знаменами Наполеона, очень естественно, что предубеждение против всего нерусского, чужестранного, сильно овладело умами не только народа и солдат, но и самих начальников. При том Барклай де Толли с холодной и скромной наружностью был изранен, был с перебитыми в сражении рукою и ногою, что придавало его особе и движениям какую-то неловкость и принужденность; не довольно чисто говорил он и по-русски, и большая часть свиты его состояла из немцев: все это было, разумеется, достаточно в то время, чтобы не только возбудить нелюбовь армии к достойному полководцу, но даже внушить обидное подозрение насчет чистоты его намерений. Не оценили ни его прежних заслуг, ни настоящего искусного отступления, в котором он сберег армию и показал столько присутствия духа и мудрой предусмотрительности».

Тот же М. А. Фонвизин в своих «Записках» рассказывает:

«Барклай де Толли был моложе в чине Багратиона, но как военный министр он брал у него первенство <…> Это ставило Барклая де Толли с Багратионом в странное, неестественное соотношение, и ко вреду всех военных действий могло только раздражать и усиливать их взаимную неприязнь. К тому же сам император хотя уважал Барклая де Толли, но не он один пользовался исключительной доверенностью государя: нескольким лицам в обеих армиях дал он право писать к себе откровенно о военных действиях. Кроме двух главнокомандующих с Александром переписывались начальники штабов обеих армий, генерал Ермолов, граф Сен-При и исправляющий должность дежурного генерала 1-й армии флигель-адъютант Кикин. Все эти лица принадлежали к партии, противной Барклаю де Толли, и в письмах своих к государю не щадили ни нравственный его характер, ни военные действия его и соображения. Против него был и великий князь Константин Павлович, командовавший гвардией, и лица, его окружающие.

Барклай де Толли почти не имел в своей армии приверженцев: все лучшие наши генералы, из которых многие приобрели справедливо заслуженную славу, были или против него, или совершенно к нему равнодушны. Главные недоброжелатели его были: во-первых, начальник его штаба генерал Ермолов, издавна дружный с князем Багратионом, и генерал Раевский, пользовавшийся его доверенностью и имевший на него большее влияние. Ермолов и Раевский (особенно первый) по высоким качествам, отличным способностям и характеру не могли удовлетвориться второстепенными ролями. Оба они с самой блистательной храбростью соединяли военное научное образование и опытность, были пламенные патриоты и обожаемы не только непосредственными подчиненными, но и всей армией. Александр не любил ни того, ни другого, но поневоле уважал их за личные достоинства. За ними на первом плане выставлялись некоторые из корпусных начальников: граф Витгенштейн, Милорадович, Тучков, Багговут, граф Остерман-Толстой, Коновницын, граф Пален, Дохтуров. Артиллеристы: граф Кутайсов, князь Яшвиль; генерального штаба полковники: Толь и Б. Дибич — все это генералы недюженные, в которых личная храбрость была из последних достойнств. Не любя Барклая де Толли, его противники сообщили чувства неприязни своей и войску: не раз во время ночных переходов он, объезжая колоны, слышал ропот на бесконечное отступление, а в гвардейских полках пение насмешливых куплетов на его счет. Но Барклай де Толли не обращал на это внимания и твердо исполнял принятый однажды план: искусным отступлением довлечь Наполеона с его несметной армией в сердце России и здесь устроить ему гибель».

В связи с этим биограф Барклая де Толли С. Ю. Нечаев задается вопросом:

«Если вернуться к событиям перед Смоленском, что было полезнее для той же России — шапкозакидательские настроения бурлящего необузданной энергией князя Багратиона или холодный расчет гиперответственного за порученное ему дело Барклая де Толли?»

Как бы то ни было, историк Н. А. Троицкий уверен, что «стратегическая интуиция и осмотрительность Барклая, побудившие его не удаляться от Смоленска больше чем на три перехода и выставить наблюдательный отряд к Красному, оказали на последующий ход событий важное и выгодное для России влияние».

К сожалению, как пишет историк С. П. Мельгунов, «не Барклай сделался народным героем 1812 года. Не ему, окруженному клеветой, достались победные лавры… А между тем он лучше всех понимал положение вещей, он предусмотрел спасительный план кампании, он твердо осуществлял его, пока был в силах, несмотря на злобные мнения вокруг».

В «Офицерских записках» ординарца князя Багратиона Н. Б. Голицына есть такие слова о своем начальнике:

«Самоотвержение, с каковым он подчинился младшему его по службе генералу Барклаю, доказывает, что он умел заглушить чувства самолюбия, когда дело шло о спасении Отечества и повиновении воле своего государя. И в этом случае не суетное тщеславие руководило им: он уже был осыпан всеми знаками отличия и почестями, которые можно было желать в столь высоком сане; но он поступил, как истинный сын Отечества, и последовал чувству отвержения, которое во времена тяжкого испытания, как тогдашние, облегчает всякое пожертвование».

С одной стороны, ничего себе — «подчинился»! С другой стороны, мы в очередной раз возвращаемся к вопросу о старшинстве двух генералов.

Да, формально князь Багратион был старше Барклая в чине, хотя оба были произведены в генералы от инфантерии в один день и одним приказом от 20 марта 1809 года. Это выглядит смешным, но фамилия Багратион стояла в приказе выше фамилии Барклай де Толли. Просто по алфавиту так получалось, но этого было достаточно, чтобы князь повсеместно заявлял, что он «старее министра по настоящей службе и должен командовать», но, к сожалению, «на сие нет воли государя», а посему, мол, он не может «на то приступить».

Наполеон не ошибался, считая, что русские посчитают защиту Смоленска делом чести. «Солдаты наши желали, просили боя! — вспоминал потом офицер Ф. Н. Глинка. — Подходя к Смоленску, они кричали: „Мы видим бороды наших отцов! Пора драться!“».

Как мы уже говорили, подвиг дивизии генерала Д. П. Неверовского позволил русским армиям вовремя подойти к Смоленску.

Рано утром, 4 (16) августа, начались бои за город.

Здесь общее количество русских войск после соединения двух армий составляло примерно 125 000 человек. Им противостояла 175-тысячная французская армия. Но это — теоретически. На практике же непосредственно оборону Смоленска взял на себя Барклай де Толли, а князь Багратион очень скоро отошел по Московской дороге, со всей своей армией остановился у Валутиной горы и мог только слышать грохот сражения за Смоленск.

Фактически сражение за Смоленск превратилось в арьергардный бой с целью задержать противника и нанести ему как можно больший урон.

Почему? Да потому, что позиция для генерального сражения в районе Смоленска была невыгодной для русской стороны.

«Из-за постоянно возникавших проектов наступления было упущено время для подготовки хорошей позиции, на которой можно было бы принять оборонительное сражение; теперь, когда русские вновь были вынуждены к обороне, никто не отдавал себе ясного отчета, где и как следует расположиться. По существу, отступление немедленно должно было бы продолжаться, но Барклай бледнел от одной мысли о том, что скажут русские, если он, несмотря на соединение с Багратионом, покинет без боя район Смоленска, этого священного для русских города»[11].

Когда непосредственно в Смоленске было еще не так много русских войск[12], Наполеон легко мог взять город. Но он не сделал этого, так как не сам Смоленск был его целью. Ему необходимо было победоносное генеральное сражение.

Для этого Наполеон, только и мечтавший о таком сражении, которое положило бы конец затягивающейся войне, решил не препятствовать соединению обеих русских армий.

С раннего утра 5 (17) августа все наполеоновские войска стояли в ружье, за исключением 8-го корпуса генерала Жюно, который сбился с дороги и явился уже вечером с измученными войсками, больной, и не принимал участия в деле.

И все же, не дождавшись выхода русских войск на бой «в чистом поле», Наполеон вынужден был отдать приказ о штурме Смоленска.

Детали сражения под Смоленском уже много раз описывались в различных исторических книгах, и нам нет необходимости делать это. Скажем лишь, что ночь с 5 (17) на 6 (18) августа Барклай де Толли провел под открытым небом в раздумьях, а на другой день, несмотря на бурные протесты импульсивного князя Багратиона, он принял решение не рисковать более и дал приказ основным силам отступать по Московской дороге.

К этому времени в ходе борьбы за Смоленск «потери русских составили свыше 11 тысяч человек», а «убыль в рядах Великой армии была, по русским исчислениям, около 14 тысяч человек, по французским данным — 6–7 тысяч человек».

Подобное вполне укладывалось в план Барклая, состоявший в том, чтобы «задержать противника и нанести ему как можно больший урон».

Важно отметить, что решение Барклая об отступлении было как нельзя более своевременным, ибо в результате ожесточенного артиллерийского обстрела (французы установили против города около ста орудий) бревенчатые предместья Смоленска оказались в огне и оборонять их стало практически невозможно. К тому же, как известно, сгоревший город оборонять нет никакой целесообразности.

Генерал М. И. Богданович утверждает, что Барклай, «принимая на себя оборону Смоленска, уже имел в виду дальнейшее отступление».

С другой стороны, «вулканический» князь Багратион, напротив, хотя формально и подчинился Барклаю, но полагал, что «должно было отстаивать Смоленск до последней крайности».

Его аргументация, как мы уже знаем, была проста до неприличия: «Неприятель <…> есть сущая сволочь <…> Мой маневр — искать и бить! <…> Войска их шапками бы закидали».

В соответствии с этими «мудрыми» установками, уже 5 (17) августа он начал писать жалобы на Барклая, обвиняя его во всех смертных грехах и утверждая, что Смоленск представляет собой «немалую удобность к затруднению неприятеля», а также «к нанесению ему важного вреда». Он даже договорился до того, что «при удержании Смоленска еще один или два дня неприятель принужден был бы ретироваться».

«Читая подобные рассуждения, — недоумевает историк С. Ю. Нечаев, — начинаешь думать, что князь Багратион, не видевший никаких иных способов ведения операций, кроме наступательных, не слишком хорошо представлял себе реальное положение дел под Смоленском. Ну, в самом деле, о каком отступлении французов могла в тот момент идти речь?»

А реальное положение дел было таково (и это четко отражает в своих «Записках» генерал Ермолов), что «несправедливо было бы упрекать генерала Барклая де Толли отступлением. При Смоленске видно было превосходство сил неприятельских, и точнейшие полученные сведения делали его необходимым».

Как утверждает биограф Багратиона Е. В. Анисимов, князь «имел серьезный недостаток как полководец и человек — в какой-то момент он оказывался не в состоянии взвешенно и хладнокровно проанализировать ситуацию, в которой оказывались другие, и торопился с осуждением: он не хотел и допустить, что в своем поведении Барклай руководствуется иными мотивами, кроме трусости, бездарности, нерешительности или измены».

Наблюдая за продолжавшейся не первый день напряженностью в отношениях двух командующих армиями, некоторые русские генералы делали все, чтобы подтолкнуть князя Багратиона к еще более решительным действиям, направленным против Барклая. Особенно в этом смысле старался А. П. Ермолов, по словам историка В. М. Безотосного, «державший нити многих интриг в своих руках».

Историк С. П. Мельгунов пишет: «Вокруг него (Барклая де Толли. — Ред.) кишела зависть и борьба. „Всякий имел что-нибудь против Барклая, — вспоминает генерал Левенштерн, — сам не зная почему“. Все действия главнокомандующего критиковались; без „всякого стеснения“ обсуждались его „мнимые ошибки“. Действительно, против Барклая в полном смысле слова составился какой-то „заговор“, и заговор очень внушительный, судя по именам, в нем участвующим».

Этот «генеральский заговор» — пусть он и не выливался ни в какие организационные формы — но выражался в некоем единодушном суждении о «непригодности» главнокомандующего 1-й армией и в требованиях заменить его Багратионом.

Присутствие царя в армии еще как-то их сдерживало. Но вот после приказа об оставлении Смоленска недовольные стали вполне открыто говорить «о том, чтобы силой лишить Барклая де Толли командования».

Конечно же у них хватило ума даже не пытаться сделать это, «ведь подобное поползновение было бы равносильно покушению на власть самого императора, ибо только он имел право назначать и смещать командующих армиями».

И все же настал день, когда «заговорщики» направили к Михаилу Богдановичу молодого генерал-майора А. И. Кутайсова с тем, чтобы он передал ему их недовольство и пожелание продолжать оборону Смоленска.

Биограф Барклая С. Ю. Нечаев по этому поводу пишет:

«Выбор был сделан не случайно: Александр, сын Ивана Павловича Кутайсова (турецкого мальчика по имени Кутай, взятого в плен русскими солдатами при штурме Бендер, ставшего камердинером и брадобреем императора Павла, а потом — графом, кавалером ордена Святого Андрея Первозванного), был всеобщим любимцем и к тому же обладал редким красноречием.

И Михаил Богданович искренне любил Кутайсова, а любви его удостаивались весьма немногие».

Короче говоря, Барклай сразу же понял, почему именно Кутайсова прислали к нему, а посему спокойно выслушал молодого человека, а потом столь же спокойно ответил ему:

— Пусть всякий делает свое дело, а я буду делать свое.

Утром 6 (18) августа, в то самое время, когда армия Барклая де Толли, очистив Смоленск, расположилась к северу от Санкт-Петербургского предместья, армия Багратиона шла по Московской дороге в направлении Соловьевой переправы.

По мнению историка войны 1812 года Н. А. Полевого, «отступление было решено Барклаем де Толли еще накануне вечером: он видел невозможность победы, не хотел из Смоленска сделать нового Ульма[13] и решил отступить. Мысль, что отступление должно кончиться в Москве, не приходила ему в голову; он полагал, что по дороге от Смоленска найдется выгодная позиция, где можно остановиться и дать битву; надлежало только обеспечить отступление».

Примерно о том же самом свидетельствует и участник войны князь Н. Б. Голицын:

«Не входило в план главнокомандующего Барклая де Толли дать генерального сражения, но ему необходимо было удержать на несколько времени Смоленск за собою, для того чтобы армия могла совершить свое дальнейшее отступление».

По словам генерала М. И. Богдановича, «Барклай де Толли, видя приготовления неприятеля к устройству мостов на Днепре, не мог долее оставаться на позиции, занятой им к северу от Смоленска, а должен был перевести, как можно поспешнее, свои войска с Петербургской на Московскую дорогу. Для достижения этой цели ему следовало воспользоваться моментом, когда французы еще не успели навести мостов».

В самом деле, если бы Наполеон успел совершить фланговый бросок через Днепр южнее города именно 6 августа, отступление вверенной Барклаю армии стало бы весьма проблематичным. Этот обходной маневр Наполеон поручил вестфальскому корпусу генерала Жюно, и допустить окружения было никак нельзя. Именно поэтому Барклай и решился, довольствуясь кровопролитным уроком, данным противнику в Смоленске, совершить перевод своей армии с Петербургской на Московскую дорогу, на которую она должна была выйти у деревни Лубино, чтобы потом двинуться к Соловьевой переправе и восстановить контакт с ушедшим далеко вперед князем Багратионом.

Это движение Барклая было одним из самых сложных за всю войну, ибо оно совершалось на виду у неприятеля. Потом многие военные историки и теоретики будут утверждать, что оно сделало «величайшую честь» военному таланту Михаила Богдановича, потому что «никогда еще русская армия не подвергалась большей опасности, и из этой сложнейшей ситуации Барклай де Толли вывел ее без потерь».

Отметим, что, отдав все необходимые распоряжения, сам Михаил Богданович, которого, как мы помним, генерал Ермолов несправедливо называл «нетвердым в намерениях» и «робким в ответственности», ушел из Смоленска с последним отрядом.

Оставление Смоленска привлекло на город «все роды бедствий» и превратило «в жилище ужаса и смерти».

Смоленск пылал. Пламя пожара освещало путь русским войскам. Вместе с войсками покидали город и его жители.

Естественно, князь Багратион был буквально вне себя, и он написал графу Аракчееву следующее, полное праведного возмущения письмо, явно предназначенное для передачи императору Александру:

«Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место понапрасну бросили. Я, с моей стороны, просил лично его убедительнейшим образом, наконец, и писал, но ничто его не согласило. Я клянусь всей моей честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он бы мог потерять половину армии, но не взять Смоленска. Войска наши так дрались и так дерутся, как никогда. Я удержал с пятнадцатью тысячами более тридцати пяти часов и бил их; но он не хотел остаться и четырнадцать часов. Это стыдно, и пятно армии нашей, а ему самому, мне кажется, и жить на свете не должно. Ежели он доносит, что потеря велика, — неправда; может быть, около четырех тысяч, не более, но и того нет. Хотя бы и десять, как быть, война! Но зато неприятель потерял бездну».

Как видим, «под влиянием досады и гнева на Барклая Багратион вольно или невольно искажал действительность и представлял своим влиятельным адресатам ситуацию, прямо скажем, в превратном виде»[14].

А ведь Барклай, по словам М. А. Фонвизина, «при равных с князем Багратионом достоинствах, имел более его познаний в военных науках, мог искуснее его соображать высшие стратегические движения и начертать план военных действий».

Соответственно Барклай не раз объяснял Багратиону смысл своих действий. Он писал ему:

«Весьма хорошо и полезно было бы удерживать Смоленск; но сей предмет не должен, однако же, нас удерживать от важнейших предметов: то есть сохранения армии и продолжения войны».

Сказано не очень складно, но весьма верно. Однако, похоже, смысл слов Михаила Богдановича уже давно не интересовал князя Багратиона. Он уже вел с военным министром войну на полное уничтожение, не понимая, что ненависть — это сила бессилия.

И вот в этот-то момент в приказе по армиям было объявлено о прибытии Его Светлости князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова.

В своем труде, составленном для личного пользования императора Александра (под названием «Изображение военных действий 1812 года» он был опубликован в 1912 году), Барклай де Толли так описывает свою деятельность утром 17 (29) августа:

«17-го прибыли сюда [в Царево-Займище. — Авт.] обе армии; расположенные в небольшом пространстве, имели перед собой открытое место, на коем неприятель не мог скрывать своих движений; в 12 верстах от сей позиции была другая, позади Гжатска, найденная также удобной. Милорадович донес, что прибудет 18-го к Гжатску с частью своих резервов. Все сии причины были достаточны к уготовлению там [то есть у Царево-Займища. — Авт.] решительного сражения; я твердо решился на сем месте исполнить оное».

Однако он тут же делает следующую оговорку: «В случае неудачи мог я удержаться в позиции при Гжатске».

Все это говорит о том, что решение Барклая было не таким уж и твердым, и он был вполне склонен отступить на новую позицию к Гжатску, где можно было соединиться с подкреплением генерала М. А. Милорадовича.

Офицер квартирмейстерской части А. А. Щербинин в своих «Записках о кампании 1812 года» рассказывает о событиях у Царево-Займища так:

«Приходим в лагерь под Царево-Займищем — речка с чрезвычайно болотистыми берегами находится непосредственно позади линий наших. Слишком опасно принять сражение в такой позиции. Не менее того Барклай на то решиться хочет. Толь до такой степени убежден был в опасности этого лагеря, что бросается перед Барклаем на колени, чтобы отклонить его от намерения сражаться здесь. Барклай не внимает убеждениям своего обер-квартирмейстера, но вдруг извещают о прибытии генерала Кутузова».

Получив рескрипт императора о назначении М. И. Кутузова, Михаил Богданович в тот же день ответил Александру:

«Всякий верноподданный и истинный слуга государя и Отечества должен ощущать истинную радость при известии о назначении нового главнокомандующего, который уполномочен все действия вести к одной цели. Примите, всемилостивейший государь, выражение радости, которой я исполнен! Воссылаю мольбы, чтобы успех соответствовал намерениям Вашего Величества. Что касается до меня, то я ничего иного не желаю, как пожертвованием жизни доказать готовность мою служить Отечеству во всяком звании и достоинстве».

Биограф Барклая С. Ю. Нечаев уверен, что эти слова Михаила Богдановича «никого не должны вводить в заблуждение — особую радость при назначении нового начальника редко кто испытывает».

В этом смысле Барклай не был исключением. Он «был порясен и унижен этим актом». Дело в том, что он и без того очень «тяжело переживал ряд непрерывных обид до Царево-Займища, и вдруг новое, страшное оскорбление, этот внезапный удар».

Генерал Ермолов в своих «Записках» потом рассказывал, что «с удивлением видел слезы на глазах его, которые он старался скрыть».

Барклаю можно только посочувствовать; и нетрудно понять, что для того, чтобы довести столь мужественного и терпеливого человека до такого состояния, «сильны должны быть огорчения».

Кстати сказать, примерно в это же время Барклай написал императору Александру:

«Успех докажет, мог ли я сделать что-либо лучшее для спасения государства».

К сожалению, в русской армии участь «чухонца» Барклая уже давно была решена. Но вот кем его было заменить?

Хорошо известно, что Александр I не любил М. И. Кутузова, но политик в императоре всегда брал верх над человеком. А посему, испытывая крайнюю неприязнь к Михаилу Илларионовичу, он поручил решить вопрос о главнокомандующем специально созданному для этого Чрезвычайному комитету. В него вошли шесть человек: генерал-фельдмаршал граф Н. И. Салтыков (председатель Государственного Совета и Комитета министров), члены Государственного совета граф А. А. Аракчеев, граф В. П. Кочубей и князь П. В. Лопухин, генерал от инфантерии С. К. Вязьмитинов и министр полиции А. Д. Балашов.

На свое заседание Чрезвычайный комитет собрался 5 (17) августа 1812 года в доме графа Салтыкова. В тот день обсуждались несколько кандидатур: генерала от кавалерии графа Л. Л. Беннигсена, генерала от кавалерии графа П. А. Палена (он уже много лет находился в отставке), генерала от инфантерии князя П. И. Багратиона и генерала от кавалерии А. П. Тормасова. Лишь пятым был назван М. И. Кутузов, но именно его кандидатура была признана единственно достойной такого высокого назначения.

Члены Чрезвычайного комитета «долго колебались в выборе», но имя Кутузова «соединило все голоса».

В тот же день Чрезвычайный комитет представил свою рекомендацию императору. В документе говорилось, что «бывшая доселе недеятельность в военных операциях происходит от того, что не было над всеми действующими армиями положительной единоначальной власти».

Относительно Барклая де Толли было сказано, что «главнокомандующий 1-й Западной армией, соединяя вместе с сим постом и звание военного министра, имеет по сему случаю распорядительное влияние на действия прочих главнокомандующих; но как он, будучи в чине моложе их, то, может быть, и сие самое стесняет его в решительных им предписаниях».

После этого утверждалось, что «назначение общего главнокомандующего армиями должно быть основано, во-первых, на известных опытах в военном искусстве, отличных талантах, на доверии общем, а равно и на самом старшинстве», а посему Чрезвычайный комитет единогласно предлагал генерала от инфантерии князя М. И. Кутузова. При этом Барклаю предлагалось «остаться при действующих армиях под командой князя Кутузова, но в таком случае сложить звание и управление Военного министерства». В противном же случае он мог «сдать командование 1-й Западной армией, кому от князя Кутузова приказано будет», и «возвратиться по должности военного министра в Санкт-Петербург».

В завершение, однако, говорилось, что «в обоих случаях, если бы военный министр Барклай де Толли согласился остаться в действующей армии или возвратился бы в Санкт-Петербург, то все же следует уволить его от звания военного министра, предоставя в обоих случаях полное управление сим министерством управляющему уже и ныне департаментами оного генерал-лейтенанту князю Горчакову».

«Обстоятельства назначения М. И. Кутузова главнокомандующим принято представлять так: народ и дворянство потребовало, и император Александр в конце концов согласился. Однако эта версия документально ничем не подтверждается. Скорее всего главную роль в этом назначении сыграли совсем другие причины»[17].

Да, в армии бушевали «антибарклаевские» настроения, возглавляемые князем Багратионом. Но члены «генеральской оппозиции» вовсе не просили императора о назначении М. И. Кутузова (они лишь требовали немедленного отстранения «изменника» Барклая). Но князя Багратиона назначить главнокомандующим было нельзя, ибо мнение о нем императора было однозначным: он «ничего не понимает в стратегии».

А чего, например, стоила кандидатура цареубийцы графа Петера-Людвига фон дер Палена? Мало того, что это был человек «вероломный и безнравственный», так он еще и «18–20 лет не видел неприятеля».

А урожденный Левин-Август фон Беннингсен, начинавший службу в ганноверской пехоте и не раз битый Наполеоном? Чем он был менее «немцем», чем Барклай де Толли, не имевший к немцам ни малейшего отношения?

Конечно же, по сравнению со всеми ними, Кутузов был «исконно русский барин, из древнего русского дворянского рода», и «почтенным аристократам Чрезвычайного комитета должна была импонировать феодальная состоятельность Кутузова».

К тому же Кутузов имел титул Светлейшего князя, о чем не мог и мечтать тот же Александр Петрович Тормасов, исключительно русский и вполне заслуженный генерал…

А может быть, все дело заключалось в том, что большинство членов Чрезвычайного комитета принадлежало к «масонскому братству»?

Дело в том, что в те времена в масонские ложи входили многие сановные и влиятельные люди. Масонами были Сперанский, Суворов, Нарышкины, Голицыны, Трубецкие… Особой реакционностью среди масонов отличался Павел Иванович Голенищев-Кутузов, старший сын адмирала И. Л. Голенищева-Кутузова и родственник Михаила Илларионовича.

Высокопоставленным масоном был и М. И. Кутузов.

В книге Н. И. Макаровой «Тайные общества и секты» читаем:

«Первое прикосновение Кутузова к таинствам Ордена свершилось в 1779 году в Регенсбурге, в ложе „К трем ключам“ <.. > Путешествуя по Европе, он вошел также в ложи Франкфурта и Берлина, а по возвращении в Россию в 1783 году „посвященные на берегах Невы признали его своим“ <… >

На основании некоторых косвенных указаний можно предполагать, что Кутузов был членом шотландской ложи „Сфинкса“. Он дошел до высоких степеней и был влиятельным и необходимым членом братства вольных каменщиков, его постоянной опорой».

Кутузов, по словам масонов, «пришел искать в лоне ордена сил для борьбы со страстями и ключа от тайн бытия».

Его рвение за границей было отмечено. Утверждается, например, что «при посвящении в седьмую степень шведского масонства Кутузов получил орденское имя „Зеленеющий лавр“ и девиз „Победами себя прославить“. И орденское имя, и девиз, по словам одного из историков масонства, оказались пророческими».

Итак, Кутузов стал масоном в 1779 году, то есть в 34-летнем возрасте. Впрочем, М. А. Голденков называет иную дату. Он пишет о том, что после тяжелого ранения Кутузов был отправлен на лечение в Германию, и там ему предложили «вступить в тайную масонскую ложу, популярнейшую у всего высшего дворянства в Европе того времени. Так, в 1776 году Кутузова посвятили в масонское братство и даже сделали главой масонской ложи „К трем ключам“, куда он вступил в городе Регенсбург». По его словам, Михаил Илларионович «с удовольствием окунулся в таинства масонского подпольного мира».

В. С. Брачев в своей книге «Масоны и власть в России» отмечает:

«В масонском ордене Кутузов занимал высокое место у кормила ордена и постоянно был опорою вольнокаменщического братства. Не подлежит сомнению, что сила сплоченного масонского братства, в свою очередь, способствовала назначению Кутузова предводителем наших вооруженных сил в борьбе с Великой армией».

Б. П. Башилов в своей «Истории русского масонства» развивает масонскую версию назначения Кутузова.

«Еще в 1807 году, — пишет он, — Барклай де Толли говорил известному историку Нибуру, что, если бы ему пришлось быть во время войны главнокомандующим, он бы завлек французскую армию к Волге и только там дал генеральное сражение. Когда Барклай де Толли оказался главнокомандующим, он так и поступил. Дождавшись соединения русских армий, он решил их вести к Москве.

Доброжелатели Наполеона из кругов „французской партии“ поняли, чем грозит Наполеону этот верный замысел Барклая де Толли и начали против него клеветническую кампанию. Его начали обвинять в измене.

Масонам французской ориентации необходимо было во что бы то ни стало удалить Барклая. Дело было в том, что „немец“ Барклай <…> примыкал к… „русской партии“, возглавляемой Аракчеевым. Барклая необходимо было оклеветать и во что бы то ни стало добиться его удаления с поста главнокомандующего и поставить „своего“. Этого удалось добиться. Барклай был смещен и на его место назначен Кутузов, масон высоких степеней».

Назначение Кутузова главнокомандующим состоялось 5 (17) августа, однако Александр I, недолюбливавший «старую лисицу» Кутузова за склонность к интриганству и угодливость, колебался еще три дня, и только 8 (20) августа утвердил постановление Чрезвычайного комитета.

На самом деле устранение Барклая де Толли вовсе не было уступкой императора Александра «единодушному желанию». Подобными ссылками на то, к чему якобы «взывали все», он лишь прикрывал «закулисное, но достаточно жесткое давление враждебной ему [Барклаю. — Авт.] генеральской оппозиции».

Как бы то ни было, в самом факте назначения Кутузова главнокомандующим и по сей день для историков остается много неясного. Известно, например, что император «писал Барклаю де Толли, что Кутузова он назначил главнокомандующим вопреки собственным убеждениям».

Известно также, что, уже назначив Кутузова, император встретился с Жаном-Батистом Бернадоттом (бывшим наполеоновским маршалом, усыновленным королем Швеции и ставшим в 1810 году наследником престола) и предложил ему стать главнокомандующим над всеми русскими армиями.

В связи с этим интересно посмотреть, а кто же такой был этот самый Кутузов и почему Александр I назначил его «вопреки собственным убеждениям»?

Более того, есть и другие вопросы. Например, за какие заслуги он получил чин фельдмаршала? И почему его до сих пор почитают «великим полководцем и спасителем Отечества»?

А ведь началось все, похоже, со слов товарища Сталина, назвавшего Михаила Илларионовича «нашим гениальным полководцем», который ни мало ни много — «загубил Наполеона и его армию при помощи хорошо подготовленного контрнаступления».

Вслед за этим «неутомимые полковники» П. А. Жилин и Л. Г. Бескровный «сочинили две практически идентичные по выводам книжки с идентичным названием „Контрнаступление Кутузова“ (до этого ни о каком контрнаступлении речь не шла, да и термина самого не существовало). Кстати, еще раньше появился орден Кутузова. Дело в том, что Сталину необходимо было оправдать ужасающее отступление 1941 года, а „оправдание“ текущего политического момента, как правило, происходит за счет извечной придворной, интеллигентно выражаясь, куртизанки — истории»[18].

Мнение это, возможно, и слишком резкое. А может быть, и не слишком. Чтобы разобраться, попробуем проследить поэтапно полководческий путь М. И. Кутузова. И начнем, пожалуй, с Аустерлица.

В 1805 году была сформирована очередная антифранцузская коалиция, в которую вошли Россия, Англия, Австрия, Швеция и Неаполитанское королевство. Была собрана большая армия, которая должна была восстановить на французском престоле династию Бурбонов, и Кутузов, благодаря обширным связям в Санкт-Петербурге, сумел выхлопотать себе командование над самым многочисленным из русских корпусов.

После капитуляции австрийской армии генерала Мака под Ульмом Наполеон мог обратить всю свою энергию против приближавшегося Кутузова.

У того в этот момент было 36 000 солдат и офицеров, которые подошли к Браунау, чтобы соединиться там с 22 000 австрийцев.

Но так уж получилось, что с падением Ульма положение русской армии «из вполне благополучного неожиданно превратилось в весьма неблагоприятное».

Став мишенью для Наполеона, Кутузов начал отступать по долине Дуная. Благодаря немалым жертвам среди солдат и офицеров арьергарда, ему удалось избежать окружения и даже соединиться с некоторыми русскими резервами и австрийскими частями.

Теперь все надежды были на подход корпуса Ф. Ф. Буксгевдена, а также на пробуждение мужества у робкого короля Пруссии.

Кутузов отступал вдоль правого берега Дуная. В результате 19 ноября (1 декабря) 1805 года у союзников собралось 87 000 солдат и офицеров при 318 орудиях, а у Наполеона было лишь 75 000 человек. Артиллерийских орудий у французов также было меньше — всего 145 единиц.

Несмотря на это, на военном совете в городке Ольмюц Кутузов «не исключал даже возможности отвести союзные войска к Карпатам».

Весьма странный способ восстановления Бурбонов на французском престоле, не правда ли? Естественно, генералы не поняли Кутузова, и он вынужден был согласиться с мнением большинства о переходе в наступление. Но как же ему не хотелось этого делать, как же он не хотел искать сражения с Наполеоном!

Конечно же, Кутузов, «верный своей медлительной стратегии, предпочел бы подождать подкреплений»[19].

Однако нетерпеливый император Александр I желал атаковать. Он даже прилюдно попенял Кутузову:

— Михаил Илларионович, что же вы нейдете вперед, ведь мы здесь не на параде на Царицыном лугу, где не начинают, пока не подойдут все войска.

В конечном итоге решающее столкновение произошло у Аустерлица, но распоряжался там не Кутузов, а австрийский генерал Франц Вейротер, идея которого заключалась в обходе армии Наполеона с правого фланга. При этом, правда, сильно ослаблялся центр позиции союзников…

Споры в штабе союзных войск шли немалые. А что же Михаил Илларионович? По воспоминаниям участников тех событий, «Кутузов проспал в кресле все время заседания».

В самой же трагической для русских битве при Аустерлице Кутузов «не позаботился о тактической разведке силами легкой кавалерии, не воспользовался услугами лазутчиков, не провел лично и с помощью своего штаба рекогносцировку 19 ноября, не учел открытую факельную демонстрацию французов в ночь с 19-го на 20-е. Ведь все эти действия входили в его прямые обязанности при любом варианте решения стратегических вопросов. В итоге оказалось, что русское командование не знало о том, что французы перешли ручей и уже стоят в боевой позиции, готовые к удару, в то время как русские и австрийцы двинулись на них походным порядком. В какой-то момент, писал Ермолов, войска неприятеля были удивлены этим „странным явлением, ибо трудно предположить, чтобы могла армия в присутствии неприятеля, устроенного в боевой порядок, совершать подобные движения, не имея какого-нибудь хитрого замысла“. Увы! Не было никакого хитрого замысла, были безответственность и непрофессионализм, проявленные и главной квартирой, и главнокомандующим, и командирами колонн»[20].

Ночью накануне сражения Кутузов обратился к обергофмаршалу Н. А. Толстому:

— Вы должны отговорить императора, потому что мы проиграем битву наверное.

«Наверное» — в данном случае, это не предположение. Это утверждение. То есть Кутузов был уверен в том, что битва будет проиграна наверняка. Но приближенный к Александру граф Толстой тогда ответил:

— Мое дело — соусы и жаркое; а ваше дело — война, занимайтесь же ею.

В итоге утром 20 ноября (2 декабря) 1805 года Кутузов «из человекоугодничества согласился приводить в исполнение чужие мысли, которые в душе не одобрял».

Проще говоря, он приказал начать обходной маневр, а Наполеон нанес главный удар в плохо защищенный центр противника, а затем в тыл обходным колоннам. Результатом этого стал жестокий разгром, которому подверглась русская армия.

Писатель и историк Н. А. Полевой оценивает потери сторон следующим образом:

«Союзная армия, разрезанная в центре, громимая французами, после неимоверных усилий храбрости, начала отступление, и темнота ночи прекратила бой, в коем погибли 21 000 русских и 6000 австрийцев. Французы потеряли до 12 000 и забрали более 130 пушек».

Как видим, союзники потеряли в два с лишним раза больше солдат и офицеров, чем французы. Безвозвратно была потеряна треть армии и почти половина орудий. И не бывает так, чтобы в подобном никто не был виноват.

Историк Е. В. Анисимов по этому поводу пишет:

«Всем было очевидно, что Кутузов как военачальник показал себя в этом сражении с наихудшей стороны. Будь он главнокомандующим турецкой армией, султан послал бы ему шелковый шнурок, на котором потерпевшему такое поражение полководцу надлежало повеситься, не дожидаясь позорной казни. А гуманный Александр лишь наградил Кутузова вместо Георгия орденом Святого Владимира 1-й степени».

Конечно, австрийцы показали себя при Аустерлице не с лучшей стороны, но при многих других неблагоприятных обстоятельствах, приведших к поражению, вина М. И. Кутузова была очень велика, что бы ни говорили о неумелых австрийцах, гении Наполеона и т. д.

Общее мнение в русской армии осуждало Кутузова за то, что, видя ошибочные распоряжения доверенных при императорах Александре и Франце лиц, «не опровергал он упорно действий их всеми доводами, почерпнутыми из многолетней опытности и глубокого разума его».

Впоследствии, после победы над Наполеоном в 1814 году, император Александр, вспоминая дни Аустерлица, говорил: «Я был молод и неопытен. Кутузов говорил мне, что нам надобно действовать иначе, но ему следовало быть в своих мнениях настойчивее».

«Впрочем, у Кутузова оставался в запасе решительный ход — подать в отставку, как это чуть позже, во время военных действий с французами в 1806 году, сделал фельдмаршал Каменский. Но Кутузов так не поступил — он не был ни целеустремленным и волевым, как Суворов, ни взбалмошным и резким, как Каменский. Кутузов принадлежал к совершенно иному типу людей — дипломатичных, уклончивых, бесконфликтных»[21].

Кстати сказать, он и поражение-то при Аустерлице умудрился представить императору весьма странным (далеким от действительности) образом: типа русские войска «почти до самой полночи стояли ввиду неприятеля», а тот «не дерзал уже более возобновлять своих нападений».

Удивительно, но это было написано про сражение, в котором его солдаты пытались спастись по льду, но лед стал трескаться и ломаться, когда Наполеон приказал 25 орудиям стрелять по нему, и этот обстрел стал причиной гибели нескольких тысяч несчастных, утонувших в ледяной воде.

А вот как «дипломат» Кутузов оценил потери сторон при Аустерлице: урон русской армии, согласно его донесению императору, «не доходит до 12 000», а у Наполеона — «простирается до 18 000».

Кто-то называет это «робостью характера Кутузова», кто-то — «его привычками придворного». А вот историк Е. В. Анисимов делает следующий вывод:

«Несомненно, отмеченная робость главнокомандующего была особого свойства, она проявлялась в отношениях с императором и двором. Он заботился о своем положении при дворе и дорожил мнением о себе государя, думал о своем благополучии и престиже. Есть немало свидетельств такого, рассчитанного до мелочей, поведения Кутузова».

Да и после ужаса Аустерлица Кутузов повел себя как истинный «дипломат» — в январе 1806 года он написал жене о своем желании вернуться в Санкт-Петербург, но просил ее, чтобы она устроила это следующим образом: «Я бы желал, чтобы государь меня сам позвал, это бы было приятнее в рассуждении публики».

Кстати сказать, в обществе суждение о Кутузове как о льстивом царедворце очень скоро стало общепринятым. Например, посол Сардинского короля Жозеф де Местр сообщал в одном из своих писем: «Кутузов весьма хорош, если, конечно, императора не будет в армии, иначе он обратится просто в царедворца, думающего лишь об угождении повелителю, а не о войне. Таковой характер особливо опасен в России, где влияние государя совсем иное, чем в других странах».

Вот и при Аустерлице ничего иного от «типичного царедворца» ждать не приходилось: он «не решился отстаивать свое вполне разумное мнение, а поплыл по течению, которое и привело русскую армию к одному из крупнейших поражений в ее истории»[22].

Главнокомандующий не должен все контролировать лично, и он не обязан лично водить войска в атаку. Для этого в армии есть другие люди. Но он несет моральную и военную ответственность за подготовку и выполнение всей операции. Это очевидно. И пусть диспозиция австрийского генерала Вейротера при Аустерлице была ошибочной, «но, даже исполняя ее, можно было избежать множества ошибок, сделанных как накануне битвы, так и в ходе ее, причем не только по вине австрийских генералов или русских придворных. Ведь они же не мешали Кутузову организовать эффективную разведку или лично провести рекогносцировку поля будущего сражения, как это сделал Наполеон. Вряд ли австрийские генералы могли возразить русскому главнокомандующему, если бы он настаивал на более разумном формировании колонн и четком плане их передвижения в начале операции, — тогда бы утром, выходя из лагеря, войска не начали сталкиваться друг с другом <…> Демонстративно устранившись от руководства всеми войсками и присоединившись к одной из наступающих колонн, Кутузов даже на этом участке действовал неудачно»[23].

И при этом в манере, которая очень скоро станет признаком его «фирменного стиля», Кутузов полностью сложил с себя ответственность за поражение. Вот, например, что он писал своей жене:

«Ты слышала, конечно, об наших несчастьях. Могу тебе сказать в утешение, что я себя не обвиняю ни в чем, хотя я к себе очень строг».

За разъяснением причин подобного поведения «очень строгого к себе» полководца имеет смысл обратиться к «Запискам» генерала А. Ф. Ланжерона, который на протяжении почти всех кампаний находился при нем. Он, в частности, пишет, что Кутузов участвовал во многих сражениях и имел большой опыт, но «все эти качества были парализованы в нем нерешительностью и ленью физической и нравственной, которая часто и была помехой в его действиях».

В 1808 году Кутузов был отправлен в Молдавскую армию, но он, будучи до того главнокомандующим, «тяготился своим назначением» и вскоре определен был в Вильно военным губернатором.

Кутузова фактически уволили из армии и отослали «заведовать гарнизоном в Литву». К сожалению, подобная оценка не является преувеличением, ибо, когда генерал от инфантерии стал губернатором, «только два батальона внутренней стражи были в его распоряжении».

В Вильно, «вдали от ратного стана», он занимался тем, что «давал блестящие праздники и на закате дней своих страстно еще обожал прекрасный пол»[24].

Однако судьба Кутузову явно благоволила: молодой командующий русскими войсками на турецком фронте Николай Михайлович Каменский неожиданно заболел и умер в мае 1811 года, а его обязанности поручили исполнять «старшему по званию», то есть Михаилу Илларионовичу. При этом император Александр именем Отечества убеждал Кутузова употребить все усилия для заключения мира с Портой.

Подписание мира было крайне важно в связи с надвигавшейся войной с Наполеоном, однако Кутузов, доводя правительство до «крайней степени раздражения», умудрился почти год оставаться в бездействии.

Что же мешало «герою Аустерлица»? Есть мнение, что, помимо вышеперечисленных черт характера, ему мешала заключить столь важный для России мир боязнь назначения в группировку, противостоящую Наполеону.

Вот, например, что он писал жене 18 апреля 1812 года:

«Ежели Бог даст, что сделаю мир, то боюсь, допустят ли меня до Петербурга. Впрочем, кажется, что мне при армии делать нечего. Места, слава Богу, заняты достойными людьми».

Каковы бы ни были реальные мотивы Кутузова, взбешенный император Александр в конце концов убрал его с поста командующего и назначил на это место адмирала П. В. Чичагова. Объясняя отставку Кутузова, Александр заявил:

«Мир с Турциею не подвигается; неистовства войск наших в Молдавии и Валахии раздражили жителей; ко всему этому присоединяются беспечность и интрига. Кроме того, я не думаю, чтоб теперешний главнокомандующий, виновник этих бедствий, был способен получить результаты, для которых потребны: энергия, сила воли и поспешность в исполнении».

Павел Васильевич Чичагов происходил из древнего княжеского рода и был сыном прославленного адмирала Василия Яковлевича Чичагова, умершего в апреле 1809 года.

«Адмирал Павел Чичагов был уже тем „не любезен“, что первым и единственным осудил коррупцию в Дунайской армии Кутузова»[25].

Это и неудивительно, ведь, отправляя Чичагова на юг, император Александр сказал ему следующие слова: «Я вам не даю советов, зная, что вы злейший враг произвола».

Прибыв в Бухарест, Чичагов быстро обнаружил злоупотребления со стороны Кутузова. В его армии «процветало воровство, а потери в личном составе из-за болезней были сопоставимы с боевыми. Чичагов доложил об этом высочайшему начальству. Впрочем, особого шума чичаговский доклад не произвел. Однако это разоблачение вскоре аукнулось адмиралу»[26].

Человеком Чичагов был сложным. С одной стороны, вице-адмирал В. М. Головнин писал, что он лишь «самого себя считал способным ко всему, а других ни к чему». Но был и другой Чичагов — честный, решительный, ранимый, готовый прийти на помощь, когда другие бездействуют. За что он, впрочем, и поплатился.

Очень скоро мы увидим, чем закончится для него конфликт с М. И. Кутузовым.

Итак, переговоры шли очень медленно, и, недовольный их затянутостью, Александр I решил заменить Кутузова. В результате он назначил главнокомандующим Молдавской армией бывшего военно-морского министра адмирала П. В. Чичагова.

Следует отметить, что этот адмирал пользовался исключительным расположением императора. Назначая его в Бухарест в качестве преемника «медлительному» Кутузову, он характеризовал его в одном из своих писем как «человека с головой (homme de tete)».

А что же Кутузов? Узнав о назначении Чичагова, он, «дабы не упустить лавры миротворца, поспешил первым заключить мир с Турцией».

Как говорится, и смех, и грех, ибо этой своей поспешностью, доселе и никогда после того ему несвойственной, он поставил императора и адмирала в глупейшее положение.

Фактически Кутузов «форсировал подписание мирного Бухарестского договора», и сделано все было на не вполне выгодных условиях, так как Россия приобрела лишь Молдавию по реке Прут, хотя фактически уже давно занимала всю Румынию до Дуная.

Бухарестский мир был подписан М. И. Кутузовым 4 (16) мая 1812 года. Да, согласно этому миру к России отошла часть Молдавии, которая позже стала называться Бессарабией, но, с другой стороны, другая часть Молдавского княжества осталась под турецким господством. Более того, мир, подписанный Кутузовым, обязал Россию возвратить Порте все пункты на Кавказе, «оружием завоеванные» (Турции были возвращены Анапа, Поти и Ахалкалаки).

К сожалению, мирное соглашение «было подписано на условиях побежденных турок, многие важнейшие условия российского правительства не были выполнены»[27].

Именно по этой причине Кутузов вновь впал во временную немилость. Как следствие, он был отозван в Санкт-Петербург и на некоторое время остался не у дел. А через два дня после подписания мира в Бухарест приехал новый главнокомандующий Дунайской армией — адмирал Чичагов.

Прибыв на место, адмирал мог лишь частично исправить положение. Это и понятно — главное дело уже было сделано. Между тем ненависть Кутузова к Чичагову росла.

Оставшись не у дел, Кутузов вскоре уже находился в своем родовом имении, рядом с женой и всем тем, что нравилось ему гораздо больше длительных переходов и прочих военных забот. При этом, напомним, уже шел 1812 год, а опытный генерал от инфантерии, каковых в русской армии было тогда не так и много, стал «только зрителем борьбы народов».

Как и многие российские придворные и генералы, Александр I недолюбливал «старую лисицу» Кутузова за склонность к интриганству. В самом деле, «не будет преувеличением сказать, что Кутузов буквально купался во всякого рода интригах, каверзах и приключениях»[28].

Французский генерал Филипп-Поль де Сегюр, сын посла Франции в России еще при Екатерине II, характеризует Кутузова так:

«Он обладал мстительным, малоподвижным характером и в особенности хитростью — это был характер татарина!»

Британский же генерал Роберт Вильсон, хорошо знавший Михаила Илларионовича, дал ему следующую характеристику:

«Фельдмаршал князь Кутузов <…> провел некоторое время в Париже и имел некоторую склонность к французам; при всем его недоверии к Наполеону все же нельзя сказать, что он относился к нему с враждебностью.

Любитель наслаждений, человек обходительный и с безупречными манерами, хитрый, как грек, умный от природы, как азиат, но в то же время европеец, он для достижения успеха более полагался на дипломатию, нежели на воинские доблести, к коим по причине возраста и нездоровья был уже не способен».

При этом Кутузов не гнушался никакими средствами, если для карьерного роста нужно было кого-то «убрать с дороги».

Весьма осведомленный Жозеф де Местр писал, что Александр возмущался, говоря о Кутузове: «Этот человек ни разу не возразил мне». Тот же де Местр свидетельствовал, что монарх ставил Кутузову в вину его «двуличие, себялюбие и развратную жизнь».

Сказано резко, но весьма верно. Но это все были мнения иностранцев. Что же касается русского двора, то и там открыто говорилось об угодливости и о волокитстве М. И. Кутузова. Более того, его едва ли не во всеуслышание называли «одноглазым сатиром».

Тем не менее, когда летом 1812 года жестко встал вопрос о том, кто будет главнокомандующим, император был вынужден назначить нелюбимого со времен Аустерлица Кутузова.

У Роберта Вильсона читаем:

«Перемена командующего стала необходимостью. Барклай уже не пользовался никаким доверием, ни в своих решениях, ни в твердости исполнения оных <…> Недовольство было всеобщим, дисциплина ослаблялась <…> Все требовали отставки генерала».

При этом, как отмечает генерал М. И. Богданович, «Кутузов уступал Барклаю де Толли в административных способностях и князю Багратиону в деятельности».

Тем не менее назначение получил именно Кутузов. «Сам я — умываю руки», — заключил, сделав это, император.

Какова же была главная причина этого назначения?

Как пишет генерал М. И. Богданович, «имя Кутузова, природного русского, было русское, что в отечественную войну 1812 года имело большую важность».

«В армии, — отмечает Карл фон Клаузевиц, — по этому поводу была великая радость. До сих пор, по мнению русских, дела шли очень плохо; таким образом, всякая перемена позволяла надеяться на улучшение. Между тем относительно боевой репутации Кутузова в русской армии не имелось единодушного мнения: наряду с партией, считавшей его выдающимся полководцем, существовала другая, отрицавшая его военные таланты; все, однако, сходились на том, что дельный русский человек, ученик Суворова лучше, чем иностранец, а в то время это становилось особенно необходимым. Барклай не был иностранцем: сын лифляндского пастора, он и родился в Лифляндии; Барклай с ранней молодости служил в русской армии, и, следовательно, в нем ничего не было иностранного, кроме его фамилии и, правда, также акцента, так как по-русски он говорил плохо и всегда предпочитал немецкий язык русскому».

Этот же авторитетный военный специалист подчеркивает:

«Кутузов был старше Барклая на 15 лет; он приближался к семидесятому году жизни и не обладал той физической и духовной дееспособностью, которую нередко можно еще встретить у военных в этом возрасте. В этом отношении он, следовательно, уступал Барклаю <…> В молодости Кутузов был хорошим рубакой и отличался при этом большой духовной изощренностью и рассудительностью, а также склонностью к хитрости. Этих качеств уже достаточно, чтобы стать хорошим генералом. Но он проиграл Наполеону несчастное Аустерлицкое сражение и никогда этого не мог забыть. Теперь ему пришлось стать во главе всех боевых сил, руководить на беспредельных пространствах несколькими сотнями тысяч против нескольких сотен тысяч противника и при крайнем напряжении национальных сил русского государства спасти или погубить в целом это государство. Это были такие задачи, которые его умственный взор не привык охватывать».

Итак, император Александр принял окончательное решение 8 (20) августа, и М. И. Кутузов тут же получил уведомление о своем назначении главнокомандующим.

Вслед за этим командующим четырьмя русскими армиями были направлены императорские рескрипты одинакового содержания, в которых говорилось:

«Разные важные неудобства, происшедшие после соединения двух армий, возлагают на меня необходимую обязанность назначить одного над всеми оными главного начальника. Я избрал для сего генерала от инфантерии князя Кутузова, которому и подчиняю все четыре армии. Вследствие чего предписываю вам со вверенною вам армией состоять в точной его команде. Я уверен, что любовь ваша к Отечеству и усердие к службе откроют вам и при сем случае путь к новым заслугам, которые мне весьма приятно будет отличить надлежащими наградами».

В. И. Левенштерн, старший адъютант Барклая де Толли, потом рассказывал обо всем случившемся так:

«Народ и армия давно уже были недовольны нашим отступлением. Толпа, которая не может и не должна быть посвящена в тайны серьезных военных операций, видела в этом отступлении невежество или трусость. Армия разделяла отчасти это мнение; надобно было иметь всю твердость характера Барклая, чтобы выдержать до конца, не колеблясь, этот план кампании. Его поддерживал, правда, в это трудное время император, видевший в осуществлении этого плана спасение России. Но толпа судит только по результатам и не умеет ожидать.

Император также волновался в начале войны по поводу того, что пришлось предоставить в руки неприятеля столько провинций. Генералу Барклаю приходилось успокаивать государя, и он не раз поручал мне писать Его Величеству, что потеря нескольких провинций будет вскоре вознаграждена совершенным истреблением французской армии: во время сильнейших жаров Барклай рассчитывал уже на морозы и предсказывал страшную участь, которая должна была постигнуть неприятеля, если бы он имел смелость и неосторожность проникнуть далее в глубь империи.

Барклай умолял Его Величество потерпеть до ноября и ручался головою, что к ноябрю французские войска будут вынуждены покинуть Россию более поспешно, нежели вступили туда.

Я припоминаю, что еще до оставления нами Смоленска Барклай, говоря о Москве и о возможности занятия ее неприятелем, сказал, что он, конечно, даст сражение для того, чтобы спасти столицу, но что, в сущности, он смотрит на Москву не более как на одну из точек на географической карте Европы и не совершит для этого города точно так же, как и для всякого другого, никакого движения, способного подвергнуть армию опасности, так как надобно спасать Россию и Европу, а не Москву.

Эти слова дошли до Петербурга и Москвы, и жители этих городов пустили в ход все свое старание к тому, чтобы сменить[29] главнокомандующего, для которого все города были безразличны».

В одном весьма характерном частном письме, написанном некоей М. А. Волковой В. И. Ланской и датированном 3 сентября (15 сентября) 1812 года, можно прочитать:

«Мы узнали, что Кутузов застал нашу армию отступающей и остановил ее между Можайском и Гжатском, то есть во ста верстах от Москвы. Из этого прямо видно, что Барклай, ожидая отставки, поспешил сдать французам все, что мог, и если бы имел время, то привел бы Наполеона прямо в Москву. Да простит ему Бог, а мы долго не забудем его измены <…> Ведь ежели Москва погибнет, все пропало! Бонапарту это хорошо известно; он никогда не считал равными наши обе столицы. Он знает, что в России огромное значение имеет древний город Москва, а блестящий, нарядный Петербург почти то же, что все другие города в государстве. Это неоспоримая истина».

Подобных мнений было множество, и все они создавали фон, благоприятствовавший назначению Михаила Илларионовича. При этом, как отмечает Роберт Вильсон, «когда Кутузов приехал к армии, ему уже исполнилось семьдесят четыре года[30], и хотя выглядел он крепким стариком, дородность и неповоротливость принуждали его даже на поле сражения пользоваться небольшой четырехколесной повозкой, которую русские называют дрожками».

По мнению историка М. В. Довнар-Запольского, английский агент Роберт Вильсон «был злым гением Кутузова, постоянно критиковал его действия и следил, шаг за шагом, за тем, что делал Кутузов».

Более того, Вильсон, без всякого сомнения, выполняя секретные инструкции своего кабинета, играл весьма заметную роль «на минном поле армейских интриг».

Пусть так, но это был опытный боевой офицер, и его мнение о Кутузове не может быть игнорировано. К тому же не следует думать, что назначение Кутузова было всеми воспринято с восторгом. Например, князь Багратион написал 16 (28) августа губернатору Москвы графу Ростопчину:

«Из попов да в дьяконы попался. Хорош и сей гусь, который назван и князем и вождем! Если особенного он повеления не имеет, чтобы наступать, я вас уверяю, что тоже приведет к вам, как и Барклай. Я, с одной стороны, обижен и огорчен <…> С другой стороны, я рад: с плеч долой ответственность; теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги. Я думаю, что и к миру он весьма близкий человек, для того его и послали сюда».

А генерал Н. Н. Раевский в письме к жене лаконично заметил:

«Переменив Барклая, который был не великий полководец, мы и тут потеряли».

Итак, 17 (29) августа 1812 года в командование «всех российских армий, употребленных против Наполеона», вступил генерал от инфантерии князь М. И. Голенищев-Кутузов.

Уже на следующий день генерал Н. И. Лавров (он был начальником штаба 1-й Западной армии до назначения А. П. Ермолова, а после оставления Смоленска ему было вверено командование 5-м пехотным корпусом) написал графу Аракчееву:

«По приезде князя Кутузова армия оживотворилась, ибо прежний [главнокомандующий. — Авт.] с замерзлой душой своей замораживал и чувства всех подчиненных».

Оживотворилась? Замерзлая душа? Странные слова, больше подходящие поэту, чем профессиональному военному… По сути же, как отметил в своих «Записках» генерал Ермолов, назначение Кутузова «возродило ощутительным образом в каждом из подчиненных надежду на прекращение отступления, большую степень порядка и успехи».

А что же Барклай с Багратионом?

Историк Рональд Делдерфилд утверждает, что «и Барклая, и Багратиона сняли с их постов».

Однако это совершенно неверно: оба остались на своих постах командующих 1-й и 2-й Западных армий. Но конечно же отреагировали они на произошедшие изменения по-разному.

Любопытное замечание по этому поводу делает в своих «Записках» граф Ростопчин:

«Барклай, образец субординации, молча перенес уничижение, скрыл свою скорбь и продолжал служить с прежним усердием. Багратион, напротив того, вышел из всех мер приличия и, сообщая мне письмом о прибытии Кутузова, называл его мошенником, способным изменить за деньги».

Понятно, что к отзывам Ф. В. Ростопчина следует относиться осторожно, так как написаны они были значительно позднее событий 1812 года. Тем не менее его слова, приписанные Багратиону, выглядят правдиво, ибо князь сгоряча вполне мог сказать что-нибудь весьма резкое, так как сам надеялся получить место главнокомандующего и отрицательно относился к Кутузову.

Дисциплинированный Барклай подчинился, однако его самолюбие «должно было страдать ужасно. Его заместитель явился с обещанием: „скорее пасть при стенах Москвы, нежели предать ее в руки врагов“. И должен был последовать в конце концов плану Барклая».

Из-за своего нерусского происхождения Барклай «был чужаком, так и не став популярным среди русской аристократии, полагавшей, что война была народной и русский патриот должен наступать, а не уводить войска. Русские аристократы считали постыдными бесконечные отступления Барклая и то, что ему пришлось пожертвовать многими русскими городами и деревнями»[31].

Все это так, но, по свидетельству генерала Ермолова, Барклай «негодовал на беспорядок в делах, принявших необыкновенный ход».

Дело в том, что в командовании армиями начался форменный «бардак». Сначала приказания Кутузова отдавались начальникам штабов Ермолову и графу Сен-При через полковника Кайсарова, исполнявшего при Кутузове роль дежурного, а потом даже через некоего капитана Скобелева. Но главная проблема заключалась в другом: приказания эти были «нередко одни другим противоречащие, из которых происходили недоразумения, запутанности и неприятные объяснения».

Случалось иногда, что приказания доставлялись непосредственно к корпусным командирам и более мелким начальникам, минуя командующих армиями. А потом «командовать» начал и гвардии полковник князь Н. Д. Кудашев, бывший… зятем Михаила Илларионовича (он был женат на Екатерине Михайловне Кутузовой).

Но и это еще не все. Был еще и император Александр, который вдруг начал отправлять распоряжения П. Х. Витгенштейну, А. П. Тормасову и П. В. Чичагову, причем, как подчеркивает историк А. А. Подмазо, «иногда эти распоряжения прямо противоречили приказам Кутузова».

Безусловно, все это страшно раздражало любившего порядок во всем Барклая де Толли. Да что там Барклай — подобный «беспорядок в делах» создавал совершенно невыносимую обстановку во всей русской армии.

Кстати сказать, позднее именно эта «невыносимость обстановки» привела к тому, что Михаил Богданович махнул на все рукой и покинул армию, сославшись на плохое здоровье.

М. И. Кутузова, как человека и как полководца, не любил не только император Александр.

По мнению князя Багратиона, Михаил Илларионович «имел особенный дар драться неудачно».

М. А. Милорадович считал Кутузова «низким царедворцем», а Д. С. Дохтуров — «отвратительным интриганом».

У Барклая де Толли отношения с М. И. Кутузовым не сложились сразу же. После приезда Кутузова он «держался в главной квартире особняком и ни с кем из генералитета, кроме, может быть, только П. П. Коновницына, не сближался».

Безусловно, интересен взгляд на происходившее в русской армии и с французской стороны. Например, генерал Коленкур в своих «Мемуарах» пишет: «Так как подозревали, что Барклай намерен дать сражение, и продолжали еще верить в это, войска были сконцентрированы до пределов возможного. В бою под Валутиной горой мы захватили нескольких пленных; при преследовании пленных не удалось захватить; не удалось также захватить ни одной повозки. Русские отступали в порядке и не оставляли ни одного раненого. Жители следовали за армией; деревни опустели. Несчастный город Дорогобуж <…> загорелся <…> Многие деревни в эти дни постигла та же участь. Пожар Смоленска, устроенный русскими, ожесточил наших солдат, впрочем, у нас и так было мало порядка».

Как видим, барклаевский план «скифской войны» давал результат.

Далее французский генерал рассказывает:

«В двух лье перед Гжатском авангард захватил в плен казака, под которым только что была убита лошадь, и вскоре затем негра, заявившего, что он повар атамана Платова <…> Неаполитанский король отослал обоих пленников к императору, который задал им множество вопросов. Их ответы показались мне довольно пикантными, и я тотчас же записал их <… >

По словам казака, русские открыто жаловались на Барклая, который, как они говорили, помешал им драться под Вильно и под Смоленском, заперев их в стенах города. Два дня назад в армию прибыл Кутузов, чтобы сменить Барклая. Он не видел его, но один молодой штабной офицер приезжал вчера, чтобы поговорить с казачьим офицером, его командиром, и сообщил ему эту новость, добавив, что дворянство принудило Александра произвести эту перемену, которой армия была очень довольна. Это известие показалось императору весьма правдоподобным и доставило ему большое удовольствие; он повторял его всем.

Медлительный характер Барклая изводил его. Это отступление, при котором ничего не оставалось, несмотря на невероятную энергию преследования, не давало надежды добиться от такого противника желанных результатов.

— Эта система, — говорил иногда император, — даст мне Москву, но хорошее сражение еще раньше положило бы конец войне, и мы имели бы мир, так как, в конце концов, придется ведь этим кончить.

Узнав о прибытии Кутузова, он тотчас же с довольным видом сделал вывод, что Кутузов не мог приехать для того, чтобы продолжать отступление; он, наверное, даст нам бой, проиграет его и сдаст Москву, потому что находится слишком близко к этой столице, чтобы спасти ее; он говорил, что благодарен императору Александру за эту перемену в настоящий момент, так как она пришлась как нельзя более кстати. Он расхваливал ум Кутузова, говорил, что с ослабленной, деморализованной армией ему не остановить похода императора на Москву. Кутузов даст сражение, чтобы угодить дворянству, а через две недели император Александр окажется без столицы и без армии».

Тем не менее все пошло совсем не так, как ожидал Наполеон. Первое, что сделал приехавший в армию М. И. Кутузов, — это был приказ… о дальнейшем отходе на восток.

Приказ этот, хотя и вызвал недоумение, разочарование и обман надежд, все же не произвел того впечатления и не вызвал таких чувств, которые, несомненно, появились бы, издай такой приказ Барклай.

«Пожалуй, было даже нечто утешительное для Барклая, что и Кутузов продолжает ретираду: любой мало-мальски непредвзятый человек мог теперь воочию убедиться, что дело вовсе не в том, кто командует армией, а в том, что в борьбе против Наполеона пригодна лишь одна тактика, которую и будут употреблять, пока вконец не истощат его, а потом, ослабив и измотав, нанесут решительный, смертоносный удар.

Многие поняли это, как только Кутузов этот приказ об отступлении отдал»[32].

Большой интерес представляют воспоминания участника войны 1812 года С. И. Маевского, закончившего службу генерал-майором (кстати сказать, его симпатии к Кутузову, в штабе которого он служил, несомненны):

«С приездом Кутузова в Царево-Займище все умы воспрянули и полагали видеть на другой день Наполеона совершенно разбитым, опрокинутым, уничтоженным. В опасной болезни надежда на лекаря весьма спасительна. Кутузов имел всегда у себя верное оружие — ласкать общим надеждам. Между тем посреди ожиданий к упорной защите мы слышим, что армия трогается назад».

И ведь, что удивительно, никто не стал возмущаться. Никто не упрекал Кутузова за то, за что Барклая де Толли еще вчера назвали изменником…

Почему? Ответ на этот вопрос очевиден, и его дает нам историк В. И. Безотосный:

«Во главе армии был поставлен полководец с русской фамилией».

Конечно, Кутузов считался учеником Суворова и пользовался поддержкой консервативных кругов дворянского общества, но главное — имя Кутузова, природного русского, было русское.

А Михаил Богданович, хотя в третьем поколении являлся русским подданным, в обществе воспринимался как иноземец, прибалтийский немец (лифляндец), или, по выражению Багратиона, «чухонец». Это обстоятельство дало возможность противникам военного министра строить и вести ярую критику, активно используя тезис о «засилье иностранцев».

А дальше логика простая: раз он «чухонец», то непременно подкуплен Наполеоном и изменяет России. И дело тут было не в самом Барклае, человеке, без сомнения, честном и порядочном, а в отношении к нему, в отсутствии доверия к его личности и к «чужому звуку» его имени.

«Засилье иностранцев» — логика не только простая, но и, мягко скажем, странная, и не все в России разделяли ее. Например, известный в те времена петербургский публицист Н. И. Греч писал:

«Отказаться в крайних случаях от совета и участия иностранцев было бы то же, что по внушению патриотизма не давать больному хины[33], потому что она растет не в России».

К сожалению, тупая националистическая логика актуальна в многонациональной России и по сей день, а в 1812 году именно она погубила «иноземца» Барклая де Толли, сделав его положение в русской армии, которую он своими действиями, по сути, спас от уничтожения, практически безвыходным.

Другое дело — Кутузов. С его приездом в армию сразу родилась поговорка: «Приехал Кутузов бить французов».

Почему вдруг возникло такое убеждение — неизвестно, ведь Кутузов никогда до этого французов не бил. Напротив, это он был ими бит, причем бит весьма жестоко. Наверное, все дело тут в том, что сам Михаил Илларионович, приехав в армию, сразу же заявил:

— Ну как можно отступать с такими молодцами!

Впрочем, практически на следующий день тот же Кутузов лично отдал приказ… продолжить отступление в сторону Москвы.

А до этого он умудрился выпросить у Александра I весьма крупную сумму денег. Произошло это, если верить «Запискам» графа Е. Ф. Комаровского, при личной встрече с императором. Получив назначение, Кутузов якобы заявил, что у него «ни полушки нет денег на дорогу». Подобное не укладывается в голове, но факт остается фактом — после этого государь пожаловал Кутузову 10 000 рублей[34].

А 21 августа (2 сентября), продолжая отступление, русская армия подошла к Колоцкому монастырю. 22-го же числа она заняла при селе Бородино позицию, избранную Михаилом Илларионовичем для сражения. Главная квартира была расположена в деревне Горки.

Весь следующий день обе стороны готовились к генеральному сражению.

Как известно, Наполеон проявлял интерес к воздухоплаванию, но всей степени серьезности этого нового направления человеческой деятельности он до конца не понимал. Во всяком случае, когда в 1811 году у императора попросил аудиенции человек, предложивший план построения дирижабля, Наполеон в довольно резкой форме отказал ему.

Этим человеком был немецкий механик Франц Леппих, родившийся в 1776 году, изобретатель музыкального инструмента, названного «панмелодином», с которым он гастролировал по Европе, за деньги демонстрируя его возможности всем желающим. Однако этот самый Леппих мечтал совсем не об этом. Он хотел создать дирижабль и, взяв за основу эксперименты французского изобретателя Жана-Пьера Бланшара, теоретически разработал очередной вариант так называемого «махолета».

По его замыслу, шаром с прикрепленной к нему гондолой можно было управлять с помощью машущих крыльев. Для этого Леппих придумал оригинальную систему пружинных механизмов, а Наполеону во время аудиенции он пообещал, что его аппарат сможет поднимать такое количество разрывных снарядов, что посредством их можно будет легко сметать целые армии, а также «Наполеона самого при случае изничтожить».

Однако Наполеон не соблазнился столь, казалось бы, заманчивой перспективой. И тогда разозленный Леппих решил предложить свой проект его врагам, в частности русскому послу в Штутгарте. Тот написал рапорт императору Александру, и Леппиха вскоре пригласили на работу в Россию.

Естественно, весь проект тут же был покрыт завесой глубокой тайны, и о предполагавшихся работах было сообщено лишь московскому губернатору графу Ф. В. Ростопчину. Для пущей секретности Леппиху, прибывшему в Москву в конце мая 1812 года, выдали документы на имя некоего господина Шмидта. Любая переписка по этому вопросу велась графом Ростопчиным и императором лично, минуя каких-либо секретарей.

В конечном итоге «Шмидта-Леппиха» и его помощников тайно отвезли в подмосковное село Воронцовку (в семи верстах от Москвы, на Калужской дороге), где были организованы мастерские. Чтобы «не огласить предприятеля», полицейские распространили слух, будто он делает земледельческие орудия для гражданского губернатора Обрескова.

Мастерские окружили усиленным воинским караулом в составе 160 гренадер и 12 драгун, а внутри них за всеми работниками строго следили пять проверенных в подобного рода делах унтер-офицеров.

Материю для воздушного шара заказали на одной московской фабрике, а чтобы избежать лишних вопросов, сказали, что некий немец собирается наладить выпуск медицинских пластырей. С расходами не считались, и все пожелания Леппиха удовлетворялись незамедлительно. Например, одна ткань для шара обошлась в 20 000 рублей. Кроме того, «Леппиху сразу выдали 5 тысяч на устройство мастерских и все необходимые для этого материалы, и потом любые требования механика удовлетворялись немедленно. Финансирование проекта шло через московское отделение государственного банка, директору которого, господину Баркову, было велено выдавать деньги Ростопчину без лишних вопросов»[35].

Граф Ростопчин отвечал за все лично. В свою очередь, он регулярно доносил императору Александру о ходе дел в мастерских. Для этого он лично присутствовал при всех опытах, пребывая в уверенности, что к генеральному сражению с французами невиданный летательный аппарат непременно будет готов.

Сто пятьдесят плотников, кузнецов и швей не покладая рук трудились над созданием детища Франца Леппиха. Фактически, это должен был быть первый в мире «бомбардировщик» с сорокаместной лодкой-гондолой посредине, в которой был предусмотрен люк для сбрасывания на врага пороховых фугасов. А передвижение дирижабля в воздухе должно было осуществляться при помощи крыльев, приводимых в действие мускульной силой специально обученных «гребцов». По внешнему виду этот дирижабль объемом примерно 800 куб. м напоминал кита. Для получения водорода вдоль стен дирижабля располагались бочки с серной кислотой и железными опилками — в них должна была идти химическая реакция.

Свой «бомбардировщик» Леппих планировал вооружить ракетами и фугасными снарядами, которые он рассчитывал сбросить на войска Наполеона в самый ответственный момент сражения. Граф Ростопчин в восторге писал императору:

«Леппих — человек весьма искусный и опытный механик. Он разъяснил мне устройство пружин, приводящих в движение крылья этого поистине дьявольского снаряда, который мог бы нанести со временем более вреда роду человеческому, нежели сам Наполеон».

В конце июля 1812 года в селе Воронцовка были проведены испытания. В результате прототип дирижабля чуть-чуть поднялся над землей, и граф Ростопчин тут же начал подбирать надежных людей в экипаж этого «летучего корабля».

Позднее, когда французы вошли в Москву, они нашли в одном из домов графа Ростопчина документы, доказывающие тот факт, что он очень верил Леппиху и платил ему немалые деньги. В частности, коротенькой записочкой от 30 июля 1812 года Леппих требовал у Ростопчина 12 000 рублей. Сохранилось также письмо Леппиха, уже от 24 августа (5 сентября). В нем говорилось следующее:

«Ваше сиятельство не можете представить, сколько встретил я затруднений, приготовляя баллон к путешествию. Но зато вот уже завтра непременно полетит».

После этого граф Ростопчин в особой листовке уведомил московский народ:

«Мне поручено от государя было сделать большой шар, на котором 50 человек полетят, куда захотят, и по ветру и против ветра, а что от сего будет — узнаете и порадуетесь. Если погода будет хороша, то завтра или послезавтра ко мне будет маленький шар для пробы. Я вам заявляю, чтобы вы, увидя его, не подумали, что это от злодея, а он сделан к его вреду и погибели».

По свидетельству генерала А. И. Михайловского-Данилевского, «изобретение казалось сначала удобоисполнительным, до такой степени, что граф Ростопчин писал государю: „Леппих уничтожил мои сомнения <…> Я совершенно уверен в успехе. Леппих предлагает мне с ним вместе отправиться в путь, но я не смею оставить моего места без высочайшего разрешения“».

Всего, по оценкам, русское правительство потратило на работы по созданию первого в мире «бомбардировщика» около 320 000 рублей казенных денег. Огромная сумма!

«Махолет» должен был стать супероружием, которому не смог бы противостоять даже Наполеон с его доселе непобедимой армией. Граф Ростопчин, предаваясь восторженным мечтаниям, писал императору, что изобретение Леппиха «сделает бесполезным ремесло военного», а сам Александр I с его помощью станет «вершителем судеб других государей и всех государств».

Но мечты — мечтами, а законы физики — законами физики. Повторное испытание дирижабля привело к неудаче: снаряженную всем необходимым машину поднять в воздух не удалось. Сейчас ученые подсчитали, что ферма дирижабля (деревянная конструкция с металлическими деталями) была длиной 15 метров, и при объеме 800 куб. м он больше двух человек поднять никак не мог.

Известно также, что непосредственно перед Бородинским сражением М. И. Кутузов интересовался у графа Ростопчина возможностью использования «еростата» в боевых условиях.

А тем временем Наполеон уже приближался к Москве, и в конце августа все имущество мастерских Леппиха пришлось в спешном порядке эвакуировать на 130 подводах в Нижний Новгород в сопровождении отставного генерал-майора А. А. Чесменского, горячего сторонника идеи создания военного дирижабля. Сам Леппих и его ближайшие помощники были отправлены под Санкт-Петербург, в город Ораниенбаум, где его секретная лаборатория просуществовала предположительно до конца 1813 года. Потом потребность в «бомбардировщике» отпала, а что стало с Леппихом — точно неизвестно.

Генерал А. И. Михайловский-Данилевский утверждает, что «граф Ростопчин, сперва не имевший сомнения в успехе, назвал Леппиха шарлатаном».

В конце октября 1812 года граф Ростопчин отчитался перед императором:

«Тайна шара строго сохранилась, все, что можно было разобрать и сжечь, было уничтожено специальной командой унтер-офицеров, которым я это поручил».

А вот по информации А. И. Михайловского-Данилевского, в Нижний Новгород отправили «шар, инструменты и другие снадобья, стоившие 163 000 рублей <…> Второпях не успели всего уложить».

Говорят, что в 1813 году Леппих все же сумел поднять свое детище в воздух метров на десять-двенадцать, но управлять им и лететь против ветра он не смог.

Историк Е. В. Тарле считает Леппиха обычным «проходимцем, прибывшим из Германии». В его книге «Нашествие Наполеона на Россию» читаем:

«У нас есть позднейшее показание, исходящее от Аракчеева, о том, что царь будто бы хотел этой затеей несколько успокоить, отвлечь и развлечь умы, но что сам будто бы в эту шарлатанскую проделку не верил».

С такой постановкой вопроса едва ли можно согласиться. И Александр I, и М. И. Кутузов «купились» на обещания Леппиха. Просто в 1812–1813 гг. технологически любые сложные механизмы были еще очень и очень уязвимы. По всей видимости, расстроенный Леппих уехал обратно в Германию, а там его следы потерялись. По словам же Е. В. Тарле, «выманив достаточно казенных денег, Леппих как-то бесследно улетучился даже без помощи шара, который, конечно, никуда от земли не отлучался и отлучиться не мог, потому что его и не было».

«Недаром помнит вся Россия про день Бородина…» Эти известные по школьной программе слова М. Ю. Лермонтова звучат в его произведении «Бородино» утвердительно. Но… А что, если поставить после этих слов знак вопроса?

В самом деле, этот знак вопроса часто ставят иностранцы. Они искренне не понимают, почему день Бородинского сражения «в России празднуют как победу русского оружия? Любопытствующим очень сложно объяснить такой парадокс, при котором отступившая с поля боя армия, которая затем еще и оставила столицу, считается победительницей? Для участников боя подобного парадокса не существовало: многие российские генералы считали Бородино серьезным поражением»[36].

Вот лишь несколько примеров.

Генерал А. П. Ермолов называет день сражения «ужасным днем».

Генерал Л. Л. Беннигсен в своих «Записках» делает следующие неутешительные выводы: «Мы были оттеснены на всех пунктах, на которые была произведена атака», а Наполеон «овладел всеми высотами и стоявшими на них батареями».

Он же говорит о том, что «одним из пагубных последствий Бородинской битвы была потрея Москвы, столицы Российской империи, что повлекло за собою огромные и неисчислимые потери для казны и множества частных лиц».

Адъютант Барклая де Толли В. И. Левенштерн пишет:

«Потери, понесенные нами людьми и лошадьми, были огромны».

Да и упрямые факты свидетельствуют именно об этом.

Например, известный специалист Карл фон Клаузевиц пишет:

«Кутузов, наверное, не дал бы Бородинского сражения, в котором, по-видимому, не ожидал одержать победу, если бы голоса двора, армии и всей России не принудили его к тому. Надо полагать, что он смотрел на это сражение как на неизбежное зло».

Военный историк Анри Лашук утверждает, что «численность всех войск, собранных под командованием генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова, достигала 155 200 человек». Из них 114 000 человек приходилось на регулярные войска, а еще было 9500 казаков и 31 700 ратников ополчения. «Из этого количества к утру 7 сентября, за вычетом потерь, понесенных за два предыдущих дня, оставалось в наличии около 150 000».

Кроме того, в русской армии в день Бородинского сражения насчитывалось 624 орудия. В свою очередь, «армия Наполеона насчитывала в своих рядах примерно 133 000 человек и 587 орудий».

Как известно, по законам тактики наступающая сторона должна была обладать превосходством хотя бы в одну четверть. Однако умелое расположение огневых позиций позволило профессиональному артиллеристу Наполеону снивелировать это несоответствие.

Ко всему прочему расположение русских войск оказалось довольно странным: основная часть армии стояла на правом фланге, на берегу реки Колоча, и была в этом месте практически бесполезна, так как против нее, на другом берегу реки, не было никого. При этом Наполеон сосредоточил свои главные силы в центре и на своем правом фланге, то есть значительно южнее села Бородино, где у русских войск было относительно мало.

За два дня до сражения М. И. Кутузов доносил в Санкт-Петербург императору Александру:

«Позиция, в которой я остановился при деревне Бородино <…> одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно».

Подобное заявление выглядит так же странно, как и расположение русских войск. Например, осмотрев за те же два дня до сражения русские позиции, князь Багратион написал Ф. В. Ростопчину:

«Все выбираем места и все хуже находим».

Говорят, что эту позицию выбрал даже и не сам Кутузов, а полковник К. Ф. Толь, назначенный главнокомандующим на должность генерал-квартирмейстера.

Во всяком случае, генерал Беннигсен в своих «Записках» написал:

«Полковник Толь овладел умом князя Кутузова, которому его тучность не позволяла самому производить рекогносцировку местности ни до сражения, ни после него».

А вот мнение еще одного участника войны, обер-квартирмейстера 6-го корпуса И. П. Липранди:

«Что касается до позиции в общем смысле, то опысывать ее подробно и исчислять ее недостатки и выгоды <…> было бы излишне. Замечу только одно, что на всем пространстве от Царево-Займища, куда прибыл Кутузов, до Москвы не было ни одной позиции, которая, после всех недостатков, приписываемых Бородинской, была бы для нас лучше. А дать битву до Москвы, по соображениям главнокомандующего, было необходимо».

Как бы то ни было, в своем докладе императору Барклай де Толли сообщал:

«Прибыли мы наконец 22-го августа в позицию при Бородино. Она была выгодна в центре и правом фланге, но левое крыло <…> совершенно ничем не подкреплялось и окружено было кустарниками на расстоянии ружейного выстрела».

Но Кутузова это не смущало. Он уверял императора Александра:

«Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством».

Итак, позиция при Бородино была плохая. Но это выглядело еще хоть как-то поправимым. Главное же заключается в том, что главнокомандующий и не попытался что-либо «исправить искусством». Более того, руководство боем Михаил Илларионович практически не осуществлял.

В этом смысле весьма красноречиво мнение опытнейшего генерала Н. Н. Раевского, который после сражения сокрушался:

«Нами никто не командовал».

А вот свидетельство еще одного очевидца событий В. И. Левенштерна:

«Кутузов показывался редко».

Он же потом написал:

«Кутузов не сходил весь день с места».

Будущий декабрист А. Н. Муравьев также отмечает «малую подвижность» Кутузова, «стоявшего все время у деревни Горки, откуда и давал он свои приказания, не обнимая зрением всего поля сражения».

Чтобы было понятно, отметим, что деревня Горки находилась на крайнем правом фланге русской позиции, боевых действий там не было, а войск там Кутузов собрал огромное количество. Вопрос «зачем?» даже не хочется задавать.

В результате в ходе же самого боя командование окончательно превратилось в хаос.

Войска русского левого фланга, руководимые князем Багратионом, были довольно быстро уничтожены мощным ударом артиллерии и основных сил Наполеона. Чтобы хоть как-то исправить положение, было предпринято запоздалое перемещение находящихся в бездействии войск с правого фланга, но и это, по большому счету, не помогло. Левый фланг русской армии начал отступать, все больше и больше загибая линию русских позиций.

Положение не смог спасти даже предложенный Кутузову штабными офицерами рейд казаков и гусар в тыл французов. При этом атака гусар не была поддержана казаками, так как атаман М. И. Платов в день генерального сражения был мертвецки пьян. Участник сражения Н. Н. Муравьев пишет:

«От дурных распоряжений и нетрезвого состояния графа Платова войска сии, которые могли бы принести большую пользу, ничего не сделали».

О действиях казаков генерал А. П. Ермолов впоследствии вспоминал:

«Атаман Платов перестал служить, войска его предались распутствам и грабежам, рассеялись сонмищами, шайками разбойников и опустошили землю от Смоленска до Москвы. Казаки приносили менее пользы, нежели вреда».

Вывод историка В. М. Безотосного об атамане Платове однозначен:

«Предводитель казачьих полков оказался одним из немногих высших генералов, не награжденных за Бородино, затем был отрешен от командования арьергардом, а в Тарутинском лагере находился уже без всякой должности».

Естественно, потом Кутузов во всем стал обвинять атамана Платова. А заодно и генерала Уварова. А заодно и многих других… Впрочем, у Михаила Илларионовича всегда было так. «У Кутузова все время виноват кто-то иной, но не он сам. Словно он был в отъезде в это время»[37].

Нет смысла подробно описывать Бородинское сражение. Это уже было сделано тысячи раз. Скажем лишь, что после занятия наполеоновскими войсками ключевых пунктов русских позиций (Багратионовых флешей и батареи Раевского) битва стала постепенно затихать.

Сражение это недаром получило название «битва генералов»: с французской стороны было убито 12 и ранено 38 генералов, с русской — убито 4 и ранено 23 генерала.

Для русских главной потерей стало ранение князя Багратиона, от которого он вскоре скончался «ко всеобщему сожалению войска и всей России».

И. П. Липранди сделал весьма интересную попытку разобраться в том, что случилось с Багратионом. Анализируя слова генерала М. И. Богдановича, он пишет, что князь был поражен «в ногу картечной пулей, раздробившей ему берцовую кость». С другой стороны, в рапорте Кутузова императору Александру сказано просто: «Багратион ранен пулею в левую ногу», а генерал А. И. Михайловский-Данилевский утверждает, что «черепок чиненого ядра ранил князя Багратиона в правую ногу и пробил переднюю часть берцовой кости». Впрочем, у него же через несколько страниц сказано, что князь был ранен уже не в правую, а в левую ногу, и не черепком чиненого ядра, а пулей. Между тем князь Н. Б. Голицын, находившийся в ординарцах при князе Багратионе, в своих «Записках» четко указывает на то, что «в 11 часов утра обломок гранаты ударил нашего возлюбленного генерала в ногу и сбросил его с коня».

С наступлением темноты войска принялись готовиться к продолжению смертоубийства, однако в полночь поступил приказ Кутузова, отменявший приготовления к новому бою. Главнокомандующий перед лицом неоспоримых фактов о страшных потерях решил отвести армию за Можайск.

Итак, русские войска оставили все свои позиции и отступили. Более того, русские отступили, понеся колоссальные потери.

Например, военный историк Анри Лашук оценивает потери обеих сторон в Бородинском сражении так: общие потери русских превышали 46 000 человек, у Наполеона общий урон составил 35 000 человек. При этом, «как и в большинстве сражений этой кампании, обороняющаяся сторона потеряла больше атакующей».

Аналогичные цифры русских потерь называет Р. М. Зотов: до 15 000 убитых, 30 000 раненых и 2000 пленных.

Историк Дэвид Чандлер приводит несколько иные цифры: согласно его данным, русские потеряли по меньшей мере 44 000 человек, а Великая армия — не менее 30 000 человек.

Как видим, потери русских были значительно больше, и в этих «огромных потерях российской армии сыграли роль не только небезупречные стратегия и тактика Кутузова, но и отсталое вооружение»[38].

В связи с этим «пафос российских и позже советских историков по поводу Бородино лишен всякого смысла, ибо с точки зрения логики никакого перелома в войне после этой битвы не произошло. Битва была, по мнению Барклая, бессмысленной потерей большого количества людей, пагубно сказавшейся на всей русской армии. Никакого изменения в ходе войны после Бородино не наступило — французы продолжили двигаться вперед, а русские отступили, причем начали вновь собирать армию, ибо те 70 000, что ушли из Москвы, были явно не в лучшей боевой форме. Кутузов наконец-то был честен, сказав, что без подкрепления Чичагова и Витгенштейна ему продолжать войну нельзя. Слишком много потерь»[39].

Генерал Жан-Жак Пеле, бывший в 1812 году полковником, в своих «Записках» пишет:

«Потере сражения способствовали дурные распоряжения Кутузова».

Он же не может скрыть своего удивления:

«Он осмелился объявить себя победителем: он объявил о мнимой победе не только жителям Москвы и царю <…> но и главнокомандующим других русских армий, введенных его депешами в заблуждение. Александр приказал служить молебен: он назначил своей армии большие награды, а побежденного генерала произвел в фельдмаршалы, которых в России бывает очень немного».

В сражении при Бородино русские понесли «столь ужасные уроны, что никак не могли возобновить вторичного боя».

В самом деле, боевой задор прошел, уступив место трезвому расчету, и Кутузову стало ясно, что атаковать поутру «некем и нечем».

Тем не менее Михаил Илларионович получил за этот «подвиг» фельдмаршальский жезл и 100 тысяч рублей. При этом всем нижним чинам, участвовавшим в сражении, даровано было по пять рублей на человека.

Как такое могло произойти? По мнению историка А. Ю. Бондаренко, Кутузову, «поспешившему доложить о победе при Бородине», просто «очень повезло».

После этого Кутузов приказал собрать Военный совет, который вошел в историю под названием Военного совета в Филях.

За несколько часов до начала Совета в подмосковную деревню Фили приехал московский генерал-губернатор граф Ростопчин. Они уединились с Барклаем де Толли в избе, которую тот занимал недалеко от Поклонной горы. Но на сам Совет Ростопчина не позвали, и он был страшно возмущен этим фактом.

О чем говорили эти два человека, никто не знает. Об этом можно только догадываться.

Военный совет М. И. Кутузов собрал 1 (13) сентября 1812 года, и пригласил он к себе в занимаемую им избу, принадлежащую крестьянину Фролову, генералов Барклая де Толли, Беннигсена, Дохтурова, Ермолова, Остермана-Толстого, Раевского, Коновницына и Уварова, а также полковника Толя[40].

Из «полных» генералов не было М. А. Милорадовича: он не мог отлучиться из арьергарда.

«Да, не позавидуешь Кутузову в ту печальную сентябрьскую ночь, когда в чистой крестьянской избе Фроловых собрался Военный совет. Голенищев-Кутузов чувствовал себя скверно: он не сдержал ни одного обещания, данного царю, он был раздавлен, посрамлен перед Барклаем де Толли, чувствовал ущербность, вспоминая Аустерлиц, и более всего жалел, что согласился принять командование армией на себя в такой неблагоприятный момент войны»[41].

В данной ситуации Кутузову важно было спросить каждого: «что делать»?

Подобная постановка вопроса может показаться странной, ведь сам Кутузов изо дня в день заверял своих генералов и московского губернатора графа Ростопчина в том, что он даст новое сражение для спасения Москвы.

А вот по версии генерала Ермолова, Кутузов на этом Совете просто хотел обеспечить себе гарантию того, «что не ему присвоена будет мысль об отступлении», что его желанием было «сколько возможно отклонить от себя упреки».

Заседание начал Л. Л. Беннигсен, самый старший из генералов, задав вопрос:

— Господа, мы должны решить, сражаться ли под стенами Москвы или сдать город без боя?

Кутузов недовольно прервал его:

— Обсуждать нужно иной вопрос: рисковать ли потерей армии и Москвы, принимая сражение на невыгодной позиции, или сдать Москву без боя, но сохранив армию?

Беннигсен лишь пожал плечами — его постановка вопроса мало отличалась от кутузовской, разве что формой и иным набором слов. Беннигсен настаивал на сражении и полагал, что именно этого хочет Кутузов, ведь главнокомандующий убеждал в этом всех с первых же дней на посту главы армии.

Потом слово в прениях взял Барклай де Толли, заявив, что позиция под Москвой (кстати, выбранная Беннигсеном) неудобна для обороны.

Михаил Богданович сказал:

— Позиция весьма невыгодна, дождаться в ней неприятеля весьма опасно; превозмочь его, располагающего превосходными силами, более нежели сомнительно. Сохранив Москву, Россия не сохраняется от войны жестокой, разорительной; но, сберегши армию, еще не уничтожаются надежды Отечества — и война, единое средство к спасению, может продолжаться с удобством.

После этого Барклай предложил идти по дороге к Владимиру, который, по его мнению, был важнейшим пунктом, способным служить связью между северными и южными областями России.

Генерал А. И. Михайловский-Данилевский пишет:

«Барклай де Толли объявил, что для спасения Отечества главным предметом было сохранение армии. „В занятой нами позиции, — сказал он, — нас наверное разобьют, и все, что не достанется неприятелю на месте сражения, будет потеряно при отступлении через Москву. Горестно оставлять столицу, но если мы не лишимся мужества и будем деятельны, то овладение Москвой приготовит гибель Наполеону“.»

Генерал Беннигсен оспорил мнение Барклая, «утверждая, что позиция довольно тверда и что армия должна дать новое сражение».

Генерал Коновницын «был мнения атаковать». Он «высказался за то, чтобы армия сделала еще одно усилие, прежде чем решиться на оставление столицы».

О том, что сказал генерал Раевский, существует несколько версий. «По одним источникам, генерал Раевский предложил самоубийственный сюжет — наступать на Наполеона, а по другим — присоединился к мнению Барклая де Толли оставить Москву».

Генерал Дохтуров тоже говорил, что «хорошо бы идти навстречу неприятелю». Впрочем, отметив огромные потери русской армии в Бородинском сражении, он заявил, что в таких обстоятельствах нет «достаточного ручательства в успехе», а посему он «предлагает отступать».

Относительно мнения генерала Уварова историк А. Ю. Бондаренко и не пытается скрыть своего недоумения:

«Не знаем, например, насколько был искренен государев любимец Уваров, предлагавший идти навстречу французам, атаковать и с честью погибнуть. При Бородине у него была такая возможность, однако 1-й кавалерийский корпус потерял всего лишь 40 нижних чинов».

Впрочем, не прошло и часа, как генерал Уваров «дал одним словом согласие на отступление».

Генерал Остерман-Толстой «был согласен отступить, но, опровергая предложение действовать наступательно, спросил барона Беннигсена, может ли он удостоверить в успехе? С непоколебимою холодностию его, едва обратясь к нему, Беннигсен отвечал: „Если бы не подвергался сомнению предлагаемый суждению предмет, не было бы нужды сзывать совет, а еще менее надобно было бы его мнение“.»

О своем собственном мнении генерал Ермолов пишет так:

«Не решился я, как офицер, не довольно еще известный, страшась обвинения соотечественников, дать согласие на оставление Москвы и, не защищая мнения моего, вполне не основательного, предложил атаковать неприятеля. Девятьсот верст беспрерывного отступления не располагают его к ожиданию подобного со стороны нашей предприятия; что внезапность сия, при переходе войск его в оборонительное состояние, без сомнения, произведет между ними большое замешательство, которым Его Светлости как искусному полководцу предлежит воспользоваться, и что это может произвести большой оборот в наших делах. С неудовольствием князь Кутузов сказал мне, что такое мнение я даю потому, что не на мне лежит ответственность».

Страсти кипели, и единодушия между генералами не было.

Барклай де Толли не прекращал спорить с Беннигсеном. Он говорил:

— Надлежало ранее помышлять о наступательном движении и сообразно тому расположить армию. А теперь уже поздно. В ночной темноте трудно различать войска, скрытые в глубоких рвах, а между тем неприятель может ударить на нас. Армия потеряла большое число генералов и штаб-офицеров, многими полками командуют капитаны…

Генерал Беннигсен решительно настаивал на своем.

С Беннигсеном соглашались генералы Дохтуров, Уваров, Коновницын, Платов и Ермолов; с Барклаем — граф Остерман-Толстой, Раевский и Толь, «который предложил, оставя позицию, расположить армию правым крылом к деревне Воробьевой, а левым — к новой Калужской дороге <…> и потом, если обстоятельства потребуют, отступить к старой Калужской дороге».

Когда все уже изрядно устали спорить, граф Остерман-Толстой сказал:

— Москва не составляет России. Наша цель не в одном защищении столицы, но всего Отечества, а для спасения его главный предмет есть сохранение армии.

Подобные разногласия давали Кутузову полную свободу отвергнуть все предложения, в которых не было ни одного, полностью лишенного недостатков.

Историк С. Ю. Нечаев пишет:

«Рассматриваемый вопрос можно представить и в таком виде: что выгоднее для спасения Отечества — сохранение армии или столицы? Так как ответ не мог быть иным, как в пользу армии, то из этого и следовало, что неблагоразумно было бы подвергать опасности первое ради спасения второго. К тому же нельзя было не признать, что вступление в новое сражение было бы делом весьма ненадежным. Правда, в русской армии, расположенной под Москвой, находилось еще около 90 тысяч человек в строю, но в этом числе было только 65 тысяч опытных регулярных войск и шесть тысяч казаков. Остаток же состоял из рекрутов ополчения, которых после Бородинского сражения разместили по разным полкам. Более десяти тысяч человек не имели даже ружей и были вооружены пиками. С такой армией нападение на 130 тысяч — 140 тысяч человек, имевшихся еще у Наполеона, означало бы очень вероятное поражение, следствия которого были бы тем пагубнее, что тогда Москва неминуемо сделалась бы могилой русской армии, принужденной при отступлении проходить по запутанным улицам большого города».

По всем этим причинам Кутузов, неожиданно для Беннигсена, согласился вовсе не с ним, а со своим оппонентом Барклаем де Толли, но отступать предложил в Тарутино, по Рязанской дороге.

К сожалению, точно узнать, кто что говорил, невозможно. Доводы русских генералов сохранились лишь в донесениях и воспоминаниях, а протокола происходившего в Филях Военного совета по какой-то причине составлено не было.

В завершение Кутузов якобы поднялся со своего места и сказал:

— Знаю, что ответственность падет на меня, но жертвую собою для блага Отечества. Повелеваю отступать.

Удивительно, но сказал эту фразу Михаил Илларионович почему-то по-французски. Видимо, от избытка патриотизма.

На этой фразе Кутузова хотелось бы остановиться поподробнее, а заодно следовало бы развеять и миф о том, что «один Кутузов мог решиться отдать Москву неприятелю».

Советский историк П. А. Жилин утверждает, что Кутузов закончил Военный совет фразой: «С потерею Москвы еще не потеряна Россия <…> Но когда уничтожится армия, погибнут Москва и Россия. Приказываю отступать».

Эта фраза стала крылатой, переходя со страниц одной книги на страницы другой. И что удивительно, 1 (13) сентября сказал эту фразу человек, который в день своего прибытия в армию, то есть 17 (29) августа, в письме к графу Ростопчину утверждал противоположное: «По моему мнению, с потерею Москвы соединена потеря России».

Как бы то ни было, после завершения Военного совета Кутузов, как пишет генерал Ермолов, «приказал сделать диспозицию к отступлению. С приличным достоинством и важностью выслушивая мнения генералов, не мог он скрыть удовольствия, что оставление Москвы было требованием, не дающим места его воле, хотя по наружности желал он казаться готовым принять сражение».

«Жаль старика. Говорят, он всю ночь провел в избе Фролова, не сомкнув глаз. Из его комнаты доносились то глухие рыдания, то скрип половиц. Слышно было, как Кутузов подходил к столу, видимо склоняясь над картой. Но винить в создавшемся положении кого-то кроме себя Голенищеву-Кутузову было трудно. Он <…> оказался заложником собственного характера, амбиций, самоуверенности и упования на то, что всемилостивый Бог и сейчас поможет выкрутиться из сложнейшей ситуации, как он помогал Кутузову дважды выжить после страшных ранений. Он ли один был таков? Нет, но именно он был главнокомандующим, он привел армию в этот тупик»[42].

После принятия решения об оставлении Москвы Барклай де Толли написал жене:

«Чем бы дело ни кончилось, я всегда буду убежден, что я делал все необходимое для сохранения государства, и если у его величества еще есть армия, способная угрожать врагу разгромом, то это моя заслуга. После многочисленных кровопролитных сражений, которыми я на каждом шагу задерживал врага и нанес ему ощутимые потери, я передал армию князю Кутузову, когда он принял командование в таком состоянии, что она могла помериться силами со сколь угодно мощным врагом. Я ее передал ему в ту минуту, когда я был исполнен самой твердой решимости ожидать на превосходной позиции атаку врага, и я был уверен, что отобью ее <…> Если в Бородинском сражении армия не была полностью и окончательно разбита — это моя заслуга, и убеждение в этом будет служить мне утешением до последней минуты жизни».

К сожалению, теперь Барклай оказался в весьма двусмысленном положении: формально сохраняя свой пост, он фактически был отстранен от реального управления войсками. В армии М. И. Кутузова ему места не было, и единственным выходом из подобного положения могла быть отставка.

В результате, сказавшись больным, он попросил разрешения оставить армию.

Своей жене он при этом написал:

«Дела наши приняли такой оборот, что можно надеяться на счастливый и почетный исход войны, — только нужно больше деятельности. Меня нельзя обвинять в равнодушии; я прямо высказывал свое мнение, но меня как будто избегают, и многое от меня скрывают».

2 (14) сентября 1812 года, «в день, навсегда плачевный для воспоминания русских», армия снялась с лагеря при Филях в три часа пополуночи и вступила в Москву через Дорогомиловскую заставу, чтобы, пройдя весь город, выйти через заставу Коломенскую. «Глубокое уныние распространилось во всех рядах войск. Привыкши почитать Москву матерью русских городов, они с поникшими головами проходили по опустевшим ее улицам, как бы погребая древнюю свою столицу. Большая часть жителей еще заранее оставила город; остальная часть спешила следовать за армией»[43].

Складывается впечатление, что Кутузов вообще не рассчитывал когда-либо дать удачное сражение Наполеону. Например, в последний вечер перед отъездом к армии в качестве главнокомандующего он так сказал Надежде Никитичне Голенищевой-Кутузовой, жене своего племянника Л. И. Голенищева-Кутузова, в присутствии графа Ф. П. Толстого:

«Я бы ничего так не желал, как обмануть Наполеона».

А в самый день отъезда он на все приветствия отвечал следующими словами:

«Не победить, а дай Бог обмануть Наполеона!»

Короче говоря, Бородинское сражение было дано только для того, чтобы оправдать в глазах общественного мнения сдачу Москвы.

Ординарец Кутузова, корнет А. Б. Голицын, оставил в своем дневнике следующую запись о факте, шокировавшем многих генералов:

«После выбора позиции [при Бородино. — Авт.] рассуждаемо было, в случае отступления куда идти? Были голоса, которые тогда еще говорили, что нужно идти по направлению на Калугу, дабы перенести туда театр войны в том предположении, что и Наполеон оставит Московскую дорогу и не пойдет более на Москву, а следить будет за армиею через Верею; но Кутузов отвечал: „Пусть идет на Москву“.»

И Наполеон пошел на Москву. И что бы ему туда не пойти, если буквально все склоняло его к этому?

Но уже в первую ночь после занятия города войсками противника начались пожары: «подобно бурной реке, пламя разлилось по всем улицам, и Москва была предоставлена своему року».

Что же стало причиной поджогов?

Понятное дело, Наполеон объявил их делом рук столичного губернатора Ф. В. Ростопчина. Об этом же единодушно свидетельствовали и многие другие участники войны 1812 года.

«Однако в отечественной историографии, — как утверждает историк А. Г. Тартаковский, — роль Ростопчина в возникновении пожара представлялась не такой ясной и определенной».

Строго говоря, первым в 70-х годах XIX века информацию о причастности графа Ростопчина к поджогам сообщил известный русский историк А. Н. Попов, после смерти которого интерес к исследовательской разработке данной, весьма деликатной темы постепенно заглох. Что же касается советских историков, то они, понятное дело, отрицали причастность Ростопчина к сожжению Москвы или обходили этот вопрос вниманием.

А. Г. Тартаковский по поводу высказываний самого Ростопчина пишет:

«В зависимости от общей политической конъюнктуры, от колебаний общественного мнения в России и Франции, а также в угоду своим честолюбивым устремлениям, он то объявлял Наполеона — в унисон с правительственной пропагандой — виновником пожара, то изображал себя его вдохновителем, в пылу патриотического самопожертвования готовым предать пламени древнюю столицу, то отрекался от славы поджигателя, возлагая всю ответственность на местных жителей, паливших без разбора городские строения».

Подобная противоречивость слов графа Ростопчина стала причиной разноголосицы мнений среди историков: слова эти вырывали из контекста, подкрепляя ими любые, порою даже диаметрально противоположные, версии.

На самом деле в самом начале войны, когда русские войска только начали отступление, мало кто в Москве мог подумать, что не пройдет и пары месяцев, как город станет ареной вторжения армии Наполеона. Что же касается вести о падении Смоленска, то она, по образному выражению С. Н. Глинки, просто «огромила Москву».

Лишь после этого угроза обозначилась достаточно очевидно. И только тогда в переписке Ф. В. Ростопчина возникла тема сожжения древней столицы.

Например, 12 (24) августа 1812 года граф Ростопчин написал князю Багратиону:

«Я не могу себе представить, чтобы неприятель мог прийти в Москву <.. > Народ здешний, по верности к государю и любви к Отечеству, решительно умрет у стен московских, а если Бог ему не поможет в его благом предприятии, то, следуя русскому правилу „не доставайся злодею“, обратит город в пепел. И Наполеон получит вместо добычи место, где была столица. О сем недурно и ему дать знать, чтобы он не считал на миллионы и магазины хлеба, ибо он найдет уголь и золу».

На другой день он почти дословно повторил то же самое в письме к министру полиции А. Д. Балашову:

«Мнение народа есть следовать правилу: „Не доставайся злодею“. И если Провидению угодно будет, к вечному посрамлению России, чтоб злодей ее вступил в Москву, то я почти уверен, что народ зажжет город и отнимет у Наполеона предмет его алчности и способ наградить грабежом своих разбойников».

Подобные обращения графа Ростопчина к столь высокопоставленным адресатам явно имеют особый смысл. В связи с этим «не столь уже существенно, имели ли место в Москве летом 1812 года подобного рода „поджигательские“ настроения или они были вымышлены Ростопчиным. Важнее другое: сама мысль о возможном сожжении Москвы сильно занимала его тогда, была им отчетливо сформулирована и осознана как соответствующая его собственным взглядам на судьбу столицы при вступлении в нее неприятеля»[44].

Именно так, кстати, и понял полученное сообщение князь Багратион.

14 (26) августа 1812 года он написал графу Ростопчину:

«Признаюсь, читая сию минуту ваше письмо, обливаюсь слезами от благодарности духа и чести вашей. Истинно так и надо: лучше предать огню, нежели неприятелю. Ради Бога, надо разозлить чернь, что грабят церкви и женский пол насильничают, это надо рассказать мужикам».

Из переписки графа Ростопчина за 1812 год хорошо видно, что в августе месяце он никому другому, кроме князя П. И. Багратиона и генерала А. Д. Балашова, об этом своем намерении не сообщил — ни Барклаю, ни Кутузову, которых, казалось бы, следовало бы известить в первую очередь. Почему же?

В этом видится хорошо продуманный план. Скорее всего, задумав уничтожение Москвы, граф Ростопчин решил не брать на себя одного ответственность за столь беспрецедентное действие. Поэтому-то он в вышеприведенных письмах и представлял все как проявление стихийно возникшей решимости местных жителей: в случае негативной реакции он всегда мог бы прикрыться «мнением народа». Но вот чьей реакции? Наверное, только высокопоставленных людей, на которых он мог всецело полагаться. Понятное дело, ни Барклай, ни Кутузов к таким людям не относились (с тем же Кутузовым граф Ростопчин вообще едва ли был тогда знаком)…

Другое дело — князь Багратион. С ним граф Ростопчин был близок еще с павловских времен, и в 1812 году они явно могли считаться единомышленниками.

Например, в одном из писем князь Багратион писал графу Ростопчину:

«Истинный ты русский вождь и барин. Я тебя обожаю и давно чтил везде, и по гроб чтить не перестану».

Примерно то же самое можно сказать и о генерале Балашове.

1 (13) сентября 1812 года, в канун сдачи Москвы, граф Ростопчин увидел генерала Ермолова и, отведя его в сторону, как пишет тот в своих «Записках», сказал:

— Если без боя оставите Москву, то вслед за собою увидите ее пылающею!

В другом варианте слова Ростопчина звучат как выражение его личной решимости сжечь Москву. Денис Давыдов в своих «Военных записках» пишет: «Граф Ростопчин, встретивший Кутузова на Поклонной горе, увидав возвращающегося с рекогносцировки Ермолова, сказал ему: „Алексей Петрович, зачем усиливаетесь вы убеждать князя защищать Москву, в которой уже все вывезено; лишь только вы ее оставите, она, по моему распоряжению, запылает позади вас“».

Подобные «показания» А. П. Ермолова и Д. В. Давыдова единодушно свидетельствуют о том, что 1 (13) сентября на Поклонной горе граф Ростопчин высказывался в пользу сожжения Москвы. Более того, можно утверждать, что его слова были для него последним шансом прощупать настроения в армии относительно задуманной им акции.

Обращаться же с подобными словами непосредственно к Кутузову Ростопчин, понятное дело, просто не решился.

Но граф Ростопчин не только говорил о возможном сожжении Москвы, он еще и предпринимал активные действия для подготовки к осуществлению своего замысла. Прежде всего он приказал эвакуировать из города «огнегасительные снаряды». И кто бы что тут ни говорил, совершенно очевидно, что лишить город средств защиты от огня — значило готовить его к сожжению.

Имеются данные о том, что именно Ростопчин приказал обер-полицмейстеру П. А. Ивашкину вывезти из Москвы «все 64 пожарные трубы с их принадлежностями».

Некоторые авторы видят в вывозе пожарных труб такую же ординарную меру, как и эвакуацию любого другого казенного имущества. Но подобный подход совершенно неверен, ибо «в то время, когда вывозились пожарные трубы — а для этого потребовался не один десяток подвод, — из-за их нехватки в городе были оставлены неизмеримо более важные вещи: государственного значения архивы, дорогостоящая церковная утварь, большие суммы денег, артиллерийское и стрелковое оружие, боеприпасы. Наконец, были брошены на произвол судьбы тысячи русских раненых»[45].

Помимо вывоза «огнегасительных снарядов» граф Ростопчин приказал выпустить из острогов на свободу многих преступников, то есть потенциальных поджигателей Москвы. Об этом имеется немало свидетельств очевидцев. Например, некая москвичка А. Г. Хомутова потом вспоминала, что тогда «никто не сомневался, что пожар был произведен по распоряжению графа Ростопчина: он приказал раздать факелы выпущенным колодникам, а его доверенные люди побуждали их к поджогу».

Не правда ли, серьезное обвинение?

Но и это, как говорится, еще не все. В 1912 году в Санкт-Петербурге вышли в свет на французском языке воспоминания Натальи Нарышкиной, дочери графа Ростопчина, и в них она рассказала, что в ночь на 2 сентября в ростопчинский особняк на Лубянке «полицмейстер Брокер привел несколько человек, одни из которых были горожанами, другие — чиновниками полиции. В кабинете отца состоялась тайная беседа», в ходе которой приведенные люди «получили точные инструкции о том, какие здания и кварталы следовало обратить в пепел сразу же после прохождения наших войск через город». Далее Н. Ф. Нарышкина рассказывает о том, как «начал осуществлять начертанный план»:

«В 10 часов вечера, когда часть неприятельской армии заняла несколько кварталов города, в одно мгновение склады с припасами, нагруженные хлебом барки на реке, лавки со всевозможными товарами <…> — вся эта масса богатств стала добычей пламени, ветер распространил пожар, а так как отсутствовали насосы и пожарники, чтобы остановить огонь, жертва, вдохновленная велением момента, совершилась, и желание моего отца исполнилось».

Известно также, что утром 2 сентября граф Ростопчин сказал своему 18-летнему сыну Сергею:

— Посмотри хорошо на этот город, ты видишь его в последний раз, еще несколько часов, и Москвы больше не будет — только пепел и прах.

В тот же день граф Ростопчин написал своей жене Екатерине Петровне:

«Когда ты получишь это письмо, Москва будет превращена в пепел, да простят меня за то, что вознамерился поступать, как Римлянин, но если мы не сожжем город, мы разграбим его. Наполеон сделает это впоследствии — триумф, который я не хочу ему предоставлять».

По словам историка А. Г. Тартаковского, «одного этого письма было бы достаточно, чтобы считать решающую роль Ростопчина в сожжении Москвы окончательно доказанной».

Доказательством, кстати сказать, может служить и тот факт, что граф Ростопчин сжег и свое прекрасное имение Вороново, что находилось в 60 верстах от Москвы.

Этому был очевидцем британский генерал Роберт Вильсон, и он потом написал следующее:

«В Воронове Ростопчин и его крепостные явили еще одно доказательство патриотизма (но не страха в обыкновенном понимании) перед наступлением врага.

Село Вороново принадлежало Ростопчину, и там у него был дворец-резиденция необыкновенного великолепия.

Даже конюшни отличались величественностью, и над их воротами располагались кони и фигуры с Mount Cavallo[46], которых он привез из Рима. Во дворце находились и дорогие модели всех главных римских и греческих сооружений и самых известных статуй, заполнявших собою большую галерею. Внутренние покои были изысканно обставлены всевозможными предметам роскоши, привезенными из чужих краев <…>

В ночь, предшествовавшую оставлению Воронова, Ростопчин, Беннигсен, Еромолов и еще несколько генералов и офицеров, в том числе английский генерал [так Роберт Вильсон называет самого себя. — Авт.] и адъютант его лорд Тирконнел, расположились бивуаком возле дворцовых конюшен. Ростопчин не давал никому спать своими жалобами на Кутузова „за его оставление Москвы без „договоренного уведомления“, что не позволило властям и жителям выказать не римскую, а более чем римскую — русскую доблесть всенародным зажиганием Москвы прежде осквернения оной присутствием захватчика.“ По его словам, он „никогда не простит фельдмаршалу сего обмана, а теперь собственноручно сожжет столь восхитивший нас дворец, если только приблизится к нему враг, и жалеет лишь о том, что он не во сто крат более достоин сохранения. Все уговоры были бесполезны перед его несгибаемой решимостью <…>“

Ростопчин при звуках боя с передовых постов и видя приближающегося неприятеля, вошел во дворец, пригласив всех сопровождать его. Каждому из нас дали горящий факел <…> По мере движения вошедших каждый апартамент зажигался, и через четверть часа все превратилось в одно пылающее месиво. После сего Ростопчин пошел к конюшням, которые сразу же загорелись, и, остановившись, созерцал всепожирающее пламя».

Потрясающая по своему трагизму картина…

А теперь продолжим цитирование воспоминаний Роберта Вильсона о пожаре Москвы:

«С наступлением темноты в нескольких кварталах вспыхнули пожары. Почти одновременно запылали десять тысяч лавок на рынке, казенные магазины фуража, вина (тринадцать миллионов кварт), водки, воинских припасов и пороха.

Никаких средств тушения не нашлось — ни пожарных экипажей, ни даже ведер для воды. По приказу Ростопчина все было уничтожено или увезено». Далее британский генерал рассказывает:

«Пожар Москвы с пожирающей яростью объял весь город, превратив его в сплошной океан огня. Все дворянские дома, все торговые склады, все общественные здания, все лавки, все, что только могло гореть, пылало, словно околдованное каким-то заклятием <… >

Двести-триста русских, заподозренных в поджогах, были казнены, но пожары продолжались с неослабевающей силой.

16-го от жара и летящих головешек стало невозможно находиться в Кремле, хотя он и не горел. Наполеону пришлось перенести свою главную квартиру в Петровский замок на Петербургской дороге. Он возвратился только 20-го, когда сильный дождь погасил пламя, сохранив всего лишь десятую часть города и те запасы продовольствия, кои сберегались в подвалах уцелевших домов. Впрочем, оные могли составить для неприятеля лишь весьма скудную помощь».

Потом Роберт Вильсон задается вопросом: «Кто предложил поджечь Москву и руководил сим действом?» Отвечая на него, он пишет:

«В то время было удобно хранить молчание и приписывать самому неприятелю ужасное сие деяние, дабы возбудить противу него гнев народа; но, с другой стороны, не менее авантажной представлялась и собственная роль в глазах всего света, как героических патриотов.

Губернатор Ростопчин оказался в щекотливом положении. Он не мог ни отрицать сего дела, ни признаться в нем. Предыдущие заявления его о таковом намерении <…> увоз или уничтожение всех пожарных машин и средств, освобождение нескольких сотен преступников и составление из них шаек под руководством начальников — все это создает впечатление, что Ростопчин был зачинщиком и соучастником сего деяния».

Но на самом деле все было не так просто, и графу Ростопчину не удалось осуществить свой замысел в том виде, в каком он был задуман.

На самом деле он планировал все несколько иначе. Как отмечает А. Г. Тартаковский, «изначальный замысел Ростопчина состоял в сожжении Москвы до вступления в нее французов — с тем, чтобы не дать им сколько-нибудь долго продержаться здесь, выдворить их отсюда и таким способом ускорить развязку войны».

Кроме того, этим актом он хотел возбудить в народе «общее рвение», и для этого он был готов на самые крайние меры.

Русский народ граф Ростопчин считал тупой и нерассуждающей массой, «податливой на всякую провокационную уловку, но не способной на осознанное чувство и самостоятельное патриотическое действие». В связи с этим он «всерьез полагал, что оно может быть возбуждено только извне, властью посредством какого-либо чрезвычайного, превосходящего все мыслимо возможное, акта. Демонстративное истребление Москвы перед лицом вторжения в нее неприятеля и являлось, на его взгляд, таким именно актом»[47].

Однако помешал Ростопчину в его планах… новоиспеченный фельдмаршал М. И. Кутузов, который отводил Москве в своих стратегических соображениях совсем не ту роль, какая была уготована ей Ростопчиным.

Как мы уже знаем, он лишь 1 (13) сентября окончательно решил оставить Москву. А решившись на это, он задумал оторваться от численно превосходившей его наполеоновской армии. А для этого, в свою очередь, ему нужно было не просто продолжать отступление, а отступать именно к Москве и через Москву, ибо лишь вступление сюда Великой армии вызвало бы задержку в ее наступательном порыве.

Известно, что после Военного совета в Филях Кутузов сказал своему ординарцу А. Б. Голицыну:

— Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на Провидение, ибо она спасет армию. Наполеон подобен быстрому потоку, который мы сейчас не можем остановить. Москва — это губка, которая всосет его в себя.

Исходя из этого, становится ясно, что замысел Ростопчина — предать Москву огню — коренным образом противоречил планам Кутузова, путая все его стратегические карты.

В самом деле, замыслы Ростопчина могли привести к следующему: «Наполеон, не задержавшись в сгоревшей столице, мог продолжить преследование русской армии или пойти на Петербург (такие планы у императора действительно были), в случае чего очередная отставка ему [Кутузову. — Авт.] была гарантирована. Поэтому-то Кутузов до последнего момента создавал видимость готовящейся обороны Москвы, о чем сообщал губернатору, которого на совет в деревни Фили просто не пригласили, а о сдаче столицы сообщили только в последние часы»[48].

Многие историки уверены, что М. И. Кутузов даже не догадывался о варварском замысле графа Ростопчина. На самом же деле это не так — он располагал на сей счет вполне точными данными. Дело в том, что слухи просачивались к жителям Москвы, а от них — в армию. Например, еще в середине августа 1812 года Д. М. Волконский отмечал в своем дневнике:

«Из Москвы множество выезжает, и все в страхе, что все домы будут жечь».

Князь П. А. Вяземский вспоминает, что незадолго до вступления неприятеля в Москву граф Ростопчин говорил «о возможности предать город огню и такою встречею угостить победителя».

При этом калужский губернатор П. Н. Каверин «совершенно разделял мнение его и одобрял к приведению в действие».

«Более того, сохранились сведения, что еще в 20-х числах августа в штабных компаниях, в присутствии близких к главнокомандующему генералов и офицеров Багратион охотно читал письма к нему Ростопчина <…> где содержались весьма прозрачные намеки на его стремление предать Москву пламени. Невозможно допустить, чтобы столь тревожные и грозные сведения не были доведены до Кутузова, да и сам Багратион не мог не сообщить их главнокомандующему»[49].

Соответственно, когда Федор Васильевич около полудня 1 (13) сентября появился на Поклонной горе, Кутузов сделал все, чтобы дезориентировать Ростопчина относительно истинных своих намерений и сорвать его замысел.

Содержание их разговора на Поклонной горе доподлинно неизвестно: он происходил с глазу на глаз, а Кутузов никаких записей о ней не оставил. Однако можно с полной уверенностью сказать, что Михаил Илларионович в свойственной ему манере «дипломатически искусно усыпил бдительность» крайне взволнованного Ростопчина, заверив его, что непременно даст у Москвы сражение Наполеону.

В результате, покидая Поклонную гору, Ростопчин был в твердой уверенности, что Москва если и будет сдана противнику, то только после большой битвы под стенами города.

Очевидец тех событий А. Б. Голицын по этому поводу пишет:

«Ростопчин уехал в восхищении и в восторге своем, как ни был умен, но не разобрал, что в этих уверениях и распоряжениях Кутузова был потаенный смысл».

Лишь к вечеру 1 (13) сентября граф Ростопчин понял, что все его расчеты пошли прахом.

11 (23) сентября он написал своей жене:

«Ты видишь, мой друг, что моя мысль поджечь город до вступления в него злодея была полезна. Но Кутузов обманул меня, а когда он расположился перед своим отступлением от Москвы в шести верстах от нее, было уже поздно».

Чуть позднее он жаловался на Кутузова императору Александру:

«Я в отчаяньи от его изменнического образа действий в отношении меня: потому что, не имея возможности сохранить город, я бы сжег его, чтобы отнять у Наполеона славу завладения им <… > Я бы показал французам, с каким народом имеют они дело».

Действительно, М. И. Кутузов банально обманул Ф. В. Ростопчина. Пообещал, но не выполнил своего обещания. Как говорится, вырыл другому яму, забыв сделать в ней запасной выход.

Как утверждает генерал Роберт Вильсон, граф «никогда не простил Кутузову, „поклявшемуся своими сединами“, обмана, каковой вынудил его к тайным приуготовлениям, словно бы он совершал некое зло против своей страны и своих соотечественников. В то время как исполнение данного обещания позволило бы ему восприять ответственное руководство и гражданским подвигом приумножить славу Отечества».

На самом деле вся «хитрость» Кутузова была направлена лишь на то, чтобы прикрыть свое неумение военного. А из-за этого столичные власти не успели эвакуировать ни арсенала, ни государственных реликвий, ни раненых под Бородиным: несколько тысяч русских солдат заживо сгорели в московском пожаре.

В Москве осталось много имущества, «которого нельзя было поднять за отсутствием подвод». Также остались в Москве 608 старинных русских и 453 турецких и польских знамен и более 1000 старинных штандартов, значков, булав и других военных доспехов; почти все они сгорели.

Генерал А. П. Ермолов с горечью потом писал о тех событиях:

«Душу мою раздирал стон раненых, оставляемых во власти неприятеля».

По свидетельству И. А. Тутолмина, служившего главным смотрителем Воспитательного дома и оставшегося в Москве, пожары начались 2 (14) сентября вечером, через несколько часов после вступления конницы маршала Мюрата в город, а уже на следующий день он написал императору Александру:

«Жестокости и ужасов пожара я не могу вашему императорскому величеству достаточно описать: вся Москва была объята пламенем при самом сильном ветре, который еще более распространял огонь, и к тому весьма разорен город».

Наполеон в возмущении кричал, глядя на горящую Москву:

— Какая решимость! Варвары! Какое страшное зрелище!

Естественно, Москву подожгли не французы, хотя, как ни странно, эта тема до сих пор считается дискуссионной.

В самом деле, по приказу Наполеона солдаты французской Императорской гвардии, не прерываясь на сон, несколько дней подряд боролись с огнем.

И, надо признать, им удалось спасти несколько кварталов. Но положение продолжало ухудшаться, и дышать становилось все труднее и труднее от гари и дыма.

И тогда Наполеон воскликнул, обращаясь к генералу Коленкуру:

— Это война на истребление, это ужасная тактика, которая не имеет прецедентов в истории цивилизации… Сжигать собственные города!.. Этим людям внушает демон! Какая свирепая решимость! Какой народ! Какой народ!

В бюллетене Великой армии, подготовленном вечером 4 (16) сентября, Наполеон недвусмысленно возложил вину за пожар Москвы на графа Ростопчина:

«Русский губернатор, Ростопчин, хотел уничтожить этот прекрасный город, когда узнал, что русская армия его покидает. Он вооружил три тысячи злодеев, которых выпустил из тюрем; равным образом он созвал шесть тысяч подчиненных и раздал им оружие из арсенала <…> И полыхнул огонь. Ростопчин, издав приказ, заставил уехать всех купцов и негоциантов. Более четырехсот французов и немцев также подпали под этот приказ; наконец, он предусмотрел вывезти пожарных с насосами: таким образом, полная анархия опустошила этот огромный и прекрасный город, и он был пожран пламенем».

А 8 (20) сентября Наполеон написал императору Александру I:

«Прекрасный и великий город Москва более не существует. Ростопчин ее сжег. Четыреста поджигателей схвачены на месте; все они заявили, что поджигали по приказу этого губернатора и начальника полиции: они расстреляны. Огонь в конце концов был остановлен. Три четверти домов сожжены, четвертая часть осталась. Такое поведение ужасно и бессмысленно».

Будущий генерал Фантен дез Одоар в те дни сделал в своем в дневнике следующую запись:

«Пускай Европа думает, что французы сожгли Москву, может быть, в конце концов история воздаст должное этому акту вандализма. Между тем правда состоит в том, что этот великий город лишен отца, рукою которого он должен был бы быть защищен. Ростопчин, его губернатор, хладнокровно подготовил и принес жертву. Его помощниками была тысяча каторжников, освобожденных ради этого, и которым было обещано полное прощение, если эти преступники сожгут Москву».

Он же потом сделал такой вывод:

«Бешеные сами уничтожили свою столицу! В современной истории нет ничего похожего на этот страшный эпизод. Есть ли это священный героизм или дикая глупость, доведенная до совершенной крайности? Я придерживаюсь последнего мнения. Да, это не иначе как варвары, скифы, сарматы — те, кто сжег Москву».

В современной советской и российской литературе приводятся следующие данные: до нашествия Наполеона в Москве проживало примерно 270 000 человек, имелось 329 храмов, 464 фабрики и завода, 9151 жилой дом, из которых только 2567 были каменными.

В результате пожара, продолжавшегося на протяжении пяти дней (с 2 по 6 сентября), было уничтожено 6496 жилых домов, 122 храма и 8521 торговое помещение.

Таким образом, было обращено в пепел 37 % храмов и более 70 % домов, в том числе множество настоящих дворцов стоимостью от 100 000 до 200 000 рублей.

По словам участника войны Р. М. Зотова, «Москвы не стало, едва десятая часть уцелела».

Генерал А. И. Михайловский-Данилевский отмечает:

«Потеря частных людей в столице и уездах превышала 271 миллион рублей. Сии сведения взяты из Московской Казенной Палаты. По делам Комитета Министров показано разорение в 278 969 289 рублей 69 копеек, а по делам Государственного казначейства в 280 009 507 рублей 70 копеек».

Британский генерал Роберт Вильсон, описывая ущерб, нанесенный Москве, приводит совершенно иные цифры. Он пишет:

«Из сорока тысяч каменных домов уцелело только двести, а из восьми тысяч деревянных — пятьсот; из тысячи шестисот церквей сгорели восемьсот и семьсот были повреждены; из двадцати четырех тысяч раненых и больных более двадцати тысяч заживо погибли в огне».

Количество погибших и в самом деле измерялось тысячами человек.

Кроме того, были уничтожены Университет, знаменитая библиотека графа Д. П. Бутурлина (она состояла из 40 000 томов), Петровский и Арбатский театры. В огне сгорели важнейшие исторические и культурные экспонаты, в частности, во дворце А. И. Мусина-Пушкина, рукопись «Слова о полку Игореве», а также уникальная «Троицкая летопись».

Историк Е. В. Тарле констатирует:

«Ростопчин, конечно, активно содействовал возникновению пожаров в Москве, хотя к концу жизни, проживая в Париже, издал брошюру, в которой отрицал это. В другие моменты своей жизни он гордился своим участием в пожарах, как патриотическим подвигом».

В самом деле, в 1823 году граф Ростопчин издал в Париже на французском языке книжку «Правда о московском пожаре», где отвергались все обвинения в его адрес, связанные с причастностью к поджогу города.

С. Н. Глинка, бывший в курсе всех действий Ростопчина и ночевавший у него в доме накануне вступления французов в Москву, позднее написал:

«В этой правде все неправда. Полагают, что он похитил у себя лучшую славу, отрекшись от славы зажигательства Москвы».

Почему же граф Ростопчин «похитил у себя лучшую славу»? Тому есть несколько причин, и главная из них состоит в том, что он не захотел противоречить официальному Санкт-Петербургу, решительно объявившему поджигателем Наполеона. Кроме того, ему хотелось спасти себя от ненависти соотечественников, разоренных в результате пожара Москвы.

Переходя к этой теме, приходится констатировать, что слишком уж много басен нам понарассказывали про так называемую «дубину народной войны». На самом же деле изрядное количество жителей Российской империи в 1812 году ничего ни про какую войну с Наполеоном вообще не знало.

На наш взгляд, главная проблема в истории про «дубину народной войны» заключается в том, что до сих пор у историков нет четкого определения, что такое «партизанская война» и что такое «народная война».

Раньше военные специалисты четко отличали партизанскую войну от народной и относили ее к «малой войне». Например, в XVIII–XIX вв. «это понятие имело расширенное толкование — так назывались все действия войск малыми отрядами, в противоположность действиям крупных соединений и армий»[50].

В частности, к «малой войне» относили «действия отрядами (простые и усиленные рекогносцировки, засады, нападения на фланги, на колонны, обозы, фуражиров, магазины, депо)»[51].

Соответственно партизанские действия считались «венцом малой войны». Проще говоря, «если „малая война“ выражала собою второстепенные операции войны, то партизанские действия — это „война в малом виде“[52].»

При этом утверждалось, что «народная война составляет средство вполне самостоятельное, совсем отдельное от партизанской войны». И два эти средства вполне могут сосуществовать, могут находиться в связи одно с другим — тем не менее они никогда не сливаются.

Позднее взгляды на этот вопрос изменились, и «к началу XX века под „малой войной“ стали понимать только партизанские действия, так что эти понятия стали синонимами, и выражение „малая война“ стало выходить из употребления»[53].

Но это мнение до сих пор разделяется не всеми. В частности, так толком и не понятно, кого же, собственно, следует называть партизанами 1812 года: отдельные части регулярных войск или же представителей народа, действовавших по своей инициативе, на свой страх и риск?

С одной стороны, «образ действий крестьян-партизан ничем решительно не отличался от способа действий армейских партий»[54].

С другой стороны, «разница в духовной или моральной стороне действий тех и других получается громадная»[55].

К сожалению, неразбериха в терминологии привела к тому, что понятия «партизанская война» и «народная война» стали отождествляться. В результате армейские партизаны, в том числе и офицеры с подходящими (русскими) фамилиями, оказались в числе героев «народной войны». Их действия, если таковые имели место, описывались в мельчайших деталях, об иных же говорились одни лишь общие слова.

Эти «недостатки» советские историки убрали усилиями своей фантазии. Например, Н. Ф. Гарнич уверял, что «едва враг переступил границу, как в Литве, Белоруссии и на Украине возникла народная, партизанская война».

Полковник П. А. Жилин добавил к этому, что будто бы «в районе Витебска, Орши, Могилева отряды крестьян-партизан совершали частые дневные и ночные налеты на обозы противника, уничтожали его фуражиров, брали в плен французских солдат».

Ну, а Е. В. Тарле для «научного обоснования» мифа о народной войне не постеснялся приводить легенды типа истории с некоей «партизанкой» Прасковьей, которая «одна напала с вилами на шестерых до зубов вооруженных французов, троих из них убила, а троих обратила в бегство». Наверное, окажись у Кутузова два-три батальона таких Прасковий, он бы и Бородинское сражение легко выиграл.

В связи с этим историк А. И. Попов вынужден констатировать:

«Эти авторы приписали мифическим „крестьянам-партизанам“ то, что в реальности осуществляла отступавшая русская армия. Подвиги мирных жителей создавались советскими сочинителями буквально из ничего. Иные из них не брезговали и откровенной ложью».

Военный историк Карл фон Клаузевиц различает понятия «партизаны» и «народная война». В своей фундаментальной работе «О войне» он пишет, что партизаны «совершают смелые марши и нападают со своими маленькими отрядами на мелкие неприятельские гарнизоны, транспорты, передвигающиеся взад и вперед команды, ободряют взявшуюся за оружие часть населения и соединяются с ней для отдельных предприятий».

К этому он добавляет, что подобные отряды «скорее должны быть многочисленны, чем сильны, и так организованы, чтобы было возможно объединение нескольких отрядов для выполнения более крупных предприятий».

Если следовать логике Клаузевица, партизаны — это небольшие армейские отряды, отличающиеся от некоей «взявшейся за оружие части населения». Но тогда — что же такое это последнее? Это могут быть и организованные из гражданского населения «дружины самообороны», и «партии поселян», и «внутреннее охранное войско», которое охраняет ту или иную территорию не только от противника, но также от русских мародеров.

В. И. Боярский в специальном исследовании о партизанах четко различает понятия «партизанство-повстанчество» и «партизанство войскового типа».

Он же пишет:

«Партизанство есть первая возможность и первое средство слабейшей стороны вести самостоятельную борьбу».

На наш взгляд, партизаны и партизанская война (партизанство) — это, как говорится, две большие разницы. Партизанская война — это удары по тылам противника, мелкие неожиданные нападения, засады и т. д. Такую войну может вести как гражданское население, так и армия. Так, например, воевали против русских войск в русско-шведской войне 1808–1809 гг., но тогда против русских так воевала армия, а армия — это не партизаны в классическом современном понимании этого слова.

Партизанами (партизанами-повстанцами) же уже давно принято называть «вооруженные отряды гражданского населения, которое действует против врага».

В связи с этим армейские отряды, воевавшие в тылу Великой армии Наполеона, вели партизанскую войну, но не были партизанами. Это скорее были отряды регулярной армии, выполнявшие специальные диверсионные задания.

Соответственно самый знаменитый ныне русский герой-партизан 1812 года, подполковник Ахтырского гусарского полка Денис Давыдов, строго говоря, не был партизаном. Просто он за пять дней до Бородинского сражения предложил князю Багратиону идею диверсионного отряда, который действовал бы в тылу неприятельской армии.

Д. В. Давыдов написал тогда князю Багратиону:

«Ваше сиятельство! Вам известно, что я, оставя место адъютанта вашего, столь лестное для моего самолюбия <…> имел предметом партизанскую службу и по силам лет моих, и по опытности, и, если смею сказать, по отваге моей <…> Вы мой единственный благодетель; позвольте мне предстать к вам для объяснений моих намерений; если они будут вам угодны, употребите меня по желанию моему и будьте надежны, что тот, который носит звание адъютанта Багратиона пять лет сряду, тот поддержит честь сию со всею ревностию, какой бедственное положение любезного нашего Отечества требует».

Быстрые успехи Дениса Давыдова, безусловно, сделали его героем войны, но не сделали партизаном. Он как был офицером-дворянином, служившим в армии, так им и остался, дослужившись в конечно итоге до чина генерал-лейтенанта.

К сожалению, в нашей переполненной всевозможными фальсификациями истории не стали героями-партизанами войны 1812 года генерал Винценгероде, полковник Бенкендорф, майор Прендель и некоторые другие. Наверное, у них просто были «не те» фамилии. То ли дело — Денис Давыдов, Ермолай Четвертаков и Герасим Курин!

Но Денис Давыдов, как мы уже говорили, пришел со своим предложением к князю Багратиону за несколько дней до Бородинского сражения.

22 августа вечером Багратион вызвал к себе Давыдова и сказал ему, передавая мнение Кутузова:

— Светлейший согласился послать для пробы одну партию в тыл французской армии, но, полагая предприятие это неверным, определяет на него только 50 гусар и 150 казаков, он хочет, чтоб ты сам взялся за это.

Давыдов вспылил:

— Вы уже знаете, князь, что я готов, но людей мало!

На что последовал ответ:

— Он более не дает.

Вот такой состоялся любопытный диалог, результатом которого стал следующий документ:

Подчеркнем еще раз, что происходило все это 22 августа (3 сентября) 1812 года. При этом отряд того же Фердинанда фон Винценгероде был отряжен Барклаем де Толли для действий в тылах противника еще под Смоленском. Таким образом, первый армейский партизанский отряд был создан в конце июля, и именно перу Барклая де Толли принадлежит первая инструкция о действиях партизан в тылу врага.

19 (31) августа генерал Винценгероде уже докладывал:

Тем не менее советский историк Л. Г. Бескровный выдает нам по этому поводу потрясающий пассаж: «В конце августа кроме отряда Давыдова был сформирован также отряд Винценгероде, в который вошло 3200 человек».

В конце августа?.. Также?.. С точки зрения исторической справедливости это выглядит примерно так же, как Абрам Исаакович Левин «повторил подвиг Александра Матросова» на целый год раньше самого А. М. Матросова (первый закрыл своим телом амбразуру немецкого дзота 22 февраля 1942 года, а второй — 27 февраля 1943 года).

Тем не менее именно Дениса Давыдова Е. В. Тарле, а вслед за ним и многие другие историки называют «главным пионером партизанского движения».

На самом же деле отряд Винценгероде уже в первых боях в районе Витебска взял около тысячи пленных. Соответственно именно Фердинанда Федоровича, начавшего службу в гессенской и австрийской армиях, но в 1797 году перешедшего на русскую службу, следует (абстрагируясь от терминологических игр) считать первым партизаном войны 1812 года.

Этот человек, кстати, при вступлении Наполеона в Москву занял со своим отрядом Тверскую дорогу. Узнав, что Наполеон, уходя из Москвы, приказал маршалу Мортье взорвать Кремль, он отправился к нему для переговоров, но был взят в плен. И его едва не расстреляли, так как он был родом из Гессена, входившего в состав Вестфальского королевства Жерома Бонапарта. Только личное вмешательство императора Александра спасло Винценгероде от смерти.

Еще один из упомянутых героев звался Виктором Антоновичем Пренделем, происходил он из тирольских дворян и свободно владел восемью языками. Этот человек родился в 1766 году, в войне 1812 года он сражался под Смоленском, а потом поступил в распоряжение генерала Винценгероде, а несколько позже сам стал командовать армейским партизанским отрядом. За отличие в этом он был пожалован чином подполковника.

Ну, и конечно же нельзя не отметить графа Александра Христофоровича Бенкендорфа, будущего шефа жандармов и начальника так называемого Третьего отделения. Войну 1812 года он начал флигель-адъютантом при императоре Александре, осуществляя связь главного командования с армией князя Багратиона. Затем он командовал авангардом отряда генерала Винценгероде, а после ухода Наполеона из Москвы был назначен ее комендантом. В разных делах он взял в плен трех генералов и более шести тысяч нижних чинов.

В своих «Записках» А. Х. Бенкендорф потом написал, что отряд генерала Винценгероде состоял из Казанского драгунского и трех казачьих полков. Конечно же это были регулярные войска, и их целью, согласно плану Барклая де Толли, было сохранение сообщения между главной армией и войсками генерала Витгенштейна, а также защита определенной территории от мародеров и рассылаемых противником фуражиров. Первый бой «партизан» Винценгероде имел место 26 июля (7 августа), когда у села Озерок были взяты в плен один офицер и 18 французских гусар.

Потом полковник Бенкендорф во главе драгунского полка атаковал французов у Велижа, а сам Винценгероде 7 (19) августа явился к воротам Витебска, приведя в ужас оставленный там для обороны французский отряд. После же Бородинского сражения отряд Винценгероде передислоцировался к Рузе и Звенигороду.

Очевидно, что все это делалось задолго до того, как стал практиковать «партизанство войскового типа» Д. В. Давыдов.

При этом, если говорить строго, ни Бенкендорф, ни Винценгероде, ни высшее командование нигде не приравнивают их отряд к отрядам армейских партизан, даже когда отдельные партии из их «летучего корпуса» и занимаются партизанской работой: транспорты, мародеры, обозы и т. п.

Одним из выдающихся подвигов Д. В. Давыдова стало дело 28 октября (9 ноября) под Ляховым, где он вместе с другими армейскими отрядами взял в плен почти двухтысячный отряд генерала Ожеро. Однако не надо путать партизанскую войну и партизан как таковых. Генерал Винценгероде, полковник Бенкендорф, майор Прендель, подполковник Давыдов и многие другие вели партизанскую войну, но не были никакими партизанами — они являлись офицерами регулярной армии, выполняющими спецзадание.

К сожалению, для советской «куртизанки-истории» нужны были герои только с русскими именами и фамилиями, а посему все сейчас знают Давыдова и Сеславина (хотя бы по названиям московских улиц), и почти никто не знает Винценгероде и Пренделя. Но в любом случае, все они были офицерами регулярной армии, а их отряды логичнее считать армейскими диверсионными группами. Что же касается советских историков-пропагандистов, то они, «видя явный недостаток в героях-партизанах, сделали партизаном и Давыдова».

Про обладателей же неправильных фамилий вообще было забыто, как будто бы их и не существовало вовсе. Дошло до того, что в известной книге о войне 1812 года писателя М. Г. Брагина маршрут движения небольшого отрядика Дениса Давыдова был обозначен такими же стрелками на карте театра военных действий, как и маршруты армий и корпусов. Ничего, кроме смеха, это вызывать не может.

А что же крестьяне? Неужели они вообще не принимали участия в войне? Нет, принимали, но вот каким образом?

Классические партизаны были, но в основном лишь в Смоленской губернии. Здесь крестьяне очень быстро расстались с надеждами на то, что Наполеон освободит их от крепостного права. Впрочем, все говорит о том, что Наполеон и не собирался этого делать. С другой стороны, крестьянам страшно досаждали фуражиры и мародеры Великой армии. И им, естественно, оказывали активное сопротивление.

Еще многие крестьяне убегали в леса при приближении французской армии зачастую просто со страху, а не от какого-то великого патриотизма.

Французский генерал Арман де Коленкур после войны написал в своих «Мемуарах»:

«Армия могла питаться лишь тем, что добывали мародеры, организованные в целые отряды; казаки и крестьяне ежедневно убивали наших людей, которые отваживались отправиться на поиски».

Но вот можно ли это назвать полноценной партизанской войной, направленной против захватчиков? Ведь если быть предельно честными, то надо упомянуть обо всех мародерах, а не только о французских. Естественно, что с подачи советских и российских историков в русской армии якобы мародеров не было. Оказывается, были, да порой и побольше, чем во французской.

Происходило это, в частности, по причине того, что продовольственные службы русской армии работали из рук вон плохо, а посему солдаты часто голодали, и это приводило к грабежам.

Историк М. Н. Покровский пишет:

«Грабежи не прекращались; грабили и около Вильны, и около Витебска, и под Смоленском, и под Москвой: и не грабить было нельзя, ибо солдатам надо было что-нибудь есть. Надо прибавить, что если солдаты грабили просто под непосредственным давлением голода, то высшие чины грабили не меньше, но с большим комфортом и с меньшей опасностью».

В качестве примера приведем запись в дневнике шефа 13-го егерского полка генерал-майора В. В. Вяземского:

«Снабжали себя посредством чрезвычайной фуражировки — то есть без всяких раскладок, а что кто где нашел, то и берет. Сверх того выгоняли мужиков жать, молотить и молоть, и таким образом армия снабдила себя на десять дней».

Естественно, крестьяне возмущались подобными грабежами, но в первое время не решались вооружаться: боялись, как бы их потом не привлекли к ответственности. Но позже осмелели, тем более что получали от российской армии добро и даже командиров с оружием. Естественно, для действий против французов.

Именно так, кстати, прославилась Василиса Кожина, именем которой также названа одна из московских улиц. Ее портрет украшал и продолжает украшать учебники по истории.

Советский историк Н. Ф. Гарнич пишет:

«Бессмертную славу приобрела простая русская женщина Василиса Кожина — крестьянка Сычевского уезда Смоленской губернии, жена убитого французами старосты одной из деревень. Когда наступающие от Смоленска на Москву французы появились в Сычевском уезде, Василиса Кожина создала целый отряд из женщин, девушек и подростков».

И что характерно, толком описать, что же именно героического сотворил отряд Кожиной, никто никогда не мог. Просто писали, что, мол, героическая женщина создала отряд партизан из детей и женщин, нападала на отступающих французов, брала пленных и сдавала их в русскую армию. Безоружные женщины и дети против вооруженных солдат?! Что же там за солдаты были? Скорее всего замерзшие и больные, отставшие от обозов?

Ю. А. Дубов по этому поводу иронизирует, говоря о Наполеоне:

«По-настоящему его могла бы напугать разве что Василиса Кожина, но очевидная малочисленность ее боевой единицы вряд ли серьезно повлияла на поведение победителя при Маренго и Аустерлице».

Скорее всего «партизанка Василиса Кожина» — это обычная легенда, приумноженная пропагандистскими мифами. И «нет никаких документов, подтверждающих посещение Кожиной Кутузова, который якобы лично наградил ее медалью. Ну, а брать в плен замерзших, голодных и больных наполеоновских солдат во время их отступления через Смоленск в самом деле могли и дети с женщинами, вооруженные вилами и косами; возможно, что этим они и занимались. Скорее отряд Кожиной был „Армией спасения“, ибо обмороженных и больных солдат „партизаны“ спасали от неминуемой смерти на русском морозе. Такой отряд вряд ли можно назвать партизанским, но образ женщины-героя как нельзя лучше подходил для заметок в газетах»[56].

Безусловно, отдельные партизанские отряды, составленные из крестьян, были, но они защищали только свои деревни от фуражиров и мародеров всех национальностей. Однако «партизанское движение в войне 1812 года никак нельзя было назвать массовым. Если сравнить эту войну с войной 1654–1667 годов Речи Посполитой с Московией, то разница тут же бросается в глаза. Тогда 300-тысячная армия Алексея Михайловича Романова вторглась в земли Великого княжества Литовского, где ее встретило регулярное войско Литвы в 11 000 человек. Понятно, что литвины быстро потерпели поражение, их села, города подверглись уничтожению, щадили лишь тех, кто соглашался принять веру Москвы, но и таковым доставалось. Половина населения княжества была либо убита, либо угнана в плен, либо бежала. Но партизаны спасли свою страну. Они образовывали целые зоны, куда захватчики боялись даже нос сунуть. Ситуация была похожа на ситуацию 1944 года, когда в Беларуси действовали до 700 000 партизан. Именно такими были истинно отечественные войны. В 1812 году такого, увы, не наблюдалось»[57].

Итак, в 1812 году настоящих партизан-повстанцев было очень мало. Да, они тревожили французские обозы и были великолепными разведчиками, но не они «сломили хребет» захватчикам. Зато потом вовсю потрудились некоторые участники войны и историки-пропагандисты.

Мягко скажем, «преувеличения», допущенные некоторыми партизанами при описании своих собственных подвигов, вызвали суровую оценку со стороны будущего декабриста князя С. Г. Волконского, который и сам некоторое время командовал армейским партизанским отрядом. В своих «Записках» он, в частности, написал:

«Описывая партизанские действия своего отряда, я не буду морочить читателя, как это многие партизаны делают, рассказами о многих небывалых стычках и опасностях; и, по крайней мере, добросовестностью моей, в сравнении с преувеличенными рассказами других партизанов, приобрету доверие к моим запискам».

Даже советский историк Е. В. Тарле, много писавший о партизанской войне 1812 года, вынужден был признать, что «были преувеличения», и «умел при случае прихвастнуть» даже сам Денис Давыдов.

Кстати сказать, этот видный ученый, работавший в известное время и под влиянием известной политической конъюнктуры, описывая народную войну, предельно честно констатировал:

«В России крестьяне никогда не составляли целых больших отрядов, как это было в Испании, где случалось так, что крестьяне без помощи испанской армии сами окружали и принуждали к сдаче французские батальоны <…>

Французы видели, что если в России против них не ведется та самая народная борьба, как в Испании, то это прежде всего потому, что испанская армия была вконец уничтожена Наполеоном, и были долгие месяцы, когда только крестьяне-добровольцы и могли сражаться. А в России ни одного дня не было такого, когда была бы совсем уничтожена русская армия. И народное чувство ненависти к завоевателю и желание выгнать его из России могли проявляться организованнее всего в рядах регулярной армии».

«Оцените логику! — недоумевает журналист А. П. Никонов. — Крестьяне, мол, знали: где-то там существует русская армия, вот пусть она и разбирается с оккупантами, а наше дело маленькое. Вот если бы нам донесли, что армии нет, мы бы, конечно, тут же сорганизовались».

На самом деле сейчас гораздо честнее было бы сказать, что Наполеону нанесли поражение главным образом три русских «партизана»: Мороз, Дороги и Болезни.

В самом деле, ни регулярные войска, ни тем более партизаны так и не смогли что-то противопоставить гению Наполеона, а вот его Великая армия словно бы сама собой растворилась в бескрайних российских заснеженных просторах.

Для всех, кто сейчас скептически усмехнулся, советуем вдуматься в следующие слова А. П. Никонова: «Обыватели часто не верят, что какой-то там мороз может убить закаленную в боях армию, полагая это дешевой отмазкой проигравших. Просто привыкли люди, что армии уничтожаются другими армиями. Для тех, кто сомневается в том, что именно мороз уничтожил наполеоновскую армию, рекомендую зимой максимально возможно утеплиться, в двадцатиградусный мороз выйти из дома и пройти пешком хотя бы сто километров <…>

Если мне не изменяет память, полярный исследователь Амундсен говорил: „Ко всему можно привыкнуть. Только к холоду привыкнуть нельзя“. Холод деморализует и убивает быстрее, чем голод. А иногда и быстрее, чем пуля… Представьте такую фантастическую картину: температура вдруг упала до абсолютного нуля, то есть до минус 273 градусов по Цельсию. За сколько времени умрет армия? Численность армии в данном случае не важна: какова бы она ни была — хоть миллион, весь этот миллион народу перестанет существовать через считаные мгновения.

Разумеется, до абсолютного нуля градусов температура не падала, но зависимость смертности от температуры ясна — каждый следующий градус падения ускоряет смертность нелинейно, лавинообразно <… >

Можно быть большим храбрецом и героем в бою. Но я хочу, чтобы вы поняли, как убивает холод. И во что он превращает героев».

А теперь несколько слов о патриотизме русского народа.

«Солдаты наполеоновской армии, как и потом немцы в 1941-м, были просто шокированы той нищетой, в которой жили русские крестьяне. И полным отсутствием всех представлений о человеческом достоинстве. Генерал Компан писал, что во Франции свиньи живут лучше, чем люди в России»[58].

От такого крайне забитого народа трудно ожидать патриотического чувства в современном понимании этого слова.

Чтобы было понятно, рассмотрим некоторые факты.

После призыва императора Александра дать отпор врагу и собрать ополчение многие деревни выставляли в среднем от двух до четырех-пяти человек. Что же касается деревень Алмазово, Сергиевское, Никольское, Тимонино, Турабьево, Петровское, Кузьминки и Беседы, то оттуда вообще никто не пошел в ополчение.

Таких «уклонистов» было великое множество, да и состав «выставленных» часто не отвечал никаким требованиям. В основном в ополчение «жертвовали» людей больных, старых и увечных.

Да, среди дворянства имел место подъем патриотического духа. Особенно молодые юноши рвались в бой, но в деревнях и на хуторах бескрайних просторов России идти на войну никто особо не горел желанием.

В указе Александра I подчеркивался временный характер созываемого ополчения. Оно должно было быть устроено «из предосторожности в подкрепление войскам и для надежнейшего охранения Отечества».

При этом ратниками ополчения становились лишь помещичьи крестьяне. Они не могли выступать добровольно, так как право отбирать людей в ополчение принадлежало только помещикам. Один такой доброволец, правда, был известен, но его за самовольное оставление деревни арестовали и вернули хозяину. Патриотизм простолюдинов без барского одобрения, как видим, не только не поощрялся, но даже наказывался.

Крепостники-помещики же отправляли в ополчение (подчеркнем — отправляли силой) лишь тех своих крестьян, которые либо были беспробудными пьяницами, либо от которых в поместье просто не было никакого толку. Так, например, владелец тысяч крестьян граф В. Г. Орлов приказывал управляющему Усольской вотчиной:

«Наблюдать очередь между крестьянами в рекрутстве поставленную, пьяниц, мотов, непрочных для вотчины отнюдь не беречь, хотя бы и очереди не было».

То есть, получается, берите в «ваше» ополчение все, что самому не жалко. «Патриотический» подход, нечего сказать.

Моральный облик «добровольцев» также оставлял желать много лучшего.

Весьма характерный пример приводит ростовский купец М. И. Маракуев, оказавшийся в это время в Москве. В его дневнике есть следующая запись от 12 июля 1812 года:

«Император Александр приехал в Кремль, собралось огромное количество народа, и вдруг распространился слух о том, что прикажут запереть все ворота и брать каждого силой в солдаты. Едва эта молва промчалась, как чернь ринулась вон, и в несколько минут Кремль опустел. Из Кремля разнеслось эхо по всей Москве, и множество черного народа из нее разбежалось».

Как видим, несмотря на то, что власти успокаивали ополченцев, говоря, что служба будет лишь временной, люди все равно боялись, что служить придется 25 лет — и это при условии, что не убьют.

Как известно, в ближайших к театру военных действий 16 губерниях России, разделенных на 3 округа, был объявлен набор ополчения. Одновременно с этим в этих 16 губерниях шел сбор средств на ведение войны.

Военный историк М. И. Богданович делает следующую оценку:

«На основании имеющихся недостаточных сведений о пожертвованиях, сделанных шестнадцатью губерниями, участвовавшими в Ополчении 1812 года, оказывается общая сумма приношений свыше тридцати шести миллионов рублей; но можно безошибочно положить, что каждая из губерний, входивших в состав первых двух округов, пожертвовала не менее 4 миллионов рублей, а Санкт-Петербургская, Московская, Смоленская и Тульская губернии — гораздо более; из числа же губерний третьего округа Пензенская пожертвовала до 2,5 миллионов, а прочие, за исключением Казанской и Вятской, — до 1,5 миллионов рублей. По этому приблизительному рассчету, губернии, выставивив 220 тысяч ратников, пожертвовали деньгами, припасами и поставками около шестидесяти миллионов рублей».

Относительно численности ополчения имеются и другие цифры. Например, советский историк П. А. Жилин пишет:

«Общее число ополченцев всех трех округов составило 192 976 человек. Из почти 200-тысячной армии ополченцев 147 тысяч человек принимали непосредственное участие в борьбе с противником в период пребывания Наполеона в Москве».

По данным Л. Г. Бескровного, численность ополчения в этих трех округах превышала 205 тысяч человек.

По подсчетам В. И. Бабкина, «общая численность народного ополчения составила 420 297 человек».

А вот по информации Н. А. Троицкого, «присоединились к регулярной армии и начали боевые действия больше 120 тысяч ополченцев», остальные же «оставались в резерве и выполняли очень важные охранные функции».

Как видим, цифры весьма разнятся и (особенно у советских историков) большого доверия не вызывают. Однако даже если предположить, что ополченцев действительно было 220 000 человек, то это дает всего 0,53 % от общего населения России, которое (без Финляндии) в 1812 году составляло 41,36 млн человек.

При этом непосредственное участие в борьбе с Наполеоном принимало не более 150 000 ополченцев, а это дает лишь 0,36 % населения России. Так что и с этой точки зрения говорить о «всенародном подъеме» не приходится.

Руководство ополчением 1-го округа было поручено Ф. В. Ростопчину.

По данным Н. Ф. Гарнича, «в восьми губерниях Ростопчин собрал 125 496 человек ратников ополчения».

Скорее всего и эта цифра преувеличена, как преувеличена и общая численность ополчения. Но все равно губернатору Ростопчину нужно памятник ставить за то, что он все-таки умудрился собрать ополчение из самых сознательных и решительных москвичей, а некоторых и силой принудил.

К сожалению, в основном принуждали силой, а настоящих добровольцев было крайне мало, ведь люди понимали: случись что, потом ни от кого ни помощи, ни благодарности не дождешься.

Будущий декабрист Д. И. Завалишин записал слова одного из таких «добровольцев»:

«Вот если бы, господа, вы нам тогда сказали, что будет сбавка службы, да не будут загонять в гроб палками, да по отставке не будешь ходить с сумой, да детей не будут бесповоротно брать в солдаты, ну, за это бы и мы пошли».

Вот такой был в 1812 году народный патриотизм. Да и трудно было бы ожидать чего-то иного от совершенно бесправных людей.

Отметим, что губернии, не вошедшие в число шестнадцати «избранных», делали пожертвования деньгами, провиантом и оружием.

М. И. Богданович утверждает:

«Из дошедших до нас сведений об этой славной эпохе можно заключить, что приношения губерний, не вошедших в состав трех округов Ополчения, простирались на сумму не менее 25 миллионов рублей. Но как многие из пожертвований в натуре не оценены и даже не помещены в имеющихся ведомостях, то нет сомнения в том, что эти поставки вместе с денежными приношениями превышали показанное число по крайней мере в полтора раза».

Он же делает окончательный вывод:

«Следовательно, Россия, несмотря на несколько наборов, сделанных в продолжение 1811 года и первой половины 1812 года, несмотря на разорение неприятелем многих областей империи, <…> принесла на пользу общую не менее ста миллионов рублей».

Н. А. Троицкий называет аналогичную цифру:

«В целом же население страны пожертвовало 100 млн рублей, то есть сумму, равную всем военным расходам империи на 1812 год по государственному бюджету».

Больше всех дала Смоленская губерния, принявшая на себя основной удар Наполеона — 9,8 млн рублей. Тульская губерния собрала 4,5 млн рублей, Московская — 4,3 млн рублей, Петербургская — 4 млн рублей.

Естественно, вклад удаленных от театра военных действий губерний России был гораздо меньшим.

Например, Псковская губерния, освобожденная от участия в ополчении, сделала следующие пожертвования: муки — 127 000 четвертей[59]; овса — более 36 000 четвертей; сена — до 200 000 пудов; рогатаго скота — более 6000 штук; лошадей кавалерийских, артиллерийских и подъемных — 983; вина — 400 бочек; тулупов и полушубков — 15 434. Сверх того, граждане городов Псковской губернии пожертвовали 69125 рублей; духовенство Псковской епархии — 12 313 рублей. Провиант и фураж доставлялся к войскам на обывательских подводах, которых постоянно было в движении до ста тысяч.

Лифляндия дала гораздо больше: «вооружение и содержание конного полка стоило дворянству 392 942 рубля. Вообще же добровольные приношения и поставки, вместе со снаряжением рекрут, простирались в 1812 году до 2 618 902 рублей».

Кроме того, М. И. Богданович приводит следующие данные:

Эстляндия «пожертвовала на военные надобности 593 902 рубля».

Астраханская губерния дала 546 574 рубля.

Таврическая губерния собрала 679 161 рубль (по другим сведениям — 756 000 рублей).

жители Одессы «в короткое время собрали 300 000 рублей».

различными сословиями Курской губернии пожертвовано «более миллиона рублей».

Цифры эти в сумме выглядят весьма серьезно, но не надо забывать, что деньги на войну давали в основном богатые купцы и помещики. Но, жертвуя миллионы, они их вскоре же возвращали, втридорога сбывая свои товары.

Сделать это было несложно, так как именно им принадлежали все подряды на поставку продовольствия и фуража для армии. Аналогичным образом поступали в 1812 году и фабриканты, которые наживали «упятеренный рубль на рубль», то есть 500 % прибыли.

Так, кстати, делали многие. В результате завышение цен, например, на сахар привело к тому, что в 1812 году он сделался «недоступной роскошью». По Тверской губернии стоимость 1 пуда сахара увеличилась с 48 рублей в 1807 году до 86 рублей в 1812 году.

В не меньшей степени процветало и воровство, и якобы собранные для нужд армии миллионы уходили куда угодно, но не в армейские кассы.

Просто вопиющий в этом смысле случай приводит в своих «Записках» генерал А. П. Ермолов. По его словам, генерал-провиантмейстер Лаба докладывал военному министру, что в Велиже был сожжен склад, в котором содержалось несколько тысяч четвертей овса и 64 000 пудов сена. Все это якобы было сделано с похвальным намерением лишить противника возможности воспользоваться всем этим. Но потом выяснилось, что все это обман, совершенный с целью наживы: склад сожгли пустой, а деньги из казны были положены в карман. На это генерал Ермолов сказал, что «за столь наглое грабительство достойно бы вместе с магазином сжечь самого комиссионера».

Подобных случаев было великое множество. Это дало историку Е. В. Тарле полное право написать следующие горестные слова:

«Интендантская часть была поставлена из рук вон плохо. Воровство царило неописуемое».

Что же касается радикального предложения генерала Ермолова, то оно было бесполезно: «нельзя же было сжечь все провиантское ведомство в полном личном составе».

В 1812 году крепостное крестьянство составляло около 44 % населения империи (23 млн человек). Условия жизни большинства крепостных были просто чудовищными, и, говоря о народном патриотизме в 1812 году, многие историки активно замалчивают реалии крепостного права, всячески стараясь его приукрасить.

Для чего? Для создания все того же мифа о «дубине народной войны».

На самом же деле люди были крайне недовольны своим положением и своими господами. Соответственно и в 1812 году помещики больше опасались не французов, а бунта своих крепостных. Например, генерал Н. Н. Раевский писал в конце июня 1812 года своему дяде графу А. Н. Самойлову:

«Я боюсь прокламаций, чтобы не дал Наполеон вольности народу, боюсь в нашем краю внутренних беспокойств».

В результате очень многие из помещиков просто убегали из своих деревень в столицы и в губернские города.

Что касается Наполеона, то он прекрасно понимал все это и даже писал своему пасынку генералу Эжену де Богарне:

«Дайте знать, какого рода декрет и прокламацию можно было бы издать, чтобы возбудить восстание крестьян в России и привлечь их на свою сторону».

Находясь в Москве, Наполеон приказал разыскать в уцелевших архивах и частных библиотеках все, что касалось Пугачевского бунта. Особенно его интересовали последние воззвания Емельяна Пугачева. Писались даже проекты подобных воззваний к русскому народу. Впрочем, дальше разговоров и проектов дело не пошло.

Выступления крестьян против своих господ шли и без усилий со стороны Наполеона. Например, в 1961 году историки подсчитали, что в 1812 году было 67 антикрепостнических восстаний, но цифра эта вновь сильно занижена и нуждается в уточнении.

В частности, известно антикрепостническое восстание ратников Пензенского ополчения, имевшее место в декабре 1812 года в трех городах губернии — Инсаре, Саранске и Чембаре.

Начальником Пензенского ополчения был отставной генерал-майор Н. Ф. Кишенский. А поводом к восстанию послужил вдруг распространившийся среди ратников слух о том, что будто бы существует царский указ, объявлявший волю всем участникам войны, но командиры-дворяне этот указ скрывают.

Была и еще одна серьезная причина недовольства ратников: их ужасно кормили.

Это и послужило основной причиной для восстания. Были произведены погромы: разграблено имущество дворян, купцов и разночинцев. При этом ратникам активно помогали местные жители.

На подавление восстания были посланы регулярные войска. В результате главные участники волнений (всего более 300 человек) были подвергнуты наказаниям шпицрутенами, палками и кнутами.

«Три дня лилась кровь виновных ратников, и многие из них лишились жизни под ударами палачей! Из уцелевших, оставшихся после наказания ратников, часть отправлена в каторжную работу, часть — на поселение, а другие — на вечную службу в дальнейшие сибирские гарнизоны»[60].

В конце концов, как мы уже понимаем, Наполеон отказался от мысли попытаться спровоцировать бунт российских крестьян. В речи, произнесенной им перед Сенатом 20 декабря 1812 года, он сказал: «Война, которую я веду, есть война политическая <…> Я хотел избавить Россию от тех зол, которые она сама себе причиняла. Я мог бы вооружить против нее часть ее собственного населения, провозгласив освобождение крестьян <…> Много деревень меня об этом просило. Но когда я узнал грубость нравов этого многочисленного класса русского народа, я отказался от этой меры, которая предала бы смерти, разграблению и самым страшным мукам много семейств».

И без его усилий после вторжения Наполеона настроение крестьянства было далеко не в пользу защиты Отечества. И лишь потом, убедившись, что французы тоже грабят, а воли не дают, крестьяне уходили в лес. «Таковых позже назовут партизанами. Хотя эти партизаны (а правильней — разбойники) с большим удовольствием убивали не французов, а своих господ и управляющих»[61].

И это предположение совсем не выглядит голословным. Например, Д. М. Волконский в своем дневнике от 10 сентября 1812 года дал нам следующее свидетельство:

«Я поехал один в дрожках <.. > Заехал на дороге в кабак узнать, тут ли дядя, нашел пьяного унтер-офицера, который доказал своей мне грубостью, сколь народ готов уже к волнениям».

Или вот такой факт: помещики со всех сторон стали обращаться к витебскому губернатору генералу Шарпантье с просьбой прислать охрану для их защиты от крестьян, которые грабили помещичьи дома и дурно обходились с самими помещиками.

Следует отметить, что император Александр задолго до войны «принял меры предосторожности против своего народа: видя, что война с французами неизбежна, и опасаясь волнений, он распорядился для их подавления заранее разместить в каждой губернии карательные отряды „по полубатальону в 300 человек“.»

И в самом деле, крестьянские волнения полыхали в 1812 году повсюду.

«Крестьяне помогали неприятелю отыскивать фураж и скрытое имущество, а то так даже и пускались на открытый грабеж господских домов. Тут и там крестьяне отказывались давать лошадей под господ»[62].

Возмущения крестьян против помещиков и поджоги их имений имели место в Минской губернии. Там крестьяне, бежав в леса, составили несколько отрядов для нападений на хлебные амбары и имения местных помещиков. Французский губернатор города Борисова, отвечая на просьбы этих помещиков, уже в конце июля вынужден был выслать в Есьмонскую волость карательный отряд.

Крестьянские волнения происходили и в Витебской губернии, где большой ропот вызвал рекрутский набор. Впрочем, о нем один чиновник высказался так: «Кажется, оный происходит более от самих помещиков, как будто для того, чтобы возбудить в крестьянах более ненависти».

В июле 1812 года имело место волнение на границе Смоленской и Витебской губерний.

В Тверской губернии в Едимоново — имении барона Корфа — крестьяне, после взятия Москвы, поговаривали: «Придет Бонапарт, нам волю даст, и мы господ знать не хотим».

Даже в Московской губернии имели место волнения крестьян. Например, в одном имении в окрестностях Можайска крестьяне убили управляющего-шотландца, разграбили, сожгли дом помещика и разбежались по лесам и соседним деревням. А в имении графа М. А. Дмитриева-Мамонова два крестьянина убеждали товарищей, что они не принадлежат уже графу, так как Бонапарт в Москве, и теперь он их государь.

В Архангельском, в имении князя Н. Б. Юсупова, где владелец собрал прекрасную коллекцию произведений искусства, крестьяне усыпали сады обломками статуй из каррарского мрамора работы знаменитых итальянских скульпторов. Спокойствие было восстановлено лишь отрядом конной полиции.

Граф Ф. В. Ростопчин в сентябре 1812 года доносил Александру I, что многие крестьяне Московской губернии утверждают, что они либо свободны, либо подданные Наполеона.

Кроме описанных волнений, в 1812 году были отмечены случаи неповиновения властям в Костромской, Калужской, Орловской, Нижегородской, Казанской, Саратовской и других губерниях.

Согласно свидетельству Поля Дюкре де Пассенанса, француза, жившего в то время в России, «до прихода французов в Москву и после их ухода из этого города крестьяне сожгли множество помещичьих домов и произвели весьма большие беспорядки с целью добыть себе свободу».

Конечно же были восстания и на оккупированных территориях. Более того, эти территории были буквально охвачены «антикрепостническим пожаром», а крестьяне там бунтовали против своих помещиков практически повсеместно.

Итак, война с Наполеоном, как лакмусовая бумажка, наглядно продемонстрировала истинное отношение большинства крестьян к своим хозяевам и что в принципе любой завоеватель может быть расценен рабом как освободитель.

Что же касается помещиков и дворян-душевладельцев, то они встретили вторжение Наполеона с разными чувствами. Вооружения своих крестьян они боялись, а сами воевать не особенно стремились. Про купцов и говорить не приходится: в 1812 году «вдруг» произошел резкий рост цен на все товары. Для этих людей всегда главное было — заработать. И особенно сильно спекулировали на вооружении. Например, до воззвания Александра I о созыве ополчения сабля в Москве стоила 6 рублей и дешевле, а после воззвания и учреждения ополчений — 30 и 40 рублей, ружье тульского производства до воззвания царя стоило от 11 до 15 рублей, а после — 80 рублей, пистолеты повысились в цене в пять-шесть раз. Купцы видели, что голыми руками отразить неприятеля нельзя, и бессовестно воспользовались этим случаем для своего обогащения.

Что касается дворянства, то оно, конечно, было настроено патриотически, но его патриотизм «увязал в корысти».

Например, московские дворяне «сгоряча» пообещали царю пожертвовать 3 млн рублей, но потом выяснилось, что 500 тысяч из них собрать «в скорости не можно», и часть денег вносилась силком еще в 1814 году.

Иные из горе-патриотов позволяли себе говорить: «У меня всего на все тридцать тысяч долгу: приношу их в жертву на алтарь Отечества».

Да что там какие-то «иные», если даже царский брат Константин Павлович в 1812 году представил для армии 126 лошадей, потребовав за каждую 225 рублей. Экономический комитет ополчения засомневался, посчитав, что лошади такого качества таких денег не стоят, но император Александр отдал приказ, и Константин Павлович «получил 28 350 рублей сполна». Затем, правда, 45 лошадей были «застрелены немедленно, чтобы не заразить других, 55 негодных велено было продать за что бы то ни было», и лишь 26 лошадей были причислены в Екатеринославский полк.

В связи с этим просто смешными кажутся заявления вроде того, что «общенациональный подъем народных масс, выступивших на защиту Отечества, стал главной причиной победы России в войне 1812 года».

А тем временем русская армия сразу после сдачи Москвы отошла на юго-запад, в сторону деревни Тарутино, где был разбит большой лагерь. И там, как отмечает историк В. М. Безотосный, «вновь разыгрались генеральские страсти».

Виной всему стал М. И. Кутузов и некоторые генералы из его окружения, которые продолжали активно действовать, правда, не на поле брани. Основным местом «действия» стали армейские штабы, где бушевали нешуточные страсти, разыгрывались различные закулисные комбинации, а причина таилась в оскорбленном честолюбии и непомерных амбициях генералов.

По этому поводу генерал Н. Н. Раевский в одном из своих писем от 7 (19) октября 1812 года сделал совершенно потрясающее признание:

«Я в главную квартиру почти не езжу, она всегда отдалена. А более для того, что там интриги партий, зависть, злоба, а еще более во всей армии эгоизм, несмотря на обстоятельства России, о коей никто не заботится».

Прежде всего, высший генералитет и штабная молодежь «за глаза» критиковали нового главнокомандующего. И, надо сказать, было за что. Здесь были конечно же личные служебные обиды, но еще генералы ставили Кутузову в вину чисто профессиональные упущения: проигрыш Бородинского сражения, оставление Москвы без боя, разлад армейской системы управления, пассивность и бездеятельность в ведении военных действий.

Но и это еще не все. В донесениях, поступавших из Тарутино в Санкт-Петербург, фигурировало и обвинение, что «главнокомандующий спит по 18 часов в сутки».

Старый генерал Б. Ф. Кнорринг, воевавший еще при Екатерине Великой, отреагировал на это обвинение следующим образом:

«Слава Богу, что он спит, каждый день его бездействия стоит победы».

Не менее оригинально этот же 66-летний генерал отреагировал на другое обвинение в том, что Кутузов «оставляет армию в бездействии и лишь предается неге, держа при себе молодую женщину в одежде казака».

Как утверждает историк Н. А. Троицкий, «привычку облачать своих наложниц a la cosaque Михаил Илларионович сохранил, по крайней мере, с турецкой кампании 1811 года. По воспоминаниям А. А. Симанского, при первых же встречах с войсками после назначения главнокомандующим, на пути от Царева Займища к Бородину, Кутузов демонстрировал верность этой привычке».

Впрочем, и на это «екатерининский орел» Б. Ф. Кнорринг со смехом заметил:

«Он возит с собою переодетую в казацкое платье любовницу. Румянцев возил по четыре; это — не наше дело».

Понятно, что все это страшно раздражало императора Александра I. И не просто раздражало. В сложившейся критической обстановке он был не просто недоволен Кутузовым, но и готовился отстранить его от командования.

Но не отстранил, ибо начавшиеся холода заставили Наполеона выйти из Москвы и пойти во фланг Тарутинскому лагерю.

При этом Наполеон рассчитывал нанести поражение главной русской армии, чтобы обезопасить свои тылы во время отхода на зимние квартиры к Смоленску и Вильно. Когда об этом доложили М. И. Кутузову, тому ничего не оставалось, как попытаться преградить путь наполеоновским войскам под Малоярославцем.

Князь Н. Б. Голицын потом вспоминал: «Фельдмаршал, получив о том известие 11-го числа, немедленно отрядил 6-й корпус генерала Дохтурова для защищения этого важного пункта, и вслед за сим выступил со всею армиею туда же. 12-го октября освятило последнее покушение Наполеона, которым, если бы оно удалось, он мог еще спасти свою армию, заведенную в такой отдаленный край, в самое неблагоприятное время года. Корпус Дохтурова выдержал с большим мужеством весь натиск гораздо превосходнейшего неприятеля, и город Малоярославец в продолжение этой упорной битвы переходил несколько раз из рук в руки. Между тем вся армия наша успела выстроиться к вечеру позади города. Ночь прекратила кровавое сражение. На другой день 13-го октября мы заняли выгодную позицию в уверенности, что неприятель возобновит свою атаку».

О том, что произошло дальше, он пишет так: «Удивление наше было чрезвычайно, когда мы узнали, что Наполеон решился отступить и направил свой путь на Смоленскую дорогу, столько раз опустошенную. Наконец час освобождения настал: сердца наши исполнились радости и надежд».

Итак, 13 (25) октября 1812 года Наполеон с остатками своей армии начал отступать в направлении Смоленска, и с этого момента начался заключительный этап войны, в котором М. И. Кутузов в очередной раз проявил себя как полководец, ненавидевший активные действия.

Говоря корректно, он повел свою армию вслед за отступавшим Наполеоном. Если же оставить корректность, то можно утверждать, что Михаил Илларионович «никак не помогал» Наполеону проиграть эту войну. А ведь в это время у Кутузова было 87 035 человек при 622 орудиях плюс 28 казачьих полков, то есть еще примерно 14 000 человек.

У Наполеона же на момент выхода из Москвы было 89 640 пеших и 14 314 конных воинов, 12 000 нестроевых, больных и прочих — всего 115 954 человека и 569 орудий.

Таким образом, у Наполеона уже не было превосходства в силе, просто Кутузов не был инициативен в руководстве войсками.

В боевых действиях на юго-западе от Москвы Кутузов не только не помог Беннигсену сражаться и победить, но и запретил стоящему на левом фланге Милорадовичу помогать Беннигсену. И это опять-та-ки в натуре Кутузова: а вдруг Беннигсен и вправду победит? Тогда вся слава достанется ему! А это для Кутузова — как ножом по сердцу.

Более того, Кутузов, как пишет Е. В. Тарле, «по злостному капризу» не только не дал в нужный момент подкрепление, но и приказал войскам отступить и вернуться на свои Тарутинские позиции. Естественно, генерал Л. Л. Беннигсен был вне себя от ярости:

«Я не могу опомниться! — писал он жене. — Какие могли бы быть последствия этого прекрасного, блестящего дня, если бы я получил поддержку <…> Тут, на глазах всей армии, Кутузов запрещает отправить даже одного человека мне на помощь, это его слова. Генерал Милорадович, командовавший левым крылом, горел желанием приблизиться, чтобы помочь мне, — Кутузов ему запрещает <…> Можешь себе представить, на каком расстоянии от поля битвы находился наш старик! Его трусость уже превосходит позволительные для трусов размеры, он уже при Бородине дал наибольшее тому доказательство, поэтому он и покрыл себя презрением и стал смешным в глазах всей армии».

В книге участника войны 1812 года И. П. Липранди читаем:

«Никакое красноречие самих Демосфенов и Цицеронов не снимет с Кутузова укора в том, что он не действовал сообразно с ходом дела <…> 6-й корпус, при котором я находился, и другие корпуса стояли на картечный выстрел свидетелями, как французы справлялись с напавшими на них, а наша масса не трогалась, тогда как одно движение ее вперед было бы достаточно. Словом, пятьдесят тысяч человек смотрели, как в цирке зрители, на арену. Надлежало быть там, чтобы судить об этом <.. > Ничто не оправдает этого бездействия со стороны Кутузова».

Чуть ниже этот же автор с сожалением добавляет:

«Кутузов мог нанести неприятелю решительный удар, да отказался от того».

Суть всей этой интриги М. И. Кутузова можно объяснить его личной неприязнью к генералу Беннигсену. Как пишет историк В. М. Безотосный, Л. Л. Беннигсен играл для Кутузова роль «раздражающего фактора», так как он был «единственный из высшего командного состава, кто обжаловал поведение главного вождя армий в письмах к императору».

Участник тех событий В. И. Левенштерн потом отмечал, что по отношению к Кутузову «центром злословий была квартира генерала Беннигсена».

Подобного Кутузов никогда не прощал.

Конечно же и Л. Л. Беннигсен был далеко не ангел, но в данном случае его, как утверждает историк Е. В. Тарле, «возмутило не только нежелание Кутузова помочь в решительный момент, но и приказ фельдмаршала, чтобы Беннигсен немедленно после битвы отошел с войском на 12 верст назад, в исходную позицию».

Леонтий Леонтьевич, рассказывая обо всем своей жене, жаловался на Кутузова:

«Мне нужно с ним ссориться всякий раз, когда дело идет о том, чтобы сделать один шаг против неприятеля, и нужно выслушивать грубости от этого человека!»

Аналогичным образом М. И. Кутузов не прекращал интриговать и против генерала Барклая де Толли, который, как отмечает Н. А. Троицкий, «в нравственном отношении был безупречен».

Добавим, что последней каплей, переполнившей чашу терпения Михаила Богдановича, стало то, что Кутузов передал из его армии в арьергард генерала Милорадовича почти 30 000 человек.

У историка С. Ю. Нечаева по этому поводу читаем:

«Казалось бы, ну передал, и что? Как новый главнокомандующий имел полное право. Но дело в том, что при этом самого Барклая де Толли даже не известили о таком решении, что было равносильно публичному оскорблению».

Кутузов потом оправдывался тем, что дежурный генерал просто забыл передать его распоряжение, но эти притворные заверения не убедили Михаила Богдановича, и он немедленно сдал командование и уехал в Санкт-Петербург.

Н. А. Троицкий делает вывод:

«Барклай был поставлен в невыносимое положение: с ним в Главной квартире перестали считаться, ему самому и даже через его голову подчиненным ему командирам „пролазы“ из окружения Кутузова отдавали бестолковые повеления. „Бестолочь“ Главной квартиры шокировала педантичного Барклая и в конце концов вывела его из себя».

Итог тарутинских интриг Кутузова подводит в своих «Записках» В. И. Левенштерн:

«Кутузов, не желая разделять своей славы с кем бы то ни было, удалил Барклая, оттеснил Беннигсена и обрек Ермолова на полнейшее бездействие. Генерал Коновницын, полковник Толь и зять Кутузова, князь Кудашев, были единственными поверенными его тайн».

При этом генерал А. П. Ермолов, будучи сам известным в армии интриганом, оказавшись «подмятым» кутузовским окружением, открыто начал весьма негативно отзываться о главнокомандующем. Например, в своих «Записках» он написал:

«Между окружавшими его <…> были лица с весьма посредственными способностями, но хитростию и происками делались надобными и получали значение. Интриги были бесконечные; пролазы возвышались быстро».

Генерала же Коновницына Ермолов вообще оскорбил, написав в одном из писем, что тот «великая баба в его должности» и «бестолочь страшная».

И конечно же увлеченным всей этой «борьбой» русским полководцам было в тот момент не до «последнего и решительного боя» со все еще достаточно сильным Наполеоном. Для них, похоже, гораздо важнее были бесконечные интриги и демарши взаимного неудовольствия.

В результате русская армия не смогла одержать решительной победы ни под Тарутино, ни под Малоярославцем. При этом М. И. Кутузов с упорством, достойным лучшего применения, придерживал свои основные силы и «старался не втягивать» их в бой с остатками армии Наполеона, предпочитая «подгонять противника и держать его постоянно в напряжении».

Более того, в сражении под Малоярославцем, которое стало третьим по масштабам за всю историю войны 1812 года после Бородино и Смоленска, Кутузов не просто оставил город, но и отступил к югу. При этом в своем донесении императору он фальсифицировал результат битвы, объявив, что Малоярославец 12 октября остался у русских.

А дальше вообще происходило нечто невообразимое. Как известно, Наполеон находился в Малоярославце до 15 (27) октября, а потом двинулся на север. При этом Кутузов продолжил отступать на юг. Историк Н. А. Троицкий называет это «парадоксальным, беспримерным в истории войн фактом».

Невероятно, но имело место отступление от отступающего противника, что по своей сути является полным маразмом. Подобным, наверное, не может похвастаться ни один полководец в мировой истории.

В результате Наполеон получил огромный выигрыш во времени и возможность оторваться от русской армии.

В сражении под Вязьмой 22 октября (3 ноября) 1812 года Кутузов выступил в свойственной ему манере: он, как пишет В. И. Левенштерн, «остался безучастным зрителем этого боя».

Это бездействие главнокомандующего не позволило генералу Милорадовичу, командовавшему авангардом, отрезать под Вязьмой как минимум один, а то и два-три корпуса французов.

В сражении под Красным 4–6 (16–18) ноября получилось примерно то же самое: главные силы Кутузова фактически не участвовали в трехдневных боях.

Последнюю пощечину упрямый до шизофрении Кутузов получил на реке Березине.

Казалось бы, вот она — победа! Русские войска вполне могли преградить путь отступавшему Наполеону в Борисове. И все! Конец войне, конец Бонапарту! Полное окружение армии Наполеона на реке Березине было неминуемо: на противоположном берегу деморализованной Великой армии путь преградила армия Чичагова, с флангов — корпуса Витгенштейна и Платова, с тыла — основные силы русских (армия Кутузова).

Карл фон Клаузевиц авторитетно заявляет: «Никогда не встречалось столь благоприятного случая, как этот, чтобы заставить капитулировать целую армию в открытом поле».

Но, к сожалению, ничего подобного не произошло. Наполеону удалось спокойно навести понтоны и переправить основную часть войск.

Конечно же очень быстро был найден виновник этого серьезного стратегического просчета. В частности, адмиралу П. В. Чичагову вменяли в вину несколько ошибок, которые якобы позволили императору Наполеону и его армии избежать гибели. Однако при внимательном рассмотрении можно заметить, что это, мягко говоря, не совсем так.

Что же произошло на самом деле?

Считается, что П. В. Чичагов со своей армией должен был отрезать Наполеону пути отступления при переправе через Березину. При этом в армии Чичагова было только 32 000 (по другим сведениям, 27 000) человек, в том числе более трети кавалерии, которая не могла эффективно действовать на лесистых и болотистых прибрежьях Березины.

Одновременно с этим планировалось ударить по остаткам армии Наполеона с севера войсками П. Х. Витгенштейна, ранее прикрывавшими направление на Санкт-Петербург, а с востока — главной армией под командованием М. И. Кутузова. И в связи с этим очень важно отметить тот факт, что у Кутузова в тот момент имелось до 50 000 человек, а у Витгенштейна — около 40 000 человек.

Нетрудно подсчитать, что под общим командованием Кутузова находилось примерно 122 000 человек. Наполеон же, даже присоединив к себе корпуса маршалов Уцино и Виктора, имел лишь 40 000 боеспособных солдат и офицеров, а также примерно 35–40 тысяч безоружных отставших и больных, которые уже давно не помогали армии, а только мешали ей.

К сожалению, даже имея такое огромное превосходство в силе, Михаил Илларионович «не имел больше никакого желания вступать в открытый бой с Наполеоном. Действия основной русской армии, измотанной и поредевшей пуще французской, ограничивались преследованием французов. Кутузов решил, что пусть теперь попотеет адмирал Чичагов, тот самый наглец, что уличил его, Кутузова, в запущенном состоянии Дунайской армии в 1811 году»[63].

4 (16) ноября 1812 года П. В. Чичагов занял Минск, где захватил большие запасы продовольствия, приготовленного для армии Наполеона, некоторое количество пороха и свинца, а также большой госпиталь (а вместе с ним более 2200 пленных). Отметим, что Минск в то время был одним из крупнейших тыловых пунктов снабжения противника, и его потеря резко ограничила возможные пути отступления французов и их союзников.

9 (21) ноября авангард Чичагова под командованием генерала Ламберта после упорных боев захватил Борисов, нанеся поражение польской дивизии генерала Домбровского. На следующий день армия Чичагова полностью заняла линию Березины и начала переправу на другой берег.

Казалось бы, все — мышеловка захлопнулась!

Соратники Наполеона не видели выхода. «Мы все тут погибнем, — говорил Мюрат. — О капитуляции не может быть и речи». Он предложил Наполеону «спасти себя, пока еще есть время», бежать скрытно с отрядом поляков.

Однако в Борисове Чичагов так и не дождался ни Кутузова, ни Витгенштейна. Витгенштейн стоял по приказу Кутузова. Кутузов тоже стоял.

К сожалению, именно тут наступил тот самый момент, когда вступает в силу фактор роли личности в истории. Дело в том, что Кутузов не только остановил марш и в течение нескольких дней не двигался с места — он практически перестал даже координировать действия групп охвата! Выставив небольшие силы на флангах, Наполеон смог легко провести маневр против оставшегося в меньшинстве Чичагова.

В результате корпус маршала Уцино 11 (23) ноября выбил авангард Чичагова из Борисова. Теперь для Наполеона вновь открылся путь к отступлению.

Чичагов, потеряв в Борисове до 2000 солдат, отступил обратно за Березину, взорвав за собой борисовский мост. А 12 (24) ноября к Березине подтянулись основные силы Наполеона, включавшие теперь еще и корпуса Виктора с Удино.

13 (25) ноября рядом искусных маневров Наполеону удалось отвлечь внимание Чичагова к Борисову и к югу от Борисова. С этой целью по приказу Наполеона была устроена ложная переправа у д. Ухолоды.

И обман удался. Пока Чичагов передислоцировался, стягивая свои силы к предполагаемой переправе, инженерные генералы Эбле и Шасслу-Лоба с 400 понтонерами поспешно построили два моста у д. Студянка (севернее Борисова): один для прохода людей, другой — для артиллерии и повозок. Эту знаменитую наводку мостов через стометровую реку французы производили, стоя прямо в воде, несмотря на льдины, проносившиеся мимо по течению реки. Им приходилось часто входить в воду до самых подмышек, чтобы вбить козлы, которые затем они поддерживали, пока брусья скреплялись с поперечными балками.

Отметим, что обманул Наполеон не только и не столько Чичагова. Обманул он Кутузова, который в переписке с подчиненными прямо указывал на переправу в Ухолодах.

При этом сам главнокомандующий находился на большом удалении от Березины и активных действий не предпринимал. Более того, мягко скажем, «странные» приказы Кутузова вынудили и генерала Витгенштейна вообще прекратить всякую активность.

Переправа у Студянки удалась, и русские смогли отрезать и пленить лишь одну заблудившуюся французскую дивизию генерала Партуно. Тем не менее четыре дня на обоих берегах Березины шли упорные бои, в которых самыми активными были части армии адмирала Чичагова. И это факт — из трех командующих русскими армиями именно Чичагов больше всех мешал Наполеону переправиться через Березину и причинил ему наибольший урон.

В результате, кстати сказать, Наполеон потерял от 25 000 до 40 000 человек (это огромные потери), а убыль русских войск составила, по разным данным, от 8000 до 14 000-15 000 человек.

К сожалению, имея всего около 30 000 человек под ружьем, адмирал Чичагов просто физически не мог ни остановить Наполеона на всех пунктах по течению Березины, ни противостоять ему в каком-то одном пункте.

17 (29) ноября французский офицер Серюрье, выполняя приказ генерала Эбле, поджег мосты. После этого обозы наполеоновской армии остались у русских. С ними же на восточном берегу была брошена многотысячная толпа практически безоружных людей, которых принялись рубить резко откуда-то взявшиеся казаки атамана Платова. И лишь после этого к месту переправы запоздало подошли части П. Х. Витгенштейна.

«Пассивность главнокомандующего русскими войсками Кутузова послужила почвой для многих вопросов и нареканий уже в то время, вызывая возмущение россиян и удивление французов»[64].

Наполеоновский генерал Арман де Коленкур потом так выражал свое изумление алогичными действиями русского главнокомандующего:

«Мы никак не могли понять маневра Кутузова. Мы знали, что он находится в трех-четырех переходах от нас; между тем, поскольку Витгенштейн не соединился с Молдавской армией, мы могли и даже должны были опасаться, что Кутузов соединится с ней, чтобы действовать согласованно».

С таким недоумением солидарно и большинство участников событий с русской стороны. Например, В. И. Левенштерн пишет:

«Фельдмаршал мог упрекнуть себя в том, что он действовал слишком медленно <…> Каково должно быть разочарование императора Александра, когда он узнал, что его прекрасный план, переданный на операционные линии <…> был таким образом искажен <…> Люди тут ни при чем. Кутузов лишил армию лишней славы».

Чем же руководствовался при этом Михаил Илларионович?

Карл фон Клаузевиц оценивает его мотивацию следующим образом:

«Мы не станем отрицать, что личное опасение понести вновь сильное поражение от Наполеона являлось одним из главных мотивов его деятельности».

Пока адмирал Чичагов сражался на Березине с превосходящими силами Наполеона, Кутузов с главной армией находился далеко позади, простояв несколько суток в Копысе (в 150–160 км от места переправы). А в это время Чичагов, дезорганизованный ложными сведениями, по сути, оказался брошенным на произвол судьбы.

В то же время, как признает историк Е. В. Тарле, «Кутузов не только простоял два дня в Копысе, но и от Копыса до Березины делал такие частые дневки и привалы, каких даже он никогда не делал до сих пор».

К сожалению, успешная переправа Наполеона через Березину стала очередным сорвавшимся планом Кутузова — Наполеону вновь удалось отбиться и уйти. И вновь Кутузов быстро нашел виновных. По сути, Кутузов просто «подставил» своего недавнего «обидчика». Этот факт был широко известен современникам.

В современном русском языке есть очень хорошее слово «подстава». Так вот механизм мелочной «подставы» Кутузова весьма подробно изложил в своих «Военных записках» Денис Давыдов:

«Кутузов, со своей стороны, избегая встречи с Наполеоном и его гвардией, не только не преследовал настойчиво неприятеля, но, оставаясь почти на месте, находился все время значительно позади. Это не помешало ему, однако, извещать Чичагова о появлении своем „на хвосте неприятельских войск“. Предписания его, означенные задними числами, были потому поздно доставляемы адмиралу».

Итак, мы видим, что мстительный Кутузов доходил до того, что помечал свои приказы Чичагову задним числом, так что адмирал ничего понять не мог.

Умышленно введенный в заблуждение, Чичагов мог сколько угодно ругаться на курьеров, которые доставляли ему приказы, которые уже невозможно было выполнить. Курьеры не были ни в чем виноваты. Виноват был Кутузов, чьи неправильно датированные приказы выбивали из-под ног Чичагова всякую почву.

17 (29) ноября 1812 года участник войны А. В. Чичерин записал в своем дневнике:

«Наполеон, говорят, убежал от нас; прекрасный маневр трех армий, соединившихся, чтобы раздавить и совершенно уничтожить одну деморализованную и обессиленную армию, не удался по воле одного человека в силу несчастной привычки, кажется им усвоенной, — задумывать блестящий маневр и не осуществлять его как раз тогда, когда успех особенно вероятен».

Читая подобные слова, невольно задаешь себе вопрос: а хотел ли вообще Кутузов успеть вовремя к переправе?

К сожалению, приходится констатировать, что не хотел. Более того, даже мысли такой не имел. Похоже, что все и было задумано исключительно для того, чтобы переложить всю полноту ответственности за неожиданное спасение Наполеона на адмирала Чичагова.

А уж в этом Михаил Илларионович был известным мастером. И он тут же написал императору Александру, что граф Чичагов сделал массу ошибок, что он «зачем-то» переправил часть своих войск на левый берег Березины и расположил главную свою квартиру в Борисове, что, пока неприятель строил мосты, он не атаковал его «большими массами, а довольствовался действием во весь день 16 ноября двумя пушками и стрелками, через что не только не удержал ретираду неприятеля, но еще и сам имел весьма чувствительный урон».

Михаил Илларионович писал так, «словно перед Чичаговым никого нет: иди куда хочешь, а он почему-то не идет. Словно Наполеон вообще не предпринимал никаких усилий обмануть Чичагова с переправой, словно и не оборонялся никто у мостов»[65].

Это выглядит невероятно, но Кутузов почему-то предпочел не описывать, как отчаянно и безуспешно пытался Чичагов в одиночку остановить грозного корсиканца, как не мог приблизиться к переправе под огнем противника, как тщетно ожидал основные силы.

Впрочем, очень даже понятно, почему он этого не делал. Кутузов знал, что имеет вес в масонском обществе Санкт-Петербурга, и его расчет полностью оправдался: вся пресса и пропаганда тех лет обрушились с упреками не на него, а на адмирала Чичагова. Поэт Г. Р. Державин высмеял адмирала в эпиграмме, а баснописец И. А. Крылов написал известную басню, заканчивавшуюся словами: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник».

В результате пострадал человек, который был единственным, кто пытался хоть что-то сделать в создавшейся «странной» обстановке.

Советский историк Л. Г. Бескровный в связи с этим умудрился сделать вывод, что Кутузов «справедливо полагал, что двух армий Чичагова и Витгенштейна достаточно для того, чтобы закрыть Наполеону дорогу к Вильне, заставить отступать по Минской дороге и, таким образом, принять удар французской армии на главные силы». По его словам, «вся имеющаяся документация позволяет нам сделать этот бесспорный вывод».

С подобной точкой зрения, пожалуй, можно было бы согласиться, если бы соединение войск П. В. Чичагова и П. Х. Витгенштейна произошло до начала наполеоновской переправы, но этого, как мы знаем, не произошло по вине Кутузова.

Историк И. Н. Васильев пишет:

«Скорее же всего Кутузов не имел ни определенного плана своих действий, ни желания вмешиваться в решающие события, предпочитая отдать все на волю случая. Но при этом он сделал все, чтобы обезопасить себя от каких-либо нареканий, что, в свою очередь, нуждалось в подыскании другой удобной кандидатуры для нападок. А кого выдвинуть на эту роль, как не своего заклятого врага? Просто нужно было надлежащим образом подготовить к этому общественное мнение, чем фельдмаршал активно и занялся».

А вот всегда старающийся сохранять объективность Дэвид Чандлер замечает:

«Трудно понять медлительность Кутузова вплоть до 26 ноября, если не видеть в этом намеренного желания дать Наполеону уйти за Березину. Его противоречивые приказания своим подчиненным, особенно Чичагову, были основной причиной потери, казалось бы, неизбежного и полного успеха».

Как бы то ни было, Наполеон ушел, а «козлом отпущения» был сделан адмирал Чичагов. Кутузов припомнил Чичагову его разоблачения в Дунайской армии и прямо обвинил адмирала в неудаче. Поскольку другие части бездействовали, обвинить больше было действительно некого.

Так наступила развязка интриги, которая началась весной 1812 года. Великолепно осведомленный Давыдов считал, что Кутузов «ненавидел Чичагова за то, что адмирал обнаружил злоупотребления князя во время командования Молдавской армией». Де Местр позже вспоминал: «Кутузов ненавидел адмирала и как соперника, могущего отнять у него часть славы, и как моряка, сведущего в сухопутной войне».

По свидетельству князя А. Б. Голицина, ординарца Михаила Илларионовича, тот с насмешкой говорил, «что моряку нельзя уметь ходить на суше и что он не виноват, если государю угодно было подчинить такие важные действия в тылу неприятеля человеку хотя и умному, но не ведающему военного искусства».

«Однако необоснованность большинства обвинений Кутузова была очевидна современникам и не могла сбить их с толку. Они-то прекрасно понимали, кто на самом деле является виновниками срыва операции»[66].

В частности, английский представитель при главном штабе русской армии Роберт Вильсон сообщал 18 (30) ноября 1812 года в Санкт-Петербург своему непосредственному начальнику лорду Каткарту:

«Я ни от кого не слышал, чтобы адмирал Чичагов заслужил неодобрение. Местное положение дел таково, что не позволяло ему идти на неприятеля. Мы виноваты, потому что два дня были в Красном, два дня в Копысе, почему неприятель оставался свободным с тыла, что есть немаловажная выгода, когда предстоит переходить реку, имея перед собой неприятное ожидание найти две противные армии».

А вот мнение генерала А. П. Ермолова:

«Не могла слабая армия адмирала удержать Наполеона. Ему выгоднее было направление на Минск, но более необходим был кратчайший путь, ибо мог ли он не полагать, что вся наша армия в самом близком расстоянии и, соединясь с армиею адмирала для преследования, могла его уничтожить».

Интересно также мнение фрейлины императрицы Елизаветы Алексеевны Роксандры Эделинг:

«Чичагова обманывали неверными уведомлениями, и он пропустил Наполеона через Березину, что и повлекло на него всеобщее порицание, и хотя он пытался поправить неудачу, преследуя неприятеля с изумительною быстротою, но никто не оценил его усилий. По своему чудачеству он отправил к государю с отчетом о своих действиях заклятого своего врага генерала Сабанеева[67], который конечно не постарался его оправдать. Но государь был настолько проницателен и милостив, что обсудил дело как следует, и Чичагов мог с отличием продолжать службу, если бы в припадке своенравия внезапно не попросил бы увольнения».

Этот же автор констатирует:

«Кутузов не хотел изнурить вконец свою армию усиленными переходами и вовсе не имел намерения вступать в решительный бой с гениальным противником и его армией, которая, будучи поставлена в отчаянное положение, могла продать дорогою ценою свое существование <…> Кутузова упрекали в том, что он не прибыл сам на Березину в решительное время переправы Наполеона <…> Он один мог принять на себя ответственность в последствиях встречи с Наполеоном, и быть может, на берегах Березины его ожидала слава победить того, кого вся Европа в течение многих лет привыкла считать непобедимым».

Что касается Чичагова, то он потом написал императору подробное объяснение своих действий, многие генералы русской армии выступили в его защиту, и сам царь позже тепло принял Чичагова в Вильно, наградив его орденом Владимира I степени. Но выход Наполеона из окружения имел мощный общественный резонанс, и без виновного обойтись было нельзя.

И конечно же в очередной раз виновным стал кто угодно, но только М. И. Кутузов.

Через пару дней после ухода Наполеона Кутузов встретился с Чичаговым в Вильно.

Очевидцы рассказывают, что Кутузов тогда с подчеркнутой любезностью сказал:

— Поздравляю вас с одержанными победами над врагом.

На что Чичагов ответил:

— Честь и слава принадлежат вам одному, ваше сиятельство, ибо все, что ни делалось, исполнялось буквально во всей силе слова повелений ваших, следовательно, победа и все распоряжения есть ваше достояние.

Как видим, Павел Васильевич оказался не лишен склонности к «византийскому языку» и дал Кутузову понять, что выполнял прежде всего его распоряжения.

Надо сказать, что адмирал Чичагов обладал не только прямотой и принципиальностью, но и очень сильным характером. За это он даже во времена правления Павла I был на время заключен в Петропавловскую крепость, пребывание в которой чуть не закончилось для него трагически. Естественно, что с таким характером адмирал в 1812 году потребовал от Александра I восстановления справедливости.

Но, так и не дождавшись опровержения всех обвинений со стороны императора, он 1 (13) февраля 1813 года сдал командование армией генералу Барклаю де Толли, а затем, получив бессрочный отпуск, уехал за границу. С тех пор он более не возвращался в Россию. Последние годы своей жизни адмирал Чичагов, ставший британским подданным, провел преимущественно в Париже. Ослепший, не оцененный по заслугам, всеми забытый, он жил у своей дочери, графини Екатерины дю Бузе, и умер 20 августа (1 сентября) 1849 года в возрасте 82 лет.

Итак, в 1812 году была одержана победа над непобедимой доселе Великой армией Наполена. Это бесспорно, но, к сожалению, для отечественного менталитета не характерно отягощать себя вопросом о цене победы.

Тем не менее цена победы в 1812 году была очень высока.

Прежде всего, несмотря на то, что Кутузов особенно не утруждал себя интенсивностью военных действий, в период отступления французов он умудрился привести к границе России только 27 000 человек из 130 000 бывших в его армии в Тарутино.

Куда же делись все остальные?

Советский историк П. А. Жилин утверждает, что за период с 1805 по 1815 год «потери русской армии <…> составили 360 тыс. человек, в том числе в отечественной войне 1812 года — 111 тыс. человек».

Но на этот предмет есть и другие мнения.

Например, генерал М. И. Богданович проследил пополнения русских армий за время войны 1812 года по ведомостям Военно-ученого архива Главного штаба. На основании этого он подсчитал, что пополнения составили 134 тысячи человек. Исходя из численности 1-й и 2-й Западных армий к началу войны, он оценил общую убыль к декабрю 1812 года в 210 тысяч солдат и офицеров. Из них, по предположению М. И. Богдановича, в строй вернулось до 40 тысяч раненых и больных. При этом потери войск, действовавших на второстепенных направлениях, плюс потери ополчения составили примерно те же 40 тысяч человек. В результате, на основании этих подсчетов, М. И. Богданович оценил потери русских в войне 1812 года в 210 тысяч человек.

А вот историки Б. С. Абалихин и В. А. Дунаевский утверждают, что «потери русских войск составили около 300 тыс. человек, из них 175 тыс. — небоевые потери, главным образом от заболеваний».

Известный советский демограф Б. Ц. Урланис пишет:

«Такой авторитетный исследователь, как Бодар, устанавливает для России цифру в 200 тыс. убитыми <…> Фрелих определяет русские потери в 300 тыс. человек умерших, Ребуль — в 250 тыс., а немецкий историк войны 1812 года Байцке считал, что потери русской армии составили не менее 300 тыс. человек».

Сам Б. Ц. Урланис уверен, что эти оценки русских потерь в войне 1812 года преувеличены иностранными авторами.

Как бы то ни было, очевидно, что в 1812 году «от мороза страдали не только южане французы, итальянцы и австрийцы, но и сами русские. Была масса обмороженных и больных. Более того, русская армия также оказалась не готова к суровой зиме, и вот чего никогда не писали историки — поредела от болезней и боев пуще французской: в Тарутино армия Кутузова увеличилась до 97 000, но в Вильно вступили немногим более 27 000! От 15 000 донских казаков Платова до Немана дошли лишь 150 человек <…> Ужасные, чудовищные потери! Просто катастрофические!»[68]

Историк Н. А. Троицкий делает вывод:

«Как ни осторожничал светлейший, руководимая им победоносная русская армия, преследуя Наполеона, понесла потери немногим меньше, чем побежденная и чуть ли не „полностью истребленная“ французская армия. Документы свидетельствуют, что <…> Кутузов вышел из Тарутино во главе 120-тысячной армии (не считая ополчения), получил в пути как минимум 10-тысячное подкрепление, а привел к Неману 27,5 тыс. человек (потери не менее 120 тыс. человек) <…> Стендаль был близок к истине, заявив, что „русская армия прибыла в Вильно не в лучшем виде“, чем французская <…> Ослабевшая более чем на три четверти „в числе людей“, армия к тому же „потеряла вид“: она больше походила на крестьянское ополчение, чем на регулярное войско».

Б. Ц. Урланис также называет эту цифру: «с умершими от болезней общее число убитых и умерших в действующей армии за всю кампанию 1812 года составило около 120 тыс. человек».

Подчеркнем, что 120 000 человек — это только убитые и умершие в действующей русской армии. Число же больных и раненых, а также число погибших казаков, ополченцев и мирных жителей вообще не поддается исчислению.

В связи с этим тот же Б. Ц. Урланис пишет:

«Считаясь с тем, что значительное число погибших не было учтено (партизаны, погибшие в плену, от несчастных случаев и т. д.), примем летальные военные потери России в войнах с Наполеоном равными 450 тыс. человек».

Как видим, не особо спешивший воевать Кутузов не уберег ни своих людей, ни себя (он умер в апреле 1813 года). И на Западе вовсе не преувеличивают русские потери от зимы и болезней. Это ужасно, об этом никто никогда не писал в советские годы, но после ухода Наполеона из Москвы Кутузов потерял до 48 000 только больными людьми, разбросанными по разным госпиталям и крестьянским домам.

А сколько людей было покалечено, пропало без вести, замерзло…

Оказалось, что не только теплолюбивые французы плохо переносят тридцатиградусный мороз без соответствующего обмундирования и пищи, но и русские: занятый интригами, главнокомандующий совсем позабыл об обеспечении своей армии необходимым.

В конце ноября 1812 года гвардейский офицер А. В. Чичерин записал в своем дневнике:

«Сейчас меня очень тревожит тяжелое положение нашей армии: гвардия уже двенадцать дней, а вся армия целый месяц не получает хлеба. Тогда как дороги забиты обозами с провиантом, и мы захватываем у неприятеля склады, полные сухарями».

Участник войны Н. Н. Муравьев свидетельствует:

«Ноги мои болели ужасным образом, у сапог отваливались подошвы, одежда моя состояла из каких-то синих шаровар и мундирного сюртука, коего пуговицы были отпороты и пришиты к нижнему белью; жилета не было и все это прикрывалось солдатской шинелью с выгоревшими на биваке полами, подпоясался же я французскою широкою кирасирскою портупею, поднятою мною на дороге с палашом, которым я заменил мою французскую саблю…»

И это пишет офицер армии-победительницы, шедшей по своей территории!

А вот что рассказывает британский генерал Роберт Вильсон, находившийся в 1812 году при русской армии:

«Русские войска, проходившие по уже опустошенным неприятелем местам, терпели почти те же лишения, что и последний, испытывая недостаток пищи, топлива и обмундирования.

У солдат не было никакого крова для ночных бивуаков на ледяном снегу. Заснуть более чем на полчаса означало почти верную смерть. Поэтому офицеры и нижние чины сменяли друг друга в этих урывках сна и силою поднимали заснувших, которые нередко отбивались от своих будителей.

Огня почти никогда не находилось, а если он и был, то приближаться к нему следовало лишь с величайшей осторожностью, дабы не вызывать гангрену замерзших членов. Однако уже в трех футах от самых больших костров вода замерзала, и пока тело начинало ощущать тепло, возникали неизбежные ожоги.

Как свидетельствуют официальные отчеты, погибло более девяноста тысяч. Из десяти тысяч новобранцев, шедших в Вильну как подкрепление, самого города достигли только полторы тысячи: большая их часть — больные и искалеченные — остались в госпиталях. Одна из главных причин сего заключалась в том, что брюки от непрерывных маршей истирались по внутренней стороне, отчего и происходили отморожения, усугублявшиеся еще и трением».

К сожалению, подобным свидетельствам англичанина «нет основания не доверять: современникам и историкам войны он был известен не только как умный и наблюдательный офицер, автор нескольких книг по военной теории и русской армии, но и как честный и принципиальный человек <…> Вильсон был всего лишь наблюдателем при штабе Кутузова, и никаких личных отношений ни до, ни после войны у них не было»[69].

Материальные потери России в 1812 году также оказались огромными.

Как пишет П. А. Жилин, «по явно приуменьшенным данным Министерства финансов, расходы на войну равнялись 157,5 млн рублей, а убытки населения составили 200 млн рублей».

А вот данные по убыткам отдельных городов.

Убытки, понесенные жителями Вязьмы в 1812 году, простирались до 5 миллионов. Из городских зданий сгорели: каменный магистрат, домов каменных — 127, деревянных — 957, лавок каменных — 116, деревянных — 320, 17 заводов, 40 кузниц, 2 водяные мельницы.

В Дорогобуже сожжены: 3 церкви, 3 каменных здания, частных деревянных домов — 616; вообще разных зданий сожжено 667. Сумма потерь, понесенных дорогобужанами, простиралась до 1 040 875 рублей ассигнациями.

Убытки, понесенные жителями Поречья в 1812 году, простираются на сумму 439 387 рублей ассигнациями. Сожжено и разорено разных зданий — 147.

И таких пострадавших в той или иной степени городов в России были десятки.

Генерал А. И. Михайловский-Данилевский в своем «Описании отечественной войны 1812 года» приводит следующие данные:

«Ценность сожженного и расхищенного неприятелями имущества обывателей, потери от скотского падежа, истребления хлеба на полях, различных поставок для неприятельской армии, и вообще понесенные в отечественную войну губерниями убытки составляли:

в Гродненской — 32 535 616 рублей

— Виленской — 19 273 007

— Минской — 34 186 976

— Витебской — 39 942 110

— Могилевской — 33 497 764

— Белостокской области — 777 321

Итого: 160 212 794 рублей».

У другого историка войны 1812 года, генерала М. И. Богдановича, читаем:

«Невозможно с совершенною достоверностью определить убытки, нанесенные жителям неприятельскими войсками. Сколько можно судить из сведений, собранных на месте (сведений, частию неполных, частию преувеличенных), каждая из белорусских губерний претерпела разорение на сумму до восемнадцати миллионов рублей. Потеря в народонаселении также была весьма значительна: число душ мужеского пола в помещичьих имениях Могилевской губернии, по ревизии 1811 года, простиралось до 359 946, а по ревизии 1816 года — только до 287 149. В Витебской губернии вообще состояло: по ревизии 1811 года — 352 474 души, а по ревизии 1816 года — 315 481 душа».

Понятно, что эти данные — обрывочные и неполные. Уже в наше время подсчитано, что «общая сумма материальных потерь России от войны составила более 1 млрд рублей. При этом нужно отдавать себе отчет в том, что добрая половина материальных богатств была уничтожена самими же русскими»[70].

Как видим, известный принцип «мы за ценой не постоим» был актуален и в победном для России 1812 году.

Восстановление растянулось потом на многие годы, и оно потребовало огромных капиталовложений. Например, на одно только восстановление Москвы в 1813 году было ассигновано пять миллионов рублей, которые было приказано использовать на отделку сгоревших каменных домов, находившихся «на примечательных и видных местах, дабы оные дома не делали городу безобразия».

Наполеон называл войну 1812 года с Россией «второй польской войной». А еще в исторической литературе используется термин «русская кампания 1812 года».

Что же касается термина «отечественная война», то есть мнение, что он научно совершенно не обоснован.

Однако, несмотря на то, что имеется немало принципиальных противопоказаний к использованию подобного термина, война 1812 года стала называться «отечественной» еще в дореволюционной историографии. Потом уже советские авторы взяли на вооружение это наименование, и им пришлось как-то его разъяснить. В частности, они объявили, что война 1812 года называется так «потому, что в ней решалась судьба национальной независимости народов России, и еще потому, что она вызвала небывалый дотоле подъем патриотической активности народных масс»[71].

Итак, война 1812 года является отечественной потому, что в ней принял участие народ? Но в этом смысле гораздо более показателен, например, 1612 год, так как тогда народное ополчение было единственным контингентом вооруженных сил страны.

Почему тогда 1612 год — не «отечественная война»? И почему в западноевропейских странах, где так же, как и в России, против Наполеона воевал народ, не используют этот термин? Почему, наконец, практически тождественные войне 1812 года войны 1805–1806 годов не называют «отечественными»?

Все дело в том, что такие понятия, как «национальная война» и «отечественная война», близки, но не тождественны. То есть любая отечественная война в то же самое время является и национальной, однако не всякая национальная война может быть признана отечественной.

Например, с точки зрения марксизма специфическим признаком отечественной войны должно быть «социальное и политическое единство борющейся нации».

Но поскольку этого не было, понятие «отечественная война» к событиям 1812 года с позиций марксизма неприменимо. Неприменимо оно и потому, что многие национальные регионы империи не только не поддерживали российское правительство, но и оказывали существенную поддержку французам.

Связано это было с тем, что Российская империя имела явный колониальный характер и находилась тогда еще на стадии формирования более или менее устойчивых границ, например, с Финляндией, с Закавказьем, с Польшей и другими регионами.

Историк А. И. Попов пишет:

«Любая национальная война является в то же время и народной, ибо народ — часть нации. Но не всякая национальная война становится отечественной, а лишь та, которая является справедливой, оборонительной для данной нации, когда речь заходит о спасении Отечества».

Очень верное определение. Но если рассматривать события 1812 года с этой точки зрения, получается, что отечественной эта война явно была для Беларуси и Польши. В самом деле, она давала шанс сбросить крепостное право, а белорусам и полякам — вернуть свою независимость, которую они потеряли после 1795 года[72], когда с политической карты исчезли Великое княжество Литовское и соседняя Польша[73].

Вспомним хронологию войны:

12 (24) июня — наполеоновские саперы навели мосты через Неман у Ковно (ныне это литовский Каунас).

19 июня (1 июля) — Наполеон уже был в Вильно (ныне это литовский Вильнюс).

26 июня (8 июля) — корпус маршала Даву занял Минск.

8 (20) июля — авангард Даву вступил в Могилев.

Что характерно, 26 июня (8 июля) 1812 года приход наполеоновских войск в Минск был подобен празднику. Местная шляхта вышла встречать французов с хлебом-солью.

Отметим, что с распростертыми объятиями в Минске принимали французов вовсе не поляки. «Сваливая все на поляков, российские державные историки и власть имущие пытались подать белорусов, как преданных друзей Российской империи, извечных союзников россиян, а поляков — как врагов, странным образом обрушивая при этом репрессии как раз на Литву-Беларусь, а не на Польшу»[74].

В своей торжественной речи в Минске маршал Даву заявил, что Великая армия пришла не угнетать белорусов, а вернуть им Родину. «Именно этих слов все в Минске и ждали. Люди рукоплескали и плакали от радости»[75].

Аналогичные, полные эйфории встречи и овации ждали войска Наполеона и в уездных городах Минской губернии. Например, когда брат Наполеона Жером вошел в Новогрудок, его разместили в лучшем здании города (бывшем дворце Радзивиллов), где был устроен торжественный обед в его честь.

А в июле 1812 года Наполеон сделал очень сильный ход — объявил о создании Временного правительства Литвы, хотя и под странным названием Комиссия Великого княжества Литовского.

Эта Комиссия стала органом административного управления в Литве и Беларуси под протекторатом Франции. И это означало, что та же Белоруссия была провозглашена союзницей Франции.

Н. А. Зенькевич по этому поводу пишет:

«В Белоруссии знали, что французский император освободил польских крестьян от крепостничества еще в 1807 году. С приходом Наполеона в Белоруссию крестьяне начали сводить давние счеты с помещиками — разоряли усадьбы, навлекали на них толпы мародеров. Все это и назвали потом партизанской войной».

Власть вновь созданного Великого княжества Литовского распространялась на Виленскую, Гродненскую и Минскую губернии, а также на Белостокскую область, которые были переименованы в департаменты с двойной (местной и французской) администрацией. Подобным образом были организованы Витебская, Могилевская, Смоленская и Курляндская губернии, но Временному правительству они не подчинялись, как и не вошли во французскую версию Великого княжества Литовского.

Минским губернатором был назначен бригадный генерал Миколай Брониковский, некогда храбрый солдат последних войн Речи Посполитой, сражавшийся против русских еще в 1792–1794 гг.

При этом Наполеон проигнорировал все просьбы поляков присоединить новое «государственное образование» к герцогству Варшавскому. Таким образом, на некоторое время было возрождено Великое княжество Литовское, в котором, как и прежде, проживали разные народы: поляки, белорусы, евреи, татары и др. Все эти народы с благодарностью оценили подарок Наполеона.

В середине июня 1812 года генерал Михал Сокольницкий предложил Наполеону создать отряд из литовских татар-добровольцев, заявив, что их храбрость уже неоднократно подвергалась серьезным испытаниям, и они просто сгорают от желания послужить своей родине.

Месяц спустя с легкой руки губернатора Вильно генерала Дирка ван Гогендорпа татарский отряд был создан. Главой этого подразделения был назначен Мацей Азулевич, бывший польский ротмистр. Потом эту инициативу поддержал бывший польский полковник Мустафа Ахматович, который уже в августе 1812 года приступил к организации татарской конницы. Собрав необходимые для этого материальные средства, он разослал призывы во все места, где жило татарское население. В них, в частности, говорилось:

«Татарский народ! Ты многие века славил себя мужеством и пользовался милостью Отчизны, которая приняла тебя как сына. Посвятить свою жизнь для ее блага было всегда твоей целью, и Отчизна не сомневается, что и ныне последуешь примеру своих предков. Спешите, шляхтичи, встать под польские знамена с орлом!»

В конечном итоге удалось создать один эскадрон.

Этот эскадрон принимал участие в боях против русских, в частности, свое боевое крещение он получил под Вильно 10 (22) декабря 1812 года. Тогда было убито и ранено около 90 человек, в том числе все офицеры. Погиб тогда и Ахматович, а в начале 1813 года остатки эскадрона были присоединены к 3-му полку шеволежеров императорской гвардии, образовав роту под командованием капитана Султан Улана.

В дальнейшем этот «эскадрон» принял участие во всех главных сражениях кампаний 1813 и 1814 годов, и его называли «французскими казаками».

Таким образом, в рядах Великой армии Наполеона бились не только поляки, но и белорусы, включая белорусских татар.

Одновременно с этим во 2-й и 3-й русских армиях служило до 32 000 уроженцев белорусских земель, в частности в Лейб-гвардии Литовском полку, в Польском и Татарском уланских полках.

С другой стороны, в армии Наполеона насчитывалось, по оценкам, более 25 000 белорусских добровольцев.

Н. А. Зенькевич уточняет:

«Предполагалось создать 100-тысячное войско, но реально успели выставить для действующей армии 5 полков пехоты и 4 уланских полка — около 24 тысяч человек. Отдельный уланский полк числом 3 тысячи сабель выставил за свой счет князь Доминик Радзивилл. Была сформирована и белорусская артиллерийская батарея, она присоединилась к корпусу Ю. Понятовского».

Разделение белорусов на два враждебных лагеря вполне объяснимо: одни не теряли надежды вернуть утраченную свободу, другие смирились, считали себя частью Российской империи или просто исполняли свой воинский долг и присягу российскому царю.

Что же касается Литвы, то в 1812 году ее основная часть тяготела к Наполеону: архиепископы славили Наполеона в своих проповедях, а города при приближении Великой армии освещались иллюминацией.

В ходе же так называемой «отечественной войны», когда не было четкой линии фронта и войска разных национальностей поочередно приходили и наводили свои порядки, литовское и белорусское население оказалось в весьма деликатной ситуации, которая больше напоминает положение населения во время гражданской войны.

Естественно, в восточной части Белоруссии «французскую армию встречали уже совсем не так радушно. Земли здесь были намного беднее, зажиточных землевладельцев и дворян, жаждущих европейского патрона, было поменьше. Это и понятно — восточная часть Беларуси уже довольно долго пребывала в составе Российской империи. Витебск, Полоцк и Могилев, в отличие от Минска, Вильно, Гродно и Бреста, были захвачены Россией еще при первом разделе Речи Посполитой в 1772 году. Местные жители уже не помнили, что такое Магдебургское право и парламентская республика <…> Были такие, которые с радостью ожидали, что Бонапарт освободит их от крепостного права, но были и те, которые смотрели на французов как на захватчиков»[76].

Что же касается Смоленска, то он попал под власть Москвы еще в 1686 году, и с тех пор уже свыкся с ролью российской периферии.

Кстати сказать, Наполеон прекрасно понимал эту разницу в менталитете и настроениях и именно поэтому не включил восточно-белорусские земли в состав возрожденного им Великого княжества Литовского.

Еще один, не всегда четко отмечающийся историками момент: войной в 1812 году был охвачен очень небольшой участок территории страны. Учитывая огромные размеры Российской империи и тогдашнюю неразвитость средств связи, приходится констатировать, что слухи про войну просто не могли дойти до всех национальных групп и регионов.

Например, тот же набор в ополчение проходил всего в 16 губерниях[77].

Как проходил, мы уже знаем. Подавляющее же большинство населения России вообще не знало, кто, зачем и куда наступает, кто за кого и кто против кого. Да и знать не могло, так как было поголовно неграмотным.

Что же касается помещиков-крепостников, то они боялись вооружать крестьян и более чем настойчиво требовали от Александра мира. При этом их главной заботой было сохранение своего имущества и status quo правящего класса.

Кроме того, шесть месяцев — это слишком небольшой срок для по-настоящему Отечественной войны, учитывая, что только два с половиной месяца боевые действия велись на исконно русской территории.

Почему всего шесть месяцев? Да потому, что войска Наполеона перешли Неман 12 (24) июня, а 21 декабря (2 января 1813 года) русские войска вступили в пределы Пруссии, а 25 декабря (6 января 1813 года) был обнародован манифест императора Александра I об освобождении России от нашествия неприятеля.

Немаловажно и то, что сами понятия «гражданин» и «Отечество», как назло, были отменены в России императором Павлом I еще в 1797 году.

Соответственно и говорить о наличии какой-либо гражданственности в 1812 году не очень корректно.

В самом деле, русский солдат был полностью бесправен.

Русские солдаты были частью толпы, а толпе, как известно, чужды такие понятия, как «Отечество». Для ее одушевления, как писал Л. Н. Толстой, нужно иметь «ощутительный предмет любви» или «ощутительный предмет ненависти». Но кто может утверждать, что для какого-нибудь крестьянина из-под Бешенковичей Наполеон был более «ощутительным предметом ненависти», чем собственный помещик?

Кстати сказать (и этот факт у нас по понятным причинам практически неизвестен), по самым скромным подсчетам, более 40 тысяч (!) русских солдат, ступив на французскую землю в 1814 году, разбежались по окрестным деревням «супостатов», где устроились на работу к фермерам и даже вступили в брак с их дочерьми. Причем, когда в 1815 году Александр направил официальную просьбу Людовику XVIII помочь вернуть дезертиров на родину (им гарантировалась безнаказанность и оплата переезда), никто из них не согласился.

С другой стороны, наполеоновские солдаты были не просто солдатами, но гражданами, составной и важной частью единого целого.

Более того, во главе Великой армии стоял военный гений, сама эта армия была по тем временам необычна. Это было войско нового типа, точнее — это была армия новой эпохи. Ее породила Французская революция со своим духом свободы и равенства.

Отметим в связи с этим такой поразительный факт — в завещании Наполеона, продиктованном им на острове Святой Елены, было сказано: «Я завещаю мое личное имущество: его половину оставшимся офицерам и солдатам французской армии, которые сражались с 1792 года по 1815 год за славу и независимость нации».

Так чем же все-таки была война 1812 года?

Судя по всему, она была составной частью общеевропейского конфликта конца XVIII — начала XIX века. На стороне России воевали несколько стран-союзниц. Их взаимодействие в 1812 году было оговорено в ряде союзнических договоров. Война ничем не отличалась от кампаний Наполеона в Западной Европе.

Она была «всего лишь» частью войн «шестой антифранцузской коалиции», и этот термин, кстати сказать, вполне может использоваться и применительно к войнам 1813–1814 годов.

Утверждения же о ведущей роли народа (в советской науке под словом «народ» было принято понимать прежде всего крестьянство) в победе над Наполеоном являются явными измышлениями.

Да, в 1812 году имела место внешняя угроза, но она не объединила все народы и сословия Российской империи, не устранила существовавших между ними противоречий.

Точнее, война 1812 года если и была «отечественной», то не для всех в России и не везде. Во всяком случае, на территориях, относительно недавно инкорпорированных в состав Российской империи, на правомерность использования этого термина рассчитывать явно не приходится (там люди мечтали о возрождении своей Родины, и им было явно не до интересов императора Александра).

1812 год в воспоминаниях современников. М., 1995.

Абалихин Б. С. Борьба с наполеоновской армией на юго-западе России в период отечественной войны 1812 года. Автореферат докторской диссертации. Саратов, 1979.

Абалихин Б. С., Дунаевский В. А. 1812 год на перекрестках мнений советских историков, 1917–1987. М., 1990.

Андреев В. В. Представители власти в России после Петра I. Отдел второй. XIX век. Александр I. Санкт-Петербург, 1870.

Анисимов Е. В. Генерал Багратион: жизнь и война. Серия «Жизнь замечательных людей». М., 2009.

Арсентьев Н. М. Обновляющаяся Россия: формирование нового гуманитарного пространства. Материалы меркушкинских научных чтений. М., 1997.

Архив Раевских (редакция и примечания Б. Л. Модзалевского). Том 1. Санкт-Петербург, 1908.

Астапенко М. П., Левченко В. Г. Атаман Платов. Жизнеописание. М., 1988.

Бабаев Э. Г. Лев Толстой и русская журналистика его эпохи. М., 1993.

Балязин В. Н. Неофициальная история России. Россия против Наполеона. М., 2007.

Балязин В. Н. Барклай де Толли. Верность и терпение. М., 1996.

Бантыш-Каменский Д. Н. Российские генералиссимусы и генерал-фельдмаршалы. М., 2008.

Башилов Б. П. История русского масонства. М., 2003.

Безотосный В. М. Донской генералитет и атаман Платов в 1812 году: малоизвестные и неизвестные факты на фоне знаменитых событий. М., 1999.

Безотосный В. М. Борьба генеральских группировок в русской армии эпохи 1812 года // Эпоха 1812 года. Сборник материалов. М., 2002. — С. 7–46.

Безотосный В. М. Отечественная война 1812 года. Энциклопедия. М., 2004.

Безотосный В. М. Разведка и планы сторон в 1812 году. М., 2005.

Безотосный В. М. Наполеоновские войны. М., 2010.

Бенкендорф А. Х. Записки Бенкендорфа. М., 2001.

Бескровный Л. Г. Отечественная война 1812 года и контрнаступление Кутузова. М., 1951.

Бескровный Л. Г. Отечественная война 1812 года. М., 1962.

Бескровный Л. Г. Очерки по источниковедению военной истории России. М., 1957.

Богданов Л. П. Военные поселения в России. М., 1992.

Богданович М. И. История Отечественной войны 1812 года: по достоверным источникам. Том I. Санкт-Петербург, 1859.

Богданович М. И. История Отечественной войны 1812 года: по достоверным источникам. Том II. Санкт-Петербург, 1859.

Богданович М. И. История Отечественной войны 1812 года: по достоверным источникам. Том III. Санкт-Петербург, 1860.

Бондаренко А. Ю. Милорадович. Серия «Жизнь замечательных людей». М., 2008.

Борисов Ю. С., Богданов А. П. и др. Чтения по истории русской культуры. М., 2000.

Бородино. Документы, письма, воспоминания (под редакцией Л. Г. Бескровного). М., 1962.

Бородино в воспоминаниях современников (составитель Р. А. Кулагин). Санкт-Петербург, 2001.

Боярский В. И. Партизанство. М., 2003.

Брагин М. Г. Кутузов. Серия «Жизнь замечательных людей». М., 1995.

Брачев В. С. Масоны и власть в России. М., 2003.

Булгарин, Фаддей. Воспоминания // Библиотека для чтения. Журнал словесности, наук, художеств, промышленности, новостей и мод. Том 88. Санкт-Петербург, 1848.

Бунт военных поселян в 1831 году. Рассказы и воспоминания очевидцев. Санкт-Петербург, 1870.

Бутурлин Д. М. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Часть I. Санкт-Петербург, 1837.

Васильев И. Н. Несколько громких ударов по хвосту тигра. М., 2001.

Верещагин В. В. 1812 год (http://www.museum.ru/1812/ library/ ver/index.html).

Вильсон, Роберт. Повествование о событиях, случившихся во время вторжения Наполеона Бонапарта в Россию и при отступлении французской армии в 1812 году (пер. с англ.). М., 2008.

Воронцов В. И. и др. Органы и войска МВД России: краткий исторический очерк. М., 1996.

Вяземский П. А. Стихотворения. Воспоминания. Записные книжки. М., 1988.

Ганичев В. Н. Ушаков. Серия «Жизнь замечательных людей». М., 1990.

Гарнич Н. Ф. 1812 год. М., 1956.

Генерал Багратион. Сборник документов и материалов (под редакцией С. Н. Голубова и Ф. Е. Кузнецова). М., 1945.

Герои 1812 года. Сборник (составитель В. Г. Левченко). М., 1987.

Глинка С. Н. Записки о 1812 годе. М., 1836.

Глинка Ф. Н. Письма русского офицера: Проза. Публицистика. Поэзия. Статьи. Письма. М., 1985.

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010.

Голицын Н. Б. Офицерские записки, или Воспоминания о походах 1812, 1813 и 1814 годов. М., 1838.

Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 2002.

Гришин Я. Я. Польско-литовские татары: наследники Золотой Орды. Научно-популярные очерки. Казань, 1995.

Давыдов Д. В. Сочинения. М., 1962.

Давыдов Д. В. Военные записки. М., 1982.

Делдерфилд, Рональд. Наполеон. Изгнание из Москвы (пер. с англ.). М., 2002.

Державный сфинкс. История России и Дома Романовых в мемуарах современников. XVII–XX вв. М., 1999.

Довнар-Запольский М. В. Отношение императора Александра I к отечественной войне и его роль в ней // Отечественная война и Русское общество. Том III. М., 1912. — С. 115–129.

Дубов Ю. А. Варяги и ворюги. М., 2003.

Дубровин Н. Ф. Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I (1807–1829 гг.). М., 2006.

Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников (1812–1815 гг.). М., 2006.

Жилин П. А. Гибель наполеоновской армии в России. М., 1974.

Жилин П. А. Контрнаступление русской армии в 1812 году. М., 1953.

Завалишин Д. И. Воспоминания. М., 1904.

Записки А. П. Ермолова, 1798–1826. М., 1991.

Записки очевидца. Воспоминания, дневники, письма (ред. М. И. Вострышев). М., 1989.

Зенькович Н. А. Тайны ушедшего века. Границы, споры, обиды. М., 2004.

Злотников М. Ф. Континентальная блокада и Россия. М., 1966.

Зотов Р. М. 1812 год // Двадцатипятилетие Европы в царствование Александра I. Собрание сочинений. Том 5. М., 1996.

Из прошлого и настоящего Калининской области. Историкокраеведческий сборник. М., 1965.

История государства российского. Жизнеописания. XIX век. Первая половина. М., 1997.

История русского искусства. Том 8. М., 1963.

Кандиев Б. И. Роман-эпопея Л. Н. Толстого «Война и мир». Комментарий. М., 1967.

Клаузевиц, Карл фон. 1812 год (пер. с немецкого). М., 1997.

Клаузевиц, Карл фон. О войне (пер. с немецкого). М., 2007.

Коленкур, Арман де. Поход Наполеона в Россию (пер. с франц.). Смоленск, 1991.

Колюбакин Б. М. Ход войны на главном театре действий в период с 8 по 17 августа // Отечественная война и Русское общество. Том III. М., 1912. — С. 198–227.

Кондратенко А. И. Жизнь графа Федора Васильевича Ростопчина. Орел, 2002.

Корелин А.П. Российские реформаторы: XIX- начало XX в. М., 1995.

Котлякова Н. В. Малоярославец. Малоярославецкий военноисторический музей 1812 года, 1992.

Кутузов М. И. Письма. Записки. М., 1989.

К чести России. Из частной переписки 1812 года (составитель М. А. Бойцов). М., 1988.

Ланжерон А. Ф. Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806–1812 гг. // Русская старина. № 9. 1907.

Ланжерон А. Ф. Записки // Фельдмаршал Кутузов. Документы, дневники, воспоминания. М., 1995.

Лашук, Анри. Наполеон. История всех походов и битв, 1796–1815 (пер. с франц.). М., 2008.

Левенштерн В. И. Записки // Русская старина. № 1. 1901.

Липранди И. П. Война 1812 года (замечания на 2-й том книги М. И. Богдановича «История Отечественной войны 1812 года»). М., 1869.

Логунов А. П., Иллерицкий В. Е. Интеллектуальная культура современной историографии. М., 2006.

Макарова Н. И. Тайные общества и секты. М., 1996.

Маршан, Луи-Жозеф. Наполеон. Годы изгнания (пер. с франц.). М., 2003.

Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами генерального штаба. Смоленская губерния. Санкт-Петербург, 1862.

Мельгунов С. П. Дела и люди Александровского времени. Берлин, 1923.

Местр, Жозеф де. Петербургские письма. 1803–1817 (пер. с франц.). Санкт-Петербург, 1995.

Миллер А. Ф. Мустафа паша Байрактар. М., 1947.

Митраевский Н. Е. Воспоминания о войне 1812 года. М., 1871.

Михайловский-Данилевский А. И. Описание отечественной войны 1812 года. Часть вторая. Санкт-Петербург, 1843.

Михайловский-Данилевский А. И. Описание отечественной войны 1812 года. Часть третья. Санкт-Петербург, 1840.

Михайловский-Данилевский А. И. Описание отечественной войны 1812 года. Часть четвертая. Санкт-Петербург, 1839.

Михайловский-Данилевский А. И. Отечественная война. Описание войны 1812 года. Санкт-Петербург, 1899.

Муравьев А. Н. Сочинения и письма. Иркутск, 1986.

Мясоедова Н. Е. Пушкинские замыслы. Опыт реконструкции. Санкт-Петербург, 2002.

Некрасов Н. А. Критика. Публицистика. Полн. собр. соч. в 15 томах. Том 11. М., 1983.

Нечаев С. Ю. Барклай де Толли. Серия «Жизнь замечательных людей». М., 2011.

Нечаев С. Ю. Три португальских похода Наполеона. М., 2009.

Никитин Ю. А. Золотая шпага. М., 2007.

Никонов А. П. Наполеон: попытка № 2. М., 2008.

Осоргина-Бакунина Т. А. Знаменитые русские масоны. Вольные каменщики. М., 1991.

Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. Материалы X Всероссийской научной конференции. 3–5.09.2001. М., 2002.

Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. Материалы XV Всероссийской научной конференции. 8-10.09.2003. Можайск, 2004.

Петровский Н. В. Сокрытые страницы истории. М., 2002.

Подмазо А. А. К вопросу о едином главнокомандующем российскими армиями в 1812 году // Воин. 2002. № 10. -С.34–35.

Покровский М. Н. Дипломатия и войны царской России в XIX столетии. Сборник статей. М., 1923.

Полевой Н. А. Наполеон в России в 1812 году. М., 1905.

Полевой Н. А. Столетие России с 1745 до 1845 года, или Историческая картина достопамятных событий в России за сто лет. Санкт-Петербург, 1845.

Понасенков Е. Н. Правда о войне 1812 года. М., 2004.

Попов А. И. Великая армия в России. Погоня за миражом. Самара, 2002.

Против исторической концепции М. Н. Покровского. Сборник статей. М., 1939.

Размышления о России и русских: штрихи к истории русского национального характера (составитель С. К. Иванов). М., 1994.

Раковский Л. И. Кутузов. Ленинград, 1971.

Рассказы бабушки: из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. М., 1989.

России двинулись сыны. Записки об Отечественной войне 1812 года ее участников и очевидцев (составители С. С. Волк и С. Б. Михайлова). М., 1988.

Ростопчин Ф. В. Ох, французы! (составитель и примечания Г. Д. Овчинникова). М., 1992.

Север, Александр. Спецназ ГРУ. М., 2008.

Серков С. Р. Клятву верности сдержали: 1812 год в русской литературе. М., 1987.

Сироткин В. Г. Дуэль двух дипломатий: Россия и Франция в 1801–1812 гг. М., 1966.

Сирый С. П. Адмирал П. В. Чичагов (http://rgavmf.ru/lib/ siry_chichagov.pdf).

Соколов К. Б., Черносвитов П. Ю. Европа и Россия: ментальность и художественная культура. М., 2007.

Сопельняк Б. Н. Тайны Смоленской площади. М., 2003.

Тарле Е. В. Отечественная война 1812 года. Избранные произведения. М., 1994.

Тартаковский А. Г. Обманутый Герострат // Родина. № 6–7. 1992. С. 88–93.

Тартаковский А. Г. 1812 год: военные дневники. М., 1990.

Тартаковский А. Г. Неразгаданный Барклай. Легенды и быль 1812 года. М., 1996.

Толстой Л. Н. Война и мир. Том 1. М., 1999.

Томсинов В. А. Аракчеев. Серия «Жизнь замечательных людей». М., 2003.

Троицкий В. Ю. Отечественная война 1812 года и русская литература XIX века. М., 1998.

Троицкий Н. А. Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты. М., 2003.

Троицкий Н. А. Александр I и Наполеон. М., 1994.

Троицкий Н. А. 1812. Великий год России. М., 1988.

Троицкий Н. А. Россия в XIX веке. Курс лекций. М., 1997.

Урланис Б. Ц. История военных потерь. Историко-статистическое исследование. М., 1999.

Федоров В. П. Подготовка России к войне и разрыв // Отечественная война и Русское общество. Том III. М., 1912. — С. 130–137.

Фонвизин М. А. Записки Фонвизина, очевидца смутных времен царствований: Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг, 1859.

Французский ежегодник. Наполеон и его время. К 100-летию А. З. Манфреда. М., 2006.

Харкевич В. И. Барклай де Толли в отечественной войне после соединения армий под Смоленском. Санкт-Петербург, 1904.

Холодковский В. М. Наполеон ли поджег Москву? // Вопросы истории. № 4. 1966.

Хрестоматия по русской военной истории. М., 1947.

Хромов П. А. Экономика России периода промышленного капитализма. М., 1963.

Хромов П. А. Очерки экономики докапиталистической России. М., 1988.

Чандлер, Дэвид. Военные кампании Наполеона (пер. с англ.). М., 1999.

Чибиряев С. А. Великий русский реформатор. Жизнь, деятельность, политические взгляды М. М. Сперанского. М., 1993.

Чичерин А. В. Дневник Александра Чичерина. 1812–1813 (пер. с франц.). М., 1966.

Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете (под редакцией О. М. Водянского). Книга третья. Июль-сентябрь. М., 1865.

Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. Книга четвертая. М., 1864.

Шильдер Н. К. Император Александр I: его жизнь и царствование. Том 3. Санкт-Петербург, 1905.

Шишов А. В. Кутузов. Фельдмаршал великой империи. М., 2006.

Шишов А. В. Полководцы кавказских войн. М., 2001.

Щепкин Е. Н. От Вильны до Смоленска // Отечественная война и Русское общество. Том III. М., 1912. — С. 180–193.

Энциклопедический лексикон. Том 5. Санкт-Петербург, 1836.

Яхро Валерий. Братья Икара, сыны Марса (http://his.1septem-ber.ru).

Ducret de Passenans, Paul. La Russie et I’esclavage. Tome I. Paris, 1822.

Hourtoulle, Francois-Guy. Davout, le terrible. Paris, 1975.

Journal du general Fantin des Odoards. Etapes d’un officier de la Grande Armee. 1800–1830. Paris, 1895.

Memoires et correspondance politique et militaire du prince Eugene. Tome VII. Рaris, 1860.

Thiers, Adolphe. Histoire du Consulat et de l’Empire. Tome XIV. Paris, 1856.

Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. М., 1999. С. 461.

По данным историка А. Ю. Бондаренко, численность русской армии «достигала 622 тысяч человек, однако войска, с весны собранные у западных границ, составляли лишь ее треть — 210–220 тысяч».

Одновременно с этим корпус маршала Удино без боя взял Полоцк.

«Отличаясь „умом тонким и гибким“, по отзыву А. П. Ермолова, Багратион, к сожалению, не проявил этих качеств в отношении к Барклаю. Быть может, причиною этого и было отсутствие образования. Слишком непосредственно отдаваясь своим чувствам и не вдумываясь в положение вещей, Багратион был один из самых горячих противников Барклая».

Для сравнения: «Властный и горячий Багратион никогда никого не просил» (Никитин Ю. А. Золотая шпага. С.118).

Историк С. П. Мельгунов отмечает: «Нетверд в намерениях, робок в ответственности… Боязлив перед государем, лишен дара объясняться. Боится потерять милости его»… Мы увидим дальше, что все факты опровергают эти последние черты, приписываемые Барклаю биографом. Независимость Барклая <…> много раз подтвердилась на деле и, быть может, в значительной степени и вызывала нелюбовь соратников и подчиненных.

Для сравнения: «Недалекий кавказский князь требовал от Барклая де Толли немедленно наступать на Наполеона, аргументируя свою позицию так: „Шапками закидаем!“ Не зря московский губернатор Ростопчин считал Багратиона человеком глуповатым» (Никонов А. П. Наполеон: попытка № 2. С. 261).

Для сравнения: Багратион был «обычно молчаливый, но вспыльчивый и неудержимый в гневе» (История государства российского. Жизнеописания. XIX век. Первая половина. С. 88).

Накануне соединения двух русских армий под Смоленском Барклай написал Багратиону: «Прошу вас все забыть и рука об руку действовать на общую пользу Отечества». Но Багратион «словно бы не заметил этой протянутой руки и стал действовать против Барклая в „духе происков и пристрастия“. Если до того о своей вражде к нему он доверительно сообщал лишь нескольким лицам <…> то ныне его инвективы в адрес полководца стали достоянием широкого круга военачальников» (Тартаковский А. Г. Неразгаданный Барклай. Легенды и быль 1812 года. С. 83).

Генерал Вильсон — участник 1-й и 2-й антифранцузских коалиций и Египетской экспедиции британских войск, он с 1806 года выполнял дипломатические поручения в Санкт-Петербурге, Константинополе и Бухаресте, а с августа 1812 года был назначен представителем при штабе М. И. Кутузова. Сэр Роберт имел переписку не только с послом генералом Каткартом, но и с Александром I.

Клаузевиц К.1812 год. М., 1997. С. 54.

По данным историка В. М. Безотосного, для обороны города генерал Н. Н. Раевский, части которого занимали Смоленск, «имел под рукой 4 (16) августа примерно 15 тысяч человек».

Битва под Ульмом — сражение, состоявшееся 16–19 октября 1805 года между французскими войсками под командованием Наполеона и австрийской армией под руководством генерала Карла Мака фон Лейбериха, результатом которого стала полная капитуляция австрийской армии.

Анисимов Е. В. Генерал Багратион: жизнь и война. М., 2009. С. 634.

Балязин В. Н. Барклай де Толли. Верность и терпение. М., 1996. С. 362.

Балязин В. Н. Барклай де Толли. Верность и терпение. М., 1996. С. 368–369.

Нечаев С. Ю. Барклай де Толли. М., 2011. С. 203

Понасенков Е. Н. Правда о войне 1812 года. М., 2004. С. 199.

Лашук А. Наполеон. История всех походов и битв, 1796–1815. М., 2008. С. 190

Анисимов Е. В. Генерал Багратион: жизнь и война. М., 2009. С. 183.

Анисимов Е. В. Генерал Багратион: жизнь и война. М., 2009. С. 196.

Анисимов Е. В. Генерал Багратион: жизнь и война. М., 2009. С. 197.

Анисимов Е. В. Генерал Багратион: жизнь и война. М., 2009. С. 197–198.

Бантыш-Каменский Д. Н. Российские генералиссимусы и генерал-фельдмаршалы. М., 2008. С. 311.

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С. 250.

Там же. С. 251.

Понасенков Е. Н. Правда о войне 1812 года. М., 2004. С. 202.

Сопельняк Б. Н. Тайны Смоленской площади. М., 2003. С. 14.

Как видим, тут ошибочно употребляется глагол «сменить», хотя ни о какой смене одного главнокомандующего на другого не было и речи.

На самом деле Кутузову было 67 лет, но это не меняет сути дела.

Делдерфилд Р. Наполеон. Изгнание из Москвы. М., 2002. С. 75–76.

Балязин В. Н. Барклай де Толли. Верность и терпение. М., 1996. С. 382.

Хина — (cinchona) — высушенная кора хинного дерева, которая в медицинской практике применяется для повышения аппетита, а также для предотвращения кровотечений и поноса.

Десять тысяч — немалая по тем временам сумма. Для сравнения: кому идти на 25 лет в рекруты, решал жребий, и от этого можно было официально откупиться — в 1812 году эта услуга оценивалась в тысячу рублей. Родственникам рекрутов, взятых в армию, полагалось вознаграждение в 50 рублей. При этом неплохая лошадь стоила 130 рублей. В качестве примера можно привести корнета Ф. В. Булгарина, который в октябре 1806 года купил у своего однополчанина лошадь за 300 рублей ассигнациями. А вот Н. А. Дурова, прибыв в феврале 1808 года под именем корнета Александрова на военную службу, купила себе лошадь за 100 рублей серебром (400 рублей ассигнациями), и она ей не очень нравилась. С другой стороны, стоимость офицерской сабли с золотыми украшениями и изготовленным на заказ булатным клинком могла достигать 400 рублей ассигнациями.

Яхро В. Братья Икара, сыны Марса (http://his.1september.ru).

Понасенков Е. Н. Правда о войне 1812 года. М., 2004. С. 204.

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С. 147.

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С. 153.

Там же. С. 152.

Некоторые историки называют среди участников Военного совета еще и полковника П. С. Кайсарова, некоторые — генерал-интенданта В. С. Ланского, некоторые — М. И. Платова.

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С.171.

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С.174.

Зотов Р. М. 1812 год. Двадцатипятилетие Европы в царствование Александра I. М., 1996. С. 34

Тартаковский А. Г. Обманутый Герострат // Родина. № 6–7. 1992. С. 88–89.

Тартаковский А. Г. Обманутый Герострат // Родина. № 6–7. 1992. С. 90.

Монте Кавалло — площадь в Риме.

Тартаковский А. Г. Обманутый Герострат // Родина. № 6–7. 1992. С. 92.

Понасенков Е. Н. Правда о войне 1812 года. М., 2004. С. 209.

Тартаковский А. Г. Обманутый Герострат // Родина. № 6–7. 1992. С. 92–93.

Попов А. И. Великая армия в России. Погоня за миражом. Самара, 2002. С. 13.

Попов А. И. Великая армия в России. Погоня за миражом. Самара, 2002. С. 13.

Попов А. И. Великая армия в России. Погоня за миражом. Самара, 2002. С. 13.

Попов А. И. Великая армия в России. Погоня за миражом. Самара, 2002. С. 13.

Попов А. И. Великая армия в России. Погоня за миражом. Самара, 2002. С. 13.

Попов А. И. Великая армия в России. Погоня за миражом. Самара, 2002. С. 13.

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С. 224.

Там же. С. 227–228.

Никонов А. П. Наполеон: попытка № 2. М., 2008. С. 259.

Четверть — мера сыпучих тел («хлебная мера»), равнявшаяся двум осьминам. А одна осьмина была равна 28,665 кг. Соответственно один пуд равнялся 16,38 кг.

Бунт военных поселян в 1831 году. Рассказы и воспоминания очевидцев. Санкт-Петербург, 1870. С. 276.

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С. 212.

Верещагин В. В. 1812 год (http://www.museum.ru/1812/ library/ver/index.html).

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С. 240.

Васильев И. Н. Несколько громких ударов по хвосту тигра. М., 2001. С. 312.

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С. 248.

Васильев И. Н. Несколько громких ударов по хвосту тигра. М., 2001. С. 317.

Генерал-лейтенант И. В. Сабанеев был начальником штаба в армии Чичагова. Когда французы заняли Борисов, адмирал Чичагов решил контратаковать неприятеля. Для этого он позвал И. В. Сабанеева и сказал: «Иван Васильевич, примите команду и атакуйте». Сабанеев атаковал французов, но был ими разбит по причине неравенства в силах. Этот печально окончившийся бой французы «раздули» в крупную победу. Когда же известие об этом бое дошло до Санкт-Петербурга, генерал Сабанеев во всем обвинил адмирала Чичагова.

* Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С. 238.

Понасенков Е. Н. Правда о войне 1812 года. М., 2004. С. 214.

Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. Материалы X Всероссийской научной конференции. 3–5.09.2001. М., 2002. С.152.

Попов А. И. Великая армия в России. Погоня за миражом. Самара, 2002. С. 323.

За 17 лет до начала войны 1812 года миллионы русинов (украинцев) и литвинов (жителей Великого княжества Литовского, в том числе белорусов) из граждан свободной республики превратились в крепостных крестьян, ибо крепостное право имело место лишь в России. «Литвинская, польская и русинская интеллигенция в составе царской России лишились всех своих вольностей и былых прав» (Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. С. 6).

В середине XIII–XIV вв. белорусские земли вошли в состав Великого княжества Литовского. До 1569 года Великое княжество Литовское было независимым государством, а потом вошло в состав Речи Посполитой в качестве одной из двух составных частей этого конфедеративного государства. В XVIII веке в результате первого (1772 года) и второго (1793 года) разделов Речи Посполитой белорусские земли были включены в состав Российской империи.

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С. 58.

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С. 58.

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010. С. 67.

Для справки: к концу царствования императора Павла I всего было 42 губернии, а в 1825 году их стало 49 плюс 7 областей.